Дмитрий Тихонов - Эпоха последних слов

 
 
 

Дмитрий Тихонов

Эпоха последних слов

ГЛАВА I           ГЛАВА II           ГЛАВА III

ПРОЛОГ

Механизм перестал работать, и внезапно наступившая тишина разбудила старого Ульфрика. Он пошарил ладонями по столу в поисках очков, но через пару мгновений обнаружил их на своем носу. Огляделся. В больших песочных часах, висящих на стене, песок не успел пересыпаться и наполовину — до конца смены было еще далеко. О чем они там, внизу, думают?

Ульфрик недовольно фыркнул и, достав из кармана кисет, принялся набивать трубку табаком. Нынешняя молодежь ни на что не способна. Останавливать машину в середине смены! Да во времена его молодости за подобное сразу перевели бы из саперов в грузчики, а то и на кухню отправили бы, таскать тазы с помоями. Всю бригаду — выносить помои! Надо же соображать, что делаешь. Повторный запуск камнеподъемника займет немало времени, а выбиваться из графика нельзя ни в коем случае. Для каждого уважающего себя гнома нет ничего важнее графика. Отстанешь от соседних бригад, и тогда хоть вообще не вылезай из забоя, вырабатывай требуемую норму кристаллов. Позор на его седую бороду!

С помощью огнива Ульфрик раскурил трубку и вышел из своей каморки, окутанный клубами сизого дыма. Ноги, измученные ревматизмом, при каждом шаге наливались болью. Может, стоило все-таки послушать совета внучат и обзавестись этими новомодными механическими ходулями — говорят, ими даже собираются экипировать солдат. Пневматические ногоступы, вот как они называются. Чуть ли не вместо тебя бегать будут!

Как и большинство бывших изобретателей, Ульфрик с подозрением относился ко всему новому. Созданное чужим умом и руками казалось ему недостаточно надежным. Но боль в коленях уже давно не давала спать по ночам, принуждала пересматривать взгляды на жизнь.

Покряхтывая, он добрался до выхода в забой. Цепочки масляных светильников вились спиралью по стенам ствола шахты, бросая слабые отблески на стальную оковку огромного колеса камнеподъемника. Колесо простаивало, не вращалось, не увозило наверх отработанную породу. В середине смены! Именно это Ульфрик и ожидал увидеть, и теперь его ноги заныли еще сильнее. Скрипя зубами, он медленно зашагал вниз по узенькой деревянной лестнице — туда, откуда поднимались извивающиеся струйки ароматного трубочного дыма.

На месте бригадой руководил Роргар Скалогрыз. Еще не старый, но очень опытный сапер, он был практически глух: слышал только левым ухом, да и то не всегда. Среди саперов такое не редкость — можно сказать, профессиональное заболевание — и потеря слуха обычно считается достаточным основанием для того, чтобы отправиться на пенсию. Но Роргара на заслуженный отдых не отпустили, потому что в Гильдии Рудокопов специалистов такого уровня больше не имелось. Говорили, что он с завязанными глазами способен проложить идеально ровный тоннель сквозь любую породу. Подобный талант заставляет забыть о глухоте.

Ульфрик Роргара не любил. Отчасти из-за того, что тот был моложе, отчасти — из-за идеальной репутации, но главным образом потому, что ругаться с ним было абсолютно бесполезно.

Скалогрыз встретил начальство у подножия лестницы, широко улыбаясь и раскуривая трубку.

— Вы что тут, совсем спятили?! — накинулся на него Ульфрик. — Подъемник не работает, смолите вовсю рядом с взрывчаткой!

Но Роргар только кивал в ответ, продолжая блаженно ухмыляться. Кто-то из молодых саперов коротко хохотнул. Ульфрик обвел их ненавидящим взглядом, погрозил пальцем:

— Я всю бригаду перепишу, клянусь Гранитными Предками! Всю бригаду! Жалованья лишу за такое самовольство! Вас всех до одного завтра же в мусорщики переведут!

Он вновь повернулся к Роргару, который еще кивал, и проорал ему прямо в левое ухо:

— Зачем остановили подъемник?!

— Да, — согласился Роргар. — Пришлось остановить.

— Пришлось? Раздробить, твою мать, почему?! Что стряслось?

— Дык ведь эта… — Роргар неспешно затянулся, выдохнул кольцо дыма, проследил, как оно растворяется в темноте вверху. — Невозможно продолжать.

— Как так «невозможно»?

— Да уж так. — Скалогрыз повернулся и ушел в темноту, не добавив больше ни слова. Ульфрик, прихрамывая, последовал за ним. Через минуту они оказались у фронта забоя, там, где саперы и шахтеры прекратили добывать кристаллы. Невыработанная жила, слабо мерцающая сиреневым, была хорошо видна на срезе скалы. Она тянулась слева сверху, изящно изгибалась оригинальным, ни на что не похожим узором и в середине фронта упиралась в…

— Вот, — сказал Роргар. — Потому и невозможно.

— Гидравлическая сила! — ошарашенно выдохнул Ульфрик.

— А?

— Я говорю, гидравл… тьфу, пропасть, да что это такое?!

— Без понятия.

Это «что-то», не встречавшееся прежде даже столь опытному саперу, составляло около восьми локтей в ширину и десяти-двенадцати локтей в высоту — по крайней мере, та его часть, что выступала из скалы. Выполнено оно было из темного матового камня, похожего на обсидиан, а всю поверхность покрывала искусная мелкая резьба, которой ничуть не повредили гномьи инструменты. Ульфрик уже успел заметить валявшуюся рядом пневматическую кирку с погнутым и смятым острием.

— Кто вообще мог закопать эдакую махину, да еще так глубоко? — спросил он. И не дождавшись ответа, повторил вопрос прямо в ухо Роргару.

— Никто, — ответил тот. — Ее не закапывали. Она же прямо в скале находится, со всех сторон окружена однородной породой.

— А значит?..

— А значит, эта штука появилась здесь еще до того, как скала затвердела. Лежит тут с тех времен, когда все вокруг было расплавленной магмой.

— Не может быть!

— Другого объяснения не вижу.

Ульфрик подошел ближе. Черная поверхность загадочного предмета так и манила дотронуться до него. Ульфрик не удержался. Пальцы коснулись крохотных завитков резьбы, дрогнули от резкого, обжигающего холода. Многие сотни тысяч лет этот холод хранился в глубине земли. Задолго до возникновения первых гномов в горном массиве наверху, он уже ждал их. Ждал, чтобы рассказать истории о сотворении мира, о Богах, предвечных создателях, канувших в небытие, о том, как из пламени и пустоты рождалась жизнь.

— Надо доставать, — сказал Ульфрик.

— Что?

— Я говорю, надо доставать, глухой ты булыжник!

— Нельзя, — покачал головой Скалогрыз. — Сначала нужно разобраться, что к чему. Да и как мы ее достанем, если не знаем, насколько глубоко она уходит в породу.

— То есть? — Ульфрик обернулся к саперу, чувствуя, как где-то в легких начинает закипать злость. — Ты предлагаешь оставить все как есть?

— Пока да.

— Пока? И сколько же оно продлится, это твое «пока»? До конца смены? До следующей декады? Представь, как сильно мы отстанем!

— Ну и что, — упрямился Роргар. — Кого волнуют другие бригады? Они же не нашли ничего подобного.

— Верно, — проскрипел Ульфрик, сжимая кулаки. — Но они добывают кристаллы! Они выполняют норму! А вы уткнулись в какую-то доисторическую ерунду и спокойно уселись на задницы. Теперь-то, мол, можно дальше не работать, план не выполнять, да?

Мысли о планах и графиках пробудили в душе Ульфрика прежнего черствого чиновника, которому не было дела до бесполезных древних артефактов или памятников. Ну попалась в шахте необычная штуковина — так вырубите ее из скалы и продолжайте добычу, незачем строить из себя ценителей старины.

— Это должны решать не мы, — спокойно сказал Роргар, вытряхнув из трубки пепел. — Это дело Конклава.

Ульфрик зажмурился. Ему приходилось присутствовать на заседаниях Конклава, и он прекрасно представлял себе, на что будет похож разговор в Гранитном Зале.

— То есть как «прекратили работать»? — спросит, вытаращив глаза, Стормфред Три Рога, старейшина Гильдии Рудокопов. — А кристаллы?

— Да, кристаллы! — подхватит тощий Холлдар Глинорукий, старейшина Гильдии Купцов. — Вы подумали о наших прибылях? О тех убытках, непоправимых, невосполнимых, небывалых убытках, которые вы и ваша бригада нанесли всей Глубинной Империи?

Ну уж нет, никакого Конклава. Нельзя допустить позора.

— Значит, так! — зарычал Ульфрик, обращаясь к столпившимся вокруг саперам. — За работу, лентяи! Берите кирки, кувалды, лопаты, вытаскивайте наружу эту подроблень! Каждый, кто не подчинится, следующую смену встретит на кухне — это я вам обещаю!

Скалогрыз только руками развел.

Тяжело вздыхая, гномы принялись за дело. Ульфрик уселся на большой кусок породы и принялся внимательно наблюдать за ними. Он был доволен собой. Оставался еще порох в этом обветшавшем теле, оставалась еще сила в усталой, измотанной душе. А потому его рановато списывать со счетов. Еще наступит день, когда…

Через пару минут Ульфрик уже дремал, убаюканный размеренным стуком инструментов. Все-таки он был весьма пожилой гном.

* * *

Роргар Скалогрыз разбудил его, сказав с усмешкой:

— Взгляни-ка, что мы откопали, почтенный, пока ты отдыхать изволил.

— Я размышлял, — огрызнулся Ульфрик, изо всех сил стараясь не зевать.

Рабочие успели почти полностью освободить из каменного плена одну из сторон таинственного предмета — ровную стену, тоже украшенную резьбой. Однако стена оказалась не сплошной. Ульфрик понял это, но далеко не сразу смог осознать, что же конкретно он видит перед собой.

— Гранитные Предки, да ведь тут…

— Дверь, — подтвердил Скалогрыз, в кои-то веки расслышав собеседника. — Две створки, скрепленные тремя печатями.

Печати представляли собой диски из неизвестного камня, отличного по цвету и фактуре от материала основной конструкции. Вместо тонких резных узоров их покрывали ровные строчки непонятных символов.

— Кто-нибудь знает, что это за закорючки? — крикнул Ульфрик Роргару.

Тот покачал головой:

— Знатоки языков редко работают в шахтах. Но у меня есть кое-какие догадки. Полагаю, надписи могут означать, что больше мы точно не прикоснемся к этому проклятому шкафу. По крайней мере, до тех пор, пока Конклав не вынесет решения. Полезные вещи не выкидывают в огненное море, предварительно запечатав магией.

— Да нет тут никакой магии. — Ульфрик взял у Скалогрыза кирку и осторожно дотронулся ей до центральной печати. — Смотри, ничего не произошло.

— Готов биться об заклад, печати волшебные. Просто ты пока не пытаешься их сломать.

Сапер еще не закончил фразы, а Ульфрик вдруг услышал еще один голос. Где-то глубоко внутри себя, в самом потайном уголке, о котором он давным-давно успел позабыть. Голос был ласковый, мягкий — и говорил правильные вещи: предупреждал, что, если позволить Роргару остановить работу, то график обязательно сорвется, и, чем бы ни закончилась вся эта история с загадочной находкой, стыдно будет все равно. Голос знал способы спасти положение, советовал, как легко и быстро склонить рабочих на свою сторону, нашептывал нужные слова. В конце концов, все вокруг были гномами, а у гномов общие слабости.

— Я тоже готов биться об заклад, — сказал Ульфрик громко, так, чтобы смысл дошел до каждого из присутствующих. — Наверняка там внутри сокровища. Это наследие исчезнувших Богов, дар будущим поколениям. Прежде чем навсегда покинуть мир, они похоронили секреты своего могущества, спрятали их от недостойных. А теперь пришли мы, и настала пора древним тайнам вернуться на свет!

Скалогрызу крыть было нечем. На самом деле Ульфрик мог бы не разглагольствовать про богов, хватило бы одного лишь упоминания о сокровищах. Гномы всегда испытывали непреодолимую тягу к чужим ценностям, особенно тщательно спрятанным. Достаточно лишь крохотного намека на клад, чтобы у подгорных жителей загорелись глаза.

— Верно! — подхватил кто-то в толпе. — Пора им вернуться на свет! Ломай печати!

— Дробить-колотить! — взревел массивный бородач в задних рядах. — Чего же мы ждем?!

— Нет, постойте! — попытался вмешаться Скалогрыз, но даже его авторитета оказалось уже недостаточно, чтобы утихомирить забурлившую жажду наживы. Не обращая внимания на отчаянно ругающегося бригадира, гномы окружили торчащий из скалы кусок далекого прошлого, и здоровяк-сквернослов, растолкав остальных, с размаху опустил свою кирку на центральную печать.

Ничего не произошло.

Не взвился к потолку столб пламени, не разорвала полумрак молния, не явились чудовища. Даже искр не было. От мощного удара печать попросту раскололась на три неравных части.

— Хэй! — воскликнул здоровяк. — Всего лишь каменюка, дробить-колотить!

С радостными криками разбив оставшиеся печати, гномы принялись открывать двери. Это оказалось непросто, но они все-таки справились. Створки с легким шорохом распахнулись, и взорам сгрудившихся вокруг рудокопов предстала черная пустота, что таилась внутри.

— Э! — раздраженно бросил здоровяк. — Тут, кажись, нет ни винта! Ни одного дробленого камешка!

Подошел Скалогрыз, держа в руках снятый со стены масляный светильник. Теперь, когда пыл кладоискательства угас, потушенный неприглядной реальностью, гномы виновато расступались перед своим бригадиром. Роргар осторожно наклонился, посветил в темноту. Отблески огня скользнули по гладкому полу и противоположной стене. Ни надписей, ни резьбы, ни рисунков.

— Даже пыли нет, — пробормотал он, отступая от черного прямоугольника двери.

Ульфрик подошел к Скалогрызу, снисходительно похлопал его по плечу:

— Ну видишь? Ничего опасного. Теперь вы с чистой совестью можете выломать этот ящик и сдать его в Гильдию Мастеровых, чтобы они определили, из какой-такой субстанции он сделан. А сейчас нужно продолжать работу, потому…

Голос в его голове проявился снова — тот же самый, что и несколькими минутами ранее. Только теперь он звучал гораздо громче, сильнее, яростнее, беспрерывно усиливался, словно приближающаяся гигантская волна. И больше не притворялся ласковым.

Вскрикнув, Ульфрик зажал уши руками. Но это не помогло, да и не могло помочь: раз найдя путь в твою душу, Голос уже не покидал ее. Влажный хруст ломающихся костей, судорожное дыхание ускользающего сознания, гортанный шепот ворона, выклевывающего глаза — все сливалось в нем в едином вопле, вопле ненависти мертвого к живому. От ужаса, которым наполнилось его сознание, ноги старого гнома подкосились. Опустившись на колени, он увидел, как над ним склоняется встревоженный Роргар. Губы Скалогрыза шевелились, но Ульфрик не мог разобрать ни слова из-за пылающего в голове пожара.

Могучий гном, разбивший первую печать, вдруг пронзительно завизжал и напал на одного из своих товарищей. Тот, не успев ничего понять, даже не пытался сопротивляться — мощный удар сбил его с ног, а в следующий момент острие кирки проломило череп. Кровь щедро оросила скалу.

— Всего лишь каменюка, дробить-колотить! — взвыл здоровяк и, перешагнув через бьющееся в агонии тело, кинулся к следующей жертве. Крик ужаса наполнил пещеру, гномы бросились врассыпную — через несколько мгновений еще один рудокоп, схватив тяжелый молот, обрушился на паникующих собратьев, и двое саперов рухнули наземь с раздробленными грудными клетками.

В считаные секунды безумие затопило шахту — бригада превратилась в скопище взбесившихся зверей. Визжа и рыча, гномы сражались друг с другом, используя все, что подворачивалось под руку: кирки, лопаты, ножи и доски, а безоружные пытались повалить врага, чтобы дотянуться зубами или руками до горла. Кто-то, размахивая древком топора, прыгнул на Скалогрыза, но тот выплеснул содержимое масляного светильника в лицо нападавшему и юркнул под лестницу, где затаился среди сваленных в кучу вагонеток. Он понятия не имел, что именно происходит, но не сомневался — источником зла служила откопанная ими штуковина. Как бы то ни было, из всей бригады только ему удалось сохранить рассудок, и теперь Скалогрыз не собирался рисковать своей шкурой, пробиваясь сквозь рвущих друг друга на части рудокопов или пытаясь успокоить их. Лучше всего переждать. Настоящие саперы умеют ждать долго.

Ульфрик стоял на коленях и зажимал уши до тех пор, пока чья-то кирка не пробила ему грудь. Захлебываясь кровью, старый гном опрокинулся на спину. Вокруг метались тени и крики, скрежетали инструменты, превратившиеся вдруг в оружие, а Голос внутри продолжал набирать силу. Теперь, когда из раны сочились последние капли жизни, Ульфрик понимал каждое сказанное им слово. И он узнал этот Голос. Между умирающими любых времен нет и не может быть секретов. Древние легенды оказались правдой, нелепые старушечьи сказки сбылись. Механизмы, изобретения, статуи Предков, мечты и сны — все сожрет ржавчина, все обратится в пыль — ибо Голос не знает пощады. Настало время миру услышать слова, сказанные множество тысячелетий назад. Настало время миру гореть.

Ульфрик тяжело захрипел, больше не имея возможности вдохнуть. Высоко над ним, на стенах шахты один за другим начали гаснуть светильники.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НАКОВАЛЬНЯ

ГЛАВА I

ДЫМ

Порыв ветра, налетевший с гор, заставил орков поежиться. Затянутое угрюмыми тучами небо, никогда не баловавшее солнцем эти места, висело низко — казалось, протяни руку и попадешь пальцами в серую шерсть облаков. Унылые, утонувшие в холоде земли, самая невзрачная окраина великой пустоши Карраз-Гул. Здесь чахлые травы не могли прокормить стада, а костры не спасали от ночных морозов. Орки уже давно не заходили так далеко на северо-запад. Если только не готовили набег.

Ур-Сарш, старший разведывательного отряда, был хорошо знаком с норовом Торгорского Кряжа. Пологие каменистые склоны, поросшие внизу редкими соснами, выше переходили в беспорядочное нагромождение голых скал, увенчанных острыми, словно копья, пиками. Один неверный шаг — и сорвешься в расселину или попадешь в ловушку недоростков. Узкие горные тропы, служившие подходами к гномьим крепостям, отлично простреливались из замаскированных гнезд на склонах, а при необходимости — заваливались камнями или заливались кипящим маслом, превращаясь в капканы, из которых никому не выйти живым. Ур-Сарш на своем веку повидал немало сражений и ничего не страшился, но воспоминания о штурмах горных цитаделей заставляли его шрамы болезненно ныть. Хотя, возможно, в этом был виноват ледяной ветер.

Именно для того, чтобы разыскать эти проходы, трое орков и затаились сейчас среди поросших убогим кустарником холмов. Краазг и Гром-Шог явно нервничали, пусть и старались изо всех сил этого не показать — для них рейд должен стать первым серьезным походом, испытанием воинской сноровки и доблести. Оба выросли в мирные времена и никогда не видели ничего серьезнее стычек с соседними племенами. То, что каган отправил их в разведку, уже было немалой честью, а в случае успеха они могли рассчитывать на места среди нукеров, особой свиты вождя.

Ур-Сарш ни на что не рассчитывал: он вызвался руководить рейдом, чтобы сбежать из становища, опостылевшего до тошноты. Спокойная, размеренная жизнь никогда не привлекала его, а в последние годы опротивела совсем. Он терпеть не мог охотиться на диких козлов или пасти их прирученную родню в срединных степях. Нет, Ур-Сарш помнил прежние дни, когда вместо скота воины пригоняли в становище вереницы связанных рабов, когда единственным орудием труда в руках зеленокожего была его каменная секира, предназначенная крушить черепа врагов. И теперь, получив шанс умереть так, как должно орку, старик не собирался его упускать. Он вломится в ряды гномов первым; растаптывая недоростков, будет рубить их косматые головы, принимать грудью заряды пороховых самострелов, прикрывая идущих следом соплеменников. Получив смертельную рану, он опустится на залитую кровью землю, и последним, что он услышит, будет священная музыка Зара, бога войны: хруст сминаемых доспехов, тяжелый лязг сталкивающихся клинков, стоны раненых. Но для осуществления этой мечты сперва нужно было выполнить задачу разведки: начертить на козьей шкуре схему подходов к гномьей крепости. Главное было, не выдать себя, ползая по скалам — ведь тогда орки лишатся единственного преимущества, на которое рассчитывали в этих проклятых горах, — неожиданности.

Ур-Сарш знал, какие опасности могут подстерегать маленький отряд во время возложенной на него миссии, знал, как избежать большинства из них, был готов встретить любое препятствие лицом к лицу и готовил к тому же своих неопытных спутников. Но то, что они увидели, добравшись до холмов в самом начале предгорий, все-таки застало его врасплох.

— Так и должно быть? — спросил Краазг, прервав затянувшееся молчание.

— Нет, — нахмурился Ур-Сарш, продолжая вглядываться в многочисленные столбы черного дыма, поднимающиеся над склонами. — Не должно.

— Похоже на пожар, — сказал Гром-Шог. — Гномьи заводы горят.

Он был немного сообразительнее своего товарища, а значит, мог прожить дольше.

— А разве заводы не дымят? — спросил Краазг недоуменно. — Там вроде жгут что-то?

— Гномы не позволяют дыму от своих очагов уйти просто так, — объяснил Ур-Сарш. — Они запускают его в машины, чтобы тепло давало им жизнь. Или вроде того.

— Слишком уж много его здесь, — сказал Гром-Шог. — Заводы горят.

— Да, — согласился Ур-Сарш. — Горят.

Вновь замолчали. Зрелище завораживало. Ветер сносил дым, размазывал его по небу, рисуя диковинные узоры, среди которых чудились лица, оскалившиеся в жестоких ухмылках. Чужие лица, не принадлежащие ни одному из известных племен, не способные смеяться или рыдать. Лица, ждущие по ту сторону пропущенного смертельного удара.

Гром-Шог поморщился, прогоняя видение, и сомкнул пальцы на отполированной рукояти шипастой палицы, висевшей за спиной. Прикосновение к оружию придало ему уверенности. Дым как дым. Никаких лиц. Никаких ухмылок.

— Что делаем? — спросил он, хотя знал ответ.

— Идем, — буркнул Ур-Сарш. Ему почему-то совсем не хотелось двигаться вперед. Это была не трусость и даже не осторожность — первобытное, звериное чутье, до сей поры ни разу не подводившее его. Там, за гранитными укреплениями гномов, уже не осталось ничего, что имело бы какую-то ценность. Разведка провалилась, не успев начаться, готовящийся набег не состоится, а значит, и погибнуть в бою не удастся — он уже понимал это. Но отступать не собирался.

Решившись, Ур-Сарш выбрался из канавы, служившей им убежищем, встал во весь рост. Если бы гномы следили за предгорьями, они наверняка тут же заметили бы его. Но на каменных бастионах больше некому было осматривать подступы сквозь подзорные трубы. Трое орков оставались последними живыми существами на несколько миль вокруг.

Щенки вылезли следом, напряженные, словно натянутая тетива, готовые в любой момент нырнуть обратно, укрываясь от выстрелов дальнобойных аркебуз.

— Им не до нас, — сказал Ур-Сарш. — Можно не прятаться.

— Откуда знаешь?

— Шрамов больше, — ощерился вожак. — Вот и знаю.

Щенки кивнули. Троица неспешно направилась к скалам. Лес здесь был полностью вырублен, чтобы не закрывать обзора и не мешать стрелкам на стенах выбирать себе цели. В подобных местах любой воин чувствует легкий холодок в груди, даже если настоящей опасности нет. Арбалетный болт или пуля страшны не потому, что убивают сразу, а потому, что не позволяют увидеть сразившего тебя врага, не дают последнего шанса достать его, лишают пьянящей радости рукопашной схватки. Орк, заколотый мечом или зарубленный топором врага, сразу отправляется к Зару — все еще обливаясь кровью, входит он в костяной шатер великого бога войны и приносит клятву вечной верности. Тот же, кто падет, не добравшись до врага, сраженный лучником или аркебузиром, долгое время вынужден будет скитаться по полю битвы бесплотным духом, не понимая, что произошло и куда подевались боевые соратники. Недаром метательные керны, единственное дальнобойное оружие орков, не применяются против сородичей — как бы ни были сильны разногласия между племенами и каганатами, обитатели пустыни никогда не преграждали друг другу путь в небесную армию.

Ур-Сарш, Гром-Шог и Краазг преодолевали подъем в полной тишине. Ни стрел, ни пуль, ни предостерегающих окриков. Только пахло гарью — чем ближе к крепости, тем сильнее. Прыгая с валуна на валун, карабкаясь по осыпям, осторожно обходя трещины и провалы, они так и не наткнулись ни на одну серьезную ловушку, если не считать нескольких ржавых медвежьих капканов, расставленных на самой широкой из троп. Добравшись до скалы, уходившей отвесно вверх и служившей естественной стеной одной из башен гномьей цитадели, вожак повернулся к щенкам:

— Будем искать ворота. Терять нечего.

Краазг кивнул. Гром-Шог спросил:

— А как мы их откроем?

Ур-Сарш внимательно посмотрел на него, хмыкнул и сбросил с широкого плеча сумку из козьей шкуры, в которой лежали инструменты:

— Ладно. Тогда полезем.

Само собой, это не было частью плана. Собираясь в поход, они и надеяться не могли на то, что смогут подобраться вплотную к форту. Кошку с крючьями захватили на всякий случай, готовясь скрываться в расселинах от патрулей. Однако Зар давал им возможность взглянуть на гномьи укрепления изнутри, и нельзя было уходить, упустив такую возможность. Даже Краазг это понимал.

Кошку получилось забросить с третьей попытки. Оглушительный лязг металла по камню не привлек ничьего внимания. Убедившись в надежности крепления, Ур-Сарш начал взбираться вверх по стене. Краазг повернулся к Гром-Шогу и спросил:

— Ты слышишь?

— Что?

— Голос. Кто-то кричит вдалеке. Вроде бы, в крепости.

Гром-Шог прислушался. Ничего. Только ветер раскачивает сосны. Тишина настораживала, таила в себе угрозу, но орки не привыкли считаться с невидимым. Пока враг никак себя не проявляет, его можно не бояться.

— Эй, песье отродье! — окликнул сверху вожак. — Чего ждете?

Краазг полез первым, следом за ним — Гром-Шог. Подтягиваясь рывками, упираясь ступнями в холодный гранит, он продолжал напряженно вслушиваться в окружающее пространство. Птицы не пели, но их здесь могло вообще не быть из-за заводов или дыма. Ветер то стихал, то налетал вновь резкими порывами. Ничего, хотя бы отдаленно напоминающего крики.

Гром-Шог достиг верхней границы стены, одним движением перемахнул через нее — и, оказавшись на смотровой площадке, едва не ткнулся носом в спину Краазга, застывшего в двух шагах от края. Уже готовое вырваться ругательство застряло в горле: что-то было не так. Ур-Сарш стоял лицом к ним, держа наперевес свой каменный топор, и лицо его исказилось в жуткой гримасе не то ненависти, не то презрения. Гром-Шог узнал оскал — совсем недавно ему привиделся подобный в дыму. Угроза, что таилась в тишине, проявила себя.

— Вы же слышали? — спросил вожак. — Ножи. Крючья. Цепи.

— Да, — ответил Краазг. — Я слышал.

— Шипы. Рога. Клыки, — сказал Ур-Сарш и сделал шаг вперед, медленно поднимая топор.

— Стой! — воскликнул Гром-Шог, отступая в сторону. — Зачем ты…

— Копья. Гвозди. Когти! — Широко размахнувшись, вожак раскроил застывшего на месте Краазга от плеча до пояса. Кровь хлынула широким потоком, забрызгала убийцу. Молодой орк начал падать назад, не издав ни звука, увлекая за собой застрявший в теле топор. Ур-Сарш равнодушно выпустил древко из рук, и то, что осталось от Краазга, тяжело перевалилось через парапет вместе с уничтожившим его оружием.

Вожак повернулся к Гром-Шогу, сказал размеренно:

— Клещи. Кнуты. Прутья.

— Еще бы, — протянул Гром-Шог, доставая из-за спины палицу. — Конечно.

Он больше не боялся и не пытался понять происходящее. Перед лицом опасности, от кого бы она ни исходила, нельзя размышлять, иначе впадешь в растерянность. Враг хочет твоей смерти, а остальное не имеет никакого значения: может, всему виной неизведанное гномье колдовство, может, эльфы — над этим он подумает после, если выйдет из схватки живым.

Ур-Сарш снял с пояса широкий нож с зазубренным лезвием и, выставив его перед собой, начал приближаться. Гром-Шог отступал, готовый в любую секунду броситься в атаку. Истошно выл ветер.

— Крысы, — пробормотал вожак. — Колья. Кости.

Он прыгнул внезапно, не выдав своего намерения ни одним движением — а потому застал противника врасплох. Гром-Шог едва успел отшатнуться, и лезвие ножа, целившее в глаза, лишь полоснуло по щеке. Он отскочил назад, принимая новые удары древком палицы. Ур-Сарш бил быстро, резко, не оставляя ему времени на замах.

— Пилы! Петли! Зубы!

Улучив момент, Гром-Шог пнул вожака ногой. Тот отлетел на шаг, зашипев, словно разъяренная змея, и снова кинулся в бой, но сообразительный щенок успел воспользоваться кратким перерывом. Палица обрушилась на левое плечо старого орка, ломая кости, круша ребра, разрывая шипами мышцы.

Ур-Сарш мешком рухнул на пол. Он не кричал, хотя вся левая сторона его туловища была изувечена и смята — из клыкастой пасти продолжали вырываться несвязные слова, отчего казалось, что это не живое существо, а вышедший из строя диковинный аппарат, гномья машина, не имеющая сил остановиться, даже когда по ней бьют молотком:

— Вилы. Серпы. Иглы. Кисте…

Гром-Шог наступил ему на горло, занес палицу и одним махом размозжил вожаку голову. Поток слов прервался, снова наступила тишина.

Только теперь Гром-Шог получил возможность оглядеться. Тяжело дыша, он опустился на холодный гранит рядом с трупом бывшего командира, чтобы отдохнуть и привести мысли в порядок. Отсюда, с верхней площадки крайней восточной башни, открывался отличный обзор внутреннего двора крепости, где царившее в этом месте безумие явно успело погулять на славу.

В середине двора на небольшой площадке стояли три каменных статуи, изображавшие суровых бородатых воинов, опирающихся на боевые молоты. Вся земля вокруг была усеяна мертвыми гномами и разбитыми доспехами. Беспорядочно разбросанные тела убитых говорили о том, что они не противостояли общему врагу, а сражались друг с другом. Сражались отчаянно, самозабвенно, до тех пор, пока в живых не осталось никого. Ветер немного стих, позволив ноздрям орка уловить легкий, но явственный аромат разложения — погибшие лежали там не дольше трех-четырех дней. Повсюду валялись тележки, лопаты, кирки, бесформенные обломки механизмов. Внутренние ворота, ведущие в глубь горы, были приоткрыты, и из щели вырывались клубы черного дыма — массивные створки, украшенные изображениями не то лошадей, не то драконов, сплошь покрывала сажа, От башни, возведенной на другой стороне двора, осталась только покосившаяся наружная стена, остальное превратилось в груду почерневшего камня. Гром-Шог не мог даже представить, какой силы должен был быть взрыв, способный разворотить такую громадину.

Впрочем, он не особенно пытался представлять. Сейчас его занимали другие вопросы: что делать дальше и как рассказать кагану о случившемся. Соплеменники не нападают друг на друга ни с того, ни с сего — почти наверняка тут замешана магия. Он не мог вернуться, не выяснив, из-за чего погибли Ур-Сарш и Краазг, а целое гномье поселение превратилось в кладбище. Но с чего начать? Спускаться в подземелье, заполненное дымом, не имело смысла, да и хватит ли ему ума распознать источник безумия, даже столкнувшись с ним нос к носу?

Возбуждение схватки проходило, распоротая щека наливалась болью. Кровь из раны капала на грудь, пачкая куртку из козьей шкуры и ожерелье из волчьих клыков. Гром-Шог повернулся к распластавшемуся рядом вожаку, начал обыскивать тело, надеясь найти что-нибудь, годящееся для перевязки. Не обнаружив ни одного подходящего клочка, он оторвал от расшитых пестрыми узорами штанов Ур-Сарша полосу ткани, с помощью которой кое-как перетянул себе лицо.

— Эй, клыкастенький! — раздался вдруг хриплый голос за спиной.

Гром-Шог резко развернулся, поднимая дубину. На расстоянии десяти шагов, там, где на граните высыхала темная кровь Краазга, стоял гном. Самый настоящий гном, коренастый, бородатый, невысокий — среднему орку по грудь. Хотя этот казался чуть выше, потому что к сапогам на его ногах крепились странные металлические штуковины, похожие на куриные лапы. Он держал в руках аркебузу и, прищурившись, целился из нее прямо в голову Гром-Шогу.

— Спокойно, клыкастенький, — сказал гном. — Я смотрю, ты вроде не дробанутый?

Орк ничего не ответил. Щека болела, да и незачем попусту болтать. Зар вознаградил его за доблесть: перед ним находился, возможно, единственный свидетель произошедшего в крепости, единственный, кто знал, почему Ур-Сарш напал на своих младших братьев. Скорее всего, этот недоросток был к тому же прекрасно осведомлен о всех входах-выходах, тайных складах и сокровищницах, ловушках и капканах.

— Ты это, рваная морда… — продолжал между тем гном. — Если бурчишь там, бурчи громче, а то я на ухо туговат. Немного. И не дергайся, потому что штучка у меня в руках коли пальнет, так уж пальнет. Мало не пока…

Гром-Шог метнул палицу, одновременно отпрянув в сторону. Аркебуза громыхнула, ее заряд, оставляя дымный след, просвистел над ухом. Гном попытался увернуться от летящего в него оружия, подпрыгнул — очень высоко подпрыгнул — так что древко палицы не угодило ему в живот, а только слегка задело за те самые металлические лапы. Этого хватило, чтобы коротышка кувыркнулся в воздухе и приземлился на спину, выронив ружье.

Гром-Шог, одним скачком преодолев разделявшее их расстояние, припечатал гнома ногой к полу, от души заехал кулаком в лоб. Глаза недоростка закатились, он обмяк. Вот и вся драка. Орк сплюнул кровь, скривился от дернувшей щеку боли.

Перекинув потерявшего сознание пленника через плечо и проверив прочность крепления кошки, он начал осторожно спускаться вниз по стене. Оставаться дольше в этом проклятом месте Гром-Шог не собирался. Слишком много ответственности, слишком мало понятного. Кто знает, какие неожиданности могли скрываться в затянутых дымом подгорных коридорах? Не исключено, что там могли прятаться еще гномы, достаточно сообразительные, чтобы не приближаться к нему, а расстрелять издалека. Или не гномы. В любом случае в пещерах не бывает ничего хорошего.

Добравшись до земли, он размотал веревку, скреплявшую не пригодившиеся крючья, и крепко связал ей бородатого коротышку. Затем подобрал с останков товарища каменный топор вожака. Длинную, слегка изогнутую рукоятку, богато украшенную перьями и звериными клыками, целиком покрывала кровь Краазга — теперь он был отомщен, и по всем законам Гром-Шог имел полное право на этот трофей. Пристроив топор за спину, он вскинул пленника на плечо и, не теряя времени, двинулся в обратный путь: с булыжника на булыжник, мимо провалов и капканов — вниз, к раскинувшимся впереди бескрайним просторам великой пустоши Карраз-Гул.

* * *

На ночлег они остановились, когда окончательно стемнело. Во все стороны, насколько хватало глаз, тянулась бескрайняя равнина, во мраке казавшаяся серой. Ветер разогнал облака, обнажил россыпи сверкающих звезд в черных провалах между ними. Ошметки туч рваными клочьями скользили вокруг молодого месяца.

Гром-Шог развел небольшой костер из ползучего кустарника, росшего вокруг в изобилии: пламя вышло тусклым и сильно чадило, но подогреть на нем вяленое мясо было вполне возможно. От аппетитного запаха гном, давно уже пришедший в себя, беспокойно заерзал. Орк даже не взглянул в его сторону, продолжая деловито разжевывать полоску за полоской. Получалось медленно, потому что пользоваться приходилось только правой стороной челюстей. Наконец бородач не выдержал.

— Слышь, рваная морда, — осторожно прошептал он. — Можно мне кусочек, а? Ведь это… окочурюсь невзначай…

Гром-Шог кинул ему полоску, потом, поразмыслив, кинул еще одну. Гном, лежавший на животе, со скрученными за спиной руками, был вынужден подбирать мясо зубами с земли, но, проглотив все до последнего волокна, благодарно мотнул головой и перекатился на бок.

— Меня звать Скалогрыз, — сказал он, негромко рыгнув. — Роргар Скалогрыз. А тебя?

Гром-Шог жевал, пристально глядя в огонь.

— Хорошо, — кивнул через некоторое время гном. — Тогда ты Рваная Морда. Идет?

Орк пожал плечами. Мысли его были далеко, крутились вокруг того, что скажет каган, выслушав рассказ и увидев пленника. Он возвращался в становище непобежденным, но и похвастаться было нечем. Если будет принято решение все же идти в набег, он легко проведет воинов к стенам горной цитадели. Но какую добычу им удастся захватить в этом разрушенном неизвестной напастью форте? И, самое главное, многие ли из них лишатся там рассудка, подобно Ур-Саршу, многие ли обернутся против сородичей, бормоча бессвязный бред? За всю жизнь Гром-Шог не размышлял больше, чем в эту ночь.

— Слышь, — вновь обратил на себя внимание Скалогрыз. — Надо бы посмотреть твою рану. Потому как… того… гной, зараза всякая. Лучше ее вообще заштопать. Я умею, да. Я ж сапер, а у нас это дело привычное — то одному что-нибудь оторвет, то другому.

Гром-Шог привстал, нагнулся над гномом и медленно, по частям выговаривая слово за словом, прошипел:

— Вякнешь. Еще. Раз. Отрежу. Язык.

Каждый звук отдавался резкой болью в левой половине головы, и на то, чтобы закончить фразу, сил ушло не меньше, чем на хорошую драку.

Хлопнув пару раз глазами, Скалогрыз сказал:

— Чего? Говорю ведь, глуховат я слегонца, не все расслышал.

Орк утробно зарычал, потянулся к рукояти топора.

— Вот теперь понятно! — торопливо заверил его гном. — Замолкаю.

Конечно, Гром-Шог не стал бы отрезать коротышке язык. Только ради языка он и тащил его с собой. Но отрубить палец-другой никогда не помешает, ничего, кроме пользы, это не принесет.

Гном продержался недолго.

— Зря мы откопали ту хреновину! — заявил он через пару минут. — Винтец нам пришел…

Гром-Шог положил было ладонь на древко топора, собираясь все-таки проучить болтливого недоростка, но тут смысл услышанного дошел до него. Похоже, гном хотел рассказать о том, с чего начались их несчастья. Стоило позволить ему говорить. Пока.

Догадавшись, что язык останется при нем, Скалогрыз продолжил:

— В шахте наткнулись мы на древний артефакт. Ты ведь знаешь, что такое артефакт, да? Вот, значит, напоролись… смотрим, большой, красивый, черный параллелепи… короче, сундук. Шкаф. Хреновина. С одной стороны вроде как дверцы. Ну, я не давал их открывать. Я ж сапер, знаю — в земле много такого лежит, что лучше никогда не открывать и вообще не трогать. Для того и закапывают, да? Но ведь кто меня послушает! Ты бы вот, может, и послушал бы, а они — нет, каждый себе на уме. Клад! Древние сокровища! Открыли…

Он шумно высморкался. Без помощи рук это получилось не слишком удачно, особенно пострадала борода. Отплевавшись, гном возобновил рассказ:

— Открыли, значит — и понеслось. Древнее сокровище дробануло так, что хоть ложись да мри. Все вокруг озверели, стали бросаться друг на друга. Я заныкался в кладовку, думал, пережду, отсижусь. Куда там! Чем дальше, тем больше! Палят, ревут, рубят! Хорошо, у меня ни семьи, ни друзей особенных не имелось… я ж сапер, у нас нечасто обзаводятся родными да близкими. Не успевают. О чем это я?.. а, да! Значит, вылезаю из кладовки — кругом трупы. Все покромсали друг друга в клочья. Шахтеры, солдаты, кухарки — в общей куче. Кто-то совсем дробанутый поджег склады на нижних уровнях, а там земляное масло, его уже не потушить. Если и оставались где недобитые, задохлись враз. В общем, выбрался я на свежий воздух, окопался в башне, стал ждать подмоги или других выживших. Трое с лишним суток ждал, но дождался только вас. Сдается мне, настали нашей Империи кранты. Кранты. Из-за такой ерунды, представляешь?

— Это. Все. Правда? — спросил Гром-Шог.

— А? Не слышу.

— Это правда? — повторил орк громче, до хруста сжав кулаки, потому что с каждым движением челюстей в щеку словно забивали по гвоздю.

— Конечно, правда. Какой толк скрывать? Тоже мне, нашел военную тай…

Гром-Шог вскочил, затоптал костерок, подхватил гнома и рванул по степи со всей скоростью, на которую был способен. Пленник оказался гораздо важнее, чем представлялось сначала, а потому стоило побыстрее доставить его к кагану. Пусть вождь сам услышит рассказ коротышки о том, что произошло в Глубинной Империи, пусть сам взглянет на топор, убивший Краазга, а потом пусть сам решает, стоит ли племени идти в набег.

Гром-Шог больше не сомневался, что все сделал правильно. Даже старый вояка Ур-Сарш не справился бы лучше. Разведка достигла своей цели.

Он бежал быстро, но размеренно, стараясь не сбиваться с раз взятого ритма. Никакие доспехи не стесняли движений, холодный воздух приятно обжигал разгоряченную кожу, звездного света с избытком хватало для того, чтобы видеть дорогу. Даже рана под насквозь промокшей повязкой меньше болела на бегу. Не болтайся на его плече изрядно упитанный бородатый груз, он мог бы бежать так всю ночь — молодые мускулистые ноги еще никогда не подводили Гром-Шога. С гномом же приходилось время от времени делать передышки, переходя на быстрый шаг.

Ночь летела навстречу, полная тайн и возможностей. Орк возвращался победителем, настоящим воином, достойным славить Зара, сражаться рядом с вождем. Поколения спустя, у вечерних костров будут звучать легенды о разведчике, что принес в каганат весть о крушении гномьих твердынь, о том, как он повел своих братьев в поход, как орки спустились в подземелья Глубинной Империи и набрали добычи столько, сколько смогли унести. Получив в свои руки секреты гномьего оружия, они разорвут, наконец, позорный мирный договор с королевствами людей и покорят плодородные восточные земли, дубиной и секирой творя месть за десятилетия унижений! Имя героя, приведшего свой народ к господству, будет начертано на всех священных столбах, рядом с именами славных воинов прошлого…

Пламя грядущих побед разгоралось в могучей груди Гром-Шога, поддерживало его силы, наполняло душу неистовым дикарским весельем. Погасло оно лишь несколько часов спустя, когда на фоне бледного рассветного неба он увидел дым, поднимающийся от становища.

Слишком много дыма.

Слишком много.

Гром-Шог не верил до последнего, отгонял прочь любые мысли, заставлял себя бежать. Но потом родное поселение раскинулось перед ним, и страшная правда ударила по глазам раскаленным прутом — только боль, пожиравшая щеку, помогла ему удержаться на ногах.

— Кувалду мне в противовес! — прокряхтел изумленный гном. — Оно и сюда добралось!

Сбросив коротышку наземь, словно вещевой мешок, орк вошел в становище. За обугленными кольями рухнувшего частокола, среди мешанины из поваленных шатров и изрубленных тел возвышался шест со знаменем его каганата — тем самым знаменем, перед которым он, Краазг и Ур-Сарш трижды прокричали имя бога войны, призывая даровать им победу. Погнутые доспехи погибших были покрашены в цвета его племени, а искаженные мертвые лица под измятыми шлемами принадлежали его друзьям.

В загонах жалобно блеяли голодные козы, среди обгоревших остатков шатров стояли плотно закрытые сундуки, не попадалось чужой раскраски на латах — это не могло быть грабительским набегом враждебных соседей. Сутки назад, а может, и прошлым вечером, когда Гром-Шог в степи подыскивал место для привала, здесь началась бойня. Беспричинная, бессмысленная. Безжалостная.

Оглушенно озираясь, он наступил на что-то твердое и круглое. Всего лишь метательный керн. На шершавом каменном боку — засохшая кровь и немного волос. Древнее безумие, выпущенное на свободу гномами, заставило орков забыть прежние обычаи.

Скрипя зубами от гнева и отчаяния, Гром-Шог зашагал туда, где торчал, похожий на скрюченные пальцы покойника, остов его шатра.

* * *

Скалогрызу почти удалось придумать, как избавиться от ненавистной веревки, когда зеленокожий великан вернулся. Повязки на его лице больше не было, и сквозь кривую дыру в щеке виднелись зубы. В правой руке он держал устрашающего вида изогнутый нож, а левую сжимал в кулак так, что побелели костяшки.

— Убьешь меня, Рваная Морда, — спокойно сказал Скалогрыз, не отрывая глаз от лезвия ножа. — Может, и правильно… все умерли, я остался. Зачем мучиться дальше?

Нагнувшись, орк без усилия перепилил путы на запястьях и щиколотках. Потом протянул к гному левую руку, разжал кулак. На широкой зеленой ладони лежали костяная игла и толстая шелковая нить.

ГЛАВА II

БЛИЗНЕЦЫ

Великий магистр визгливо, надрывно хохотал, вцепившись обеими руками в копье, пригвоздившее его к трону. Мелко дрожали обвисшие складки на тощей старческой шее. Из неестественно растянутого рта толчками выплескивалась кровь, отчего смех то и дело сменялся хриплым бульканием. Ногти магистра оставляли на гладкой поверхности древка длинные белые борозды.

За высокими стрельчатыми окнами покоев небо закрыли птицы: тучи ворон и сов бились в стекла, пытаясь ворваться внутрь, стремясь забрать то, что принадлежало им по извечному праву. На их крыльях душа магистра должна отправиться в бездну.

Рихард не слышал птиц, все вокруг заполнял захлебывающийся хохот пришпиленного к трону мертвеца. Он знал, что произойдет дальше. Он уже видел этот сон. Ночь за ночью ему являлись костлявые бледные пальцы, скребущие по деревянной смерти.

Голова магистра запрокинулась, рот невероятно широко распахнулся, изнутри, распирая хлипкое горло, ломая хрупкие челюсти, вместе с лающим смехом выползало нечто черно-красное, пузырящийся комок перьев и рваной плоти. Рихард чувствовал, как от привычно-невыносимого зрелища к горлу подступает тошнота, но не имел возможности ни уйти, ни отвернуться. Сны не дают нам свободы воли. У них другая задача.

Ворона, выбравшаяся из убитого магистра, расправила мокрые крылья, уставилась блестящими глазами на рыцаря, который прекрасно помнил, что она должна сказать.

— Аррр-грррим! — каркнула птица. — Гаррр-грррим!

От ее резкого, пронзительного голоса Рихард вздрогнул.

И проснулся.

Бескрайнее покрывало звездного неба, раскинувшееся высоко над ним, мгновенно успокоило охваченную ужасом душу, погасило вспышку паники. Чуть ниже неба со скрипом покачивали кронами тонкие, изящные сосны. Под этими соснами, под этими звездами зло не имело истинной силы. По ту сторону реальности он постоянно сомневался в том, что сможет проснуться. Но здесь, на уютной лесной поляне, выбранной ими для ночлега, таким страхам не было места. Здесь на первый план выходило другое: причины кошмаров. Смысл вороньих слов.

Тяжело дыша, Рихард приподнялся на локтях, огляделся, встретился взглядом с Вольфгангом, сидевшим у потухшего костра. Брат был не на шутку встревожен.

— Опять? — спросил он.

— Да, — кивнул Рихард. — Опять.

— Великий магистр?

— Он самый. — Рихард медленно встал, подошел к кострищу, уселся рядом с братом. — Мертвый великий магистр. Его светлейшее высочество сир Йоганн Раттбор, семнадцатый лорд-архитектор Заставных Башен, Старший Целитель, главнокомандующий силами Святого Ордена Паладинов.

— Не поминай Орден всуе, брат.

— Я устал, Вольф. Не дави на меня.

— Но…

— Ордена больше нет!

Вольфганг немного помолчал, собираясь с мыслями, потом сказал глухо — больше себе, чем собеседнику:

— Возможно, все беды из-за того, что мы нарушаем свои обеты.

Рихард резко поднялся:

— Возможно, все беды из-за того, что мы цепляемся за обеты, хотя мир вокруг существует уже по совсем иным законам! Или ты забыл, братец? Месяц назад ты тоже стоял в том зале, вместе со мной! Ты видел там то же, что и я: убитого Раттбора, огромные стаи птиц снаружи… ты видел ворону.

— Верно. Но не оставил прежние идеалы. Я почитаю скипетр и кадило, верю в праведность наших… соратников и учителей. Я действительно последовал за тобой в покои великого магистра в тот вечер и действительно столкнулся с вещами, способными поколебать любые убеждения, разбить в прах любые доводы. Но увиденное лишь укрепило меня, как ледяная вода закаляет раскаленный клинок. Потому я сплю спокойно, а ты… мучаешься от видений.

— А тебе не приходило в голову, что таким образом мне пытаются что-то сказать? — язвительно спросил Рихард. — Мы же с тобой никогда не страдали от ночных кошмаров, братец, не правда ли? А теперь я каждую ночь вижу одно и то же, раз за разом слышу это странное слово. Такое чувство, будто до меня пытаются достучаться, сообщить нечто важное, нечто такое, что мы не сумели понять сразу, там, в покоях Раттбора.

— Какая-то мистическая чушь. Ты просто испытал сильное потрясение, и потому…

— Мистическая чушь? — Рихард вдруг улыбнулся. — А птицы, утащившие на наших глазах тело великого магистра через разбитое окно — не мистическая чушь?

Вольфганг пожал плечами:

— Так или иначе, это вовсе не означает, что твои сны — вещие.

— Это означает, что вселенная свернула с верной тропы, и теперь уже недостаточно скипетра и кадила, чтобы оградить нас от ужасов бездны. Наоборот, прежние символы утратили силу, перестали иметь значение. Тысячи наших соратников, обладавших не менее истовой верой в Орден и его дело, месяц назад по неизвестной причине превратились в стаю обезумевших зверей. Наш магистр, лорд-архитектор, человек, которому мы безоговорочно повиновались, речам которого внимали с благоговением, погиб — и его унесли птицы. Птицы! Ты сохраняешь верность идеалам и традициям, но отказываешься посмотреть правде в глаза. Вспомни Клятву Паладинов! Мы же давали ее вместе!

— Не надо, брат! — попросил Вольфганг почти жалобно. — Не…

— Клянусь хранить и преумножать! — чеканил Рихард строки старой орденской клятвы. Слова его гулким эхом разносились под сводами ночного леса. — Клянусь созидать и исцелять ради торжества света над тьмой! А если нарушу я свои обеты, если, предав истину, ступлю на путь лжи, пусть душа моя ввергнута будет в предвечный мрак, пусть когтями разорвут ее совы и вороны, обитатели беспросветных чащ… помнишь? Совы и вороны, Вольф! Они пришли за ним, и мы оба знаем это!

— Но ведь магистр…

— А что нам известно о магистре или его делах? Человек слаб, и чем выше он стоит, тем слабее становится. Пророчество исполнилось, появление птиц свидетельствует лучше любых документов о том, по какому пути он двигался. Никто и никогда раньше не слышал о подобном! Часто ли птицы уносят людей? А тут фигура речи, красивая фраза вдруг воплощается в жизнь! Мы стояли там и все видели.

— Да я до сих пор понятия не имею, что мы видели!

— Врешь! Причем не мне, а себе врешь! Ты все отлично помнишь и отлично понимаешь, но отказываешься в этом признаться! Наш возлюбленный наставник, лорд Раттбор ввергнут в предвечный мрак, а с ним и весь Орден. История Паладинов закончилась тем вечером. Башни сгорели, в них погибли архивы! А рыцари или перебиты или бродят по окрестным полям, выкрикивая нелепую околесицу и размахивая обломками мечей.

— Не все! — возразил Вольфганг. — Кроме нас, есть и другие, кто сохранил рассудок!

— О, да, я их видел. Хорошо разглядел, как эти… светочи разума, пользуясь суматохой, выламывали дверь в орденскую сокровищницу или накачивались до беспамятства медовухой в погребах. Сколько бы рыцарей ни уцелело, Ордену уже не возродиться. Его время прошло. Наверное, ты единственный, кто еще готов проповедовать прежние идеалы и следовать им.

— Ну хорошо. — Вольфганг поднял руки над головой, словно признавая свое поражение. — Хорошо. Но тогда объясни мне, Рихард, почему ты согласился последовать за мной? Почему помогаешь нести книги к алхимикам? Почему, когда мой конь пал, ты отпустил своего? Зачем все это, если теперь значение имеют другие вещи?

Рихард молчал. Они долго смотрели друг на друга, одинаково высокие, широкоплечие, светловолосые. На удивительно похожих лицах застыло одно и то же выражение: сердито сдвинутые брови, прищуренные глаза, плотно сжатые тонкие губы. С раннего детства, когда различить их могла только мать, братья гордились своим сходством и всячески подчеркивали его: носили одну и ту же одежду, единообразно заплетали волосы, одинаково двигались, говорили, дрались. В пятнадцать лет, упав с лошади, Вольф обзавелся длинным шрамом на спине, но уже через несколько недель такой же появился и у Риха. Став послушниками в Ордене Паладинов, они получили абсолютно идентичные доспехи, а для того, чтобы наставники и командиры все-таки могли определить, с кем конкретно имеют дело, на правых наплечниках близнецы выцарапали начальные руны своих имен — «Р» и «В».

Они никогда не расставались, очень редко ссорились, понимали друг друга с полуслова, и каждый всегда готов был вступиться за другого в споре или схватке. Братья представляли собой единый монолит с двумя лицами, который казался нерушимым, но все же дал трещину месяц назад, в покоях на вершине Заставной Башни, когда окровавленная ворона, сидя на лице магистра, прокричала свое проклятье.

— Сдаюсь, — сказал наконец Рихард. — Я наговорил много глупостей. Прошлое ушло, но книги, что мы несем, сохранят его в себе. Прошлое ушло, но в нас по-прежнему течет одна кровь. Поэтому можешь рассчитывать на меня. Как раньше. Мир?

Он протянул руку, и Вольфганг без промедления пожал ее, широко улыбнувшись.

— Твои кошмары скоро прекратятся, брат. Вот увидишь.

— Мне бы такую уверенность. Сколько еще до рассвета?

— Немало. Ты поспал всего пару часов. Может, снова ляжешь?

— Ни за что. Глаз не сомкну до следующего заката. Разведем огонь?

— Пожалуй. И еще… — Вольфганг многозначительно подмигнул. — У меня осталась почти не тронутая бутылка вина.

— Это когда я засыпал, она была «почти не тронутая», а сейчас, наверное, уже выпита до дна?

— Возможно, незаметно подкрались враги и немного уменьшили наши запасы, но на пару достойных порций грога должно хватить.

— Великолепно.

Братья быстро соорудили костер, подвесили над ним черный от копоти котелок, наполненный вином с ароматными пряностями. Вдыхая запах закипающего грога, вглядываясь в языки пламени, пляшущие на сложенных шатром поленьях, каждый из них думал об одном и том же: о реке времени, которая, как и любая другая река, течет только в одном направлении. О девушках, что ждали их теплыми летними вечерами, о матери, что ждала их всегда, о верных друзьях, чей голос им больше никогда не услышать. Каждое мгновение уникально и бесконечно — в башнях Паладинов этой заповеди учили в первую очередь: так юных послушников готовили к суровому быту рыцаря, полному смертей, расставаний и горя. Случившееся однажды больше не повторится, но навсегда запечатлит себя в вечности, а потому цените моменты счастья, запоминайте их, носите с собой — тогда вам будет, ради чего сражаться.

Братья хорошо усвоили эту простую истину, и в течение последнего месяца только она не давала им сорваться в беспросветную пропасть отчаяния. Теперь они хранили жизни тех, кто погиб, обезумел, бесследно сгинул в хаосе, обрушившемся на мир.

* * *

К полудню близнецы выбрались на широкий тракт, ведущий на юго-запад. До крепости алхимиков, конечной цели их путешествия, оставалось еще около четырех суток пути. Здесь, в приграничных землях, несмелое освоение которых началось лишь после подписания мирного договора с орочьими каганатами около полувека назад, редко встречались деревни, поля или фермы. С обеих сторон серой, непроглядной стеной возвышался старый лес. Иногда на дорогу выходили ворота хорошо укрепленных усадеб, но людей не было ни видно, ни слышно. В прошлом году братьям довелось сопровождать караван, направлявшийся к алхимикам по этой же дороге, а потому они знали, что впереди должен стоять большой постоялый двор.

— «Медвежий дом», — настаивал Рихард. — Я точно помню!

— Ничего подобного. «Медвежий угол». «Угол»! В этом есть смысл: в глухой чаще, на самой окраине цивилизованного мира прячется уютный уголок спокойствия.

— Смысл, может, и есть, — кивнул Рихард. — Но только называется он «Медвежий дом».

— Да с чего бы ему вдруг так называться?

— Откуда я знаю! Но память меня не подводит.

— Посмотрим, как ты запоешь, когда увидишь вывеску!

— Торжествующе запою.

Братья бодро вышагивали по пустынному тракту, который уже начал понемногу сдаваться под напором леса: между колеями, там, где колеса бесчисленных телег не утрамбовали почву до каменной твердости, поднималась тонкая поросль дикой малины, а обочины захватывала буйно разросшаяся крапива. Всего за месяц ширина дороги уменьшилась на треть. Пожалуй, к осени пройти здесь станет невозможно.

Заплечные мешки братьев совсем не тяготили их — внутри не оставалось ничего, кроме нескольких книг, летописей Ордена, спасенных ими из пожара. Что же до провианта, на двоих оставалось три сухаря, яблоко, сушеная рыбина и наполовину пустая коробочка со специями. Постоялый двор со спорным названием должен был стать не только местом отдыха, но и источником пополнения запасов съестного.

— Зря ты сомневаешься в моей памяти, — сказал Рихард. — Вот впереди поворот. Сразу за ним мы увидим огромный дуб шириной с полдороги. От этого дуба до нашего «Медвежьего дома» не больше трех миль.

Вольфганг пожал плечами:

— Оттого, что ты часто упоминаешь вымышленное название, оно не станет реальностью.

— Кончай притворяться! Признай свою неправоту сейчас и сможешь избежать позорного поражения в дальнейшем.

Перешучиваясь, братья миновали поворот.

— Ну, что я говорил! — воскликнул Рихард. — Вот и…

Они действительно вышли к дубу. Гигантское, сказочно старое дерево сильно выступало из ровной стены леса, словно выползая на дорогу. Могучие корни разбегались в разные стороны узловатыми щупальцами, ствол, обхватить который не смогли бы и четверо мужчин, слегка накренился вперед, отчего иллюзия застывшего движения становилась сильнее. Большая часть ветвей давно высохла, но на некоторых еще росли зеленые листья.

Дуб стоял здесь очень давно, и год, миновавший с той поры, как братья проходили мимо него в прошлый раз, казался мгновением на фоне столь долгой жизни. Но кое-что изменилось.

Год назад на нем не было повешенного.

Веревка слабо поскрипывала под тяжестью грузного тела. Длинные светлые волосы падали на лицо, милосердно скрывая его от посторонних взглядов. По одной из босых ступней медленно ползла черная мохнатая гусеница. Перед тем как вздернуть, человека раздели и разули, оставив лишь льняную исподнюю рубаху.

— Недавно совсем, — пробормотал Вольфганг. — Стервятники не успели слететься.

Рихард поморщился: любое упоминание о птицах будило в нем отзвуки того, что он видел в снах. Повешенным, по крайней мере, ничего не снится.

Вольфганг огляделся. Лес вокруг молчал и не давал подсказок. Лес видел все, наблюдал за последними секундами жизни этого человека, а теперь так же пристально изучал братьев, не собираясь делиться с ними своими секретами.

— Может, он сам? — неуверенно спросил Рихард. — От безысходности?

— Ну, влезть наверх, привязать веревку и прыгнуть мог, — сказал Вольфганг. — Но сам вряд ли пришел сюда босиком, да без штанов.

— Верно… постой-ка, а что у него на груди?

— Где?

— Вон, на рубахе, под волосами. Вроде бы вышивка зелеными нитями.

— Зелеными? Это не… — Вольфганг проследил за взглядом Рихарда и побледнел. — Знак?

— Похоже на то.

— Надо снимать бедолагу. Ну-ка, подсади меня…

С помощью брата Вольфганг забрался на нижнюю ветку, соседнюю с той, на которой была закреплена петля. Вытащив кинжал, он принялся рубить веревку. Отсюда ему без труда удавалось различить узор, вышитый с правой стороны от ворота рубахи. Роза о четырех лепестках, а внутри — меч, становящийся цветком. Герб Ордена.

Только после пятого удара веревка порвалась, и тело рыцаря упало на траву. Волосы разметались, открыв уже посиневшее лицо, обрамленное аккуратной бородкой, с правильными, некогда приятными чертами. Несчастный был лишь на несколько лет старше братьев.

— Знаешь его? — спросил Вольфганг, спрыгнув следом.

— Нет. Никогда не видел. А ты?

— Тоже. Наверное, не из нашей Заставы.

— Интересно, откуда он ехал?

— Гораздо интереснее, почему не доехал.

— Да уж.

Близнецы срезали с шеи заскорузлую петлю, оттащили тело с дороги настолько далеко, насколько позволил бурелом, положили под упавшей березой, завалили хворостом. Такого кургана не хватит, чтобы защитить тело от лесных зверей, но укрыть его от глаз прямоходящих хищников он в состоянии.

Отсалютовав неизвестному соратнику, братья вернулись на тракт и продолжили путь. Только теперь им стало не до шуток или споров: положив ладони на рукояти мечей, они встревожено озирались, напряженно замирали при каждом шорохе, доносившемся из чащи. Лесная тишина соткана из скрипов и шелестов, шуршания и шепотов — она без труда поглотит звук шагов, а те, кто расправился с Паладином, могли оставаться поблизости.

Через три с половиной мили близнецы добрались до постоялого двора. Покосившийся двухэтажный дом, стоявший чуть в стороне от дороги, утопал в зарослях малины. Черные дыры окон безучастно пялились в пространство, и выдержать этот пустой взгляд оказалось не так-то просто. Тракт здесь был перегорожен внушительным бревном, уложенным на двух пнях на высоте груди. Рядом, облокотившись на бревно, стоял высокий тощий человек в одежде, сшитой из разноцветных лоскутов. Голова его была чисто выбрита, и всю правую сторону ее покрывала татуировка: в невнятной композиции отчетливо выделялись изображения трех черепов.

Увидев рыцарей, тощий расплылся в улыбке, продемонстрировав полное отсутствие зубов, радостно захлопал в ладоши.

— Милошти прошим, хошпода хорошие! — прошамкал он, без перерыва моргая. — Рады, понимаш ли, приветштвовать ваш!

— И ты здравствуй, — отозвался Рихард. — Не скажешь ли, как называется это место?

— Отчехо ш не шкажать. Ижвештно, «Медвежий двор».

Братья переглянулись.

— Двор?

— Он шамый. Раньше вывешка вишела, а потом шгнила.

— А ты хозяин?

— Можно и так шкажать. Но наштоящий хожяин-та тоже… шгнил.

Слева с легким шорохом раздвинулись кусты, выпуская плечистого детину, заросшего черной бородой до самых глаз. В руках у него находилась внушительных размеров дубина, ощетинившаяся множеством ржавых гвоздей.

— Начишто шгнил, — продолжал тощий. — И вы шгниете. Рытшари, шмотрю! — он указал на выполненные в виде орденского герба нефритовые фибулы, которыми были застегнуты плащи братьев. — Давеча проежжал тоже один рытшарь. «Далеко ли до Жаштавных Башен», шпрашивал. Дык мы ему объяшнили, што он больше никуда не едет. Небошь, видали его, а? Так-то. Раньше вы на наш охотилишь, теперь наш черед.

Рихард только сейчас вспомнил, что означает татуировка на голове шепелявого. Банда Трех Черепов объявилась в этих краях лет двенадцать назад и успела натворить немало черных дел, прежде чем Паладины расправились с ней. В Ордене считалось, что банда уничтожена полностью, но, судя по всему, это было не так.

В одном из окон постоялого двора возникла хмурая женщина в лохмотьях и, взгромоздив на подоконник арбалет, направила его на близнецов. Еще двое вооруженных луками бандитов возникли на крыльце. Шепелявый достал из сапога длинный нож, подмигнул хозяину дубины:

— Удачный выдалша денек, да, штарик? Еще не пообедали, а штолько народу уже…

— А у нас нет ничего, — сказал Вольфганг. — Сами надеялись найти, чем поживиться.

— А нам и не надо, — сказал шепелявый. — У того рытшаря тоже нишего не было. Ражве ж все ради наживы делаетша? Надо же ж иной раж и для шебя, для души…

Внутри постоялого двора вдруг послышалась какая-то возня.

— Да, гномова мать! — выругался шепелявый. — Уж ражберитесь там ш ними беж наш пока!

Возня прекратилась, но тут же раздался протяжный треск, потом гулкий грохот, будто что-то тяжелое упало с большой высоты, а сразу за грохотом последовал рев — злой, хриплый, явно звериный.

На какое-то мгновение внимание всех бандитов оказалось приковано к дверям постоялого двора. Именно в это мгновение близнецы начали действовать. Выхватив мечи, они бросились вперед, не сговариваясь, не планируя, но интуитивно чувствуя намерения друг друга. Время тренировок прошло, теперь клинки заточены, а противник не подаст руки, сбив тебя с ног. Теперь ты и сам не станешь спешить с проявлением благородства, единственной наградой за которое будет удар в спину.

С тяжелым стуком выстрелил арбалет, но болт, никого не задев, воткнулся в землю — туда, где только что стояли двое молодых рыцарей.

Вольфганг атаковал шепелявого, который оказался на удивление умелым бойцом: легко отразив несколько хитрых выпадов, он сам перешел в наступление, несмотря на то, что его нож был почти втрое короче меча. Вольфгангу пришлось отступать, стараясь удерживать врага между собой и крыльцом, чтобы не получить стрелу промеж лопаток.

Рихард напал на бородатого. Клинок сразу же застрял среди гвоздей дубины, бандит одним резким движением вырвал оружие из рук рыцаря. Рихард отпрыгнул, увернулся от размашистого удара, выхватил кинжал и, поднырнув под бревном, замер, ожидая, что предпримет бородач. Если бы тот попробовал преодолеть бревно снизу или сверху, то наверняка стал бы уязвим, пусть и на очень короткое время. Реши он обойти препятствие сбоку, Рихард успел бы повторить маневр в обратную сторону.

Но бородач кинулся на помощь шепелявому, заходя к Вольфгангу справа. Тот вряд ли смог бы противостоять сразу двоим, да и тяжелая дубина не оставляла клинку никаких шансов.

Женщина в окне спешно взводила арбалет, лучники на крыльце уже натянули тетивы, целясь в открывшегося Рихарда. Расстояние не превышало двадцати шагов, нечего было и думать увернуться от стрел, но еще имелась пара секунд в запасе, чтобы нырнуть в кусты на обочине. Однако вместо этого Рихард размахнулся и метнул кинжал в спину бородача — метнул по всем правилам, так, как их учили в Заставных Башнях. От подобных бросков не всякая кольчуга спасает, а на бандите была только старая кожаная куртка. Кинжал угодил в основание шеи, вошел глубоко, почти по самую рукоять. Выронив дубину, бородач сделал три неуверенных шага в сторону, нелепо взмахнул руками и повалился на землю, так и не издав ни звука.

Но Рихард этого уже не увидел. Потому что лучники спустили тетивы сразу после его броска. Одна стрела, летевшая слишком низко, чиркнула по бревну и, переломившись, ушла в сторону. А вторая попала рыцарю под левую ключицу. Удар был такой силы, что Рихарда опрокинуло на дорогу. Небо, налитое густой синевой, распростерлось над ним, готовое принять блудного сына. Он не чувствовал ни боли, ни страха, и, вопреки тому, что левая рука отказывалась повиноваться, попытался подняться. Ему почти удалось, оставалось только встать с колен, но тут еще одна стрела ткнула его в ребра, а арбалетный болт, выпущенный из окна второго этажа, пригвоздил правую ладонь к земле.

Боли по-прежнему не было. Тело словно бы не принадлежало ему — чужая плоть, мягкая, податливая, безразличная. С удивлением оглядывал Рихард торчащие из нее оперенные древки, не понимая, отчего такие невзрачные предметы обладают столь огромной властью. В следующий миг небо обрушилось на него, разбилось на тысячи тысяч осколков, взвилось яростным вихрем и утащило в темноту, где все еще остервенело, истошно смеялся сир Йоганн Раттбор, погибший магистр погибшего Ордена.

Шепелявый был слишком быстр, слишком верток, двигался, будто огромная ящерица, отрывисто, непредсказуемо. Каждый его удар напоминал вспышку молнии, а отражать молнии наставники не учили. Тем не менее Вольфганг каким-то чудом справлялся, хотя и не видел возможности контратаковать.

А потом шепелявый отвлекся. Взгляд, брошенный в сторону, на упавшего бородача, всего одно незаметное движение глаз — именно оно его и подвело. Меч противника рванулся вперед, описал в воздухе сверкающий полукруг, рассек правую руку до самой кости. Взвизгнув, татуированный бандит отпрянул, но Вольфганг уже шагал следом, развивая комбинацию, замыкая восьмерку, и лезвие расчертило врага наискось, от левого плеча до печени. Нож упал на землю, шепелявый медленно присел на корточки, зажимая ладонями распоротый живот. Меж пальцев сочились крупные темные капли.

— Штреляйте, гномова мать! — простонал он.

Вольфганг повернулся к крыльцу, готовясь встретить смерть, как подобает рыцарю. Он только что одержал победу и страх пока был не силах овладеть его сознанием: гнев битвы еще стучал в висках, пульсировал в венах, заглушая остальные чувства.

Однако арбалетчица, стоявшая у окна наверху, исчезла, а на крыльце творилось нечто непонятное. Лучники не целились в молодого Паладина, одолевшего их сообщника, а стреляли внутрь постоялого двора, откуда доносились скрежет и треск. Решив воспользоваться милостью судьбы, Вольфганг ринулся к ним, но замер на полпути: из темноты дверного проема на крыльцо выступил зеленокожий гигант, вооруженный двуручным каменным топором. Ростом он вряд ли превосходил людей, но плечи его были настолько широки, что протискиваться между косяками ему приходилось вполоборота. Вольфганг сразу узнал орка, хотя прежде не встречал ни одного.

Орк навалился на лучников, с легкостью сбил обоих с ног. Первому он наступил на голову, раздавив череп, а второго, пытавшегося уползти, зарубил своей жуткой секирой. Стало тихо. Клыкастый варвар, щеку которого украшал кривой, бугристый, относительно свежий шрам, пристально рассматривал рыцаря, а тот лихорадочно вспоминал рассказы наставников о методах сражения с зеленокожими.

Тут на крыльцо вышло — нет, не вышло, а выскочило — еще одно необычное создание. Вольфгангу доводилось видеть гномов, они часто приезжали в Заставные Башни, привозили оружие и доспехи, но этот мало походил на своих неповоротливых сородичей. Во-первых, каждый его шаг усиливался особыми четырехпалыми конструкциями, прикрепленными к ступням, благодаря чему он не переваливался с ноги на ногу, подобно гномьим купцам, а передвигался широкими плавными прыжками. Во-вторых, у него росли клыки: небольшие, но заметные, они поднимались из-за нижней губы в углах рта, придавая маленькому лицу злобное выражение. За спиной у гнома висела изрядно обшарпанная аркебуза.

— Не боись! — крикнул гном. — Мы тебя не тронем! Спасибо за помощь!

— За какую помощь? — удивленно спросил Вольфганг.

— Так ты же отвлек этих дробоедов, — пояснил гном. — А так бы все, винтец нам…

Он приблизился к шепелявому, еще продолжавшему тихо скулить в дорожной пыли. Дрожащими пальцами бандит пытался удерживать на месте выползающие внутренности, но поскольку действовала у него теперь только одна рука, получалось не очень.

— Ну что? — спросил гном. — Как тебе нравится теперь, а, гномова мать?

Сняв аркебузу с плеча, он направил ее на умирающего:

— Окажу последнюю милость. Не благодари — с твоей дикцией я вообще ничего не пойму.

И выстрелил в упор.

Отвернувшись, Вольфганг еще раз взглянул на орка, убедился, что никакой угрозы от плечистого варвара пока не исходит, и осмотрелся в поисках брата.

* * *

Рихард еще дышал — Вольфганг слышал это. Рихард еще жил — он знал это. С пеленок между близнецами установилась тесная связь, незаметная и непонятная прочим. Они чувствовали боль друг друга, угадывали мысли, эмоции, желания. Если орденская служба вдруг разлучала их, в сердцах возникала пустота, незаполняемая, невосполнимая — ни одна беда в мире не могла ввергнуть в такую тоску. И сейчас Вольфганг не ощущал в груди ничего похожего. Значит, Рихард пока оставался здесь, с ним. Иссиня-бледный, неподвижный, но живой.

Орк, которого звали Гром-Шог, помог перенести лишившегося сознания рыцаря в постоялый двор, где раненого уложили на импровизированную постель, собранную гномом по имени Роргар из мешков, шкур и плащей, найденных среди разбойничьих трофеев. Пока Вольфганг осторожно извлекал стрелы, его новые товарищи вскипятили воды и раздобыли где-то пару почти чистых бинтов. Раны тщательно промыли и перевязали.

Вынужденные оставаться в постоялом дворе, они по возможности подготовились к предстоящей ночи: забаррикадировали дверь и заколотили окна, оставив одно на втором этаже для наблюдения за окрестностями. Всем троим было ясно, что Рихард находится на пороге смерти. Он потерял много крови, а одна из стрел пробила легкое. Безымянные хозяева темных путей цепко держали его душу, и уже к утру могли забрать ее с собой.

Разведя огонь в большом каменном очаге, орк с гномом сварили похлебку из сушеных овощей, обнаружив целый мешок в припасах бандитов. Помещение заполнил потрясающий аромат горячей еды. Несмотря на голод, Вольфганг не притронулся к пище — он и присесть не мог, все ходил из угла в угол, постоянно бросая тревожные взгляды на осунувшееся лицо брата, оранжевое в отсветах пламени.

— Успокойся. Парень не доживет до рассвета, — пробурчал орк. — Уж я-то знаю.

— Будь у меня кадило или хотя бы скипетр, — проскрипел зубами Вольфганг. — Мы бы тогда посмотрели, кто кого.

— Погоди-ка, — сказал гном. — Как? Чадило?

— Кадило. Вроде… горшочка на цепи. Инструмент Паладинов.

— А?

Вольфганг повторил.

— Ну дык ведь! — воскликнул Скалогрыз, хлопнув себя по лбу. — Тут был еще рыцарь, утром попался этим сволочам, они его повесили! У него же имелась такая штука. Да-да! Мы с Рваной Мордой лежали связанные вон там, а тот ублюдок с черепами на башке обыскивал рыцаря прямо перед нами.

— Где? — рявкнул Вольфганг, испуганный вдруг вспыхнувшей надеждой. — Где обыскивал?

— Да вот здесь, кажись… погоди-ка…

Гном отложил в сторону миску с похлебкой, спрыгнул с лавки и направился в соседнюю комнату. Заскрипело, зашуршало, потом что-то с хрустом сломалось.

— Есть! — торжествующе крикнул гном, и появился в дверях, сжимая в руках объемистый сверток. — Вот рыцарские пожитки. Хорошо запрятали, гады!

В белый орденский плащ были завернуты потертые кожаные сапоги, дорожная сумка, кольчужная рубаха, расшитые серебром штаны, широкий проклепанный ремень с надписью «Людвиг Стормвотер» на внутренней стороне. То, в чем нуждался Вольфганг, здесь тоже нашлось: небольшое кадило и традиционный орденский скипетр с крестообразным навершием, покрытый витиеватой резьбой. В дорожной сумке лежали три мешочка с разноцветными порошками. Людвиг Стормвотер щедро отплатил за то, что они сняли его с дуба. Вольфганг не мог поверить своему счастью: теперь брат был спасен.

— Огня мне! — скомандовал он. — Быстро!

Орк взял из очага горящую головню, подошел, встал рядом. Рыцарь высыпал в чашу кадила щепотку зеленого порошка, растер его пальцами по дну. Новый, едва различимый аромат разбавил кислый запах похлебки. Взяв головню, Вольфганг наклонил ее над чашей, слегка встряхнул, уронив две искры, от которых порошок мгновенно вспыхнул. Из кадила потек густой зеленоватый дым.

— Ух ты! — изумленно воскликнул гном. — Вот так фокус!

— Не волнуйтесь, — сказал Вольфганг. — Это целебный дым.

— И что? Вылечит твоего брата?

— Надеюсь. Порошки — давний секрет нашего Ордена. Их готовили алхимики по особым, тайным рецептам, известным только самым лучшим мастерам. Вдыхая мельчайшие частицы, из которых состоит дым, человек получает удивительную способность к восстановлению. Раны затягиваются, кровотечения прекращаются, рассасываются синяки. Однажды я сам видел, как рассеченная сабельным ударом икра полностью зажила меньше чем за минуту. Даже шрама не осталось.

— А на орков эта штука тоже действует? — спросил Гром-Шог.

— Не знаю, — задумчиво ответил Вольфганг, думая, где бы пристроить кадило. — Не проверяли. Возможно, да, если нет какой-то роковой разницы в строении.

— И сколько порошка надо для лечения?

— Зависит от ранения. Рихарду, наверное, понадобится весь.

— Весь?

— Ну да. Но не волнуйтесь, в остальных мешочках — ингредиенты, я в любой момент могу приготовить еще, если будет нужда. Необходимые пропорции знаю, нас этому учат.

— Полезный ты человек, — пробормотал гном. — Надо бы с тобой подружиться.

Вольфганг повесил кадило на сучок над головой брата и, наконец-то успокоившись, сел на лавку, взял миску с похлебкой. Орк, тяжело переваливаясь, потопал наверх, сторожить у окна. Человек и гном неспешно разговаривали, делились впечатлениями от пережитых ужасов и перенесенных испытаний. Выяснилось, что Скалогрыз и Гром-Шог несколько дней назад миновали крепость алхимиков: ворота стояли наглухо закрытые, ни в окнах, ни на стенах не наблюдалось никаких признаков жизни. Особой цели у странного дуэта не имелось, поэтому гном был не против вернуться туда, сопровождая братьев.

— В крепости спокойнее, — ворчливо сказал он. — Может, еще и объяснят, почему вдруг клыки начали у меня расти. А то уже кажется, будто я превращаюсь в орка. Неплохо, конечно, быть орком, главное, чтоб мозги остались.

— Да, некоторые объяснения не помешали бы, — согласился Вольфганг, посмотрев на окутанного зеленым туманом брата. — Например, почему безумие, охватившее всех вокруг, не коснулось нас. Правда, сомневаюсь, что алхимикам это известно.

Он поднялся, добавил в кадило еще щепотку порошка. Рихард определенно стал выглядеть лучше: на бледной коже проступил легкий румянец, дыхание выровнялось, исчезли хрипы. Сейчас он казался больным, но уже не смертельно раненым.

— А табачку в той сумке не лежало? — поинтересовался гном. — А то трубка без дела пы…

Гулко громыхая, по лестнице слетел орк, ввалился в комнату:

— Тревога! Бабы идут!

— Крабы? — удивленно переспросил Скалогрыз.

— Бабы! Три штуки. С огнем.

— Сюда? — недоверчиво посмотрел на него Вольфганг. — К нам?

Орк не успел ответить — раздался требовательный, настойчивый стук в дверь.

— Тихо! — хрипло прошептал гном. — Никого нет!

— Мы знаем, что вы там! — прозвучал снаружи мелодичный женский голос. — Откройте, или нам придется спалить этот жалкий сарай!

— С огнем, говоришь? — пробормотал Вольфганг.

— Ага, — кивнул орк. — На посохе.

— На посохе? О, Ушедшие Боги!

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — спросил гном. — Эльфийки?

— Похоже на то…

— С тремя нам не справиться.

— Мы не причиним вам вреда! — вновь тот же голос. Его обладательница то ли читала мысли, то ли просто удивительным образом подслушивала их разговор. — Даем слово!

Гном почесал бороду, глянул на Гром-Шога. Тот пожал плечами.

— Хорошо, — сказал Скалогрыз. — Откроем. Может, им тоже нужен ночлег…

Орк, поднатужившись, оттащил от двери подпиравшие ее лавки.

— Сейчас, сейчас! — крикнул гном, поворачивая ключ в замке. — Еще секунду… Вот!

Вольфганг никогда раньше не видел эльфов. Среди послушников ходили разные истории об этих существах, некогда правивших всем миром, но теперь сохранивших за собой лишь территорию южных гор, на вершинах которых они строили свои загадочные монастыри. Говорили, что правят и воюют у них женщины, а мужчины занимаются домашними делами. Судя по трем эльфийкам, стоявшим за порогом, это было правдой. Изящные, ярко украшенные доспехи плотно облегали стройные тела, в которых гибкость и грация гармонично сочетались с внутренней силой. Клинки, выполненные в виде полумесяцев, несмотря на явную декоративность, производили впечатление грозного и действенного оружия. На лицах, лишенных красоты в привычном смысле этого слова, читалась решительность и даже жестокость, а в глазах — Вольфганг опустил голову, не выдержав их взглядов — в глазах таилось ледяное безразличие долгой, очень долгой жизни. Они принадлежали иному миру, прекратившему свое существование много сотен лет назад.

Эльфийка, шедшая чуть впереди, облаченная в оранжево-желтую броню, держала посох, над навершием которого висел маленький огненный шар, беспрерывно вращающийся и разбрасывающий искры. Он давал достаточно света, чтобы полностью разогнать тьму в просторном обеденном зале. Две другие были одеты в доспехи с синим отливом, затейливый узор на них походил на морозные разводы на стекле.

Гном учтиво поклонился, мазнув бородой по доскам пола.

— Рады приветствовать! — провозгласил он. — Роргар Скалогрыз, к вашим услугам! А это, изволите видеть, Рваная Морда, хоть он и предпочитает другое имя…

— Нам нет до вас никакого дела! — прервала его оранжево-желтая эльфийка. — Мы пришли только за ним!

И она указала на Рихарда, по-прежнему лежащего без сознания среди звериных шкур.

ГЛАВА III

МОРОЗ

В тронный чертог правой Заставной Башни уже много дней не заглядывает солнце. Высокие — почти во всю стену — стрельчатые окна, некогда поражавшие гостей великолепными цветными витражами, затянуты сплошной ледяной коркой. Свет дают десятки чадящих факелов в железных скобах на тонких резных колоннах. Этот свет злобен и ненадежен, перемешан с густыми тенями, что беспрестанно исполняют свой монотонный танец на полу и на стенах, он не имеет ничего общего с солнечным или даже лунным светом. Это грубый огонь глубокого подземелья, жестокое пламя пожара.

В тронный зал ведет лишь одна створчатая дверь. В те времена, когда на границах Трех Королевств царили мир и спокойствие, эта дверь редко оставалась закрытой. Она помнила сотни гостей, просителей и купцов, желавших аудиенции. Во время многочисленных пиров сквозь нее входили длинные вереницы лакеев с огромными медными или деревянными блюдами, наполненными самыми удивительными яствами.

Но не об этом вспоминал Карл, молодой рыцарь-Паладин, когда плечистые солдаты волокли его по коридору к той самой створчатой двери. Он думал о матери. О ее добрых руках и теплой улыбке, полной нежности. Именно воспоминания помогали ему стойко переносить все ужасы последних недель — с того самого момента, как безумие овладело миром вокруг.

Дверь со скрипом открылась, в нос Карлу ударила волна холода, наполненная тяжелым, приторным запахом разложения с примесью медного аромата свежей крови. Он не раз слышал о том, что тронный зал его повелителя теперь служит еще и пыточной. Настала пора самому в этом убедиться. От смрада кружилась голова, к горлу подкатывала дурнота. Наконец воины остановились, бросили Карла на пол и, гремя подкованными сапогами, отступили.

Юноша поднял взгляд. Он находился на том месте, где раньше, всего месяц назад, возвышался изящный трон из черного камня. Теперь на небольшом обломке мраморного основания сидел тот, кто когда-то принимал клятвы молодых послушников, посвящая их в рыцари. В этом самом зале. Кажется, будто с тех пор успела пройти целая вечность. Волосы магистра, полностью поседевшие, ниспадали на плечи. Гладко выбритое бледное лицо, покрытое многочисленными мелкими порезами, не выражало абсолютно ничего, оно было мертво и неподвижно.

А вот глаза жили, сверкали лихорадочным блеском, неизбывной лютой ненавистью, какую можно увидеть во взгляде смертельно раненного медведя или волка. У хозяина этих глаз не могло быть ни разума, ни памяти, ни сострадания, только боль. Своя и чужая.

Магистр медленно встал. Просторное двухцветное одеяние было украшено широкой нашивкой на груди. Новый герб: жезл с навершием в виде цветка о шести лепестках, символ запрещенного тайного общества. Карл понимал, что означает этот рисунок. Погонщики Теней. Отступники. Еретики. Древняя секта, отколовшаяся от Ордена еще во времена гномьих войн. Члены секты практиковали черную магию, поклоняясь небытию и разрушению, брали на службу существ, ютящихся в безднах посмертия, насылали чуму на неугодных. Благодаря колдовству секта вскоре приобрела невероятное могущество. Ходили слухи, что ее щупальца опутали весь Орден — якобы даже среди высшего руководства имелись приверженцы темного учения. После отчаянной борьбы, сопровождавшейся кострами и пытками, виселицами и отлучениями, заразу вроде бы удалось искоренить, но эхо ее продолжало звучать еще многие годы. Карл, как и большинство других рыцарей, не верил, что сектантам удалось уцелеть, но в ту проклятую ночь он вместе с несколькими сохранившими рассудок соратниками ворвался сюда и видел, как совы и вороны уносят хохочущего Йоганна Раттбора, магистра, оказавшегося чернокнижником.

Карл знал, что под нашивкой с гербом прячется смертельная сквозная рана, оставшаяся от копья, знал, что порезы, покрывающие все тело Раттбора — это следы птичьих когтей. Знал, что живым из этого затхлого, погруженного во мрак зала он не выйдет. Как ни странно, это придало ему сил и смелости. Страх остался, но отодвинулся куда-то на второй план, в глубину сознания. На смену пришел чистый, праведный гнев. Юноша встал и выпрямился, несмотря на бивший его озноб, несмотря на колючую боль в ногах и ребрах.

Магистр улыбнулся ему.

Улыбка эта была ужасной — свирепый волчий оскал под черными ямами глаз на потрескавшемся каменном лице древнего идола. Чудовище раскинуло руки, будто бы для объятий, и сказало хриплым глухим голосом:

— Приветствую тебя в моей скромной обители, ученик! Здесь многое изменилось за прошедшие недели, не так ли?

Карл ничего не ответил.

Магистр подождал несколько мгновений, потом склонил голову набок и спросил, мягко, вкрадчиво, почти ласково:

— Что с тобой? Почему не хочешь говорить со мной?

Карл сурово мотнул головой:

— Я не знаю тебя!

Сколько раз в далеком безоблачном детстве он слышал эту фразу из уст героев сказок, которые рассказывал ему старый Храгнир, учитель и воспитатель. В сказках храбрые молодые витязи, оказавшись во вражеском плену, плевали в лицо смерти, отрекались от предателей, не сдавались до последнего — и все равно выходили победителями. В мальчишескую голову ни разу не приходила мысль о том, что однажды придется сказать эти слова самому.

Лицо магистра, до сих пор абсолютно равнодушное и бесстрастное, исказил явный, неприкрытый ужас. Волчий оскал исчез, даже глаза приобрели осмысленное выражение испуганной растерянности.

— Как? — пронзительно вскрикнул он. — Как не знаешь?!

— Успокойтесь, ваше светлейшество, — раздался тихий, но сильный голос из темноты слева. — Юноша всего лишь имеет в виду, что не хочет иметь с вами ничего общего. Он был здесь в ту ночь, в этом нет никаких сомнений. Присмотритесь к нему внимательнее.

Магистр шагнул к Карлу, схватил его за волосы и принялся пристально разглядывать лицо. После нескольких томительно долгих секунд он разжал пальцы и, устало махнув рукой, пробормотал:

— Да, он стоял там, я припоминаю его.

Карл повернулся влево, к обладателю загадочного голоса — тот вышел из тьмы в круг света и теперь замер на самой его границе причудливым созданием из черноты и отблесков огня. Черты скрыты изящной полумаской, на широкой груди покоится ожерелье из вороньих черепов. Погонщик Теней, будь он проклят! Колдун несколько секунд молчал, выдерживая его взгляд, а потом чуть наклонил голову, словно издеваясь, насмешливо произнес:

— Зачем же так пугать повелителя? Пожалейте его старое сердце. Здесь, в полутьме, нелегко различать лица. Что же, любезный, что вас так разгневало?

— Да, ученик, — прохрипел магистр, вновь улыбаясь и глядя куда-то в потолок. — Что вызвало у тебя такой гнев? Я же не причиню тебе вреда.

Карл заскрипел зубами.

— Почему я разгневан?! В чем вина моих братьев, Прогвада и Сигизмунда? В чем были виновны мои друзья Сольх и Вангр? Чем провинился я и почему должен верить в твое милосердие?! Почему ты лгал нам, следуя тропами Тьмы, лгал, принимая клятвы и благословляя на служение? Мы видели, как ты умер, и ты мстишь нам за это, но зачем? Нас, кто тогда стоял здесь, перед троном, переловили по одному. Мы же шли к тебе за помощью, за советом, за наставлением, готовые защищать тебя до последнего вдоха. Но ты творил черное колдовство, и чтобы остановить… — голос его сорвался, вслед за отчаянными словами брызнули слезы. Карл уже не пытался их сдерживать, они потекли по его перепачканным грязью щекам, оставляя за собой мокрые дорожки.

Магистр стиснул зубы, словно из всех сил стараясь не засмеяться. Он вернулся к обломку трона, обошел его, несколько раз глубоко вздохнул, махнул рукой и сказал:

— Ты виновен в том, что не покарал пронзившего меня копьем. Меня, твоего магистра, твоего лорда! Ты стоял и смотрел! Кто давал тебе, щенок, право размышлять, хороши или плохи мои действия? Это мои действия! Мои! Действия твоего хозяина! Ты ничем не помешал убийце, ты даже не попытался! Ты мог бы и сам бросить то копье! Признаешь?

Карл молчал. Магистр занес кулак:

— Говори со мной!

В ответ раздалось только:

— Безумие…

— Да? Безумие?! А мне кажется, что я единственный, кто еще способен смотреть правде в лицо! Вы все цепляетесь за прошлое! Все! Твои братья цеплялись! Каждый человек на этом континенте! А прошлого нет! Представь себе, нет! Ни капли, ни секунды, ни клочка прошлого, одно лишь будущее. Ушедшие Боги не вернутся, Трем Королям, на помощь которых ты так надеялся, нет никакого дела до этих земель! Мир распадается на части, и нужно искать другую силу, других владык! Лучшие умы страны уже поняли это, но мне не дано убедить тебя. Какая разница! Может быть, я и вправду сошел с ума. Почему бы и нет. Только вы все, разумные, сдохнете и станете грязью, а я обрету бессмертие!

— Но зачем убивать нас? — спросил Карл дрожащим голосом, в котором все еще стояли слезы. — Зачем убивать тех, кто верил тебе? Ты предал все, ничтожество!

— Не смей разговаривать так со мной! — Магистр шагнул к Карлу вплотную и зарычал ему в лицо. — Слышишь! Не смей говорить так с повелителем, щенок!

Ответ не заставил себя ждать.

— Повторяю еще раз, я не знаю тебя.

— Что? — разъяренно вскричал магистр, и, широко замахнувшись, попытался ударить Карла кулаком по лицу. Юноша увернулся и, оттолкнув его, рванулся к дверям. Солдаты, стоявшие по сторонам, не успели среагировать вовремя: бросились в погоню на мгновение позже, чем следовало, — и теперь им, отягощенным оружием и доспехами, уже было не догнать беглеца.

Карл понимал, что шансов уцелеть у него нет. Даже если удастся вырваться из дьявольского чертога, на лестнице он все равно встретит смерть. Но сама попытка сбежать, пусть и заранее обреченная на полный провал, уже была подвигом, тем самым плевком в глаза врагу, действием настоящего воина. Умирай, но не сдавайся. Возможно, за дверью ему повезет выхватить у кого-нибудь клинок и забрать с собой на Темные Тропы пару-другую ублюдков.

— Держите! — завизжал позади мертвый магистр. — Хватайте его!

Стражники тяжело пыхтели за спиной, лязгнул доставаемый из ножен меч. Не достанут. Не успеют. Дверь уже близко. Не сбавляя скорости, толкнуть плечом…

Колдун на другом конце зала сказал что-то, тени вокруг колыхнулись, и пол под ногами Карла ожил. Из тонких щелей между каменных плит рванулись кривые, сочащиеся темной жижей щупальца. Или пальцы. Или колья. Обвили ноги юноши, оплели колени, взобрались по бедрам и животу. Слишком упругие, слишком гибкие, чтобы сломаться или уступить, они держали крепко. Карл рванулся изо всех сил, но живая клетка не отпустила его. Солдаты в нерешительности остановились, не решаясь подойти вплотную к магической ловушке. А вот магистр приблизился к ней без опаски:

— От нас не уйти, мой мальчик!

Он все-таки ударил Карла. Кулаком в висок. Молодой рыцарь качнулся, но тут живые прутья исчезли, втянувшись обратно в пол, и он упал на камни, не сумев удержать равновесия. Магистр пнул его в лицо, потом в плечо, в живот, не переставая кричать:

— Нет! Я все-таки твой лорд! И ты в этом убедишься, когда я прикончу тебя, когда выволоку на площадь и повешу вниз головой, выпустив кишки! Тогда ты поймешь, что я твой лорд! Тогда ты поймешь, что как раз в этом все дело!

Нанеся еще пару ударов, он повернулся к зловещей фигуре на границе темноты:

— Держите его. Мне хотелось побеседовать с ним, но он слишком дерзок. Нужно учиться уважать старших.

Колдун сделал еле заметный жест, из мрака выступили солдаты. Они подхватили Карла под локти и потащили обратно к трону. Там его уже ждал Раттбор с длинным кривым серпом в руках. Рыцаря поставили перед ним на ноги, задрали за волосы голову назад, открыв горло. Магистр медленно провел пальцем по выщербленному лезвию, усмехнулся:

— Дело не во мне. Вы мешаете мне, стоите на моем пути. В этом огромном мире слишком много сложного и неприятного. Я люблю вас, как собственных сыновей, поверь, люблю: тебя, Сольха, Вангра, Сигизмунда и Риндара, каждого. Но иногда отцы вынуждены уничтожать своих детей, потому что того требует будущее. Будущее страны, будущее народа. Вот почему в такие моменты я очень завидую простолюдинам, понимаешь? Им не приходится сталкиваться с подобным, им не нужно делать таких страшных вещей.

Карл сглотнул. Он еще не оправился от побоев, все плыло перед глазами.

— Где они? — удалось прохрипеть ему.

— Кто?

— Они все, остальные рыцари и послушники?

— О, — магистр ласково улыбнулся. — Они все здесь. Здесь навечно. В моем сердце! — и он приложил руку к левой стороне груди.

— А… их тела?

— Тела? — магистр прищурился. — Какая разница! Тела — всего лишь прах, мясо, бренная плоть. Тела не имеют значения. Я бы не утруждался, но если тебе интересно, то… Аргрим, куда вы дели тела?

Последний вопрос был адресован тому самому колдуну, который теперь стоял рядом, заложив руки за спину. Видимо, он занимал особо привилегированное положение, возможно, даже был одним из руководителей секты.

— Тела верно служат Сказанным во Тьме, — последовал ответ. — Они пополнили ряды вашей будущей армии.

— Видишь, сынок, — оскалился магистр. — Вот все и разъяснилось. Скоро ты последуешь за ними. В этом есть какая-то логика, не правда ли? Все вернется на круги своя, вы вновь начнете исполнять мои приказы, я опять буду для вас отцом и старшим братом.

— Надеюсь, ты кончишь иначе, — прохрипел Карл. — Сдохнешь в замковом рву, и псы сожрут то, что от тебя останется. Хотя на их месте я бы побрезговал.

— Дерзи, пока можешь. Ничего, скоро вся твоя спесь выйдет наружу и засохнет на этом полу, а я обрету то, о чем мечтаю. У каждого из нас своя дорога.

Отступив на шаг, магистр закатал левый рукав и острием серпа осторожно сделал надрез на внутренней стороне локтя. Если бы лицо Карла не было задрано к потолку, он смог бы разглядеть рядом с этим кровоточащим порезом множество других, каждый из которых означал жизнь рыцаря или послушника. Это были насечки вроде тех, что стрелки гномов делают на ложе аркебуз после каждого убитого врага. Ему предстояло стать последней насечкой.

Магистр макнул палец в кровь и осторожно начертил ей линию на лице жертвы — сверху вниз, от середины лба к подбородку. Потом макнул снова, нанес еще одну такую же — слева от центральной, через глаз и щеку. Третья линия легла справа, симметрично второй.

Затем он поднял серп обеими руками над головой и заговорил, нараспев, медленно и плавно. Даже голос у него изменился, исчезли хрипотца и сиплость, теперь это был низкий, глубокий голос жреца:

— Дюжина Слов, Сказанных во Тьме, отдаю вам живую плоть! Примите ее и смените гнев на милость! Заклинаю, примите же дар, столь дорогой сердцу моему, в доказательство величайшей преданности и верности! Готов быть вашим послушным слугой, готов быть вашей правой Рукой, готов стать глазами и голосом вашим на этой земле, наместником и пророком вашим! Услышьте же меня, Извечные!

Выкрикнув последние слова, магистр с размаха ударил рыцаря серпом по горлу, слева направо, рассекая артерию. Брызнули в разные стороны красные капли, некоторые из которых попали и на лицо убийцы, превратив его в ужасную оскаленную маску Хозяина Демонов, какими кукольники на сельских ярмарках пугают малышей. Карл захрипел, кровь широкой струей потекла у него изо рта. Глаза его, еще мгновение назад живые и полные ужаса, помутнели, закатились, тело выгнулось дугой, будто туго натянутый лук, а затем обмякло, обвисло.

Солдаты опустили Карла на пол, шагнули в стороны. Наступила тишина. Аргрим медленно встал рядом на колени, приложил голову к груди убитого, прислушался. Через несколько мгновений сказал:

— Мертв.

Магистр отбросил в сторону серп, закричал, задрав руки к потолку:

— Кончено! Будь оно все проклято, кончено!

И он засмеялся, захохотал низким, раскатистым смехом, заразительным и веселым. Так он смеялся всего несколько раз в жизни, давным-давно, в первые годы после свадьбы, когда был по-настоящему счастлив.

— Я хочу поговорить с Владыками! — закричал он. — Хочу говорить с Ними! Сейчас!

Колдун покачал головой:

— Ваше светлейшество, вы знаете, что это…

— Нет! — зарычал магистр. — Нет! Хватит! Немедленно! Я так устал ждать.

Палачи кивнули, молча подняли тело Карла и понесли его в темноту, оставляя на плитах пола кровавый след. Магистр и сектант, снявший один из факелов с колонны, последовали за ними. Труп бросили на пол: в углу зала. Сектант передал факел одному из солдат, вынул из рукава тряпку и крепко завязал ей собственные глаза, а потом, встав над телом, позволил приковать себя тяжелыми цепями к двум толстым железным скобам, намертво встроенным в стену. Магистр простер руки вперед и, чуть наклонившись к трупу, зашептал:

— Смиренно прошу вашего внимания, Сказанные во Тьме! Белой властью Многоликой Луны, вечным гневом обитателей корней заклинаю, призываю вас! Явите же нам волю и силу, сойдите ко мне, смиренному слуге, почтите взглядом своим! Оцените жертвы мои, придите, о Извечные!

Ничего не произошло.

Тишина растекалась вокруг, гудела в ушах, наполняла тела.

Тишина ползла по стенам, таилась в тенях, тешила слух призрачными голосами.

Факелы погасли.

Все разом, очень быстро, за секунду. Но этого времени хватило, чтобы увидеть, как увеличиваются тени, распираемые изнутри теми, кто явился на зов. Воздух в зале, и без того холодный, стал ошеломительно ледяным. Во тьме раздался легкий шорох, а потом факелы вспыхнули вновь.

Мертвый юноша стал белым, словно снег, — в его теле почти не осталось крови. Плиты вокруг тоже были вылизаны дочиста.

— Где ты? — спросил Аргрим множеством голосов. — Мы не видим тебя.

Магистр медлил с ответом. Он взглянул на отступившего на шаг воина с факелом, судорожно сглотнул и начал:

— Я здесь, Изв…

Договорить он не успел. Сектант неуловимо быстрым, змеиным движением бросился на него. Звякнули звенья цепей, крепления в стене жалобно скрипнули, но выдержали. Магистр закричал и отскочил. Оковы остановили одержимого на расстоянии вытянутой руки от него. Из оскаленного рта текла розовая слюна, с неимоверно длинного языка падали темные капли. Он хрипел и дергался, пытаясь разорвать цепи.

— Владыки! — испуганно и жалобно воскликнул магистр. — Чем виновен я?

— Лжец! Лжец! Лжец! — пронзительно завизжало, заверещало чудовище. — Ты лжешь нам! Мы пожрем тебя!

Магистр упал на колени перед беснующимся колдуном, несмотря на то, что скобы в стене угрожающе скрипели и могли вырваться в любой момент.

— Я выполнил условие договора, Темные! — запричитал он. — Клянусь, я выполнил! Они все мертвы! Все. Карл был последним, клянусь!

— Ложь! Ложь! — орал сектант множеством голосов. — Ты дурак! Ты никчемный глупец! Мы зря выбрали тебя! Ты недостоин стать одним из наших генералов!

Магистр чуть не плакал. Кажется, его уже не пугало, что в любую секунду цепь могла не выдержать.

— Я все сделал! — стонал он, вцепившись обеими руками в волосы. — Я все сделал, как вы приказывали, Владыки! Я убил их всех! Всех! Всех!

— Нет! — проскрежетало в ответ. — Нужного ты не достал! Один из близнецов! Один из братьев! Он станет оружием против нас!

— Не может быть! Этого не может быть…

— Найди их! — рявкнули демоны. — И дай нам напиться их крови! И тогда мы простим тебя, тогда выполним свое обещание!

— Да, о, Сказанные во Тьме! Да, я…

— А теперь пошел прочь! — Тело сектанта обмякло и медленно сползло на пол, звеня цепями. Страшные хозяева покинули его. Вновь наступила тишина. Магистр медленно поднялся с колен, шмыгая носом и размазывая ладонью слезы по лицу. Колдун пришел в себя, освободился с помощью воинов, осмотрел крепления цепей, одно из которых наполовину вылезло из паза, облегченно вздохнул. Солдаты взяли за ноги досуха выпитого мертвеца и поволокли его прочь.

Магистр, сгорбившись, уселся на трон. Губы его дрожали, бессмысленный взгляд блуждал по стенам и потолку.

— Будь оно все проклято, — прошептал он. — Все проклято! Как такое может быть? Как?

— Мы отыщем их, Ваше светлейшество, — сказал неслышно подошедший колдун. — Это же близнецы, они не могли убежать незамеченными слишком далеко. Рано или поздно отыщем.

— Рано или поздно?! — взвизгнул магистр. — Нельзя медлить ни минуты! Вон! На поиски! Отправь своих лучших мечников! Отправляйся сам, бездна тебя забери! Найдите мне этих двоих!

— Слушаюсь, Ваше светлейшество.

Сектант легко поклонился и вышел из зала. Когда скрипящие двери закрылись за ним, магистр уронил голову на грудь. Ему очень хотелось спать. Однако мысли не давали покоя: отвратительные образы, гнездящиеся в сознании, мешали даже на мгновение сомкнуть глаза, а сердце, что навсегда замерзло в пробитой груди, охватывал страх. Он знал, что ступил на дорогу зла, но повернуть назад… Поздно. Слишком поздно. Все так давно началось.

Черный магистр был один в тронном зале, и багровый огонь десятков факелов не мог разогнать мороз, сковавший его душу.

Конец ознакомительного фрагмента

Добавить комментарий

CAPTCHA
В целях защиты от спам-рассылки введите символы с картинки
Image CAPTCHA
Enter the characters shown in the image.