Олег Кожин - Охота на удачу

 
 
 

ОЛЕГ КОЖИН

ОХОТА НА УДАЧУ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Пролог

С виду они ведь совсем не опасны, эти маленькие люди. Все эти беспризорники в чрезмерно больших бейсболках и растянутых свитерах, вытирающие рукавами блестящие потеки соплей, навечно обосновавшиеся над верхней губой. Все эти алкоголики, бывшие интеллигентные люди с мутными слезящимися глазками за толстыми линзами очков, напоминающими экспонаты кунсткамеры, плавающие в спиртовом растворе. Все эти сухонькие старушки, пацаны в спортивных штанах с лампасами, грязные бомжи, маленькие чумазые девочки — они совершенно не опасны с виду. Даже мрачноватые цыганки с крючковатыми носами, недобро стреляющие черными глазами из-под цветастых платков и потирающие пальцы характерным жестом с просьбой «позолотить ручку», даже они не выглядят способными причинить серьезный вред. И, выгребая мелочь из заднего кармана джинсов, вы ссыпаете ее в протянутые руки, небрежно бросаете в гротескно огромные бейсболки, а может быть даже, порывшись в кошельке, вытягиваете мятую купюру не слишком высокого достоинства. Или просто проходите мимо, стараясь не встречаться глазами, не замечать маленьких людей.

В последнем случае вы расходитесь с ними в разные стороны, не подозревая, что какое-то время, какие-то доли секунды ваша жизнь висела на волоске. На тонком-тонком волоске. И то, что вы сейчас спокойно идете своей дорогой, беспечно щурясь на яркое солнце, а не валяетесь на асфальте, каждым новым судорожным вдохом затапливая свои легкие кровью, — это не более чем удача. Вы — чертовски удачливый сукин сын. Или сукина дочь. Ведь вам действительно повезло по-крупному. Почему? Ну, вероятнее всего, просто потому, что место, где к вам обратились маленькие попрошайки, оказалось слишком людным. Так что не слишком обольщайтесь. Удача — та еще шлюха. Кто знает, на чьей стороне она будет в следующий раз? Будьте всегда начеку. Вы ведь не хотите, идя по безлюдной улице ночью, услышать внезапное:

— Эй, братишка! Одолжи мелочи?

Глава первая

ВЕЗЕТ, КАК УТОПЛЕННИКУ

Как-то в среду
Бог поспал мне счастье —
Полные сети,
Душа готовилась к пиру,
но сети — это
весьма дырявые снасти,
много мелкого счастья
просыпалось в дыры.

Тикки Шельен [Далее в тексте использованы стихи того же автора.]

— Эй, пацан, есть пять рублей?!

В голосе не было угрозы или агрессии. Просто он раздался внезапно, со спины, у самого уха, заставив Герку Воронцова испуганно вздрогнуть. Неосознанно, на уровне базовых инстинктов выживания в городских джунглях, по-черепашьи втянулась голова, а плечи выдвинулись вперед, прикрывая, насколько это возможно, челюсть. Противно заныло под ложечкой. В кедах, бывших и без того на размер больше, стало совсем просторно — в предчувствии беды поджались пальцы на ногах. Потому что такие, безобидные на первый взгляд, вопросы никогда не сулят ничего хорошего тому, к кому обращены. При наличии определенного опыта и достаточной расторопности ты просто выворачиваешь карманы, демонстрируя добровольное сотрудничество, а также отсутствие искомого. В этом случае велик шанс отделаться простым подзатыльником или несильной зуботычиной, после чего, униженный, но невредимый, спокойно продолжаешь свой путь… если, конечно, не наткнешься на других любителей чужой мелочи. Иногда вслед, добивая остатки гордости, прилетает обидное ругательство, характеризующее твое недостойное настоящего пацана поведение. А то и ленивый пинок, «для скорости». И это еще не самый худший вариант. В худшем…

— Ты чего, в уши долбишься? Есть пять рублей, нет?

Пальцы в карманах привычно сжались на уголках ткани, готовые вывернуть их по первому требованию. К несчастью, опыт подобных просьб у Геры был, и немаленький. Собственно, в Сумеречах не так много людей, у которых подобного опыта не было. Чтобы пересчитать их, скорее всего, хватило бы пальцев двух рук. Для некоторых элементов общества идея коммунизма, когда «все вокруг колхозное, все вокруг мое», оставалась актуальной и по сей день. Именно поэтому местные жители лет с семи (или даже раньше, если родители доверяли им деньги в столь юном возрасте) переставали удивляться, когда днем или ночью, в хорошо знакомом дворе или на безлюдном пустыре, некто, остро пахнущий пивом и неприятностями, мог попросить у них денег. Или мобильный телефон — позвонить умирающему родственнику. Или часы, чтобы лучше знать, сколько сейчас времени, и не отвлекать вас постоянно этим суетным вопросом. Или… да мало ли?

— Пацан, ты глухонемой, что ли? Подкинь пятачок, мне на сигареты не хватает!

Только сейчас Гера понял, почему он все еще не вывернул карманы или не пустился наутек. Дело в голосе! Несмотря на грубость, рубленое произношение, хрипотцу — голос был девчачьим. Это было удивительно и волнительно одновременно. Первое — потому что Герку никогда еще не грабила девушка. Более того, он даже представить себе не мог, что такое бывает! Конечно, он не исключал, что старшие девчонки могут отбирать деньги у младших, и даже наверняка делают это, но, чтобы провернуть то же самое с мужчиной… тут нужна иная психология, иные подходы, иные методы запугивания, в конце концов! Ну а второе, потому что Гера к своим семнадцати годам вообще не слишком часто общался с противоположным полом, слегка робея перед невероятной женской способностью ставить мужчин в неловкое положение одним только взглядом.

Плечи опустились неохотно, все еще ожидая подвоха. Следом, до конца не веря в такую удачу, медленно распрямились пальцы в кедах. Ледяные мурашки, постоянные спутники подобных приключений, разочарованно уползли восвояси. Видимо, они захватили с собой тот невидимый кол, что в случае угрозы вонзается в позвоночник и мешает двигаться. Потому что Гера наконец-то смог повернуться к источнику голоса.

Первая мысль, пришедшая ему в голову, оказалась глупой и обрывочной. «Как она могла подойти ко мне так неслышно? Она же должна звенеть, как упряжка с бубенцами!» Пирсинг — вот что бросалось в глаза первым делом. Две связки разнокалиберных колечек, клипс и гвоздиков серебряными гроздьями свисали с ушей. Три серьги, хитрым узором завитых в середине, пронзали левую бровь. Еще две, такие же замысловатые, — правую. Крохотный, стилизованный под череп со скрещенными костями гвоздик выглядывал из-под нижней губы, зловеще скалясь на мир неполным набором кривых зубов. В самой губе, ближе к уголку рта, красовалось еще одно кольцо с шариком посредине.

Сверкающий агрессивный пирсинг успешно справлялся с ролью ширмы. За всей этой блестящей показухой не сразу можно было разглядеть, например, что брови девушки невероятно красиво изогнуты, идеально ровные и при этом как будто не тронутые пинцетом. Что нещадно исколотые мочки маленьких, симпатичных ушек почему-то не оттягиваются под весом украшений. Что безжалостно проколотые губы — сочные и мягкие. Такие, должно быть, очень приятно целовать (впрочем, о последнем Воронцов, не целовавшийся ни разу в жизни, мог только догадываться). Эти детали Герка отметил уже позднее. А поначалу — не разглядел, попросту не увидел. Первое впечатление производил ворох бижутерии, агрессивно топорщащиеся пряди цвета половины радужного спектра да многочисленные нашивки, покрывающие короткие джинсовые шорты настолько плотно, что, казалось, из них-то они и сшиты. Подобные особи в его родном городе водились в крайне ограниченном количестве. Настолько, что впору заносить их в «Красную книгу». В Сумеречах, где населения было тысяч семьдесят, всех «неформалов» знали едва ли не в лицо. И били нещадно. Длинноволосых парней стригли налысо, с мясом вырывали из ушей серьги, отбирали атрибутику. Особенно ценились плотные кожаные куртки и ботинки на высокой шнуровке. Доставалось и девчонкам. Поэтому немногочисленные местные металлисты, панки и бог весть еще кто предпочитали держаться вместе, появляясь в городе исключительно днем и исчезая с его улиц с наступлением темноты. Гера никогда не видел неформалов поодиночке и даже представить не мог, что кто-то из них отважится вот так запросто прогуливаться по парку. Да, сейчас день, и не сказать что городской парк — самое безлюдное место, но любая шальная компания, встретив одинокую жертву, будет в своем праве, и остановить ее сможет разве что полицейский патруль.

Девушка уже несколько секунд смотрела на Герку с нетерпением. В ее взгляде явственно читалось «Умственно отсталый» — Воронцов будто увидел отражение этой надписи у себя на лбу. Спохватившись, он достал из кармана кошелек, принялся вытряхивать на ладонь мелкие монеты. Мелочи набралось, пожалуй, даже больше, чем требовалось, однако Гера без колебаний ссыпал ее всю в протянутую ладошку, ощетинившуюся острыми черными коготками. Критично осмотрев добычу, неформалка отчего-то скривилась и протянула монеты обратно.

— Да мне столько не надо. Дай пять рублей, и разбежимся.

При ближайшем рассмотрении девчонка показалась Герке вполне симпатичной. Подумаешь, пирсинг! Зато ноги стройные и фигурка точеная. Желая завязать разговор, но не имея ни малейшего понятия, как это сделать, Герка со щедростью Рокфеллера великодушно разрешил.

— Бери, сколько надо.

— Я тебе сказала, сколько мне надо, — внезапно окрысилась панкушка. — Не хочешь давать, так и скажи, а хлам этот мне скидывать не нужно, я не бедствую. Усек?

Решительно ничего не понимая, Воронцов все же кивнул утвердительно — усек, мол. Отчего-то ему показалось, что связываться с этой миниатюрной девушкой себе дороже. Было в ней нечто эдакое… психованное. Собственно, только явный псих или же человек начисто лишенный инстинкта самосохранения решился бы ходить по Сумеречам с лицом, похожим на подушечку для булавок. Взгляд у девчонки был тяжелый, недобрый. Сулящий большие неприятности крупным оптом. Именно так сейчас почувствовал себя Герка — по уши в неприятностях. Но ничего не произошло. Девушка лишь устало вздохнула, что-то буркнула под нос и прошла мимо Воронцова, по пути сильно толкнув его плечом. И все же, несмотря на явную грубость, Гера не оставил попыток завязать знакомство.

— Если хочешь, давай сходим до магазина, разменяем? — крикнул он в удаляющуюся спину.

На черной ткани футболки, выгнувшись радугой от лопатки до лопатки, тянулась разноцветная, под стать волосам, надпись:

«IRISHLUCKY»

Слитно, в одно слово. Не удостоив юношу ответом, панкушка, даже не обернувшись, через плечо, показала ему средний палец, украшенный перстнем в форме четырехлистного клевера. Герка еще с минуту пялился на стройные загорелые ноги и упругий задок, втиснутый в обтягивающие шорты, на которых живого места не было от нашивок, цепочек и булавок. Затем вздохнул тоскливо и побрел домой. Приключение завершилось, не начавшись. Прекрасная разбойница, видимо, посчитала его законченным придурком, раз не стала отнимать деньги. Похоже, у девчонки имелся некий кодекс чести, запрещающий грабить умственно неполноценных. А жаль. Кошелек остался при нем, а Герка впервые в жизни не был этому рад. Вообще, спонтанная вылазка в парк получилась на редкость неудачной: сначала — чокнутая мороженщица, теперь вот — девчонка эта. И если первая Геру скорее напугала, то вторая испортила настроение всерьез и надолго. Складывалось ощущение, что сегодня все, абсолютно все, начиная с плавящей мозг жары и заканчивая незнакомой яркой неформалкой, сговорившись, решили испоганить ему день. И словно этого было мало, со спины вновь раздалось до боли знакомое:

— Эй! Эй, мелкий, тормози!

В кедах только распрямившиеся пальцы вновь поджались, собравшись в «кулак». Гера и рад был бы убедить себя, что девчонка передумала, отбросила какую-то странную гордость и решила взять то, что дают… Безусловно, был бы рад. Да вот только голос — хриплый, огрубевший от неимоверного количества дешевых сигарет, сочащийся развязной ленцой, определенно был мужским. Сопровождающие его гнусные смешки и ненавязчивый матерок — тоже. Даже не оборачиваясь, Гера знал — за спиной стоят трое. Если кто-то думает, что бомба дважды не падает в одну воронку, он просто плохо знаком с теорией вероятности.

Провинциальные Сумеречи не перетендовали на звание криминальной столицы мира. То есть убивали или грабили здесь не чаще, чем в других подобных городках российской глубинки, зато гоп-стоп считался едва ли не традиционным местным развлечением. Отчасти так оно и было. До начала девяностых, с легкой руки журналистов, обретших пожизненную приставку «лихие», Сумеречи были довольно успешно развивающимся городом, живущим традиционным для юга Карелии способом, за счет леса. Качественные пиломатериалы пользовались высоким спросом по всему Северо-Западу Союза, а продукция местного ЦБК — и вовсе далеко за пределами оного. Худо-бедно эти отрасли продолжали работать и сейчас, обеспечивая зарплатой большую часть горожан и поддерживая инфраструктуру Сумеречен.

Последние лет двадцать город стремительно терял свое молодое население, уезжавшее на заработки, на учебу или даже просто «чтобы только вырваться из этой дыры». Тем, кто оставался, Сумеречи не могли предложить ни высокого культурного уровня, ни развитого спорта, ни сколько-нибудь интересных развлечений. Единственный кинотеатр пребывал в плачевном состоянии, перебиваясь преимущественно старыми голливудскими блокбастерами. Так что, едва перешагнув незримую черту, отделяющую ребенка от подростка, городская молодежь получала определенные неписаные права и свободы. Например, право выбирать развлечения в меру своей испорченности. Нет, конечно, оставались еще энтузиасты, посещающие шахматный кружок или лыжную секцию. Однако гораздо большей популярностью пользовались зал бокса и «качалка». Немалая часть «оставшихся» предпочитала развлекаться, отнимая чужие деньги, а набитые кулаки и крепкие мышцы помогали в этом деле куда как лучше шахматных гамбитов.

— Слышь, мелкий, займи пять рублей?

Парни были, вероятно, года на два-три старше Геры, то есть лет двадцати. Рослые, широкоплечие, самоуверенные. Одетые по-летнему небрежно, похожие друг на друга, точно солдаты какой-то уличной армии (если, конечно, такая армия позволяла своим бойцам носить вместо формы шорты, футболки и кроссовки). Даже глаза у всех троих оказались одного цвета — карие, с легкой поволокой то ли от алкоголя, то ли от удушающей жары. Одинаково блестящие на солнце выскобленные под ноль макушки расписаны уродливой вязью заживших шрамов — боевыми отметинами от столкновений с армиями других районов. Каждый из парней в отдельности не выглядел опасным, но то целое, что они составляли все вместе, тот уродливый уличный Змей Горыныч о трех не отягощенных интеллектом головах и шести кулаках со сбитыми костяшками умел вселять страх даже во взрослых мужчин. Гера же под оценивающими взглядами хулиганов попросту прирос к месту.

— Ну так че, — поинтересовалась Средняя Голова, сжимающая в руке початую бутылку «Балтики девятки», — одолжишь пацанам пять рублей?

Левая Голова лениво почесала шрам над бровью, громко рыгнула и заржала, словно над удачной шуткой. Правая Голова, сжав ладонью кулак, методично похрустывала пальцами. Парни просто излучали агрессию — веселую злость, требующую немедленного выхода. Казалось, напряги немного воображение, прищурься слегка, и можно будет увидеть, как за спинами троих хулиганов нетерпеливо лупит по асфальту украшенный костяными наростами хвост чешуйчатой гадины.

Во второй раз за последние пять минут у Геры вымогали деньги. По идее, острота момента должна была притупиться, но на деле все оказалось иначе. Воронцов чувствовал, что находится на самом кончике тонкой иглы, не соскальзывая с него только чудом. Одно неверное движение, один неправильный жест — и повиснешь, пронзенный, точно незадачливая бабочка, пойманная юным натуралистом. Герка осторожно покосился по сторонам, но проклятый парк оставался пустынным. Бежать опасно и глупо — от многоногого Горыныча не убежишь, не спрячешься. Драться — нереально. То есть, конечно, можно ввязаться в драку, но победить в ней? Нет, исключено. Оставалось откупиться. Мысленно проклиная себя за то, что поддался навязчивому желанию прогуляться в парк за мороженым, Гера, молча вынув из кармана кошелек, безропотно протянул его вымогателям.

Средняя Голова ловко сцапала бумажник и отработанным движением передала его налево. Гера хотел было попросить вернуть хотя бы кошелек, но, наткнувшись на мутные глаза главного, внезапно передумал. Черт с ним, с кошельком. Даром что на нем логотип «Лакост», на деле — дешевая подделка, купленная на рынке. Правая Голова быстро прошлась короткими тупыми пальцами по всем отделениям бумажника, пересчитывая добычу. Дольше всего парень со шрамом копошился в кармашке с мелочью. Парализованный страхом Герка следил, как давно не стриженные ногти, местами почерневшие от гематом и грязи, роются в монетах, и переживал приступ сильнейшей брезгливости. Получать обратно кошелек, в котором побывали эти неухоженные расслоившиеся чешуйчатые наросты, не очень-то хотелось. Закончив обыск, парень скорчил недовольную физиономию и, наклонившись к Средней Голове, что-то зашептал ей на ухо. Главный слушал, сведя брови к переносице, закатив глаза. Наконец он кивнул и, как ни в чем не бывало, вновь с ожиданием уставился на Геру.

— Ну так че, дай пять рублей-то, не жопься. Ты че, пацанов не уважаешь?

И тогда Гера понял, что влип. Откупиться не получилось. Парни с самого начала хотели его побить и теперь, согласно какой-то своей внутренней этике, подводили под это нормальное пацанское обоснование. Оставался самый последний, мизерный шанс выкрутиться. Нужно было заболтать ребят, потянуть время в надежде, что в этом чертовом парке все же кто-то объявится.

— Уважаю, — дернув пересохшим горлом, поспешно ответил Гера. — У меня просто больше нет…

Правая Голова выдвинулась вперед, подошла вплотную, по-приятельски закидывая руку на плечо жертве. На мгновение, всего лишь на долю секунды, Гере показалось, что предплечье, несильно сдавившее его шею, действительно царапает кожу чешуйками. Обманчиво расслабленная кисть Правого болталась в каких-то сантиметрах от лица Воронцова. Мысль о том, что в любой момент его могут коснуться эти уродливые болезненные ногти, заставила Теркин желудок подпрыгнуть к горлу. Он попытался отстраниться, но рука держала крепко. В ухо вполз вкрадчивый свистящий шепоток:

— Да ну нах? А если найду?

Угроза, бывшая до этого призрачной, обрела плоть, с каждой секундой становясь все более реальной. Средняя Голова демонстративно посмотрела на бутылку, выставив ее против солнца, словно оценивая, разбить ее о голову лоху прямо сейчас или сперва допить пиво. Жадность пересилила, и горлышко «Балтики» исчезло между узких губ, изуродованных бледным, давно зажившим рваным шрамом. Герка заметил, что у парня явно недостает передних зубов, отчего клыки казались несколько длиннее и острее. Как у настоящего хищника. Сделав внушительный глоток, главный вновь протяжно рыгнул.

— Мелкий, ты лучше сам отдай, — посоветовал он. — Если мы найдем — хуже будет, верняк.

Обвившая шею Правая Голова громогласно заржала Гере прямо в ухо. А городской парк между тем оставался безлюдным, словно в одночасье все жители Сумеречей вдруг решили избегать этого места. Было отчаянно страшно. И еще — стыдно за свою пассивную трусость. Гера понимал, нужно что-то предпринять, что-то сделать, но лежащая на плече тяжелая рука вселяла тихую покорность, подавляла волю, принуждала безропотно принять неизбежное. Она покровительственно намекала, что никто уже Геру не спасет.

— Э, щеглы, вы попутали, что ли? — раздалось со спины. — А ну-ка отлипли от братишки!

— Оп-пааа! — радостно протянула Средняя Голова и, вытянув шею, уставилась куда-то через Геркино плечо. — Это откуда ты такая красивая нарисовалась?

Едва успев договорить, главный заржал, довольный очередной «шуткой». Тут же, будто сработал какой-то механизм, гнусно захихикали остальные головы. Гера уже понял, кто так безрассудно вступился за него. Узнал по голосу. Немного хриплому, но все же по-женски красивому и мелодичному. Давешняя панкушка, всего пять минут назад пытавшаяся стрельнуть у него денег на сигареты, вернулась. И теперь, ничуть не смущаясь численного перевеса гопников, смело вышла вперед, заслонив своей тоненькой фигуркой оторопевшего Геру.

— Ой, девушка, — в притворном испуге пропищала Левая Голова, — а у вас что-то в носу застряло!

— Это она хотела ухо проколоть и промахнулась! — давясь смехом, поддержала товарища Голова Правая. — По ходу, несколько раз промахнулась!

— Вы че, клоуны, ох*ели, что ли? Совсем нюх потеряли?

Поспешно сбросив оцепенение, Гера шагнул вперед, стараясь оттеснить от парней глупую психопатку. Конечно, он ждал спасения, но не такой же ценой! Прятаться за женскую спину в корне неправильно. Черт, да вы сами смогли бы смотреть на себя в зеркало после такого? А то, что теперь драки точно не избежать, Воронцов понимал яснее некуда. Такого наглого обращения жители улиц не прощают. Странно, что они сразу не набросились на эту суицидницу. Но еще более странным было то, что Гера прочел на их лицах… Замешательство? Случилось нечто такое, чего Гера пока не мог понять. Нечто, если не напугавшее хулиганов, то заставившее их усомниться в правильности выбора жертвы.

— Я с кем, бл*дь, разговариваю?! — с угрозой в голосе спросила панкушка.

Она безбоязненно шагнула вперед, и — невероятно! — Средняя Голова отшатнулась. Немного, едва ли на несколько сантиметров, но Герке и этого хватило, чтобы окончательно утвердиться в мысли, что хулиганы действительно опасаются его внезапной защитницы.

— Слышь, ты че гонишь-то, — неуверенно попытался осадить нахалку главный.

Еще оставалось время, чтобы отмотать все назад. Уличная шпана тоже имеет своеобразный кодекс чести и может простить девчонке некоторые вольности. Нужно было только урезонить эту бесшабашную дурочку, что Воронцов и попытался сделать. Но тщетно. Легко сбросив Теркину ладонь со своего плеча, панкушка с недоброй ухмылкой ринулась в атаку. Растопырив пальцы «козой», словно классический бандит из какого-нибудь криминального сериала про девяностые, она вывалила на хулиганов такой поток блатного жаргона, щедро пересыпанного матом, что у Геры уши свернулись. Не понимая значения половины слов, он все же умудрялся выхватывать отдельные информативные куски. Что-то из разряда «кого ты вообще знаешь?», «кто ты по жизни?» и «ты вообще знаешь, кто это такой?». Мелькали имена и клички, названия районов и улиц, складываясь в грозную фигуру мифического Геркиного покровителя. С каждым произнесенным словом парни, бывшие еще минуту назад такими уверенными и опасными, съеживались и бледнели. Воронцов и сам слегка испугался той силы, что, по словам чокнутой панкушки, стояла за ним. Впрочем, все это отступало — не на второй даже, а на какой-то гораздо более далекий план в сравнении с тем, к чему было приковано внимание Геры. А именно — к рукам его нечаянной заступницы. Глядя на их безумную пляску, юноша начал понимать, что хулиганов сразил не только блатной жаргон, но и кое-что посерьезнее. Тыльные стороны ладоней, мельтешащих в распальцовках, точно две обезумевшие бабочки, плотно покрывали синие зоновские татуировки. На каждом пальце красовался уникальный наколотый перстень, на костяшках расположились нечитаемые аббревиатуры, стилизованные под готический шрифт, а кисти обвивали «браслеты» из ощетинившейся колючей проволоки. Все это вместе, вкупе со свободным владением феней, действительно внушало определенные опасения не только гопникам, но и самому Герке.

— Усекли, сучата? — выдохшись, закончила наконец девушка.

Ошарашенные Головы молча кивнули. Почти синхронно.

— Не слышу! — приложив татуированную руку к исколотому уху, рявкнула она.

— Да усекли, епте, — пробормотал старший.

— Бля, мы ж откуда знали-то? — попыталась на всякий случай оправдаться Левая Голова. — Че он сам не сказал-то?

— Лопатник сюда, живо! — Панкушка ловко выдернула у Правой Головы кошелек. — Еще один такой косяк, и ваши жопы на британский флаг порвут!

Головы нестройно загалдели, обещая, что подобное больше не повторится. Не веря своим глазам, Герка смотрел, как здоровенные парни, осторожно пятясь, отступают от маленькой хрупкой девчонки. При этом лица их светились таким облегчением, что даже неистовствующее солнце слегка потускнело. Сделав пару шагов, Головы вспомнили о пацанской гордости. Повернувшись к несостоявшимся жертвам спинами, троица вразвалочку двинулась по своим делам. Начисто позабыв о том, что именно с этой стороны они и явились.

— Пош-ш-шли, — сквозь зубы прошипела панкушка, настойчиво потянув Герку за локоть.

Уверенно волоча Воронцова по пустынному парку, она стремилась увести его как можно дальше от спешно удаляющихся хулиганов. Эта суетливость вмиг смыла всю ее уверенность и наглость. Воронцов понял, что девушка… не боится, нет… скорее, отдает себе полный отчет, что может случиться, если парни очухаются раньше времени. Все эти мысли за считаные секунды пролетели в его голове. Естественно, как бег крови по венам, как ток воздуха в легких, Гера пропускал их через мозг, не задерживая надолго. Просто отмечая как факт. Потому что его разумом сейчас владело одно-единственное наблюдение: вцепившиеся ему в локоть девичьи пальцы вновь были чистыми. Ни следа воровских наколок — лишь серебряный перстень в форме четырехлистника, плотно сидящий на среднем пальце. Но ведь они были? Он же видел татуировки собственными глазами!

— Да шевели же ты заготовками! — не выдержав, повысила голос панкушка.

Но вместо того, чтобы прибавить ходу, Воронцов встал как вкопанный. Высвободившись из тонких, однако странным образом невероятно сильных пальцев, он демонстративно скрестил руки на груди, закрываясь от внешнего мира и сумасшедшей неформалки в частности.

— Что эт-то… — Несмотря на уверенную позу, голос ощутимо подрагивал. — Что это такое б-было?

— Где? — Проколотые брови удивленно взлетели вверх.

Воронцов сосредоточился, пытаясь унять дрожь, и это ему почти удалось. По крайней мере буквы в словах перестали предательски подпрыгивать.

— Здесь. Только что, — выдавил он.

— Тебя хотели избить, а я спасла твою задницу, вот что, — устало вздохнула девушка. — Чистое везение, кстати. Второй раз может не сработать, так что давай, ноги в руки и…

Черные ноготки вновь попытались ухватить его запястье, но Гера, вывернувшись, упрямо мотнул головой.

— Твои татуировки, — он указал подбородком на ее руки. — Это они их так напугали?

Девушка взглянула на свои руки так, словно видела их впервые.

— Какие татуировки? — Голос невинный, а глаза хитрющие, лисьи.

Насупившийся Герка всем своим видом умудрился показать, что его так просто не проведешь. Видимо решив, что на споры сейчас нет времени, панкушка, поджав губы, кивнула.

— Феня только с партаками безотказно срабатывает. Языком молоть всякий может, а вот наколки — это уже весомо. Матерый урка, конечно, такие вещи в два счета расколет. А эти… — она скривилась. — Что со шпаны взять? Для них тюрьма — романтика, а любой вор — авторитет. Элементарная психология.

— Да на черта мне твоя психология?! — Взбеленившийся Гера даже не заметил, как панкушка вновь ухватила его за руку, настойчиво увлекая к выходу из парка. — Чего ты мне голову морочишь?! Где татуировки? Куда они делись?! Я же их видел! И откуда они вообще у тебя взялись?! И почему всем вдруг резко потребовались мои деньги?!

— Наконец-то правильный вопрос! Дал бы им этот пятак, да дело с концом! — ловко ушла от ответа девчонка. — На фига ты геройствовать начал? Меня еще впутал, блин…

— А кто тебя просил впутываться!? — не выдержав, заорал Гера. — Чего вы все вообще ко мне привязались?! Я и так уже все, что было, отдал! Нету у меня больше ничего! Нету!

— Н-да? — Панкушка оценивающе посмотрела ему в глаза, словно проверяя, не врет ли. — А это что?

Покрытый черным лаком ноготок ткнулся в запястье юноши, оставив на коже след в форме полумесяца. Чуть выше «браслета» из толстой суровой нитки, на котором болталась потемневшая от грязи и времени пятирублевая монета.

* * *

Передвигая старую мебель, меньше всего ожидаешь найти клад. Пыль и паутину — это пожалуйста! Мелкий мусор, дохлых насекомых — сколько угодно. Или огрызок карандаша, выпавший из рук и коварно закатившийся в какую-нибудь щель, — почему бы нет? Но никак не клад. Почему-то большинство считает, что в наше время все уже давным-давно найдено и обнаружено. Только люди, по-настоящему увлеченные идеей поиска сокровищ, совершенно точно знают, что это не так. Но и они не станут искать сундуки с пиратскими галеонами у себя дома, сдвигая сросшиеся с полом шкафы кухонного гарнитура.

Гера Воронцов тоже ничего не искал. Он просто демонтировал старую мебель, освобождая место под новенькую немецкую «кухню» с различными примочками вроде сверхмощной вытяжки и посудомоечной машины. Мечта хозяйки дома — каторга для мужчин. Замена мебели плавно влечет за собой полноценный ремонт, который, подобно смертельному вирусу, перекидывается на остальные комнаты. Гера с отцом уже целую неделю возились на кухне, и конца-края этому занятию пока видно не было. Покрылся новенькой — муха не сидела! — побелкой потолок. С дверей исчезли рассохшиеся наличники. Батарея, сияющая свежей краской, стала похожа на растянутые меха огромного зеленого баяна. Сорванные обои заполнили собой четыре больших пакета для мусора. На неприглядно обнаженном сером бетоне трех стен ярко выделялись гипсовые заплатки.

Четвертая стена до сегодняшнего дня успешно пряталась за массивными полками и тяжеленными тумбами, часть которых была прибита к полу здоровенными гвоздями, ставшими от времени только прочнее. Именно с ними воевал сейчас вооруженный монтажкой и молотком Герка. Бои шли тяжелые, с переменным успехом для обеих сторон. К обеду пальцы юноши были в занозах, а от локтя почти по всему предплечью протянулась глубокая царапина. Потери со стороны кухонной мебели пока что исчислялись двумя выдранными «с мясом» тумбочками и одним снятым шкафом. Кто будет в такой момент думать о сокровищах? Физическая работа дает отдых голове, позволяя сосредотачиваться лишь на самых простых мыслях. Причем зачастую не особенно связных. В голове Герки ленивым ульем гудели сотни маленьких дум, которые, сложись они вместе, превратились бы в картину локальной подростковой катастрофы: он не знал, что делать дальше. Чувствуя себя застрявшим в лимбе, юноша размышлял о том, что лето на исходе, и по уму надо бы ловить последний теплый месяц, а не возиться с древними гробами для хранения посуды. Тем более, август обещал быть по-настоящему жарким, без дураков, а для Карелии это редкость. Можно съездить на рыбалку или на шашлыки за город. Свободного времени — хоть отбавляй. Да только не давала покоя, сверлила назойливая мысль, что «свободное» в его случае равняется «потраченному впустую». Большая часть одноклассников и друзей-сверстников уже сделали шаг, переносящий их на одну жизненную ступеньку выше Геры. Кто-то решил продолжить образование, — в Питере, конечно же в Питере, где еще!? — и теперь примерял на себя гордое звание абитуриента. Кто-то устроился на первую серьезную работу. Это в семнадцать-то лет?! Один лишь Герка Воронцов болтается не пришей кобыле хвост. И ладно бы был не хватающим звезд с неба балбесом, но ведь ни единой тройки в аттестате! Без шести пятерок красный табель! Весь последний год школы Гера строил серьезные, далеко идущие планы: уехать из Сумеречей в большой, кипящий жизнью город, чтобы стать хирургом, учителем или писателем. В воображении он не только поступал в университет, но и с блеском заканчивал его, вне зависимости от того, виделся ли ему филологический или педагогический факультет. Беда в том, что планов было несколько. Воронцову казалось, что после окончания школы он с легкостью разберется, к чему больше лежит сердце, а к чему есть реальные способности. Однако получилось, как водится, несколько иначе. После выпускного Герка внезапно впал в ступор: время пришло, но «судьбоносный выбор» оказался не сделан. Поступать ради самого поступления казалось верхом идиотизма. Тогда-то Воронцов решил для себя, что лучше потерпеть еще год и все как следует обдумать, чем поспешить и ошибиться. Все любовно выстроенные планы пошли прахом, стали менее значимы, чем затихающий в коридорах школы отголосок последнего звонка. А новых Воронцов придумать еще не успел. Благо родители с пониманием отнеслись к метаниям сына. Впрочем, для ответственного Герки, с каждым днем все больше ощущающего себя ленивым дармоедом, это служило весьма слабым утешением. Возможно, будь у него девушка, на подобные самокопания попросту не осталось бы времени. Но девушки у Герки не было. Ловя в блестящем пузатом чайнике свое вытянутое искаженное отражение, пытаясь пригладить взъерошенные волосы, серые от пыли и штукатурки, он силился понять, чего же не хватает этим смешливым красивым балаболкам. И тут же сам давал себе ответ — уверенности. С противоположным полом, не только со сверстницами, но даже с наглыми восьмиклассницами Гера чувствовал себя беспомощным, точно белая мышь рядом с обманчиво ленивым питоном. Воюя с неподатливым плинтусом, юноша утешался тем, что, по сути, ни одна знакомая девушка не нравилась ему настолько сильно, чтобы ради нее стоило преодолевать собственную робость.

Да, определенно не о кладах думал Герка, отдирая растрескавшуюся деревяшку, приколоченную, казалось, целой сотней гвоздей. Пока сокровище, блеснув короткой, но яркой вспышкой, само не дало о себе знать. Солнечный луч, случайно упавший в щель между стеной и досками пола, не умер в наполненной пылью темноте, а отразился от какого-то металлического предмета, привлекая внимание Геры.

Облегченно звякнули отложенные в сторону инструменты. Чтобы заглянуть в щель, юноша прижался щекой к холодной стене, но даже так ему открылся лишь крохотный участок непроницаемого темного пространства под полом. Новые лучи-самоубийцы, готовые без раздумий сигануть в этот мрак, объявляться не спешили. Пришлось, кряхтя, опуститься на четвереньки и прижаться к полу лицом, чтобы увидеть закругленный ребристый бок какой-то монеты, почти полностью похороненной в пыли и строительном мусоре. Вот тогда-то Герка впервые подумал о сокровище. Построенный в середине тридцатых годов дом, в котором находилась квартира его родителей, был одним из немногих, уцелевших после Великой Отечественной. Конечно, ожидать, что тут обнаружатся золотые соверены или серебряные царские монеты, было глупо. Герка и не ожидал. Ему вполне сгодилась бы пригоршня довоенных советских копеек.

Пальцы Геры нельзя было назвать толстыми, однако в щель они не пролезут, это было видно сразу. И все же, прежде чем сходить в родительскую комнату за пинцетом, юноша попытался отжать крайнюю доску монтажкой и подцепить монету. Кончилось это тем, что пальцы ему едва не защемило, а тусклый металлический кругляшек зарылся в пыль еще на несколько миллиметров. С пинцетом дело пошло бодрее. Заостренные кончики цепко впились в краешек монеты, и юноша, чувствуя себя вынимающим пулю хирургом, осторожно потянул добычу вверх, к свету. Уже практически извлеченная монета попыталась нырнуть обратно, но была вовремя остановлена — Гера успел прижать ее к стене большим пальцем свободной руки. После этого монета сама скользнула ему в ладонь, будто передумав возвращаться в темное подполье. Поднявшись с пола и отряхнув колени от пыли, юноша поспешил к окну, чтобы, наконец, рассмотреть добычу получше.

Разочарование, которое он испытал, было сродни тому, что накатывает, когда вместо вожделенной игровой консоли родители вдруг дарят тебе на день рождения орфографический справочник. Ожидания не оправдались. Ни золота, ни серебра. Подмигивая на солнце, посреди ладони лежала самая обычная пятирублевая монета. Тяжелый «пятак», сквозь налипшую грязь отсвечивающий мельхиоровым покрытием. Двуглавый орел, раздвинув в стороны когтистые лапы, угрюмо восседал над отчеканенным годом выпуска — 1997. Вверху монеты, прямо между двумя пернатыми головами, издевательски показывающими Гере длинные языки, кто-то просверлил дырочку, уничтожившую первую букву в слове «рублей». Карьера кладоискателя (в мыслях уже вскрывшего пол и отыскавшего там золото Колчака) закончилась, так и не начавшись.

На пять рублей даже мороженого не купить. От досады хотелось швырнуть монету в окно, да жалко было потраченных усилий. Решительно не зная, что делать с находкой, Герка поднес ее к лицу и, зажмурив один глаз, вторым посмотрел на мир через просверленное отверстие. Мир, что характерно, не изменился, оставшись таким же летним и солнечным, только сжался до размеров игольного ушка. И, глядя на утопающий в буйной зелени двор, на мамаш, лениво сидящих рядом с детской площадкой, на их чад, копошащихся в песке и с визгом слетающих с пластиковых горок, Гера внезапно понял, что хочет мороженого. Холодного, слегка подтаявшего пломбира в хрустком вафельном стаканчике, с бумажной нашлепкой сверху, которую можно будет облизать, прежде чем наклеить на ближайшую урну. И непременно с деревянной ложкой-палочкой. Почему-то с ней мороженое всегда казалось вкуснее.

Желание, несмотря на свою внезапность, показалось Герке абсолютно логичным. Ведь это так естественно — есть мороженое, когда на улице такое пекло! Оставив «пятак» на подоконнике, Гера, наскоро сполоснув руки, кое-как стряхнул пыль с одежды: Воронцов решил идти как есть, в обрезанных по колено джинсах и застиранной белой футболке, безбожно заляпанной краской. Знай он, что в следующий раз увидит родной дом еще очень не скоро, наверняка бы оделся потеплее.

В последнюю минуту, уже отперев замок, Герка вернулся, чтобы захватить находку с собой. Расставаться с волшебным ощущением, подаренным кратким поиском несуществующего клада, не хотелось. Это чувство родом из детства, незамутненное, чистое, заставило Герку думать, что он все же нашел свое сокровище: беспросветная тоска, после выпускного ставшая его постоянной спутницей, впервые отступила, пусть всего лишь на несколько минут. Желая продлить ощущение таинственности, загадочности и какого-то легкого чуда, Воронцов вытащил из ящика стола моток «суровой» нитки и, отрезав небольшой кусочек, продел в отверстие на монете. Прежний хозяин «пятачка», похоже, считал его талисманом, и Гера подумал, что ему тоже не помешает немного удачи. Перед тем как выйти из дома, он обвязал веревку вокруг запястья. На счастье.

* * *

За последние две недели почва на клумбах и газонах стала похожа на потрескавшиеся старушечьи пятки, желто-белые, как древняя слоновая кость. Жареная трава уже не так лоснилась зеленью, не тянулась к солнцу, а обессиленно стелилась по высохшей земле, пытаясь спрятаться от губительных лучей. Наступающий грозовой фронт должен был смыть с Сумеречей пыль, грязь и пот, очистить улицы и дороги, разукрасить мир многочисленными лужами с радужными бензиновыми разводами. Остудить это невозможное пекло. Дать, наконец, передышку заточённым в бетонной духовке людям. Но пока что небесная канонада грохотала где-то далеко. Слишком далеко.

Переход из прохладного, темного подъезда в предгрозовую духоту улицы был подобен прыжку в воду. Прокаленный воздух, медленно напитывающийся влагой от идущих на горизонте туч, упал на юношу липкой простыней. Из окна, сквозь прорезь в монетке, мир казался более веселым и жизнерадостным. На деле же яростное солнце безжалостно выжало воду из людских тел, мгновенно превратив Сумеречи в колонию стариков. Престарелые мамы утирали морщинистые лица носовыми платками, размазывая потекшую косметику. Пили пиво на лавочках престарелые спортсмены, и казалось, что их бритые макушки — естественное следствие преклонного возраста. Возле дороги вяло катался престарелый скейтер в майке с изображением какого-то чернокожего гангстера. И только носящиеся по детской площадке спекшиеся на солнце карликовые старички плевать хотели на изнуряющую жару, продолжая бессмысленно расходовать тераджоули энергии.

Мгновенно пожалев о своем сиюминутном желании, возвращаться Гера все же не стал. Тем более что до городского парка культуры и отдыха было рукой подать — не больше десяти минут ходьбы. Конечно, можно было найти мороженое поближе, продуктовый магазин с поэтичным названием «Заря» занимал весь первый этаж соседнего дома, выбор разнообразных эскимо и пломбиров там был просто сказочный. Вот только Гере хотелось именно того, что нарисовало ему воображение, — некий экзотический плод в скорлупе вафельного стакана, наполненного холодной белой мякотью. Такое лакомство выпускал только местный молокозавод — предприятие, навечно застрявшее в советском прошлом и вот уже лет восемь балансирующее на грани банкротства. Ближайшая точка, реализующая его продукты, находилась именно в городском парке.

Солнце стояло в зените, и деревья не давали достаточно тени. Бредя по аллее, Воронцов с каждой секундой все крепче утверждался в мысли, что затея бодрой пробежки по асфальтовому пеклу с самого начала была неудачной. Сумеречи казались выжженной пустыней. Сделав небольшой круг, Гера прошел мимо угловатого, похожего на саркофаг здания мэрии, в надежде немного освежиться возле единственного в городе фонтана. Тот, как и следовало ожидать по закону подлости, оказался выключенным, и Гера не смог сдержать стон разочарования при виде пустой чаши, облицованной пересохшей плиткой. Чтобы добраться до парка, предстояло еще пересечь площадь Мира, миновать Дом культуры и пройти пару кварталов вверх по Советской улице. Обычно Воронцов с легкостью преодолевал этот маршрут, но сегодня ему казалось, будто поход за мороженым продолжается уже целую вечность. Так что, входя в парк, заросший давно не стриженными кустами и вымахавшими до опасных размеров деревьями, он уже еле плелся.

Мимо беспощадно разломанных скамеек, мимо закрытого тира, мимо скульптуры огромного лося, установленной год назад и еще успешно сопротивляющейся вандалам, Герка двигался к центру парка, где, разрушаясь под воздействием стихий, ржавели металлические скелеты аттракционов. С детства знакомые «Колокольчик», «Сюрприз», «Юнга» больше не служили источником радости, а напротив, излучали уныние. Облупившаяся краска делала их похожими на гигантских чешуйчатых рептилий, страдающих от жары, как и все в этом городе. Возле навечно застывшего колеса обозрения, горделиво возвышающегося над верхушками самых высоких деревьев, вновь появилось стойкое желание, плюнув на все, поскорее вернуться домой, чтобы залезть под освежающие струи ледяного душа. Но холодильник с мороженым призывно белел уже в какой-то паре сотен метров. Поворачивать назад сейчас действительно было бы глупо, и Герка чуть ли не бегом припустился к передвижной лавке, где под бело-оранжевым зонтом вяло лузгала семечки дородная тетка в фирменном халате молокозавода.

При виде Герки продавщица тут же отложила в сторону газетный сверток с шелухой. Подавшись вперед, она навалилась на холодильник огромными отвисшими грудями и улыбнулась. В представлении тетки эта улыбка должна была быть широкой и радушной. Вот только поверить в ее искренность мешали кривые зубы да застрявшие между ними черные скорлупки семечек.

— Тоби чого, солодкый?

Чувствуя, как в черепной коробке плавится мозг, а во рту пересыхают последние капельки слюны, Гера ткнул пальцем в приклеенный скотчем ценник, на котором от руки было выведено синим маркером: «Пломбир „Городской"».

— Зараз, зараз хлопчик!

Женщина засуетилась, словно опасаясь, что Гера уйдет к другому мороженщику. Проворно вскочив на ноги, она сдвинула в сторону залепленную ценниками и этикетками крышку: словно открыла древний саркофаг, полный тайн и загадок. Из холодильника приятно дохнуло свежестью. Не сильно, но достаточно, чтобы Герке захотелось, отпихнув тетку в сторону, нырнуть в хранилище брикетов, упаковок и пачек с мороженым. Он даже неосознанно облизнулся. Увидев это, тетка-продавщица, чьи руки и груди погрузились в холодильник в поисках «Пломбира „Городского"», вдруг подмигнула ему и тоже облизнулась, медленно проведя языком по мясистым, потрескавшимся губам. Зажмурившись на секунду, Воронцов потряс головой, отгоняя наваждение. Когда он открыл глаза, продавщица, громко шурша целлофановыми обертками, уже скрылась в холодильнике чуть ли не по пояс. Над холодильником покачивался лишь огромный зад, обтянутый тканью халата, да туго стянутый на затылке пучок рыжих волос с сильно отросшими темными корнями. Казалось, тетка вот-вот провалится внутрь целиком, нелепо взбрыкнув напоследок слоновьими ногами. Но обошлось. С тяжелым вздохом продавщица вынырнула обратно.

— Ось, трымай! — Она протянула покупателю заветный стаканчик с воткнутой в него деревянной ложечкой.

После привидевшегося брать мороженое из рук этой женщины было как-то неприятно, но куда деваться? Аккуратно, даже с некоторой брезгливостью приняв пломбир из сарделькообразных пальцев, Гера полез за кошельком.

— Двадцать пьять рублей, — предвосхищая вопрос, подсказала мороженщица.

В тощем кошельке Геры в общей сложности лежало сотни полторы. Парочка мятых полтинников, три десятки да куча разнокалиберной мелочи, от копеек до юбилейных червонцев.

— Якщо можна, то пьятачками. Мэни на рэшту трэба…

— Извините, нету… могу мелочью дать.

Аккуратно отсчитав нужную сумму рублями и двушками, Гера ссыпал их в протянутую ладонь торговки. Женщина молниеносно поднесла деньги к лицу — со стороны могло показаться, что она их обнюхивает, — и указательным пальцем быстро пересчитала монеты. После чего выжидательно уставилась на Воронцова.

— Э-э-э… все верно? — спросил тот.

Тетка утвердительно мотнула головой, продолжая буравить парня подозрительным взглядом.

— Я пойду тогда? — все еще неуверенно спросил Гера.

Он не понимал, почему вдруг спрашивает разрешения у этой совершенно незнакомой женщины. И отчего-то испытывал стойкое нежелание поворачиваться к ней спиной. Так, пятясь, он отходил от холодильника, чувствуя себя донельзя глупо, но все же не решаясь развернуться. Как назло, парк был совершенно пуст. Мороженщица, до того стоявшая без движения, точно услышав его мысли, вдруг вздрогнула, уставившись на юношу куда более осмысленным взглядом. Осмысленным и плотоядным.

— Зачэкай, хлопче! — окликнула она Герку. — Розминяй мэни червончик по пьяточкам, га?

Гера, у которого от желания убраться отсюда подальше уже сводило пальцы на ногах, удивленно посмотрел на продавщицу. Вроде бы только что русским языком сказал — нет пятерок, так чего она?

— Я бы с радостью, правда, но нечем…

— Точно нэмаэ?

Продолжая пятиться, Гера отрицательно мотнул головой. Настойчивость неприятной тетки раздражала и пугала одновременно.

— Так ты пошукай? Мабудь знайдэшь тьоти пару пьятачкив? То зовсим рэшты нэмаэ… — Торговка продолжала ощупывать парня взглядом, тяжелым, липким, точно воздух вокруг. Вновь облизнувшись, она подмигнула Гере похотливо и масляно. Не выдержав, Герка повернулся к чокнутой мороженщице спиной и побежал.

— Ну и пошел вон отсюда! — неслось ему вслед. — Рожа жидовская! Пятака женщине пожалел! Кто тебя такого вырастил-то, жиденок?! И не приходи ко мне больше, паскуда! А придешь, я тебе ноги вырву, понял!?

Только отбежав на приличное расстояние, миновав мертвые аттракционы и остановившись возле невозмутимого неподвижного лося, Гера понял, что смутило его больше всего. Оскорбляя его, продавщица кричала на чистом русском языке. Без малейшего акцента.

Есть мороженое не было никакого желания. После общения со странной теткой казалось, что лакомство заражено спорами безумия. Стоит только лизнуть, стоит только допустить, чтобы капелька этой отравы попала в организм, как ты в мгновение ока сам станешь безумнее десятка Мартовских Зайцев. Проходя мимо ржавой урны, чьи погнутые бока получили за свою долгую жизнь не один пинок от уличных хулиганов, юноша брезгливо прилепил мороженое на зиккурат из пустых пивных бутылок, окурков и сплющенных алюминиевых банок. За это короткое время вафельный стаканчик успел дать течь, перепачкав Герину ладонь белым и липким. Кое-как убрав остатки мороженого с помощью пучков травы, Герка плюнул на руку, принявшись вытирать ее прямо о край футболки — одним пятном больше, одним меньше, какая разница?

Именно за этим занятием его настиг вопрос странной припанкованной девчонки:

— Эй, пацан, есть пять рублей?!

Глава вторая

ОБА-НА И ВСЕ-ВСЕ-ВСЕ

Когда позвонил Хозяин, Оба-на танцевал на площади перед железнодорожным вокзалом. Привычно заломило затылок, а в позвоночник точно кто-то воткнул раскаленную кочергу — за бесшумную связь приходилось платить болью. От резких судорог движения Оба-на сделались механическими и дергаными, что вызвало настоящий приступ веселья в толпе окруживших его школьников. Работающие в режиме видеосъемки мобильные телефоны придвинулись ближе. Ни дать ни взять многоглазая улитка, с интересом ощупывающая пространство тонкими стебельками щупалец. Под ноги Оба-на, звеня и подпрыгивая на мостовой, обильным дождем полились мелкие монетки. В любое другое время сборщик был бы счастлив без меры — выполнить недельный план за вечер, шутка ли? — но сейчас его мозг терзал сигнал хозяйского вызова, и Оба-на, до крови закусивший губу, чтобы не заорать от боли, думал лишь о том, как бы поскорее оказаться в каком-нибудь безлюдном месте.

Уходить нужно красиво — закон шоу. А Оба-на считал себя профессиональным шоуменом, работающим на уровне более высоком, нежели все эти лощеные глянцевые певички и рафинированные педики с эстрады. Легко рубить бабло, когда за твоей спиной армия из продюсеров, стилистов и пиар-менеджеров. Ты попробуй раскрутить людей на деньги, когда ты заросший полуседой бомж, а всего сценического гардероба у тебя — это драный полушубок, провонявший мочой, грязью и собачатиной так, что не каждый отчаявшийся бродяга, замерзающий зимой посреди улицы, решится его надеть. А между тем Оба-на носил его даже летом! Впрочем, предпочитая в особо жаркие дни расстегивать пуговицы. Сегодня была как раз такая погода, и в развевающихся полах бывшего когда-то каракулевым полушубка мелькал тощий торс сборщика. Если бы кто-то из снимающих его школьников умел сопоставлять и анализировать факты, если бы эти глупые детишки умели видеть дальше своих носов, они могли бы задаться вопросом, отчего это у грязного, вонючего побирушки такое жилистое и крепкое тело. Нет, конечно же, перед выходом «на работу» Оба-на старательно натирался грязью, но рельефные мышцы под грязью не спрячешь.

Чувствуя, что еще немного, и голова его попросту взорвется, Оба-на задрал в небо клочковатую бороденку, широко раскинул руки и выдал ковырялочку с присядкой.

— Оба-на! — оправдывая свое прозвище, заорал он, задыхаясь.

Что может быть смешнее и забавнее, чем пляшущий под звуки чьего-то смартфона дерганый алкоголик-бродяга? Публика аплодировала, свистела, кричала: «Отжигай, дед!» И Оба-на «отжигал». Тяжело дыша, сборщик «цыганочкой» прошелся по кругу, распугивая школоту ядреным запахом полушубка, после чего, тяжело бухнувшись на колени, принялся поспешно сгребать мелочь. Голова его продолжала разрываться от регулярных непрекращающихся звонков.

Не выдержав, сборщик вскочил на ноги. Распихивая по карманам добычу, ломанулся к зданию вокзала, прямо через толпу подростков, с визгом и матерными криками прыснувших в разные стороны. Кажется, он собрал не все монеты, наметанный взгляд совершенно точно зафиксировал несколько желтых кружочков, валяющихся прямо под ногами малолеток. Да и бес с ними! Среди тех монет нужных не было.

Дверь привокзального туалета едва не слетела с петель, когда Оба-на, с разбегу ударившись в нее плечом, влетел внутрь. Не удержав равновесия, бомж упал на пол, по инерции проехав по кафелю метра полтора. Лежа на полу, прижимая к груди скрюченные от боли руки, он рявкнул, что было мочи: «Слушаю!!!» — чем немало перепугал полного мужчину в рубашке-гавайке, сушившего руки под плотными струями горячего воздуха. Не завершив процедуру, мужчина вытер ладони о шорты и поспешно покинул сортир. Но сборщику уже было плевать. В конце концов, что такого необычного в бездомном, валяющемся на полу общественного туалета? Испугавшийся толстяк забудет о нем уже через полчаса.

— Алло, — уже тише и спокойнее повторил он, — я слушаю…

В голове, где-то в пустоте между ушами, привычно щелкнуло, и черепная коробка наполнилась шумом телефонных помех. Самых обычных телефонных помех, в избытке живущих в любой телефонной трубке. Лет десять назад, когда Оба-на впервые опробовал новый непривычный способ связи, ему казалось, что звук раздается прямо в ушах. Лишь наловчившись принимать сигнал и внятно отвечать, он сообразил, что на самом деле голос Хозяина звучит у него в мозгу. Это было совсем не больно, в отличие от самого «вызова». Стоило ответить, и дергающая, пульсирующая боль отпустила. Однако тишина, разряжаемая лишь коротким неприятным потрескиванием, терзала сборщика гораздо сильнее. Хозяин молчал, а это было неправильно. Неправильно и жутко.

— Хозяин? Хозяин, простите… Я, это, — Оба-на облизнул пересохшие губы. — Я квоту отрабатывал, никак не…

— Я знаю, — прервал сборщика мягкий хозяйский баритон.

Голос у босса был — заслушаешься. В этом отношении Оба-на ему крайне завидовал, как шоумен шоумену. Но как подчиненный никогда не давал себе обманываться — несмотря на мягкий тон, Хозяин был той еще сукой. Ведь знал же — сам сказал, что знал! — но продолжал названивать! Разве не сука? Точно, сука и есть! Мысленно радуясь тому, что полноценную ментальную связь с Хозяином наладить так и не удалось, и тот слышит только то, что сборщик произносит вслух, Оба-на молчал, терпеливо ожидая команды. Хозяин никогда не звонил по пустякам.

— Собери своих. Как можно быстрее.

Предчувствие не подвело. Собирать всех по приказу Хозяина приходилось нечасто. Внимательно, чтобы не дай Случай не пропустить что-нибудь важное, Оба-на впитывал каждое слово босса. Ситуация вырисовывалась странная. Необычная ситуация, редкая, что уж там. Такой шанс, пожалуй, только раз в жизни и может выпасть. И то если страшно свезет. А сборщик изголодался по удаче. Однако вместо воодушевления под спокойный размеренный голос Хозяина Оба-на вдруг ощутил неприятный озноб, прошедший по всей спине, от шеи до копчика. Одновременно с этим накатила чудовищная депрессия. Есть такое выражение: разбившему зеркало пять лет удачи не видать. Так вот сейчас Оба-на почувствовал себя так, словно только что разбил сразу с десяток зеркал.

Инструкции Хозяина, как всегда, были четкими и лаконичными — все общение заняло не больше двух минут. После этого голос в голове сборщика замолчал. Несказанно обрадовавшись, Оба-на поднялся с пола. Хлопнула дверь, пропуская в сортир очередного посетителя. Дородный детина в полицейской форме, кивнув сборщику, как старому знакомому, прошел к писсуарам, на ходу расстегивая ширинку. С местной охраной Оба-на уже давненько навел мосты любви и дружбы, в конце каждого месяца засовывая в пухлую лапу старшего смены три тысячные купюры. Конечно, с точно такой же легкостью любому из них он мог бы засунуть под ребра нож… Но Оба-на никогда не гадил там, где работал. С годами научившись подавлять сиюминутные желания ради долгосрочной выгоды, он прекрасно понимал, что всех не перережешь, а с новой охраной все равно придется договариваться. Прикормленная охрана не задавала лишних вопросов, справедливо считая, что у каждого свой способ заработка. Лишь морщилась брезгливо, принимая купюры из грязных рук сборщика. Ежемесячная мзда давала ему не только возможность относительно свободно перемещаться по вокзалу и прилегающим территориям, но и гарантировала, что из всех окрестных бродяг такая привилегия будет только у него одного. В принципе, в случае острой необходимости Оба-на даже мог бы заночевать в зале ожидания. Однако нужды такой не возникало уже давно. В кармане сборщика лежала связка ключей от трех благоустроенных квартир в разных районах Сумеречей — о своих работниках Хозяин заботился.

Подождав, пока охранник покинет туалет, сборщик достал телефон — самую обычную «Нокию», периода раннего средневековья — и щелкнул по кнопке быстрого вызова. Когда трубку на том конце сняли, вместо приветствия бросил:

— Скоморох, бросай херней заниматься и дуй за мной.

Ни следа недавнего пиетета, простой и понятный приказ.

— Да, срочно. Я на Северной площади, возле вокзала. Близнецов захвати обязательно. Тут кое-что серьезное намечается…

Прежде чем выйти из сортира, Оба-на старательно вымыл лицо холодной водой, вместе с потом снимая нервное напряжение. Он с наслаждением пил невкусную, пропитанную хлоркой, теплую воду и думал о том, как же это здорово, когда для кого-то ты сам являешься Хозяином. Боссом. Шумно высморкавшись прямо на пол, Оба-на вытер пальцы о полушубок и выудил из карманов заработанную мелочь. Профессиональное чутье сборщика подсказывало, что сегодня, несмотря на обильный улов, нужные рыбки ему так и не попались. И все же он тщательно обнюхал каждую монету — после разговора с боссом бдительность вырастала в разы. Осмотр оказался нелишним. Среди десятиков и рублей, двушек и полтишков робко сияла копеечная монета. Отливала неровным зеленоватым свечением, каким-то детским и оттого особо трогательным. Оба-на радостно взвизгнул и молниеносно слизал копейку с ладони. Точно зная, что, кроме него, в туалете никого нет, сборщик все же воровато оглянулся. Красть у Хозяина — ужасней преступления не придумать! Хуже даже, чем если бы Оба-на убил и съел собственную мать. Не то чтобы он не мог этого сделать… но все же воровать у Хозяина не следовало.

Глядя, как отражение в зеркале пытается пригладить топорщащуюся бороденку, Оба-на пожал плечами — дескать, что уж тут? Все подворовывают по мелочи. И Хозяин наверняка об этом догадывается, не дурак же он, в самом деле. Главное, не попадаться. Обдумывая эту глубокую мысль, сборщик с наслаждением покатал копейку по деснам. На секунду прижал к нёбу, чтобы лучше ощутить всю сладость детских надежд. Затем, сплюнув копейку на пол, стремительно покинул туалет.

Лежащая на грязном кафеле, залитая слюной монета ничуть не изменилась. Исчез лишь окружавший ее ореол зеленоватого свечения. Как корова языком слизала.

Приземлившись на скамейку, стоящую в тени разросшихся голубых елей, сборщик ждал, лениво наблюдая за снующими людьми. Заключенная в тротуарную плитку-пазл, точно в панцирь, Северная площадь раскалилась на солнце, как сковорода. Поглощенная удача развеяла дурное настроение сборщика — сравнение показалось ему правдивым и поэтичным разом. Насвистывая под нос, Оба-на даже принялся обдумывать свою старую теорию о том, что Случай не любит острых углов, предпочитая круги и плавные линии. Северная, сама похожая на огромную монету, обрамленную елями и скамейками, в эту концепцию вписывалась идеально. Все в ней выглядело этаким скругленным. Даже новое здание вокзала обнимало верхушку площади полукругом, а не венчало уродливым прямоугольным ящиком, как старое деревянное, сгоревшее три года назад. Тот сарай с просевшей крышей Оба-на любил, как любил все, что напоминало ему о молодости. Но не признавать достоинства новостроя, украсившего площадь фэнтезийной башенкой с высоким шпилем и часами, не мог. Любой вокзал для сборщика — место силы, его неиссякаемая кормушка, его Мекка. И чем больше вокзал, тем, соответственно, больше кормушка. Раньше, когда Оба-на был еще совсем салагой, эту функцию выполняли придорожные трактиры и постоялые дворы. А сейчас вот — вокзалы. Поменялось лишь название. Сущность же осталась прежней: любая транспортная развязка — это сплетение людских судеб, кратковременное и насквозь случайное. А там, где Случай, там и сборщик.

Человеческие потоки накатывали, как прилив, строго в определенное время, привязанное к каждому конкретному маршруту. Как раз сейчас идущий на Мурманск фирменный поезд «Арктика» погнал от себя очередную волну встречающих, провожающих, прибывших, а вместе с ними — пару назойливых таксистов, несколько работников железной дороги да с десяток случайных прохожих. В редкие минуты нечаянного отдыха Оба-на любил посидеть вот так, поглядывая, кто из проходящих мимо людей заряжен Удачей. Вон один из таксистов, тощий усач в старом спортивном костюме, убедил-таки грузную тетку с целым выводком детей воспользоваться именно его услугами. Над головой водилы слабо затрепетала зеленоватая аура. Оба-на кивнул сам себе: повезло, что тут скажешь. Работа таксиста — это всегда лотерея. Сегодня счастливый билетик вытянул усач. Двое его коллег, также осаждавших многодетную тетку, уныло поплелись к своим машинам. А вот еле переставляющий ноги мужичок затрапезного вида бухнулся на колени, подбирая оставшиеся от выступления Оба-на монеты. Тоже везунчик… даже двойной, учитывая, что сборщик решил не откручивать бедолаге голову. По незнанию ведь границы нарушает, не по злому умыслу. А этот вот, деловой, с портфелем? Оба-на даже привстал, заинтересованный: широко шагающий мужчина в дорогом костюме оставлял за собой свеженький шлейф красивого зеленого света. Вероятно, коммерсант, заключивший удачную сделку. В иное время сборщик непременно последовал бы прямо по быстро растворяющемуся в воздухе следу, чтобы проверить везунчика на наличие счастливых артефактов. Да буквально еще пять минут назад, не раздумывая, бросился бы следом. Но после разговора с Хозяином он лишь терпеливо ждал, когда его подберет Скомороший грузовичок, и наслаждался покоем. Если все пойдет как задумано, то велика вероятность, что ему больше не придется гоняться за удачей. Удачи будет — море разливанное.

* * *

Обернись убегающий от мороженщицы Герка хоть на секунду, он бы увидел кое-что любопытное. Нечто такое, что смогло бы как-то подготовить к тем удивительным странностям, что свалились на его голову чуть позже. Но подгоняемый проклятиями и угрозами (И не приходи ко мне больше, паскуда! А придешь, я тебе ноги вырву, понял?!), Воронцов спешил оказаться как можно дальше от дородной тетки с кучей тараканов в голове. А между тем, исчерпав запасы проклятий, продавщица не успокоилась. Нет, она не бросилась за Герой в погоню. При ее габаритах на поимку юркого подростка можно было рассчитывать только в том случае, если тот сам подойдет к ней вплотную. Порывшись в широком кармане засаленного передника, тетка выудила здоровенный мобильник с исцарапанным экраном. Ткнув мясистым пальцем в одну из «горячих кнопок», тут же приложила телефон к уху. Сжимая потной ладонью трубку, вслушиваясь в длинные гудки, тетка жадно смотрела в ту сторону, куда убежал маленький жиденок, точно надеясь, что негодный паршивец вернется, одумавшись. Но аллея, разделенная надвое узким языком газона, поросшего пожухлой от жары травой, оставалась пустынной. К тому же ответа все не было, а дрожащие от ярости толстые пальцы никак не хотели попадать по кнопке автодозвона. От этого тетка зверела еще больше и с ненавистью потрясала кулаком, грозя невидимому мальчишке.

Со стороны могло показаться, что обиженная женщина звонит родственнику или другу, чтобы пожаловаться на несправедливость, царящую в нашем несовершенном мире. Настоящие странности начались, когда, устав от постоянной занятости абонента, продавщица спрятала телефон обратно в бездонный карман передника. Крепко ухватившись за крышку холодильника, тетка не стала сдвигать ее в сторону, а резко рванула вверх. В это мгновение она выглядела как тяжелоатлет, пытающийся оторвать от земли неподъемный снаряд. И дело было не только в широкой стойке и уверенном хвате. Пытаясь открыть крышку вопреки ее устройству, продавщица прилагала невероятные усилия. Синими пульсирующими червяками поползли по вискам вздувшиеся вены. Капли пота проступили на узком лбу, через переносицу стекая на свиные глаза и дряблые щеки. Затрясся жир массивных рук, напрягающихся в нечеловеческом рывке.

Казалось, еще немного, и, не выдержав такого напора, оторвется вся верхняя часть холодильника… Но вместо этого крышка действительно откинулась назад, выпустив в жаркий воздух облачко морозного пара. С облегчением выдохнув, мороженщица облокотилась на холодильник, переводя дух. Руки ее все еще подрагивали. Однако долгий отдых явно не входил в планы их хозяйки. Как ныряльщик, делающий «щучку», огромная тетка с неожиданным для ее габаритов проворством впихнула в холодильник верхнюю половину тела. Такой трюк она проделывала, когда искала маленькому жиденку пломбир, — точно так же исчезли в небольшом холодильнике сперва руки, затем обвислые груди и нечесаная рыжая голова.

А потом случилось невероятное. Оставшиеся снаружи слоновьи ноги оттолкнулись от асфальта, подбросив неподъемную задницу в воздух. На мгновение мелькнули толстые икры, утянутые корректирующими чулками, и тут же исчезли в недрах портативного уличного холодильника, который никак, совершенно никак, абсолютно никак не мог вместить в себя взрослого человека такой комплекции. Спустя еще какое-то мгновение сама собой захлопнулась крышка, точно задраившийся люк уходящей на глубину субмарины. Одинокий холодильник сиротливо остался стоять в тени разросшихся тополей. И будьте уверены, даже если бы на него наткнулся человек, гораздо менее высокоморальный и честный, чем вы, даже в этом случае его содержимому ничего не угрожало. Каждый мелкий хулиган Сумеречей знал, что связываться с Халей-мороженщицей — себе дороже.

* * *

К полудню солнце перестало растягивать румяные щечки в ласковой улыбке, показав свое истинное лицо: лицо раскаленной звезды, точно голова горгоны Медузы, обрамленное извивающимися протуберанцами. Оно обрушивалось на Сумеречи, как огромный паровой молот, щедро раздавая неосторожным горожанам тепловые удары. Съеживалась, теряя насыщенный зеленый цвет, листва на деревьях. Выкатив розовые языки, тяжело дышали бездомные собаки. В поисках тени псы рыли ямы в корнях деревьев, но высохшая земля не давала прохлады. Над городом летала сухая колючая пыль и запах разогретого битума.

Раскаленный воздух заставлял дрожать контуры зданий, отчего они казались гигантскими оплывающими свечками. Озверевшее светило огнедышащим драконом пролетело над улицами, разгоняя по домам даже самых безрассудных. Те, кто успел прикупить вентилятор или кондиционер до того, как они исчезли с прилавков, подставляли разгоряченные лица прохладному искусственному ветру. Менее прозорливые страдали, потели и молились о скорейшем закате. Город вымер.

Даже окружающий городскую больницу рекреационный сквер, традиционное место прогулок жителей близлежащих улиц, выглядел сейчас заброшенным и неухоженным. Обычно в полдень жизнь здесь кипела, но сегодня не просто замерла, а, казалось, закончилась вовсе. Медперсонал не сновал между корпусами с озабоченным видом, не сидели на лавочках выздоравливающие пациенты. Ни посетителей, ни дворников, ни праздных гуляк. Не видно было даже мальчишек на роликах, этим летом облюбовавших перила возле сквера. И только на заднем дворе среди контейнеров с мусором, наплевав на жару, обстоятельно копошилась любопытная троица.

Строго говоря, непосредственно в мусоре ковырялись только двое, похожие друг на друга низкорослые рыжие бородачи потасканного вида, известные среди коллег по цеху как Близнецы Семка и Ромка. Третий — Скоморох — высокий сухощавый мужчина с осунувшимся, вытянутым лицом, сидел на сломанном кресле, не принимая в работе активного участия. Закинув ногу на ногу, он лениво потягивал сигарету, судя по количеству высмоленных до самого фильтра окурков на асфальте — не первую. Чувствовалось, что окончательно расслабиться ему мешает лишь отсутствие у кресла спинки. Именно поведение выдавало в мужчине главного в тройке; одежда же его была такой же неряшливой и простой, как у подчиненных. Любой ткани мира Скоморох предпочитал джинсу. Даже сейчас, когда столбик термометра уверенно переполз за тридцатку, он не сменил свой обычный наряд на что-то более легкое, продолжая париться в плотных штанах и наглухо запахнутой куртке с длинным рукавом. Детали гардероба плохо сочетались между собой. Да и кому вообще может прийти в голову сочетать красный низ с зеленым верхом? Впрочем, Скомороха это волновало в последнюю очередь. Пусть мажорики одежку по моде таскают, а для него джинса, как была робой с момента изобретения, так робой и осталась. Не слишком маркая, удобная, долговечная. Прочная, опять же — хорошую джинсу даже крыса не сразу прокусит. А когда роешься по помойкам, столкнуться с крысой — плевое дело. Вытертую зеленую куртку Скоморох любовно украшал найденными металлическими значками и цепочками. Всем говорил, что это для дополнительной защиты (мелкие железяки с кольчужной плотностью покрывали ткань), на деле же причина была в его генетической любви ко всему звенящему. В самом деле, двадцать первый век на дворе, не носить же шапку с бубенцами? А так — хоть какая-то отрада для заблудшей скоморошьей души. Свой костюм Скоморох надевал на работу уже третий год и сносу ему пока что не видел. За это время появилась только одна синяя заплата на коленке, по глупости разодранной об угол мусорного ящика.

Из мусорного бака вынырнул Близнец-Семка. Несмотря на то что к рыжей бороде прилипла какая-то гнилая дрянь, лицо его сияло.

— Зацени, бригадир! — предъявил он Скомороху раскуроченные внутренности системного блока. — Не, живут же люди, а? Компутеры выбрасывают! А еще говорят, что в Европах лучше! Чем лучше-то? Вон, захотел — купил компутер, захотел — выкинул. Зажиточные, с-с-сцуки…

Последние слова коротышка цедил уже с ненавистью, начисто подавившей первичное восхищение от находки. Близнец-Семка вообще был существом крайне возбудимым, способным за долю секунды переходить из одного эмоционального состояния в другое, иногда диаметрально противоположное. Пожалуй, именно этим он больше всего отличался от брата, апатичного меланхолика, которого Скоморох считал (возможно, вполне обоснованно) умственно отсталым.

Ромка тем временем потрошил приваленный к мусорным контейнерам диван, с мясом выламывая брус и ДВП и перетаскивая их к фургону. Металлические пружины и уголки он аккуратно складировал в стеганый мешок. Скоморох точно знал, что с таким же бесстрастным лицом Близнец-Ромка расчленял бы человеческое тело. В смысле не просто знал. Сам видел неоднократно.

Братья Семка и Ромка различались не только темпераментами, но и внешне. Строго говоря, они вообще не были близнецами как таковыми. «Близнец» на самом деле была их фамилия, доставшая от отца, очень любившего выпивку и женщин и при этом не жалующего контрацептивы. Несмотря на высоких матерей, братья унаследовали от папаши нестандартный рост — намного ниже среднего. Про таких обычно говорят «метр с кепкой». Для людей сторонних братья действительно могли сойти за двойняшек. Лишь немногочисленные знакомые Близнецов знали, что на деле Семка не только выше на три сантиметра, но и на три года старше.

Сборщики поговаривали, что братья сами приложили руку к исчезновению своего незадачливого родителя, однако Скоморох доподлинно знал, что это не совсем так. По большому счету, Близнец-папа никуда не исчезал. По крайней мере, тело его все еще территориально находилось в пределах Сумеречей. В их фургончике стоял старый холодильник «Бирюса», вот там-то оно и лежало. Точнее, то, что от него осталось. Каждый год Семка и Ромка отмечали день своего семейного воссоединения, и часть папаши неизменно присутствовала на празднике в качестве главного блюда. В прошлом году это был гуляш из легких и печени. На вкус Скомороха, сильно переперченный.

Бригадир принял у низкорослого Семки растерзанный системник. Покрутил его в руках, прицениваясь.

— Годно, — кивнул он наконец. — На радиорынке толкнем, по-любому кому-нибудь понадобится. Поройся еще, там до хрена должно быть… Больнице бабла отсыпали, они теперь старье тоннами списывают.

— Есть там еще, есть! — радостно заверил Близнец-Семка, напавший на золотую жилу. — Все дно завалено! Как будто компутерный магазин, а не больничка!

Коротышка вновь нырнул в гору мусора, разбрасывая в разные стороны пакеты с отходами, точно крот, отваливающий пласты жирной, переполненной червями земли. Вообще, день выдался не слишком удачным, и потому находка обнадеживала. Всего улова было — пара мешков пластиковых бутылок вперемешку с жестяными банками да старая мебель, которую Близнец-Ромка превращал в дрова для дачников-пенсионеров, увлеченно орудуя здоровенным колуном. И то и другое уходило за сущие копейки. Конечно, ради монет сборщики и работали, но ведь мелочь мелочи рознь. Выручки с сегодняшней добычи едва ли хватит разменять на две пригоршни пятаков. А сколько из них будут счастливыми? Скоморох даже начал опасаться, что квоту они сегодня не выполнят, и завтра придется работать допоздна, наверстывая упущенное. Поэтому, когда телефон заиграл мелодию вызова от Старшего сборщика, Скоморох слегка струхнул. Вообще, на невыполнение малой квоты обычно закрывали глаза, давая возможность отработать до конца недели или даже месяца, что для их профессиональной команды было как два пальца об асфальт. Но с фигурами такого масштаба, как Оба-на или Хозяин, нельзя быть уверенным ни в чем. Скомороху очень не понравилось, что позвонил Старший сборщик синхронно с его мыслями о невыполнении квоты. Это настораживало.

— Алеу? — неуверенно протянул он в трубку, попутно шикнув в сторону выбравшегося из бака Близнеца-Семки, протягивающего целую вязанку дохлых оптических «мышей».

— Скоморох, бросай херней заниматься…

Голос у Оба-на казался слегка замученным и каким-то взволнованным. Таким не распекают подчиненных за нерадивость. Таким сообщают нечто важное, таким посвящают в тайну. Скоморох слушал, постепенно проникаясь настроением Старшего сборщика, ощущая, как от внезапно нахлынувшего охотничьего азарта встают дыбом волосы на загривке. Действительно, со слов Оба-на получалось, что им выпало поучаствовать, возможно, в самом серьезном деле в их жизни. Это, конечно, если не произошло никакой ошибки… но ведь Хозяин никогда не ошибается, верно? Подумать только! Лично позвонил, лично приказ отдал, можно сказать, почти поименно пригласил! Ай да мы!

— Чего мы? — подозрительно спросил стоящий по колено в мусорных пакетах Близнец-Семка. Под мышкой у него была зажата простенькая клавиатура, в коротеньких ручонках покоился древний десятидюймовый монитор.

— Молодцы мы! — довольно осклабился Скоморох… — Все, завязывай в помоях рыться, на серьезное дело едем!

— Скоморох, да ты… Да там же залежи еще, епте! — попытался образумить шефа Близнец-Семка. — Там же на две квоты хватит!

— Давай хватай что достал и в машину! — беспрекословно велел Скоморох. И, что в последнее время случалось с ним совсем редко, экспромтом выдал потешку, ментально настраивая подчиненного на нужный лад: — Выпал нам с тобой случай — поживиться невзначай! Оба-на говорит, по Сумеречам Удача непуганой ходит, а мы ни ухом ни рылом. Вовремя подсуетимся, так не две, а двести две квоты закроем, сечешь?

Он еще не успел договорить, а маленький Семка уже пинками подгонял своего не слишком умного, зато очень послушного младшего брата к грузовичку, старенькому «зилку» с кузовом-фургоном. Все-таки великая сила — потешка из уст скомороха, подумал Скоморох, улыбаясь, словно часть рифмованной речевки краешком своей нехитрой старинной магии зацепила его самого. Настроение вмиг приподнялось, взмыв над тем аллегорическим плинтусом, за который закатывалось еще совсем недавно. Скоморох подошел к дверце фургона, чтобы открыть ее перед братьями, стоящими с охапками добычи, и едва не отхватил этой самой дверью по лицу, когда некто невидимый, но явно огромный и злой пинком распахнул ее изнутри. От разбитого носа его спасла лишь врожденная скоморошья реакция, которой позавидовала бы иная кошка. Дверь только-только ударилась о борт, громыхнув железом по железу, а Скоморох уже стоял на полусогнутых, сверкая зажатым в руке ножом с кривым, почти как у серпа, лезвием. Близнецы тоже ощетинились оружием: старший молниеносно вынул из кармана заточенную отвертку, а у младшего на пальцах вырос здоровенный свинцовый кастет. Добытый хлам горами высился у их ног.

— Ага, приссали, щенята?! — раздался знакомый противный голос, и Скоморох спрятал нож, ругая себя за то, что дал возможность застать себя врасплох. Хуже того, дал это увидеть такой дуре и любительнице почесать языком, как Халя-мороженщица. Теперь все сборщики будут с месяц ржать над приукрашенной историей о том, как Скоморох и Близнецы обмочили штанишки, увидев грозную Халю. Ай, да и пусть их! Если порученное Хозяином дело выгорит (а оно не может не выгореть!), то плевать он хотел на других сборщиков, Несчастный Случай их забери!

— Стучаться не учили? — проворчал он, недобро глядя на занявшую весь дверной проем тетку. Все лицо у Хали покрывал стремительно тающий иней. Он же украшал несвежий комбинатовский халат и черные волоски, обильно растущие на жирных руках.

— Вы когда уже эту падаль из холодильника уберете? — вместо ответа спросила Халя. — Весь выход загородили, я из-за него вылезти не могла!

— Это ты об отце моем так?! — Моментально взбеленившийся Близнец-Семка вновь выронил на землю только что поднятый компьютерный хлам и полез в карман за отверткой. — Да я тебе…

Скоморох поспешно положил ему руку на плечо, успокаивая, снимая агрессию.

— Ты чего трубу не берешь, Скоморох? — поинтересовалась мороженщица. Затем пристально посмотрела на братьев, застывших в обнимку с собранным добром. Ее растрепанные кустистые брови подозрительно сошлись на переносице. — Вы собрались, че ль, куда?

— Не твоего куриного ума дело, — отсек Скоморох. — И давай уже завязывай у нас дома шаритъся. Схлопочешь перо в шею, не говори потом, что не предупреждали.

— А ты не пугай! Не пугай! — Тетка грозно повела плечами, еще больше выкатив вперед и без того выпирающую за пределы фургона грудь. — У меня, может, чего по делу сказать есть!

— Так говори или уматывай!

— Ты не петушись, Скоморох! — ехидно улыбнулась Халя. — Вот ты за задание ухватился, а как выполнять его будешь? Где искомое найдешь, подумал?

— И давно ты тут уши греешь? — недобро прищурился Скоморох.

— Нэ то пытаешь, солодкый! — Мороженщица звонко цокнула языком. — А якщо яка-то жинка бачила якогото парубка?

— Ты мне эти свои штучки бросай. Будешь мозги пудрить, велю Семке кишки тебе на шею намотать.

Близнец-Семка довольно осклабился и быстро-быстро закивал головой. Однако в голосе Скомороха, кроме угрозы, звучала теперь и заинтересованность. Украинскую речь он понимал с пятого на десятое, но некоторые слова знал благодаря читанным в детстве книжкам Николая Васильевича Гоголя. «Черевички», например, или «хата». Или вот это — «парубок».

— Ладно-ладно, — примирительно выставив перед собой пухлые ладони, поспешно ответила Халя, вмиг утратившая львиную долю своего гонора. — Видела недавно вашего хлопца. Если уловом поделишься — скажу где!

— Ай, спасибочки вам, барышня, огромное! — Не ожидавший получить от Случая такой подарок, Скоморох даже шаркнул ножкой и поклонился.

Ухватившись за край двери, он с размаху захлопнул ее, силясь причинить наглой Хале как можно больше синяков, шишек и прочих неприятных повреждений тела. Не имеющую скоморошьей реакции мороженщицу спасла только огромная грудь, которая, точно подушка безопасности, приняла на себя основной удар. Тетка ввалилась внутрь, не удержавшись на колоннообразных ногах. Из фургона донесся страшный грохот, а сама машина ощутимо подпрыгнула на рессорах.

Спружинившая дверь вновь распахнулась, и Скоморох, привстав на подножке, заглянул в фургон, оценивая масштабы разрушения. На летний период старенький «ЗиЛ» становился для сборщиков домом на колесах. Пользуясь погодными условиями, бригада работала «в поле», точно колхозники во время страды. Здесь они спали, ели, смотрели телевизор, сюда складывали добытое барахло. Во всех Сумеречах едва ли наберется с десяток живых существ, видевших машину сборщиков изнутри. И уж точно не было того, кто, набедокурив у бригады дома, ушел бы безнаказанным. Падающая Халя, видимо, пыталась удержаться за стоящие вдоль бортов стеллажи. Неудивительно, что не рассчитанные на подобную нагрузку полки не выдержали, погребя мороженщицу под грудами мешков с ценным мусором. К счастью, жилой зоны, где расположились двухъярусные нары, рукомойник и заставленный пирамидами из немытой посуды стол, разрушения не коснулись. Оно и понятно — изнутри площадь кузова была в несколько раз больше, чем снаружи, и жилую часть от входа отделяло почти четыре метра. Как такое могло быть? Почему на их фургончик не распространяются некоторые законы физики? Это было той еще загадкой даже для самих сборщиков. Когда за решение проблемы брался Хозяин, оно всегда получалось простым и эффективным, но не всегда понятным.

Убедившись, что ничего серьезного Халя не поломала, Скоморох спрыгнул с подножки и кивнул Близнецам. Семка и Ромка тут же принялись бодро закидывать внутрь сегодняшнюю добычу. Доски, бутылки, компьютерная рухлядь сыпались прямо на яростно матерящуюся мороженщицу, но коротышки лишь глумливо хихикали. Последним Близнец-Семка закинул маленький, но тяжелый монитор, отозвавшийся сдавленным криком боли и усилившимся потоком ругани, после чего Скоморох закрыл дверь на засов.

— Двинули, — скомандовал он братьям. — И так слишком долго с этой дурой провозились.

— А куда ты поедешь, кретин пустоголовый? — донесся из-за двери сдавленный голос Хали. — Я ж тебе теперь шиш чего скажу!

— В парк поеду, хрен ли тут думать, — удивляясь глупости мороженщицы, ответил Скоморох. — Ты в городском парке квоту отрабатываешь, целыми днями там торчишь. Это каждый сборщик знает. Так что, если не соврала, то там только и могла его видеть.

Сквозь двери донесся разочарованно-обиженный стон, сопровождаемый оханьем, кряхтением и грохотом.

— И, это… — перед тем как сесть в кабину, крикнул сборщик, — прибери там чего раскидала. Если зайдем, и будет срач — шкуру спустим!

— Ты только не забудь, слышь, Скоморох?! Это я его первая нашла! — донесся ему вдогонку голос Хали-мороженщицы. — Я первая нашла! Мне удачи положено! Первый всегда в доле!

— Был в доле — стал в неволе! — отшутился Скоморох, хотя и знал, что засов на двери Халю не удержит. Уйдет так же, как пришла, через холодильник. Но отказаться от потешки, отвесившей мороженщице легкую мысленную оплеуху, не смог. Потешка получилась не самая лучшая, простенькая, почти детская, но Скоморох радовался и такой. В свете маячащего на горизонте большого дела старые навыки возвращались очень быстро.

Он ловко запрыгнул в кабину, где уже сидели Близнецы, и велел:

— Давай, Ромка, в парк гони! Нам сегодня удача прет!

Старый фургончик работал на удивление негромко. Один только раз, когда Семка, повернув ключ зажигания, нетерпеливо вдавил в пол педаль газа, двигатель рявкнул, точно здоровенный пес, взявший след. После под капотом машины раздавалось лишь размеренное урчание, как у дорогой иномарки. Сборщики умели гасить ненужное внимание к своему бизнесу. Тихо приходили, тихо брали свое, тихо уходили. Иногда случайно или намеренно столкнувшиеся с ними люди тихо исчезали, если успевали заметить слишком многое. Сборщики не любили бывать на виду и знали множество способов оставаться незамеченными.

Спустя минуту после того как машина отъехала от больницы, на задний дворик вышла усталая пожилая медсестра в потемневшем от жары под мышками и возле шеи халате. Крутя в пальцах незажженную сигарету, она удивленно осматривала разоренные мусорные баки. Кто-то разломал списанную мебель едва ли не в щепки, а между тем женщина, недавно выходившая покурить, не только никого не видела, но даже не слышала ни звука. Чиркнув зажигалкой, медсестра тяжело плюхнулась на удачно поставленное в тенечке поломанное кресло. Это все мальчишки-роллеры, не иначе, подумала она. На ползущий вдоль сквера синий «ЗиЛ» женщина даже не посмотрела.

Выкатившись за пределы больничного городка, грузовичок сборщиков попал на Хвойную улицу, засаженную почему-то тополями и разросшимися кустами сирени. Здесь он принялся уверенно набирать скорость. Чтобы добраться с расположенной на окраине Сумеречей Хвойной до железнодорожного вокзала, предстояло проделать немалый путь по разбитой объездной грунтовке. А когда промышляешь добычей Удачи, мешкать не следует. Иногда из-за какой-то упущенной доли секунды ваши пальцы пролетают в миллиметрах от ее хвоста.

* * *

К пиву он взял вяленного леща. «Поповское» — местный сорт, свое название получило от Попова порога, поселка, где его варили. Особыми достоинствами напиток не обладал, но в розлив бывал весьма недурен. Особенно в такую жару.

Небывалый зной распугал даже законченных алкоголиков, столики возле «Пивной на Пробной» пустовали. Это было хорошо, потому что он не очень любил людей. Холодное пиво с рыбой любил, а людей — не очень.

Смакуя удовольствие, он сдул с кружки невесомую шапку пены. Со стола на него таращил пустые глазницы вяленный лещ. Рыбалку он тоже не любил, хотя всегда был не прочь «поудить рыбку в мутной воде». Увлекательное занятие, хоть при этом и крайне непредсказуемое, а подчас даже опасное. Один Случай знает, кто находится на конце туго натянутой лески, в дугу изогнувшей удилище. Костлявый окунь или жирная форель? Или неведомая зубастая тварь, способная сожрать самого рыбака?

Крепкие зубы оторвали кусок леща. Задумавшись, он даже не замечал, что забыл почистить рыбу.

Нужно набраться терпения. Хватать удилище самому можно, только когда точно знаешь, кого скрывает мутная вода, и насколько глубоко заглочен крючок. Наживка насажена. Удочка заброшена, и на случай поимки подводного чудища до поры до времени ее держат чужие руки. Руки, лишиться которых будет не жалко. Совсем скоро над водой покажется плавник. Остается лишь немного подождать. И уже тогда, если блеснет на солнце золотая чешуя — тянуть изо всех сил. Быстро и не раздумывая.

Хозяин медленно отхлебнул большой глоток пива, отправляя перемолотый комок мяса, костей и чешуи гулять по пищеводу.

Что-что, а ждать он умел.

Глава третья

БЕГИ И ПРЯЧЬСЯ

Озлобленное солнце перевалилось через самую высокую точку, начиная долгий путь к западу. Прохладнее не стало, зато появились исчезнувшие было тени. Сейчас Воронцов многое бы отдал, чтобы очутиться под густой кроной какого-нибудь дерева. Лоб и виски усыпали капельки пота, футболка требовала, чтобы ее отжали, но юноша стоически терпел мучения, надеясь, что упертой панкушке сейчас так же несладко. Герке, ставшему участником странных, отчасти даже пугающих событий, хотелось объяснений. А единственная, кто мог их дать, изъяснялась туманно и загадочно. И если для того, чтобы разговорить девчонку, необходимо как следует прожариться — что ж, пусть так! В парке по-прежнему не было ни души, так что парочка, играющая в гляделки посреди аллеи, могла смутить разве что скульптуру лося, безучастно наблюдающего за ними с невысокого постамента.

Вытянув перед собой руку, Воронцов недоверчиво разглядывал виновника всех сегодняшних бед. Пятак, болтающийся на обвившей запястье нитке, напоминал повесившегося колобка, который до этого угодил под фабричный пресс. Мелкая разменная монета, на которую и коробок спичек не везде купишь. Поверить, что именно она дала толчок, от которого образовалось цунами сегодняшних неприятностей, обрушившихся на Герину голову, было трудно. Легче предположить, что его разыгрывают. Например, один из центральных телеканалов снимает в Сумеречах очередную дурацкую «скрытую камеру». Версия, конечно, исключительно в порядке бреда, но она могла бы многое объяснить, хотя и не выдерживала никакой критики: Гере никогда не доводилось видеть такой многоступенчатой телевизионной подставы. Мороженщица, троица гопников, девчонка еще эта… как минимум, пять актеров на разных локациях. Причем, судя по тому, как, не желая успокаиваться, бешено колотится сердце юноши, актеров весьма и весьма хороших. К тому же эти исчезающие татуировки… Что это? Дорогостоящий спецэффект? Но ведь, в конце концов, они в реальном мире, а не в «зеленой комнате»! Как и большинство сверстников, Гера не знал, кто такой Станиславский, но это не мешало ему цитировать театрального классика. «Не верю! — убежденно кричал ему рассудок. — Не верю!»

Вот это? — Гера попытался сорвать злополучный пятак с запястья, но быстро убедился, что привязал его накрепко. — Им всем вот это надо было? Они у меня кошелек отняли, чуть не избили, а им реально всего пять рублей надо было? — В бешенстве рванув нитку еще пару раз, он бросил эту затею, решив избавиться от монеты, как только под рукой окажется что-нибудь острое.

Девчонка пожала плечами, дескать, хочешь — верь, хочешь — нет, а только так оно и есть.

— Чушь какая-то, — Гера взъерошил волосы, будто пытаясь вычесать из головы недоумение. — Ничего не понимаю…

— И не поймешь, — уверенно поддакнула панкушка. — Тут вообще без пол-литра не разобраться, а у тебя времени в обрез. Угораздило же тебя на Халю-мороженщицу выйти! Скоро каждый бомж будет знать, что тебя в парке видели. А ты тут стоишь, сопли на кулак наматываешь!

Запутавшись еще больше, не зная, что ответить, Гера промолчал. Молчала и его новая знакомая. Только она, в отличие от Геры, еще и заметно нервничала, постоянно оглядываясь по сторонам.

— Тебя как зовут-то хоть? — спросил Гера, лишь бы хоть что-то спросить.

— Лиля, — коротко ответила панкушка. — А тебе не кажется, что сейчас неподходящее время, чтобы меня клеить?

— Да я не… я просто… — чувствуя, что начинает краснеть, пробормотал Герка. — Надо же знать, кому спасибо говорить… А меня…

— Гера. Я знаю, — нетерпеливо перебила его Лиля. — В твоем положении, Гера, нужно как можно меньше стоять на месте и чесать языком. Безопасней…

Пожалуй, в том, что его имя знает совершенно незнакомая девушка, особой мистики не было. Ну мало ли, может, общие друзья «ВКонтакте», или на «Фэйсбуке», или там еще чего. Но почему-то именно эта деталь заставила Герку поверить, что никакое это не дурацкое телешоу. Что все реально.

— Гера, — на автомате все же закончил он. — А откуда ты…

— От верблюда, блин! — Лиля, похоже, умела читать мысли, с легкостью отвечая на еще не заданные вопросы. — Твое имя с сегодняшнего дня каждый местный сборщик знает. И мой тебе совет: домой не возвращайся. Адрес твой для них тоже не секрет. То, что ты в парк выскочил, вообще большая удача. Впрочем, это-то как раз неудивительно…

— Подожди-подожди! Стоп! — Приостанавливая поток слов, каждое из которых было понятным в отдельности, но в сочетании с другими отчего-то превращалось в шпионскую шифровку, Воронцов выставил руки ладонями вперед. И автоматически отметил, что взгляд неформалки мгновенно прикипел к болтающемуся на запястье амулету. — Что еще за сборщики? Откуда они мое имя знают? Зачем я им вообще сдался?

— Слишком много вопросов для человека с ограниченным временем, Гера. Тебе ноги уносить надо, а не о высоких материях трепаться…

Что-то в ее тоне или в настороженно бегающем взгляде заставило Герку проникнуться. Слово «сборщик» не вызывало у него пугающих ассоциаций, однако от контекста, в котором его употребляла Лиля, неприятно шевелились волосы на макушке. Вероятно, именно поэтому Гера сделал то, на что никогда не решился бы в обычной ситуации. Сделав шаг к Лиле, он поймал ее запястья и крепко сжал их. В этом жесте уверенное требование смешалось с отчаянием утопающего, хватающегося за соломинку.

Конец ознакомительного фрагмента

Добавить комментарий

CAPTCHA
В целях защиты от спам-рассылки введите символы с картинки
Image CAPTCHA
Enter the characters shown in the image.