Антон и Лариса Петровичевы - На границе чумы (Хроники Аальхарна - 2)

 
 
 

АНТОН ПЕТРОВИЧЕВ, ЛАРИСА ПЕТРОВИЧЕВА

НА ГРАНИЦЕ ЧУМЫ

Глава 1
ВРАГ ГОСУДАРСТВА

Все произошло очень быстро. Андрей даже и предположить не мог, что его дальнейшая судьба будет решена настолько стремительно и настолько цинично.

Судебных заседаний в отдельных залах не проводили уже лет четыреста — как раз с момента наступления эры Гармонии, когда преступность исчезла по определению: так, редкие эпизоды, которые неизбежны даже в просвещенное время. Отдельная комнатка в местном отделении жандармерии и минимум присутствующих — судья, адвокат и прокурор, подсудимого в магнитных наручниках и механического секретаря в расчет можно было уже не брать.

Собственно, для Андрея вариантов развития событий было всего два — исправительные работы в колониях или Туннель. Колония на Зейдне считалась очень мягким приговором, несмотря на то что смертность среди выкупавших жизнь трудом во имя Гармонии составляла ни много ни мало семьдесят пять процентов, так что в принципе можно было и уцелеть. Шансы оставались. А вот если Высокий суд впаяет вам больше пяти лет общего режима, то на чудо возвращения домой можете даже не рассчитывать, потому что не было случая, чтобы работа в шахтах по добыче иридия-182 хоть кому-нибудь прибавила здоровья, особенно после того, как финн Август Топпинен в 2293 году предложил обработку иридия прямо на месте добычи катализатором собственного изобретения, что повышало его полезные свойства как топлива в тысячи раз, но и усиливало его излучение в той же пропорции. Люди гибли от лучевой болезни через месяц максимум, и это притом, что они постоянно менялись и работали в костюмах четвертого класса защиты, который выдавали только планетарным разведчикам, под подпись, да и то ненадолго. Про вариант с Туннелем Андрей старался не думать, уныло перебирая в голове то, что знал о возможных приговорах. Потом и это стало тяжело, и он просто отодвинул нежелательные мысли на задворки памяти и стал вспоминать о том, как встретил Ингу в медицинском колледже. У нее были потрясающие глаза цвета бутылочного стекла — Андрей видел старинные пивные бутылки в музее и хорошо помнил их цвет — и эти потрясающие глаза вместе с кудрявой гривой пышных волос цвета спелой пшеницы моментально сводили с ума любого мужчину, который находился рядом.

Дальше вспоминать не хотелось. Инга и сыновья подписали отказ от него — сразу же после того, как жандармы надели на Андрея наручники. Удивительные темно-зеленые глаза смотрели устало и с печальным раздражением, словно никогда не принадлежали его любимой жене: в них будто бы погас дающий жизнь и тепло огонь, и осталась только усталость и желание побыстрее закончить неприятный жизненный эпизод, которым вдруг стал весь их брак. Неужели все это — отказ жены, отречение детей, осуждающие взгляды соседей, лестница в доме, по которой его стаскивал конвой, — случилось только вчера?

— Андрей Петрович Кольцов?

Господи, подумал Андрей, до чего же противный голос. И ведь будут сейчас ломать комедию, словно действительно верят во все, что говорят, а не работают на камеру Ока Гармонии, что сейчас мигает под потолком, записывая происходящее. Хотя, может быть, они и правда верят — и это страшнее всего, по большому счету.

— Да, господин судья, я вас слышу.

Судья усмехнулся.

— А мне показалось, что у вас снова этот странный припадок, — он опустил взгляд к планшету, уточняя термин, и проговорил с полувопросительной интонацией: — Ломка?

— Подсудимому уже сделали временную блокаду, ломка снята, — чуть ли не зевая, произнес адвокат. Был он толст и лыс, ему было жарко и наверняка хотелось ледяного пива в запотевшем стакане: прикосновение — и по стеклу побегут капли. Андрей почему-то подумал, что люди такого типа очень любят пиво. Конечно, оно было вне закона, как и любое другое одурманивающее вещество, за это могли оштрафовать и даже посадить, но для истинных слуг Гармонии всегда делались небольшие поблажки. Например, пиво, которое до сих пор варили в закрытых пивоварнях для спецпользования.

— Понятно, — кивнул судья. — Занесите информацию в протокол. Евгений Олегович, прошу вас.

Прокурор, нервный, худощавый и стремительный, словно хищная рыбина, поднялся с места и вышел к столу судьи. Было видно, что этому слуге Гармонии сейчас хочется одного: служить. Он как раз из тех, кто верит, что живет и действует не напрасно. Что ж, таким везет: не нужно ни о чем думать, понимать, анализировать — просто верь, и все будет хорошо, а мир, в который ты так пылко веришь, непременно позаботится о тебе.

— Андрей Петрович, еще несколько вопросов, — начал прокурор. — Вы получили высшее медицинское образование в Бостоне, Североамериканская федеральная земля?

— Абсолютно верно.

— То есть, вы как профессиональный медик осведомлены о вреде, который наркотики наносят человеческому организму?

— Да.

— И вы так же знаете, что они запрещены законом, не так ли?

— Вы у нас знаток законов, но, судя по тому, что я здесь, это так, — Андрей вяло усмехнулся.

— Где вы достали этот, как его… — Прокурор потыкал пальцами в планшетку и произнес: — MDA! Наши эксперты никогда не слышали о таком.

И неудивительно, подумал про себя Андрей, наркотики уже, как минимум, два века не существуют: исчезли после появления нейроблокады в 2247 году, как раз после изобретения Туннелей. Или Туннели были потом? Да черт его знает… Теперь это неважно. Совершенно неважно.

— Вы ни за что не поверите, господин прокурор, — спохватился Андрей. По бледным губам прокурора скользнула тень улыбки.

— Попробуйте объяснить, — предложил он. — Возможно, собравшиеся здесь не так глупы, как вам кажется. Попробуем понять.

— Я прочитал в детской энциклопедии младшего сына про великого ученого древности — Менделеева, который создал таблицу химических элементов, увидев ее во сне. И когда я лег спать, мне приснилась формула, я попробовал синтезировать это вещество — вот и получилось!

Андрей ожидал, что прокурор потеряет терпение, однако этого не произошло.

— Хорошо, пусть так. И что же вы сделали потом?

Андрей пожал плечами.

— Врачи испокон веков все лекарства проверяли на себе. Это что-то вроде нашего кодекса чести, если вы, конечно, понимаете, о чем я.

Прокурор почесал кончик носа. Видимо, о чести он не задумывался в принципе.

— Значит, лекарство, — раздумчиво повторил он, решив, видимо, не цепляться к словам. — Допустим. Андрей Петрович, потрудитесь объяснить, от какого именно заболевания должно помогать ваше лекарство. Насколько я понимаю медицину, лекарства не изготовляют просто так, ни от чего?

Андрей вздохнул. Помолчал, раздумывая, стоит ли усугублять свое и без того незавидное положение.

— Это лекарство от Гармонии, уважаемый господин прокурор.

Прокурор вскинул брови, адвокат хмыкнул. Судья покачал головой, словно хотел сказать: эк, угораздило человека.

— Я, к сожалению, не знаток современных заболеваний, — сказал прокурор. Андрей взглянул ему в лицо — издевается? Нет, абсолютно серьезен. — Что же это за недуг?

Андрей едва не рассмеялся в голос. Нервное, это уже нервное, надо взять себя в руки и раз уж начал, то довести дело до конца.

— А стоило бы знать, этому недугу уже четыреста лет, — с максимальным спокойствием ответил он. — И мы все им болеем.

Зрачок камеры под потолком встрепенулся, наводя прицел на подсудимого. Видимо, незримый наблюдатель наконец проявил заинтересованность. Прокурор, который наверняка попал в крупный план, приосанился.

— Андрей Петрович, решается ваша судьба, — почти ласково пожурил он. — Я искренне прошу вас, будьте благоразумны.

— Я уже устал быть благоразумным, — пробормотал Андрей, угрюмо глядя в пол. — Я был благоразумным всю жизнь, а потом понял, что не желаю быть еще одной консервной банкой в вашем дивном новом мире, который не хочет развиваться и прикрывает свою первобытную подлость разглагольствованиями о современной красоте и силе духа, которые повсеместно воплощены в жизни стараниями Президента.

Его слушали. Его слушали очень внимательно. Зрачок камеры периодически мигал и вновь впивался электронным взглядом в человека, сидящего на скамье подсудимых.

— Вы насыпали полные кормушки. Вы создали прекрасные стойла. Вы выгуливаете нас на самых лучших лужайках, — он знал, что его не перебьют, и это была единственная возможность сказать все. Сейчас. — Но если кто-то из нас собирается поднять голову к небу, то вы отправляете его в Туннель, потому что небо нам положено видеть только в лужах.

Голос предательски дрогнул: Андрей понял, что говорит не то и не так, что мечет бисер перед свиньями, но остановиться уже не мог.

— Дело в том, что кормушки — это еще не все. Конечно, большинству их вполне хватает, но я не хочу так. Мне нужно развитие, пусть и в негативную сторону… Хотя кто решил, что эта сторона неправильная? Те, кто крутит по Сети ролики о том, насколько прекрасна Гармония, — вот они уверены, что знают все лучше меня. А я не хочу, чтобы за меня решали, черт возьми, какой кофе пить, что читать и какую женщину в какой позиции любить. Я волен сам распоряжаться собой и своей жизнью, а не класть ее на алтарь Президента и его светлых идей по поводу нашего будущего. Распоряжаться своей жизнью! — воскликнул он. — Неотъемлемое право! Но вы и его отняли. Умудрились. Нашли способ.

— Господа, да он сумасшедший! — возгласил адвокат, который решил, видимо, что надо хоть слово молвить на процессе, а не сидеть дежурной декорацией. — Только умалишенный способен говорить подобные речи, это же типичный бред безумца. С вашего позволения, коллеги, я в свое время видел одного такого беднягу. Это действительно безумие, я ручаюсь.

— Я здоров, — хмуро сказал Андрей. Внезапный порыв вдохновения схлынул: он ощущал только глухую усталость, ничего больше, потому что все действительно было напрасно. — Говорю как врач: я абсолютно здоров.

— Отлично, — кивнул прокурор. — Тогда, я полагаю, ничто не мешает огласить приговор?

— Пожалуй, — судье уже порядком надоело это нелепое заседание: это было девятое слушание за сегодня, он устал и больше всего хотел сейчас отправиться домой.

— Итак, в соответствии с законом Объединенных Федеральных Земель, за синтезирование, хранение и употребление наркотических веществ, мешающих индивиду полностью отдать себя и свою жизнь Гармонии, главный врач Московского военного окружного госпиталя Кольцов Андрей Петрович приговаривается к транспортировке через Туннель на планету, выбранную методом случайного извлечения из Астронавигационного реестра. Без права обжалования. Без права на Церемонию прощания. Без права передачи своего имущества кому-либо. Приговор будет приведен в исполнение в течение двенадцати часов.

— Подтверждаю, — судья сегодня был краток, как на похоронах; впрочем, это и были похороны: никто еще не возвращался на Землю из подобной ссылки. — Подсудимый, приговор вам понятен?

— Более чем, — кивнул Андрей. — Более чем понятен.

— Занесите в протокол, — продолжал прокурор. — Подсудимый в последнем слове осознал свою вину перед Гармонией и смиренно поблагодарил общество за то, что оно было к нему столь гуманно, отменив смертную казнь. Письмо к Президенту от вашего имени уже отправлено.

На мгновение у Андрея перехватило дыхание. Вроде бы не бывает так, чтобы все было напрасно, а вот поди ж ты, случается.

Удар старинного молоточка по столу. Занавес. Жаль только, некому оценить всю торжественность момента.

Хорошо, что хотя бы оставили право на пакет милосердия (медицинский планшет, недельный запас еды, вибронож, фильтр для воды), мрачно думал Андрей по пути в предварительную камеру. Хотя, если планета окажется непригодной для жизни, это ему мало поможет. И даже на самой распрекрасной планете Туннель может вывалить тебя в центр океана, или на полярную шапку, или в жерло вулкана, а еще есть болота и необитаемые острова размером с кукиш. Пользуйся на здоровье всем подаренным на дне морском. Гуманисты чертовы, простая смертная казнь им не по сердцу.

Двери камеры мягко захлопнулись за его спиной, и Андрей наконец-то остался один. С того момента, как его привезли сюда, рядом с ним постоянно кто-то суетился: сперва один следователь, потом второй, потом инспектор и специалисты из прокуратуры, затем у него началась ломка, и прибежали врачи с блокираторами — нельзя, чтобы заключенный отдал Богу душу сам по себе, в этом непременно должно участвовать государство, которое одно вольно карать и миловать. И вот теперь он наконец-то один. Пять часов на сон, пять на считывание ДНК для транспортировки через Туннель и два на форс-мажор, который наверняка не возникнет.

— Добрый день, Андрей Петрович, — услышал он мягкий участливый голос.

— Черт побери, — усмехнулся Андрей. — Вот только-только я решил вздремнуть, а тут снова гости.

Высокий светловолосый человек в аккуратном пиджаке со значком Особого отдела на лацкане, казалось, неслышно выступил из стены или соткался из сухого кондиционированного воздуха. Внешность у него была под стать профессии: блеклая и не запоминающаяся. Андрей не любил такие лица. Никогда не знаешь точно, о чем думают их обладатели, и люди ли они вообще.

— Я не отниму у вас много времени, уважаемый доктор, — сказал он, усаживаясь без приглашения на затянутую серым пластиком койку. — Кстати, присаживайтесь, в ногах правды нет.

Андрей послушно опустился на табурет. Значит, еще и особисты пришли по его грешную душу, а он еще крепко сомневался в том, что они вообще существуют, считая термин «незримые руки Гармонии» поэтической метафорой, не больше. Что ж, напоследок можно и убедиться в том, что метафоры могут воплощаться в реальность.

— У меня есть для вас информация, Андрей Петрович, — произнес особист. — Для начала: вы попадете на гуманоидную планету с индексом комфортности выше 85. Практически Земля, разумеется, не нынешнего уровня развития. Воздух, вода, климатические условия вам подойдут.

Андрей вопросительно вскинул бровь.

— С чего это вдруг такая щедрость? — спросил он, потому что действительно удивился.

— Считайте это подарком, — тонко улыбнулся особист, — от нашей службы. Ваш MDA для нас просто находка. Скажите, вы синтезировали его случайно или это была целенаправленная работа?

— Посмотрите протокол суда, — довольно резко посоветовал Андрей. — Там все написано.

Особист кивнул.

— Обязательно. Признаюсь честно: наша служба сделала все возможное и невозможное для того, чтобы скорректировать приговор. Прокурор настаивал на Саахе — жара да пустыни, возможность выжить минимальная. А Дея — неплохая планета, будем надеяться, что вы устроитесь там хорошо. К тому же Туннель откроется в благоприятном месте, и вы не сгорите и не утонете.

— Зачем вам MDA? — перебил его излияния Андрей. Особист усмехнулся.

— Маленькая деталь, Андрей Петрович. Один из элементов MDA расширяет сознание и действует как сыворотка правды. После нашего аналогичного препарата подопытный, к сожалению, превращается в идиота и остаток жизни ходит под себя. А ваш работает на удивление тонко. Ювелирно. И, что самое замечательное, остается еще место для полета фантазии наших химиков.

Андрей закусил губу, чтобы не закричать. Искусство владения лицом никогда не входило в число его талантов, особенно при сильных потрясениях. Особист довольно улыбнулся.

— Вот видите, как интересно получается, Андрей Петрович. Вы — бунтарь. Враг государства. Таких, как вы, раньше называли террористами и революционерами. Но ситуация складывается так, что бомбу вы подложили не под Гармонию, нет, — он встал и, приблизившись к Андрею, нагнулся и прошептал: — Под тех, кто когда-нибудь еще решит поднять голову и увидеть небо не в луже. Гармония умеет использовать себе во благо даже своих недругов. Даже таких жалких, как вы.

Пустота, охватившая Андрея, была настолько глухой и тяжелой, что он подумал, что не сможет ее выдержать — сердце просто остановится, и этот бездарный фарс наконец прекратится. Однако этого не случилось — ничего не случилось: пустота не исчезла, а сердце принялось стучать дальше. Тогда Андрей, усталый и раздавленный, поднял голову и взглянул особисту в глаза.

— И все-таки… — произнес он. — С чего такая щедрость?

Губы особиста дрогнули в улыбке. Неуловимо легким жестом он вытянул из кармана пиджака тонкую пластину и положил ее Андрею на колени.

— Ретранслятор, — сказал Андрей. — Последняя модель, работает даже при абсолютном нуле. Зачем?

Особист вздохнул.

— Когда вы попадете на Дею, — начал он, — то можете встретить одного человека. Такого же ссыльного, как вы. Я не даю вам какого-то особенного задания, Андрей Петрович, однако, когда вы его встретите, дайте мне об этом знать.

Андрей ухмыльнулся, попытавшись вложить в ухмылку весь цинизм, на который был способен.

— Неужели вы надеетесь, что я… — начал было он, однако особист его перебил:

— Разумеется, нет, Андрей Петрович. Для начала попробуйте хотя бы выжить.

На этом их встреча закончилась: особист коротко кивнул на прощание и вышел, оставив Андрея наедине с собой в маленькой камере, где была только койка, затянутая в пластик зеленого цвета (чтобы успокаивать нервы, автоматически отметил он), стол, табурет и оценивающий взгляд камеры Ока Гармонии. Окна не было, но небольшой участок стены был сделан зеркальным — чтобы обитатель камеры мог посмотреть на себя со стороны, оценить сполна, во что вляпался, и сделать соответствующие выводы о том, почему в его жизни все пошло не так.

Спать почему-то не хотелось, хотя Андрей понимал, что это его последние часы на Земле вообще и в относительном комфорте в частности. Интересно, что же будет дальше? Особист прав, для начала надо попробовать выжить, а там видно будет. Конечно, если местные жители не поднимут его на вилы при первой же встрече. На вилы или что у них там еще заведено для незваных гостей.

Он подошел к зеркалу — на него смотрел не матерый уголовник с тяжелым взглядом и мощной нижней челюстью, а высокий худой мужчина очень интеллигентного вида, крепкий, еще не начавший седеть, но осунувшийся и довольно замученный. Серые глаза безучастно смотрели из зеркала, как будто не желая признавать свою связь с этим человеком, государственным преступником и наркоманом.

Зрелище это не радовало, и Андрей все-таки лег на койку, закрыл глаза. Блокада по-прежнему действовала, и ломки не чувствовалось. А ведь и правда, чуть лениво подумал он, как я, врач, образованный человек, полноценный член общества, превратился в наркомана, преступника, с точки зрения Гармонии, практически законченного негодяя? Он задумался. Чуть слышно шумела вентиляция в коридоре, и иногда нежно попискивал механизм фокусировки камеры, как бы напоминая, что за ним следят. Что ж, по счастью, мысли в совершенном обществе читать еще не научились, можно и поразмышлять спокойно, не опасаясь, что все будет записано.

Обычно в таких тяжелых случаях говорят, что корни проблемы лежат в детстве. Но не в случае Андрея, даже далеко нет. Он рос как раз в той семье, которую в пропагандистских блоках на телевидении и в Сети восторженно именовали «идеальной ячейкой общества». Мать была театральным режиссером, хорошим режиссером. Говорят, сам Президент ходил на ее спектакли. Его, конечно, никто не видел в зрительном зале, но он нередко появлялся на публике инкогнито. Матери прощали все — вольнодумство из уст актеров, неоднозначные постановки: значит, она нравилась, значит, имела высоких покровителей, допускавших ее работу как интересную игру с обществом. Однажды она даже поставила старинного «Ревизора», и на следующий день все газеты разразились восторженными рецензиями, а отец убрал оружие: он всерьез готовился к тому, что жену придут арестовывать.

Потом, когда Андрей поступил в Бостонский университет, один из лучших во всей Гармонии (ну разве что в Китайско-Маньчжурской федеральной земле было что-то подобное по уровню), она ушла в монастырь, никого не предупредив и ни с кем не попрощавшись. Он с отцом пытался увидеть ее, поговорить, пробовала даже Инга, но все бесполезно. Интересно, она еще жива? Наверняка, хотя условия жизни в монастырях ничем не отличаются от тех, что были в каком-нибудь дремучем двадцатом веке. Что ж, если Бог есть, то он действительно с ней.

Отец носил чин капитана Экспедиционного корпуса Гармонии. Звучит гордо, много шума, пафоса и ярлычков на белой парадной форме, которая надевается только в День восстановления Гармонии и день рождения Президента, а по сути — они просто чистильщики. Отец аннигилировал инопланетную нечисть перед высадкой колонистов на новую планету, чтобы сделать их пребывание максимально приближенным к условиям родного мира. Как правило, планету обрабатывали из космоса резонаторами, настроенными на живую материю, потом высаживали десантников и проверяли обстановку, дочищая неизбежный мусор. Но после одного из рейсов отца списали. Он очень сильно изменился, приобретя вид человека, который что-то усиленно обдумывает, отвечает на вопросы невпопад и в основном все время молчит. Андрею потом рассказал его бывший одноклассник, который работал в штабе Экспедиционного корпуса, что, когда корабль Петра Кольцова совершил посадку на обработанной планете, первое, на что отец Андрея наступил, сойдя с трапа, была рука, подозрительно похожая на человеческую. Когда оторопевшие от шока военные осмотрелись, они увидели повсюду куски тел. А через полчаса, когда закончилась пыльная буря, взглядам чистильщиков открылся город. Чужой, с низкими зданиями без окон, но все-таки именно город. Потрясенные разведчики пошли по вымершим улицам — и в домах нашли останки жителей, бытовую технику, что-то вроде книг, еду. Как выяснилось позднее, в процессе следствия, эта планета была населена гуманоидами, очень похожими на людей, но холоднокровными — постоянные песчаные бури, несущие радиоактивный песок, заслоняли солнце. Эти же песчаные бури помешали радарам подробно разглядеть ландшафт. Потому разведчики и записали планету в условно обитаемые. Ошиблись немного, с кем не бывает, только слишком серьезной оказалась ошибка в этом конкретном случае. В итоге разведчиков отправили в Туннель, всех, кроме капитана, — он был честный малый и застрелился сразу после того, как узнал, что произошло. А Петр Кольцов… Его отправили в отставку досрочно, но с выплатой полного пенсиона и со всеми почестями. Однако он так никогда и не оправился от шока, осознав, что своими руками уничтожил целую цивилизацию, и до самой смерти не расставался с металлической пластинкой на цепочке, которую машинально подобрал на выходе из корабля.

Да уж, думал Андрей, врагу такого не пожелаешь. А ведь он всегда хотел быть похожим на отца: ходил в кружок юных пилотов, читал литературу, сутками не вылезая из Сети, мастерил линкоры из пластиковых упаковок. На восемнадцатилетие мама подарила ему самый лучший подарок, который он мог пожелать, — бумажную (!) энциклопедию об освоении космоса, раритет, одно из последних бумажных изданий Земли. В ней он в первый раз прочитал про наркотики. В разделе о подготовке космонавтов Андрей увидел статью о растительных стимуляторах обмена веществ, один из них носил странное название… как его… да, точно, кока! Писали, что она тонизирует нервную систему, но в больших количествах может стать наркотиком. Увидев незнакомое слово, Андрей сразу уточнил его в справочной системе и был изрядно удивлен, когда узнал, что люди прибегали к таким сильным веществам, получая от них только видения и удовольствия.

Наверное, я чего-то не понимаю, подумал он тогда, и отправился на следующий день в информаторий архивного фонда. Искать пришлось очень долго: информации осталось мало, наркотики вышли из употребления уже очень давно. У него ушло почти пятнадцать лет на то, чтобы получить более-менее полную картину. Он узнал, что последние наркотические растения исчезли сто лет назад, а рецепты синтетических наркотиков были «забыты» после того, как благодетели человечества подарили людям нейроблокаду.

Андреем овладел азарт ученого — тот самый сладкий трепет, который бросает на поиски неведомой еще истины, и он принялся синтезировать вещества, основываясь на описанных в книгах эффекте и компьютерном моделировании. Через месяц его рабочая программа выдала предварительно заложенный результат, и Андрей рискнул попробовать получившийся препарат. Эффект превзошел все ожидания. Очень скоро он понял, что у него появилась зависимость от созданного вещества, и тяга понравилась Андрею еще больше. Это делало его не таким, как все, не таким стерильным, что ли. Так прошло три года, отчасти зависимость снималась нейроблокадой, кроме того, он был достаточно хитер, чтобы не попасть в поле зрения Ока Гармонии. Но настал день, когда Андрей забыл об осторожности, за что и поплатился, причем очень скоро.

Теперь его ждал Туннель. Андрей не хотел о нем думать, тем более что до отправки было еще несколько часов, но мысли упорно возвращались к этому удивительному природному феномену, ставшему самым страшным карательным орудием Гармонии. Туннели обнаружили, как это часто случается, совершенно внезапно, в процессе изучения механизмов распада инопланетных минералов. Один из них, керий, привезенный на Землю с одной из далеких планет, в процессе распада активно выделял энергию неизвестного происхождения, с помощью которой удавалось перемещать любые объекты на любые расстояния. Первые опыты дали сомнительные результаты, и множество механизмов, животных и добровольцев были отправлены неизвестно куда, однако постепенно люди научились использовать в нужном ключе загадочные свойства этого минерала. Позднее была создана первая сеть телепортов, которая фактически уничтожила расстояния между колонизированными планетами и объединила обитаемый космос. Людям полагалось проходить через телепорт исключительно в защитных костюмах (техника безопасности), но осужденным их никто не собирался выдавать. Так что даже если отправленным из мира на задворки Вселенной везло, и они не умирали во время транспортировки — чего, впрочем, никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть, то вернуться домой им все равно не удалось бы: ни на одной из планет, выбранных в качестве места ссылки, не было телепортов для возврата домой. Вот и все.

Гуманнее было бы убить, думал Андрей, заложив руки за голову и глядя в потолок. Как в старые времена: вывести во двор, поставить перед непременно выщербленной кирпичной стеной и дать одновременный залп. Да, так было бы намного проще, но он же все-таки был гражданином своей страны, пусть даже и негодяем, а это значило, что государство ни в коем случае не прольет его крови, ибо всегда пропагандировало гуманизм и терпимость. Как сказал один из президентов, отменяя смертную казнь, смерть человека — это единственное, чего нельзя исправить. Так что шанс спастись, избежать гибели у Андрея все-таки был — но в процентах вычислять возможность выжить не хотелось, слишком уж были малы эти проценты.

Свет, источаемый стенами, слегка померк — это значило, что наступает ночь. Андрей закрыл глаза, но сон по-прежнему не шел, тогда он махнул рукой на попытки заснуть — все равно оставалось от силы три часа.

Свет вспыхнул настолько ярко, что Андрей зажмурился. Началось.

Створки дверей разошлись в разные стороны, и Андрей увидел прокурора и двух охранников. Смотрели они на него устало и без любопытства: все-таки это было уже девятое дело за сегодняшний день.

— Осужденный Кольцов, на выход.

Андрей послушно поднялся с койки и вышел в коридор.

Глава 2
КАЗНЬ

Дождь лил уже пятый день подряд и казался бесконечным. Невесомые капли падали беспорядочно, порывами, и ветер хватал их пригоршнями и бросал то туда, то сюда. Облака прижимались к земле так низко, что казалось, влажная пелена неба вот-вот сольется с землей. Местное солнце отчаянно пыталось пробиться через эту глухую завесу, но тщетно. Шагая по раскисшей разбитой дороге в неудобных, на одну колодку скроенных, сапогах и поминутно поскальзываясь на комьях глины, Андрей думал о том, что живет здесь вот уже десять лет, но никак не может привыкнуть ни к постоянным дождям, ни ко всем прочим не слишком приятным деталям своего после-Туннельного бытия. Толстые высокие деревья с шишковатыми наростами на стволах, росшие вдоль дороги, роняли в лужи узкие темно-красные листья — по Аальхарну шагала бесконечная осень, пока еще многоцветно броская и яркая. Разглядывая дальнюю громаду леса на горизонте, пылающую всеми оттенками алого и оранжевого, Андрей размышлял о том, что почти забыл, какой бывает земная осень, и, вопреки ожиданиям, ему от этого совсем не было грустно.

Позади послышалось шлепанье по грязи, скрип колес, и повеяло крепким табачным духом и лошадиным потом; Андрей обернулся и увидел, что по дороге едет крытая повозка Проша. Сам Прош, в неизменной меховой безрукавке и дырявой шляпе, со столь же неизменным скверным настроением, материл свою одноухую колченогую лошадку на чем свет стоит, поминая громы, молнии, сломанное весло и Королеву псов, покровительницу охотников, во всех возможных комбинациях. Однако, узнав Андрея, ругаться он прекратил и даже изобразил на заросшем клочковатой бородой лице то, что, должно быть, считал доброй дружеской улыбкой.

— Здравствуй, Прош, — сказал Андрей и, по здешнему обычаю, скинул с головы капюшон куртки.

— Здорово, коль не шутишь, — ответил Прош, приподняв шляпу. — В деревню, что ль, топаешь?

Вопрос можно было счесть риторическим, поскольку топать Андрею все равно было больше некуда.

— В деревню, — согласился Андрей, и Прош похлопал тяжелой заскорузлой ладонью по облучку рядом с собой:

— Залезай, подвезу.

Андрея не надо было просить дважды. Он уселся на облучке, и лошадка зашагала дальше.

— Как живешь-то? — спросил Прош, по новой раскуривая свою погасшую трубку. — Дом-то цел еще?

— Да крыша пока не каплет, — ответил Андрей. Дождь припустил еще сильнее, и он порадовался, что так удачно встретил Проша на повозке.

— Это хорошо, что не каплет, — отвечал Прош. — А дров нарубить, как, не забываешь?

— Конечно, — улыбнулся Андрей. — Ты же мне тогда подсказал, как и где рубить, вот я и запомнил.

Прош улыбнулся во весь рот и одобрительно похлопал Андрея по спине, едва не вышибив дух могучей рукой.

— А то как же тебе было не показать! — заявил он. — Это сейчас ты молодец, а раньше-то совсем же был дурачок, не знал, с какой стороны за топор взяться.

— Так ты меня и научил, — скромно ответил Андрей.

Местные действительно считали его безобидным дурачком, и то, что здешняя церковь почитала скорбных разумом особо угодными Небесному Заступнику, очень Андрею помогло: им не заинтересовались ни охранное отделение, ни, что еще серьезнее, инквизиция; владетельный сеньор деревни, куда пришел Андрей, принял его ласково и даже указал на полуразвалившуюся хижину в лесу, где раньше вроде бы обитал один из многочисленных отшельников и где можно было поселиться. А обитатели деревни Кучки, жалея убогого, который даже не знал, как растопить печку (да и что такое печка вообще), помогали ему и незатейливой едой, и, что гораздо важнее, практическими советами.

Повозка неспешно катилась, скрипя и постанывая, как будто готовилась развалиться с минуты на минуту. Чавканье грязи под колесами навеяло Андрею мысли о куске сыра, который он оставил дома, на случай, если в деревне не удастся разжиться съестным, и в животе у него заурчало. Лес нехотя уходил от дороги, обиженно отмежевываясь полосой невысокой травы, блестящей от дождя.

Деревня уже показала свои первые дома: маленькие, низкие, они жались друг к другу, как будто вместе им было легче противостоять жестокой жизни. Впрочем, на самой окраине жили те, кто победнее, у деревенских старейшин и крестьян позажиточнее и жилье было соответственно получше (причем, как правило, намного). Над деревней вразнобой курились дымки печей, на улице было холодно, и те, у кого водились лишние дрова, пускали их в ход.

Повозка так же мерно прочавкала по грязи весь оставшийся путь через деревню до центральной площади и остановилась. Андрей спрыгнул на землю, ловко увернулся от грязного лошадиного хвоста.

— Спасибо, Прош! Заступник да защитит тебя! — помахал он рукой своему вознице.

— Ступай, Андрей, пустячное дело, — отмахнулся здоровяк от него, но по улыбке, едва заметной в диких дебрях бороды, Андрей понял, что древняя земная поговорка про добрые слова, которые приятны не только разумным существам, но и низшим представителям семейства кошачьих, имеет под собой реальные основания.

Андрей поправил капюшон и пошел к местной церкви, маленькой и небогатой. Служба там закончилась около часу назад, а это значит, что священник, отец Грыв, сейчас занят переписыванием очередной книги, которая изветшала настолько, что читать ее уже нельзя. Бумажные книги вызывали у Андрея трепет, близкий к священному, — когда он впервые увидел послание Заступника, толстый том, переплетенный дорогой кожей, с металлическими уголками, то его словно пронзило ощущение воплощенного чуда — не обещанного, а сбывшегося. И вот сейчас он войдет в церковь, обведет лоб кругом Заступника возле алтаря, а потом пройдет в низкую дверку и окажется в комнате отца Грыва, где увидит книгу и даже прочитает что-нибудь, осторожно водя тонкой деревянной палочкой по строкам, написанным выцветшими красными чернилами. А потом отец Грыв даст ему нехитрой снеди, что принесли для него жители деревни, и Андрей пойдет на улицу, там его обступят местные ребятишки, которые начнут рассказывать о своих немудреных делах, а их матери, лузгая зерна поднебесника, будут улыбаться — а как же, общение с блаженным осеняет непорочные души благодатью — и интересоваться, не нужно ли чего Андрею к зиме из теплых вещей.

Когда Туннель выбросил Андрея на окраине леса, то была поздняя осень, морозило и сыпало снежной крупкой, а стебли растений, когда Андрей наступал на них, крошились и звенели, словно стеклянные, и он думал, что при такой погоде в легкой тюремной робе выдержит не больше недели. А потом нашлась дорога и привела его к людям.

Блестяще образованный, талантливый, глубоко интеллигентный человек, теперь он жил пятью чувствами и тремя вожделениями, превратившись в приземленнейшего практика: то, что впрямую не касалось его занятий — хлопот по дому, обустройства огородика на поляне, чтения с отцом Грывом, — не казалось теперь важным. Душа Андрея будто бы уснула на время, затворившись в неведомой глубине, и лишь иногда что-то из старого, ушедшего, времени поднимало голову и с каким-то спокойным удивлением замечало: да, братец, ну ты и опустился. Десять лет назад, проводя тончайшие операции, читая старинные философские трактаты, беседуя о театральных премьерах, мог ли он помыслить, что однажды все это станет ему совершенно безразлично?..

От непрошеных размышлений его вдруг отвлекло понимание того, что в деревне что-то неладно. Поселяне толпились возле церкви кучками по трое-четверо, звучали преувеличенно бодрые голоса, некоторых даже пошатывало. Андрей встрепенулся — это очень походило на наркотическое опьянение. Но не могли же они наесться пьяных грибов все разом? Вот Туур, его жена Вика — обнялись и хохочут, будто случилось что-то невероятно смешное. Вот Альба с дочерьми — все четверо о чем-то болтают и жестикулируют. Вот Мрег что-то втолковывает соседу, обняв того за плечо, сосед улыбается, обнажая крепкие желтые зубы…

Андрею отчего-то стало страшно. Он будто бы встрепенулся, стряхнув умственное оцепенение, и понял, что сейчас возле церкви случится что-то глубоко скверное, что-то настолько отвратительное, что его заранее начало мутить. Нет, он прекрасно понимал, что Аальхарн не картинка из книги сказок, которую давным-давно читала ему мать, — за десять лет он успел повидать здесь всякого. Однажды на его глазах владетельный сеньор развлекался стрельбой из арбалета по крестьянам: он вообще имел привычку считать крепостных чем-то вроде скота и во время охоты частенько давил их своим здоровенным черным конем. Три года назад одного из селян зарезали, когда он возвращался из города, — зарезали из-за новых сапог и какой-то денежной мелочи. Он видел, как наказывали девушку, потерявшую честь до замужества, — посадили на цепь возле церкви, и всякий проходивший мимо обязан был пнуть ее ногой и плюнуть: и пинали, и плевали, даже с удовольствием, некоторые проходили по нескольку раз. Он многое повидал, но сейчас ему действительно стало страшно.

Зачем им этот столб напротив церкви, подумал Андрей, становясь поодаль и глядя, как крепкие близнецы Крат и Флор с шутками и прибаутками устанавливают огромное необструганное бревно, а народ поощряет их бодрыми выкриками и советами. Зачем? Не могли же они все дружно, всей деревней наесться пьяных грибов, с какой-то обреченностью думал Андрей, ну не могли… А потом он перестал размышлять, потому что из церкви выволокли на веревке Ирну.

Андрей даже ахнул от изумления, потому что вот так, на привязи, с ударами и плевками могли тащить кого угодно, только не ее. Вдова солдата, замкнутая и набожная, Ирна мало общалась с соседями, проводя время в заботах по хозяйству, воспитании единственной дочери Нессы и молитвах: Андрей впервые встретил ее именно в храме, где она стояла на коленях перед иконой и клала размеренные поклоны, обводя лицо кругом Заступника и шепча молитвы. За десять лет она вряд ли сказала ему больше десяти слов, зато всегда приносила в храм еду и какие-то вещи для него — вот и эта жилетка, собственно, сшита ею. Андрей рванулся было вперед, к женщине, но тут из дверей храма вышел отец Грыв, и Андрей замер, взглянув ему в лицо.

Священник был в торжественном красном облачении и сжимал жезл, который выносился из храма только в особенных случаях, вроде дня Воскресения Заступника. Селяне приветствовали его громкими радостными воплями, и отец Грыв воздел жезл к низкому серому небу, а затем наотмашь ударил Ирну по лицу, вызвав новый взрыв народного восторга, почти ликования. Женщина вскрикнула, и Андрей увидел кровь у нее на лице, автоматически отметив, что это перелом носа.

Но Ирна? Почему?

— А, ты тоже тут? — Андрея сгребли в сильные, пахнущие табаком и хлебом объятия: хлебник Влас, который прибежал из своей пекарни, даже не сняв фартука, был на седьмом небе от счастья. — Ну все, поймали паскуду! Хвала Заступнику!

— Влас, что происходит? — Каким-то краем сознания Андрей заметил, что его голос слегка дрожит от страха. Ирну тем временем уже привязывали к столбу, и на ее окровавленном лице застыл ужас — такой, что хотелось убежать как можно дальше.

— Да говорю же тебе, поймали эту мразь! — воскликнул Влас. — Нашли мы ведьму наконец-то. Я уж думал, так и уйдет, гадина!

— Ведьму? — переспросил Андрей. Он действительно ничего не понимал. Как Ирна, которая, даже страдая зимой от тяжелейшего бронхита, не пропускала службы в храме, хотя по телесной немощи отец Грыв делал ей послабления, могла быть ведьмой? — Ирна — ведьма?

— Я не сразу поверил, — промолвил Влас и обвел лицо кругом Заступника. — Но потом сам увидел, как отец Грыв из ее дома овечьи сердца выносил. Вот этими вот глазами увидел.

— Ну и что? — спросил Андрей.

На площадь, грохоча по камням, въехала повозка, и Андрей с внезапным отстраненным спокойствием понял, что сейчас произойдет: повозкой правил Прош, и она была нагружена камнями. Прошу кричали что-то радостное, махали руками; Андрей смотрел только на Ирну и видел, что эта привязанная к столбу женщина не имеет никакого отношения к той Ирне, которую он знал, — она была словно раненое умирающее животное, которому больше ни до чего нет дела, кроме себя и своей смерти.

— Зачем женщине овечьи сердца? — вопросом на вопрос ответил Влас, снова широко осеняя себя кругом и сплевывая на сторону, чтобы отогнать нечистого. — Порчу наводить, понятно же! Вот возьмет она такое сердце и скажет: пусть у Андрея… ну или у пекаря случится прикос! Проткнет иголкой, прикос и случится. Ты думаешь, отчего Олешко утром в кузне как всегда работал, а вечером его уже в трумну клали?

По поводу смерти кузнеца у Андрея было подозрение, никак не связанное с ведьмовством и именовавшееся инфарктом миокарда. Но кого тут в подобном убедишь? Андрей обреченно подумал, что сейчас женщину привяжут как раз к этому столбу, а потом добрые жители Кучек будут брать камни — вон те мокрые серые глыбы — и кидать в свою соседку, у которой брали взаймы муки, как Таша, или ходили вместе стирать белье на пруд, как Лиша и Саня, или просто лузгали зерна поднебесника, рассуждая о погоде, скотине и пьянстве деревенских мужиков.

— Люди, вы что? — воскликнул Андрей. — Вы что творите, люди?! Какая она ведьма?

Его возглас потонул в радостных воплях — отец Грыв степенно подошел к повозке и взял первый камень. Ирна содрогнулась всем телом и опустила голову. Андрей зажмурился, не желая смотреть, словно камень должны были швырнуть в него. Ему хотелось ослепнуть, оглохнуть, исчезнуть, ему хотелось оказаться за много километров отсюда и вообще никогда не знать, что подобное возможно.

— Ничего, Андрей, это ничего, — Влас по-отечески обнял его за плечи. — Блаженная ты душа, тебя от нее, погани, разумеется, воротит. И не смотри, и не надо тебе на это смотреть, — тут он гаркнул на всю площадь: — Точно, ведьма! Колдовка тварская! Даже блаженный видеть тебя не может!

Смотри, звонко произнес голос у него в голове. Смотри и не смей отворачиваться. Теперь это твой мир, это — твоя родина, и ты не имеешь права думать, что тебя это не касается. Смотри!

И Андрей увидел, как взлетел первый камень.

 

…Дождь усиливался. Деревня потонула в серой влажной пелене, растворилась, растаяла в наступающем вечере. Изредка только пьяный ветер доносил со стороны Кучек обрывки песен — народ собрался в трактире за широкими деревянными столами, пил за избавление от ведьмы, возносил искренние и горячие молитвы Заступнику. Потом все закончится пьяной дракой, жены разнесут бессознательных супругов по домам, хмельно матеря их, погоду и бабью долю, а дождь тем временем смоет с площади перед храмом кровь Ирны. За пару дней животные расправятся с ее останками, брошенными в овраг, и все будет кончено. И долго еще добрые обитатели Кучек будут рассказывать о том, как завелась в их деревне ведьма и пакостила людям, но в итоге получила по заслугам.

Андрей сидел на крыльце своей избушки и прислушивался к мешанине мыслей в голове. Его сознание словно бы раздвоилось: одна часть захлебывалась от невыносимого отвращения к людям — рабам суеверий, собственной глупости и иррационального страха перед необъяснимым, которые готовы пойти на убийство, подлость, ненависть — на все что угодно ради того, чтобы их хомячий спокойный мирок остался непоколебимым и не рухнул перед наступлением тьмы. Им хорошо возиться в собственном дерьме, им тепло и уютно в грязных крошечных домиках собственных душ, и они всегда готовы обвинить в бедах кого угодно, но только не себя. Они безгрешны. Им проще забить камнями соседку, которая наслала порчу на воду, чем перестать гадить в озеро. Им намного легче разбить лоб в мольбах Заступнику, чем взять дело в свои руки и что-то реально изменить. Они так же, как и их свиньи, предпочитают видеть небо в луже.

Другая часть была намного спокойнее и практичнее. Ты все равно никуда отсюда не денешься. С этими людьми тебя связывает десять лет жизни бок о бок, и, какими бы они ни были, тебе с ними намного проще, чем без них. Да, пусть они несовершенны, пусть они гадки, а сейчас омерзительны до судорог, ты зависишь от них, потому что, по большому счету, беспомощен в этом мире. Тебе не приходилось раньше пахать землю, печь хлеб, охотиться, строить дома, шить одежду, твое прекрасное далеко даже и не предполагало необходимости в подобных навыках, так что если бы не эти отвратительные люди, то ты бы попросту замерз в лесах. Поэтому успокойся и постарайся забыть. В конце концов, разве ты что-то можешь изменить? Вернуть Ирну, убедить людей, что ведьм не бывает, что перед едой нужно мыть руки, — увы и ах, это все не в твоих силах. Поэтому пусть думают, что ты блаженный дурачок и потихоньку молишься за них перед Заступником.

— Я ненавижу себя, — произнес Андрей по-русски. — Ненавижу.

Он опустил голову на руки и закрыл глаза, желая раствориться во внутренней и внешней тьме. Дождь стучал по крыше, печально и сиротливо шелестели листья, срываясь с веток и падая на раскисшую землю. Андрею хотелось, чтобы выпал снег, который хоть немного прикрыл бы всю эту грязь, не позволил ей растечься еще дальше, хотя в итоге и сам бы стал ею. Но до первых белых мух было еще далеко, дождь все шел и шел, и не было слышно ни молитв, ни проклятий.

А потом Андрея вдруг что-то будто толкнуло под ребро. Он поднял голову и увидел, что из-за кустов на него смотрит Несса.

Глава 3
ШАНИ

Утро шеф-инквизитора всеаальхарнского Шани Торна, или Александра Максимовича Торнвальда, началось задолго до призывов на первую молитву; за окном с невероятным грохотом и треском что-то разбилось, и голос привратника зычно рявкнул: «Ночь еще, скотина косорылая! Его бдительность отдыхает!»

Шани зевнул, выбрался из-под тонкого одеяла и подошел к окну. Так точно: на улице перевернулась телега горшечника и весь его товар теперь красовался на мостовой. Дождь в свете фонарей казался жидким золотом, поблескивая и отплясывая на рыжих черепках, он сулил незадачливому горшечнику иллюзорное богатство. Унылая тощая лошадка смотрела на хозяина, словно извиняясь и не понимая, как это ее так угораздило: ну буквально же на ровном месте изничтожить все плоды его труда, а привратник рассудительно и хрипло, после выпитого для сугреву, поучал горшечника, что «вот, его бдительность день и ночь молится за нас, грешных, ересь искореняет огнем, мечом и словом, дураков в академиуме обучает, и всего-то пара часов у него за целые сутки покоя, а тут ты, свинорылый, грохочешь, не нашел другого места, чтобы барахло свое колотить, вот отъехал бы хоть на два дома и шумел, сколько влезет», не делая, впрочем, никаких попыток помочь. Шани усмехнулся, отступил в комнату и взял со стола мягкий кожаный кошель.

Новенькая оконная рама даже не скрипнула, и горшечник с привратником одинаково вздрогнули от неожиданности, когда Шани спросил:

— Откуда приехал, горшечник?

Привратник испуганно захлопал глазами, предчувствуя, видимо, что будет крепко наказан за то, что не смог обеспечить покой столь высокой особы, а на горшечника вообще было жалко смотреть — видно, он решил, что его сейчас же поволокут в исправительный дом и подвесят на дыбе.

— Деревня Кучки, ваша милость, — пролепетал он. — Лошаденка вот бестолковая, да телега моя старая… я уж и так и этак… а она… вот…

— Держи, — и Шани кинул вниз кошелек. — За побитый товар. А ты, Марушка, даже не думай что-то оттуда взять.

Привратник покраснел и насупился — ясно было, что, увидев летящий вниз кошелек, он уже успел помечтать о том, как отберет у глупой деревенщины определенную долю — да что там долю, все отберет. Горшечник же готов был пуститься от радости в пляс.

— Ах, ваша милость… Спасибо вам!.. Уж буду Заступника молить за вас и детям своим закажу…

— Вот и ладно, езжай с моим благословением. Марушка! Иди к будочнику, пусть улицу расчистит. Мне с утра ехать к государю.

Марушка вздохнул. Он уже устал стоять под дождем, а разбирать вместе с наверняка пьяным в дымину будочником черепки ему не хотелось. И селюк этот тупой… чего б ему стоило возле тещиного дома перевернуться? Там государевы люди дежурят, вот им бы и убирать всю эту дрянь, все равно ничем не занимаются и рожи наели шире некуда. А еще бы лучше он с моста перевернулся и поплыл бы по речке Шашунке неведомо куда. За этими размышлениями привратник и не заметил, как запустил руку в уже развязанный горшечником кошель и принялся изымать серебро в свою пользу.

— Марушка, я тебе что сказал? — сурово раздалось из окна. — А ну давай к будочнику.

Привратник вздохнул и поплелся к будке, умудрившись-таки присвоить монету. Шани закрыл окно и снова лег в кровать. До рассвета было еще далеко, и ему хотелось надеяться, что никто больше под окнами не перевернется.

Уснуть, впрочем, не удалось. Шани некоторое время ворочался под одеялом, пытаясь согреться и занять позу поудобнее, и сам не заметил, как мысли унесли его в далекое прошлое.

Саша Торнвальд был первым несовершеннолетним, приговоренным к Туннелю. Его дело слушали на закрытом заседании и разобрались во всем за пять минут. Десятилетний Саша зарубил топором свою мачеху. Эта молодая и очаровательная женщина, писавшая стихи о Гармонии для разных газет, активно участвовавшая во множестве правительственных организаций и варившая знаменитому Максиму Торнвальду изумительный сырный суп без использования кухонных роботов, находила время еще и на то, чтобы накидывать Саше на шею петлю и ставить его на табурет так, что он едва мог касаться деревянной поверхности. Саша плакал, чувствуя, как немеют пальцы, и сам не знал, как ему удавалось не свалиться вниз, — наверное, он очень хотел жить и прекрасно понимал, что его отец, блестящий историк и доктор наук, ни за что не поверит в то, что в смерти сына виновата его супруга, которая на людях относилась к Саше как идеальная и заботливая мать.

Однажды он не устоял и свалился с табуретки. Веревка сдавила его шею, Саша захрипел и потерял сознание. Его спасли две вещи: мачеха не знала, как затянуть петлю так, чтобы сразу сломать пасынку шею, а еще то, что веревка к тому времени много-много лет пролежала в кладовой и успела подгнить. Когда мачеха вбежала в комнату и увидела, что Саша, кашляя и жадно глотая воздух, копошится на ковре полураздавленным червем, она не смогла сдержать своего разочарования и отходила пасынка одной из своих сияющих сковородок так, что тот снова упал в обморок и пришел в себя уже в чулане.

Мачеха не знала, что там хранится старинный топор, которым рубил дрова еще прапрадед Саши. А мальчик об этом знал.

Приехавшая полиция первым делом сняла с него побои. Следователь даже внимательно выслушал его историю, но положение Саши усугублялось тем, что в момент смерти мачеха была беременна двойней. А еще то, что, ко всем своим прочим достоинствам, она успела побывать в любовницах у Генерального прокурора, который теперь смотрел на измученного замордованного подростка абсолютно без жалости — примерно так же, как смотрел отец, подписывая отказ от сына. Статья «Доведение до тяжкого преступления», по которой Саше грозила психиатрическая клиника или подростковая колония, быстро превратилась в «Тройное убийство с отягчающими обстоятельствами», и Сашу без промедления отправили в Туннель.

Ему невероятно повезло. Туннель вывалил его неподалеку от лесного монастыря Шаавхази, перепугав братию удивительным блеском и навеяв мысли о сверхъестественных событиях и знамениях.

Собственно, монастырь и определил дальнейшую судьбу Саши: оправившись от домашних побоев, он остался в гостеприимных деревянных стенах, быстро обучился местному языку и через полгода, прочитав все монастырские книги, стал послушником с правом жизни в миру. Это давало ему все привилегии людей духовного звания и возможность строить светскую карьеру.

«Ты удивительный человек, Шани, — частенько говаривал настоятель. — Небесный Заступник отметил тебя».

«Почему это не может быть Змеедушец?» — спрашивал Шани. Настоятель ласково усмехался, прощая послушнику неверие.

«Змеедушец ничего и никогда не сможет послать с неба. А ты пришел к нам именно оттуда. Знаешь, иногда я даже думаю, что ты — ангел. Чего только стоят твои глаза, мой мальчик, они нечеловеческого цвета, словно камни в перстнях епископов».

Действительно, путешествие через Туннель повлияло на пигмент в глазах Шани так, что они стали фиолетовыми, будто аметисты, — еще одно подтверждение чуда для желающих верить в чудеса.

Годы, проведенные в монастыре, Шани всегда вспоминал с неизменным теплом. Мальчик из идеального мира, он мечтал о Приключении: путешествовать, открывать новые миры в космосе, находить удивительных животных и совершать подвиги — вот что всегда казалось ему самым главным. Что ж, в итоге он получил именно то, о чем мечтал в своей спальне, в мягком свете старинной, еще электрической лампы — забавный артефакт, привезенный отцом из научной поездки. Постепенно он стал забывать Землю, город Ленинград, в котором родился и жил, свой дом — иногда Шани даже казалось, что он родился на Дее и Земля ему просто приснилась. Единственное, чего он не мог забыть и простить, было отречение Максима Торнвальда; впрочем, со временем Шани перестал терзать себя тем, чего не мог исправить.

…Потом Шани все-таки заснул, и сон вынес его в пыточный зал инквизиции. Шани стоял возле дыбы и рассматривал свою мачеху — теперь она уже не была ни молодой, ни красивой: испуганное изможденное существо с пустыми глазами смотрело на шеф-инквизитора и не видело его.

— Я хочу, чтоб ты меня узнала, — сказал Шани. Мачеха не отвечала, и он продолжал спокойно и почти ласково: — Это же я, Саша Торнвальд. Твой пасынок. Помнишь?

— Позвольте мне, ваша бдительность, — прогудел из-за плеча Коваш, заплечных дел мастер, огромный, уродливый: ведьмы трепетали от одного его вида. — У меня и не такие вспоминали и узнавали. Ишь, ведьма!..

Шани приблизился к мачехе вплотную и прошептал:

— Мне уже не страшно, дорогая. Я нашел свое дело.

И отошел, уступая место Ковашу.

По большому счету, Шани был нормальным и адекватным человеком. Его небольшой душевный вывих — лютая ненависть к рыжеволосым женщинам — пошел даже на пользу его карьере, сделав Шани самым молодым шеф-инквизитором за всю историю. Если быть до конца откровенным, то ему не нравилось пытать ведьм и он не любил их муки — Шани просто хотел, чтобы колдуньи получали по заслугам, хотел честно и искренне. Никто же не виноват в том, что рыжие продают душу дьяволу, и тем более никто не виноват в том, что его мачеха была рыжей, но каждая ведьма должна ответить за свои преступления… Был даже случай, когда Шани отпустил одну из них, не найдя в ее действиях — якобы наведение порчи на соседа — состава преступления: как бы он ни относился к женщинам этого типа, но невинные страдать не должны — Шани слишком хорошо помнил веревку на шее и ускользающий из-под ног табурет. Тогда помилованная ведьма, худенькая девушка с кудрявым пламенем на голове, от избытка чувств кинулась ему на шею прямо в зале суда, захлебываясь слезами благодарности; Шани тоже обнял ее и сказал на ухо, тихо-тихо, чтоб не услышали умиляющиеся чудесной сцене зрители:

— Уезжай. Сейчас же. Как можно дальше. Я не смогу помиловать тебя дважды.

Ведьма оказалась понятливой, и они больше не встречались. В дальнейшем с подобными случаями Шани в своей практике не сталкивался. Ведьмы, которых он отправлял на костер, действительно оказывались виновны в колдовстве. Разумеется, в чародейство он не верил ни на йоту: его знаний по химии, биологии и медицине, полученных в начальных классах земной школы, хватало, чтобы быть на несколько порядков выше аальхарнских ученых и очень прилично разбираться в тех зельях, которые варили ведьмы. И если в качестве основного средства для порчевого зелья использовался фумт, который на Земле отнесли бы к пасленовым и который, безусловно, не приносил организму пользы, то магия тут была ни при чем, а вот предумышленное убийство — очень даже. Пять лет назад, к примеру, он расследовал дело о наведении порчи на государя Миклуша, белье которого, как оказалось, было пропитано именно бесцветным и безвкусным соком фумта. Шани хватило одного взгляда на покрытое язвами тело Миклуша и еще одного — на наследного принца, чтобы сделать правильные выводы. Придворный медик был арестован и, едва только увидев Коваша, небрежно перебиравшего в своем лотке пыточный инструментарий, дал признательные показания относительно продажи души темным силам и всех тех черных дел, которые сотворил, в том числе и наведении порчи на владыку. Затем Шани приказал всем покинуть пыточный зал и, когда помещение опустело, а последний служка закрыл за собой двери, подошел к медику и спросил:

— Доктор Машу, это ведь принц попросил вас о яде?

Машу вздохнул и жалко улыбнулся:

— Конечно, ваша бдительность. Разве я мог ему отказать?.. Такая персона… Что я вообще мог поделать?..

— Доложить мне, — ответил Шани. — Принца поймали бы с поличным и отправили на костер. А теперь туда пойдете вы.

Все кончилось так, как и должно было. Государь Миклуш обрел последний покой в усыпальнице аальхарнских владык, Машу был казнен на площади при большом стечении народа (а не давай отравы кому ни попадя!), а принц через неделю, по завершении траура, короновался и принял на себя столь желанное бремя власти. Шани же за столь быстрое расследование получил в подарок от казны как раз тот особняк на площади Звезд, перед которым незадачливый горшечник из деревни Кучки расколотил свой товар. Передавая шеф-инквизитору ключи, новый владыка посмотрел на него со значением, но Шани сделал вид, что ничего не понял.

— Ваша бдительность… Ваша бдительность… Утро уже…

Шани открыл глаза. И правда ведь, не заметил, как заснул, а за окном уже светает, с улицы доносится привычный утренний шум — голоса разносчиков, грохот экипажей по мостовой, стук дождя в оконное стекло. И вот в такую отвратительную погоду ему надо идти на заседание Государственного совета, затем на лекцию в коллегиуме, и, может быть, его присутствие потребуется в одном из пыточных залов инквизиции. Что ж, завтра — день воскресения Заступника, может быть, и получится отдохнуть, съездить в загородный дом, развести огонь в камине и провести день за чтением.

— Как изволили почивать, ваша бдительность? — Служка положил на кровать свежее белье и принялся раздвигать тяжелые бархатные шторы на окнах. Скользнув в комнату, серый утренний свет озарил дорогую мебель редкого красного дерева, стол, заваленный книгами и листками бумаги, редкие иконы на стенах. Шани сел в кровати, почесал бровь, располовиненную давним шрамом.

— Да что-то ведьмы всю ночь снились, — задумчиво сказал он. Служка деловито расправил шторы и с уверенностью заявил:

— Это к дождю, ваша бдительность. Как есть к дождю.

 

Дворец государя Луша, огромный, помпезный и вычурный, навевал на Шани уныние, поскольку не ремонтировался уже много лет. С лиц небесных духов возле парадного входа давным-давно слезла позолота, оставив их темно-зелеными: теперь они наводили на мысли не о посланниках Заступника, а об алкоголиках в крайней стадии белой горячки. По выщербленным ступеням бежали ручьи, а одно из окон, вместо не так давно изобретенного стекла, затягивал бычий пузырь, словно в каком-нибудь жалком деревенском домишке.

Бережливость считалась в Аальхарне одним из основных достоинств, но в этом благом деле Луш переплюнул всех, считая, что незачем особенно заботиться о грешном теле, когда есть душа, требующая постоянного труда, и гораздо лучше почитать Послание Заступника или отправиться в храм на всенощную молитву, чем лишний раз сходить в баню.

Кое-кто из министров не обинуясь заявлял, что владыка сидит на беломраморном троне голым седалищем; совершенно точно было известно, что серебряные пуговицы со старого камзола он собственноручно перешивает на новый — чтоб подлецы портные не украли и не переплавили, утаив дорогой металл. Однако, несмотря на всю свою набожность, государь не чурался ни женского пола, ни довольно крепких спиртных напитков; впрочем, наливки он гнал сам, а фавориткам не делал никаких подарков — и это вполне соответствовало его доктрине бережливости.

«Если сам дурак, то и все люди у него дураки», — хмуро подумал Шани, следуя по длинной беломраморной лестнице за караулом в зал заседаний Государственного совета. Несмотря на довольно раннее время, дворец уже жил своей обычной, весьма насыщенной жизнью. Прислуга наводила глянец на мебель, старательно натирала воском паркет, караульные в алых парадных камзолах стояли у дверей и пучили глаза на проходящих, и откуда-то издалека, с дворцовой кухни, доносился крепкий запах бобовой похлебки: государь соблюдал пост.

Хотя утро было довольно прохладным, зал заседаний даже не удосужились натопить, в нем было знобко и сыро. Шани сел на свое обычное место, поплотнее завернувшись в плащ на меху, и подумал, что бережливость, конечно, добродетель, но всему же есть предел! Не зашвырнуть в камин пару-тройку поленьев! Нет, зимой его сюда не заманят: Шани отлично знал, как в Аальхарне лечат воспаление легких — с помощью горячего отвара жгучего чепельника, который через тонкую трубочку заливался в глубины носа, — и меньше всего желал подвергаться подобному лечению. Из коридора раздался хриплый кашель и старческое бормотание — это шел, едва шаркая ногами, прославленный аальхарнский генерал Буда, министр обороны, который если и ходил в бой, то только на учениях: войн в Аальхарне не было уже сто пятьдесят лет. Хотя на пару с соседним Амье великие державы любили показушно побряцать оружием на маневрах, демонстрируя невиданную мощь и столь же невероятное количество золотых финтифлюшек на саблях и мундирах офицеров, все прекрасно понимали, что худой мир лучше доброй ссоры, и дальше учений дело никогда не заходило. Сейчас рассядется и начнет рассказывать о том, как лет двадцать назад у него воскрес умерший денщик, едва только почуяв запах знаменитой муцуйской наливки.

— …и вот так я в очередной раз прошел через Байкинский перевал босиком, — толковал кому-то генерал. Наверняка министру финансов Бойше, который, должно быть, единственный радуется тому, что государь экономен, а казна не пуста. Что ж, хоть шеф-инквизитору и положено по чину быть добрым со всеми, выражая доброту Небесного Заступника на земле грешной, но терпеть двух этих старых маразматиков, право, выше его сил, тем более сегодня.

— Не подходите ко мне, — предупредил Шани Буду и Бойше, едва они только возникли на пороге и вознамерились получить его благословение. — Я болен, вам лучше поостеречься.

— Ох, Заступник, — покачал головой министр финансов. — Что с вами?

— Простудился, — коротко ответил Шани и сунул нос в воротник плаща, став похожим на темную нахохлившуюся птицу.

Генерал принялся рассказывать о том, как еще в молодости он сразу вылечил застарелый бронхит и воспаление простаты тем, что выпил залпом ведро горячей воды. «Тогда тебе, наверно, мозги и смыло», — с какой-то язвительной брезгливостью подумал Шани и не стал слушать дальше.

Государь пришел в сопровождении незнакомки в темно-синем платье. Шани скользнул по ней взглядом — не рыжая, ну и хорошо. Каштановые волосы подняты в сложную высокую прическу, острый взгляд серо-зеленых глаз, легкая улыбка на пухлых губах — наверняка очередная фаворитка; впрочем, раньше государь не имел привычки вынимать баб из постели и тащить их на официальные собрания. А ведь где-то он ее уже встречал, он определенно уже видел это лицо… Незнакомка одарила всех присутствующих легкой вежливой улыбкой и села на стул, любезно подставленный государем. Вдвоем они составляли довольно комичную пару: изящная девушка, казалось, воплощала в себе всю прелестную свежесть юности, а государь, хоть и не глубокий старик, рядом с ней выглядел кривоногим похотливым сатиром из земных мифов.

— Господа, рад приветствовать вас на заседании совета, — судя по сиплому голосу и мешкам под глазами, Луш провел ночь отнюдь не в молитвах, а, по меньшей мере, с кувшином собственноручно изготовленной наливки. — Я не задержу вас надолго, вопрос, который мы рассмотрим сегодня, касается духовной жизни государства.

Маразматики важно закряхтели. Бойше нахмурился, прекрасно понимая, что духовная жизнь государства потребует колоссальных затрат. Шани сел поудобнее и приготовился слушать: вопросы культуры в Аальхарне напрямую касались его ведомства. Культура всегда соседствует с вольнодумством и ересями — так заявил еще покойный государь, расширяя полномочия инквизиции вплоть до осуществления гражданской цензуры.

— Всем вам прекрасно известно, господа, что истинная вера требует воодушевления, полной отдачи и… кхм… так сказать, места приложения.

Собравшиеся согласно покивали. Да, требует, и именно этого. Буда, которому до культуры было ровно столько же дела, сколько полярным белым медоедам до знойных южных пустынь, только глазами хлопал, не понимая, зачем его-то сюда вызвали.

— Посему, господа, я, своей высшей волей и властью помазанника Небесного на земле, принял решение о строительстве собора во имя Превеличайшего Владыки всех небес и тверди, Заступника нашего.

Воцарилась небольшая пауза — заседающие переваривали полученную информацию. Наверняка думали о том, что проныра и хитрец Торн сумел обработать государя и выбить деньги для своего ведомства, которые всенепременно разворует при строительстве. Генерал, например, так и делал. Получив однажды из казны средства для нового корпуса военной академии, он, не мудрствуя лукаво, пустил их на постройку собственного особняка, а когда Луш осведомился о том, где же, собственно, корпус и почему молодые академиты вместо занятий таскаются по улицам, побираясь Заступника ради и жалуясь на холод и голод, то Буда вытянулся во фрунт, вытаращил глаза и рявкнул: «Сир, она сгорела! Три дня до сдачи — сгорела!»

Заступник дал, Заступник и взял, как говорится. Все вернулось на круги своя, Буда въехал в новый роскошный дом, а голодающие академиты так и продолжали побираться. В конце концов Шани не вытерпел и по собственному почину велел им питаться в столовой инквизиции — ему просто стало жаль этих отощавших и оборванных ребят, смотревших на него глазами мучеников с икон.

— Казна пуста, сир, — голосом театрального трагика в кульминации драмы произнес Бойше.

— Что значит «пуста»?! — взвился Луш. — Немедля объяснитесь!

Некоторое время он бушевал и метал громы и молнии, рассказывая о государственной и личной бережливости, о том, что это первое масштабное строительство за многие годы, и, в конце концов, он не приказывал что-либо финансировать из казны и лично перепроверит все документы. Бойше внимал ему с видом непонятой добродетели и, когда Луш сделал паузу, чтобы прочистить горло, промолвил:

— Это очень дорогой проект, сир. Вполне вероятно, что сразу выделить необходимую сумму не получится. Я как финансист полагаю, что сперва надо бы выбрать место для строительства, собрать рабочую силу, в конце концов, создать чертежи будущего здания…

Хитрый же ты лис, думал Шани, глядя на министра финансов. Сейчас затянешь дело до зимы, так что не успеют даже котлован вырыть, а весной никто об этом и не вспомнит, зато нет сомнений в том, что немалые денежные ручейки под шумок утекут тебе в карман. А строительство храма — это хорошо, очень даже хорошо… Одна очистка столицы от бродяг, которых погонят на стройку, чего стоит.

— Что касается чертежей, то тут все в порядке, — и Луш сделал широкий жест в сторону своей очаровательной соседки, которая до этого момента старательно перебирала бусинки на своих многочисленных браслетах. — Вот, прошу. Ученица самого Верокья, очень одаренный архитектор Дигна Сур. И чертежи готовы, и расчеты.

Интересно, если следующей фаворитке захочется достать с неба одну из лун, то что нам тогда, строить космический корабль, усмехнулся Шани. Нет, он определенно где-то ее встречал, но где? Когда? Какое знакомое лицо…

— Пообщайтесь с ней, ваша бдительность, строительство храма пойдет полностью под контролем вашего ведомства, — продолжал Луш, Шани согласно кивнул головой. — Хорошо бы вам прямо сегодня отправиться выбирать место для строительства.

— У меня лекция в коллегиуме и собрание в инквизиции, сегодня не успеем, — ответил Шани. Луш недовольно поморщился.

— А вы успейте. Отмените там что-то, перенесите… В конце концов, мы не каждый день храмы строим.

Шани послушно кивнул: спорить с Лушем, если он что-то вбил себе в голову, было абсолютно бесполезным занятием. Архитекторша рассматривала его с нескрываемым интересом, и по ее лицу словно проплывали тени раздумий.

— Я сделаю все, что от меня зависит, сир, — произнес Шани.

— Вот и хорошо. Вы, Буда, начинайте собирать рабочих на стройку, думаю, через неделю можно начинать — до зимы уже нужно запустить работы. А вы, Бойше, сейчас пойдете со мной. Расчеты у меня есть, вот и проверим, насколько пуста казна. А пока, господа, наше заседание закончено. Благодарю за внимание и понимание.

Министр финансов встал и поклонился, словно смирился с неизбежной судьбой. Буда, что-то бормоча о том, как он ради государя всех соберет и отправит куда надо в кратчайшие сроки, выбрался из кресла и покостылял к двери. Шани сидел неподвижно, думая о том, что теперь надо отправлять гонца в коллегиум — извещать об отмене лекций; а ведь он с гораздо большим удовольствием почитал бы сегодня со своими студентами нового набора богословский труд святого острослова Деники, чем тащиться с государевой фавориткой неведомо куда в такую отвратительную погоду… Хитрая девочка, ничего не скажешь. Так-то прозябала бы где-нибудь на холодном чердаке, ваяя кривые скульптурки для парков или надгробия, а тут, пожалуйста — милуется с государем и, глядишь, обретет славу лучшего в стране архитектора. Да и что это вообще такое — женщина-архитектор? Это в Гармонии смотрелось бы нормально, а в Аальхарне выглядит не самой удачной причудой того, кому от природы чудить не положено. Так что девочка молодец. Хорошо устроилась, ничего не скажешь. Луш что-то шепнул на ухо Дигне и вместе с Бойше покинул зал.

Девушка встала, приблизилась к Шани и поклонилась. Тот обвел ее голову кругом Заступника и сказал:

— Благослови тебя Небо и осени своей милостью, — Дигна улыбнулась, и он продолжил: — Не будем тратить время, несите чертежи.

Как бы то ни было, Дигна создала действительно стоящий проект. Шани не очень любил и плохо знал архитектуру, но даже его скромных знаний хватило, чтобы оценить всю красоту существующего пока на чертежах собора. Был он массивным, подавляя своей величиной и мощью, и в то же время каким-то легким, воздушным, стремящимся в небо, к Заступнику. Шани перебирал чертежи и чувствовал, что эта идея его действительно захватывает, и, пожалуй, Дигну можно понять — ради создания такого собора стоит залезть в постель к Лушу.

— Знаете, мне нравится, — сказал Шани. Девушка просияла, а он продолжал: — На мой взгляд, его лучше возводить где-нибудь на Затолийских холмах, там очень красиво, есть сеть дорог, так что проблем с подвозом не будет. Если вы готовы, то через четверть часа можем выезжать.

Дигна кивнула.

— Разумеется, ваша бдительность. И… — она сделала паузу, замявшись. — Спасибо Вам.

Шани вопросительно поднял бровь.

— За что же?

Дигна изогнула губы в невероятно соблазнительной улыбке.

— За то, что моя работа вам понравилась.

Шани глубоко вздохнул и пошел к выходу. Шурша платьем, Дигна подалась за ним.

Глава 4
ПОДЗЕМНЫЙ ГОРОД

Хозяин небольшой таверны на Пичуевом тракте уже собирался запирать ворота и двери: дождь, сырость, изрядно похолодало — кто потащится сюда в такую непогоду? Все проезжающие наверняка уже нашли себе теплый приют, да и вообще, осенью в Аальхарне лучше оставаться дома, а не бродить по дорогам в поисках приключений, когда ледяной дождь и ветер так и норовят забраться под одежду, из лесов выходят на добычу дикие звери, а ведьмы кружатся в танце и знай себе ищут душу на погубление.

— Гаси огни, — приказал он жене, стоявшей за стойкой и натиравшей посуду.

Та послушно потянулась к ближайшему светильнику, как вдруг дверь отворилась, впустив струйки ночного ветра и запах опавших листьев, и в таверну вошли двое. Мужчина инквизиторского звания, в высоком чине, смерил хозяина таверны суровым взглядом странных сиреневых глаз, но, когда заговорил, речь его звучала спокойно и даже ласково:

— Можно ли попросить вас о приюте?

Его молоденькая миловидная спутница, одетая совершенно не по погоде в легкий и тонкий плащ, шмыгнула носом и звонко чихнула.

— О, разумеется, — минутное оцепенение спало, и хозяин рассыпался в привычных суетливых любезностях: — Все что угодно вашей милости, специально оставил незанятой хорошую комнату, как знал, как знал, что будут такие важные, такие дорогие гости, и ужин еще горячий, проходите со мною… А ваша поклажа?

— Мы налегке, — сказал гость, встряхнув легкой дорожной сумкой.

Девушка снова чихнула, хозяин подумал, что она наверняка простудилась и надо бы набрать горячую ванну.

— Прошу за мною, — промолвил он, делая приглашающий жест в сторону лестницы, ведущей к комнатам. — Позвольте, к случаю, осведомиться об имени?

— Шани Торн, шеф-инквизитор всеаальхарнский, — представился гость и кивнул в сторону своей спутницы: — Дигна Сур, особа, приближенная ко двору.

Хозяин всплеснул руками и кинулся к высокому гостю под благословение.

Комнату им выдали одну, бедную, но очень чистую. Дигна туда даже не зашла: сразу же отправилась с хозяйкой в банную залу. Заперев дверь, Шани снял промокший дорожный плащ, разулся и устало лег на заправленную шерстяным одеялом койку. А ведь сейчас он мог бы совершенно спокойно сидеть дома у теплого камина, но вот ведь пришлось целый день мокнуть под дождем на Заступник весть каком расстоянии от столицы, выбирая место для строительства храма, и в итоге, когда начало темнеть, они заблудились — сейчас он вообще не имеет представления о том, на каком участке Пичуева тракта находится их столь гостеприимный приют. Хорошо, хоть они сумели выбраться к тракту — дорог и дорожек здесь видимо-невидимо, и блуждать по ним во мраке — весьма сомнительное удовольствие. Дигна, следует отдать ей должное, не ныла и не жаловалась, хотя Шани и ожидал, что она начнет хныкать. Девушка следовала за ним, едва держась в седле от усталости, и, по всей видимости, тоже проклинала про себя тот миг, когда отправилась в путешествие.

В дверь очень деликатно постучали.

— Ваша милость, ужин готов, — сказал хозяин. — Принести сюда или желаете спуститься в зал к камину?

Изрядно продрогшего Шани не надо было спрашивать дважды.

Старое кресло, обтянутое потрескавшейся кожей, оказалось теплым и уютным, мясное рагу с овощами удивительно вкусным, а вино — вполне сносным, хоть и слегка кисловатым. Дигна уже уплетала кашу за обе щеки, запивая ее лекарственным травяным отваром, и выглядела веселой и довольной, словно не тряслась в седле целый день и не промокла до нитки. На голову она намотала огромное полотенце, чтобы высушить волосы.

— Не везет нам с погодой, — сказал Шани. — Завтра с утра вернемся в столицу.

— А как же место для постройки храма? — Дигна выглядела так, словно собиралась искать подходящий участок невзирая на все дожди в мире. Вот он, фанатизм творческого человека, подумал Шани и сказал:

— Я несколько раз был в Эвглеже, лучше всего строить там. Мраморные карьеры под боком, хорошая дорога. И до столицы расстояние как раз такое, чтобы дорога не пугала паломников.

Дигна криво улыбнулась одной стороной рта. Видно было, что Эвглеж — лесистое хвойное всхолмье — ей не по душе, но она не хочет спорить: либо устала, либо понимает бессмысленность пререканий.

— Мы с вами где-то встречались, — полувопросительно произнес Шани, переводя разговор на другую тему.

Дигна улыбнулась, поправила полотенечную башню на голове.

— Я бы вас не забыла, — с легкой ноткой кокетства промолвила она. — У вас очень необычные глаза, ваша бдительность.

— Мне знакомо ваше лицо, — настаивал Шани. — Я где-то встречал вас раньше, но не могу вспомнить где… А скажите-ка лучше, чем вам не нравится Эвглеж?

Дигна пожала плечами.

— Не знаю. Я плохо представляю там свой храм. В Эвглеже много деревьев, там лучше будут смотреться не каменные хоромы, а деревянный терем… Хотя вам, наверно, все это неинтересно.

— Отчего же, очень интересно, — задумчиво сказал Шани, любуясь всплесками алого в своем бокале. — Еще мне интересно, куда именно вы хотите отправиться и почему все время поправляете это полотенце. Не пора ли его вообще снять? Так ваши волосы быстрее высохнут.

Дигна опустила глаза и замолчала. В наступившей тишине было слышно, как стучит по ставням и крыше дождь и где-то на кухне хозяин тихонько переговаривается с женой. Шани ждал, не сводя глаз с девушки. Он заметил, что Дигна побледнела, наконец, она подняла руку к голове и стянула полотенце. По плечам рассыпались кудрявые рыжие локоны, Шани усмехнулся.

— Парик, — сказал он. — Я так и думал. И зовут тебя на самом деле Дина Картуш. Обвинение в наведении порчи. Я же предупреждал, что не смогу отпустить тебя дважды. А теперь ты подобралась к государю, и один Заступник знает, что за сети ты плетешь и кого хочешь поймать, — он сделал тяжелую, угрожающую паузу, губы Дины дрожали, казалось, она вот-вот разрыдается. — Я мог бы сейчас накалить кочергу и провести ею тебе по ребрам пару раз, но думаю, ты все же благоразумна и расскажешь мне, что задумала на самом деле.

Дина молчала. Отблески пламени в камине делали ее лицо несчастным и зловещим одновременно, словно напоминали об обычной судьбе аальхарнских ведьм — костер, и только костер. Молчал и Шани. Наконец Дина вздохнула и горько сказала:

— Что ж, если носить парик — преступление, то можете меня сжечь. Или забить кочергой, как хотели. Эти добрые поселяне, что так гостеприимно нас встретили, в этом благом деле с радостью вам помогут.

Судя по всему, ей было нечего терять — такая пустота и обреченность звучали в ее голосе, словно она уже увидела уготованное ей будущее и со всем смирилась.

— Поверь, это не доставит мне удовольствия, — произнес Шани. — Носить парик не преступление, и быть рыжей не преступление тоже. Но ты уже была под обвинением инквизиции. Пусть дело было решено в твою пользу, но сам факт говорит против тебя. А теперь ты изменила внешность, насколько смогла, и очень близко подобралась к особе государя, явно не с бескорыстными целями. И как еще я должен на это реагировать?

По щекам Дины побежали слезы. Она плакала без рыданий и всхлипов и почему-то становилась от этого еще прекрасней. Шани вспомнил, как несколько лет назад она так же плакала в пыточной, глядя на Коваша, тогда все закончилось очень быстро, стоило заплечных дел мастеру слегка сжать ее плечо клещами. Интересно, остался ли на плече след и заметил ли его государь?

— Все правильно, — прошептала Дина. — Все верно. Ты должен меня убить.

— Я не убиваю невиновных, — твердо сказал Шани. — И если ты заметила, то ни в чем тебя не обвиняю. Но согласись, что вся эта ситуация выглядит не очень красиво, — Дина едва заметно кивнула, и он продолжил: — Поэтому рассказывай. С самого начала.

Как говорится, ее черная полоса началась со дня рождения. Дина родилась в хорошей и обеспеченной семье, больше всего неприятностей доставлял ей рыжий цвет волос. Девочку не принимали в компанию других детей, соседи и открыто, и за глаза нелестно высказывались по поводу малолетней ведьмы, а мать переживала, что Дину никто не возьмет замуж. Дело осложнялось еще и тем, что Дина полюбила рисовать и читать книжки, что, конечно, женщинам не запрещалось, но выглядело неким забавным курьезом. Впрочем, отец, насмотревшись на попытки дочери строить замки из песка и прочих подручных материалов, решил отдать ее в мастерскую Верокья: обычные женские занятия не вызывали у Дины никакого интереса, так хоть там будет при деле, а может, и за подмастерье выйдет замуж — и то хлеб.

Однако сразу попасть в обучение к великому архитектору, о чем Дина грезила с ранней юности, ей было не суждено. Старуха соседка, обозвавшая девушку рыжей тварью на глазах у людей, через день отдала Заступнику душу, и ее родственники едва не устроили над Диной самосуд.

Шани вспомнил тот день — тогда была ранняя весна, еще снежило, и он, помнится, удивился, что ведьму приволокли в одной разорванной и окровавленной нижней рубашке. Без сознания, с разбитым носом, она валялась на полу кучей изуродованной плоти; Шани присел на корточки рядом, внимательно посмотрел ей в лицо и приказал немедленно звать врача — без медицинской помощи до допроса она точно не дотянула бы.

Тогда все складывалось против нее. Все без исключения соседи и родственники свидетельствовали против Дины — уверяя, что она злостная ведьма и ей только до поры до времени удавалось скрывать свои пакостные дела от земного и небесного правосудия. Особенно старались двое парней, живших по соседству: они рассчитывали, что рыжая девчонка, которой все сторонятся, предоставит им беспрепятственный и неограниченный «доступ к телу», но получили гневный отказ вкупе с ведром помоев на голову — уж они-то порассказали о ведьме такого, после чего ее должны были бы сжечь, повесить и снова сжечь. Каково же было всеобщее удивление, когда шеф-инквизитор Торн предъявил в итоге совсем неожиданное заключение: смерть почтенной Мани объясняется естественными причинами — изношенностью сердечного клапана, что показало освидетельствование покойной тремя государственными медиками и шеф-инквизитором лично, в результате тщательнейшего обыска в доме подсудимой не найдено предметов, которые могут быть отнесены к зловредным, девица Дина Сур сим объявляется невиновной по всем статьям. Тогда-то от избытка чувств Дина и бросилась на шею своему спасителю, а народ, который за минуту до оглашения приговора пылко желал ей смерти, теперь едва слюни не пускал от умиления. Оправданная добродетель и честный судия — что может быть лучше?..

Тогдашнее напутствие шеф-инквизитора — исчезнуть и не показываться — Дина прекрасно поняла, но послушаться и выполнить его не смогла.

Конец ознакомительного фрагмента

Добавить комментарий

CAPTCHA
В целях защиты от спам-рассылки введите символы с картинки
Image CAPTCHA
Enter the characters shown in the image.