Марк Чаран Ньютон - Ночи Виллджамура (Легенды красного солнца - 1)

 
 
 

МАРК ЧАРАН НЬЮТОН

НОЧИ ВИЛЛДЖАМУРА

Пролог

Одно было ясно как день: его пошлют, чтобы убить ее. Вот почему она оказалась здесь — в неделях пути от комфорта, на другом конце архипелага, да еще и посреди ночи. Одно хорошо: время для бегства выбрано удачно.

В переулках Уле было холодно и людно. Они освещались живым огнем: на стенах пылали факелы, в ямах горели костры. Пламя отбрасывало тени, в которых можно было различить молодых мужчин и женщин, засидевшихся допоздна на улице. Они курили, говорили о философии, то и дело сопровождая свои слова утонченными жестами; никто не понижал голоса, смех вспыхивал то там, то здесь. У ног взрослых возились полусонные ребятишки, некоторые заснули прямо на земле. Люди постарше прогуливались вдоль витрин, внимательно изучая выцветшие надписи; что-то в их движениях наводило на мысль, что они, возможно, ищут тот миг, когда жизнь ускользнула от них.

«Путаются под ногами, — подумала Папус. — Такова природа острова в империи. Здесь нельзя останавливаться».

Остров Фолк — аванпост на окраине Джамурской империи, где ее войска ждут сигнала, чтобы в сумерках атаковать повстанцев-дикарей, смешавшись с толпами местных жителей, проезжающих путешественников и ненормальных туристов. Одержимая страхом, она во всем видела что-то странное. Ее внимание привлекал то причудливый жест одного из двух собеседников, силуэтами вырисовывающихся на фоне огня, то устремленный на нее взгляд одного из них, и она начинала гадать, что бы он мог значить. Ночами вроде этой все казалось некстати и не к месту.

Ей нужно было вернуться в Виллджамур.

Говорили, что здесь, на востоке, война неизменно притягивает любопытных. Они съезжаются толпами, словно позабыв, что есть и другие способы умереть. И хотя толпа — отличное укрытие и здесь много мест, чтобы спрятаться, он все равно будет ждать ее либо среди покупателей на ирене, либо в рыбных рядах, прикинувшись рыбаком из тех, что выпевают цены на свой товар на разных гибридных диалектах.

— Амулет, повелитель… — Крестьянка обратилась к ней на ломаном джамуре. В лохмотьях, пропахшая навозом. Заскорузлые пальцы сжимали семь почерневших костей. На морщинистом лице пот смешался с копотью, в глазах пустота, выдающая отсутствие связи с реальностью по одной очень простой причине. — Костяные амулеты от рабов — священные вещи, благословленные жрецом Джорсалира, вот. Пожалуйста. Мне нужна монетка…

— У меня ничего нет, — отвечает Папус.

Женщина придвигается к ней так близко, что она чует в ее дыхании смерть.

— Прочь с дороги!

Карга что-то бормочет, слюна брызжет ей на подбородок.

— Надо хранить свою душу в хорошем месте. Мы все грешим…

Папус достает из складок плаща стеркр и сует его женщине под нос.

Раздается едва слышный треск, вспыхивает искра фиолетового пламени, и женщина умолкает.

Проклятие, так он меня увидит.

Папус отходит от старухи, стоящей теперь недвижно, словно статуя, кладет реликвию в карман и продолжает свой путь по улицам города. Делая вид, будто ничего не случилось и ей совершенно не о чем волноваться, она тем временем желает лишь одного: как можно более ловко слиться с окружающими, раствориться в этой общине.

На перекрестках толпились люди. Особенно много было среди них юношей, которым вскружила голову жажда военной славы. Женщины приходили для того, чтобы предложить свои тела солдатам или путешественникам со средствами. Достаточно хорошенькие, чтобы зарабатывать на жизнь подобным образом, они все же были не настолько красивы, чтобы заполучить богатых мужей, и потому их место в экономике острова оставалось неопределенным, а сами они стояли поодиночке, глядя перед собой с бессмысленным выражением на лицах, что говорило о многом. Рядом с ними бурдюки с вином переходили из рук в руки за мелкую монету. Даже ребятишки пили, чтобы согреться, но ночь была особая, праздничная, поэтому никто на Фолке, кажется, не возражал.

Папус настороженно разглядывала толпу.

Для нее каждая деталь имела значение. Любая подробность могла решить, что ей предстоит — погибнуть здесь или вернуться домой, в Виллджамур.

Несмотря на людей, постоянно круживших возле нее со всякими, порой не вполне чистыми, намерениями, она была совершенно одинока, и от этого ее страх перед убийцей только усиливался. В такие ночи, как эта, ее охватывали сомнения в правильности выбранного пути, в том, кто она есть, и откуда идет, и будет ли когда-нибудь в ее жизни что-либо еще, кроме могущества и тайны, тайного могущества.

Человек в темноте.

Может быть, он?

Неужели ее намерение бежать на Фолк было столь предсказуемо? Но ведь в том-то и состоял замысел, чтобы спрятаться там, где и без того много людей. Вздумай она метаться по открытым пространствам, он нашел бы ее в считаные дни, если, конечно, он действительно так хорош, как она считает. Он почуял бы, откуда она отправилась, вынюхал бы, куда она держит путь, и уже поджидал бы ее там, чтобы избить до бесчувствия, едва она появится. Кроме того, нельзя убежать далеко, если плохо представляешь себе местность. Так и просчитаться недолго: прыгнешь — и окажешься над морем, а там и утонешь в ледяной воде.

Амулетов на каждый случай не напасешься, жизнь всегда подбросит что-нибудь непредвиденное.

Судя по лязгу доспехов, солдаты Джамура покидали город, чтобы подготовиться к рейду вдоль берега. Она влилась в редеющую толпу местных жителей в простых, линялых от непогоды одеждах — просто для того, чтобы затеряться среди горожан. Пока вокруг нее будут люди, ей самой ничего не грозит.

Она должна была доставить в Виллджамур одну реликвию, чтобы показать ее другим членам ордена. «Ее он не получит», — вертелось у нее в голове, точно мантра, повторение которой убеждало ее в том, что так оно и будет.

Вниз по узенькому проулку, меж двух деревянных домов, потом под веревку с бельем и прочь из города, к берегу, то и дело озираясь, не крадется ли он за ней тенью.

 

Гул моря был слышен издали.

Бринд Латрея, капитан Второго драгунского полка Джамура, прищурившись, наблюдал, как вдалеке накатывает на Блортат и разбивается в мелкую пыль огромная морская волна. Крачки с громкими криками разлетались от нее во все стороны, как семена из руки сеятеля.

Это было не естественное явление.

В нескольких футах под ним человек в капюшоне сидел в мелкой воде на корточках и ритмично опускал и вынимал из моря какой-то предмет. Время от времени он закрывал глаза и поднимал лицо к ночному небу, точно надеясь увидеть мир с новой, неведомой прежде стороны. Это был адепт ордена Природы — малочисленной секты; он явно специализировался на использовании аппаратов, которые могли (предположительно) менять лик природы. Бринд провел пятерней по белым волосам. Своими приспособлениями и способами, которых капитан никогда не понимал, адепт направлял гигантские волны на Блортат, чтобы ослабить береговые укрепления и облегчить Второму и Третьему драгунским полкам высадку перед рассветом.

Задание было сформулировано коротко и просто: высадиться, оказать поддержку силам, подходящим с севера, перебить всех, кого удастся.

В городах и селах казнить всех пленников из племен фроутана и дельту. Чтобы дикарям впредь было неповадно бунтовать против соединенных сил Джамура, император Джохинн распорядился истребить эти два племени поголовно. Остров входил в состав империи, причем давно. Факт остается фактом, как сказали бы в Совете, и нечего тут бунтовать.

Не шутите с имперской политикой.

Остров Фолк совсем не походил на Джокулл. Песчаные отмели тянулись вдоль береговой линии со стороны моря, безрадостные дюны — с суши. На крайней от моря дюне как раз и стоял сейчас Бринд. Низкорослый тростник щекотал ему колени. Несколько огромных валунов, неведомо как оказавшихся на берегу, покрывали пятна лишайника. Все здесь отдавало дикостью — совсем не так, как в цивилизованном, культурном Виллджамуре. Вдалеке над сигнальными маяками Блортата вился черный дым — если спустить на воду драккары, то окажется совсем близко. Где-то высоко в небе над островом невидимками кружили гаруды, и Бринд уже заждался их сообщений.

Адепт начал вызывать прилив. Земля задрожала, гребни волн поднялись и вытянулись, вода стонала под собственной тяжестью, жаждая рухнуть в море, но вместо этого продолжала непостижимым образом ползти куда-то вверх. Непривычный шум раздался, когда волна, вытянувшись в струнку и образовав прозрачную стену в воздухе между островами, все же обрушилась на Блортат.

Бринд плотнее завернулся в плащ, радуясь, что не забыл надеть под форму рубашку, хотя от нее новый кожаный жилет был ему теперь немного узковат.

— Битва, похоже, не из кровавых, а?

Бринд оглянулся посмотреть, кто это сказал. Солдаты Второго драгунского полка в черно-зеленой форме стояли, опираясь на щиты, и смотрели вдаль, на волны. Все они, мужчины и женщины, были пока без доспехов, в традиционных коричневых плащах со звездой Джамура, вышитой золотом на левой стороне груди. С ними он давно уже не стеснялся того, что он альбинос, а также их командир. Среди всего прочего.

— И кто же это сказал? — спросил Бринд.

— Я, — отозвался голос, на этот раз существенно выше тоном.

Сдавленный смех.

Капп Бримир, мальчишка, уроженец Фолка, проталкивался между солдатами вперед. В сторонке грелись у своих костров другие островитяне. Первый голос точно принадлежал не Каппу — мальчишке было всего лет десять. Во избежание еще одного восстания солдаты получили инструкцию до начала кампании поддерживать хорошие отношения с местными, но это не всегда было легко. Этому пареньку, к примеру, вообще нравилось действовать всем на нервы. Капп приставал с расспросами к любому старшему офицеру, которого ему случалось встретить в окрестностях Уле: его интересовала техника поединков на мечах и то, как люди одеваются в Виллджамуре, и как они развлекаются, и любят ли танцевать.

— Да? — сказал Бринд. — А у тебя густой басок для твоего-то возраста, да и материшься на джамурском ты славно. Среди местных это редкость. Если это, по-твоему, не битва, так считай, что тебе повезло. Чего ты ждал, полномасштабной войны, что ли?

— Нет. — Капп шагнул вперед, встал рядом с Бриндом и поглядел на капитана снизу вверх. — Хотя, по-моему, это не совсем честно — обращаться к таким, как он. — И он показал на адепта.

— А тебе хотелось бы, чтобы мы все тут передохли? — полюбопытствовал Бринд.

Капп пожал плечами и уставился в море, теребя прядь волос, точно и думать забыл о разговоре.

— Хочешь стать солдатом? — спросил Бринд.

— Ни за что.

— Умение драться может когда-нибудь пригодиться.

— Я уже умею. — Капп снова повернул голову в сторону невероятного прилива.

— Капитан Латрея! — раздался чей-то крик. Это был адепт, он брел по песку, держа в руках приспособление для управления приливом. Седой, лицом он походил на птицу, на его шее болтался медальон с неразличимым сейчас символом. — Капитан, у них есть культист. У них тоже есть гребаный культист!

— Вот дерьмо, как это возможно?

— Я не знаю, но поглядите. — Адепт показал на стену воды, которая двигалась к ним, сложившись вдвое.

Бринд обернулся и увидел только спину Каппа, который уже пробирался между солдатами назад.

— Думаю, что я смогу ее остановить или хотя бы ослабить, — продолжал адепт. — Но на вашем месте я велел бы людям отойти подальше.

— Мне казалось, тут я отдаю команды. — Бринд положил ладонь на рукоять меча, висящего у него на поясе.

— Сейчас не до церемоний, капитан.

— Полагаю, вы правы.

— Вы видели кого-нибудь еще из моего ордена?

— В последнее время нет. — Бринд покачал головой. — А вы разве не можете следить друг за другом при помощи этих штуковин?

— Куда там следить, слушается она меня — и то уже счастье, — бросил адепт и, поскальзываясь на мокром песке, побежал обратно к морю, а добежав, тут же опустил устройство в воду.

Бринд скомандовал драгунам отход, и они отошли повыше на равнину.

Тем временем в северной части острова с берега на заросший травой гребень холма начали подниматься дикари, потрясая топорами; как они попали туда, никем не замеченные, Бринд не имел ни малейшего понятия, ведь гаруды должны были увидеть их с воздуха и дать ему знать, где бы их самих ни носило.

«Хотелось тому мальчишке битвы, — подумал Бринд, вытаскивая из ножен клинок, — вот она и пожаловала».

 

Капп бежал так быстро, словно уже не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Тропу по обе стороны обступили разрушенные дома, и звучное эхо его шагов отдавалось от их пустых стен, когда он несся вниз по Флайерс-Хилл к дому.

Он затормозил, ощутив, как земля вздрогнула у него под ногами, когда в берег ударила первая волна. Обернувшись, он увидел, как морская пена переваливается через вершину холма, искрясь в свете луны. Одной волны не хватит, чтобы полностью размыть берег, но очевидно, что вторая волна довершит начатое. А еще он различил крики и увидел, как сотни имперских драгун меняют направление, маршем уходя к северной части острова.

Их вел тот альбинос с мечом наголо.

По обе стороны от него выстраивались войска. Сомкнув щиты, солдаты колотили по ним мечами. Так они и запомнились Каппу, который продолжил во весь дух мчаться по холму вниз как превосходящая сила.

Он уже не хотел иметь с ними ничего общего.

Дикари затопили собою пляж и все продолжали прибывать; их костяные амулеты белели во тьме, мелькали тела, едва прикрытые грубой одеждой.

Все совсем запуталось. Лишь несколько минут назад драгуны готовились выступить с его родной земли, чтобы взять под крыло империи соседний остров, а теперь набегу подвергался сам Фолк. Словно светлячки, метались огни Уле, когда обитатели покидали город, разбегаясь по окружавшей его долине.

Капп должен был предупредить мать.

Молотя руками по воздуху, он мчался к дому, большой деревянной постройке в окружении стада сонных коз, которые при его появлении проснулись и бросились врассыпную. Услышав странный треск, он встал как вкопанный. Нахмурился и описал полный круг, поворачиваясь на пятках, чтобы понять, откуда идет звук, но тот, казалось, шел отовсюду сразу, словно трещал сам воздух. Заметив проблеск света, мальчик пошел к нему.

Чуть поодаль, у дерева березы, он обнаружил двоих: оба в черном, они были неразличимы на фоне ночи.

Один из них лежал на земле, накрытый сетью из фиолетового света. Другой стоял над ним, обеими руками сжимая маленькую металлическую коробочку, из которой и шла та странная энергия. Тот, что на земле, кричал от боли, кровь лилась по его лицу. Каппу захотелось что-нибудь сделать. Вид страдающего человека причинял ему физическую боль.

Пошарив по земле, он нашел два куска гранита, как раз по руке, и начал описывать дугу, заходя с тыла. Метнул один камень, но попал в дерево.

Тот, кто стоял, обернулся.

Капп бросил второй камень и угодил стоявшему прямо в затылок, и тот, хрюкнув от боли, привалился к стволу дерева, выпустив коробочку из рук.

Световая сеть пропала.

Тот, кто лежал под ней, внезапно вскочил и полоснул кинжалом своему обидчику по груди и сразу вслед — по горлу. Зарезанный упал на колени, а потом, содрогаясь и раскрыв рот — то ли от изумления, то ли от страха, — завалился на бок.

Убийца, тяжело дыша, склонился над жертвой, нашарил рядом коробочку и сунул ее под плащ.

Капп онемел от всего увиденного. Кроме ветра, с воем носившегося по тундре, все остальные звуки невероятным образом исчезли. Почувствовав себя вдруг ужасно виноватым, Капп развернулся и хотел бежать. Неужели он на самом деле стал соучастником убийства?

Но когда оставшийся в живых приблизился к нему, Капп так же внезапно успокоился. Это был культист или кто-то из представителей власти — судя по медальону, висевшему у него на шее. Одежда на нем была непростая, на одной стороне груди виднелся вышитый мелкими стежками красный полумесяц. Щеки у него горели румянцем, светлые волосы растрепались. Капп молча наблюдал, как культист с покрытым симметричными красными шрамами лицом опустился перед ним на колени.

— Спасибо тебе, мальчик. Похоже, ты спас мне жизнь, — на изысканном джамурском проговорил он. Взял руку Каппа и пожал. Капп толком не понял, что значил этот жест.

— Да ладно, — ответил Капп на джамурском, смущенный ярко-синими глазами культиста. В них было что-то противоестественно женское… а еще у него не было щетины.

Культист сунул руку в карман, вложил в ладонь Каппа какой-то предмет и крепко сжал ее. Это была монета: серебряная, тяжелая, украшенная странным символом — глазом, из которого исходил луч света.

На такую, наверное, можно было бы купить его семье дом.

— Я всегда плачу свои долги, — продолжал культист. — Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, ты найдешь меня в Виллджамуре. Покажешь это. Спросишь меня, и меня найдут. Купить на нее можно не много. Ее даже не везде принимают как деньги.

— Как вас зовут? — спросил Капп.

— Папус.

— Почему тот человек хотел вам зла? — Капп кивнул на окровавленное тело в грязи.

Незнакомец поднялся с колен и улыбнулся так, что сразу стало ясно: слишком долгая история.

— Потому что среди прочего он хотел со мной переспать.

— Что-то я не понимаю. — Капп нахмурился. — Вы же мужчина. С чего бы ему?…

— Один к двум, мальчик, и ты все еще ошибаешься. Тем не менее я не слишком обидчива. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, ищи меня. Но сначала прими мой совет и держись подальше от этого сражения. Иди и укройся в Уле. — Потом, необидно рассмеявшись, она легкими шагами побежала прочь, а над тундрой уже полетел военный клич.

Снег и лед людей разъединяют.
Но в целом свете нет правителя иль короля,
Кому подвластно было б зренье так обмануть,
Как этим белым братьям,
Единством кажущимся всей земли.

Перевод из рун Даунира, найденных в Южных Фьордах ок. 458 г. БДЦ

Глава первая

Гаруды, занятые патрулированием города, кружили в небе, их стремительные тени заставляли сидевших на заборах кошек задирать голову.

Один из пернатых стражей опустился на вершину внешней стены города и повернулся лицом к заре. Погода создавала настроение, она сама была настроением, ведь атмосфера города всегда менялась в зависимости от того, как выглядело небо. Теперь оно почти всегда было серым.

Страж был привязан к Виллджамуру. Его восхищали горожане, составлявшие плоть и кровь столицы, — все, от говорящих на непонятном жаргоне банд головорезов до юных любовников, целующихся в арках заброшенных домов. Повсюду были видны знаки иного, потаенного мира, тревожный шепот доносился из темноты. Небесный страж не знал другого места, где ему так хотелось бы ностальгировать по-настоящему.

Своим острым взором он заметил, что на внешней стене снова кого-то казнят. Хотя сегодня ничего такого вроде бы не планировалось.

— Хочешь что-нибудь сказать, пока мы не пустили стрелы? — Эхо заметалось между двумя каменными бастионами.

Гаруда со скучающим удовлетворением наблюдал за представлением со своего места. Он встопорщил перья, ежась на ветру, набирающему над крепостью скорость, исподволь наполняя холодом каждый уголок города, торопя приближение зимы.

На пленнике внизу не было иной одежды, кроме мятого коричневого хитона. Он поглядел налево и направо, на лучников, стоявших на стене с опущенными до поры луками. Под ним, с внутренней стороны крепости, кружили по мерзлой грязи какие-то люди, то и дело бросая взгляды на стену.

Бледный худой человек в зеленой с коричневым форме — офицер, командовавший казнью, — стоял в некотором отдалении от всех на самой вершине стены, и к нему, осторожно подбирая слова, обратился приговоренный.

Он сказал только:

— Что толку?

Какая-то девушка взвыла в толпе под стеной, но, кроме офицера, никто не обратил на нее внимания.

— Преступление страсти, а? — спросил он.

— А разве не все они такие? — ответил приговоренный. — Я хочу сказать, разве не все преступления совершаются под действием страсти, а не ума?

Внезапно налетевший дождь, порыв ветра, более холодный, чем остальные, — и общее настроение стало враждебным.

— Ты мне еще будешь говорить!.. — проворчал солдат, явно раздраженный мгновенной переменой погоды.

Резкая, отрывистая команда.

Девушка все выла и билась под стеной, а лучники подняли заряженные луки, натянули тетивы и выстрелили.

Череп пленника треснул от удара, кровь брызнула на толпу, сам он, будто споткнувшись, полетел со стены вниз, два оперенных древка торчали из его головы. Длинные веревки натянулись и не дали ему упасть.

Примитивная угроза, предупреждение всякому: не лезь в дела империи. Законы государства незыблемы.

И тут же раздался вопль, от которого, казалось, всколыхнулась сама завеса дождя.

Банши объявляла казнь свершившейся.

Когда все закончилось, гаруда раскинул крылья, размах которых равнялся нескольким длинам руки обычного человека, похрустел хребтом, разминая спину, присел. Мощно оттолкнувшись, он подкинул себя в воздух, капли дождя посыпались с его перьев.

И взмыл в небо.

Крепость Виллджамура была построена из гранита. Внутрь вели трое ворот, расположенные друг за другом, и тут у гаруд было преимущество над любой армией противника. В центре города, на большой высоте, прижатая к склону горы, пряталась за кружевами мостов и шпилей Балмакара огромная императорская резиденция, похожая на собор из черного базальта со сверкающими вставками слюды. В такую погоду город казался нереальным.

Лагерь беженцев рядом с Санктуари-роуд был тих, только собаки бродили между поставленными на скорую руку палатками. Санктуари-роуд с высоты напоминала черный шрам, границу, за которой заканчивался Виллджамур. Дальше ландшафт менялся, переходя в травянистую равнину, но у обочин дороги зелень была изрядно вытоптана, свидетельствуя о том, что беженцы постоянно пристают к проезжающим с целью выпросить у них что-нибудь себе на пропитание. Вереск, кое-где совершенно сухой, в других местах продолжал цвести, длинными пастельными мазками уходя за горизонт. Красоты и здесь хватало, надо только уметь смотреть.

В этот час дня народу на улицах было мало. Торговцы еще не открыли свои лавки, и лишь один путник, закутанный в меха, двигался по дороге, ведущей в город.

Он шел к городу.

Горожане, надеясь, наверное, сделать день поярче, зажгли лампы. Их теплый оранжевый свет пробивался сквозь серую утреннюю мглу, обрисовывая изысканной формы оконные проемы: широкие восьмиугольники, стрельчатые арки. Наступившая зима была временем полных бистро с запотевшими стеклами витрин, цветов тундры в висячих корзинках у каждой двери, дымных плюмажей над трубами, опустевших садов, изголодавшихся по солнечному свету, и заросших лишайниками статуй, некогда служивших украшениями балконам и балкончикам, призванным радовать глаз.

Наконец пернатый страж опустился на стену заброшенного двора. Баюкающее журчание воды по камням создавало ощущение оторванности от места и времени, так что он даже подумал, уж не залетел ли он в прошлое? Его внимание привлек человек в мехах, тот самый, которого он заметил несколько минут назад. Незнакомец проходил через вторые ворота, ведущие в город.

Гаруда стал следить за ним, не двигаясь и не спуская с путника глаз.

 

Рандур Эстеву обладал тремя качествами, которые, как он надеялся, помогут ему отличиться здесь, в Виллджамуре. Он не всегда напивался допьяна, если вино текло рекой, — не то что те, дóма. Кроме того, он с большим вниманием слушал все, что говорили ему женщины, — или, по крайней мере, старательно делал вид, будто слушает. И наконец, он был одним из лучших — если не самым лучшим — танцором из всех, кого он знал, а это не так мало, если ты родился на Фолке. Дети там начинали танцевать и ходить одновременно — иные даже танцевать раньше, чем ходить, ведь у местных матерей даже младенцы должны были ползать ритмично.

Провинциальный шарм и, пожалуй, легкий акцент должны были только добавить ему привлекательности в глазах девушек, с которыми ему доведется говорить. Рослый, он сохранил стройность, к несказанной зависти разжиревших сплетниц-соседок. Одним словом, приближаясь под моросящим утренним дождем к последним из трех ворот и вооруженный лишь самыми необходимыми пожитками, ворохом поддельных семейных легенд и тысячей острых слов, он оценивал свои шансы как вполне удовлетворительные.

Рандур хорошо изучил свою историю и легенду, в пути у него было на это время. Нельзя без подготовки являться в такой важный город, как Виллджамур, резиденцию императора Джамура Джохинна и столицу острова Джокулл, колыбели империи. Известный прежде как Вилхаллан, он был не более чем кучкой деревень, выстроенных вокруг естественной системы пещер, в настоящее время совершенно неразличимых под напластованиями архитектуры. Коренные жители Виллджамура и сейчас еще вели свой род от тех первых поселенцев. Одиннадцать тысяч лет. Тогда еще не начались клановые войны. Община жила своим мифом. Город с громадной историей, многообразием культур разных народов и племен обладал, как думали повсеместно, несметными богатствами.

Рандур провел в пути несколько недель. Дорога уже изменила его, пусть и на самом поверхностном уровне, — сделала другим. Его мать осталась в Уле, на острове Фолк. Суровая, истово верующая женщина, она вырастила его одна, хотя ее здоровье пришло в упадок задолго до того, как он достаточно подрос, чтобы это понимать. Он помнил, как она кашляла наверху, в затхлой комнате, пропитанной запахом преждевременной смерти. Каждый раз, входя туда, он гадал, что его ждет.

В Виллджамуре она нашла ему «работу». Этому поспособствовал один из его таинственных дядюшек, именитый купец со связями на Й’ирене и Фолке, никогда, однако, не помогавший им ни полушкой. О приятной внешности Каппа он всегда отзывался так, точно она могла стать помехой в жизни. И вот в один прекрасный день тот самый дядюшка сообщил его матери, что всего неделю назад исчез паренек одних с Каппом лет и сходной наружности. Звали его Рандур Эстеву. Поговаривали, будто его наняли на работу в дом самого императора. Капп даже встречал его на танцевальных состязаниях и турнирах юралрис — бою на мечах, — где они были соперниками. Врагов у того парня хватало, он ведь любил похвастаться тем, что ему уже готово теплое местечко на период грядущего Оледенения.

— Пока вы будете тут загибаться от холода, ублюдки, — сказал он как-то, — я погрею себе задницу в самом теплом местечке империи. Но больше я вам ничего не скажу, а то еще пролезете за мной следом.

Его тело, вернее, то, что от него осталось, нашли в ящике на старой посудине, которая на памяти последнего поколения не покидала гавань в Гью-Доксе. Смерть парня никого не удивила. Всех куда больше интересовала сама посудина, поскольку касательно нее исполнилось какое-то морское пророчество, о котором говорили как раз на прошлой неделе.

Тогда Капп стал Рандуром Эстеву. И с чужими бумагами отправился на юг, в Священный город.

Мать благословила его искать счастья там, где можно надеяться пережить Оледенение и протянуть ниточку их рода дальше. Парень понятия не имел о том, чем настоящий Рандур Эстеву должен был заниматься в Виллджамуре, поскольку в бумагах никак об этом не упоминалось. К тому же у Рандура, как мы его будем теперь называть, имелись свои планы.

Держа руку в кармане, он крутил пальцами монету, ту самую, полученную от культистки много лет назад, в кровавую ночь.

Гаруды маячили над укреплениями последних ворот, ведущих в город. Стояли, сложив на груди руки. Полугрифы-полулюди: крылья, клювы, когти на человеческом теле. Плащи и минимум оружия. Белые лица точно светились в утренних сумерках. Дома, на Фолке, он несколько дней провел в полку, куда записался, поддавшись романтическому порыву, чтобы произвести впечатление на одну девчонку, которая томно посматривала на него, но отделывалась обещаниями. Так вот там люди много говорили о гарудах и их умениях. Похоже, только очень искусный лучник мог надеяться достать одного из них своей стрелой.

Солдаты смотрели его бумаги у первых и вторых ворот. У третьих они обыскали его пожитки, отобрали оружие и необычайно дотошно допросили.

— Селе Джамура, — сказал Рандур. — Ну что слышно в Священном городе?

— Честно говоря, настроение не очень, — ответил один из гаруд. — Люди недовольны. И внутри и снаружи полно кислых рож. Ну, там еще понятно. — Он кивнул на запертые ворота, за которыми толпились беженцы. — Но здесь-то почему у большинства морды как надранные задницы? Чего им, дуракам, не хватает, в тепле и безопасности?

— Кому понравится сидеть взаперти, даже ради собственного блага, — предположил Рандур.

— Ну так пусть отваливают, когда им заблагорассудится, — проворчал гаруда. — Нет, от такой погоды жди не только похолодания.

На этом последний обыск завершился, и Рандура наконец впустили внутрь, в Заповедный город.

Строители Виллджамура, вернее, те, кто придумал эти сложные формы пугающих своей выверенностью сооружений, могли быть кем угодно, но только не людьми. Одни дома были облицованы мелким галечником, покрытым слоем кричаще-яркой краски, в каменную кладку других архитектурных диковин было добавлено стекло, так что здания сияли, как граненые драгоценные камни. Рандур потрясенно вертел головой из стороны в сторону, не зная, куда направиться раньше. Количество возможностей увеличивалось в геометрической прогрессии. Между тем ледяной дождь перешел в морось, а потом и совсем иссяк. Где-то в отдаленном переулке жарили рыбу. Рядом он заметил две лавки с вывесками «Дрова». Две женщины принялись развешивать простыни из окон типового дома. Двое молодых людей переговаривались, пользуясь местным языком жестов, в котором для завершения каждого предложения требовались движения рук и взгляд. Дорога впереди него разветвлялась, и каждая половина плавной дугой уходила по холму вверх, а птеродетты стремительно взмывали к вершине отвесного утеса, маячившего над городом. Мальчишки, встав ногами на куски льда, неслись на них по крутым улицам города. Мимо прошла пара: светловолосая женщина с мужчиной куда старше ее по возрасту, и парень оценил их как «респектабельных», судя по качеству одежды. Рандуру захотелось поймать взгляд женщины и, может быть, даже спровоцировать ее на какую-нибудь реакцию. Почему-то улыбка, украденная у этого мужчины, имела для него значение. Ну ладно, в другой раз.

Он ведь только что прибыл. А ему еще надо отыскать культистку.

 

В спальне одного из дорогих домов с балконами, украшавшими верхние уровни Виллджамура, женщина со шрамом на лице расслабленно лежала на мужчине, который еще не отдышался после сексуальных усилий.

Они поцеловались. Язык скользнул по языку, но коротко, словно сомневаясь, и женщина не была уверена, чья это реакция. Она сползла с него, потом протянула руку и стала играть с жесткими волосами на его груди. У него было маленькое лицо с изящными чертами и шершавые руки, но зато они касались ее. Никто из них не нарушил любовный акт словами, за что она, по крайней мере, была ему признательна. Тем временем он продолжал гладить ее по бокам, задерживаясь на выступах тазовых костей и потирая их большими пальцами так, словно находил в твердых выпуклостях ее тела особую прелесть.

Она потянулась к нему всем телом до тех пор, пока ее длинные рыжие волосы не рассыпались по ее лицу. Затем она стала ждать, когда он раздвинет их и на его лице медленно, но верно проступит разочарование, которое она уже научилась читать в лицах других за последние годы. Сначала он смотрел ей только в глаза. Затем она отчетливо увидела, как его зрачки сместились в сторону уродливого шрама на ее щеке. «Что ж, он неплохо реагирует», — подумала она. Он был слегка пьян, когда они встретились, неудивительно, если поначалу он ничего не заметил. Однако его способность сохранять эрекцию ее в общем и целом разочаровала.

Так было всегда, стоило ей начать самой получать от процесса удовольствие — совсем не как тогда, когда она делала это за деньги. Из-за ее работы ей трудно было встречаться с нормальными мужчинами, еще труднее — завести с кем-то прочные отношения. Да и ее уродство — вздутый рубец с правой стороны лица — тоже этому не способствовал.

Но вчера вечером у нее был выходной, и ей захотелось перепихнуться с кем-нибудь просто так, для поднятия настроения. Хотелось почувствовать кого-нибудь рядом, ей так этого не хватало.

В юности она узнала, что мир жесток и люди оценивают тебя по первому впечатлению. И еще что детское предубеждение против всего странного свойственно и взрослым, только те умеют маскировать свое отвращение.

Медленно отодвинувшись от него, она потянулась за халатом. Отошла к окну и стала глядеть на шпили и мосты Виллджамура, точно пытаясь проложить как можно большую дистанцию между собой и мужчиной в ее постели. Противоположный угол комнаты закрывали накрытые холсты, составленные у стены рядами. Запах химикатов от картины, которую она начала вчера, еще не выветрился из комнаты.

— Вот это да! — сказал он наконец. — Бором клянусь, ты удивительная.

Теперь она смотрела на набрякшие над городом тучи, из которых на крыши падали последние капли дождя. Подняв оконную раму, она услышала громыхание телеги по мостовой, почувствовала запах лиственниц к северу от города. Она бросила взгляд на Гата-Картану и Гата-Сентиментал, мимо картинной галереи, где вряд ли когда-нибудь будут висеть ее работы. Люди на улице мешались с тенями, как будто сами стали ими. Прямо под ее окном по тротуару шел пошатываясь какой-то человек, он то скрывался из ее поля зрения, то появлялся вновь, слышно было, как висящий у него на бедре меч царапает по стене. По какой-то неясной ей самой причине все эти признаки утреннего города лишь усилили ее чувство одиночества.

— Твое тело… Я хочу сказать, ты так хорошо двигаешься… — продолжал он хвалить ее, как делали они все, когда им становилось ясно, что у них нет с ней ничего общего.

Наконец заговорила и она:

— Тундра.

— Что?

— В трактире вчера — то, что ты говорил, соблазняя меня. Наверное, у политиков язык вообще хорошо подвешен. Ты сказал, что мое тело похоже на тундру. Ты говорил, что кожа у меня белая, как снег, и гладкая, как свежий сугроб. Ты даже сравнил мою грудь с их живописными округлостями. Ты восхищался моей грудью и чистой кожей. Ты говорил, что я словно оживший лед. Да, все это ты мне говорил. А как тебе мое лицо? — И она провела рукой по страшному шраму.

— Я же говорю, ты очень привлекательная женщина.

— Привлекательной может быть и лошадь, советник. — Она бросила на него взгляд. — А как же мое лицо?

— Твое лицо очаровательно, Туя.

— Очаровательно?

— Да.

Он поднял голову, чтобы лучше видеть ее, когда она сбросила свой халат на пол. Она знала, как он отреагирует, когда сумрачный утренний свет словно разгорится на ее коже. Она потянулась к столу, взяла с него сигарету с арумовым корнем, но не стала зажигать сразу, а подождала, пока мужчина отвернется. Сильный запах ароматного дыма наполнил комнату, сквозняком его потянуло в окно.

Все еще окутанная в его глазах туманом, она шагнула к кровати и предложила ему покурить. Он против воли схватился за ее запястье, стал тереть его большим и указательным пальцем. У него был жалкий взгляд слабого человека.

— Ты прекрасна, — сказал он. — Восхитительна.

— Докажите это, советник Гхуда, — предложила она, опускаясь на него сверху, не сводя взгляда с его улыбки, видя, как он поддается.

Сигарета упала на пол, пепел рассыпался по плиткам.

 

Позже, когда он снова уснул, она лежала и думала о разговоре, случившемся у них как раз перед тем, как он отключился.

Он вообще много говорил, что редко бывает с мужчинами после секса. Она подробно обдумывала все, что он сказал, вникала в детали.

Он ее шокировал.

Человек, занимающий столь высокое положение, как он, вообще-то, должен держать рот на замке, но этот разболтался, наверное, потому, что был пьян. С самого рассвета они пили водку. Он ушел, когда солнце уже достаточно высоко поднялось в ярко-красном небе, город полностью проснулся, а от ее дыхания кисло пахло алкоголем. Уходя, он не поцеловал ее на прощание, не сказал ничего ласкового. Просто набросил свою мантию советника и вышел.

Но не это расстроило ее, а слова, сказанные им прежде, чем заснуть, — те простые вещи, которые он говорил то ли в шутку, то ли всерьез.

Они впились в ее память и никуда не хотели уходить.

 

Советник Гхуда после всего случившегося думал о том, как он стал рогоносцем, — мысль, которой он часто предавался в последнее время.

Все началось четыре года назад. Четыре года назад он понял, что не может больше инвестировать все свои эмоции в одного человека — в свою жену. Тогда он застал ее, Беулу, в постели с каким-то драгуном, которому она энергично сосала член, и с тех пор этот образ так и стоял перед его глазами, словно призрак, подрывая его уверенность в себе. Его ощущение осмысленности мира повисло в пустоте, как вопрос без ответа, и с тех пор как мужчина он кончился.

Общение с проститутками облегчало его душевное состояние.

Сначала это была лишь причуда, уход от реальности, потом превратилось во что-то большее. Он нуждался в нежности и дешевых восторгах других женщин. Самозабвенно сочиняя плохие комплименты и предаваясь неловкой, неестественной игре, он на время снова чувствовал себя личностью. После акта женщины, которым он платил, рассеянно глядя сквозь него, подтирались полотенцем, чтобы смыть всякий его след со своего тела. Они никогда не смогли бы полюбить его, и слова, произносимые ими, были не их словами, а чьими-то чужими, но Туя, та, с которой он провел прошлую ночь, показалась ему совершенно искренней, словно в Виллджамуре, этом городе интровертов, два интроверта смогли найти счастье друг с другом, пусть всего на одну ночь.

Гхуда поднял голову: небо прояснялось, красный солнечный свет бликами расцвечивал булыжную мостовую, и улицы казались ржавыми. Из-за прикрытия двери он шагнул в относительную яркость утра. Ему надо было добраться до Башни Совета и там заняться дневной работой.

Он не знал, был ли это комплекс вины или что другое, но ему показалось, будто за ним следят. Он никогда не просил о сопровождении — напротив, всегда стремился улизнуть после заседаний Совета раньше, чем кто-нибудь из охранников успевал предложить ему свои услуги.

Впереди его ждало много дел. Прежде всего необходимо было заняться растущей проблемой беженцев — рабочих, которые стягивались в Виллджамур со всех уголков империи в надежде переждать здесь грядущее Оледенение.

Люди расходились по иренам, одни — торговать, другие — делать покупки, за ними следили солдаты пехотного полка, которые парами патрулировали улицы. Их присутствие составляло часть той интенсивной политики безопасности, которую инициировал он сам с целью внушить гражданам уверенность в нынешние тревожные времена. Кому нужна паника на улицах, тем более что местные жители и так опасаются стать жертвой преступления больше, чем обычно.

Петляющие улицы и переулки уводили его все дальше вверх.

По дороге он видел человека, который сидел на табурете, поставленном прямо на мостовую, рядом с табличкой: «Писец. Анонимность гарантируется». Положив одну руку ладонью вниз на стоявший рядом столик, другой он держал чашку с дымящимся утренним напитком, и по его лицу было разлито удовлетворение. Таких в городе было немало, они писали любовные письма или строчили смертельные угрозы по заказу тех, кто не мог писать сам, в том числе и по той причине, что инквизиция переломала им пальцы. Гхуда задумался над тем, что он мог бы написать Туе, той рыженькой, с которой провел сегодня ночь. Что он ей сказал бы? Что хотел бы отыметь ее снова, потому что у нее это здорово получается? Да, но на одном этом прочных отношений не выстроишь.

Почувствовав тяжесть в ногах от долгого подъема, Гхуда присел отдохнуть на поленницу возле одного из домов. И снова его встревожило ощущение того, что за ним следят. Он оглядел тихие улицы вокруг, поднял голову, посмотрел на мост. Может быть, кто-то смотрит на него оттуда.

Он встал, чтобы продолжать путь, и услышал топот: кто-то убегал.

Рядом была подворотня, она вела к ирену — рынку, расположенному в каменном мешке двора. Ступив под ее высокие своды и оказавшись меж двух близко расположенных стен, которые, казалось, уходили в бесконечность, он испугался, у него забилось сердце.

Он ускорил шаг.

И выскочил на людный и шумный ирен…

В тот же миг ему показалось, будто его грудь лопнула, а ее содержимое потекло на мостовую. Конечно, ничего такого не произошло, он цел, он жив, но, опустив голову, он увидел рану у себя на груди, она расширялась, и сквозь обрывки одежды внутрь проникал сырой холодный воздух.

Жестокая боль пронзила его, и он закричал, попытался оглянуться, но в глазах у него быстро темнело, и он разглядел лишь чью-то спину, смутный силуэт, который странным образом уходил от него куда-то вверх, во тьму. Он споткнулся, упал, вцепившись обеими руками в мокрые камни мостовой, изо рта пошла кровь. Вокруг уже собрались люди, они смотрели на него, вытаращив глаза, показывали пальцами. Учуяв запах его жизненного сока, наполняющего желобки между камнями, откуда-то налетели кровавые жуки и набросились на него так, что он закричал во весь голос, а его крики эхом заметались между каменными стенами двора. Один жук даже забрался ему в рот, где деловито скреб его язык и десны. Он сжал зубы, чтобы не поперхнуться, перекусил жука пополам и выплюнул его, но привкус все равно остался.

Советника Гхуду бил озноб.

 

Стоя возле бистро с надкушенным пирожком в руке, чувствуя, как бурчит с голоду в животе, Рандур вдруг увидел, что к нему, шатаясь, идет какой-то человек. Вокруг испуганно завизжали, мужчины стали прикрывать собой своих женщин, когда крупные блестящие жуки окружили страшную зияющую рану того человека.

Рандур, ошеломленный настолько, что даже забыл про еду, шагнул в переулок позади галереи. Какой-то ребенок взвизгнул и бросился прочь, когда умирающий — бледный, страшный, выпучив глаза и харкая кровью, — ввалился туда же за ним. Уставившись прямо на Рандура, он рухнул на колени в нескольких шагах от него. И выл, пока насекомые отрывали его плоть мелкими кусочками, так что над его раной взошло кровавое облачко. Потом он упал ничком и затих.

Через несколько секунд в переулок ворвалась банши, словно выследила умирающего по запаху. Она была закутана в длинную шаль, точно в кокон, ее худое лицо поразительно выделялось на фоне растрепанных иссиня-черных волос. Глядя вокруг отрешенным взглядом, она со свистом набрала воздуха в грудь и, невероятно широко разинув рот, издала протяжный вопль. Кровавые жуки, сыто жужжа, покинули переулок, а вокруг тела вскоре образовалась новая толпа. Рандур, окончательно потеряв аппетит, отдал свой пирог уличному оборванцу.

— Добро пожаловать в Виллджамур, — буркнул он себе под нос.

Глава вторая

Его разбудил взрыв — басовитое ворчание, от которого, казалось, земля дрогнула у него под ногами. Командующий Бринд Латрея открыл глаза, глотнул холодного воздуха и увидел, что лежит на земле, в окружении берез, а ему на спину сыплются сухие ветки. Пальцами он нащупал узловатые корни, он ухватился за них, чтобы подтянуться, но рука сорвалась. Он снова упал, его тошнило.

Попытался осмыслить происходящее.

Сквозь просвет в кронах деревьев, в обрамлении колышущихся на холодном ветру ветвей, он видел дым, спиралью уходящий в небо. В ушах у него звенело. Пряди белесых волос липли к лицу.

Как он сюда попал?

Палуба корабля.

Затем взрыв.

Он оттолкнулся от земли, сел и только тогда заметил, как у него ломит все тело.

Рядом с ним валялись обломки деревянной двери, в которой он распознал люк своего драккара. Ни меча, ни топора при нем не было. Нож-то хоть с собой? «Да, в сапоге, и то хорошо».

Несмотря на туман в голове, мысли понемногу прояснялись.

В качестве старшего офицера Ночной Гвардии он, повинуясь бессмысленному приказу императора, недавно отплыл к этим берегам. Выступили из Виллирена, огромного торгового города, миссия заключалась в том, чтобы обеспечить Виллджамур запасами огненных зерен в количестве, достаточном для того, чтобы пережить долгие холода. С его точки зрения, бессмысленная затея.

Новая попытка встать закончилась успешно. Бринд заковылял через заросли тенистого бука, всматриваясь в пестрые стволы, чтобы никакое движение не укрылось от его глаз. Он то и дело оскальзывался на замшелых валунах и хватался за ветки, но смотрел внимательно. Пройдя немного вперед, он наткнулся на изуродованный труп одного из своих гвардейцев: это был Ворен, он опознал его по украшенному замысловатой резьбой луку, отлетевшему в сторону. Псоглавые джилы уже окружили труп, их морды с тройными языками и двумя парами глаз ходили ходуном в ритуальном танце вокруг открытых ран, точно они исполняли обряд, старый как мир. Хрустели кости.

В темном подлеске по обе стороны от него двигались какие-то тени, и он спросил себя, что бы это могло быть.

Он узнал очертания Кулл-фьорда, холмы, сгрудившиеся на его берегах и тающие в дальней дымке. Мыс Далук, природная гавань, мало кому известная, кроме военных. Пройдя немного вдоль скалистых берегов, корабль попадал в воды глубокого соленого озера.

Стая черных крачек, летящих к северу, постепенно закрыла горизонт. Странный покой под сумрачным небом, хмуро нависавшим над заснеженной тундрой, сколько хватал взгляд. Бринд обратил внимание на скопление камней на темном склоне одного из холмов. Значит, племя аэзов уже переместилось с востока острова на запад, должно быть в поисках зимних стоянок. Значит, они останутся там надолго.

Неумолчный плеск воды о камень вдруг прервали крики, они неслись откуда-то с берега.

Хромая, он двинулся в обход деревьев, клонившихся почти к самой воде.

— Вот дерьмо!

Два из трех драккаров погибли. От запаха горящего топлива слезились глаза. Крошечные костерки плыли по воде, к берегу прибивало обломки кораблей и фрагменты груза, некогда горделивые паруса превратились в пылающие тряпки, которые тонули вместе с мачтами прямо у него на глазах. Три ночных гвардейца колыхались на волнах лицом вниз, над ними пузырились плащи, наполненные задержавшимся в них воздухом. Несколько солдат еще вели бой на суше. Вдруг один из них упал, пораженный стрелами. Они дрались врукопашную, у их ног валялись мертвые и умирающие дикари.

Но среди деревьев на выручку своим уже подтягивались новые дикари, вооруженные топорами. Один прошел совсем недалеко от него, правой рукой поддерживая полуотрубленную левую. Кровь промочила шкуры, в которые он был одет, пот вместе с краской тек по лицу. Но тут в его затылок воткнулась стрела и разнесла ему череп.

Пытаясь оценить ситуацию, Бринд взглянул на ближайшую к кораблям вырубку в лесу, где еще были привязаны лошади.

Он подошел ближе к месту схватки, прямо по его лицу хлестнуло оперение стрелы, она ударилась о камни, отскочила и упала в воду. Проследив направление, откуда она прилетела, он увидел еще людей, которые двигались среди деревьев дальше по берегу. Лезвия их топоров тускло взблескивали, отражая рассеянный свет.

Выхватив из руки мертвеца топор, Бринд перебежками, прячась в тени, подкрался туда, где четверо его людей спиной к спине продолжали сражаться с нападавшими под сенью третьего, и единственного уцелевшего, корабля. Улучив мгновение, они увидели командующего и дальше следовали его указаниям.

Он не распознал племя, напавшее на них, но дрались дикари плохо. Расколов одному голову, Бринд выхватил из его слабеющей руки меч. Вытянул из его черепа топор и метнул в другого. Топор вонзился дикарю в плечо, и, пока тот корчился от боли, Бринд вогнал свой меч ему в грудную клетку. Теплая кровь залила ему руки, когда он вырвал оба орудия из тела.

Оставшиеся в живых дикари уже глядели на него со страхом — не столько из-за его боевых навыков, сколько из-за цвета кожи и глаз.

Быть может, они решили, что он дух.

Один рискнул приблизиться. Бринд выбил из его рук клинок. Нанес короткий быстрый удар, от которого нападающий пробовал увернуться, но меч рассек ему левую щеку. С громким криком дикарь упал.

Тем временем одному из солдат Бринда размозжили голову палицей. Другому выбили стрелой глаз. Боковым зрением Бринд видел, что джилы уже прибыли на поле боя и потрошат мертвых, сначала сдирая с них одежду, потом выгрызая внутренности и разматывая яркие ленты кишок на серых камнях.

Вдруг все подняли голову и замерли.

Из глубины леса в небо взмыл огненный шар.

Врезался в уцелевшее судно.

Толстые доски взлетели в воздух.

— Твою мать! — завопил Бринд. — Уходим!

Ночные гвардейцы начали торопливо отступать вдоль берега.

— К лесу лицом!

Огонь распространялся быстро, потом в воду врезался еще один шар. Бринд стал считать, чтобы понять, за какое время пламя охватит весь груз.

Белая вспышка, и Бринд, закрыв плащом глаза, повалился на землю, когда взорвалось третье судно.

Воздух наполнился грохотом. Обломки стучали вокруг Бринда по камням, вспарывали воду, шатали деревья.

Люди кричали, когда в их тела попадала горящая шрапнель.

— Командующий!

Бринд встал и снял с лица плащ, чтобы увидеть, кто его зовет. Пока его люди продолжали сражаться, он, не переставая оглядываться, крадучись пошел вдоль берега на голос.

— Командующий, — снова раздался голос, на этот раз ближе — из темноты сразу за деревьями.

Фаир лежал на земле, и Бринд, приблизившись, увидел, что он держится руками за остатки своей ноги. Культя была неумело обмотана пропитавшимися кровью тряпками.

— Сэр… — начал было Фаир, но тут же закричал, и слезы потекли по его закопченному лицу.

Бринд присел рядом с ним на корточки:

— Лежи тихо.

Он раздвинул промокшие тряпки и обнаружил, что нижнюю часть ноги Фаира оторвало взрывом. Еще у него не было уха, и на его месте зияла рана, сквозь которую просвечивала кость.

— Не думай об этом, — сказал Бринд. — Подумай о чем-нибудь другом. О чем угодно… Ты знаешь, кто на нас напал? — И тут же сунул Фаиру между зубами полоску коры.

Фаир потряс головой, поморщился, когда Бринд, оторвав кусок материи от своего плаща, крепко перетянул культю, и снова закричал, выплюнул кору и простонал:

— Засада…

— Предательство, — пробормотал Бринд. — Никто не должен был знать, что мы здесь. Ну вот, этого хватит. Жить ты будешь, так что давай-ка пока убережем тебя от джилов. Голова сильно болит?

Фаир закрыл глаза, из-под век выкатились слезинки, он шепотом спросил:

— Культисты?

Бринд отрицательно покачал головой:

— Сомневаюсь. С каких это пор они пользуются такими простыми вещами, как луки и стрелы? Ты больше никого не видел?

— А как же… шары?

— Да? И что с ними? — Сунув руку в нагрудный карман, Бринд вытащил маленькую серебряную коробочку. Внутри в разных отделениях лежало несколько разноцветных порошков.

Он взял щепотку синего и сунул ее Фаиру под нос. В считаные секунды глаза солдата закатились, и он отключился. Бринд встал, убрал коробочку в карман. Жестокость ранений удивила его. Ночные гвардейцы были хотя и незначительно, но все-таки усилены, они должны были быстро приходить в себя и почти не страдать от ран.

Отходя от раненого, он поднял лежавший на земле клинок, острую джамурскую саблю. Отрубленные куски плоти устилали берег, как после забоя тюленей; небо над фьордом почернело от дыма.

Другая стрела просвистела мимо, Бринд пригнулся и схватил с камней обломок корабельной доски. Прикрываясь им как щитом, он направился к лучникам, которые стреляли из темноты между деревьями. Стрелы со стуком втыкались в дерево или щелкали о камни вокруг его ног, когда он вбежал в относительно безопасный лес. Отбросив деревяшку, он понесся вдоль берега в погоню за лучниками и теми, кто обстрелял его корабли огнем.

Глупо, конечно, в одиночку преследовать врага, который обдумывал это нападение явно не один день.

Но кто этот враг? И почему он на них напал? Ведь они пришли сюда за топливом, всего-навсего. Император настоял на том, чтобы в эту экспедицию отправились самые испытанные люди, те, кому он, при всей своей паранойе, еще доверял. Ночные гвардейцы.

А вот и враг, присел на опушке леса и смотрит вдаль, на тот берег фьорда. Бринд, словно охотник, описал широкий круг, держась вне поля зрения потенциальной жертвы, и выдернул кинжал из сапога. Огонь с таким треском пожирал корабли, что подобраться к жертве тихо труда не составило, и Бринд, не дойдя до неприятеля каких-то двадцати шагов, метнул клинок.

Лезвие пробило лучнику лицо, и он беззвучно упал. К нему подбежал второй дикарь. Бринд мгновенно прижал его к земле и тут же перерезал ему горло саблей.

Это племя было не с Джокулла и ни с одного из островов империи. Начать с того, что одежда у них была не местная и украшения, кроме костяных амулетов на шее, отсутствовали. Бринд вытащил из первой жертвы свой кинжал, аккуратно протер лезвие и спрятал оружие за голенище.

Джилы уже крались в сумеречном свете, предвкушая свой час. Он решил вернуться и ждать рядом с Фаиром, убивая только тех, кто приблизится к нему. Отомстить можно потом.

 

Настала ночь, и ум Бринда заработал еще более рационально, как бывало всегда. Мысленно он составлял списки, разрабатывал стратегии, прикидывал возможности. Он присел рядом со спокойно отдыхавшим молчаливым Фаиром. Пока его не было, кровавые жуки прогрызли материю, которой он забинтовал ногу Фаира, и уже начали пировать в его культе, укоротив ее еще по крайней мере на ширину ладони. Зато в процессе еды они вырабатывали секрет, обладающий кровоостанавливающим действием, и рана начала подсыхать, так что нет худа без добра. Кончиком сабли Бринд выковырял прожорливых тварей из раны и прикончил их поодиночке, проткнув каждую насквозь.

Небо очистилось, и стало непереносимо холодно. Костер разжигать было нельзя — это неизбежно привлекло бы внимание. Трех лошадей отвели глубже в лес, чтобы их не украли. Что теперь? Эх, был бы с ними Нелум, у того идеи рождались в голове поминутно, но Нелум остался в Виллджамуре, так как Бринд решил, что вряд ли он ему понадобится.

Еще несколько раз гремели взрывы, искры рассыпались в ночи, когда взлетали на воздух бочонки с огненным зерном, но Бринд был уверен, что предстоящая ночь пройдет спокойно. Тринадцать ночных гвардейцев погибли. Еще пятеро пропали без вести — скорее всего, мертвы.

Несколько часов назад на фоне пламени задвигались тени.

Отплыла неразличимая в темноте лодка.

Все стало тихо и до жути неподвижно.

Он почти не помнил случая, когда Ночная Гвардия выглядела бы столь беспомощной на поле боя. Силы империи обычно доминировали в любом вооруженном противостоянии, с беспощадной эффективностью очищая острова от бунтарей. Так было, когда он начинал служить нынешнему императору в пехотном полку, так продолжалось, когда он перевелся в драгунский, и, наконец, так оставалось, когда он получил назначение сюда, в Ночную Гвардию. Прославившись своей верностью и отменными боевыми качествами, он дослужился до чина командира. Но в верности ли тут было дело? Или из-за цвета своей кожи он все время испытывал потребность кому-то что-то доказывать?

Ему надо было доказать, что он нормальный вояка, неизменно преданный империи. Так было легче жить. Будучи одним из немногих альбиносов в Джамурской империи, он привык к тому, что его вечно считали аутсайдером. Нет, всем, конечно, было жутко любопытно. Больше всего взглядов привлекали его покрытые красной сеткой сосудов глаза. Люди смотрели на них то ли со страхом, то ли со смехом, этого он никогда не мог понять, но люди ведь вообще любят глазеть, верно? В результате, чувствуя свою ненормальность, он вынужден был работать над своей физической и интеллектуальной формой с особым упорством.

Из-за прикрытия деревьев он смотрел на небольшие костры, которые продолжали гореть там, где среди вывалившегося с кораблей груза тлело огненное зерно. В основном оно, конечно, утонуло и теперь лежит на дне, мокрое и бесполезное. Но небольшая часть топлива просыпалась на обломки корабельных досок и теперь, тлея, плыла вместе с ними к морю, освещая тьму, словно праздничная процессия в честь бога воды Сула. У него мелькнула мысль, не привлекут ли эти пожары сюда аэзских жрецов в поисках ракушек для ворожбы?

И что они скажут мне тогда? Что моя удача кончилась? Еще чего!

Он взял стрелу, вытащенную им из тела убитого солдата, и поднес к глазам в надежде разгадать ее происхождение. Скорее всего, с острова Варлтунг, хотя никаких рун, указывающих на мастера, на ней не было. Просто история сопротивления Варлтунга отрядам империи насчитывала уже не одно десятилетие. Высокие прибрежные утесы уберегали остров от вторжения с моря. Но теперь, из-за надвигающегося Оледенения, Совет и так не желал больше присоединения новых территорий.

Но как чужие отряды могли высадиться на Джокулле, главном острове Джамурской империи, без чьего-либо ведома? Его отряд послали сюда по высочайшему повелению самого императора, и лишь Совет, правящий орган империи, был в курсе его миссии.

Из тьмы появился какой-то человек.

— Ха! Ну, вы те еще гребаные ночные гвардейцы! — сказал он. — Еще секунда, и я бы вам всем глотки перерезал.

— Я засек тебя еще час назад, капитан, в ста шагах отсюда, выше по берегу. Ты там так топал, что странно, как это ты не остался лежать на тех скалах, нашпигованный стрелами. — Бринд поднял голову. — И сколько тебе понадобилось времени, чтобы сообразить, что я свой?

Капитан Апий Хой проигнорировал насмешку, зато внимательно осмотрел спящего Фаира, обойдя его кругом. Тот был коренаст, бледен и рыжеволос. На его груди красовалась брошь — семиконечная звезда, символ империи и число завоеванных ею народов, и только тут Бринд заметил, что потерял свою.

— Похоже, старина Фаир откусил ломоть не по зубам, — заметил Апий.

— Это даже не смешно, капитан. Посмотрел бы ты на него, когда он был еще в сознании. В жизни не видал, чтобы человек так мучился от боли.

— Жуки? — предположил Апий.

— И они тоже. Взрывом ему оторвало ногу до самого колена. Я остановил кровь, потом ненадолго ушел, а когда вернулся, то — вот.

— Хорошо хоть не джилы. Так сколько же нас осталось, сэр? — Апий со стоном опустился на землю рядом с Бриндом.

— Мы все перед тобой.

— Тягать варлтунгского бога-дракона за яйца! — Капитан покачал головой.

— Я не стал бы сейчас поминать этот народ.

— Что, на них думаете?

— Кто знает, на кого тут думать?

— Так что с вами произошло, командир?

— Похоже, меня выбросило с корабля прямо в лес, — объяснил Бринд. — Я врезался в деревья и упал. А с тобой?

— Я был на берегу, когда ваш корабль… взлетел на воздух. Вижу, лучники бегут в лес, ну, я за ними. Одного подстрелил, возвращаюсь — двое валяются мертвые. Я стал искать катапульту — как-то же этот огонь долетел до кораблей, — ничего не нашел. Только пустую вырубку. На берегу нас было по меньшей мере четверо: ну, там, Джин, Болдар, Авул, но, когда я вернулся, они куда-то делись.

Молчание.

Военным не привыкать видеть, как умирают товарищи. Хотя, конечно, тяжело. Все-таки в армии людей соединяют крепкие узы. Однополчане становятся одной большой семьей. И вместе им порой доводится повидать всякого побольше, чем иной супружеской паре. В полку будет траур, как всегда в таких случаях. Но теперь не время думать об этом, и Бринд запрятал эту мысль подальше, чтобы вернуться к ней потом, на досуге.

— Есть какие-нибудь соображения, кто мог это сделать? — спросил Апий. — Я не про дикарей, я про тех, кто все спланировал?

— Нас подставили, — помолчав, буркнул Бринд. — Кто-то в Виллджамуре хотел, чтобы это случилось.

— Но почему?

— Чтобы мы не сумели как следует подготовиться к зиме, я полагаю. Других идей у меня нет.

— Тогда мы в заднице, — продолжал Апий. — Может, нам следовало взять с собой культиста?

— Задним умом все крепки, но, когда мы отправлялись, всем хотелось сохранить наш поход в тайне. В этом ведь было все дело, так? Культисты только привлекли бы к нам внимание. К тому же они бы все знали, а это противоречит поставленной задаче. Хотя к чему столько секретности, когда дело идет о кучке топлива? Похоже, Джохинн просто хотел, чтобы мы меньше полагались на них. Знаешь, вообще-то, он даже говорил мне перед отъездом, что подозревает культистов в том, что они свалят от нас, преследуя собственные цели, едва начнется Оледенение. Хотя это еще не значит, что он хочет привыкнуть править без них, обходиться без их помощи, когда их нет рядом. Он сам, конечно, небольшой мудрец, но эта мысль не так уж плоха, вот что я скажу.

— Хм… — Лицо капитана выражало неуверенность. — И все же они бы нам тут не помешали.

— Когда мы вернемся домой, я собираюсь задать кое-кому парочку неудобных вопросов.

— Значит, у нас будут проблемы? — осведомился Апий.

— Не особенно серьезные. В лесах по всей империи полно деревьев, хватит, чтобы обогреть жилые дома, по-моему. Тут все дело в Джохинне. Вбил себе в голову, что без огненного зерна не обойтись, а ты же знаешь, что у него в последнее время с мозгами.

Капитан подавил смешок, потом ткнул пальцем куда-то между деревьями.

Две луны всходили меж высоких холмов по обе стороны фьорда, одна заметно больше другой, но обе белые, точно призраки, повисшие низко в небе. Астрид, меньшая из лун, казалась совсем ненатуральной, словно сделанной из какого-то бледного металла, даже неуместной на небе, из-за чего Бринд всегда чувствовал свое родство с ней.

Некоторое время мужчины просто смотрели. Кругом было тихо. Свет звезд постепенно обрисовывал склоны холмов.

— Красиво сегодня, правда? — заговорил Апий. — Даже не верится, что из-за них все это.

— Что?

— Оледенение. Не верится, что оно наступает из-за лун.

— Если подумать логически…

— Видишь, это и есть твоя проблема. Я просто сказал — странно, что из-за них такое случается. А ты сразу начинаешь рассуждать и все запутывать.

— Мы живем в запутанном мире, капитан.

— Надо тебе чаще трахаться, — проворчал Апий, укладываясь спиной на землю и забрасывая за голову руки.

Бринд вдруг встал. Он заметил вблизи какое-то движение.

— Чего это ты вдруг подскочил? Задел тебя за живое, что ли?

Бринд сделал ему знак помолчать.

Рыжий рывком сел и уставился в том же направлении, куда смотрел Бринд:

— Ничего не вижу.

Бринд шагнул вправо, его глаза были широко раскрыты, походка напряжена. В считаные секунды он понял, что Апий его уже потерял: даже издалека в ярком свете луны бросалось в глаза туповатое выражение его лица. И как Апий ухитрялся оставаться в живых, служа в Ночной Гвардии, было выше его понимания. Может, молился какому-нибудь недозволенному божеству, которое знает что-то такое, чего не знают другие? Инъекции, сделанные всем служащим элитного отряда при вступлении в его ряды, в случае капитана давно уже должны были утратить свою силу — столько он пил.

Осторожно пройдя несколько шагов в том направлении, где, как ему показалось, шевелилась листва, Бринд тихо потянулся за своей саблей. За молодым деревцем он увидел его: мужчину, голого, с ног до головы покрытого грязью. Нахмурившись, Бринд подобрал с земли камень. Метнул, попал, но человек продолжал стоять, как стоял, даже не мигнул. Бринд бросил еще один камень. Никакой реакции. Он свистнул, подзывая Апия.

Несколько секунд спустя его товарищ уже топал к нему сквозь лес:

— В чем дело?

— Там какой-то человек. — Бринд показал на стоявшего. — Он голый.

— Голый?

— Я же говорю, голый.

— Верно, — согласился Апий. — Что он тут делает, в этой глуши, совсем голый? Немного упражнений на свежем воздухе, а?

— А я откуда знаю? — огрызнулся Бринд. — Хотя, если пойти разведать, вреда не будет, правда? — Судя по всему, вокруг никого больше не было, он был уверен, что они одни. — Давай подойдем ближе. — И Бринд направился к голому человеку, который давно уже не подавал никаких признаков жизни. Если он и заметил их присутствие, то ничем этого не выдал.

— Селе Джамура вам, сэр, — сказал Бринд, надеясь, что традиционное джамурское приветствие вызовет какую-нибудь реакцию. Ничего подобного. Он оглядел человека с головы до ног. — Вам, наверное, э-э-э… холодно.

Апий фыркнул.

Человек продолжал стоять, не шелохнувшись и уставившись перед собой. Они осторожно подошли к незнакомцу на расстояние вытянутой руки и заметили, что лицо мужчины было так бледно, будто в нем совсем не осталось крови. Он слегка косил, и его взгляд проходил словно сквозь Бринда. Странные раны покрывали кругом его шею, а голова, как обратил внимание Бринд, была выбрита неровно, так что черные волосы торчали на ней клоками.

— На вид как мертвый, правда? — заметил капитан.

Бринд протянул руку и ткнул человека в грудь. Снова никакой реакции. Осмелев, командир сделал шаг вперед и взял человека за руку, чтобы нащупать пульс:

— Клянусь Бором, так и есть.

— Что?! — задохнулся Апий. — Мертвый?

— Да. Никаких признаков пульса. — Он выпустил запястье, и рука упала, ударив человека в бок.

— Это работа культистов, Бринд, — предостерег Бринда Апий, со страхом в глазах протягивая руку к его плечу. — Это противоестественно. Мне это не нравится. Понятия не имею, что с ним сделали, но нам лучше оставить этого парня в покое и вернуться к Фаиру. Я даже думаю, что нам лучше отойти отсюда подальше.

Пораженный, Бринд не знал, что и думать. Закаленный солдат, он видел в жизни всякое, но этот человек прямо перед ним явно свидетельствовал о существовании технологий, о которых он не имел никакого понятия. И что ему остается делать? Можно его убить, но вдруг поблизости окажутся другие? Стоит ли провоцировать их? Оставшись практически без людей, Бринд решил, что лучше его не трогать и доложить обо всем в Виллджамуре.

— Думаю, ты прав. Это подождет. Я, может быть, вставлю это в отчет.

Они аккуратно перенесли Фаира к руинам храма цивилизации Азимут.

Мало что было известно о создавшей его цивилизации, да и от самого храма не осталось почти ничего, кроме скрытой под землей кладки. Одна башня развалилась полностью, засыпав своими обломками склон холма сразу за мысом Далук, ее фундамент клином торчал из земли. Мох и лишайники скрыли его почти целиком, но под ними еще можно было различить узоры: прямоугольники внутри прямоугольников, считавшиеся традиционными религиозными символами. Полагали, будто представители цивилизации Азимут поклонялись нумерологии и математической точности. Эта идея вызывала симпатию Бринда: поиск красоты в самом абстрактном источнике. Командующий раздумывал об этом, пока Апий дремал подле Фаира.

Бринд сидел у подножия башни, подтянув колени к груди и привалившись спиной к камню. Его сабля висела в ножнах у него на боку. Холмы, окружавшие фьорд, четко вырисовывались в свете звезд, и он сконцентрировался на звуках, как всегда во время ночных нарядов, когда ждешь и боишься услышать шаги, треск сломанной ветви, чье-то приближение. Но вокруг все было тихо, только ночные животные и птицы изредка подавали голоса, от которых он еще острее ощущал свое одиночество.

Вообще-то, он уже начал сомневаться, здесь ли он.

Глава третья

«Самый прожженный циник, — размышлял следователь Румекс Джерид, — в сущности, является человеком по-настоящему романтическим, поскольку постоянно ощущает, что мир предал его». Однако сам он сегодня не ощущал в себе особого романтизма, зато цинизма — хоть отбавляй.

Снаружи по старому камню стен хлестал дождь. Джерид любил этот звук, он напоминал ему о мире. Слишком много дней провел он в последнее время в этих мрачных помещениях, так что начал даже забывать о существовании Виллджамура. Приходилось делать над собой усилие, чтобы вспомнить, что в его жизни значит этот город.

Опустив глаза, румель взглянул сначала на свою правую руку, в которой он держал отвергнутые театральные билеты, потом на левую, с запиской.

Там было написано: «Спасибо, но теперь уже слишком поздно, тебе не кажется? Мариса».

Джерид вздохнул, его хвост вздрогнул. Записка была от бывшей жены. Они оба были румелями и прожили вместе больше ста лет. Все-таки у не-людей есть свои преимущества. Взять хотя бы румелей: они не просто толстокожи, но и живут дольше, а значит, могут не торопиться, подождать. Румели не носятся как угорелые в поисках ответов на главные вопросы. Со временем все ответы сами приходят к ним. Но именно поэтому разлука с Марисой казалась ему особенно болезненной, ведь с ее уходом он как будто потерял половину своей жизни.

Свернув записку, он положил ее и билеты в ящик стола. Придется пригласить кого-нибудь на спектакль. Или вообще не ходить, просто забыть о нем, да и все.

С этим Оледенением и без того холодно будет, а тут еще придется коротать его в одиночку. Он вздохнул.

Она намекала, что собирается бросить его, еще до того, последнего дня, но это было как раз в тот месяц, когда вновь прибывшие беженцы дрались на улицах с группами ультраправых из Виллджамура, и он ни о чем больше не мог думать. Инквизиция тогда схватила и казнила в назидание другим нескольких человек. Все они оказались разочарованными в жизни отставными пехотинцами; ходили слухи, что они симпатизировали правым.

А значит, у Джерида тогда совсем не было времени на Марису.

Она любит антиквариат. В таком старом городе, как Виллджамур, его много. Иногда, рассказывала ему она, ей кажется, что она вот-вот найдет старинную реликвию, которую проглядели культисты, и сделает на ней состояние. Но Джериду некогда было предаваться пустым мечтам, — по крайней мере, так он утверждал. У него на уме была одна работа. Приходя домой, он приносил с собой трагическую атмосферу древних улиц, нес ее как свое бремя. В его должностные обязанности входило поддержание порядка в городе, где проживает четыреста тысяч особей разных видов, но, стоило ему прийти домой, жена начинала вертеть перед его носом какую-нибудь новую покупку, рассказывать ее предполагаемую историю, вычитанную ею в старых книгах, которые она без конца покупала. Баловство! Современное джамурское общество завершало собой длинный ряд сменявших друг друга культур и цивилизаций, каждая из которых оставляла свой хлам и мусор. Конечно, культисты уже успели прибрать к рукам все сколько-нибудь значимое из наследия цивилизации Даунир. Остались лишь намеки на то, что когда-то, в иных обществах, таких как Кинтан, Азимут и другие, жизнь была лучше, а нынешний Виллджамур, пусть и столица империи, все же существенно уступает былым городам в культуре и цивилизованности.

Вполне естественно, что интересы супругов вскоре разошлись. Как-то вечером она устремила на мужа долгий взгляд и сидела, глядя на него и в то же время сквозь него, словно прямо там и тогда решала, бросить его или нет. Не было ни споров, ни обсуждений, а он не хотел даже спрашивать, почему она уходит, так боялся услышать какую-нибудь неприятную правду о себе.

Когда правда все же прозвучала, оказалось, что она вовсе не так горька, и от этого ему почему-то стало только хуже. Иногда, закрыв глаза, он слышал звук ее шагов, а когда она уходила, видел, как волочится за ней хвост, уползая в незакрытую дверь. Слышал тишину, наступившую в комнате после ее ухода. Он не верил, что в дело был замешан другой румель. Скорее, она ушла потому, что в ее жизни никогда по-настоящему не было мужчины. Она ушла, оставив ему лишь адрес для писем до востребования и указание не искать ее там.

Джерид чем дальше, тем сильнее разочаровывался в жизни.

Мало того, ребятишки, жившие дальше по улице, снова взяли моду швырять снежки ему в окна. Каждую зиму они изводили его тем, что обстреливали снежками его дверь, вынуждая его встать и открыть ее, а сами тут же давали деру и с ловкостью, доступной лишь городским жителям, растворялись в лабиринте улочек и переулков. Пострелята отлично знали, что он служит в инквизиции, и это престижное отличие превратило его в их мишень. Швырнуть в него снежок стало делом чести каждого мальчишки, а день, когда им не представлялось такой возможности, они, должно быть, считали прожитым напрасно.

Ублюдки.

Он как раз зевал, сидя за своим столом, когда в кабинет вошел его помощник Трист:

— Что, засиделись на работе, Джерид?

— Как обычно, — ответил он. — Но я ничего, справляюсь.

Он всматривался в человеческую фигуру помощника, хотя его занимало отнюдь не атлетическое сложение последнего и не его ярко-голубые глаза или густые темные волосы. Строго говоря, он даже не завидовал, просто молодой человек напоминал ему о давно прошедших временах — лет сто тому назад или больше, — когда сам Джерид еще следил за собой. И все же Джерид сохранил проницательный ум, к которому прибавился опыт.

Однако что-то, очевидно, было не так.

— Что на этот раз? — поинтересовался Джерид. — Ты опять из-за повышения по службе? Ты же знаешь, я считаю тебя лучшим из помощников. Для меня ты как член семьи, но ты человек, а правила есть правила.

Джерид и сам переживал из-за того, что не выдвигал Триста на повышение, учитывая, какие способности продемонстрировал молодой помощник и как он трудился для того, чтобы достичь своего нынешнего положения. Вместе они раскрыли больше ста преступлений. Джерид искренне хотел бы направить его на повышение, но знал, как отнесутся к этому нынешние власти. Людей никогда не допускали к ключевым должностям в инквизиции. Все дело было в том, что они слишком мало жили. Продолжительность жизни румелей составляла в среднем около двухсот лет, а значит, у них было больше возможностей достичь истинной мудрости. Так повелось издавна, еще первые императоры своими декретами установили такой порядок, чтобы сгладить некоторые шероховатости совместного существования двух рас гоминидов. Традиции разрушать нельзя, вот Джерид и не предпринимал никаких шагов.

— Дело не в этом, — ответил Трист, глядя в пол. — Все нормально. Я понимаю. — Но что бы он ни говорил, видно было, что такое положение вещей все еще причиняло ему боль. — Нет, вам лучше самому пойти посмотреть. Варкур сейчас не в городе, так что им нужны вы.

— Надеюсь, не беженцы опять бунтуют, — сказал Джерид. — Мы обошлись бы и без этого.

— Нет, это не они. У нас убийство.

— Убийство? — переспросил Джерид, вставая с неподвижным хвостом.

— Да. Очень высокого ранга, — сказал Трист. — Мы только что слышали вопль банши. Убит советник.

 

Рандур разглядывал следователя-румеля и его помощника-человека. Оба были в официальных темно-красных туниках, но у румеля из-под нее выглядывали коричневые брюки, точно он не любил свою форму. Следователь и его помощник изучали место преступления, где Рандуру было велено задержаться как свидетелю. На Фолке румелей почти не было, и теперь, глядя на него, Рандур думал о том, оттого ли у них и у людей развилось сходное мышление, что они веками жили бок о бок? Что важнее, природа или среда? Возможно, и то и другое.

У румеля была черная кожа, грубые возрастные складки виднелись на ней даже издалека, и Рандур подумал, что румель, должно быть, пережил уже немало зим. Чертами широкого лица он походил на соплеменников: те же впалые щеки, выпуклые блестящие глаза. Следователь бродил по переулку словно без всякой цели, его хвост мерно покачивался в такт шагам. То и дело он поднимал голову к небу, точно проверяя, не пойдет ли снег.

Продавцы и покупатели мельтешили на ирене за ними. На каком-то прилавке уже начинали жарить толстые ломти тюленятины, дым поднимался к балконам и мостикам над головами. Всюду продавали меха, выделанные шкуры — медвежьи, оленьи, рысьи, — из которых каждый мог изготовить то, что ему больше по вкусу. Здесь же можно было купить поддельные украшения разных племен и другую ремесленную фальшивку в том же духе. Их делали тут же, в Виллджамуре, и продавали по дешевке, но жители города не видели никакой разницы между подделками и настоящим продуктом, а если видели, то не придавали значения.

Внимание Рандура привлекала одежда, в особенности последние новинки моды: крошечные воротнички с маленькими рюшами, бледные пастельные тона на женщинах, совсем не украшавшие их, по две брошки, приколотые рядом где только можно. Мечи, которые носили горожане, были в основном короткие, с широким лезвием, похожие на ножи, и Рандур подумал, что такими, должно быть, удобно убивать в узких ходах и переулках Виллджамура.

Инквизиция уже перекрыла проход в переулок, где лежал труп, и теперь ее люди устанавливали высокие деревянные щиты, чтобы загородить ими место преступления.

Румель подошел к Рандуру, холодный и вежливый:

— Селе Джамура вам, сэр. Я следователь Румекс Джерид. Назовите, пожалуйста, ваше имя.

— Рандур Эстеву, с Фолка. Прибыл сегодня утром.

— Вы не местный? То-то мне показалось, что я уловил акцент. Однако вы хорошо говорите по-джамурски. Удивлен, что стража вас пропустила.

Рандур пожал плечами, прядь волос упала ему на лоб.

— Позвольте спросить о цели вашего визита в город. Людей извне в ворота обычно не пропускают из-за Оледенения. У нас тут много проблем, понимаете ли.

— Да, конечно. Меня наняли на работу в императорский дворец, я показал свои документы у каждых из трех ворот. Все законно.

— Хорошо, конечно, но осторожность никогда не помешает. У нас тут небольшие проблемы с беженцами, как вы, наверное, заметили, входя в город.

— Да, бедняги. — Рандур поднял ворот плаща. — А вы… э-э-э… впустите их всех внутрь до наступления холодов?

— Ответ на этот вопрос не в моей компетенции, но Совет заверяет горожан, что все под контролем. Не могли бы вы рассказать мне обо всем, что видели? Не опуская подробностей.

— Да мне почти нечего сказать. Он вбежал откуда-то оттуда, громко крича. — Рандур показал на переулок в противоположном конце ирена. — Жуки уже кишели в его ранах, а потом он упал на землю, на то самое место, где лежит сейчас.

Румель нацарапал что-то в книжке:

— Не было ничего, что показалось вам странным или неуместным?

— Мне все сегодня кажется немного странным.

Румель усмехнулся:

— Добро пожаловать в Виллджамур, парень.

 

Джерид присел у тела на корточки, вглядываясь в раны, в струйки крови, которая текла на мостовую. Немного погодя он обратил внимание на помощника Триста, внимательно осматривавшего каждый уголок переулка. В дальнем конце лежали сломанные рамы и баночки из-под краски из ближайшей галереи.

Ничего не изменилось за последние пятьдесят лет на Гата-Картану и пересекавшей ее Гата-Сентиментал с тех пор, как этот район нахально захватили представители богемы.

Нижние части стен покрывали надписи: вырезанные в камне ножом, они скопились здесь за века. Оды возлюбленным. Угрозы всем и каждому. «Кто следит за ночными гвардейцами?» «Такой-то и такой-то берет в рот». И прочее в том же духе. Кое-где на булыжниках виднелись пятна краски; несмотря на сырость, откуда-то тянуло застарелым запахом еды. По ночам фонари отбрасывали длинные мрачные тени, в безветренные дни влажность в таких узких проулках становилась удушающей. А еще здесь вечно ходили слухи о выведенных культистами животных-гибридах, которые встречались тут в предрассветные часы.

Анализируя разные варианты, Джерид пытался представить картину преступления.

Деламонд Рубус Гхуда. Жертва — человек, мужчина сорока с лишним лет, — старший член Совета Виллджамура. Грудная клетка вскрыта и вывернута самым необычайным образом. Одежда вокруг раны как будто растворилась, а мясо словно вычерпали ложкой. Никаких следов орудия преступления возле трупа не наблюдалось. Таких ранений Джерид еще не видел.

Это совсем не походило на те небрежно совершенные преступления, которые ему обычно доводилось расследовать. Старому румелю вроде Джерида уже давно должна была надоесть его работа: люди никогда не совершали ничего нового, все время одни и те же проступки и грехи. Убивали они обычно на почве страсти, крали то, что не могли купить; попадались и наркоманы. В общем, люди обычно либо старались побольше урвать от жизни, либо спрятаться от нее.

Но это преступление содержало намек на совсем иные обстоятельства…

Рядом с ним остановился Трист.

— Зрелище не из приятных, — заметил Джерид.

— И в самом деле.

— А это что? — Джерид, шаркая, отошел в сторону, ковырнул пальцем камень. К нему пристало что-то синее.

— Краска, наверное, — предположил Трист, — из галереи. Вон там целая куча банок.

Джерид встал, вытер палец о форму.

— Оттуда никаких очевидцев нет?

— Я пошлю кого-нибудь, пусть поспрашивают. Постучат в двери. Хотя особых надежд у меня нет.

— Пусть прямо сейчас этим займутся. Мне нужно знать, не случилось ли тут чего-нибудь странного. Не видели ли кого-то необычного. Не было ли какой потасовки, драки на мечах и так далее. А еще нам нужно знать, чем он занимался ночью и сегодня утром.

— Хорошо. — Трист повернулся, чтобы уйти.

— А еще позаботься, чтобы не пошли слухи, — бросил ему вдогонку Джерид. — Я сам свяжусь с Советом и дам им знать. Нельзя, чтобы об этом стало известно именно сейчас. Те, кто видел, как его убили, вовсе не обязательно поняли, кто он, а я не хочу, чтобы до императора Джохинна информация дошла по слухам. Бор его знает, решит еще, что это заговор какой-нибудь.

Джерид медленно зашагал в дальний конец переулка, бросая взгляды на три шпиля, далеко видимые сквозь утреннюю морось, и мостики, изогнувшиеся между ними.

От размышлений его отвлек Трист:

— Следователь, отвезти его к нам сейчас?

Джерид сунул руки в карманы штанов под формой. Улочка оканчивалась тупиком, где у стены был свален мусор из галереи. Считая себя не чуждым искусству, Джерид старался посещать все городские галереи, но в этой не бывал никогда. Мариса часто рассказывала ему о ней, причем не скупилась на похвалы, но он так и не собрался посмотреть. Хотя, сказать по правде, она могла и преувеличить. Слишком много преступлений повидал он здесь за долгие годы, чтобы взирать на любой уголок города с восторженной наивностью. В особенности вблизи Кейвсайда, где сами здания дышали распадом.

— Да, отвезите сейчас, — велел Джерид. — Хорошо бы поскорее замять это дело.

Глава четвертая

Они проезжали мимо сотен беженцев, стоявших лагерем вдоль всей Санктуари-роуд. Их становилось больше с каждым днем, а условия их жизни все ухудшались. Чумазые ребятишки бегали между палатками по обе стороны дороги, обочины которой давно уже превратились в грязь. Беженцы приводили с собой скотину и на скорую руку сооружали для нее загоны. Костры, разведенные с вечера, за ночь прогорали до золы. Утренние лица были угрюмы, люди смотрели на него с выражением смущенной мольбы — они не привыкли к нищете и подумать не могли, что все вот так кончится.

За стенами одного города рос другой.

Люди шли сюда с надеждой. Они надеялись, что их не бросят умирать на морозе, когда настанут холода. Надеялись, что главный город империи даст им укрытие в своих лабиринтах. Надеялись, что всем хватит еды и тепла. Они прибывали с Куллруна, Южных Фьордов, Фолка, Й’ирена, Тинеаг’ла, Блортата — это было слышно по их акцентам. У себя на родине они собрали пожитки и двинулись в Священный город. Но город не мог предоставить еду и кров всем желающим на ближайшие пятьдесят лет — столько, по приблизительным подсчетам, должны были продлиться наступающие холода. Такова была политика властей — то самое правительство, которое командовало ими, пока они сидели дома, не желало давать им убежище. Хотя, будь они землевладельцами, их приветствовали бы здесь с распростертыми объятиями — такова была жизнь.

Проезжая мимо них к востоку, Бринд сочувствовал им, испытывал желание помочь.

За ним, на телеге, трясся полусонный Апий.

— Капитан! — резко окликнул его Бринд, и тот, встряхнувшись, проснулся:

— А? Что? Уже приехали, командир?

Лошади приближались к главным воротам — высоченной гранитной башне с врезанными в нее массивными железными створками.

— Селе Джамура, — обратился Бринд к стражнику, облаченному в кроваво-красную тунику, и тот, подняв голову в меховой шапке, отсалютовал как положено:

— Командующий Латрея, селе Джамура вам. Все хорошо?

— Бывало и лучше, — кисло ответил Бринд.

— Командующий, мы обязаны задать вам вопрос о содержимом вашей телеги.

Бринд кивнул, зная, в чем состоят обязанности охраны. Стражник подошел к телеге, поприветствовал Апия и стянул покрывало, под которым лежал их раненый пассажир.

— Стычка возле мыса Далук, — объяснил Апий. — Ему еще повезло.

— А что с ним? — спросил солдат, накрывая Фаира.

— Мы и сами хотели бы это знать, — признался Бринд.

Стражник ответил ему улыбкой бывалого солдата:

— Ладно, проезжайте.

Он сделал знак открыть ворота. Когда металлические двери со стоном распахнулись, из-за них вышли еще около двадцати солдат и оцепили вход, чтобы никто из беженцев не прорвался внутрь. Хотя у них все равно ничего не получилось бы, ведь за этими воротами располагались вторые и третьи. И все они были накрепко заперты для беженцев.

Так ночные гвардейцы вступили в Виллджамур.

Город праздновал День жрецов. Дважды в год всем запрещенным в иные дни культам разрешалось выставить себя напоказ. Улицы были заполнены жрецами из разных племен, ради такого события они получали однодневный пропуск в город, где за каждым их шагом зорко следили солдаты пехотного полка. Сулисты толпились вокруг своих жрецов, гадающих по ракушкам. Нунисты, густо намазавшись рыбьим жиром, встали в кольцо, взялись за руки и распевали мелизмы, а сбежавшиеся к ним городские кошки тем временем слизывали лакомство с их ног. Овинисты, как было у них заведено, поднимали в воздух свиные сердца и ловили губами капающую с них кровь. По всей видимости, так они чувствовали себя ближе к природе, однако Бринду казалось, что для этого можно было придумать что-нибудь не столь омерзительное.

Обычно на улицах не дозволялось отправлять свои обряды никому, кроме приверженцев двух официальных культов — Бора и Астрид, почитаемых под эгидой Церкви Джорсалира. Только два дня в году горожане могли знакомиться с другими религиями. Бринд считал эту затею бессмысленной, ведь если кто заинтересуется иной верой настолько, что захочет следовать ее учению, то ему придется сначала покинуть Виллджамур.

Бринд вел уцелевших гвардейцев по главным улицам на верхний ярус города, где пешеходов было куда меньше.

Вдруг вспышка фиолетового света привлекла его внимание, и он соскочил с лошади.

— Что такое? — спросил озадаченный Апий.

— Я сейчас вернусь.

Бринд шел по узкому проулку, пока не увидел культиста, стоявшего, прислонившись спиной к стене. К груди он прижимал узкий цилиндр, из которого на его голую кожу сыпались фиолетовые искры. Само устройство как-то крепилось к его ладони, держась на складке кожи. Гримаса боли и наслаждения искажала его лицо. Бринд с отвращением отвернулся.

— Что это было? — спросил его Апий, когда он вернулся.

— Наркомаг, — буркнул Бринд, снова садясь в седло.

 

— В чем дело? — спросил Джамур Джохинн, поднимая голову от обеденного стола.

Император ел рыбу, внимательно осматривая каждый кусок на предмет костей. Взгляд у него был такой рассеянный, что, казалось, поставь ему кто-нибудь вместо тарелки с рыбой блюдо с лимонами, он и не заметил бы подмены, а продолжал есть. Временами Джохинн вовсе отказывался от еды или убеждал слуг, что съел все до крошки, а они потом находили тарелку вместе с едой на камнях под окном его комнаты или в декоративном кувшине. О причинах такого поведения можно было лишь гадать: то ли это анорексия, то ли страх быть отравленным. Сам император ничего не объяснял, а спросить его напрямую все боялись.

Обеденный зал был узким, но прорезанные всюду окна делали его просторнее. Ранние джамурские росписи с изображениями астрологических феноменов в виде таблиц украшали каждую из арок. Никто не знал, каков их смысл. Вдоль стен молчаливыми гостями стояли постаменты с закопченными от времени бюстами прошлых императоров, предков Джохинна, и, как всегда, из-за колонн выглядывали слуги, не желая быть увиденными, так как никто не нуждался в их присутствии. Проходя мимо них, Бринд неизменно замечал, как они вздрагивают, затаивают дыхание, выпрямляют спину. Возможно, его появление пугало их потому, что сам он чувствовал себя в присутствии императора легко и свободно. С годами между ними установились столь доверительные отношения, что Джохинн, казалось, не верит больше никому, кроме альбиноса. Да и то лишь потому, что, как намекнул однажды сам император, у Бринда такой вид, будто ему самому есть что скрывать.

— Перебиты все до последнего солдата, мой император. Все, кроме тех, кто сейчас стоит перед вами.

— Так это значит?… — Джохинн сложил ладони домиком.

— Огненного зерна больше не будет, ваше величество, единственным ресурсом остаются дрова. — Бринд и Апий стояли перед императором навытяжку, но Фаиру позволили сидеть — редкая честь в присутствии главы государства.

— Это значит, командующий?…

— Следовательно, наши ресурсы теплоносителей под вопросом, — продолжал Бринд. — Однако не надо упускать из виду тот факт, что половина вашей личной гвардии уничтожена.

— Нет тепла, нет тепла… — стонал Джохинн, твердя свою разрушительную мантру.

Бринд бросил взгляд на капитана. Тот едва заметно пожал плечами.

Джамур Джохинн подошел к окну:

— И как… как же я согрею жителей моего города — моей империи?

«Да тебе плевать на всех в этой империи, если они не аристократы и не землевладельцы», — подумал Бринд.

— Как я позабочусь о них теперь, когда обе луны заняли свое место? Все зависят от меня, командующий Латрея. Все нуждаются во мне.

— Возможно, мы обойдемся и без…

— Не смешите меня, — перебил его Джохинн. — Эта неудача все усугубляет. Теперь они взбунтуются и убьют меня, ведь так?

— Кто? — спросил Бринд.

Джохинн снова повернулся к нему лицом:

Они. — Он кивком показал на окно и город за ним. — Мой народ.

— Но ведь вы не виноваты в том, что начинается Оледенение. Его наступление предсказали еще сотни лет назад, просто вы — тот император, которому выпало править в это время. Всегда есть дрова…

— Но ведь я должен заботиться о них. А это означает четыреста тысяч обязанностей. Ты даже не представляешь, что это такое.

— Они знают, что вы стараетесь заботиться о них, — настаивал Бринд. — Ваша императорская семья всегда пользовалась любовью подданных.

— Те, кто уже живет здесь, может, и знают. Но любой идиот, прибыв сюда из неведомо каких закоулков империи и обнаружив, что ему не дают войти, ничего не понимает. Они-то вряд ли будут меня любить, а?

У Джохинна задрожал голос. Он снова повернулся к окну, его пальцы начали выбивать дробь на подоконнике. В каждом его движении чувствовалась нарастающая паника.

— Но ведь я их спаситель, о да! — продолжал Джохинн. — Это мое право, перед Дауниром и перед движением Бора и Астрид. Я их спаситель.

— Мой император, возможно, сейчас не самое удачное время для вопросов, но кто еще был в курсе нашей миссии?

— Какой миссии?

— Той, с исполнения которой мы только что вернулись, — терпеливо отвечал Бринд, глянув на Апия, который поднял брови, потряс головой и одними губами произнес: «Псих».

— Только некоторые члены Совета — Гхуда, Болл и Мевун. И еще канцлер Уртика. Только они четверо, и все. Больше никто. Нет, совсем никто.

— Возможно ли, чтобы один из них сообщил об этом врагу? Возможно ли, чтобы кто-то из них не хотел, чтобы мы выполнили задание?

Джохинн стремительно повернулся и подошел к Бринду:

— Ты хочешь сказать, что предатель уже ходит по нашим залам? Ради Бора, что дальше? Ты уверен, командующий Латрея, что твои обвинения обоснованны?

— Гвардия практически уничтожена. Вы говорите, что никто за пределами Совета не знал о нашей миссии, и все же на нас устроили засаду. Сэр, я только хочу узнать, кто может угрожать империи.

— Ты хороший человек, командующий Латрея. Хороший человек. Вы все были хорошие ребята, вы, ночные гвардейцы. — Он подошел к Бринду почти вплотную и прошептал: — Я ведь могу доверять тебе, а?

Бринд вытянулся, слегка поклонился:

— Жизнью клянусь, ваше величество.

Джохинн склонился совсем близко, так что Бринда обдало запахом алкоголя, точно дешевых духов:

— Все кончено.

— Я не совсем вас понимаю.

— Я все сильнее подозреваю, что кто-то здесь охотится на меня. Может быть, даже все. Они хотят отнять у меня жизнь, лишить меня существования. Им нужно это. — Джохинн показал на зал, мебель. — Они хотят получить все это еще до того, как придут холода. Я слышал, как они шепчутся в своих палатах, принимают решения за меня. Делают за меня мою работу.

— Мой повелитель, — возразил Бринд, — они же ваш Совет. Это именно то, что они должны делать. Никто вас не преследует.

Подумав над своими словами, Бринд решил, что он не во всем прав. Интриги плетутся всегда. Власть есть власть, в конце концов.

Джамур Джохинн отступил на шаг от Бринда и оглядел его с ног до головы, словно хотел одним взглядом оценить его личные качества. Ребячество. Бринду опять стало неловко. Джохинн открыл было рот, но тут распахнулась дверь.

В комнату вошла дочь императора, и дышать сразу стало легче.

Когда он только поступил в Ночную Гвардию, он видел ее здесь еще совсем юной, и ему всегда казалось, что она в плену в этом дворце, как бабочка, попавшая в сеть. Она была утонченной и энергичной, но ей не хватало сдержанности. Серьезные разговоры прерывались девчачьими вопросами, которые принцесса задавала старшей сестре Рике, наследнице престола, а от их радостных воплей в коридорах становилось будто теплее. Но те дни давно прошли, кончились раз и навсегда, когда была убита их мать. Джохинн пытался заменить родительскую любовь подарками и потаканием, но девочка в них, похоже, не нуждалась, хотя на ее характер они все же повлияли.

Эйр были присущи несомненная природная грация и характерные манеры. Черноволосая, коротко стриженная, не по годам рослая, она небрежно относилась к одежде и носила все подряд, не заботясь об эпохе и стиле и о том, как разные предметы туалета сочетаются друг с другом. У нее были выразительные глаза, брови как две тонкие линии, а чертам лица не хватало симметрии с точки зрения принятых в Виллджамуре представлений о красоте. Ей нравилось быть ни на кого не похожей. Несмотря на свою необычную внешность, девушка не знала недостатка в ухажерах, и, возможно, отец уже решил, с кем она будет помолвлена. Может быть, именно поэтому она грубила всем парням, с которыми ей случалось разговаривать. При всех преимуществах жизни во дворце Бринд догадывался, что быть женщиной в Виллджамуре трудно.

— Прости, что беспокою вас, отец, но даунир хочет поговорить с командующим.

Император уставился на нее, словно не узнавая.

— Мы как раз обсуждали, чего мог бы хотеть наш даунир… — вмешался Бринд.

— Новый заговор против меня, не иначе, — проворчал Джохинн.

— Можем ли мы пригласить его сейчас, мой император, если с нашим делом уже покончено?

— Да-да. Почему нет? — Он сделал Бринду знак уходить, а сам шагнул к окну. На этот раз он распахнул его, наполнив ледяным воздухом зал, шагнул назад, стиснул руки в кулаки и вдруг выбежал из комнаты, промчавшись мимо трех мужчин и своей дочери и громко хлопнув дверью.

— Здравствуйте, командующий, — сказала Эйр.

С солдатами Ночной Гвардии она всегда была на короткой ноге, отчасти из-за того, что ее детство прошло фактически у них на глазах.

— Леди Эйр, боюсь, ваш отец напился.

— И я что, по-вашему, виновата? — Гнев на ее лице уступил место разочарованию.

Бринд знал, что она всеми доступными ей средствами старается удержать отца от выпивки: прячет полупустые бутылки, как только он заснет, укоризненно глядит на него своими большими зелеными глазами всякий раз, как он возьмется за стакан. Сейчас она смотрела в стену напротив, точно ища в ней утешения, но для этого там было слишком много зеркал.

— Я не хотел показаться грубым, но под началом вашего отца находятся города и острова. В этом городе и без того слишком час-то принимаются неправильные решения, чтобы его правитель мог позволять себе пить.

— Знаю-знаю, — сказала Эйр. Говорила она уверенно, хотя и не совсем естественно, как будто что-то доказывала себе. — Ладно, а с вами-то что случилось?

— Нас подстерегли и перебили. Те, кого вы видите здесь, уцелели… там, куда нас послали.

— Огненное зерно? — уточнила Эйр. — С кем вы сражались?

Бринд не поверил своим ушам:

— Даже вам все известно. Да есть ли хоть что-нибудь святое в этих стенах?

— Мне жаль, — сказала Эйр. — Фаир, с тобой все будет в порядке? — И она ласково положила руку ему на плечо — многие мужчины обзавидовались бы, глядя на это.

— Достаточно сказать, — Фаир поерзал в кресле, — что дни моей военной службы кончены, Джамур Эйр.

— Бабьи разговоры, — фыркнул Апий. И тут же добавил, обращаясь к Эйр: — Не сочтите за оскорбление.

— Не сочла.

— Оглянуться не успеем, как он уже будет бегать, — продолжал Апий. — Привяжем ему к ноге подходящую деревяшку, по-садим на коня и отправим на учения…

Бринд жестом велел капитану заткнуться.

Снаружи доносился какой-то шум.

Он подбежал к окну.

Проклятие!

Внизу, под моросящим дождем, разыгрывалась сцена.

Император Джамур Джохинн, пятясь, приближался к внешнему краю балкона, как будто был окружен загонщиками. В душе он, должно быть, ощущал себя в таком положении уже давно.

Несколько стражников нерешительно следовали за ним, явно не зная, что делать. Поторопись они, он может воспринять это как угрозу. Замешкайся, того гляди не успеют.

Бринд выскочил из комнаты, спеша на помощь.

 

— Разойдись! — кричал он, прокладывая себе путь через быстро растущую толпу.

С каменной платформы дворца весь город был как на ладони: шпили, мосты, крутые склоны холмов вдали и даже море, замыкавшее собою панораму. Лишь небольшой гранитный парапет отделял обзорную площадку от крутого обрыва. Слуги и дворцовые чиновники сбежались, чтобы стать свидетелями разворачивающейся драмы, пришли даже некоторые советники. Император стоял все там же, обратив лицо к небу, словно просто вышел помолиться. Хотя, быть может, он и молился — в такие моменты чужая душа тем более потемки. Бринд знал только одно: он должен удержать императора от ошибки, должен уговорить его вернуться в зал живым и невредимым. Когда наступят холода, Джохинн будет необходим своему народу как символ единства нации. Люди нуждались в нем, в его поддержке, как всегда во время кризиса, когда очень хочется услышать от кого-то, что все будет хорошо, хотя и сам знаешь, что ничего хорошего уже не предвидится.

Людям нужно, чтобы кто-то ясно и четко врал им.

— Мой император, что вы делаете? — окликнул его Бринд, чувствуя, как ледяная морось хлещет его по щекам.

— Так проще, — сказал Джохинн. — Как я уже говорил, все кончено.

Двигался он неуклюже, словно человек, который слишком много выпил. Переступив с ноги на ногу, он шагнул ближе к низкому парапету.

— Я не подготовил торжественной речи, командующий, — проговорил он. — Мне нечего сказать в конце.

— Пожалуйста, отойдите от края, — упрашивал Бринд. — По-думайте о том, что вы делаете.

— Будь оно все проклято, командующий Латрея, да я только и делаю, что думаю. Думаю и думаю обо всем подряд. Все время думаю.

— Но вы нужны народу Виллджамура, — взмолился Бринд. — Вы же сами говорили. Вы нужны им!

— Отец! — на сцену с криком выбежала Эйр.

То ли император поскользнулся, то ли и вправду намеревался сделать этот шаг, Бринд уже никогда не узнает, но в тот миг Джохинн свалился со стены и полетел вниз, и все увидели, как развевается на ветру его мантия.

Толпа ахнула…

Качнулась вперед, не веря.

Бринду пришлось схватить и прижать к себе Эйр, она кричала, уткнувшись лицом ему в грудь.

Миг спустя все услышали скорбный вопль банши.

Глава пятая

Мне нужна комната на одну ночь, пожалуйста, — сказал Рандур.

— Комната?

— Да, комната. На ночь. — Похлопав длинными ресницами, он отбросил со лба прядь пушистых волос, чтобы лучше рассмотреть хозяйку гостиницы, но она не отрывала глаз от журнала регистрации.

— Одну ночь…

Судя по возрасту, она вполне могла быть его матерью — могла, но не была, и этого ему было достаточно. Видно, в юности она была красоткой — ее выдавали глаза, даже не их особый блеск, а некое выражение, которое наводило смотрящего на самые необузданные мысли. Коротко стриженные темные волосы, хорошая кожа, приличная фигура: не слишком много, но и не так мало. Хотя, вообще-то, ему было все равно: он получал удовольствие от женщин любой комплекции. И возраста тоже. Незастегнутая верхняя пуговка белой блузки открывала ложбинку между грудями — общее место, конечно, но женщина, очевидно, пользовалась всем, что имела. И без стеснения. Он убедился, что она заметила его взгляд. И улыбнулся, сверкая зубами и глазами, как бы намекая женщине, что есть вещи, которых она о себе еще не знает.

— Вообще-то, у нас сейчас как раз все занято, но я посмотрю, что можно сделать. — Она отвернулась, унося на лице выражение, которое, как он надеялся, значило у нее улыбку, и отошла от стойки.

Ее людное, но чистое заведение находилось на втором уровне Виллджамура. Мебель везде была деревянная, натертые до блеска столы сияли, повсюду висели и стояли украшения на лошадиную тематику: подковы, скребницы, напильники, другие кузнечные инструменты, верхние полки занимали сапоги для верховой езды. Рандур решил, что хозяйка без ума либо от лошадей, либо от их наездников. В одном углу он заметил хлыст.

Есть над чем подумать.

Потягивая яблочный сок, Рандур оглядывался. Ему хотелось послушать разговоры, понять, о чем говорят в Виллджамуре, может быть, уловить дух города. Тому, кто хочет силой своего очарования проложить себе путь вверх по социальной лестнице, надо хорошо представлять себе главные заботы и тревоги окружающих. Только так можно чему-нибудь научиться, ведь каким бы ни представал город на страницах книг по истории, именно населяющие его простые люди определяют в конечном итоге глубину и характер места, формируют представление о нем у приезжих, влияют на их опыт пребывания в нем.

— …Не исключено, что мы никогда уже не увидим Геда, — рассказывала женщина средних лет подруге. — А Денду хочет бросить работу, лишь бы остаться в городе. Что мы будем делать, ума не приложу…

— …А нам так повезло! Я ведь уж десять лет свою дочку не видела. А теперь, поскольку ближе меня у нее никого нет, она может приехать в город и жить со мной здесь. И ее сожитель тоже…

Нарядно одетый мужчина за ближайшим столом поднял голову, когда к нему приблизилась дама примерно одних с ним лет и спросила:

— Здесь занято?

Он покачал головой, встал, когда она садилась, а потом, опус-каясь на свое место, заметил что-то насчет погоды. Рандур даже удивился: очень немногие из мужчин одного с ним возраста проявляли такую вежливость. По крайней мере, в городе. Может быть, люди помоложе чего-то боялись, чувствовали себя незащищенными. А может, все дело в том, что, достигая «определенного возраста», люди вообще начинали чувствовать себя уходящей натурой и предпочитали держаться вместе. Так или иначе, а наблюдать такую вежливость в любом случае было приятно.

Завязался обычный разговор об Оледенении, о том, как продолжает падать температура. О погоде говорили все, но ему удалось подслушать и сплетни с внешних островов империи. И разговоры о культистах, которые нынче ведут себя странно…

Последнее заявление привлекло его особое внимание.

— Ни к чему тебе рядом с ними ошиваться. От культистов не жди ничего хорошего.

— Но из той штуки, которую он держал в руках, сыпались фиолетовые искры, говорю тебе, — отвечал смугловатый паренек кому-то, кого Рандур принял за его отца. Сходство им придавали носы, длинные и острые, словно птичьи клювы. — И вообще, это было далеко от их храмов.

— Все равно держись от них подальше, — твердил человек постарше. — Я-то никогда не доверял ни им, ни их проклятым реликвиям. По-моему, вся эта магия — чушь, да и только.

Вернулась хозяйка:

— Тебе повезло. У нас есть комната. Она прямо рядом с моей, так что постарайся не разбудить меня ночью.

Рандур наклонился к ней и прошептал:

— Если вы пообещаете не будить меня.

— Вы, юные провинциалы… — сказала она и взмахнула рукой, подавляя усмешку, — все вы одинаковые. Пойдем, бери свои сумки, я покажу дорогу. Как тебя зовут?

— Рандур Эстеву. — Он поспешил за ней. — А вы, как я погляжу, не прочь покататься?

 

Простая комната — кровать, стол и стул. На стенах — поддельные образцы островного искусства. Окно выходило на задний двор, что Рандура вполне устраивало, так как ему не улыбалось с раннего утра слушать крики и топот торговцев, спешащих на рынок.

Он не стал распаковывать вещи, ему доставляла почти извращенное наслаждение мысль о том, что вся его жизнь умещается в двух небольших сумках. В этом заключалась свобода, которой он не знал раньше. В любой момент он мог встать и пойти куда пожелает. Более того, та жизнь, которую он теперь ведет, принадлежит не ему, а кому-то другому. И он проживает ее рисково.

Пообедав рыбой с овощами, он отправился бродить по городу, просто так, чтобы подышать воздухом Виллджамура. На улицах было людно, и люди казались печальными. Ничего удивительного, раз им предстоит провести практически в заточении много лет ради того, чтобы пережить холода. Одни семьи разлучались, другие, наоборот, воссоединялись, многие теряли работу, все говорили о Кейвсайде, где большинству, скорее всего, предстояло оказаться. Но о культистах говорили немногие.

Придется кого-нибудь спросить.

— Прошу прощения, мадам, — обратился он к пожилой женщине с корзинкой рыбы. — Я ищу культиста.

Внезапно разозлившись, она плюнула в него и пошла прочь. Еще пару раз нарвавшись на подобные ответы, он понял, что культисты не слишком популярны, но в конце концов ему помогла маленькая девочка.

— Они все на уровне неподалеку от Балмакары. Спросите там.

Рандур улыбнулся маленькой замарашке и дал ей пару дракаров, решив, что она, скорее всего, найдет им лучшее применение, чем он сам.

И пошел.

Черноперый гаруда с обрезанными крыльями скорчился в проеме какой-то двери, нервно посасывая самокрутку из корня арума, его колени прикрывала какая-то тряпка, у ног лежала шляпа с табличкой, на которой была нацарапана просьба о помощи отставному солдату. Проходя мимо, Рандур бросил и ему пару монеток, и благодарный птицечеловек изобразил какие-то знаки, которых юноша не мог разобрать.

— Да ладно, все в порядке, — пробормотал он, дивясь, что такое бывает с теми, кто идет служить империи.

На следующем углу из подворотни ему навстречу вышли двое мужчин. Они были в коричневых туниках, тяжелых сапогах, без плащей и выглядели потрепанными, как будто спали на улице. На вид обоим было лет по тридцать, хотя кто знает?

— Чего уставился? — рыкнул один.

— Извините, — пробормотал Рандур.

— Постой-ка, красавчик. Рубашечка у тебя славная. Дорогая, поди?

Рандур вдруг застеснялся своего костюма: хорошо пошитых черных штанов, белой рубашки с традиционными фолкскими разрезами, тонкого плаща поверх. Неужели людей в этом городе и впрямь раздражают хорошо одетые мужчины?

— Судя по твоему акценту, ты не местный, — сказал, приближаясь, другой. — Значит, никто и не заметит, если ты исчезнешь, ведь так?

— Вот именно. Исчезнешь, — эхом отозвался первый. — Здесь такое часто случается.

Рандур заметил лезвие ножа, сверкнувшее в рукаве.

— В чем дело? — Он шагнул назад.

— В деньгах, — заявил один.

— А-а, ну тут я вам ничем помочь не могу.

На улице не было никого, кроме них троих; в последние минуты шелест мелкой мороси по крышам усилился. Судя по всему, дело шло к драке.

— Чтобы у такого франта, как ты, да не завалялась пара монет, быть не может, — добавил другой. — Лордила или сотб с нас хватит.

— А я думал, он немой, твой товарищ, — сказал Рандур.

— Я тебя предупредил! — ощерился тот, обтирая влагу с лица.

На свет явились короткие ножи, тускло поблескивая под дождем.

— У меня и правда ничего нет. — Рандур скинул плащ и сунул его под мышку.

Первый бандит сделал выпад, его нож рассек воздух в районе диафрагмы Рандура. Юноша сделал пируэт, уклонился от удара и несколькими танцующими шагами ушел в сторону. Потом еще двумя в другую. Танец, приспособленный для дуэли.

— Поди сюда, ты, ублюдок! — взревел нападающий, вновь и вновь яростно рассекая ножом воздух. Каждый раз, когда Рандур уворачивался из-под самого его лезвия, он раздраженно хрюкал.

Дразнить их было весело. Пусть позлятся, побесятся. Они разделились и пошли на него с двух сторон. Когда они одновременно бросились на него, он присел, подсек одного под колени и с удовольствием отметил, как тот грохнулся, прежде чем увернуться от второго и ловко вскочить на ноги.

— Слушайте, — обратился к ним Рандур, обтирая о штаны мокрые руки, — не будем продолжать — так вы сможете сохранить остатки достоинства.

— Козел! — завопил один и бросился на него снова. Лезвие его ножа коснулось костяшек пальцев Рандура, из пореза выступила кровь.

Сделав шаг назад, Рандур ногой выбил нож у противника из рук и тут же наподдал ему в пах. От боли тот свалился на землю. Второй уже изготовился атаковать, но Рандур, ловко пригнувшись, схватил его за руку, державшую нож, сильно повернул и резко опустил ее себе на колено. Хрустнула кость, негодяй завопил от боли.

Рандур забрал у него нож.

Тем временем морось перешла в мелкий дождь, а затем в ливень, забарабанивший по булыжникам мостовой. Рандур совсем промок, черные волосы облепили голову и шею, рубашка прилипла к стройному телу, плащ отяжелел от воды. Поглядев на него с сомнением, Рандур наклонился, оторвал кусок от туники одного из бандитов и перевязал саднящие костяшки.

Бандиты лежали смирно, не оказывая никакого сопротивления.

Он зашагал прочь, поднимая на ходу воротник плаща.

 

Нижние уровни Виллджамура походили один на другой, но чем выше, тем стройнее, уже и элегантнее становились фасады. И светлее — здесь строили больше из известняка, чем из гранита. И люди здесь жили богатые — по крайней мере, одевались они богаче, чем внизу.

Нарядный мужчина в красном плаще прошел мимо.

— Извините, — обратился к нему Рандур, — вы не могли бы мне сказать, где здесь можно найти культиста?

Человек смерил его холодным взглядом, но отвечал вежливо:

— Здесь есть бистро, выше по улице, как раз у одного из храмов. Они имеют обыкновение там напиваться, так что одного-двух вы точно застанете.

Рандур отыскал бистро: узкое беленое здание, слегка накренившееся вправо, будто пьяное. Он приник к грубовато прорубленному окну, но стекло сильно запотело, и ничего нельзя было разглядеть.

Войдя, Рандур обнаружил, что внутри яблоку негде упасть и что посетители почти сплошь мужчины. На спинках стульев сохли плащи, в баре в глубине заведения продавали выпечку, в воздухе тонко пахло духами единственной в зале женщины, которая сидела за столиком у двери. Он подошел к прилавку. За ним стояла девушка — маленькая хорошенькая блондинка, вполне достойная мишень, не будь у него на уме другое. Он заказал напиток из ягод можжевельника, как делали у них на Фолке.

— Спасибо, — сказал он, принимая из рук девушки стакан. — Красивые у тебя волосы.

— Правда? — изумилась она, и ее глаза стали круглыми, как тарелки.

— Потрясающие. — Убедившись, что ее внимание завоевано, он облокотился о прилавок, устремил на нее рассеянный взгляд и продолжил: — Скажите, мисс, вы ведь знаете местных культистов или нет? Я в городе недавно, и для меня это важно.

— Здесь есть двое, вон они, у окна. Еще один прямо здесь. И вон там один. — Она по очереди показала на каждого из них пальцем. — Но, честно вам скажу, держитесь от них подальше.

— Спасибо. — Он заплатил ей лордил за выпивку. — Сдачи не надо.

Он стал внимательно разглядывать тех, на кого она ему показала. Тот, что сидел рядом с прилавком, был строен, черная остроконечная бородка подчеркивала изящество черт. Рандур шагнул к его столу:

— У вас занято?

Человек продолжал смотреть в свою тарелку:

— Раз здесь никто не сидит, то, надо полагать, нет.

Рандур сел, сделал глоток из своего стакана. Под черной рубашкой человека напротив посверкивал небольшой медальон. На нем был изображен странный символ: повернутые в разные стороны две буквы «С», а между ними алмаз.

— Девушка за прилавком сказала, что вы культист, — начал Рандур.

Человек посмотрел на него:

— А вам что за дело?

Рандур сунул руку в карман и вытащил ту самую монету, которую много лет назад получил на Фолке. Положил ее рядом с тарелкой собеседника. Тот сразу перестал есть. Рандур спокойно продолжал пить.

Культист бросил на него проницательный взгляд:

— Где же это паренек с островов заполучил такую монету?

— Ее дала мне однажды одна из ваших, — объяснил Рандур. — Сказала, что ее зовут Папус.

— Ну, она точно не из моих, как ты выразился, — решительно заявил его собеседник. Что-то в его тоне позволяло предположить, что культисты не все одного поля ягода, как принято было думать.

— Так вы, значит, не культист? — продолжал расспрашивать Рандур.

— Я культист, но она не из моей секты. — Он отправил в рот еще кусок еды.

— Понятно. — Рандур протянул руку за монетой.

Культист заметил его свежий порез:

— Побывали в потасовке?

— Предпочел бы обойтись без нее, — буркнул Рандур, пряча руку.

— Молодому человеку из провинции следует быть осмотрительнее в городе, — заявил культист.

— Я могу за себя постоять.

— Так все говорят. Только никому не удается. Как вас зовут, юноша?

— Рандур Эстеву.

— Вот что, Рандур Эстеву, я вам помогу, причем бесплатно. — Культист встал из-за стола. — В конце этой улицы есть храм с двойными дубовыми дверями. Постучите в них как следует и покажите свою монетку, может быть, вам и повезет.

Рандур встал и протянул ему руку:

— Спасибо, э-м… Простите, не запомнил вашего имени.

— Это потому, что я вам его не называл. — Культист набросил плащ и вышел из бистро.

 

Последний клиент Туи не пришел, так что у нее был целый свободный час, и она села рисовать. Вдохновленная новым настроением города, она начала все сначала. Ей хотелось создать что-нибудь фантастичное, что говорило бы о жителях города, запертых, словно птицы в клетках, в своих домах. Возможно, это и будет птица в клетке.

На женщине не было никакой одежды, ведь если она прольет краску, то одежда не испачкается, а смыть ее с кожи — дело пары минут. С той же целью она убрала наверх свои рыжие волосы. Сев на табурет, она повернула мольберт так, чтобы смотреть в окно, на город, на его шпили, мостики, на птеродетт, парящих в небе. С крыш летели брызги воды, на башне вдруг зазвонил колокол. Тую наполняло ощущение безмятежности — фрагменты города согласовывались между собой так легко, точно вступили в тайный заговор, и от этого она чувствовала себя спокойно.

Мастихином и широкой кистью она нанесла на маленький холст голубую пасту. Эту краску она приготовила сама. Из местных пигментов, к которым добавила ингредиент, известный лишь ей, — по крайней мере здесь, в Виллджамуре. Его секрет выдал ей перед смертью один культист — он ходил к ней как клиент, когда ему хотелось чего-нибудь нормального. Субстанция была темной и зернистой, и тот колдун подробно объяснил ей все ее свойства, ведь она была такой же редкостью, как все реликвии в руках культистов, и восходила, быть может, к самим даунирам. Так, по крайней мере, гласил миф. А в Виллджамуре из мифов можно было узнать многое, в том числе и совсем ненужное.

Время от времени она закрывала глаза и наслаждалась прикосновениями прохладного ветерка к коже, потом, встрепенувшись, возвращалась к работе. Сосредоточившись, она заставила себя не думать о том, что делала, чтобы взглянуть на процесс иначе. Вся жизнь — вопрос точки зрения, а для нее важнее всего было искусство. Возможно, те люди, что шли сейчас мимо ее окон, и те, кто приходил к ней за сексуальными услугами, не согласились бы с ней, но для нее возможность выразить себя при помощи красок и кистей была настоящим чудом.

Создание, которое она вообразила, начало обретать форму.

Оно походило на птеродетту — та же чешуя, те же кожистые крылья, — но с телом млекопитающего. Синим оно было лишь потому, что именно этот пигмент Туя выбрала сегодня. Ростом оно было не выше ребенка, но создательница снабдила его такой мощной мускулатурой, что оно при желании могло бы легко вышибить дверь.

Лишь когда вновь пробил колокол, она удовлетворилась проделанной работой. Рисунок, конечно, не был полностью закончен, но со временем он обретет должную форму.

Поднявшись с табурета, она подошла к окну. Астрономическая стеклянная башня ослепительно блестела на солнце.

Повернувшись к окну спиной и чувствуя сквозняк, она снова посмотрела на рисунок. Он определенно оживал. Синяя тварь прямо-таки пульсировала жизнью, как будто набирала настоящий воздух в свои чудные легкие. Тогда художница всерьез принялась за фон, источник жизни создания, наполняя его абстракциями идей, которые будут питать его душу. Могучие желания заклубились в ее душе: потребность лететь прочь, исследовать Бореальский архипелаг, эту землю под красным солнцем. Может быть, познать наконец хоть какую-то свободу.

Внезапно тварь быстрыми пульсирующими движениями стала отклеиваться от холста. Вот она выпучилась вперед, встряхнулась…

И упала на пол.

Смеясь и воркуя, точно мать над младенцем, Туя подняла свое создание на руки и посадила на подоконник. Оно сначала поползло, потом встало на ноги как положено. Развернуло крылья. Туя вскрикнула от восторга. Она не знала, как это у нее получается, и, честно говоря, не очень-то об этом заботилась, ведь ее искусство не отражало жизнь — оно ее создавало.

Похлопав своими новенькими крыльями, тварь оттолкнулась от подоконника и полетела. Порыв ветра подхватил ее и понес между шпилями Виллджамура прочь, и художница опять осталась с тем же чувством одиночества.

 

Рандур не сразу отыскал дверь, неприметную на неприметной улице. Судя по ее виду, никак нельзя было сказать, что за ней скрываются служители культа. Он не удивился бы, если бы белую каменную стену вокруг двери испещряли тайные письмена или другие замысловатые украшения — что угодно, отвечающее избранности ордена Даунира, старейшей и крупнейшей из всех сект. Ну хотя бы табличку симпатичную. Но стена вокруг двери была простая, белая, а из украшений — лишь подвесная корзинка с армерией, чьи стебли качались на ветру. Проезжавший мимо стражник верхом на лошади бросил на Рандура такой взгляд, что юноша почему-то тут же почувствовал себя виноватым.

Он постучал в дверь.

Окошко в двери отворилось, в проеме появилось мужское лицо.

— Да?

Рандур показал монету:

— Я ищу кое-кого по имени Папус.

Взгляд привратника был прикован к монете.

— Подожди.

Дверь распахнулась, привратник сделал ему знак войти. На нем был черный плащ, под которым Рандур разглядел темную, плотно прилегающую форму, очень похожую на военную.

— Жди здесь, — распорядился мужчина и ушел.

В комнате было темно, но Рандур разглядел резные деревянные панели, а над ними несколько карандашных рисунков в рамках. Запах благовоний создавал в комнате на удивление уютную атмосферу. Почти как в храме Бора, построенном на Фолке именем империи.

Мужчина вскоре вернулся в сопровождении невысокой белокурой женщины в такой же форме. Вместе они обыскали Рандура на предмет оружия, потом посадили его на деревянный табурет.

Спросили, что за дело у него в Виллджамуре. И зачем ему нужна Папус.

Он снова показал свою монету и объяснил, как она ему досталась. Мужчина и женщина переглянулись.

— Она сейчас занята, но, если ты подождешь здесь, мы спросим у нее, сможет ли она тебя принять, — сказала женщина.

И они оставили его ежиться на табурете в холодной и темной комнате. Когда его глаза привыкли к недостатку света, он начал разглядывать рисунки. Это были схематические изображения устройств, которые он счел реликвиями, каждое в окружении незнакомых букв. Он читал по-джамурски хуже, чем говорил, но ему сразу стало ясно, что это какая-то древняя форма языка.

Он ждал почти целый час, когда его наконец примут.

 

Рандура провели в большой каменный зал, служивший, видимо, кабинетом, если судить по книгам и бумагам, которые занимали в нем не только полки, но и пол, словно их не убирали годами. Ему велели пройти к стрельчатому окну и сесть там на стул, и он на цыпочках пробирался между завалами, чтобы не потревожить бумаги. Похоже, здесь работала Папус. Те двое, что привели его сюда, называли ее каким-то чудным титулом: гиджа ордена Даунира. Это уж чересчур, пожалуй…

Когда его оставили у окна в одиночестве, странное голубое создание привлекло его взгляд. Оно свалилось с одного из балконов верхнего уровня, скрылось из виду, неуклюже описывая круг, потом снова появилось и полетело, заваливаясь набок.

В старинной комнате пахло плесенью, каменная кладка стен тут и там крошилась. Он знал, что город стар, но никогда не думал, что еще существуют дома вроде этого. Со всех сторон его окружали полки с книгами, книги лежали на полу. Многие с сорванными корешками, слипшимися страницами, из других страницы, наоборот, торчали в разные стороны, показывая какие-то диаграммы и графики. Среди книг попадались инструменты, странные куски гнутого металла, насекомые, похожие на механизмы точных, совершенных форм.

Созерцание этого скопления мудрости вызвало в нем ощущение недостаточности собственного образования. В своем уме он не сомневался, но здесь было другое, упорядоченное знание: древние языки, история, названия редких растений и животных, тогда как его познания не шли дальше мечей, женщин и танцев. Но нет, он все же сообразителен, и не все ответы находятся в книгах — некоторые имеются и в реальном мире.

Дверь распахнулась, и вошла женщина, одетая так же, как двое его недавних провожатых. Волосы у нее оказались темнее, чем он запомнил, а сама она — стройнее.

— Кто хочет говорить со мной? — Голос у нее был низкий, синие глаза сверкали.

Рандур подошел к ней, вынул монету.

Она взяла ее, рассмотрела:

— Да, я помню. Фолк, тысяча семьсот пятьдесят седьмой. Ты тот мальчик, который меня спас. — Она вернула ему монету и, кажется, улыбнулась. Строгие линии на ее лице показывали, что это случается редко. — Ты вырос, я вижу.

— Это бывает, — пробурчал Рандур, пряча монету в карман. — Вы тогда сказали, что, если мне понадобится услуга, я могу прийти и разыскать вас.

— Значит, добрался ты благополучно. — Папус отошла к столу и начала перебирать какие-то бумаги. — Ну, так о чем же ты хочешь попросить?

— Мне нужен такой культист, который может предотвратить смерть человека или вернуть его из мертвых.

Не сводя с него серьезного взгляда, она положила на стол бумаги, которые держала в руках, и сделала к нему шаг.

— Я спас вам жизнь, — смущенно напомнил Рандур. Ему вдруг показалось, что нелишне будет напомнить об этом.

— Да, верно, но то, о чем ты просишь, невероятно трудно, ты понимаешь это? В смысле, зачем тебе жить вечно?

— Это не мне. Я для матери.

— А, понятно. — Папус присела на край стола. — Подождешь здесь еще минутку?

— Я уже привык ждать.

Папус сунула под плащ правую руку…

…и растворилась во вспышке фиолетового света.

Рандур подпрыгнул как ошпаренный и шагнул к столу. Оглядел лежавшие на нем книги и бумаги так, словно надеялся прочесть в них ответ. «Провалиться мне на этом месте, как она это делает?»

 

Рандур сидел у окна на стуле, пытаясь вникнуть в суть книги, которая явно была ему не по зубам. Но он решил, что диаграммы в ней нравятся ему чисто эстетически.

Дверь отворилась. Вошла Папус.

— Как я погляжу, вы все же решили воспользоваться дверью?

— Слушай, — заговорила она, — я действительно в большом долгу перед тобой, и я поговорила о том, чего ты просишь, с моими коллегами здесь, но, к моему большому сожалению, никто из нас не умеет этого делать.

Может быть, он наивен, но происходящее начинало раздражать его.

— Колдуны вы или нет?

— Нет, — коротко ответила она.

— Нет?

— Нет, мы больше чем колдуны. Мы не просто пользуемся магией. Тут целое искусство. Мы тратим годы на изучение тончайших нюансов наших технологий.

Ее интонация стала заученной, как отрепетированная речь.

— Вы же обещали. Что вы можете мне предложить?

— Ну, я хочу направить тебя в другую секту. Но при этом ты должен понять, что при обычных обстоятельствах мы не имеем с ними ровным счетом ничего общего. Обратившись к ним, ты не подвергнешься никакой особой опасности, но все же будь осторожен. И помни, что я посылаю тебя к ним, лишь памятуя об услуге, которую ты оказал мне много лет назад. Иначе я этого не сделала бы.

— Звучит крайне сомнительно, — заметил Рандур. — Мне не нравится, к чему идет дело.

— Скажем просто: сейчас все ордена переживают не лучшее время. И отношения между нами натянуты.

— Как я понял, вы и эта другая группа недолюбливаете друг друга.

— Мягко говоря. — Папус засмеялась. — И все же сейчас я передаю тебя именно им, таков мой ответ на твою услугу. Не думаю, что ты когда-нибудь поймешь, чего мне это стоило. — Она помолчала, потом добавила: — Мы и они думаем совершенно по-разному.

— Это как? — спросил Рандур, отметив взволнованное выражение ее лица.

— Они — орден Равноденствия, как они себя называют, — любят… разбирать мир на части. А мы предпочитаем собирать его снова. Проще я объяснить не могу.

— Объясните сложнее, — попросил Рандур. — Мне любопытно.

— Они хотят разобрать мир на составляющие, чтобы узнать все его секреты. Понять, как все работает, и ради этой цели они не позволяют таким вещам, как этика, вставать у себя на пути. Они беспощадные, жестокие разрушители. В отличие от них я люблю объединять, сохранять порядок, соблюдая высокий уровень морали. Наш орден оказывает помощь Совету Виллджамура и самому императору, когда они в нас нуждаются. И тем не менее мне придется отвести тебя именно в орден Равноденствия, ибо только там ты сможешь обрести то, к чему стремишься.

— У каждой монеты две стороны. — Рандур снова зажал свой талисман в ладони. — Откуда мне знать, что вы просто не избавляетесь от меня по-легкому? — И он подкинул монету в воздух, так что она сверкнула на свету.

Она поймала ее на полуобороте и отдала ему.

— Идем, — сказала она. — Я сама отведу тебя к нему.

— К кому именно? — спросил Рандур, немного наклонив голову набок.

— К Дартуну Суру, — ответила Папус, устремляясь к выходу из комнаты. — Он — годхи ордена Равноденствия.

— Чушь какая-то, — бросил Рандур.

Она резко ответила:

— Ничего, скоро привыкнешь.

— Один вопрос, — сказал Рандур. — Что вы забрали тогда у человека, который пытался вас убить?

— Сейчас это не важно. Это было оружие, предназначенное для того, чтобы вредить людям, но ничего особенного, ничего такого, что могло бы перевернуть мир. Никаких откровений. Мы просто не хотели, чтобы он владел им. Как я уже говорила, Рандур, мы — те, кто руководствуется этикой и моралью. Мы стараемся поддерживать порядок, следить за тем, чтобы все оставалось как есть, ради блага империи.

 

Снова на улицы Виллджамура.

Вниз, по маршруту, о существовании которого он и не подозревал. Вдоль по тесным переулкам, через скрытые мосты. Многое в этом городе умерло, поблекло: заброшенные палаты и арки, свидетели других времен, которым нет больше места в настоящем. Пока они шли по коридорам, он слышал грохот тележных колес у себя над головой, а подняв голову, видел сквозь отверстия ливневой канализации прохожих. Здесь, внизу, была совсем иная кирпичная кладка, крошащийся камень во множестве покрывали лишайники и мхи, особенно расплодившиеся от постоянно капающей воды.

— Знаете, — заговорил Рандур, — те, кто правит этим городом, могли бы взять тех беженцев, что за воротами, и разместить их здесь. Конечно, тут будут трущобы, но зато они не умрут…

Она бросила на него презрительный взгляд, и он понял, что сейчас лучше заткнуться. Папус производила впечатление человека, которому многое известно, и умела осадить всякого, кто вздумал бы умничать при ней.

Наконец они оказались в подземных палатах, куда вела едва заметная дверь. Папус постучала, потом повернулась к нему:

— Только здесь тебе могут помочь.

Дверь отворилась. Лысый мужчина в сером плаще приветствовал их.

— Это он, — объяснила Папус привратнику, ее лицо выражало тревогу. Потом она быстро зашагала прочь, а Рандур уже во второй раз за этот день оказался в присутствии культиста.

 

— В общем, вы понимаете, что мне было обещано. — Рандур сидел за каменным столом, напротив человека по имени Дартун Сур, который развалился в кресле. — Вот почему мне сказали, что вы можете помочь.

В комнате восхитительно пахло, запах напоминал ему лосьон из трав, которым пользовалась одна его знакомая девушка. В остальном помещение оказалось довольно простым: ни благоговейно расставленных повсюду реликвий, ни флаконов со странными жидкостями, ни заспиртованных образцов, ни косматых безумцев с горящим взглядом в нем не наблюдалось.

Дартун подался вперед в своем обитом бархатом кресле. Оценивающий взгляд его лишенных возраста глаз внушал беспокойство. К тому же они слишком ярко сияли для такой сумрачной комнаты.

— Задача интригующая, должен сказать. Но выполнимая.

Между ними повисло неловкое молчание, во время которого Рандур изучал человека напротив. Дартун со своей решительной челюстью и умеренно мускулистым телом был раздражающе красив. Он даже ухитрился найти в этом городе солнце, которое придало здоровый оттенок его коже. Несмотря на седеющие волосы, выглядел он моложаво, и Рандур решил, что ему лет сорок, не больше, хотя мужчина и производил впечатление человека куда более зрелого.

— Красивый у вас плащ, — нарушил молчание Рандур, думая, что и сам недурно выглядел бы в нем, если немного подогнать по фигуре, конечно. — Очень темный. Что это за цвет?

— Фулиджин, — ответил Дартун. — Цвет темнее черного.

После новой паузы Рандур решил уточнить:

— Так как, вы сможете мне помочь?

— Конечно, — ответил Дартун, всем своим видом выражая удивление столь наивным вопросом. — На это наших талантов вполне хватит. Это одна из тех сфер, в которых я, скажем так, эксперт. Нет, я размышляю лишь о том, чем вы можете быть полезны нам, в свою очередь.

Рандур знал, что на помощь Папус рассчитывать больше не приходится, — она свела его с Дартуном, и на этом все. Договариваться с главным культистом придется самому.

— Вообще-то, я буду работать в доме императора. Может быть, это поможет?

— У старого Джохинна? — переспросил Дартун. — Что ж, это, конечно, интересно. И чем вы там будете заниматься?

— Всем помаленьку. — В голосе Рандура сквозил холодок. Встреча начинала его злить. Выждав момент, он задал неизбежный вопрос: — Какова будет цена?

— Ага! Вот это, Рандур Эстеву, уже дело!

— Я думал, что вы, культисты, и так можете получить все, что захотите. Да и к чему вам деньги?

— Мне нравится, что все думают, будто мы можем все, когда и как захотим. Понимаете ли, наши технологии довольно специфичны. Да и одними реликвиями сыт не будешь, хотя они, конечно, стоят кучу денег. Кроме того, я должен регулярно платить членам моего ордена, иначе они от меня разбегутся. Нет, деньги — вещь полезная. Я думаю, чтобы покрыть расходы на выполнение вашей задачи плюс еще время, которое это займет… Скажем, четыре сотни ямунов будет достаточно?

— Четыре сотни! — Рандур вскочил, потрясенный. Странно, что подобную просьбу вообще оценивают в деньгах. Так вот, значит, как делаются дела в столице империи? Где же тут справедливость? Он впился взглядом в Дартуна, но понял, что лидер культистов — не тот, с кем можно торговаться.

— Ну а во что оценили бы жизнь вы, господин Эстеву? — спросил Дартун.

Рандур снова опустился на стул, чувствуя себя несчастным. Четыреста ямунов? Невозможная сумма. Прикинув, что один ямун стоит десять сота, а в каждом из них пятьдесят лордилов, он понял, что на такие деньги можно купить все фермы на Фолке, и еще останется. К тому же оценивать в деньгах жизнь человека казалось ему полной дикостью.

— Не надо так расстраиваться, — продолжал Дартун. — Вы же будете жить в Балмакаре, где много богатых людей. Уверен, вы придумаете, как сделать так, чтобы часть их средств перекочевала в ваши карманы. Вы красивый юноша и скоро обнаружите, что приятная внешность дает в таких делах большое преимущество.

Рандур даже не обратил внимания на наглость. Его взгляд был устремлен на стол прямо перед ним, на мелкую руническую гравировку по его краю. Он не знал, как долго он так просидел, но, когда он поднял взгляд, Дартун смотрел на него, продолжая ухмыляться.

— Такие вещи как-нибудь ограничены сроком? — уточнил Рандур. — Предположим, моя мать скончалась вчера, сколько времени пройдет, прежде чем будет слишком поздно… ну, сделать то, что вы можете сделать?

— Хороший вопрос. Мы все время экспериментируем, потому что прогресс — моя главная цель. Именно этим и занят весь наш орден — поиском эссенции жизни, того, что делает нас — нами. На сегодняшний день нам удалось оживить человека, умершего за два года до того, как он попал к нам в руки, правда его мозг оказался не совсем тем, что прежде. Таковы самые общие итоги наших исследований, Рандур. Мы не торговцы на ирене, пытающиеся сбыть по дешевке гору барахла.

Рандур испытал облегчение. Значит, у него есть время раздобыть четыре сотни ямунов.

— По рукам? — спросил Дартун.

— Да, по рукам.

И они обменялись рукопожатием.

— Позвольте один вопрос? — Дартун скрестил руки на груди. — Какого лешего вам понадобилось проделывать такое с родной матерью?

Рандура затошнило, когда он снова вернулся мыслями к той ночи, к тому единственному поступку, о котором он будет сожалеть всегда. Он должен исправить вред, причиненный его безрассудством и легкомыслием. Он должен доказать самому себе, что достоин своей матери. В конце концов, именно матери производят нас на свет. Они кормят нас, одевают, выказывают к нам всяческую доброту. Они делятся с нами всем, что у них есть. Правда, с его матерью временами бывало непросто, но это не имеет значения. Все, что было важно для Рандура теперь, — это та единственная ночь, когда она нуждалась в нем, а его не оказалось рядом.

Он ее подвел.

— Итак, — сказал Рандур, не ответив на вопрос, — что… то есть как вы будете это делать?

— Предоставьте это специалистам, молодой человек. Поверьте, уже не в первый раз ко мне обращаются с просьбой подкорректировать законы мироздания. Я живу в Виллджамуре всю жизнь. Женщины приходят ко мне и просят сделать их красивее, или стройнее, или моложе. Мужчины просят добавить им мужественности. Ко мне обращались проститутки, страдающие от боли во время занятий своим ремеслом, и просили меня сделать так, чтобы их внутренняя мускулатура онемела или чтобы во время работы у них отключалась чувствительность. Даже наркоманы и те ползут ко мне за помощью. Я здесь давно, и видел всякое, и всем всегда говорю одно: покажите мне ваши монеты, а уж я узнаю, как вам помочь.

 

В стеклянную сферу, установленную в его кабинете, Дартун наблюдал за тем, как уходит молодой человек. Эта сфера была связана с другой, расположенной на фасаде здания и окруженной мозаикой из мрамора так, чтобы казаться украшением; она-то и показывала ему искаженное изображение спины юноши, скользившего прочь по задворкам черно-белого Виллджамура.

Значит, этот Рандур хочет, чтобы его мать жила долго. Что ж, это, положим, довольно просто — займет всего несколько месяцев, максимум год. Быть может, ему даже удастся сделать так, чтобы она пережила своего сына. Рандур был обаятелен, он обладал некой харизмой, которая делала его привлекательным в глазах Дартуна. Он поможет пареньку, хотя и знает, что результаты скоротечны и что ему самому такое лечение не подходит. Когда-то, благодаря технологиям древних, Дартун обладал вечной жизнью. Раз в год он делал себе инъекцию сыворотки, генерированной из реликтовой энергии, — несложная процедура в сравнении с остальными его достижениями, — но теперь он умирал.

Он понял, что реликтовые технологии дауниров подвели его, в тот день, когда порезался бритвой. С тех пор прошло время, а красный шрам все еще здесь. Дартун стоял у зеркала. Поднес к лицу свечу. Бороздка на коже быстро заполнялась кровью. Красная жидкость потекла в раковину, крохотные капли его собственной смерти.

Он вдруг подумал о том, как много вокруг причин, от которых может умереть человек.

Лошадь лягнет копытом.

Нападут разочарованные юнцы с мечами, желающие что-то кому-то доказать.

Неосторожное обращение с реликвией.

Отравленная еда.

Банши караулят за каждым углом.

Он собрал все реликвии, имеющие отношение к этой теме, какие только мог найти, проводил бессонные ночи в самых непредсказуемых местах, чтобы выяснить, что происходит и как предотвратить старение, абсолютно уверенный в своем успехе.

В том, что он найдет лекарство от близящейся смерти.

Но не нашел. Тогда он сделал в дневнике запись, думая о том, как странно, что слова переживут его, когда он уйдет:

«Как получается, что я могу вести беседу из могилы? Говорить с вами сейчас? Посредством слов, написанных на этой странице, не более и не менее. Значит, эти мелочи продлевают нашу жизнь? Следы, оставленные нами за время нашего существования, — записка здесь, брошенный любовник там? Резкость, сказанная одному. Совет, данный другому. Шутка, рассказанная третьему.

Кусочки нас самих, подаренные миру.

Значит, только в них я смогу жить вечно?»

Подстегиваемый этими размышлениями, а также впечатлением от визита Рандура, Дартун спустился в подземные лаборатории взглянуть на резервуары Шелли.

 

Темная комната в самом дальнем углу штаб-квартиры его ордена. Сбоку лежат семь трупов, подобранные стариной Тарром на улицах Виллджамура, но он возлагает надежды на те, что в резервуарах: они не были мертвы с самого начала. Резервуары были выстроены в два ряда и представляли собой похожие на ванны металлические бассейны, заполненные регенерирующей жидкостью. В нее были погружены тела, их губы касались поверхности воды изнутри.

Это были люди с психическими расстройствами, пациенты заведений для душевнобольных, калеки, инвалиды — все те, чье существование Виллджамур и вся Джамурская империя отказывались даже признавать, не говоря уже о том, чтобы проявлять о них заботу. У таких, как они, не было ни единого шанса внести свой вклад в империю, и до недавнего времени они с потерянным выражением лица бродили по закоулкам великого города.

Он не представлял себе доли худшей, чем быть позабытым всеми, когда всякий, на кого ты бросишь взгляд, шарахается от тебя. Один из них сам сказал ему однажды, что, когда люди отказываются с тобой говорить, опускают глаза в то время, когда ты глядишь в их сторону, ты уже все равно что умер.

Неужели только внимание других людей к нам дает нам уверенность в том, что мы еще живы?

Дартун захотел поставить эксперимент на них. Если его ждет успех, то и для них это будет какой-никакой выход, а если они не умрут, то будут ли живы в полном смысле этого слова? Он хотел увидеть, смогут ли новые технологии продлить им жизнь. А уж потом применить эти технологии к себе.

В воздухе воняло химикатами.

Вслепую он зажег в углу фонарь из синего стекла. Модифицированные реликвии были погружены в воду одного ряда резервуаров. Над ними стояло тусклое фиолетовое мерцание, означавшее, что они готовы. Снедаемый беспокойством, он подошел к первому стоявшему на платформе высотой ему по пояс и благодаря свету, падавшему ему на лицо, увидел свое отражение в вязкой жидкости. Обработанные пробными составами, эти тела часами сопротивлялись воздействию химических соединений, против которых обычный организм и минуты бы не устоял.

Одну за другой он отключил реликвии, и жидкость начала уходить по широким трубам в канализацию, чтобы вытечь наружу где-то в глубине города. Когда уровень жидкости немного опустился, взгляду Дартуна предстало обнаженное тело мужчины. Мокрое и блестящее, оно было покрыто многочисленными шрамами мелких операций и торчавшими из них проволочками — следами его попыток избежать разложения. Дартун воткнул ему в грудь шприц, и через несколько секунд тело подпрыгнуло и задергалось. Глаза лежащего распахнулись, руки вскинулись и начали хватать воздух над головой, с губ сорвался неуместно басовитый детский плач.

Дартун пришел в восторг, он упивался оптимизмом — неужели попытка удалась?

Вдруг тело упало обратно в резервуар и мелко задрожало. Потом вообще перестало двигаться и стало таким же безжизненным, как немертвый до операции.

Снова неудача.

Он вздохнул и повторил всю процедуру с телами в каждой из пяти емкостей по одну сторону комнаты, причем все они сначала оживали, а затем погружались в смерть. Их надо было сохранить от распада, для этого им переделали внутренности. Тщету жизни — вот что он наблюдал в результате своих экспериментов и снова погружался в отчаяние и тоску. Эти люди, не имея выбора, доверили ему свою жизнь, а он подвел их.

Он даже не мог решить, хорошо ли это — стать одним из немертвых.

Дартун пришел в ярость. Находясь в компании мертвецов, он дал выход своему гневу, пиная все, что попадалось под ноги, а когда кто-то из его ордена вошел, чтобы посмотреть, в чем дело, он вытолкал его взашей. Он знал, что ведет себя по-детски, непредсказуемо, но так действовала на него неудача. Он ненавидел это в себе и бесился оттого, что собственная жизнь от него ускользала.

А как те, другие, задумываются ли они о своей смерти или считают, что этот день никогда не настанет?

Дни теперь казались ему не длиннее одного удара сердца.

Неудачи отняли у него все шансы, кроме последнего. Значит, осталось принять одно решение и тем самым почтить свою недавно обретенную смертность: развить пределы технологии дауниров до предела. Если уж ему суждено умереть, он сделает это так, что войдет в легенду, его имя запомнят, — он будет первопроходцем. В мире так много всякого, что он исследовал всю жизнь, и теперь пора дать своим исследованиям практическое применение. И не только это. Ему еще нужно найти одну важнейшую реликвию, фрагмент мощнейшей технологии. Ведь любая развитая технология неотличима от магии — а он исчерпал весь свой запас.

По крайней мере, в этом мире.

Конец ознакомительного фрагмента

Добавить комментарий

CAPTCHA
В целях защиты от спам-рассылки введите символы с картинки
Image CAPTCHA
Enter the characters shown in the image.