Евгений Щепетнов - Монах. Шанти (Монах - 5)

 
 
 

ЕВГЕНИЙ ЩЕПЕТНОВ

МОНАХ. ШАНТИ

ГЛАВА 1

Крылатая тень скользнула над деревьями. Шумно хлопнув кожистыми крыльями, покрытыми непробиваемой чешуей, дракон приземлился на поляне, спугнув кролика, с высоко задранным толстым задом мчащегося к своей норе. Дракон не обратил на него никакого внимания — ну что за дичь этот жалкий кролик? Вот косулю поймать — это да!

Впрочем, в последнее время Шанти начала за собой замечать некую странность — она разлюбила сырое мясо, даже свежее, теплое, сочное, казавшееся таким вкусным раньше. Хотелось мяса, испорченного огнем, специями, соусами!

Мама ей говорила об опасности очеловечивания. Гараскарания, старая и мудрая драконица, видела всякое и знала многое, но кто верит маме? Ведь каждое разумное существо должно само наступить на свой острый сук и поранить ногу, чтобы потом, когда-нибудь рассказывать своей дочери или своему сыну о том, как нужно правильно поступить, и удостоиться фырканья, кривой рожицы и насмешливой улыбки. Нет ничего нового под солнцем, как говорил Андрей. Вернее, это сказал какой-то там древний человек, которого любил цитировать друг Шанти. Кстати, в тех изречениях было много дельного. Признать это тоже довольно трудно, ведь всем драконам известно: люди суть глупые, безответственные существа, в отличие от драконов — средоточия мудрости и всяческих добродетелей.

После того как исчез Андрей, Шанти долго, очень долго (для нее долго, конечно! Аж несколько недель!) думала о том, где искать пропавшего друга. Тонкая нить, связывающая сознание человека и драконицы, была так тонка, так иллюзорна, что любое другое существо посчитало бы, что Шанти лишь придумала себе то, что Андрей жив. Из упрямства, присущего драконам. Иногда ниточка пропадала, но через какое-то время возникала снова, как и надежда, за которую цеплялась Шанти.

Давно — кажется, целую вечность назад! — Андрей прибыл в этот мир. Бывший военный, бывший наемный убийца, бывший монах — вот кто он был. Его перенесло в Славию, страну, где поклонялись демону Сагану, где Зло торжествовало, а Добро считалось постыдным. Где исчадия убивали одним словом, черное называли белым, а белое — черным.

Андрей долго думал, зачем он оказался в этом страшном мире, и решил: это Бог отправил его освобождать страну от скверны, от исчадий, а в идеале — от Сагана, страшного демона, поглощавшего души убитых исчадиями людей. Увы, все оказалось точно наоборот — именно Саган вызвал Андрея с Земли, для того чтобы тот вверг этот мир в кровавый вихрь войны.

Однако демон просчитался и был уничтожен Андреем. Андрей при этом погиб — так считали все жители Балрона и Славии. Все, кроме Шанти — драконицы, влюбленной в человека. Да, именно влюбленной — она все больше очеловечивалась, общаясь с людьми.

Каждый из драконов, живущих в этом мире, мог приобретать любой облик, какой хотел. Шанти хотела быть женщиной, обычной женщиной, способной любить. И, оставив дела в Балроне, государстве, соседствующем со Славней, драконица отправилась на поиски Андрея — она чувствовала, что тот жив. Возможно, он потерял память, когда уничтожал демона, возможно, был ранен, но то, что Андрей жив, Шанти знала наверняка.

Где он может быть? Как его найти?

Шанти попыталась воспользоваться человеческой логикой и понять, где искать Андрея. И ее рассуждения выглядели так: Андрей некогда появился в Славии, сделал то, что должен был сделать, его миссия завершена — где он должен объявиться? В Славии! Откуда все началось, там и должно было закончиться. Почему? А вот так!

Шанти не любила, когда ей указывали на прорехи в логике… даже если указывала на них она сама. Вот казалось ей, что он должен проявиться в Славии, и все тут! Ведь в Славии не все закончено с наследием Сагана. Да, после его смерти исчадия утратили свои магические свойства и не могут теперь убивать словом. Ну и что? Они остались на прежних местах, так же правят страной, собирают кровавую жатву, отправляя жертвы на плаху или на арену, где специальные убийцы рубят людей на куски, радуя ревущую от удовольствия толпу. На месте остались император, его приближенные, все, кто создал эту человеконенавистническую страну, — где может оказаться Андрей, как не там, в Славии? Ведь его путь, его миссия до конца не завершена!

В общем, Шанти подумала-подумала и решила отправиться в Славию. Собрала узелок в дорогу — тысяча золотых, пара-тройка платьев, пара туфель и башмаков и… короче, все, что нужно благородной даме для нормальной жизни. Все-таки что ни говори, а привыкла Шанти к жизни во дворце, к шелковой одежде, вкусной еде и питью. Даже свежая печенка, которую она когда-то очень любила, теперь не казалась ей такой вкусной и ароматной.

Очеловечивание, да… это ждет всех, кто общается с людьми, это такой закон, опять же — мама предупредила! Смотришь в зеркало — и твое лицо, человеческое лицо, уже не кажется странным. А вот когда подносишь к глазам драконью лапу, вдруг с удивлением понимаешь — рассматривать свою человеческую руку гораздо приятнее…

Шанти когтистой лапой отодвинула узел с барахлом, подняла морду к небу — до утра было еще далеко, звезды мерцали на темном небосводе, будто подмигивая молодой драконице. Она нашла созвездие Дракона, улыбнулась ему, вздохнула и стала устраиваться на ночлег. Что первое нужно для ночлега? Конечно, костер. Даже если на нем нечего жарить. Впрочем, это поправимо. Вообще-то драконы — существа ночные и в темноте видят не хуже, чем днем. Как и оборотни, к примеру. Андрей прекрасно видел ночью: в человеческом обличье похуже, в образе Зверя — как настоящий дракон.

Подумав с минуту, Шанти решила, что обойдется без ужина. Вечером она крепко закусила жирной косулей, так что переварить ее еще не успела. Но огня надо — опять очеловечивание! Только люди любят смотреть в огонь. Андрей говорил, что это наследие тех тысячелетий, когда для человека огонь был всем — защитой, источником тепла и горячей пищи. Потому у каждого человека в голове глубоко заложено благоговение перед пляшущими языками пламени, даже если люди это и не признают.

Шанти осмотрелась, нашла здоровенную сухую ель, свалившуюся на землю под натиском ветра и времени, уцепилась за вершину и с громким треском переломила ствол там, где его толщина не превышала толщины ее ноги. Прикинула и бросила обломок на землю. Огляделась, нашла еще одно сухое дерево, пока что не упавшее наземь. Подошла, уперлась бронированным плечом и нажала всей своей полуторатонной тушей, вывернув дерево с корнями. Упавшее подхватила за комель и приволокла к первому бревну. Сложила бревна вместе, закидала их предварительно обломанными ветками, несколько секунд полюбовалась внушительной кучей дров и, втянув в себя прохладный ночной воздух, выдохнула поток пламени, синий в центре, красный и оранжевый по бокам.

Это пламя было таким горячим, что, если бы на месте бревен были камни, они бы мгновенно раскалились докрасна. Бревна же вспыхнули, как если бы это были не бревна, а порох, к которому поднесли фитиль. Через несколько секунд костер весело трещал, разбрасывая вокруг искры, — бревна были не такими сухими, какими казались.

Шанти с неудовольствием проследила за красными угольками, разлетающимися от костра, и подумала: стоит ли перебрасываться в человеческий образ, вдруг угольки прожгут платье? Но скоро костер утих, стал гореть ровным, жарким пламенем, и она успокоилась.

Оставаться в драконьем облике ей не хотелось: вдруг кто-то случайно увидит дракона, разговоров потом не оберешься. Скрываться за завесой невидимости она еще не умела — слишком молода. Ей всего сто лет, по людским меркам — лет пятнадцать или шестнадцать, а может, и того меньше. Мама, Гараскарания, была в несколько десятков раз больше по размеру, чем Шанти, она же Шантаргон, а еще владела очень полезным умением прятать себя где-то. Где? Этого не знала и Гараскарания. Просто когда она хотела, чтобы ее не было видно, ее не было видно, и все тут. Но драконица видела всех и все.

Закончив с костром, Шанти пошла за мешком с одеждой. Положила его у дерева на сухую подстилку из опавших игл, сосредоточилась и… замерцала, силуэт размылся в воздухе. Через секунду на месте полуторатонной, сверкающей в свете костра красными, синими, зелеными чешуйками драконицы стояла белокожая, рыжеволосая красотка — мечта мужчин. Длинноногая, высокогрудая, белокожая — статуя, а не человек. Драконица долго изучала, каких женщин люди считают наиболее красивыми. И само собой, выработала самый красивый облик, какой мог существовать. Даже Андрей говорил, что более совершенной женщины он не видел.

Шанти покопалась в мешке, нашла кружевное белье, пахнущее благовониями, шелковое платье, туфли, удобные, из мягкой кожи, медленно оделась, обулась, с удовольствием ощущая, как чистая дорогая одежда прильнула к коже, потом расстелила возле костра одеяла, предусмотрительно положенные в мешок, и, подложив этот мешок под голову, улеглась, накрывшись одним из одеял. Небо было чистым, ни одного облачка, так что дождь путешественнице не грозил, можно было не волноваться.

Впрочем, ей вообще мало что могло грозить — созданное драконицей тело (Андрей называл его аватаром) обладало одновременно свойствами тела человека и дракона. Если бы кто-то попытался ткнуть Шанти ножом, он был бы сильно разочарован — нож не оставлял на чешуе дракона даже царапины. Пробить эту чешую можно только тяжелым копьем или пулей. Даже стрела, выпущенная из лука, или арбалетный болт только царапали чешую, не в силах ее преодолеть.

Однако если ударить под определенным углом, загнать острие под чешую, так сказать «против шерсти», то дракон мог погибнуть так же, как любое иное существо. Вот только какой это дракон будет дожидаться, когда над ним учинят такое безобразие? Испепеляющий огонь, стальные когти, клыки, способные перекусить человека пополам за долю секунды, — вот что такое дракон.

Шанти лежала, глядя в небо, и думала, думала… Ей так не хватало Андрея — сейчас они бы перебросились несколькими словами, посмеялись, она поворчала бы на друга, он что-нибудь рассказал бы — о мире вообще и о своем мире в частности. И где теперь Андрей?

Драконица снова «коснулась» ниточки, связывающей ее с человеком. Это только название такое, «ниточка». Просто ощущение присутствия — где-то далеко-далеко… а может, близко. А может, вон за той крепостной стеной, видневшейся за лесом, на фоне темного неба.

Шанти приземлилась в трех километрах от Гаранака, столицы Славии. Император любил поохотиться, и под страхом расправы здешний лес сохранялся нетронутым — ни деревенек, ни постоялых дворов, ни вырубок. Запрещалось даже входить в лес, а тем более жечь костры. Впрочем, если бы Шанти знала об этом законе, он не помешал бы ей сладко уснуть, слушая шипение пламени, облизывавшего толстые бревна.

 

— Глянь — девка! Ничего себе! Красотка! — Высокий худой мужчина в кожаной безрукавке с нашитыми на нее стальными пластинами осторожно подался вперед, непроизвольно облизнув губы. — Шим, ты видал?! Лежит как и положено! Откуда она взялась?

— Тебе какая разница? — угрюмо буркнул второй мужчина, кряжистый, едва ли не квадратный, одетый так же, как и первый, в стандартную форму разведчиков, а еще — городской стражи. В таком снаряжении не так жарко, а в случае чего эта легкая броня вполне способна выдержать удар сабли или ножа.

— Ну как… надо же знать?

— Не надо. Она все расскажет в пыточной мастеру Щозу. Твое дело — найти и по возможности захватить нарушителя. Так что довольно языком трепать, подымай девку.

— Да подожди ты! — Худой состроил страдальческую гримасу. — Отведем в пыточную, они ее и распробуют! А мы как всегда ни при чем! Ты посмотри, какая красивая! Такую не купишь за два серебреника!

— Красивая или нет, все у них одинаковое, — хмыкнул Шим. — Закрыл глаза — и представляй эту красотку, а не шлюху за серебреник. А если мы доставим ее потрепанной, могут быть неприятности. Эй, девка, вставай! Хватит разлеживаться! Пора ответ держать за свое преступление!

— Это какое такое преступление? — Шанти потянулась, отчего одеяло соскочило с груди, обнажив крепкие выпуклости, обтянутые шелковым платьем.

Худой сглотнул слюну и сделал шаг вперед.

— Запрещено заходить в императорский лес, жечь тут костры, охотиться и всякое такое прочее, — хмуро пояснил Шим и тихо добавил для напарника: — Слишком хорошо одета. Может, из благородных? Не трогай ее, на всякий случай. Отведем в стражу, пусть там разбираются. Чую, дело тухлое.

— Я ее хочу! — дернул щекой худой. — Я никогда и никого так не хотел! Ни одну бабу! Эй ты, рыжая! Если не будешь сопротивляться, сделаешь все, что я скажу, — не пострадаешь! Слышишь меня?!

— Слышу, — кивнула Шанти. Она посмотрела на одеяла и решила бросить их здесь — тащить неохота. Другие купит, если понадобится. Что, денег мало, что ли? Она подняла мешок, монеты звякнули, Шим насторожился:

— Деньги? У тебя есть деньги?

— Есть, — пожала плечами Шанти. — И что?

Драконица оправила платье, осмотрела его со всех сторон и подумала о том, что истанский шелк все-таки великая придумка — всю ночь спала в этом платье, и ни одной морщинки! Он не мнется! И ведь перед тем платье долго лежало в мешке! Не зря такие деньги дерут, совсем даже не зря.

— Давай их сюда! — почти ласково сказал Шим.

Он сразу как-то полюбил эту красотку — это надо же оказаться в безлюдном лесу, да еще и с деньгами! Все-таки прав Зереш, надо ею заняться как следует. Ну кто узнает, что тут была какая-то красотка и что у нее были деньги? Кому какое дело? Ну не нашли тех, кто зажег костер, может, даже сделают вычет из жалованья — все восполнят деньги из ее мешка, вон как тот раздувается!

— Нет, парни, ничего вам не обломится, — вздохнула Шанти, сделала шаг вперед и с силой ударила Шима по голове рукой, как будто прихлопывала муху на пеньке.

Здешний аватар выглядел нехрупким, нет — вполне крепкая женская рука, с ухоженными ногтями, белой кожей, не испорченной мозолями и порезами, присущими крестьянкам, занимавшимся тяжелым сельским трудом. Однако не женская ручка — когтистая тяжелая лапа огнедышащей рептилии, вот что ударило Шима по макушке.

Как так получалось, куда девалась масса дракона, когда он создавал свой аватар, переправляя основную массу тела в другое пространство, как могли одновременно существовать два тела, по желанию их хозяина приобретая те свойства, которые дракону хотелось, как, каким образом могли существовать такие капризы мироздания, как драконы, — видимо, это известно лишь Богу. Но факт есть факт — дракон мог приобретать те свойства, какие принадлежали его основному телу или же аватару, которого он создал. Удобно: выглядишь как девушка в расцвете сил, а под этим нежным, соблазнительным покровом — закованная в броню смертоносная рептилия. Разве это не мечта всех женщин, — как говаривал со смехом Андрей.

Оглушенный ударом драконьей лапы разведчик упал как подкошенный. Шанти могла бы расплющить голову человека, как переспевший плод, но… пачкать платье? Достаточно, что придурок валяется на земле и молчит как пень. Убить его? Можно, да. Но зачем? Угрозы не представляет, а убивать просто ради убийства — это удел маньяков.

Худой разведчик, надо отдать ему должное, успел выхватить меч и приготовиться к бою. Быстрая реакция. Впрочем, в разведке другие не выживают, отсеиваясь на первых же походах.

— Если ты опустишь меч, то у тебя будет шанс выжить, — мягко заметила Шанти, вскидывая вещмешок на плечо. — Не будь дураком, дай пройти! Что-то я сегодня добрая… видно, утро такое.

Разведчик, не вступая в разговоры, сделал молниеносный выпад, но острие меча, вместо того чтобы пронзить мягкую плоть, наткнулось на что-то твердое, непроницаемое как скала. Зереш был очень, очень удивлен. Особенно удивился, когда девица поджала губы и, удрученно посмотрев на попорченную ткань, сказала:

— Я тебе этого платья не прощу, скотина!

Больше разведчик ничего не увидел. Рука Шанти врезалась в его шею с такой скоростью и силой, что шея переломилась под углом девяносто градусов, а само тело улетело к тлеющему костру, впечатавшись в торец бревна, краснеющий раздутыми утренним ветерком углями. Запахло паленой кожей, волосами, и драконица недовольно сморщила нос — противно.

Поправив мешок на плече, она пошла своей дорогой, но оглянулась, решая, что делать со вторым, оглушенным разведчиком. Возвращаться было лень, и потому она оставила его жить. Впрочем, какую опасность мог представлять этот вояка? Расскажет, что его вырубила девица в шелковом платье, спавшая у костра? Даже не смешно.

Тропа вывела Шанти к тракту, и к городским воротам драконица подошла, когда солнце уже довольно высоко стояло над горизонтом.

Открывать или не открывать ворота в определенный час, то есть, когда можно было различить пальцы рук в предрассветной серироке, решал командир пропускного пункта, и выглядело это так: если он был не в духе, то ворота могли остаться закрытыми и до первых лучей солнца. И плевать ему на всех торговцев зеленью, овощами и прочей ерундой — если, конечно, среди них не найдется умный человек и не соберет со всех торгашей подарок, который изменит настроение командира к лучшему.

Приступы плохого настроения случались у командира часто, практически каждый раз, как он заступал на службу, потому все торговцы заранее готовились к такому развитию событий. Но иногда не помогало и подношение — должны же торгаши знать, что с ними будет, если стража осердится на самом деле? И тогда ворота оставались закрытыми до тех пор, пока солнце не вставало над горизонтом, — зелень сохла, мясо заветривалось, а торговцы бессильно скрежетали зубами, посылая проклятия в адрес окаянного вояки.

Сегодня толпа уже рассосалась, втянувшись в огромные ворота, из города и в город шли и ехали обычные путники, ничем не выделявшиеся среди себе подобных.

На одинокую девушку, низко надвинувшую на голову капюшон, никто не обратил внимания. Пара медяков, небрежный жест стражника — проходи! — и вот Шанти уже в столице.

Сколько времени прошло с того дня, когда она в образе черной кошки на плече Андрея въехала в этот город? Кажется, целая вечность. Тогда они случайно попали в трактир, принадлежащий Олре, ставшей потом любовницей Андрея и зачавшей от него ребенка.

В этом городе Шанти училась летать после того, как Андрей вправил ей переломанные исчадием крылья.

Ничего не изменилось — булыжная мостовая, запах жареной рыбы и мяса, крики зеленщиков, расхваливающих свой товар, свист извозчиков, разгоняющих зазевавшихся прохожих, а еще — лица людей, хмурые, веселые, подозрительные и доверчивые. Все так, как будто они с Андреем пришли в город только вчера.

Шанти стало грустно, и, задумавшись, она едва не наступила в кучу лошадиного дерьма, испускающего «ароматный» пар прямо посреди мостовой. Выругавшись так, что даже у грузчика свернулись бы в трубочку уши, драконица проследовала дальше, внимательно оглядывая опасную поверхность, на которую собиралась поставить свою изящную ногу.

Путь ее лежал к тому самому трактиру, где они с Андреем некогда весело проводили время. Олра, уезжая из города, оставила его на родственника — угрюмого, туповатого мужика. Что теперь в трактире творилось, Шанти не знала, но где-то ведь надо остановиться. Нужно обдумать, что делать, как действовать дальше. Нет, так-то план у нее был, и очень даже определенный, но нужно отработать детали, и лучше всего это делать на широкой кровати, переваривая вкусное рагу и пироги с олениной.

 

Ничего не изменилось. Та же вывеска, дверь — сбоку царапины от когтей Шанти. Через дорогу — мусорные бачки, в один из которых Андрей некогда забросил драконицу. Она потом отомстила ему, запрыгнув на голову, когда тот мылся в мойне.

Шанти хихикнула, вспомнив, какое удовольствие тогда испытала, наказав человека за наглость. Как он посмел извалять в помоях видную представительницу самого мудрого на свете племени драконов!

Она толкнула дверь, вошла — тот же зал, та же стойка. Только за ней совсем другой человек, не тот, кого она ожидала увидеть. Незнакомый мужчина, чернобородый, пузатый, каким частенько и представляют трактирщика. Ну кто будет есть в этом заведении, если трактирщик и повар худые, как палки? Они или больны какой-нибудь дурной болезнью, или готовят так, что и сами не могут есть свою отвратительную стряпню. Нет, этот трактирщик соответствует предполагаемому облику хозяина трактира.

Драконица кинула взгляд в угол, будто рассчитывала увидеть знакомого вышибалу — уродливого, громадного, как дракон, но обладающего одним из самых добрых сердец среди всех, кого знала Шанти. И тут же усмехнулась: вышибала жил теперь в Балроне, во дворце императора и был правой рукой Федора, регента императора Марка. На месте Никата сидел обычный здоровяк со сломанными ушами и кривым носом — стандартный вышибала, каких пруд пруди по всем трактирам.

Трактирщик заметил гостью, мгновенно оценил ее дорогой наряд (дельный хозяин гостиницы с первого взгляда должен уметь определять стоимость кружев и ткани на платье гостьи!) и с ходу предложил:

— Госпоже обед? Комнату? У нас самые лучшие комнаты в городе! С ванной! Новые кровати! Новое белье! У нас останавливаются только знатные господа!

Через двадцать минут Шанти уже сидела за столом и, игнорируя удивленные взоры персонала гостиницы, с удовольствием поглощала вкусности, горой наваленные перед ней. Немудрено, что персонал так удивлен — молоденькой девушке положено слегка поклевать пирожок, потом отодвинуть его с томным выражением лица, а не запихивать в рот, будто голодала три месяца и только сейчас вышла к людям!

Шанти понимала, что привлекает внимание своим нестандартным поведением, но… Во-первых, ей было наплевать — ну что они могут ей сделать? Во-вторых… ей было наплевать! Просто из вредности, и все тут. И в-третьих… скоро она исчезнет из гостиницы, из памяти этих людей. Что для нее память подавальщиц и поварих? Пусть себе смотрят, хоть будет о чем поговорить долгими скучными вечерами.

— Госпожа платит балронским золотом? — вскинул брови трактирщик и тут же поскучнел. — Извините, госпожа, согласно указу императора балронское золото принимается на десять процентов дешевле, чем славское. Мне очень жаль!

«Ни хрена тебе не жаль! — недовольно подумала Шанти, глядя в толстощекое лицо мужчины. — Небось нажиться на мне решил!»

— Уважаемый, берите так, как положено по закону. И вот еще что — не могли бы вы ответить на пару вопросов?

Шанти, обладающая способностями к эмпатии, сразу почувствовала облегчение трактирщика и утвердилась в своем мнении — надувает с деньгами, подлец!

— Конечно, госпожа! — радостно закивал мужчина, отчего его толстые щеки заколыхались, будто тряпки на ветру. — Все, что хотите!

— Здесь были другие хозяева. Как вы оказались на этом месте?

— Купил, госпожа, — слегка потух трактирщик, и в его голосе проскользнул страх.

Что-то нечисто с трактиром, решила Шанти.

— Как купили? А куда делись прежние хозяева?

— Я не знаю, почему вас так интересует этот вопрос, — растерянно ответил мужчина, — но раз вам интересно… В общем, тут открыли гнездо боголюбов, трактир конфисковали, хозяина, родственника некой Олры, сбежавшей в Балрон, казнили на алтаре исчадий. Трактир выставили на торги… вот я и купил — дал большую цену, и все. Не я первый, не я последний. Вы же знаете, частенько продают имущество боголюбов, так что… Или не знаете? Вы откуда к нам прибыли? У вас только балронские деньги…

— Не ваше дело, уважаемый, — надменно поджала губы Шанти и усмехнулась про себя: вот так и прокалываются агенты! На кой демон она начала расспрашивать про Олру?! Ясно же, что в Славии знали, что та — одна из приближенных императора Балрона! Была…

Трактирщику, конечно, этот факт неизвестен — мелковата фигура, но вот специальные службы империи Славии знали все наверняка.

Шанти не питала иллюзий: государство Славия работало вполне эффективно, если сумело продержаться столько лет, — и стража не бездействовала, и тайные службы. А раз были тайные службы, значит, имелись люди, докладывавшие им всю информацию, которую могли добыть. И среди информаторов не последнее место занимали трактирщики, находившиеся в центре всех событий. И немудрено — через питейные залы и комнаты гостиниц проходит множество людей, от простых купцов до родовитых господ. И все способны после пары кружек вина развязать язык и выложить собеседнику или собеседнице все, что лежит на душе. Шанти сама пользовалась услугами трактирщиков для сбора информации.

— Ну… не мое, значит, не мое, — покладисто согласился трактирщик, потупив глаза, и, выдав сдачу с золотого, заторопился к стойке — помогать разливающему.

К вечеру людей стало больше, зал наполнялся. Когда солнце сядет, людей набьется, как муравьев в муравейник. Шанти не любила этот человеческий муравейник, а потому пошла в свою комнату — принять ванну, полежать, подумать и… поспать. Не секрет, что драконы большую часть своей жизни предпочитают проводить во сне. Может, потому они так долго и живут?

 

Горячая вода навевала сон, и Шанти едва не уснула прямо в ванне. Драконица любила воду, великолепно плавала — Андрей как-то сказал, что драконы, вероятно, когда-то вышли из моря, поэтому они отлично чувствуют себя в морской воде. Впрочем, в любой воде, особенно если в нее намешали мыльных благовоний, так хорошо действующих на кожу.

Кожу? Или чешую? С некоторых пор Шанти стала замечать за собой, что уже и не знает, какое из тел настоящее — аватар или драконье. Гараскарания говорила, что в худшем случае дракон настолько вживается в роль человека, что отбрасывает свое настоящее тело, навсегда застревая в человеческом. Такие случаи были. Потому драконы и забили тревогу, запретив соплеменникам принимать человеческий образ.

У Шанти иногда возникало подозрение, что род человеческий — это драконы, потерявшие память о том, что они когда-то были драконами…

Выбравшись из ванны, драконица воспользовалась махровым полотенцем, вытерев досуха свою идеальную кожу, надела свежее белье, ночную рубашку, предусмотрительно захваченную с собой, и растянулась на постели, глядя в окно. В щель между неплотно сдвинутыми занавесками виднелась звезда, яркая, будто фонарь. Она подмигивала Шанти, и та вдруг пришла в хорошее настроение — может, все не так плохо и Андрей где-то рядом, недалеко? И не придется заниматься тем, что ей неприятно, — делами людей? Хотелось бы просто сидеть рядом с другом, покачивать ножкой в красивой туфле и подшучивать над ним, зная, что он не обидится…

Полежав минут десять и помечтав, Шанти начала думать о том, что ей предстоит сделать. Пока что все шло по плану. Да, сложно будет, но кто сказал, что все в мире должно быть легко? Можно было бы начать уже с утра, с этими двумя придурками, если бы они сразу повели ее в тайную стражу. Так нет же, дураки задумали какие-то домогательства, а после того как заметили у нее деньги, тут уже бесполезно разговаривать.

Шанти закрыла глаза и погрузилась в дрему — неизвестно, когда удастся как следует поспать, нужно воспользоваться представившейся возможностью. Через пару минут она уже крепко спала.

За ней пришли глубокой ночью, когда город успокоился, трактир покинули последние гуляки, а жильцы в комнатах крепко спали и не слышали топота множества ног в коридоре гостиницы. А может, и слышали, только кому охота совать нос в чужие проблемы? Если стража арестовывает, так ведь за дело. Заслужили. У нас никого без вины не забирают!

Дверь вздрогнула под ударами, и грубый мужской голос потребовал:

— Открывай! Немедленно открывай — тайная стража!

Шанти тут же проснулась, прислушалась к голосам в коридоре, прощупала визитеров эмпатическим чувством: они были возбуждены, нетерпеливы, а еще — очень злы из-за того, что вместо теплой постели им пришлось торчать под дверью какой-то девки. И Шанти их понимала — она сама сейчас с удовольствием валялась бы в теплой постели, а не встречала «гостей».

— Кто там? — спросила драконица сонным, нарочито хрипловатым голосом. — Чего надо?

— Открывай! Государственное дело! Не заставляй нас ломать дверь!

— Господа, вы обещали! — послышался испуганный голос трактирщика. — Кто будет платить за ремонт двери?

— Заткнись, придурок! — прервал давешний грубый голос. — Надо будет, мы все твое поганое заведение разнесем! Ты обязан содействовать тайной страже, иначе отправишься следом за балронской шпионкой! Лучше свали отсюда, пока зубы целы! Эй, девка, открывай!

Шанти неторопливо оделась, собрала вещи, подошла к двери и, встав возле стены, сбоку от косяка, отодвинула засов. Стражники, похоже, как раз собирались навалиться на дверь со всей своей солдатской дури, так что в комнате образовалась куча-мала из упавших на пол закованных в железо солдафонов, копошащихся, как черви после дождя. Они громко матерились, мешая друг другу подняться — каждый норовил это сделать быстрее других и валил своих соратников с ног. Стоявшие сзади мужчины в штатской одежде — темной, неприметной — с неудовольствием смотрели на эту возню, а когда драконица явственно хихикнула, один из них поморщился и брезгливо сказал:

— Вот как с такими идиотами делать дела? Скажи, шпионка, ваши солдаты такие же дебилы, как эти?

— Всякие есть, — ухмыльнулась Шанти и язвительно добавила: — Но таких олухов я вижу в первый раз! Настоящие идиоты!

— Так ты признаешь, что являешься балронской шпионкой?! — встрепенулся второй мужчина в штатском.

— Признаю. Ведите меня к вашему главному, у меня для него есть важная информация. Я заслана в Славию правительством Балрона для того, чтобы вести подрывную деятельность, уничтожать исчадий и организовать сеть агентов. Хочу работать для блага Славии. Условия я изложу вашему начальнику.

— О как! — ошеломленно причмокнул первый в штатском и тихо шепнул второму: — Наконец-то нам попалась крупная рыба! Надоело таскать в пыточную лавочников и выдавливать из них признание.

— Тихо! — цыкнул второй. — Вы сами пойдете, не сделаете попытки бежать? Или вас заковать в кандалы?

— Я же сказала — буду сотрудничать, — пожала плечами Шанти. — Утром я собиралась идти в тайную стражу, но вы пришли раньше. Это очень хорошо.

— Не будем платить трактирщику, — шепнул первый, — она и сама собиралась прийти, так что платить не за что.

— Да заткнись ты! — угрюмо буркнул второй. — Не до того сейчас! Потом разберемся. Собирайтесь, госпожа!

Шанти улыбнулась — тон сотрудника тайной стражи сменился на более уважительный, а солдаты старались не подходить близко, как если бы девушка была больна какой-то дурной, очень заразной болезнью. Впрочем, была. И болезнь эта называлась «шпионка Балрона» — лечится только четвертованием, или посадкой на кол, или… в общем, всяческими веселыми казнями, на которые так любит смотреть император Славии.

У крыльца трактира стояла карета без опознавательных знаков — ни гербов, ни эмблемы тайной стражи. Темно-серая, почти черная: занавешенное окно, масляный фонарь — чтобы видно было, кого задавили по дороге в контору. Впрочем, давить сейчас некого, улицы мрачны и пусты. Небо, вечером звездное, затянуло облаками, и накрапывал мелкий дождик, будто небеса плакали по тем, кого увозят в страшной карете.

Шанти задумалась, усаживаясь в карете на жесткую деревянную скамью в подозрительных темных потеках: сколько людей прошло через эту повозку? Сколько лишились надежды, усаживаясь на окровавленные скамьи? Впрочем, скорее всего, они и сидеть-то не могли после знакомства с дубинками стражей. Эти дубинки — короткие, темного крепкого дерева с кольцами по всей длине — стражники держали в руках, готовые пустить их в ход при первом намеке на неповиновение. Но Шанти не давала никакого повода своим конвоирам воспользоваться оружием. Она уселась в карету, с двух сторон пристроились дюжие стражники, на скамейку напротив уселись два агента в штатском, и, как только дверцы захлопнулись, карета дернулась и понеслась по мостовой, колесами высекая искры из булыжников. Остальные стражники, верхом на лошадях, скакали рядом.

Шанти вдруг вспомнилось, как ездили они с Андреем. Карета, а вокруг нее охрана, вооруженная ружьями и пистолетами, — опасались налета драконов. Она слегка улыбнулась, чем вызвала недоуменные взгляды конвоиров — никто не улыбался в этой карете, пропахшей кровью и нечистотами. Не то место, чтобы веселиться.

Ехать пришлось недолго. Трактир располагался в центральном районе города, вернее, рядом с центральным районом, управление стражи — возле городской площади, как и тюрьма, эшафот-алтарь и Круг, на который выпускали арестованных боголюбов, точнее, всех, кого в них записали. Этими «боголюбами» могли быть и мелкие воришки, и бродяги, и всякая шваль, которую нахватали возле входа в город, на Привратной площади, среди нищих. Где теперь набрать столько настоящих, идейных боголюбов, когда их изводили десятками лет? Те, что не боялись показывать свои убеждения, вымерли, как крысы, которые съели отравленную приманку, остальные научились прятаться и попадались редко, в основном по доносу.

Доносили по большей части родственники — жена, которая хотела освободиться от постылого мужа, муж, который хотел освободиться от жены, благодарные дети, внуки, заждавшиеся смерти своего богатого или не очень родителя. Достаточно написать донос, и через несколько часов несчастный уже хрипит на кресте, рассказывая о своих прегрешениях перед исчадиями, императором и законом. А то, что такие прегрешения найдутся, — это стопроцентно. В пыточной тайной стражи рассказывали все — что было и больше всего чего не было. Работали настоящие мастера своего дела, влюбленные в свое ремесло. Невиновных не обнаруживалось.

Возле входа в управление тайной стражи стояли четверо стражников, внимательно оглядевших Шанти. Они сжимали в руках копья с листовидными наконечниками, а когда мимо проходили агенты в штатском, вытянулись, встав «смирно», — эти два человека в гражданском явно имели приличный вес в иерархии стражи.

Длинный темный коридор привел к входу в подвал, возле которого тоже стояли стражники — двое. Один из них взял здоровенную связку ключей, фонарь и повел Шанти вниз, по чисто выметенным ступенькам, к рядам клеток, в которых угадывались силуэты людей, лежащих на полу. Впрочем, присутствие в клетках обитателей можно было определить и по запаху, а еще — по храпу, который несся со всех сторон. На взгляд Шанти. узников было несколько десятков.

Ей отвели отдельную клетку — маленькую, на четверых. В ней никого, кроме нее, не было, стояли деревянные топчаны, что для темниц вообще-то невероятная роскошь. Узникам положено валяться на полу, в полусгнившей соломе, среди кучи копошащихся насекомых. А не попадайся! Темница — это тебе не комната в лучшей гостинице, с начищенной медной ванной и морем горячей воды!

Решетчатая дверь, громыхнув, закрылась за спиной «балронской шпионки», и тюремщик медленно пошел назад, на пост, унося фонарь, последний лучик света в этом царстве тьмы и отчаяния.

Шанти осмотрела клетку и, заметив копошащихся на полу и стенах насекомых, сморщила нос — она ненавидела насекомых, как и все женщины. Нет, сделать ей они ничего не могли, кроме как забраться в одежду и поселиться там до первой стирки, но чего хорошего в предоставлении приюта мерзким жалящим тварям, питающимся кровью и плотью несчастных заключенных?

Шанти думала секунд пять, потом стала решительно раздеваться догола. Раздевшись, зажала одежду в руках или вернее, лапах. Она успела обратиться в дракона, правда, не полноразмерного — камера тесновата, нужен простор. Потом драконица отошла к решетке, завела за спину лапу с узлом и выдохнула поток пламени, стараясь не попасть в деревянные топчаны — в самом деле, не на полу же сидеть?

Синее пламя выжгло полчища насекомых, лишь краешком опалив вожделенный топчан, прожарило стены, на которые твари успели забраться повыше, чтобы веселее было запрыгивать на обитателя камеры. Раскаленным воздухом уничтожило и тех насекомых, что поджидали добычу на лежанке. Через минуту уничтожение полчищ тараканов, вшей, блох и всякой такой нечисти было закончено.

Шанти вздохнула: если бы так легко было решить все проблемы!

Она выдула из пасти струю воздуха, сметая обугленные трупики нечисти, и стала одеваться-обуваться, с тем чтобы прилечь и немного вздремнуть — пожить-то подольше хочется, а сон продляет жизнь дракона. Раньше чем через час после рассвета ее все равно не поднимут: в самом деле, начальник тайной стражи не дурак же, чтобы дневать и ночевать в этом мерзком здании? Скорее всего, сейчас он сладко спит, лелея мечты о том, как будет искоренять свой народ и наживаться на грабежах и взятках.

В воздухе стоял дым от спаленных тварей, и драконице пришлось привыкать к этой вони. Впрочем, воняло ничуть не хуже, чем вообще в этой темнице, которую проветривали не позднее чем лет пятьдесят назад.

Драконица улеглась на топчан, вытянула ноги, заложила за голову руки и закрыла глаза. Мешок с вещами и деньгами у нее отобрали, но Шанти не беспокоилась — никуда не денутся. Найдет. Если все получится, как она задумала, все будет чики-пуки. Смешное выражение — Андрей так иногда говорил в приступе веселья. Объяснить, что оно означает, он отказывался, но по смыслу и так понятно — все будет хорошо. Все будет хорошо! Ведь хуже быть уже не может — в этом Шанти уверена на сто процентов.

— Паленым воняет! Ты чего, масло пролил, что ли? Закоптилось все, как в печи! Что тут случилось? — Агент стражи недовольно посмотрел на тюремщика, растерянно пожимавшего плечами, и озабоченно заглянул в клетку: — Эй, шпионка, жива? Потом с тобой разберусь, Гирс, узнаю, чего тут творите! Шпионка, на выход!

Шанти потянулась и, встав со своей лежанки, вышла в коридор. Стражники обступили ее — двое спереди, двое сзади, — и процессия двинулась вперед. Тюремщик семенил замыкающим, агент возглавлял шествие.

Драконица усмехнулась — ведут как опасную преступницу! И с чего вдруг? Потом нахмурилась — не результат ли утренней встречи в лесу? Ну, что есть, то есть, теперь не изменить. Да и какая разница? Пока все идет как задумано.

Подняться пришлось на два этажа Кабинет начальника тайной стражи располагался на третьем этаже, за дверью темного дерева, покрытого лаком. Таблички, указывающей, что за дверью работает один их самых могущественнейших людей империи, не было: чужие тут не ходят, а те, кому положено, и так знают, где сидит этот человек, способный щелчком пальцев отправить на казнь даже родовитого дворянина. Конечно, если тот не принадлежит к некоему кругу тех, кто на самом деле управляет страной, и не находится под покровительством исчадий.

Выше исчадий нет никого. Что такое тайная стража? Подслушать, подсмотреть, собрать информацию, захватить преступника. А вот судьба его — жить ему или умереть и как умереть — уже в руках исчадий. Однако есть одно обстоятельство — начальник стражи решает, имеется ли в действиях предполагаемого преступника состав преступления или это так, пустой донос.

Если человек сумеет заинтересовать такого важного чиновника — например, крупным пожертвованием в фонд погибших агентов, — может оказаться так, что преступления никакого и не было! И тогда исчадий извещать не нужно. Зачем зря беспокоить таких важных господ? У них и без пустопорожней болтовни дел хватает.

Главный тайный стражник сидел за столом. Ничем не примечательный мужчина лет сорока с небольшим, никакой печати порока на лице, никаких примет, указывающих на то, что он питается младенцами и любит купаться в крови жертв. Не купался он в крови жертв и не ел младенцев, хотя крови, которую пролила тайная стража, хватило бы на хорошее озеро.

Мужчина с интересом посмотрел на вошедшую девушку, молча проводил ее взглядом, когда она шла к тяжелому креслу перед его столом, и так же молча посмотрел в ее зеленые глаза, в которых, как ему показалось, плескались золотые искры. А еще стражника удивило непоколебимое спокойствие девицы, как будто она каждый день оказывается в застенках тайной стражи и совершенно ничего не боится. Более того, ситуация ее немного смешит!

— Вы кто? Шпионка? Зачем вы тут? Мне сказали, что у вас есть предложение. Какое?

— А вы кто? — спокойно осведомилась девица, оглядываясь по сторонам, будто была не в кабинете начальника стражи, а в особняке, куда ее пригласили на бал.

— Я?! — опешил мужчина. — Мое имя Зорген Иснак, дворянин восьмого ранга, начальник тайной стражи. Вы кто?

— Скажите, вы женаты? — внезапно спросила рыжая девица.

— Вы наглеете! — нахмурился Зорген. — Если вы хотите сотрудничать с нами, это дурное начало сотрудничества.

— Извините! — ничуть не смутилась шпионка. — Мне очень нужно знать ответы на некоторые вопросы. После того как вы мне ответите, я отвечу на ваши вопросы — честно и откровенно, клянусь! Я не спрошу ничего такого, что составляет государственную тайну! Только невинные вопросы о личной жизни. Больше ничего. Заключим соглашение? Я служащая тайной стражи Балрона и могу быть очень полезна тайной страже Славии. Так что, поговорим?

— Хм… — Мужчина слегка улыбнулся. — Я умею различать, когда мне врут!..

«Эмпат? — подумала Шанти. — Почему и нет? Андрей же умеет».

— …И когда почувствую, что врете, вы пострадаете. Шереж, Эрг, оставьте нас одних!

— Господин Иснак, как же так, опасно! — Стражник укоризненно покачал головой. — Я не могу оставить вас наедине с этой девкой!

— Я ценю твою верность, Шереж, — холодно ответил вельможа, — но ты что, считаешь, я не смогу справиться с женщиной, да еще и привязанной к креслу, привинченному к полу? Низко же ты ценишь своего господина!

— Извините, господин! — Стражник низко поклонился и, сделав шаг назад, повернулся и вышел в коридор. За ним второй стражник, и двое собеседников остались наедине.

— Вы первый человек за последнее время, который вызвал у меня интерес, — ухмыльнулся Зорген. — Горю желанием узнать, что за птичка попала в мои сети! Жаль будет, если придется попортить вашу внешность… таких красивых женщин не бывает в природе, вы уникальны!

— Спасибо, — серьезно кивнула Шанти, — я старалась. Итак: вы женаты?

— Нет, — усмехнулся мужчина. — Хотите стать моей женой?

— Нет, — мотнула головой драконица. — Дети есть?

— Нет.

— Любовница есть?

— Предпочитаю не иметь постоянных любовниц, лучше всего служанки. Или платные женщины.

— Живете один?

— С прислугой, конечно. — Вельможа забавлялся, но глаза его внимательно смотрели на Шанти, будто сквозь прицел арбалета.

— Вы часто видите императора?

— Часто, — нахмурился начальник тайной стражи. — Вы же говорили, что не коснетесь государственной тайны…

— А что такого — видите и видите, — пожала плечами Шанти. — У вас есть секретарь, который ведает вашими делами, встречами?

— Секретаря нет — мой заместитель, Хастер Шур, исполняет обязанности секретаря.

— Где он сейчас?

— В соседней комнате. Дерну вот этот шнур, и он придет. Дернуть? — Зорген усмехнулся и глубоко вздохнул. Развлечение стало ему наскучивать.

— Опишите его внешность, этого Хастера.

— Сорок лет, тонкий, ухоженный… небольшие усики. Брюнет, глаза карие, кожа светлая, почти белая — не бывает на воздухе. Ну что еще… а! Родинка слева, над верхней губой. Слушайте, достаточно. Теперь моя очередь. Мне надоело. Пора переходить к делу. Итак, первый вопрос: как ваше имя?

— Шанти.

— Шанти, Шанти… что-то знакомое… Зачем вы здесь?

— Чтобы занять ваше место. — Драконица вздохнула, дернула руками, и ремни, притягивавшие ее руки к подлокотникам кресла, треснули и порвались, как гнилые нитки. То же самое произошло с двумя ремнями через грудь и живот, а затем — с ножными ремнями.

Зорген вначале онемел, глядя, как драконица освобождается от пут, потом взревел:

— Ко мне! Охрана!

Дверь распахнулась, впуская четырех охранников с обнаженными мечами. Они набросились на Шанти, пытаясь сбить с ног, нанося удары плоской стороной меча — удары сыпались один за другим, но не остановили драконицу. Она сделала два шага и легко, ладошкой ударила начальника тайной стражи в висок. Зорген отлетел к стене, ударился затылком об пол и замер неподвижно. Затем настал черед стражников.

Шанти буквально взорвалась движениями — стражники разлетелись в стороны, как детские игрушки, отброшенные капризничающим мальчишкой. Двое так и остались лежать со сломанными шеями, еще двое сумели встать и снова пошли в атаку. Шанти отметила их упорство и верность долгу (у одного рука торчала под прямым углом, сломанная могучим ударом драконицы) и короткими точными ударами разбила головы обоим, не обращая внимания на их попытки изрубить шпионку короткими и, вероятно, очень острыми мечами.

Через две минуты с начала поединка все было закончено. Начальник стражи лежал у стены за столом, стражники — справа и слева от стола, в виде трупов.

Шанти подошла к входной двери, заперла ее на задвижку и вернулась к Зоргену. Наклонилась и стала его раздевать, складывая вещи на стол. Раздев догола, внимательно, до мельчайших подробностей изучила тело мужчины. Разделась сама, замерцала, меняя облик, и через несколько секунд на месте красотки стоял Зорген, очень похожий на оригинал — даже мать этого человека не смогла бы распознать подмену.

Зорген-оригинал внезапно очнулся, открыл глаза и с усилием спросил:

— Что такое?! Что со мной?

— Уже ничего, — с некоторым сожалением ответила Шанти и легким движением свернула ему голову. Шея мужчины треснула, как сухая ветка, он дернулся и застыл — теперь навсегда.

Шанти несколько раз повторила фразу: «Что такое?! Что со мной?» — добиваясь стопроцентного совпадения голосов. Наконец ей это удалось — голос Зоргена был довольно чистым и бесцветным, без каких-то особенностей, акцента или пришепетывания, так что копировать его нетрудно.

Драконица несколько раз перешла из состояния дракона в облик Зоргена, запоминая, как тот выглядел, и добиваясь, чтобы облик стражника впечатался в ее память. После десятого раза она уже легко становилась Зоргеном, за долю секунды, не нужно было вспоминать морщинки и родимые пятна. Драконы запоминают навсегда, если постараются, конечно.

Перейдя в облик дракона, Шанти взяла со стола одежду начальника стражи, спрятала ее за спиной… и вдруг остановилась. Нет, нужно было не так — она стащила в кучу тела телохранителей, сверху положила их начальника и уже тогда принялась уничтожать следы преступления.

Человеческие тела неплохо горят — Шанти видела это, когда армия драконов налетела на завод. Те люди, на которых попадала струя драконьего пламени, горели как свечки, превращаясь в обугленные скелеты. Температура горения драконьего «топлива» была очень высока.

Вот и сейчас язык голубого пламени окутал трупы стражников таким жарким покровом, что они вспыхнули, как дрова, заполнив комнату удушливой вонью и черным дымом.

Шанти жгла трупы, пока они не обуглились до костей, а в комнате нечем стало дышать. Тогда драконица превратилась в Зоргена, быстро натянула на себя его одежду, отодвинула задвижку и выскочила в коридор, упав под ноги изумленным и обеспокоенным стражникам, сбежавшимся на запах и дым, просачивающиеся из кабинета начальника. Стучать они боялись — Зорген не любил, когда кто-то лез не в свое дело.

— Колдовство! Злое колдовство! — прохрипел лже-Зорген, тяжело дыша и прикрывая глаза (Шанти и вправду было не очень хорошо — надышалась дыма). — Шур здесь? Отвези меня домой! Скорее! Мне надо помыться и отлежаться… Шпионка-колдунья покончила с собой, я чудом спасся… но на сегодня мне хватит работать. Она хотела убить меня ценой своей жизни! Загорелась как костер! Саган уберег меня!

— Будет сделано! — с готовностью кивнул заместитель. — Подать карету господина Зоргена! Вы сами дойдете или вас отнести?

— Сам! — кивнула Шанти и медленно, цепляясь за стену, поднялась на ноги. — Отведите меня к карете, глаза слезятся, плохо вижу…

ГЛАВА 2

— Он открыл глаза! Открыл! — Девушка, почти девчонка, сорвалась с места, подбежала к женщине лет сорока, с усталым добрым лицом, и, схватив ее за руку, поволокла в комнату к больному.

Женщина возмущенно фыркнула и покачала головой:

— Ну открыл, и что? Стоило меня ради этого отрывать от варки похлебки? Вот сейчас твой отец придет из лавки — голодный, злой, как лесной амрок, и задаст нам всем! И твой высохший деревянный человечек нас не защитит!

— Мам, он не деревянный! Не говори про него так! Он хороший, я знаю!

Девушка наклонилась над лежанкой в углу комнаты и внимательно посмотрела в глаза мужчины:

— Ты меня видишь? Слышишь? Как тебя зовут? Кто ты?

Мужчина не отвечал. Он бессмысленно таращился в потолок зелеными глазами и молчал — худой как скелет, обтянутый кожей. Его глаза ввалились в глазницы и смотрели оттуда, как два волчьих глаза из темной норы. Белая кожа незнакомца была покрыта шрамами — за полтора месяца, что он лежал в доме Гирсе, раны мужчины зажили. Даже страшный пролом на голове — рваный, открывающий кости черепа, треснувшие от удара.

Когда раненого привезли домой, позвали лекарку. Та с сомнением покачала головой и сказала, что этому человеку давно следовало умереть. Почему он жив, непонятно. Чудо. В жизни случается много странного, недоступного разуму людей, посему нужно оставить этого бедолагу на волю богов и дать ему умереть. Или выжить, самому опять же, если будет на то воля богов.

На волю богов полагайся, а нож храни за пазухой — говорил здешний народ. Потому лекарка соорудила снадобья на первое время, дала травок на будущее — научила заваривать траву непоседливую Беату — и удалилась, получив два полновесных серебреника.

Отец был очень недоволен незапланированной тратой. Ворчал — чтобы заработать два серебреника, ему нужно торговать целый день, да еще чтобы односельчане вдруг заимели в своих кошелях деньги, которые отнесут в его лавку.

А денег у людей не было. В основном расплачивались за товар натурой — шкурами. Эти шкуры лавочник Урхард Гирсе потом отвозил в город и сдавал перекупщику, получая за них деньги. На деньги закупалось все, что нужно селянам, и… круг замыкался. И так почти два десятка лет. Урхард построил свою лавку двадцать лет назад, в небольшой деревеньке под названием Темный Лог. Тогда там был всего десяток домов. Его отговаривали от глупого шага. Ну что можно заработать в этом глухом углу? Но он решился и вложил все свои деньги в постройку дома и в торговлю.

Как ни странно, дело пошло. Селяне сносили ему шкуры — здешние края славились замечательным мехом усков, темным, с серебряной искрой. Купцы сюда побаивались ездить — слишком много нечисти, поэтому охотникам приходилось ездить в город самим, сдавать рухлядь почти за бесценок, рискуя быть обманутыми, опоенными, ограбленными по дороге в город. Теперь они ничем не рисковали, пусть даже за шкуры Урхард давал немного меньше, чем перекупщики в городе. Но это и понятно: ему же тоже надо на что-то жить.

Через два года после того, как новоиспеченный купец обосновался в глуши, он женился на девушке из простой семьи, того же клана, к которому принадлежал и сам. Он внезапно влюбился как мальчишка, и, как ни странно, девушка, красивая, добропорядочная и спокойная, ответила ему взаимностью, переехав из большого селения в маленькую деревню, в дом Урхарда Гирсе.

Впрочем, в Темном Логе за эти годы настроили домов, и маленькой эту деревню можно было назвать только условно: семьдесят дворов, появилась своя лекарка, к которой ходили со всей округи, появился даже свой храм — бога Леса.

Деревенские охотно молились этому богу, рассчитывая на то, что Лес будет к ним благосклонен, — вся их жизнь проходила в лесу, в глухомани. Орехи, мясо, шкуры, мед, древесина — захочет Лес дать их человеку, будет тот сыт, обут, одет и весел, не захочет — в одном из походов в рассерженный Лес упадет на голову нечестивцу сухое дерево, и кончится его долгая или недолгая жизнь.

Все в руках богов, и у всех людей они разные. У моряков — свои боги, у пахарей — свои. Такова жизнь.

Через год после свадьбы Урхарда и Аданы родилась дочка Беата. Маленький, вопливый комок плоти, который стал для Урхарда главным сокровищем на свете, не считая жены, конечно. Дочери он позволял все — хулиганить, бить посуду, лазить где угодно, и, когда жена пыталась остановить девочку, запрещал наказывать это маленькое чудовище.

Как ни странно, Беата выросла разумной, хорошей девочкой, несмотря на полное отсутствие воспитания, то есть порки ремешком. Девочка не отказывала в помощи матери, отцу, работала, как и они, помогала в лавке, училась — отец научил ее грамоте, покупал ей книги, ужасно дорогие, но такие интересные! В них описывались иные миры, путешествия, красивая любовь и низкое предательство.

Когда девушка увидела возле дороги человека в странной одежде, в крови, израненного, у нее екнуло сердце, и Беата решила: это судьба. Это — он!

Родители придерживались совершенно другого мнения, но, так как отказа девочка ни в чем не знала, чужака оставили в доме. Тем более что пока что он не представлял никакой опасности — раненый и бессильный.

Втайне родители Беаты надеялись, что он тихо и спокойно помрет — нет человека, нет проблемы. Кто он такой и зачем тут оказался? Чего от него ожидать? А пока пусть девочка поухаживает за ним, почему и нет? Чего портить ей настроение? Больше детей у семьи Гирсе не было. Не дали боги. Нет, парочка старалась, очень старалась… ходили по лекарям, даже к городским ходили, к знахарям-колдунам. Но… все лекари говорили, что у Аданы все нормально со здоровьем. Вот только словами лекарей ребенка не зачнешь, так что ни брата, ни сестры у Беаты так и не появилось.

Впрочем, Урхард и Адана не теряли надежды и при каждой возможности пытались исправить эту несправедливость. Безуспешно. Скорее Беата обрадует их внуком, чем у них что-то получится, решили Гирсе.

Кстати, это была еще одна причина, по которой родителям девушки не хотелось, чтобы незнакомый мужчина находился в доме. В семнадцать лет рано еще думать о том, чтобы родить, особенно если на горизонте ни одного достойного кандидата в мужья, только деревенские увальни, ловкие в лесу и в бою и совершенно тупые, когда дело касается образованной девушки из хорошей семьи. При Беате парни почему-то впадали в ступор, мямлили, несли какую-то ерунду, создавая впечатление полуидиотов. Она над ними подсмеивалась, и скоро оказалось, что рядом с шустрой, острой на язык девушкой нет ни одного претендента на ее любовь. Хорошо это или плохо? Беата считала, что хорошо, родители в выводах дочери сомневались. Но не настаивали. Придет время, и… чего «и» — они не знали, но искренне верили, что боги не пустят дело на самотек и как-то исправят ситуацию. Иначе пошли бы они, эти боги!..

Урхард не отличался набожностью, как и его жена, хотя подношения богу торговли делал. Как, впрочем, и богу путешественников — куда без этого, ведь большая часть жизни Урхарда проходила в дороге. А на ней множество опасностей и приключений — от раненого медведя-шатуна до слизника или черного вопера, иногда вылезающего из Леса и пытающегося попить человеческой крови.

В последние годы нечисти становилось все больше и больше. Говорили, что в старые времена нечистой силы в Лесу было совсем мало или даже не было вообще. Но уже много лет леса заполонила пакость, взявшаяся непонятно откуда, — все эти гады, поджидавшие путника и мечтающие лишить его частей тела, крови, а то и самой жизни.

Урхард заметил, что последние пять лет твари сделались очень агрессивными и количество их увеличилось в несколько раз. Он сам уже раз пять дрался с залетным визгуном, перепугавшим лошадей так, что те понесли и чуть не развалили фургон. Хорошо хоть, что твари в этой местности были небольшими. Поговаривали, что ближе к югу они вырастали раза в два крупнее. И в который раз Урхард благодарил судьбу, что живут они на севере, а не на юге, где зимой, говорят, даже не выпадает снег. Урхард там не бывал, но оснований не верить книгам у него не было, как и рассказам купцов, с которыми постоянно встречался в городском трактире.

— Ну почему он не отвечает?! — с ноткой отчаяния в голосе снова спросила Беата, и Адана укоризненно покачала головой:

— Дочка, он может и вообще ничего не ответить! Никогда! Ты видела рану на его голове? Ты видела его сломанные руки и ноги? Он может превратиться в овощ, ведь всем известно — человек думает головой! А раз голова разбита, значит, думать он сейчас не может. Может, вообще никогда не будет думать. Дала б ты ему умереть, чего мучаешь? Тихо, тихо — пусть живет! Я-то чего? Ну что так разволновалась?

— Уыыыааа… — неожиданно явственно сказал мужчина. — Ииииааа!

— Глянь-ка, и вправду оживел! — хмыкнула Адана. — Эй, парень, тебя как звать? Откуда ты?

— Ээээуууу… — беспомощно прогудел мужчина и облизнул губы.

Беата схватила ковшик с отваром травы, поднесла к губам больного, и в его рот полилась тонкая струйка. Мужчина стал глотать, захлебнулся, закашлялся, покраснел. Девушка вытерла его губы тряпочкой, утерла ему лоб, покрывшийся испариной, и посмотрела на мать — исподлобья, колюче, как лесной гессрер на свою жертву.

— Выживет он! Ты же видишь — пьет, кашляет, уже и глаза открыл, разговаривать стал. Не говори больше про то, что он должен умереть!

— Да я чего… пусть живет, я же сказала! Дочка, поосторожнее с ним… может, он из разбойников? Может…

— Может, он гессрер-перевертыш, ага! Мамочка, ну что ты все ерунду говоришь? Иди лучше готовь, папку встречай. Я сейчас помогу тебе, только закончу с ним…

Адана недовольно поджала губы, но ничего не сказала. Повернулась и скоро уже гремела кастрюлями на кухне, вымещая на них свое раздражение.

Беата улыбнулась и снова склонилась над больным:

— Надо покушать! Давай-ка я тебе бульончик сделала! Попей! Ага, вот так, так…

Мужчина глотал теплую, пахучую жидкость, полуприкрыв глаза, когда Беата остановилась — бульон закончился, — что-то попытался сказать, прохрипел, приподнял худую руку, но попытка снова закончилась неудачей. У больного из уголка глаза показалась большая, чистая слеза и покатилась по щеке к подушке, испачканной каплями бульона, пролитыми Беатой по неосторожности.

— Ничего-ничего, ты скоро будешь сильным, большим — как и был! Вон у тебя какие крепкие кости, и зарастает на тебе все быстро! А то, что сил сейчас нет… так что же такого? Болезнь есть болезнь! Ты знаешь, мне никогда не нравилось быть лекаркой, а когда я за тобой поухаживала, решила — наверное, все-таки буду лечить людей. Тебя ведь вылечила… ну не совсем пока вылечила, но вылечу! Отвар я хорошо делаю, ухаживать за больным умею. Ты, может, хочешь кое-чего? Ты не стесняйся, я тебе горшочек подам…

— Ыууу… — простонал мужчина и сморщил нос, глядя на Беату. — Аууууыыы…

— Стесняешься, глупенький! — поняла девушка. — Да я тебя видела во всех видах! Ты чего?! Да и неинтересны мне твои причиндалы, я твоя лекарка, и все тут! Сейчас я тебе подам горшочек, оботру тебя, а потом снова поговорим, хорошо? Ну, давай-ка!

 

— Ну вот, видишь, как хорошо? И ты чистенький, и постелька чистая. Ты, если что, говори мне, когда захочешь. Не можешь — старайся говорить! Сегодня лекарка в лавку приходила, так вот, она сказала, что после сильного удара по голове человек может не только сознание потерять, но и разучиться говорить! Но со временем все налаживается… почти всегда. Сегодня я тебе голову помою. Ты такой красивый, такой мужественный, а голова немытая. Так нельзя! У тебя красивые волосы, темные. У наших у всех светлые волосы, а ты темный! Ты из дальних краев? Когда окрепнешь, расскажешь мне, откуда ты пришел и что с тобой случилось. Здесь так скучно, так нудно — парни все здоровенные и тупые как на подбор. Одно развлечение — посмотреть, как они в последний день седмицы единоборствуют. Хотела бы я быть парнем! Вы сильные, вам все можно. А мы, женщины, только рожать и дома сидеть, ждать своих мужей. Ну не обидно ли? Я бы путешествовала, дралась с другими кланами, убивала нечисть! Ты боишься нечисти? Да нет, такой, как ты, не может бояться нечисти, потому что ты герой! А я боюсь, если честно. Особенно гессрера-перевертыша. Он оборачивается человеком, напускает морок, и ты видишь в нем того, кого любишь, кого хотел бы увидеть. И тогда он к тебе приближается и высасывает жизнь. Вот!

Беата помолчала и посмотрела в лицо мужчины. Тот внимательно слушал, повернув голову и глядя на девушку колдовскими зелеными глазами. Потом моргнул пару раз и, чуть улыбнувшись, сказал:

— Уыыааа! Уууэээ…

— Так. Надо за тебя браться как следует, — хмыкнула Беата. — Сколько можно мычать? Лекарка сказала, что ты мог забыть язык совсем и тебя нужно учить, как ребенка. Буду учить. Прямо сейчас!

Девушка встала, прошла мимо постели, остановилась:

— Я стою! Хм… мое имя Беата. Я — Беата! Беата! Ну-ка, повтори!

— Эууээээ… — послушно промычал мужчина, и Беата хихикнула:

— Не эуэээ, а Беата! Повтори!

— Эуээээ…

— Хи-хи… Беата!

— Буээээа…

— Ну вот! А говорил — не можешь! Молодец!

 

— Вот, молодец! Сам уже ешь! Мама, смотри, он сам ест!

— Осторожнее. Много не давай. Папа говорит, он может умереть, если сразу дать много.

— Ну что же я, дура, что ли? Я понемножку накладываю. Ну как ты? Как себя чувствуешь?

— Хорошо… — Голос мужчины был хриплым, каким-то деревянным. Но это и понятно — от завываний, с помощью которых он изъяснялся, до членораздельной речи прошло всего две недели.

Мужчина действительно очень быстро восстанавливался. Он уже мог есть сам — полусидя, держал ложку — только как-то смешно, в кулаке, пальцы у него работали плохо, неловко, не желали держать предметы, даже самые легкие.

Беата с жалостью смотрела на худого парня, не способного обслужить себя, и ощущала что-то вроде материнского чувства. Хотелось погладить мужчину по голове, обнять, защитить от всего мира, так жестоко обошедшегося с ним.

А то, что мир обошелся с ним жестоко, было видно сразу: густые темные волосы наполовину поседели, именно наполовину — левая сторона белая, правая черная. На левой щеке длинный, извилистый шрам, уходящий за ухо, — пришлось натягивать сорванную кожу и зашивать. Сделали все, что могли, но кожа слегка натянулась, и левый уголок рта приподнялся так, что казалось, будто мужчина все время иронически усмехается.

— Теперь давай выберем тебе имя, ладно? Я же должна тебя как-то звать? — предложила Беата, забирая из рук больного чашку из-под съеденной кашки. Кашку она сделала сытную — растерла вареное мясо, грибы, истолкла крупу, получилась такая серо-бурая масса, вкусно пахнущая и проскакивающая в желудок совершенно без проблем — вкусная!

— Давай, — так же хрипло подтвердил мужчина и попытался улыбнуться. Улыбка получилась вымученной, и он оставил свою затею, сделавшись снова хмурым и спокойным, как камень с горы Гостра.

— Я буду называть имя, а ты мне говори, подходит ли оно тебе. Может, таким способом мы найдем твое настоящее имя? А что, голова откликнется, вспомнит. Чем боги не шутят? Итак, начинаю! Горс!

— Нет.

— Нурс!

— Нет.

— Эйнор!

— Н… нет!

— Эвор!

— Нет.

— Анри!

— Стой. Что-то щелкнуло. Давай на «а».

— Андрус!

— Вот! Я не знаю точно, но чувствую — что-то такое похожее.

— Андрус… Андрус… — Беата будто покатала на языке это имя, и в ее голубых глазах появилась смешинка. — А что, мне нравится! Андрус! Только смешно…

— Что смешно? — Мужчина осторожно сел на лежанке и, обхватив руками правую ногу, спустил ее с края топчана.

— У меня был знакомый, Андрус. Ну такой болван! Как-то позвал меня погулять на берег озера и тут же начал лапать! Ни тебе ухаживаний, ни тебе подарков, сразу р-р-раз! — и за сиськи! А я ка-а-ак двину ему в глаз! А он в озеро бултых! Грязный весь, в тине, ругается! Потом его папаша приходил к моему, жаловался, что я опозорила сына — когда тот отвернулся, я вроде как толкнула в спину, и придурок свалился в озеро, потерял сапог, новый притом, кошелек потерял и… чего-то там еще, уже не помню сейчас. Требовал, дурак, чтобы мой отец ему возместил ущерб. А я рассказала папке, как все было, он посмеялся и послал этого вымогателя в одно место! Тот грозился, типа мы пожалеем, да пошел он! У меня отец знаешь какой сильный? Он как медведь! Двинет кулаком — башка отлетит! И я сильная в него! Эй-эй, ты куда?! Тебе рано вставать!

Мужчина пошатнулся, глаза закатились, и он грохнулся на пол, со всего размаху приложившись головой об угол топчана. Беата вскочила, бросилась к больному, пощупала жилу на шее — та билась ровно и сильно, как у здорового.

Жив! У девушки от души отлегло. Она нагнулась, подсунула руки под больного, выпрямилась, оторвав его от пола, и с усилием положила на постель, отметив про себя, что тот стал ощутимо тяжелее. Раньше она поднимала его гораздо легче. Выздоравливает!

Глаза Андруса открылись через минуту — он поморгал, сморщился и удрученно спросил:

— Я что, свалился? Голова закружилась.

— Свалился! Скажи спасибо богам, которые тебя охраняют, — только шишку набил! Ну что ты как маленький ребенок?! Хоть бы сказал, что хочешь встать, я бы тебя поддержала! И вообще, нельзя резко вставать, лекарка говорила! У тебя кровь застоялась, потому надо быть очень осторожным!

— Буду, — кивнул мужчина и снова начал садиться, скривив болезненную гримасу. Сел, приложил руку к затылку, где наливалась шишка. — Да, хорошо приложился. В голове звон стоит!

— Посиди вот так, привыкни, — кивнула Беата, — потом я помогу тебе встать. Ты же хочешь кое-куда сходить, да? Так бы и сказал… а то изображаешь из себя…

— Если бы изображал, — усмехнулся Андрус, — а то я и не знаю, кого изображать. Ничего не знаю. Вообще ничего. Где я, откуда я, зачем я… ничего. Без девчонки встать не могу! Скажи, а когда меня нашли, во что я был одет? Что из вещей при мне было?

— Да ничего особенного — рубаха, штаны, сапоги. Оружия не было — ни меча, ни лука, ни даже ножа. Ничего такого, что могло бы указать, к какому клану ты принадлежишь, чем занимаешься. Ты лежал возле дороги, весь в крови, и было похоже, что тебя будто сбросили с высокой скалы. Рубаха тоже в крови, в грязи. Пришлось выкинуть, все было безнадежно испорчено. Я тебе папино белье дала Он покрупнее тебя, пошире, но лучше пусть висит, чем лопается, правда же? — Беата радостно засмеялась, став в этот момент еще красивее. Ее голубые глаза лучились светом, золотистые волосы, чисто вымытые и пахнущие травами, обвивали голову, словно облако вершину горы, а полные губы манили приникнуть к ним, как холодный источник влечет путника в жаркий день.

Мужчина встряхнул головой, отгоняя непонятно откуда взявшиеся мысли — ему подумалось о том, что такую красотку мечтал бы взять в жены любой дворянин, а не только простолюдин из глухого угла, и тут же он спросил себя: а что такое дворянин? Что значит это слово? Какое отношение он имеет к дворянину? Слово знакомое и когда-то очень важное… Нет, на ум ничего не приходило.

— Беата… расскажи мне… — Он умолк, подбирая слова, а девушка радостно засмеялась:

— Как здорово, что ты ожил! Никто не верил! Интересуешься всем! Что тебе рассказать? Я тебе все что захочешь расскажу, даже как я первый раз поцеловалась!

— Давно?

— Что давно? — не поняла Беата.

— Давно поцеловалась?

Девушка расхохоталась и не могла остановиться с минуту, у нее даже выступили слезы на глазах. Мужчина заметил, что Беата вообще хохотушка и смеется иногда совершенно без повода — с его точки зрения. Вот как сейчас!

— Ой, рассмешил! Извини, ты просто напомнил мне. Первый раз я поцеловалась, когда мне было пять лет! Мамина подруга приехала в гости со своим мужем и сыном, ему лет столько, сколько и мне. Они начали шутить по поводу того, что нас поженят, когда мы вырастем, и предложили Синаргу меня поцеловать, как свою невесту. Так вот, он меня чмокнул в губы, а я решила, что меня хотят укусить! Я ка-а-ак… врежу ему куклой! А кукла деревянная, твердая — шишка была с кулак! Реву было! Смеху! Только теперь Синарг обходит меня за сто шагов! Помнит куклу Нюсту!

Мужчина не выдержал и тоже засмеялся. Успокоившись, он спросил:

— Расскажи, как вы тут живете? Вообще, что это за мир? Я ведь ничего не знаю… Когда-нибудь мне придется от вас уйти, я должен буду жить сам, так что хотелось бы знать побольше.

— Ты так ничего и не помнишь? — нахмурилась Беата — Совсем-совсем ничего? А как же ты будешь жить? Что ты умеешь? Чем заработаешь на жизнь? Я бы не советовала тебе уходить до тех пор, пока ты не определишься, что будешь делать. Пока можно было бы поработать у папы — он частенько ворчит, что нужно нанять помощника, он один не успевает. Я ему помогаю, но… я женщина, так что толку от меня не очень много. Нет, я хорошо помогаю — и когда он закупает товары, и когда грузит, и… в общем, везде. Но ведь я когда-нибудь выйду замуж, уйду из дома… кто ему поможет? Кроме того, времена смутные — нечисть размножилась, да и разбойники появились, пошаливают. Папку взять трудно, он здоровенный, но… лучше, чтобы не один. Понимаешь?

— Беата… я мало что понимаю. Если ты мне расскажешь, буду понимать больше. Чтобы принять какое-то решение, мне нужно знать больше.

— А ты образованный, да? — прищурилась Беата. — Я вот слушаю тебя и думаю, ты точно учился, читал книги. Ты умеешь говорить. Ты не простой вояка, или кто там еще. Ничего так и не вспомнил? Кто ты был раньше?

— Я уже говорил, — тяжело вздохнул Андрус, — ничего не помню. Что-то всплывает — какие-то образы, какие-то картинки, и тут же гаснут, не успеваю даже запомнить. Давай не будем пока это трогать, хорошо? Расскажи мне о мире…

— Ну что рассказать… мир создал Создатель и другие боги, они…

— Вот это мне пока не нужно, не трать время, — перебил мужчина. — Мне надо знать, что за земля, на которой мы живем, кто ею правит, какие здесь опасности, какая жизнь. Остальное постепенно я и сам узнаю.

— Ну… хорошо, — пожала плечами Беата. — Мы живем на большом материке, окруженном морем. Живем в самом его центре, в Лесу.

Сюда не все ездят — Лес населен чудовищами, тварями, обладающими магией. Говорят, что когда-то на Лес упало магическое заклинание, которое превратило часть зверей и людей в чудовищ, алкающих крови и жизни людей. Раньше их было мало, теперь стало гораздо больше. Большинство нашего народа живет по берегам моря, бороздит его на своих кораблях, торгует с островами, воюет, грабит, а мы вот живем в лесу. Кто-то охотится, отец торгует шкурами — живем.

— Беата, кто правит нашим миром? — терпеливо переспросил Андрус.

— А! Да. У нас есть староста, он решает вопросы по селу. Старосту выбрали на сходе. Хотели папку, но он отказался. Не любит командовать, разбираться в чужих проблемах — кто кому морду набил и что за это будет, чья коза пропала и кто сено попер. Староста еще собирает налоги с каждого дома и везет их в город, в клан. Глава клана принимает налоги, а взамен защищает нас.

— От кого защищает? Кто вам угрожает?

— Ну… кланы всегда воюют. За хорошие пастбища, за водопои, за лес, в котором можно охотиться, за россыпи золота, за россыпи камней… за все, что можно забрать, отнять. Наш клан не самый сильный, но вполне крепкий. Сколько кланов на свете? Не знаю. Десятки. Они собираются в королевство — король собирает налоги с кланов, правит ими. Он от нас очень далеко, очень. Мы живем в глухомани. Если бы отсюда не выбирались, так и клан бы никогда не видали.

— Так за что тогда им платить? Они вас не защищают, за что деньги?

— А попробуй не дай! Пришлют войско, пожгут дома, все равно заставят платить! Так лучше самим отдать. С дома в год один золотой, с лавки — пять золотых. Не так уж и много, если ты можешь их выплатить.

— Ага… кое-что понятно, — устало вздохнул Андрус. — Помоги мне встать, хочу немного походить. И… сходить кое-куда.

 

— Ты что делаешь? Ты же упадешь! — Беата бросилась к Андрусу, попыталась его поддержать, но он мягко отстранил девушку.

— Это упражнения для восстановления тела. Не бойся, я уже в порядке. Голова не кружится. Теперь мне нужно усиленное питание — много мяса, овощей, чтобы нарастить мышцы. И вот что, Беата… мне очень неудобно жить нахлебником. Скажи отцу, что я готов помогать ему в лавке — буду таскать мешки, ящики, что смогу, то и сделаю. Матери помогу — воду таскать, дрова колоть. Хорошо?

— Да ты тощий совсем! Куда тебе мешок поднять?! Ты чего? Спятил? — Беата чуть не фырчала, как рассерженная кошка, и Андрус явственно представил на ее месте черную кошку со сверкающими глазами. Та вдруг «улыбнулась», а потом неожиданно превратилась в маленькое крылатое чудовище, прекрасное, сверкающее разными цветами.

Андрус встряхнул головой — наваждение пропало. Перед ним снова стояла девушка — не очень высокая, светловолосая, с голубыми сияющими глазами, пухлыми губами, одетая в свободную белую рубаху с кружевами и юбку-штаны, украшенную серебристой вышивкой. На поясе небольшой, слегка кривой кинжальчик — ходить без ножей здесь считалось не совсем приличным. Да и времена смутные — твари стали выходить к поселениям.

— Смешно! — хихикнула Беата. — Ты как будто дерешься с кем-то невидимым! Ты видишь его, а я нет! Может, ты грибов наелся? Плохих. Вот и видишь чего не надо!

— Не мешай, — невольно усмехнулся Андрус. — Лучше становись рядом, я тебе покажу, как надо делать. Эти упражнения разминают мышцы, укрепляют тело, дают энергию. Когда-нибудь тебе это все может пригодиться. Есть упражнения и с ножом. Ты же всегда ходишь с ножом. Применяла его когда-нибудь?

— Один раз, — фыркнула девушка. — В городе. Я у фургона стояла, смотрела, чтобы не обворовали, а ко мне пьяный грузчик полез. Я отбивалась, отбивалась, потом достала ножик и ткнула его в зад!

— Помогло? — улыбнулся Андрус.

— Не-а, он только обозлился и чуть меня не прибил. Хорошо, что папка вовремя вернулся и ка-а-ак врезал ему по затылку — парень и вырубился! Но если что, я запросто воспользуюсь ножом. Он не простой — на него наложено заклятие против тварей, если им тварь ткнуть — она умирает быстрее, чем от обычного оружия.

— Правда? — искренне удивился мужчина, не прерывая упражнения. — А кто накладывает такие заклинания? Как они действуют?

— Не знаю, как действуют. Я не колдунья. Вот, глянь! — Девушка достала нож и протянула его Андрусу рукояткой вперед. — Лезвие после заклятия становится серебристым, а когда ткнешь им в тварь, рана у той чернеет и дымится. Тварь может от этой раны умереть, даже если она нанесена в руку или ногу. Потому мы тут еще и держимся, что есть такие заклинания. Твари нас боятся. Хотя… уже и не очень. Папка так говорит. По слухам, начали появляться такие, что не боятся заклинаний и вроде как сами колдуют, вот!

— Все-таки я не понимаю — откуда они взялись? — Мужчина медленно развел руки, глубоко вдохнув воздух и потом резко выдохнув «на крике». Беата от неожиданности слегка вздрогнула и рассмеялась. Спросил: — Что это за существа? Неужели нет никаких сведений?

— Может, и есть, — пожала плечами девушка, — но я об этом ничего не знаю. Книги стоят дорого, пишут их в городе, до нас ничего такого не доходит. Да и неинтересно было — ну есть твари и есть, нам какое дело? На все воля богов. Если они решили, что тварям быть, значит, так тому и быть. Может, и вообще про них никто ничего не знает. В Лесу никто, кроме нескольких лесных кланов, не живет, все на побережье — кому интересно, сколько у нас тварей и почему они ведут себя так, а не иначе. Давай я тоже с тобой позанимаюсь? Красиво ты это делаешь. Как вот это называется, что ты сейчас сделал?

— Хм… «дракон бьет хвостом в солнечный день». А это — «всадник»… это — «шаг». А это — «ложная нога». Становись… вот так. Расстегни верхние пуговицы… стоп! Снимать не надо! Боюсь, твои родители меня неправильно поймут. Одежда должна быть свободной, ничто не должно сковывать движения. Юбка-штаны как нельзя лучше подходит для упражнений. Итак, становись вот так… представь, что перед тобой противник — медлительный, но тем не менее опасный, и ты его встречаешь… вот так! Не надо торопиться, делай все медленно, плавно, пока не затвердишь упражнения до такого состояния, когда будешь делать их без ошибки уже на большой скорости. На каждый удар есть свой контрудар. И не один.

— Откуда ты все это знаешь?! Ты вспомнил свое прошлое?! Я никогда не видела такой борьбы! Наши парни сильные, драться умеют, но чтобы так — я даже в городе такого не видела!

— Я просто знаю, и все тут, — усмехнулся Андрус. — Знания всплывают у меня в памяти и снова тонут. Откуда я это знаю? Где я этим занимался? Не могу вспомнить. Только знаю, что занимался, когда-то очень любил эти занятия. И еще — я был воином, уверен. Потому что знаю — убивал людей. В том числе и голыми руками. Становись, вместе! Начали!

 

Мужчина был действительно громадным — русая борода, веселые голубые глаза, схожие с глазами дочери, руки, перевитые венами. Андрус откуда-то знал, что такие руки могут ломать подковы и шею врага, если понадобится. У него самого были такие руки.

Урхард слегка отяжелел с возрастом, но это лишь добавило ему некой основательности. Он походил на глыбу камня — монолитную, крепкую и… веселую. Его глаза лучились смехом, когда он смотрел на чужака, внедрившегося в семью. Урхард все понимал, все ведал в этом мире и относился ко всему с легкой насмешкой, как бы говоря: если будешь принимать все всерьез — с ума сойдешь! Этот безумный мир можно только высмеять, иначе никак. Впрочем, его глаза темнели и делались страшными, когда он шел в атаку. Из добродушного человека Урхард превращался в разъяренного зверя, и тут уже не стой на его пути!

Андрус знал все это от Беаты — та гордилась отцом, восхищалась им и считала его самым лучшим человеком на свете. Возможно, так оно и было, по крайней мере для нее.

— Говоришь, помогать будешь? В силу вошел? Что-то не верится… кости одни. На тебя глянуть-то страшно. Ты ешь? Беа, он ест мясо?

— Ест, пап, еще как ест! — фыркнула девушка. — Куда только девается? По нужде раз в два дня ходит, все переваривает!

— Ф-ф-фу… дочка, сколько раз я тебе говорил — благовоспитанной девушке нельзя говорить о таких делах! Неприлично!

— Да плевала я на приличия, — хихикнула Беата. — Ну что такого-то? Все всё знают, почему не сказать прямо?

— Тебе следовало родиться парнем, — сокрушенно вздохнул Урхард, но губы его сложились в улыбку, и он незаметно подмигнул Андрусу. — Все, не мешай нам, мужчинам, разговаривать! Итак, ты утверждаешь, что можешь переносить мешки, можешь помогать мне в работе?

— Могу, — согласно кивнул Андрус. — Могу переносить, могу считать, могу, если понадобится, драться за вас. Я хочу отработать то, что я задолжал вашей семье. Мою жизнь.

— Ну-ну, похвально, — буркнул Урхард, довольно откашлявшись. — Среди молодежи нечасто встретишь таких ответственных людей. Народ мельчает, все больше становится пустозвонов, которые обещают, да не делают. Не люблю таких. Надеюсь, ты не из них.

— Он не из них, па, не из них! — с места закричала Беата, но Урхард лишь взглянул на нее исподлобья, и та замолчала, будто придавленная тяжелым взглядом. Несмотря на безалаберность, Беата знала, когда можно беспокоить отца, а когда нет. Сейчас был тот самый случай, когда лезть не в свое дело не следовало. А Беата не любила плевать против ветра.

— Надеюсь, что не из них, — пророкотал Урхард. — Ну что же, вон мешок с крупой, в нем семьдесят стонов. Подними его и перенеси на полку под окно. Давай.

Беата до боли сжала руки, так что ногти впились в ладони. Она знала, насколько тяжел такой мешок, — только отец мог его легко поднять. Даже самые здоровенные грузчики кряхтели и вздыхали, забрасывая мешок на плечо, ворча, что за такие мешки надо брать плату отдельно, что они сделаны для обмана грузчиков, а им — надрывайся!

Андрус подошел к мешку, примерился и легко, будто тот ничего не весил, положил на плечо, даже не изменившись в лице. Дойдя до полки, аккуратно снял мешок и уложил на то место, куда велел Урхард. Беата шумно выдохнула и слизнула с губы капельку крови — она сама не заметила, когда прикусила губу. Поморщилась и восторженно уставилась на невозмутимого Андруса.

Урхард же довольно крякнул и кивнул:

— Силен. Говоришь, драться умеешь? А чем докажешь? Сможешь меня свалить?

— Смогу, — спокойно ответил Андрус. — Сейчас?

— Ладно, верю, верю! — улыбнулся лавочник. — Не хватало еще рубаху напачкать! Но худой ты — это просто невозможно! Надо тебя откормить. А то соседи скажут, что я жадная скотина и работника голодом морю! Серебреник в неделю, стол, комната, и… вот что, работник… Если у моей дочери вдруг живот начнет на нос налезать по твоей милости, я тебе башку откручу. И заверяю — тебя ничего не спасет. Понял?

— Па-а-ап! Ну ты чего?! — обиженно воскликнула Беата, срываясь с места. — Какую ерунду говоришь!

— Молчи! — Урхард рявкнул так, что ошеломленная Беата застыла, не в силах что-то сказать. — Я знаю, что говорю! Я тебя всю жизнь баловал, да, видно, слишком избаловал! Ты меня слышал, Андрус? Ты меня хорошо понял?

— Слышал и понял, — серьезно ответил мужчина, глядя в глаза своему будущему работодателю. — Я не хочу причинить вашей семье ни малейшего вреда, клянусь!

— Надеюсь, — так же серьезно произнес купец, из глаз которого куда-то исчезла вся веселость. — Ты мне нравишься, и не хотелось бы, чтобы ты пропал в Лесу.

— Пап, я на тебя обижена, — резко сказала Беата и выскочила из кладовой.

Урхард проводил ее взглядом, слегка улыбнулся и буркнул:

— Коза балованная! Смотри, отвечаешь за нее! Защищай ее, береги. Я за нее весь мир убью! Она любит тебя, а ты человек непонятный, пришлый, странный и опасный. Потому может наступить момент, когда я решу, что ты опасен, и тогда берегись. Между нами не должно быть недомолвок, потому я говорю все без затей.

— Я ценю это, — кивнул Андрус, — и, повторюсь, ни в одном уголке моей головы нет мысли причинить вам вред. Я буду стоять за вас, как за свою родню. Клянусь.

— Тебе сколько лет?

— Не знаю, — беспомощно развел руками Андрус. — А на сколько я выгляжу?

— Хм… лет на тридцать… нет, двадцать пять. Если бы тебе убрать шрамы, седину — точно лет на двадцать пять. Будем считать, что так и есть. Речь у тебя правильная, похоже, что ты где-то обучался. Читать умеешь?

— Нет, — усмехнулся Андрус. — Говорить умею, а читать нет.

— Странно… такое может быть, когда кто-то грамотный учил тебя языку, но забыл научить письму… Оп-па! — Урхард хлопнул рукой по колену и ухмыльнулся. — Я догадался! Ты говоришь, как моя дочка, даже с ее выражением, даже ударения кое-где ставишь, как она! Может, ты вообще из другого мира? И наш язык тебе в диковинку? Вот потому ты говорить умеешь, а писать нет! Ведь тебя этому никто не обучал!

— Ну… может быть, — пожал плечами Андрус, — вполне возможно. Но я ничего не могу сказать по этому поводу. Насчет грамоты — я попрошу Беату, пусть научит меня писать. Мне ведь жить надо как-то будет… когда я покину ваш дом. Грамота пригодится.

— Пригодится… — нахмурился Урхард, глядя на возникшую в дверном проеме жену.

Адана смотрела обвиняюще, как богиня возмездия. Постояла секунд десять, потом холодным голосом сказала:

— Андрус, иди к себе. Мне с мужем поговорить нужно.

— Мы еще не договорили! — вскинулся купец, сдвинув пышные густые брови, но женщина лишь кивнула:

— Иди-иди, парень, отдохни.

Андрус, улыбнувшись про себя, поднялся и вышел из комнаты, притворив за собой дверь. Тут же послышался приглушенный голос хозяйки, но он не стал прислушиваться. По большому счету это не его дело. Андрус знал, что долго на этом месте не задержится. Обживется и в путь. Сколько проживет тут — неизвестно. К Беате его тянет, это точно. Но скорее он видит в ней свою сестренку, чем любовницу или жену. И уж точно не будет ломать ей жизнь, даже если она сама этого хочет.

— Ты чего на девчонку насел? Она рыдает у себя в комнате! С ума сошел? Девчонка только оживилась, расцвела, а то совсем затосковала! А ты?! Чего ты ей там наплел?

— Молчи! Ничего не наплел! Все правильно! Она так и норовит запрыгнуть в постель к этому парню! Я его — а больше ее — предупредил!

— Ты большой, сильный и… глупый. Все чего ты добился — расстроил дочь. А если они захотят прыгнуть в постель, так и так прыгнут. Да и к лучшему!

— Чего ты несешь? — Урхард навис над женой как утес. — Ты чего вообще говоришь?! Как язык-то повернулся?!

— Сядь. — Голос Аданы был спокойным и бесцветным, как вода горного ручья, и таким же холодным. Урхарда как из ведра окатили, он как-то сжался, будто сдулся, и сел рядом с женой на скамью, положив здоровенные клешнястые руки на колени. — Урх, наверное, у меня не будет больше детей. Надо это признать, а мы с тобой всегда мечтали о маленьком, о мальчишке. Ты говорил, что будешь учить его стрелять из лука, бороться, точить ножи и драться, а еще — он будет помогать тебе в работе. Я старею. Ты стареешь. Наши потуги ничего не дают. И не дадут. И ты это давно уже знаешь. Наша дочь влюбилась — в незнакомого парня, который оказался на ее дороге. И это первый раз, когда она кого-то полюбила. Ты знаешь, как Беа относится к деревенским парням. Они и вправду не стоят ее ногтя — грубые, тупые увальни. Этот парень другой, я чувствую в нем силу, но при этом — порядочность, доброту, основательность. Он будет защищать нашу дочь до последней капли крови, я знаю. Сердце мое чует. Ты сам такой, и я тебя выбрала именно поэтому — ты надежный, ты умный, ты самый лучший! Помнишь, ко мне сватался племянник главы клана? Как они угрожали моим родителям, если я не пойду за него замуж? А я выбрала тебя. Несмотря на опасность. И возможно, убила этим своих родителей…

Женщина сразу как-то постарела, ее лоб прочертили глубокие морщины. И если до того она выглядела лет на тридцать пять, сейчас она напоминала старуху, прижатую годами, несчастьями и бедами.

— Ты думаешь, их…

— Да. Отец справился бы с лошадьми, как бы они ни понесли. У них у всех были сломаны шеи — вроде как при падении. Но это вранье. Их убили. В отместку мне.

— Ты никогда мне не говорила! — Голос Урхарда был хриплым, а руки сжались в кулаки. — Не говорила!

— Я не хочу, чтобы ты мстил. Запрещаю это делать. Это мои родители, мой брат, мое несчастье, и только я могу распорядиться своим горем. Я рассказала тебе это только потому, чтобы ты понял, насколько сильно я тебя любила и люблю. А еще — потому что нам нужно принять решение.

— Ты хочешь выдать Беату за этого парня? — устало прикрыл глаза Урхард. — А ты его-то спросила?

— Не спросила. И не спрошу. И ты не спросишь. Наша дочь решит сама, что ей делать. Если она решит зачать от него ребенка, это будет наш ребенок. Наше дитя. Она взрослая женщина, и мы не вправе указывать ей, как поступить, даже если мы и говорим обратное. Мы можем только посоветовать ей, как правильно сделать. И если Беата решит, что будет правильно именно так, мы не будем ей перечить. Что касается Андруса — возможно, он когда-то уйдет. Но мы должны сделать так, чтобы ему не хотелось от нас уходить. Понимаешь? Все сделать!

— Давай-ка мы вначале посмотрим, что он собой представляет. А потом уже…

— Посмотрим, — улыбнулась Адана и сразу стала снова моложавой, красивой. — Но если все-таки…

— Да-да, не убью я его! И уж тем более ее! — ворчливо фыркнул Урхард. — Должен же я был соблюсти дочь?!

— Должен. Ты свое дело сделал, теперь пусть боги решают. — Адана потянулась к мужу, обхватила руками его за голову и, упершись лбом в его лоб, тихо сказала: — Люблю я тебя, буйный бородач! Не знаю, сколько нам осталось на свете, но я тебя всегда буду любить. Даже тогда, когда ты станешь старой развалиной.

— Чего это — развалиной?! — ухмыльнулся Урхард, целуя пухлые губы жены, похожие на губы дочери как две капли воды. — Я никогда не буду развалиной! Всегда буду молодцом!

— Ты всегда молодец… мой герой! — Адана прижалась покрепче, и они замерли — обнявшись, слившись воедино, как две половинки единого целого.

 

Андрус лежал на кровати, вытянув руки вдоль тела, и смотрел в потолок, сделанный из дубовых досок, покрытых лаком. С тех пор как был построен дом, потолок потемнел, кое-где закоптился — масляные фонари не добавляют свежести. Маленькое окошечко давало немного света, даже летом. Сейчас окно было открыто и затянуто сетчатой тканью. Теплый летний ветерок, сумевший влететь в окно, шевелил волосы мужчины, схваченные в узел, именуемый здесь воинским. Не носили воинский узел лишь рабы — здесь рабов не было, только в городе. Селяне неодобрительно относились к рабству, особенно те, кто жил среди Леса. Никто не знал, почему так, но с древних времен повелось — в Лесу рабов нет.

Мужчина думал. Обо всем. О том, что сегодня сказал ему Урхард, о том, что ему делать и как ему жить. Безродный — без имени, без клана, без всего того, что составляет жизнь человека, — он был будто горошина, выброшенная из стручка. Возможно, из него вырастет новое растение, а может, он исчезнет, унесенный потоком жизни. Что ему делать? Вероятно, лишь одно — жить! Жить и находить, обживать свое место под солнцем. До тех пор пока не вспомнит, кто же он такой. Или не создаст себе новую жизнь.

— Ты спишь? — Дверь тихонько приоткрылась, в нее заглянуло симпатичное личико Беаты.

Мужчина притворился спящим, задышал ровно, засопел носом. Девушка постояла рядом, хотела погладить его лоб и не решилась. Вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

Он вздохнул, открыл глаза и только лишь сел на краю кровати, как дверь шумно распахнулась и торжествующая девушка набросилась на Андруса, толкнула его навзничь и запрыгнула сверху, прижав его руки к постели.

— Негодяй! Я так и знала, что ты притворяешься! Ах, подлец! Не хочешь со мной общаться?

— Беа, не нужно. — Мужчина потихоньку освободил руку, потом другую, снял с себя девушку и осторожно усадил ее на стул возле столика у стены. — Давай поговорим?

— О чем? — нахмурилась Беата. — Это о том, что сказал мой отец? Не бойся, он тебя и пальцем не тронет! Тем более что к нему мама ходила, разговаривала, а она всегда за меня! Так что не бойся, тебя никто не обидит!

— Я как-то и не боюсь. Я вообще ничего не боюсь, — усмехнулся Андрус и с удивлением понял, что и действительно — он ничего не боится! Это было ненормально — как это так? Он должен бояться! Живое существо всегда чего-то боится, а вот он нет! Опять это все разбитая голова, последствия ранения, подумалось ему с горечью.

— А что же тогда? Почему ты шарахаешься от меня, как будто я лесная тварь? Я думала, тебя папка напугал… он так-то добрый, он никого зря не обижает.

— Я знаю. Пойми правильно — ты молодая, красивая девушка. А я кто? Непонятный человек, упавший с неба. Может, я убийца? Может, я совсем пропащий человек, откуда ты знаешь? И еще… молчи, не перебивай! И еще — я должен буду когда-нибудь уйти. Совсем уйти. Ты же знаешь, я не принадлежу этой деревне, этой жизни. Куда уйду — не знаю. Кем буду, где я буду — не знаю! И не хочу тебя обманывать… наши жизни соприкоснулись, но вряд ли пойдут рядом.

— Я некрасивая, да? — шмыгнула носом Беата. — Тощая слишком? Говорят, мужчины любят полных женщин, чтобы было за что подержаться! А у меня сисенки маленькие, с кулачок, попа маленькая, бедра как у мальчишки — тебе не нравятся такие, да? Посмотри сюда, я некрасивая?

Прежде чем Андрус успел что-то сказать, Беата сбросила с себя одежду и осталась голышом. Она стояла, чуть выставив вперед левую ногу, прекрасная, как мечта, и ничуть не стеснялась своей наготы. Беата повернулась вокруг оси, демонстрируя свое тело, и у Андруса перехватило горло — он закашлялся, потом встал, стащил с кровати покрывало, подошел к девушке и закутал ее под самый подбородок, как ребенка. Посмотрел в глаза — они были почти на уровне его глаз, Беата, как и все обитатели этого мира, была довольно высокой.

Девушка смотрела ему в глаза не мигая, будто выпила какое-то лекарство, затуманившее разум. Впрочем, откуда-то Андрус знал название этого лекарства — любовь, вот как оно называлось.

Мужчина поцеловал девушку в лоб, прокашлялся и тихо сказал:

— Давай не будем торопиться. Я еще не скоро уйду, так что у нас будет время узнать друг друга поближе. Хорошо?

— Хорошо… — потерянно сказала Беата, подхватила одежду и, отойдя в угол, начала нервно одеваться, повернувшись к Андрусу спиной. Ему все время хотелось смотреть на нее, любоваться крепким задом, гладкой спиной, в меру мускулистыми бедрами, но… Андрус пересилил себя, отвернулся и, пока не хлопнула входная дверь, не повернулся.

Он улегся на кровать и долго лежал так, опустошенный, как после схватки с врагом. Впрочем, что может быть сложнее, чем драться с самим собой? Так легко поддаться и совершить поступок, о котором будешь потом жалеть всю свою жизнь. Вот только нужна ли была эта победа? И не будет ли он все-таки жалеть о ней всю свою жизнь?

 

— Вот тут у нас крупа, тут мука, тут… да ладно, разберешься. Если что — спросишь. Цены я тебе дал, весы вот — работай, купец! — Урхард хохотнул и, не оглядываясь, покинул лавку через заднюю дверь.

Андрус усмехнулся, вышел из-за прилавка и отпер дверь в лавку. Шагнул на крыльцо и всей грудью вдохнул напоенный лесным ароматом воздух — от нагретого солнцем леса тянул ветерок, забираясь под рубаху горячими щупальцами, солнце сияло, как начищенный медный таз Аданы, и внезапно Андрусу стало хорошо на душе. Может, это его дом? Может, не зря он сюда попал?

Новоявленный приказчик повесил на дверь красную табличку, означающую, что лавка открыта, пошатал перила крыльца — показалось, что они стали хлипкими от времени, и вернулся на свое рабочее место ждать покупателей.

Урхард говорил, что обычно первые покупатели подтягиваются к обеду. Но кто знает, может, и с утра кто-то придет — всякое бывает.

Андрус прошел за прилавок, сел и стал по слогам разбираться в тексте книги, которую ему дала Беата. Надо было учиться грамоте, учиться писать — не все же быть неучем? Стыдно — девчонка грамотная, а он, взрослый мужчина, нет.

ГЛАВА 3

— Кто ты? Кто? Не подходи ко мне! Я тебя не помню!

— Господин, я ваш заместитель… что с вами?

— Хастер? Хастер… я сильно ударился головой, когда колдунья хотела меня убить. Тошнит, мне надо отлежаться… Извини… не узнал.

— Давайте я позову лекаря? Сейчас пошлю за ним слугу…

Мужчина шагнул к двери, но был остановлен криком:

— Нет! Нет! Никаких лекарей! Он меня отравит! Лучше пусть мне сделают холодный компресс и сготовят обед — поставите в спальню. Вина не надо, не хочу. Сока. Хастер, у меня провалы в памяти, придется тебе помочь мне вспомнить все, что нужно. Домой не уезжай, устраивайся в комнате рядом. И пусть наполнят ванну, мне сажу нужно смыть.

— Господин, а что там произошло? Император может спросить, вызвать — что мне ему сказать?

— Чего ты ерунду какую-то несешь? Кого он спросит? Тебя? Так ты тут! Как он тебя найдет? И я тут! Когда император позовет доложить, пришлет гонца — сообщишь мне. Если я буду в силах, лично расскажу императору, что случилось.

— Господин, у вас завтра в полдень аудиенция у императора, не забыли?

— Конечно, забыл! Проклятая колдунья все мозги отбила. Все, ванну мне, обед и постель. Сразу легче станет.

— Может, вам прислать пару девушек? Массаж сделают, ну и вообще…

— Нет, какие сейчас девушки? — Шанти фыркнула про себя — только девушек ей не хватало!

— Тогда, может быть, юношу? Ну… того, что вам понравился в прошлый раз?

— Только юноши мне не хватало! Не выдумывай! Я что сказал — обед, ванна, постель, все!

«Юношу мне! Совсем спятили! Хм… сожрать его! Тьфу! Какие мысли в голову приходят из-за этих идиотов! Так людоедкой станешь. Интересно, а какие они на вкус, эти люди?.. Тьфу! Тьфу!»

 

До следующего утра Шанти вела жизнь ленивого пресыщенного дворянина, по крайней мере как ее представляет простой народ. Она валялась в постели, обжиралась яствами, нежилась в золоченой ванне, подозревая, что та не золоченая, а целиком золотая. Выяснять этот вопрос Шанти по понятной причине не стала, да и какая разница, из какого металла сделано корыто? Главное, чтобы в нем была горячая, ароматная, восхитительная вода!

Утром слуга принес драконице темно-синий костюм с эмблемой тайной стражи на груди — эдакий здоровенный золотой глаз на заколке. Видимо, предполагалось, что тайная стража просматривает каждого гражданина Славии до печенок, выясняя, насколько он лоялен империи, и выявляет инакомыслящих, способных нарушить покой императора и его приближенных.

На взгляд Шанти, тайная стража занималась лишь тем, что выявляла людей, способных заплатить за свое существование в этом мире, и находила повод, чтобы к ним докопаться. Конечно, ее выводы были утрированными, но в общем-то верными: тайная стража обслуживала интересы элиты империи, в том числе и свои, каждая птичка хочет помочить клювик, если сидит на берегу огромной золотой реки. И мочили. И не только клювик, а влезали в нее с головой, в эту денежную реку.

Впрочем, всем хватало. Народу в Славии много, денежных людей, не способных прикрыться высокими покровителями, тоже.

Карета с гербом семейства Иснак служила верой и правдой не один десяток лет. Это монументальное сооружение могло не только с комфортом доставить хозяина, куда он скажет, но и было некой капсулой, крепостью на колесах — она запиралась изнутри, и можно было сидеть в ней несколько дней недоступным для супостатов, посмевших напасть на начальника тайной стражи, носителя государственных секретов. Карету можно было только сжечь, обложив большим количеством дров, но в городе вряд ли такое возможно. Бойницы, запас воды, еды, три охранника в полном боевом вооружении — все как положено. Когда-то это была обычная карета, но Зорген, когда стал подниматься по карьерной лестнице в страже, переделал семейный раритет в этого монстра, тяжело поскрипывающего на булыжниках мостовой. Чтобы тащить «чудовище», нужно было запрячь как минимум четверку крупных, сильных лошадей. Карету сопровождали конные охранники — как и обычно, как и всегда.

Дворец. Да, император Славии точно не доверяет своим подданным, пришло в голову Шанти. Брать приступом такое сооружение было бы очень, очень сложно. Площадь вокруг дворца открыта, простреливается на пятьсот шагов, несколько уровней охраны — лучники, мечники, копейщики, конные и пешие. Проверка при въезде на площадь, проверка, когда начальник тайной стражи со своим секретарем-замом входил во дворец.

Громадные стены, сложенные из отесанного камня, нависали над головой, вдавливая наблюдателя в землю своей Монументальностью, тяжестью, дикостью. В Балроне все было гораздо изящнее, хотя императорский дворец и там был хорошо защищен. Здесь же он просто город в городе, государство в государстве — могучий, оставляющий ощущение вечного, незыблемого и как бы говорящий подданным императора: «Мы здесь на века! И не надейтесь, что будут какие-то изменения!»

Пока Шанти шла к входу в императорский корпус, незаметно осматривалась вокруг, прикидывала, как армия могла бы захватить этот дворцовый комплекс, какие силы нужны для этого. И пришла к неутешительному выводу: взять дворец не то что трудно, практически невозможно — теми силами, что были до того, как в нем оказался Андрей. Только теперь, с появлением пушек, пулеметов, ракет и взрывчатки, можно уничтожить засевшие во дворце войска — и это заняло бы много времени, средств и сил.

Усмехнулась про себя: само собой, никто не собирался брать в лоб это сооружение. Пока не собирался. Балрон отстраивался, преобразовывался, вооружался — когда-нибудь дело до войны точно дойдет, но не сейчас.

То, что задумала Шанти, — ее личная инициатива. Никто не знает, что именно она собралась делать. Никто.

Начальника тайной стражи провели через двор за воротами, потом по длинной террасе над прудом, где плавали лебеди и утки. Пруд довольно большой и может обеспечить водой весь дворец на протяжении не то что месяцев — лет, сразу прикинула драконица.

Потом они прошли через сад, ухоженный, с подстриженными газонами и цветущими южными растениями, распространявшими сладкий запах, напоминавший запах сладостей и благовоний.

По дорожкам, выложенным мозаичной плиткой, гуляли дамы, они с любопытством проводили взглядом мужчину в синем костюме, некоторые из них изобразили легкий поклон и сладкую улыбку. Шанти на всякий случай слегка кивнула, чем вызвала недоумение Хастера — видимо, эти дамы не были достойны поклона. Выругавшись про себя, Шанти перестала отвлекаться от цели и, уже не глядя по сторонам, пошла за провожатым, пожилым мужчиной, одетым в расшитую серебряными узорами черную униформу. Двое служителей дворца и двое стражников-телохранителей сопровождали начальника тайной стражи во время прохода по дворцовому комплексу.

Скоро каблуки драконицы и сопровождающих застучали по паркету главного корпуса, резиденции императора Славии. Длинный коридор, в котором стояло множество украшенных позолотой, серебром и костью столиков, стульев, шкатулок и всякой такой дребедени, был заметно пышнее, чем такой же коридор во дворце императора Балрона. Уж Шанти-то знала это наверняка, ведь ей некогда пришлось править под видом императора Балрона, и довольно длительное время. Именно тогда она натренировалась изображать человека, мужчину. В противном случае сейчас ей было бы гораздо сложнее.

Коридор привел в небольшой зал, где у стен стояли диваны и кушетки, на которых сидели немногочисленные посетители, ожидавшие аудиенции императора. Они держали в руках футляры для бумаг, видимо, собирались испросить для себя какие-то блага, за определенную мзду конечно. В тех случаях, когда обращались напрямую к императору, дело должно было иметь чрезвычайную важность и соответственно стоимость. При этом взятка могла составлять и сотни тысяч золотых, а то и миллионы.

В столице поговаривали, что за право эксклюзивной поставки шелков в Славию дворянин десятого ранга Эдвадс выложил больше миллиона золотых и вернул их за считаные годы — шелка популярны в Славии. Впрочем, особого счастья это ему не принесло: через три года после того, как он получил исключительный патент на поставку тканей, ему из арбалета прострелили голову, и никто так и не дознался, чьих рук это дело. Говорили, что тут мог быть замешан конкурент, дворянин десятого ранга Истро, но прямых доказательств не было, а кто посмеет беспокоить важного господина без неопровержимых доказательств? Убийство осталось нераскрытым, как, впрочем, частенько случалось в славном государстве Славия.

Просители внимательно посмотрели на начальника тайной стражи, те, кто его знал, поклонились, Шанти ответила легким кивком — много чести им, чтобы наклонить голову больше чем в еле заметном кивке. И хихикнула про себя: быстро же она вживается в роль важного господина!

Ожидать пришлось минут десять, и драконица откровенно заскучала. К исходу пятой минуты она прикидывала, как будут гореть эти столы и кушетки, если их полить драконьим пламенем, а еще достаточно ли широки окна, если бы она в своем природном обличье попыталась вылететь в небо.

К десятой минуте ожидания Шанти была достаточно зла, чтобы поубивать массу народу. Ей хотелось пить, но едва она встала, чтобы налить себе отвратительно желтой жидкости из хрустального кувшина, стоящего на столе (забыла, что можно приказать секретарю!), высоченная дверь в приемную императора распахнулась, и человек в черном мундире пригласил:

— Прошу пройти господина Зоргена Иснака. Его величество император Славии дают ему аудиенцию.

В углу на диване кто-то вздохнул, и оттуда пошла волна зависти и неприязни. Справа — тоже волны зависти, а еще любопытства. Видимо, гадали, зачем начальник тайной стражи пришел к императору, чем будет с ним делиться, какой информацией. Не зря Иснак стал одним из богатейших людей Славии — он держал в руках множество нитей, финансовых и политических.

Шанти знала о нем многое. И по-другому быть не могло, ведь она сама некоторое время назад занимала то же самое место, что и Иснак, только в Балроне. И глупо было бы, если бы она не знала своего главного врага. Шанти никогда не видела его в лицо, но сведений о нем было достаточно. Как и у него о Шанти. Если бы драконица дала ему время, он бы вспомнил, кто такая Шанти, — не зря он на допросе переспросил, услышав ее имя. Просто он не мог поверить, что сама могущественная глава тайной стражи Балрона явилась к нему вот так — из темницы, под конвоем стражников. Это было просто нереально. Но Шанти не дала ему времени вспомнить.

Комната для приемов похожа на ту комнату, где ожидали дворяне и купцы, отличие было лишь в том, что на возвышении стоял трон, выглядевший как здоровенное позолоченное кресло или скорее стул с подлокотниками. Оно пустовало, и сопровождающий, не глядя на трон, быстро прошел мимо него к незаметной дверце в стене, бесшумно распахнувшейся в тот момент, когда к ней приблизилась процессия.

Шанти с сопровождающими оказалась в не очень большой комнате позади трона.

Уютные диваны, обтянутые толстой бархатной тканью, стулья, больше подходящие для спальни какой-нибудь дамы, чем для императорской комнаты приемов. Император сидел в глубоком кресле, положив ноги на стол.

Это был довольно-таки молодой человек лет тридцати, а может, и помладше, с одутловатым, некогда симпатичным лицом, теперь опухшим от пьянства и наркотиков. Он вступил на трон в четырнадцать лет, когда, обожравшись за пиршественным столом, умер его отец — не выдержало сердце, давно уже с трудом прогонявшее кровь через жирную тушу, больше похожую на борова, чем на человека. О смерти прежнего короля не жалел никто, кроме начальника канцелярии императора, частенько подмахивающего нужные документы, за которые ему давали хороший куш. Последние годы император мало интересовался государственными делами, их вершила свита.

Шанти огляделась по сторонам — она почему-то ожидала увидеть здесь адептов исчадий, ведь те простерли свои щупальца во все структуры государства, в том числе и во дворец императора. Но вопреки ожиданию красных плащей нигде не было видно. Видимо, обыденный рабочий прием императора был не таким важным делом, чтобы тут присутствовало хотя бы одно исчадие.

Император поднял руку, вяло махнул ладонью, приветствуя начальника тайной стражи, другой рукой сделал знак слуге, и тот наполнил бокал синего фузянского стекла розовым вином. Император с видимым удовольствием отхлебнул и, облегченно вздохнув, сказал:

— Вчера устроил вечеринку. Перебрал. Голова раскалывается! Наши лекари совсем идиоты, не могут лечить. Ну что у тебя, Зорген, я слышал, ты едва не лишился башки? Было бы досадно — кто тогда будет так эффективно добывать мне деньги на милые шалости? Проклятый казначей сегодня опять ныл, что денег в казне осталось мало и нам стоит попридержать коней с развлечениями. А ради чего тогда жить? Вино, девки, порошок — вот ради чего можно жить, не правда ли? Ну да, да — знаю, ты живешь ради власти и ради государства, за что тебе честь и хвала. Но не всем же быть такими праведниками?!

Император рассмеялся, отчего его щеки затряслись. Он отпил из бокала, поперхнулся, изо рта вылетел фонтан вина, и слуга тут же подал кружевной платочек, чтобы его величество мог утереть полные губы, с одной из которых свисала ниточка слюны.

«Мерзкий козел! — подумала Шанти. — Брр! Какое мерзкое тело! Впрочем, мне не привыкать изображать всяких подонков».

На груди императора виднелось засохшее пятно от какого-то желтого соуса, глаза его — белесые, бесцветные — были в сеточке красных прожилок, видно, он сегодня еще не ложился спать и держался лишь благодаря энергии, которую давали наркотики. В том, что он их принял, сомнений не было. Его глаза блуждали, император то кривился, то улыбался, как будто лицо жило отдельной от хозяина жизнью.

— Да, ваше величество, на меня было совершено покушение. Балронская шпионка попыталась убить меня каким-то колдовским заклинанием. Но у нее что-то пошло не так, и девица сгорела до состояния скелета.

— Да-да, я слышал, — нетерпеливо отмахнулся император. — Я вот тебя зачем пригласил… я уже сказал — казна пуста. Мне нужны деньги. Не секрет, что многие крупные землевладельцы, купцы и даже дворяне плохо платят налоги. Уверен, что у тебя, вероятно, имеются сведения, кто из них в должной мере не исполняет закон. Так вот, найди таких негодяев, отправь их на алтарь исчадий, а деньги пойдут в казну. За вычетом твоей доли, конечно, — усмехнулся император, глядя на неподвижное, как маска, лицо начальника тайной стражи.

— Это хорошо… доля, — деревянно сказал начальник тайной стражи и зачем-то огляделся по сторонам.

«Десять человек вместе с императором. А сколько спрятано? Они в нишах стоят — раз, два, три… десять! Двадцать человек? И что? Я их всех уложу как картонных. Вот только что потом? Задача ведь не в том, чтобы уложить толпу идиотов…»

Император что-то говорил, но Шанти его уже не слушала. Она встала с места, подошла к двери и внимательно ее осмотрела. Нашла мощные запоры-задвижки, заперла, не обращая внимания на недоуменные взгляды окружающих. Решив, что здесь должна быть еще одна дверь, она прошла мимо ошеломленного, замолкшего императора, осмотрела стену за портьерой, нашла эту дверь. Тоже заперла.

Красно-синее витражное окно под потолком было небольшим, и вылететь через него мог только объект размером с кошку. Впрочем, тоже вариант, подумалось Шанти.

Люди что-то говорили, окликали Шанти, но она подошла к столу и начала быстро раздеваться, сбрасывая одежду на столешницу. Оставшись без единой нитки на теле, драконица отошла на свободное место и стала превращаться, мерцая, меняя очертания.

Люди испуганно закричали, из ниш выбежали охранники с мечами наголо, лучники вышли на боевые позиции, готовые ко всему. Вот только что Шанти начала свое превращение, а вышколенные телохранители уже неслись на чудовище, сверкающее чешуей и возвышающееся над полом на высоту человеческого роста. Видно было, что в телохранителях императора трусливых не держали.

Шанти испытала укол сожаления, что им всем придется умереть, — увы, они оказались не в то время не в том месте. Ну что же, все когда-то умрут. И она тоже. Но хочется, чтобы это было попозже.

Набежавшие охранники были встречены облаком желтоватой взвеси. Если бы Шанти выпустила содержимое второй железы, оба секрета, смешавшись на воздухе, дали бы высокотемпературное пламя, сжигающее все на свете. В этом же случае Шанти воспользовалась «охотничьим» вариантом — желтоватый секрет не убивал, а парализовал жертву. Все, кто вдыхал эту взвесь, застывали, не в силах двинуться, как мраморные статуи. Они лишь вращали глазами, таращили их, способные понимать, но не способные сделать ничего, чтобы спасти свою жизнь. Яд парализовал самое меньшее на два часа, по крайней мере у взрослых драконов. Шанти не была взрослым драконом, но надеялась, что действие яда продержится столько времени, чтобы она успела сделать задуманное.

Замер император, держа в руке бокал с вином, замер заместитель начальника стражи, замерли телохранители — комната наполнилась желтоватой дымкой. На драконов этот яд не действовал, но был настолько сильным, что мог отравить даже оборотней, заставив их замедлить движения.

Шанти быстро оценила обстановку и бросилась к императору — главной ее целью был именно он. Сняла с мужчины одежду — император вытаращил глаза так, что казалось, они выпадут из орбит, похоже, решил, что его сейчас будут есть. Ведь он был в полном сознании.

Драконица несколько раз скопировала его облик, пока он намертво не засел в голове, потом еще раз осмотрела тело, никаких особых отметин не нашла и, взяв одежду начальника тайной стражи, надела ее на императора. Выпрямилась, собралась с духом — как-то не очень приятно убивать безоружных людей, все-таки это не косуля, которую собралась съесть.

Сильнейший удар раздробил череп императора, расплющил его голову. Шанти била по телу, пока оно не превратилось в кровавый кусок мяса. Передохнула и отправилась к стражникам. Расставив их так, чтобы создавалось впечатление, будто они дрались друг с другом и пали в борьбе, она быстро убила всех мечами и кинжалами, взятыми у парализованных охранников. Умерли и служащие дворца, что находились в комнате, — тоже от мечей стражников. Взяла пару мечей и, вернувшись к телу императора, начала рубить его, превращая в «фарш».

После окончания бойни в живых остались лишь двое — заместитель начальника тайной стражи Хастер Шур и сама Шанти, в облике императора. С начала акции прошло около десяти минут, может, даже меньше. В комнате пахло кровью, нечистотами и смертью, как на бойне…

Шанти надела на себя одежду императора, посмотрелась в большое зеркало, висящее на стене у алькова, нашедшегося в дальнем углу комнаты, — копия императора, даже вид такой же слегка изможденный, усталый от возлияний и разврата. Подошла к сидящему в кресле Шуру, присела перед ним на столик и заглянула ему в глаза:

— Страшно? Думаю, да. Вот что, Хастер Шур, у меня к тебе предложение. Ты можешь остаться жить, кроме того, можешь занять очень высокое положение. Например — пост твоего бывшего начальника. Если понимаешь меня, закрой и открой глаза один раз. Ага, понимаешь. Мне нужна твоя помощь, нужна информация. Ты понимаешь, что теперь я буду императором Славии, и ты понимаешь, что сейчас можешь умереть страшной смертью. Но также ты можешь подняться как никогда раньше. Итак, ты забываешь, что император подменен, а я делаю так, чтобы ты жил, и жил хорошо. Если согласен — закрой глаза. Ага, интересно, смог бы ты сказать, что не согласен, в таком положении? Я сразу хочу тебя предупредить: я чувствую, когда мне лгут, и, если ты попытаешься меня обмануть, найду и уничтожу. Попросту откушу голову. А перед этим откушу руки и ноги. И еще кое-что. Скоро действие яда кончится, и мы с тобой сможем поговорить. Посиди, а я пока подумаю, почему я, император, остался жив, когда все полегли. Вот что… а может, ты меня защитил? Упал на меня и прикрыл своим телом? А почему же они не успели добить? Передрались между собой. А почему передрались? Да какая разница — передрались, и все тут! Причину потом найдем…

Конец ознакомительного фрагмента

Добавить комментарий

CAPTCHA
В целях защиты от спам-рассылки введите символы с картинки
Image CAPTCHA
Enter the characters shown in the image.