# Корни огня

Владимир Свержин

Команда стажеров Института Экспериментальной Истории во главе с инструктором, неподражаемым Сергеем Лисиченко по прозвищу Лис, с блеском выполнив задание, готовится вернуться в родной Институт.

Конечно, Париж древних франков — еще совсем не тот, каким мы его представляем сегодня, но придворные интриги и политические игры там уже кипят в полную силу. События разворачиваются так стремительно, что прощание с новыми друзьями приходится отложить на неопределенное время, ведь не могут наши герои оставить соратников — без поддержки, а вопросы — без ответов. Придется поломать голову, — и, возможно, не только свою, — чтобы разобраться: отчего ожила каменная химера; как раскрыть тайну медальона и вывести на чистую воду вражеского диверсанта; можно ли причислить дракона к лику святых?

На этот раз предстоит сражение с противником, который слывет неодолимым, да еще в неразберихе военного похода придворные заговорщики пытаются захватить власть!

> Половина всей лжи, которую приходится слышать, — это неправда.

> Янина Ипохорская

## Краткое содержание романа «Семена огня», первой книги цикла «Полигон миров»

Международный Институт Экспериментальной Истории, выполняющий специальные исследования в сопредельных мирах, отправляет на «преподавательскую работу» одного из лучших оперативников — Сергея Лисиченко по прозвищу Лис. Ему предстоит «обкатать в полевых условиях» трех молодых специалистов: прелестную Женечку, ловкого Бастиана и могучего Карела. Эпоха для тренировочного выезда выбрана непростая — Темные века Европы. Но задание на первый взгляд не слишком замысловатое: отыскать и спасти от гибели вдову и сына кесаря Дагоберта, властителя франков, убитого заговорщиками.

Однако с первых шагов становится ясно, что легкой прогулки не предвидится: кроме людей, чья неотесанность может соперничать разве что с их коварством, героям предстоит встретиться с драконами, гарпией и чудовищным представителем иного мира — хаммари. Преодолев все препятствия, инструктор и его подопечные постепенно сплачиваются в единую команду, способную противостоять могущественным врагам. Им удается спасти принца — наследника драконьего рода. Из их рук он получает венец кесаря франков…

## ПРОЛОГ

> Смерть — высший гарант равенства.

> Максимилиан Робеспьер

Он вышел из каменной бездны. Пламя, точно верный пес, следовало за ним. Едкий дым служил ему плащом. Он ступал по костям жертвенных тварей, с хрустом ломая их. И те, что отдали жизни сто лет назад, и испустившие дух нынче утром крошились под его пятой, точно он был порождением скал, открывших его народу заветный путь. Их сила оживляла пламень мертвой крови, наполняла мощью уверовавших — всех, кто пришел в это утро к великому святилищу в Рифейских горах. Воины упали ниц — грозные носители клинков, сыны победы, не знающие пощады, не ведающие страха и спешащие на пир кровавой стали куда охотней, чем на брачное ложе. Он ступал, любуясь коленопреклоненным воинством, с наслаждением вдыхая аромат горелой плоти.

Гортанный клич, неудержимый вой животной радости звучал в его ушах. Народ был счастлив приветствовать своего отца и повелителя.

— Как вы простерлись нынче предо мной, — глухо начал он, кутаясь в густые клубы смрадного дыма. Этот струящийся покров несказанно красил его, ибо редкий смельчак отважился бы бестрепетно смотреть в обсидиановые черные зрачки двух его голов. Обе пасти оратора говорили в унисон, широко открываясь, являя миру ряды острейших клыков, — так и все народы преклонят колена пред вами! Вот мечи, которые я обещал вам! — Он простер длань, и бездна точно выплюнула тысячи острых стальных жал. — Пред ними щиты врага — не крепче овечьей шкуры, и любая броня — как холст. Берите их, сыны мои, и напоите кровью, ибо они жаждут, и жажда их ревностна и неутолима. В тот день, когда вы забудете о ней, эти зубы дракона, острейшие, крепчайшие во всех землях и во все времена, обернутся против вас. Несите же имя свое на острие клинка вслед за дневным светилом! И да не устоит перед вами ни воин, ни женщина, ни ребенок, ни слуга ложного бога, который и сам безропотно дал убить себя тем, в чьих руках были мечи! Ступайте и помните имя свое!

— Абар! — тысячами голосов взревела толпа. — Абар!!!

## ГЛАВА 1

> Что бы ты ни делал, это привлечет на твою голову огонь противника, тем более если ты не делаешь ничего.

> Закон Мерфи для военного времени

Кавалькада неспешно двигалась по лесной дороге, давая любопытному зверью и птицам редкую возможность поближе рассмотреть юного государя франкских земель и его свиту. Впереди, уже совсем близко, не более чем в полудне пути, оберегаемый от врагов быстрыми водами Сены, раскинулся Париж — новоявленная столица династии Меровеев. Старые — Турнэ и Суассон, утратившие в последние десятилетия свой высокий статус, но оставшиеся центрами провинций, остались позади. В тех местах колонна пополнилась отрядами местной знати, спешившей изъявить безусловную верность новому правителю, а заодно и отхватить себе достойное место у трона властительного юнца.

Дагоберт III принимал гостей и сторонников любезно, но лицо его оставалось отстраненно-холодным, будто происходящее никак не касалось его.

— Ну, кто же так делает? Шо за политкукаректность?! Пока эту голову жареный петух не клюет, а потом поздно будет! — неподдельно сокрушался Лис. — Пока на волне — крутись, улыбайся, куй баронов, не отходя от замков!

И шоб все они при деле были, шоб ни вздохнуть, ни охнуть! Все на строительство развитого феодализма — светлого будущего средневекового человечества! Неровен час, успеют в гору глянуть, так сразу предадутся любимой забаве — бряцать оружием. Недавняя история знает немало фатальных примеров.

Было от чего сокрушаться. Раз за разом Сергей наблюдал, как выходят из зала приемов франкские вельможи. На их лицах, точно отпечатанные под копирку, читались недоумение и даже разочарование. Новый кесарь был вовсе не тем чудо-отроком, которого эти суровые предводители ожидали увидеть. По сути, он вовсе и не был ребенком в свои тринадцать лет, и это открытие немало озадачило тех, кто тешил себя надеждой под шумок прибрать власть к рукам.

Но и это было еще полбеды. В конце концов, мальчишка за последние дни немало пережил, а перенесенные испытания, как известно, воспитывают характер. И совсем не обязательно характер окажется покладистым и любезным.

Хуже было другое. Кесарь Дагоберт III смотрел на присягавших ему баронов без малейшего интереса. Казалось, вернейший из верных, майордом Пипин Геристальский, не представлял ему свободных владетелей, прибывших во главе немалых вооруженных отрядов, а доставал из сундука одну за другой надоевшие старые игрушки: раскрашенных паяцев на веревочках, ратников на лошадках с колесиками. Вот только нынче юного повелителя эти игрушки ничуть не развлекали.

— Ох, доведет страну до бунта, — переживал Лис. — Тут же кроме законов физики другие не действуют. А из тех, что действуют, на первом месте закон глубинного земного притяжения. Чуть шо не так — в землю! Слазь с бочки, Сильвер, ты больше не капитан!

— Видите ли, господин инструктор, — пытался объяснить Бастиан, — должно быть, драконья сущность Дагоберта III предполагает несколько высокомерное отношение к подданным. К сожалению, трудно сказать, как обращался с баронами его покойный земной отец. Судя по успеху заговора, при дворе у него имелась сильная оппозиция. Да и вообще, практически невозможно прогнозировать действия нового властителя франков.

— Это еще почему? — насторожился Сергей.

— Дело в том, что драконьей он природы или нет, но в нашем мире король Дагоберт II умер бездетным. Его действительно убили на охоте. Но Дагоберт III — вовсе не сын Дагоберта II.

— Погоди! Ты же говорил, мол, сынуля добрался с матерью до замка на юге Франции, и потомками его являются Плантагенеты. Или я что-то путаю?

— Там ситуация непростая, — пустился в объяснения Ла Валетт. — Мало что известно достоверно. Некоторые утверждают, что имел место обряд усыновления, другие — будто спасшийся Плант Ар был незаконнорожденным сыном Дагоберта. Третьи же говорят, что он и вовсе его дальний родственник. И сыном повелителя его назвали намного позже для придания веса в глазах аквитанцев. В любом случае, мы не знаем, чего можно ожидать от здешнего Дагоберта III.

— А вот это плохо, мой юный мозговитый друг. Месяц уже тусуемся рядом с ним, а внятных прогнозов не больше, чем у синоптиков. Эх, нет тут Камдила, он бы быстренько всем мозги вправил — это ж не голова, а свалка фактов! А так — придется ждать милости от природы в лице Института. Хотя, с другой стороны, наше дело оперативное: ежели шо — вскрытие покажет. Пусть себе разработчики голову ломают. А тут о наших головах и без их прогнозов найдется, кому позаботиться.

Кортеж двигался к Парижу. Точно живой дракон, играя разноцветьем одежд и блеском оружия, медленно подползал к столице — грозный, но справедливый, несущий жителям порядок и покой. Громкие звуки труб оглашали подступавшие к дороге леса и редкие перелески.

— Гонец! — послышалось впереди. — Папский гонец!

— Женечка! — позвал Лис. — Ты там с Гизеллой?

— Да. Вдовствующая государыня ни на шаг от себя не отпускает. Ее преследуют кошмары. В каждом встречном она видит убийцу. Параноидальное состояние. Кажется, случай не клинический. Скорее всего, неврастения. Запущенная. Но она действительно нуждается…

— Женя! Классика жанра: больной нуждается в уходе врача. И чем дальше уходит врач — тем лучше. Это как раз относится к тебе.

— В каком смысле?

— В диагностическом. Выпиши Гизелле больничный и займись делом. Как ты думаешь, какого рожна здесь нарисовался папский гонец?

— Не знаю. Быть может, привез от его святейшества поздравления новому государю?

— Ага. Святейший понтифик так огорчился, что не может лично чмокнуть в лобик новоиспеченное духовное чадо, что велел гонцу, не дожидаясь, пока величество пожалует в ставку, мчать ему навстречу с горячим папиным приветом.

Рупь за сто, шо-то такое произошло, чему бы лучше не происходить.

— Но что такого могло случиться?

— Вот это, красный свет на моем пути, тебе и следует выяснить. Скорее всего, гонец пожелает говорить с Дагобертом с глазу на глаз. Но ты уж, будь умницей, напой Гизелле, что мало ли, мол, чего там, в Ватикане, задумали и кто, мол, знает, от кого этот дипкурьер на самом деле явился. Пусть упрется и не отходит от сына. А ты, как придворная целительница и широко известная в узких кругах боевая единица…

— Сергей! Я попросила бы, — перебила Евгения.

— Тимуровна! Не привередничай, другим разом попросишь. Словом, будь рядом с Дагобертом, когда заструится источник информации. Уяснила?

— Да, — обиженно, но четко отозвалась девушка.

— Ну, тогда трибуны замерли в ожидании репортажа.


Гонец свалился на руки подоспевших воинов личной стражи юного кесаря.

— Кесарь, умоляю, — едва шевеля губами, выдохнул вестник. — Три дня без единой остановки…

Дагоберт III снисходительно кивнул и дал знак слугам разбить шатер для аудиенции на видневшейся впереди небольшой поляне.

— Вас накормят и дадут отдохнуть, — начал было повелитель франков.

— Прежде я должен переговорить с вами, — заплетающимся от усталости языком прошептал чуть живой гонец. — Кроме того, что сказано в послании его святейшества, — он вяло хлопнул себя ладонью по груди, где хранил драгоценный документ, — я должен сообщить на словах, — гонец закрыл глаза, обмяк на руках стражников, теряя сознание, но тут же вскинулся, — и без промедления мчать обратно.

— Ох, не нравится мне эта спешка. — Лис повернулся к Бастиану.

— Что-то не так?

— Валет, ты меня удивляешь! Разве в школе вундеркиндов не учат складывать два и два? Разуй глаза и смотри босиком. Если наследник святого Петра не устраивает свои традиционные два притопа, три прихлопа и обходится без торжественных песнопений и колокольного звона, если он не дожидается, пока новоиспеченный государь доедет до столицы, распакуется, умоется и воссядет на папашин трон, то у него основательно печет под мантией. А это, мой сверх меры одаренный друг, уж точно попадает под определение «что-то не так».

Между тем слуги государя споро разбили шатер, поставили кресла для кесаря и его матери. Благородная дама Ойген встала рядом. Обессиленного папского гонца, в нарушение всякого этикета, уложили на импровизированную лежанку.

— Государь, — начал он, еле шевеля губами, — беда! Грозный враг идет к нам из-за Балканских гор. Он уже занял Истрию и Далмацию. Вся Ахея, Македония и Монтенегро под его властью. Его разъезды то и дело нарушают италийские рубежи. Это дикие варвары, не знающие ни Бога, ни закона. Они идут, убивая, грабя и сжигая все на своем пути. На знамени их начертан дракон.


Лис снова активизировал связь.

— Карел, где тебя носит? Почему, когда группе нужен бронированный кулак, мы имеем на его месте шиш, даже без масла?

— Мы тут с Фрейднуром упражняемся, — пустился в объяснения кронпринц Нурсии. — Я ему показываю бросковую технику дзюдо.

— Ладно, будем считать, шо «до» ты уже преподал, а «после» — как-нибудь в другой раз. Ты слышал, шо сейчас Евгения Тимуровна из приемного покоя транслировала?

— О кочевниках? Да, слышал. Я только не помню, это готы или лангобарды?

— О редкостная сакура, не согнувшаяся под грузом познания![1] Это не готы, и даже не металлисты, и уж подавно не лангобарды, которых при известном желании можно считать рокерами. Это другая напасть, и пока мы ничего о ней толком не знаем. Цивилизация этого мира не подряжалась идти по дороге, вымощенной желтыми страницами наших учебников истории.

А потому, дети мои, поскольку из стадии боевых хомячков вы уже переползли на очередную ступень эволюции, начинайте сражать старого Лиса искрометностью своей сверхчеловеческой сообразительности. Я хочу слышать, чем вас напрягают вести с холмов.[2] Если, конечно, колесницы мыслей уже устремились по бездорожью ваших извилин.

— Дракон на знамени? — неуверенно предположил Карел.

— Верно, мой храбрый Железный Дровосек. Соображаешь, если захочешь, — не скрывая удовлетворения, отметил Сергей. — Это можно считать нелепым совпадением, но, может быть, и нет.

— Разрешите вопрос, господин инструктор, — вклинился в разговор Ла Валетт, — разве после въезда Дагоберта в Париж мы не возвращаемся на Базу?

— Положа руку на колчан, я бы не стал безмятежно на это надеяться. Как подсказывает мой опыт, в случае подобных исторических казусов господа разработчики возбуждаются и, шо та бабуля, опасающаяся оставлять деток наедине с мармеладным тортом, требуют у руководства засунуть оперативников поглубже в очередное пекло.

— Но мы же только стажеры! — напомнила личный психолог-консультант.

— А-а! Ну да. Я все время забываю, шо у вас сейчас по расписанию дневной сон, затем коллоквиум по пользованию горшочком и полдник с рыбьим жиром.

— Господин инструктор! — от лица всей группы обиженно взмолился могучий герцог.

— Ладно-ладно, не плачьте. Молока с пенкой не будет. Так шо подтяните штанишки и приготовьтесь утереть нос — сначала себе, потом врагу. Театр военных действий уже замер и готов рукоплескать. Увы, наличие кресел в зрительном зале не гарантируется.

— Господин инструктор, — снова вмешался в разговор сладкоголосый менестрель. — Я тут запросил Базу по поводу нашествия…

— Ну-ка, ну-ка! Что же поведали лучшие головы Института своим обутым стопам и оружным дланям? Ну, в смысле, нам с вами.

— Дело в том, — пустился в пространные объяснения Бастиан, — что примерно в это время Балканские страны и впрямь страдали от нашествия союза кочевых племен, именовавшихся аварами.

— Ну да. Шо-то такое слышал. С тех пор столкновение автомобиля с перебегающим дорогу столбом именуется аварией.

— Не смею вас перебивать, господин инструктор, но хотелось бы вернуться к делу.

— Ладно, коптильник разума, — недовольно отозвался Сергей, — возвращайся.

— Так вот. Я уточнил, можно ли считать вышеупомянутое нашествие аварским.

— И каков был ответ?

— К сожалению, неоднозначный. По времени очень похоже, многое совпадает. Однако любимой эмблемой аварского каганата был грифон. Ну, знаете, это такое мифическое животное. Нижняя часть львиная, верхняя — орлиная.

— Можно без подробностей. Я столько лет проработал рядом с Камдилом, волей-неволей проникся кое-какой геральдической премудростью. Хочешь сказать, что дракон и грифон — разные фигуры?

— Так и есть, господин инструктор, — подтвердил Бастиан.

— Хорошо, тогда с ходу две версии. Первая: в здешнем мире у местных носителей аварийной цивилизации другая эмблема. И вторая: все эти далматинские иллирики вкупе с ахейскими монтенегроидами с переляку не смогли отличить лося от порося.

— Может быть, и так, — неуверенно подтвердил Ла Валетт. — Но мне почему-то вспомнилось…

— Ну, раз уж вспомнилось, — призвал инструктор, — делись.

— Понимаете, изначально авары носили совершенно иное название. Они были изгнанниками из своих земель и располагали сравнительно небольшой армией — всего около двадцати тысяч всадников.

— Ну, пара кавалерийских дивизий — тоже немало, — отозвался Сергей.

— Силы врагов были куда больше, — ответил Бастиан. — И тогда изгнанники пустились на хитрость: они назвались именем несравненно более могущественного народа, уже много десятилетий наводившего ужас в землях между Амуром и Днепром.

— Ого, ребята не мелочные!

— Обман удался. Никто не пожелал связываться с самозванцами. Более того, множество племен добровольно примкнули к ним в походе. Теперь весь этот союз именуется абары.

— Спасибо за лекцию, — хмыкнул Лис. — Вот только не врубился, куда я должен предъявить эту историческую справку?

— Господин инструктор, все дело в том, что о народе, который сеял панику меж воинственных племен знакомой вам Гипербореи по обе стороны Рифейских гор, практически ничего не известно, кроме того, что они называли себя абарами и поклонялись дракону.

* * *

В пятьдесят третьем году до нашей эры великий Цезарь по варварскому бездорожью вел победоносные легионы туда, где ныне расположен город Санс. Желая дать отдых армии, целый день доблестно продиравшейся размытыми тропами по болотистым чащобам и буеракам, он ткнул на открывшийся его взору островок посреди реки и недовольно буркнул: «Ночевать будем здесь».

Мнение островного местного населения, как это было в обычае у римских когорт, в расчет не принималось. Да и было бы о чем говорить — округа настолько пропахла болотными миазмами, что получила звонкое латинское наименование Лютеция — то есть Вонючая. Чтобы впредь отличать эту стоянку от других, не менее благоуханных мест, властный потомок Венеры[3] повелел именовать ее Лютецией Паризиев. Именно так называлось возмущенное приходом чужаков галльское племя, обитавшее по окрестным неудобьям.

Стоило Цезарю уйти, галлы восстали — возможно, недовольные платой за постой — и тут же были наголову разбиты римским легатом по имени Лабиен как раз в том самом месте, где много веков спустя расположились Марсово Поле и знаменитая военная школа.

Сейчас еще одно достопримечательное место — долина Гренель, еще не ставшая частью Парижа, являла взору огромный военный лагерь. Из всех франкских земель в ожидании приезда нового кесаря сюда примчались сотни владетелей крупных поместий, и с каждым часом количество их неуклонно возрастало.

Лишь присяга личной верности скрепляла боевой союз между обладателем священного венца и потомками гордых племенных вождей, некогда воевавших против цезарей. Сегодня они были готовы признать юного кесаря своим предводителем.

Лагерь шумел, галдел и напоминал огромный базар, коим отчасти и являлся. Ежечасно здесь вспыхивали ссоры. Быстрые на расправу бароны хватались за мечи, угрожая друг другу членовредительством. Впрочем, чаще всего до кровопролития дело не доходило, а ограничивалось распитием молодого вина из чаш размером с боевой шлем.

Лишь в одной части лагеря горластые вояки старались шуметь поменьше. Здесь дожидалось аудиенции посольство римского папы Стефана II.

Святые отцы были крайне недовольны и близостью полупьяной вооруженной толпы, и полевыми условиями, в которых им пришлось ютиться. Но делать было нечего. В эти часы столица готовилась принять молодого кесаря, и никому не было позволено войти в нее прежде ниспосланного небесами повелителя!

Сам же Дагоберт III неспешно ехал в сторону пребывающих в нетерпении города и народа, расспрашивая везомого на конных носилках гонца его святейшества.

— Это ужасные люди, — рассказывал вестник. — Они мчатся на своих лохматых конях, как ураган. В бою они не берут пленных, не соглашаются на выкуп и мечтают лишь об одном — убивать, убивать, убивать.

Они уводят к своему главному жертвеннику тысячи захваченных мужчин, чтобы скормить их демону тартарской бездны, дающему им силу. Они сжигают своих воинов, павших с оружием в руках, на погребальных кострах, говоря, что те возродятся драконами и когда-то явятся на свет, чтобы окончательно истребить людское племя. Чем больше людей убьет воин в своей земной жизни, тем выше поднимется в следующей. Тех же, кто умирает от старости или болезни, попросту выкидывают на корм воронью.

— Откуда тебе известно все это? — коротко поинтересовался Дагоберт.

— Тысячи людей бегут в италийские земли из стран, захваченных абарами. Они настолько свирепы, что зарывают в землю новорожденных девочек своего народа. Они захватывают женщин в набегах и держат их, как овец в загонах. У них нет семей. Они признают лишь великого отца, приходящего к ним в пламени, и воздают хвалу ему, обагряя мечи кровью побежденных.

— Чего же ждет от меня его святейшество?

— Помощи, как он вправе ожидать от христианнейшего властителя. — Гонец замялся, чего-то недоговаривая. — В Риме шепчутся по-всякому… Не все желают вам добра… Его святейшество направил высокое посольство, оно ждет вас у стен Парижа, — ушел от прямого ответа посланец.

— Мальчик мой. — Гизелла, неотлучно сопровождающая сына, схватила его за руку. — Мальчик мой, остановись! Не езди туда — они хотят убить тебя!

## ГЛАВА 2

> Будет, что будет, даже если будет наоборот.

> Никогда не было, чтобы никак не было.

> Первое правило творца миров

Прекрасная дама, именуемая в балладах аквитанской лилией, была безутешна.

— Я знаю! — не сдерживая более себя, кричала она, заламывая руки. — Коварные злодеи кругом! Предатели, они желают смерти моему сыну! Их лазутчики везде! Они только ждут часа!

— Классическая неврастения, — прокомментировала Женечка. — Подозрительность, быстрая смена настроения, плаксивость, возможны также истероидные состояния и обмороки. Сергей, ты не знаешь, что здесь можно использовать вместо нашатырного спирта?

— Нательную рубаху Фрейднура, — хмыкнул Лис. — Отколупать и использовать, вплоть до превращения в труху. Евгения Тимуровна, мое призвание — доводить до истерики, а не выводить из нее! Кстати, твое назначение вовсе не извлекать корни заболевания, а готовить из них очищенный информационный самогон для наших высоколобых умников. С этой точки, буквально, двоеточия зрения, мадам не так уж не права: новоявленному кесарю Рим обрадовался, как наездник чирью на заднице.

— Но он же не сделал ничего плохого! — возмутилась благородная дама Ойген.

— Женя, вспомни немедленно, что ты не только отрада глаз и потенциальная услада рук. Напряги то, что в качестве противовеса нижним полушариям Господь вложил в верхние!

Что еще плохого мог бы сделать Дагоберт, кроме того, что он уже состоит в прямом родстве с драконами? Может, в другое время папам и пофиг династические традиции и любовные обряды франкских монархов, а тут на дальних огородах бывшей Римской империи объявилась хрен знает какая драконовидная саранча, готовая схряцать всех на своем пути. Тебя это не наводит на грустные мысли о планах его святейшества?

— Но ведь с его благословения Дагоберта совсем недавно помазали на царство.

— Помазали — отстирают. Другого помажут. Или ты думаешь, в тамошней лавочке смазка закончилась? Поверь мне, если римские святоши всерьез играли за Пипина, они просто так с поля не уйдут, пока не забьют, если не в ворота, то вратаря. А потому у меня неслабое подозрение, шо Гизелла хай поднимает не зря…

Отсюда мораль, — Лис сделал эффектную паузу и обратился ко всей группе: — Дети мои, нам предстоит встать на ударную вахту и не сходить с нее, покуда трубный глас Базы не призовет нас к родным пенатам! До того же — водить хороводы вокруг молодого государя, как вокруг майского шеста. И хотя Дагобертыч — тот еще подарок, нам предстоит числить его нашей прелестью вплоть до особого распоряжения и больно не соглашаться со всяким, кто протянет к нему свои загребущие клешни.

Женечка, продолжаешь окучивать Фрейднура и обеих теток. Валет, держишь под наблюдением обаяшку Пипина. Он в последнее время такая сама любезность, шо я после каждого разговора на всякий случай пересчитываю зубы во рту.

— А я? — возмутился Карел.

— Ну, если умеешь считать до тридцати двух, можешь тоже пересчитывать.

— Я не о том. Мне что делать?

— Слушай, а докажи-ка на досуге теорему Ферма. То-то он удивится, когда появится на свет!

— Господин инструктор, ну опять вы!

— Карел, — устало начал Лис. — Скажи, пожалуйста, чем ты занимался в родной Богемии? Ну, кроме поглощения и переваривания встречных калорий.

— Я служил в полку президентской гвардии, приосанился герцог. — Охранял самого главу нашего государства.

— Вот мы и подходим к решению нашей головоломки, даже почти не повредив при этом подставки для будущей короны. Бесконечно дорогой моему терпению двоечник, если у тебя нет тайной ненависти к августейшим персонам, займись именно тем, чему тебя старательно учили: приклейся к Дагоберту, как жевательная резинка к подошве. Можешь учить его секретам нурсийской борьбы в лыжах на батуте, можешь брать у него уроки гипноза для укрощения альфа-волков, но по-любому стань его тенью, да такой, чтобы от этой тени всякий злыдень шарахался. Усек?

Париж радостно встречал государя. Каждый в его стенах понимал: начало их благосостоянию пошло с того дня, как франкские кесари избрали столицей их окруженный речной стремниной городок. Ремесленники, купцы, монахи, воины и заезжие жонглеры — все стремились быть поближе ко двору и повелителю. Город разрастался и уже не помещался на острове. Предместья его раскинулись по обе стороны полноводной Сены, заставляя всерьез задуматься о наведении мостов.

Пока же с берегами старую Лютецию Паризиев связывали наплавные переправы, вздрогнувшие под копытами коней и колесами возов, совсем как живые существа, когда на спины им вступил кортеж. Ворота крепости были распахнуты, и потомки давних негостеприимных галлов щедро устилали цветами дорогу молодого государя.

Тринадцатилетний отрок с длинными черными волосами, забранными под блистающий золотой венец, поднялся в седле, скупо и без особых эмоций приветствуя свой народ. Впрочем, радостные горожане легко списали его мрачность на пережитое горе и понятную растерянность — все-таки не каждый день мальчишке доводится принимать ликование тысяч восторженных подданных.

За монархом двигалась свита, за ней — высокие посольства, спешно прибывшие в Париж, чтобы поздравить юного кесаря. Первыми в кортеже выступали посланцы святейшего Папы Стефана II.

Толпа одобрительным шушуканьем встречала кардинала Гвидо Бассотури — легата его святейшества. Моложавый статный римлянин с лицом патриция времен расцвета империи для столь торжественного случая сменил коня на открытый паланкин и уже этим вызвал восторг парижанок и смятение мужской половины населения. Раззолоченные, украшенные драгоценными шелковыми полотнищами носилки, влекомые двенадцатью мускулистыми невольниками-маврами, были в новинку для Парижа и служили предметом зависти всей местной знати. Казалось, лишь Дагоберт да его нурсийские спутники не проявили ни малейшего интереса к невиданной штуковине.

— По-моему, он злится. — Бастиан устремил взгляд к облаченному в алые одеяния святоше. — Я имею в виду кардинала.

— По-моему, он и злится оттого, что его имеют в виду, — вглядываясь в лица встречающих, насмешливо бросил Сергей. — Сперва в город не пустили, а теперь Дагоберт вместо того, чтобы бегать вокруг его папамобиля, кричать «ух-ты!» и спрашивать, как оно бибикает, лишь кивнул, будто очнулся ото сна. Ни тебе целования перстов, ни припадания к туфле — какая бесцеремонность!

Но меня вот что беспокоит. Сам кардинал вряд ли захочет марать руки, а в его свите вполне могут обнаружиться энтузиасты-мокрушники. Ты у нас менестрель, тебе закон не писан. Возьми-ка эту свору, то есть свиту, под контроль. Что за рожи, куда смотрят… Ну, ты понял.

— Честно говоря, не очень.

— Печально. Ладно, упростим задачу: когда начнется аудиенция, а свита, как ей и положено, завалит в ближайший кабак, — твое дело окопаться там раньше них. Бренчи на своей балалайке, напевай военные песни, между делом заливай напропалую, мол, кесарь без твоей колыбельной засыпать отказывается… В общем, езди по ушам и смотри, шо из этого выйдет.

— Но зачем?

— Валет, иногда ты меня удивляешь. Это что, воздух Парижа расслабляет мозги или общение с богемским львом привело в расстройство твой неокрепший разум? Затем, чтобы послушать, кто и что у тебя будет спрашивать. А заодно и наладить связи при кардинальском дворе. При этом не хотелось бы, шоб тебя воспринимали как засланца Дагоберта, а так, мало ли, праздношатающийся свободный менестрель — нынче здесь, завтра там. Да, вот еще: перед употреблением мозгов по прямому назначению хорошенько прополощи рот вином, пусть со стороны кажется, шо ты на радостях набрался, как стекольщик. Надеюсь, от столь нетривиального употребления спиртного ты не захмелеешь.

— Я же француз! — возмутился Ла Валетт.

— Это и напрягает. Был бы из наших — не спрашивал бы.

— Мы, французы, умеем пить вино.

— Та шо ты говоришь! — горестно вздохнул инструктор, осаживая коня и остолбенело глядя на старинный собор. — А скажи, тот француз, шо соорудил одоробло страхолюдное у входа в храм, — тоже пить умел? Как по-моему, вместо того, чтобы пить доброе вино, он курил шо-то непотребное.

Стажер проследил за взглядом Сергея. В римском портике, увенчанном крестом, под аркой врат тяжеловесного романского храма, по-видимому пристроенного к портику веками двумя позже, виднелась скульптура, которая и привлекла внимание Лиса.

— Шедевр темновекового абсурдизма, — тоном заправского экскурсовода продолжил Лис. — Святой Георгий затыкивает стрелой трехголового скакового крокодила, предварительно дав ему по носу и наставив рога.

— Господин инструктор, — Бастиан спрятал предательский смешок в кулак, — это Беллерофонт, побеждающий химеру. Поскольку Церковь сейчас считает химер воплощением греха, этот античный герой превратился в аллегорию добродетели. Если не ошибаюсь, это храм Страстей Господних.

— И впрямь, страсти Господни, — хмыкнул Лис.

— До нашего времени эта церковь не сохранилась.

— Ну, до этого, как видим, сохранилась. А вот переживет ли — не факт. Ладно, к делу не относится. Не забудь присмотреться в кабаке, кто из святош умеет обращаться с оружием и при случае готов пустить его в ход.

— Но как?

— По манере двигаться, и, главное, смотреть на оппонента, как на возможную жертву. То есть, улыбаясь и высматривая, куда удобнее и быстрее воткнуть кинжал.

— Быть может, вероятный убийца — вовсе не монах, а кто-то из свиты.

— Может, и так. Однако на монахов подозрение обычно не падает, потому именно к ним стоит внимательно приглядеться. Впрочем, ты прав, никого нельзя сбрасывать со счетов. О, а вот это, я так полагаю, дворец.

* * *

Какому патрицию довелось править этой землей от имени и по поручению Сената и римского народа в эпоху расцвета империи — не ведомо, но он вовсе не намерен был жить в одной из тех хибар, что служили кровом местному населению. В истинно патрицианских традициях он построил виллу на острове Ситэ, окруженную садом и обнесенную довольно высокой каменной стеной. Можно предположить, что древние паризии часами толклись у забора, пытаясь разглядеть это чудо архитектуры, а заезжих гостей водили похвастаться хоромами.

В самом Риме жилище этого сановника числилось бы вполне заурядным, но здесь, стоило лишь первым Меровингам обратить внимание на этот город, старая вилла обрела статус резиденции правителя. Теперь вокруг нее, точно цыплята около курицы, жались строения поменьше и попроще, но сохранившие заметные черты первоначального образца. Именно в них обитала местная знать и высокие гости.

Лиса, прилегшего отдохнуть с дороги, вскоре разбудил шум и бряцание оружия, доносившиеся со двора.

— Шо-то я не понял, — натягивая кевларовую рубаху, пробормотал он. — Нас штурмуют, не дождавшись торжественного ужина? Шо это за падение нравов на мою голову?

Он застегнул перевязи двух своих коротких мечей, надел колчан и взял стоявший у мозаичной стены добротный тисовый лук. Другого такого было не найти во всех франкских землях. То ли дело в Нурсии…

Цветные стекла, вставленные в свинцовый переплет окна, придавали картине некоторую фантасмагоричность. Бог весть, что нужно во дворе этим сине-зеленым людям. Ясно одно: их много и они вооружены.

— Так, дети мои, откройте-ка сомкнуты негой взоры, — он активизировал связь, — тут во дворе резиденции какой-то несанкционированный сходняк. Доложитесь, кто где есть, и будьте готовы действовать.

— Я у Брунгильды, — сообщила Женечка. — Ее мучают ужасные сны, она, лишь задремлет, видит какие-то странные земли, камень, выжженный песок, огромные кусты сухих колючек и вокруг ужасные существа, одно другого страшнее: клыкастые, рогатые, с множеством рук и ног, с огромными когтями, шипастыми хвостами…

— Стоп, стоп, стоп! Шо за фильм ужасов ей показывают? Пусть переключит мозги на другой канал. Ты проверяла, она мухоморы на ночь не хряцает?

— Что ты такое говоришь, Сергей?!

— Ладно, научный диспут оставим на потом. Сейчас лучше найди, где тут запасной выход. Не геройствуй, спрячься, ты нам нужна живой и свободной. Потому как доставать прекрасных дам из темницы — это любимое занятие Камдила, а он, по слухам, отсиживается в Валгалле, так шо будешь сидеть, пока он не вернется.

— Сергей, ты сам-mo в это веришь?!

— Может, и нет, однако лучше бы тебе не проверять. Ладно, не отвлекай меня твоими глупостями, я со своими еще не разобрался. Так, испытатели моего долготерпения, шоу вас там?

— Мы с Дагобертам играем в шахматы, — похвастался Карел.

— Оказывается, ты у нас тайный гроссмейстер? Не знал, шо ты умеешь двигать фигуры.

— Теперь умею.

— Замечательно. Ты уже выяснил, как ходит слон?

— Да. Так: вбок и прямо.

— Удовлетворительные познания, для нашего дела вполне хватит, — оценил Лис, через приоткрытую дверь выглядывая в коридор и осматриваясь, нет ли засады. — Если вдруг здесь начнется рубиловка, хватай партнера под мышку и делай ход слоном, то есть собой, именно так, как ты, по мудрости своей, меня просветил: вбок прямо, снося все на своем пути.

— А что, может дойти до такого?

Лис проверил, хорошо ли подогнано снаряжение.

— Да кто его знает. Не люблю просыпаться от шума вооруженной толпы под окнами. Бастиан, у тебя что?

— Я на вилле папского легата. Похоже, здесь ожидают какого-то гостя.

— Хорошо, сиди там. Я пока пойду, разберусь, шо тут за праздник свободы образовался.

Лис осторожно ступал по мозаичному полу, на котором играющие среди волн дельфины сопровождали кораблик, идущий куда-то на раздутых парусах.

— Ну шо, приплыли — не приплыли? — прошептал себе под нос Лис, на всякий случай вытянул стрелу и поместил ее на тетиву. Из-за угла слышались возбужденные голоса, среди которых Сергей узнал прованский говор Гизеллы. Он пригнулся и быстро выглянул, охватывая взглядом картину целиком. Среди колонн портика на высоком крыльце в торжественном облачении стояла мать юного кесаря и что-то горячо возглашала, сопровождая каждую фразу энергичной жестикуляцией.

Лис прислушался.

— …Хранившие верность моему дорогому супругу, обнажите теперь мечи, чтобы защитить его сына! Нерушимой стеной встанете вы, храня его!

Лис вернул стрелу на место.

— Понятненько. Сбор добровольной народной дружины. Отбой учебной тревоги! По команде «расслабиться» больше не напрягаемся. А я, пока суд да дело, схожу, потолкую с мадам, шо это ее на ораторство пробило?

Он вышел на крыльцо. Добрых полторы сотни воинов с горящими глазами внимали Гизелле. Возможно, никогда прежде им не доводилось видеть молчаливого, не по годам угрюмого кесаря. Но что с того? Все они родились воинами и жили схваткой. Всем им сейчас вдова любимого государя давала новую цель в жизни. А что может быть важнее для настоящего барона, чем знать, ради чего проливаешь чужую кровь, а уж тем паче свою.

— Вот человек, — Гизелла бросилась к Сергею, едва тот ступил в тень колоннады, — он пришел издалека в наши земли, но сам Господь, защищающий вдов и сирот, хранящий справедливость и право, в благой час милостиво послал его и его друзей, чтобы помочь, чтобы спасти моего сына и вашего государя. Когда наступит день, назначенный для боя, он поведет вас под знаменем Дагоберта!

Гизелла простерла руку над толпой. Бароны на мгновение опешили от столь неожиданного заявления, но, поскольку были достаточно заведены речью государыни, вновь дружно проорали одобрительное «Аой!» и зазвенели оружием.

— Но, мадам… — начал было Лис, несколько ошарашенный высокой честью.

— Женя! Тут королева впала в административный раж. Она меня только что назначила командовать местным ополчением. Скажи мне как доктор: если я на пальцах ей объясню, шо у меня в родной Нурсии уже неделю как на плите кофе выкипает и потому срочно нужно свалить в туман, она не сильно обидится?

— Не стоит этого делать. У моей клиентки аффективное состояние. Если ты ей такое скажешь, она решит, что здесь созрела измена. Боюсь, сейчас она не способна мыслить здраво. Так что ты и окажешься главным изменником. Сам понимаешь, имея противниками полторы сотни воинственных баронов — не самая лучшая затея.

— Разумно, барышня, хотя и безрадостно.

— Но, мадам… я все же надеюсь, что нам не придется искать врага среди верноподданных.

— Господин инструктор, — прорезался на канале закрытой связи Ла Валетт. — Высокий гость, наконец, пожаловал к кардиналу.

— Зашибись! Информация бесценная. Измерь там высоту гостя с помощью циркуля и линейки. На то он и кардинал, чтобы к нему ходили серьезные люди, а не всякая шелупонь с улицы.

— Господин инструктор, это Пипин Геристальский. Я понимаю, сам по себе такой визит тоже вполне объясним. Но папский легат немедленно велел удалить всех и заперся с ним в кабинете.

— Что ж, надеюсь, они там занимаются чем-нибудь пристойным. Но хорошо бы уточнить, чем.

* * *

Ночь опустилась на Париж, как черный мешок на голову приговоренного. На этот раз мешок был ветхий, сквозь него проглядывали светлые дырочки далеких звезд, и даже увязший коготок месяца виднелся через прореху.

— Так, мальчики. — Лис активизировал связь. — Даю вам короткие военные советы. Шо-то мне ни фига, ни разу не нравится образовавшаяся ситуевина. У нас полон двор храпящих баронов и сопутствующих им товарищей. Ясен пень, это исключительно в целях безопасности. Но такая безопасность похлеще блох в тюфяке. Хрен заснешь! Может, конечно, Гизелла всю эту гоп-компанию знает лично и прошла с ними Крым и Рым, но, как по мне, рожи такие, шо врагов безо всякого оружия можно обратить в бегство. Как бы чего не учудили. Тем более, брагу дружно глушат с самого утра. Примчится к ним белочка из ближайшего леса, и пойдут они крушить условного противника, вплоть до безусловного истребления…

Я пытался их за забор выгнать, но Гизелла не дала. Сказала, что ей так спокойнее. Отсюда вывод — пайка сна урезается, кемарить будем по очереди. Сейчас начинаю дежурить я, меня сменит Карел. Бастиан, ты заступаешь на пост перед рассветом. Малейшая нештатная ситуация — играй «зорю». Пока отдыхайте, а я схожу с народом пообщаюсь.

Вопреки опасениям Лиса ночь прошла спокойно. Его дежурство благополучно сменилось новым, даруя несколько часов настороженного сна. И вот, когда перед рассветом Сергей был готов окончательно расслабиться и на всю глубину уйти в сновидения, в голове его раздался встревоженный голос Бастиана:

— Господин инструктор, тревога! Кто-то крадется по коридору!

## ГЛАВА 3

> Единственный шаг определяет судьбу, но лишь пройдя весь путь, мы узнаем, какой.

> Васко Нуньес де Бальбоа

Образы, точно карты пасьянса, мгновенно сложились в голове Лиса. Днем легат конспиративно принимает верного Пипина, вечером — незаконное проникновение на охраняемый объект. Если сегодня бог весть откуда взявшийся злоумышленник ни с того ни с сего прирежет мальчишку-кесаря, завтра же Рим утрет слезу и признает справедливость притязаний майордома как хранителя престола и святой веры.

— Парни, работаем! Валет, ножи при тебе?

— Всегда, — отозвался Бастиан.

— Направляешься к покоям Дагоберта. Если стража у дверей спит, — пинай без стеснения! Будут чем-то недовольны — ссылайся на меня. В случае острой необходимости кидай свои заточенные железяки. Но запомни, клиент мне нужен живым и по возможности здоровым. Хотя бы настолько, чтобы мог говорить.

— А может, это и не враг совсем, — пробормотал недавно смеживший очи Карел. — Может, кто в сортир пошел?

— А крадется потому, шо жутко смущается? Проснись, юноша, здесь Темные века, и сортир буквально везде! Перекрой выход в сад. Заодно проверь, что с охраной там. Я к основному входу. Потом сходимся. Начали! И будьте аккуратны: затравленная крыса бросается на кота.

Резиденция правителя, расположенная на возвышении, находилась в центре обнесенного стеной владения. Одна ее часть, на которую выходило парадное крыльцо, была забита спящим воинством. Вторая же, с уютными комнатами женской половины — гинекея, имела выход в сад к некогда заполненной водой купальне.

Теперь это здание было перестроено, и около двери его, как Сергей заметил еще днем, переминалась с ноги на ногу пара часовых.

Лис закинул на спину колчан и беззвучно шмыгнул за дверь. Стараясь не шуметь, он быстро пробежался к главному входу. Совсем недалеко от того места, где нынче произносила пламенную речь Гизелла, опершись о стену, свесив на грудь увенчанную шлемом голову, сидел часовой.

«Дрыхнет, скотина!» — возмутился Сергей, подскочил к охраннику и ткнул его в плечо.

— Подъем, лось педальный!

Тело с глухим стуком завалилось набок. Чтобы поднять его, понадобилась бы труба архангела Гавриила.

— Парни! Красный уровень опасности! У нас имеется труп.

— Я у покоев. Здесь все в порядке, стража бодрствует, — отрапортовал Бастиан.

— Карел?

— У меня все тихо, двигаюсь по гинекею. Коридор пуст.

— Стоп! Шо за ерундовина: в коридоре его нет, у дверей покоев тоже мир и благорастворение воздухов?

— Может, это чей-нибудь любовник? Гизеллы, например, или какой-нибудь из служанок, — предположил богемец.

— Ни хрена ж себе у него нетерплячка, если он для такого случая часового грохнул! — прокомментировал Лис. — Кстати, грохнул технично, без крови.

— А может, кто-то хотел убить Гизеллу?

— Карел, шо ты мелешь, с какого бы перепугу?! В Париже еще не смотрели кино о маньяках, поэтому здесь этой заразы нет.

— Может, это месть?

— Ладно, оставим диспут. Женечка, ау, проснись! Иначе я приду злостно целовать тебя, не дав продрыхнуть среди хрусталя положенных сто лет.

— А?! Что?! Сергей, это ты?

— Сергей — это я. Но сейчас не об этом. У вас там все тихо?

— Уже нет! — досадуя на прерванный сон, отозвалась Евгения. — Что стряслось?

— Полная ерунда. Какой-то человек-невидимка образовался. Убил часового на входе, прокрался по коридору и нагло растворился без осадка. Оцени-ка там обстановку.

На некоторое время на канале связи воцарилось молчание.

— Тимуровна, говори что-нибудь! А то ведь неровен час… — встревоженно потребовал Лис.

— Все живы, все тихо. Постой. — Дверь из гинекея в сад приоткрыта! Я точно помню, что вечером сама закрыла ее на засов.

— Странная идея — устраивать ночной моцион, оставляя за собой трупы по коридорам. Ну-ка, опора Нурсии, ты там ближе всех, сходи-ка, глянь. Только осторожно! Бастиан, оставайся на месте, за Дагоберта отвечаешь головой. Жень, ты тоже на всякий случай постереги там. Шо-то мне этот ночной визитер не нравится.

— Господин инструктор! — внезапно прорезался на канале закрытой связи Карел зе Страже. — Я обнаружил еще два трупа у старой купальни. Там дверь нараспашку.

— Контролируй выход, сам пока не суйся.

— Да я смогу!

— В дверь войти? Не сомневаюсь. Стой и жди! Щас я буду.

— Господин инструктор, я его вижу, он убегает! Я за ним!

— Ты-mo от кого убегаешь? — возмутился Лис и прибавил шагу, переключая на ходу речевую связь на видеонаблюдение. Мужчина средних лет, крепко сложенный и, видно, не новичок в беге, мчался, петляя между деревьями, к ограде сада. Пожалуй, он был на голову ниже Карела, но куда легче в движениях.

— Стой! — потрясая мечом, заорал нурсийский герцог и припустил следом. Но, как обычно бывает в таких случаях, ударивший в спину крик лишь раззадорил беглеца. Тот бросился к ограде, под которой еще с римских времен лепились одно к одному убогие жилища состоявших при вилле домовых рабов. Прыжок! Он словно взлетел на крышу ветхой хижины.

— А ну, стой! — вновь рявкнул Карел, уклоняясь от хлеставших по лицу веток. — Тревога! Держи вора!

— Чего ты шумишь? — догоняя его, шикнул Лис.

— Уходит же!

— Ушел, блин. Сам, что ли, не видишь? — Сергей взобрался на крышу, едва не провалившуюся под его ногами. — Карел, стой! Не лезь, завалишь тут все к хреням собачьим. Так, — он поднял лук и вытащил из колчана стрелу. — Объект вижу. Хорошо бежит. Легко, пружинисто. Остановился, что-то высматривает, — вглядываясь в предрассветные сумерки, бормотал Лис, выцеливая жертву. — Тут-то мы тебя, голубь мой неоперившийся, и оперим.

Словно услышав эти слова, грабитель оглянулся и тут же бросился наутек, сворачивая за угол виллы.

— Карел! Гони назад. Он щас окажется на той стороне дома.

— Может, поднять баронов?

— Пока они глаза продерут, солнце будет в зените. Кто не спит — бери с собой. В объяснения не пускайся. Кричи, что это приказ. Уяснил?

— Так точно!

— Шуруй быстрее, сержант!

Лис перемахнул через ограду, мягко спружинил и бросился вслед за ночным гостем. Тот бежал, шарахаясь из стороны в сторону, точно затылком чувствуя преследователя. Еще немного — и он вылетел на центральную улицу, почти у самых ворот резиденции, опережая бегущего наперерез Карела.

— Черепахи контуженные! Он уже проскочил мимо вас, — невольно крикнул Лис. — Давайте за мной!

Он замедлил шаг, вновь наложил стрелу на тетиву и процедил тоном, не предвещающим жертве ничего хорошего:

— Дыши ровнее, финиш близок!

Оптимальной мишенью сейчас были ноги, но они быстро двигались, куда быстрее, чем место, из которого росли. Именно туда был направлен неумолимый наконечник лисовской стрелы. Звериным чутьем уловив угрозу, неведомый убийца вновь дернулся в сторону, под старую колоннаду римского портика.

— Так это ж эти… Страсти Господни, — вспомнил Сергей. За спиной послышался топот десятка ног — Карел привел подмогу.

— За мной! — крикнул Лис, бросаясь вперед.

Храм точно вздрогнул. Грохот рушащегося камня сотряс его, окончательно положив конец рассветной идиллии.

— Не понял. — Лис замер и вскинул руку в останавливающем жесте. — Шо это было?

— Убежища! — послышалось со стороны церковных врат. — Убежища!

* * *

Ранняя побудка вовсе не порадовала Женю. Еще бы, ей снился такой замечательный сон! Она, правда, не могла вспомнить, о чем, но точно помнила, что яркий и красивый. И вдруг — на тебе: крики, грохот, трупы.

Когда преследуемый скрылся за стеной, первым ее желанием было — вернуться в прерванный сон. Так бы она, вероятно, и поступила, не будь Евгенией Тимуровной Гараевой, которую с детских лет учили, что поступать нужно правильно, а не так, как хочется.

«С ночным гостем Сергей с Карелом как-нибудь разберутся. Сейчас нужно посмотреть, что там со стражниками. Быть может, только ранены, а значит, им нужна помощь». Еще в школе, затем в университете и на спецкурсах она старательно, впрочем, как и все остальное, осваивала азы медицинской подготовки. «Надо осмотреть раны, промыть их и обработать», — наскоро одеваясь и набрасывая длинный плащ, повторила про себя Женя. Возиться с окровавленными телами, прямо сказать, очень не хотелось, но она должна помочь! «Можно ли воспользоваться институтской аптечкой? — крутилось у нее в голове. — По инструкции не полагается. Но вот Лис, появись необходимость, точно бы не вспомнил об инструкциях…» Она вышла в сад. У здания, некогда бывшего купальней, хлопотали разбуженные слуги. Двое суетились у лежащих на земле тел, еще один с копьем стоял у двери.

— Постойте! — стараясь подражать Сергею, командным тоном произнесла Женечка. — Что с ними? Они ранены?

— Мертвы, добрая госпожа, — отозвался один из слуг. — Мертвее не бывает.

У Жени невольно отлегло от сердца. Она порадовалась, что не придется использовать свои медицинские навыки, по большей мере теоретического свойства. Но в тот же миг это чувство наполнило ее стыдом. Как она может быть такой бездушной? Ведь убиты три ни в чем не повинных человека.

— Прямо в сердце, — продолжал слуга, радуясь вниманию слушательницы. — И ведь что странно: и у одного, и у другого доспехи пробиты на груди. Это ж с какой силой ударить надо, чтоб так проткнуть железные пластины внахлест, да еще гамбизон[4] из буйволовой кожи?! Да так аккурат, меж ребер войти. Захочешь — так не ударишь.

Слова говорившего звучали буднично, едва ли не с восхищением. Евгения почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы и комок тошноты подступает к горлу. Она махнула рукой и пошла к вилле, обдумывая, как рассказать Сергею о происшествии.

Повинуясь останавливающему жесту, Карел и поднятые им воители замедлили бег. И очень вовремя. Одна из колонн портика рухнула прямо на улицу, едва не зацепив Сергея, который едва успел отскочить. Из темноты послышался угрожающий рев и вроде бы змеиное шипение. Нечто мощное, одним прыжком вмиг преодолев метров десять, оказалось нос к носу с Карелом. Их разделяло всего несколько шагов, и чудовище, облизываясь всеми тремя языками, готовилось к новому прыжку.

Каким-то шестым чувством нурсийский герцог ощутил, что драться придется один на один. От вида чудища бароны застыли соляными столбами, давая себе зарок больше никогда не пить. Во всяком случае, сегодня. Во всяком случае, до рассвета…

Их можно было понять. Существо, припавшее к земле для нового прыжка, выглядело настоящим воплощением похмельного бреда в часы болотной лихорадки: поджарое, размером с крупного льва, оно имело три головы, одна страшнее другой. Череп каждой из них венчали длинные кривые рога, острые, точно наконечники копий. Две пасти были распахнуты, демонстрируя ряды клыков, одна сомкнута, из нее свисал длинный кожаный шнурок. Вокруг голов, невзирая на отсутствие ветра, развевались пышные гривы, которые можно было принять за львиные, когда б не состояли они из тысяч мелких, сочащихся ядом змей. Еще один представитель змеиной породы, но куда большего размера, — изголодавшийся питон, приделанный жуткой твари вместо хвоста, угрожающе метался из стороны в сторону.

— Ой, мамочки! — прошептал Карел, настороженно выставляя перед собой меч. — Куда ж тут раньше?!

Он не успел додумать. Одна стрела ударила чудовище прямо в глаз средней головы, той самой, что не открывала рта. Мерзкая тварь взвыла от боли, угрожающе распахнула пасть, и тотчас же вторая стрела, зацепив свисавший ремешок, выдернула из-за частокола клыков какой-то предмет и продолжила свой полет.

В тот самый миг, когда первая стрела поразила тварь, вышедший из оцепенения Карел бросился в атаку, рубя наотмашь ближайшую голову. Питоновидный хвост метнулся ему навстречу и сбил с ног ударом в грудь. Богемец уже ясно видел занесенную над ним когтистую лапу. Он поспешно откатился, но в тот миг, когда неведомый враг вновь оказался в поле его зрения, просто утратил дар речи — беломраморная тварь с занесенной лапой застыла посреди улицы, всем видом своим источая крайнее отвращение к человеческому роду.

— Ничего себе, выход каменного гостя из-за печки! — послышался над головой встревоженный голос инструктора. — Живой?

Карел сел, потирая ребра, чувствительно ушибленные даже через кольчужное полотно и поддоспешник.

— Да, — с натугой выдавил он, поднимаясь с земли. — Очень сильный удар, словно тараном!

Лис обошел мраморного монстра.

— Ну, считай, тараном и есть. Маманя дорогая! Хорошо, что здесь нет общества охраны памятников. Шо за припадок бешенства у каменных рогатых крокодилов? Кстати, ты молодец! Успел-таки отломать на память десятка полтора змеючек. Прихвати с собой, в Институте пройдут за сувениры. Бастиан, ты у нас большой специалист по монстрам. Шо ты там днем вещал за этих отходов божественного творения?

— Это химера! — возмутился выпускник Сорбонны. — Химера, убитая Беллерофонтом!

— Ну, этому Фонту она, похоже, отомстила, — хмыкнул Лис, переведя взгляд на обломки валявшейся в тени портика статуи. — Меня другое напрягает: чего это оно стояло-стояло, и вдруг ни с того ни с сего взбеленилось?

— Понятия не имею. Вероятно, какие-то чары.

— Валет, ты меня не путай. Чары — это то, из чего брагу пьют. Стало быть, никаких трезвых соображений нет?

— Увы, ничего такого не вспомнить.

— Хреново. Убойная шарада для столь раннего часа.

Сергей поглядел на баронов, обступивших изваяние, устрашающее даже в своей неподвижности, опасливо трогающих белый камень.

— Ау, красавцы, в музее мертвый час. Вы что, не слышали, вражина заскочила в храм?! Шо вы тут стоите — ждете, пока вернется?

— Но у него же право убежища, — напомнил один из воинов.

— A-а, в этом смысле! — восхитился Лис. — Это в корне меняет дело. Значит так, сыны отечества, есть два варианта. Первый: я прямо сейчас начинаю рубить вам головы. И второй: пока я только угрожаю, вы со всех ног бежите в храм и тоже просите убежища. И прилепитесь там к этому любителю ночных пробежек, как репьи. Глаз с него не сводить! До ветру, в исповедальню — без разницы. Хоть на голову ему сядьте. Уйти он не должен! А мы сейчас с этим распоясавшимся памятником античности разберемся и придем вас навестить. Действуйте!

Воины, слышавшие днем речь Гизеллы, несказанно подивились крутому нраву назначенного ею военачальника, но перечить не стали — проявленная им за миг до того отвага потрясла каждого из них до глубины души.

— Ладно, борец с химерами, — оставшись наедине с Карелом, махнул рукой Сергей. — Давай-ка тут пока разберемся. — Он зашагал в ту сторону, куда улетела стрела. Наследник престола Нурсии понуро побрел за ним. — Скажи, пожалуйста, вас там, в президентской гвардии, только маршировать учили? Команда «бегом» с первого раза недоступна? Где тебя носило? Почему ты нашему спринтеру путь не отрезал?

— Я хотел… — виновато оправдывался Карел, — …но ворота заперты были. И там около них спали еще. А ключник вообще куда-то ушел. Пришлось через стену лезть.

— Как интересно получается: ворота заперты, наружная стена раза в полтора выше, чем внутренняя, да и какая-никакая охрана бодрствует. А наш бегун умудрился проникнуть в здание резиденции и навести шороху на весь Париж.

— Может, он был уже во дворе, когда заперли ворота? — предположил Карел.

— Правильно сообразил. К гадалке не ходить — так и было, — кивнул Сергей, стараясь на ходу отыскать вразумительные ответы на мучающие его вопросы. — Тогда выходит, это кто-то из своих. Неприятное откровение для Гизеллы. В любом случае тема не закрыта: что ему было нужно? К чему весь этот сыр-бор и народные гуляния?

Богемец пожал плечами.

— Ты не знаешь, что у них там, в бывшей купальне? — спросил Лис.

— Кажется, сокровищница, — неуверенно ответил Карел. — Днем, когда мы приехали, Дагоберт велел отнести туда дары, преподнесенные в Турнэ и Суассоне.

— О как?! Выходит, наш бегун — просто-напросто банальный грабитель?!

— Ага, так и выходит! — обрадовавшись незатейливому объяснению, выпалил богемец. — Мы его спугнули, он и припустил.

— Спугнули? — Лис почесал затылок. — Ты видел, как он выскакивал из сокровищницы?

— Нет, — прокрутив в голове воспоминания, признался Карел зе Страже. — Я его заметил, когда он уже наутек пустился.

— То-то и оно. Не вяжется как-то одно с другим. После того, как Бастиан услышал шаги, мы действовали быстро и оперативно. Даже считая, что мы подарили ему фору, пока думали, что он цареубийца, времени у него было совсем немного. Но он успел дойти до сокровищницы, убить стражников, открыть замки. Кстати, надо выяснить, куда делся ключник… Наш любитель ночных прогулок либо хотел просто ради досужего измывательства открыть дверь и быстро уйти, либо, что более вероятно, взять нечто очень ценное и при этом небольшое по размерам, точно зная, где оно лежит. Соображаешь?

— Да, — радостно закивал Карел.

— Что же это, по-твоему, может быть?

— Не знаю. Может, корона?

— Сомневаюсь — ломать жалко, а сбыть невозможно.

— Тогда что же?

— Щас увидим. — Сергей прибавил шаг. — Сдается мне, это самое нечто как раз и болталось на шнурке в пасти рогатого крокодила.

Они подошли к дереву, в ствол которого почти на уровне глаз воткнулась стрела.

— О, я знаю, что это! — воскликнул Карел. — Это амулет, который висел на груди, — при этих словах его передернуло, — Брунгильды. Ну, в смысле, не Брунгильды, а гарпии. Его Дагоберт тогда, у пещеры, среди камней подобрал.

— Понятно, — опасливо глядя на чуть было не утерянное сокровище, кивнул Лис. — Странная история получается, очень странная… Кому-то приходит в голову идея покормить одно чудище сувениром, оставшимся от другого. И оно действует, как охрененно могучий допинг. Так сказать, мы рождены химеру сделать былью. Ты что-нибудь понимаешь?

— Нет, — со вздохом сознался сержант.

— Я вот тоже. И мне это действует на нервы.

— Мессир! Мессир! — раздалось со стороны храма. — Там этот человек…

— Что такое?

— Он мертв!

## ГЛАВА 4

> Одна голова хорошо, а три идут по стандартному курсу: рука принцессы и полцарства в придачу.

> Справочник юного витязя

Сергей резко обернулся на крик.

— То есть как — мертв?! Душегубы, вы что же, прикончили человека, искавшего убежища в храме? Мессир, ты кого на мою голову разбудил? Они с утра крови не хлебнут — весь день, шо те упыри голодные!

— Мы не убивали! — гонец дурной вести не замедлил оскорбиться столь несправедливым обвинением. — Он сам! Мы его даже пальцем не тронули.

— Ага, с перепугу кони двинул. Ты б видел, каким жеребцом он из-под стены копытами сверкал. Сборник Франции по бегу!

— Я клянусь вам, — приблизившись к Лису, воин поднял руку, точно для присяги. — Мы только вошли, а он лежит перед алтарем и не дышит. Совсем не дышит! Рука за пазухой, одна перчатка рядом валяется. Видать, сердце не выдержало.

— Сердце не выдержало? — Лис озадаченно поглядел на каменное чудовище и обломки колонны. — То есть, у нас при взгляде на это одоробло прыгучее — выдержало, а у него от Страстей Господних — нет? Ни хрена себе, пробежался от инфаркта! Странная история… Ну-ка, стоп! — Он замер, точно пораженный током, и вперил в собеседника изучающий взгляд. — Бегун что же, был в перчатках?

— Ну да. Одну скинул, видать, за пазуху лезть мешала.

— Погоди-ка, дружаня, я услышал, не части.

Лицо Сергея вдруг стало задумчивым.

— Меча при нем не было, мороза посреди лета вроде тоже не наблюдаем. На какого бы рожна ему перчатки?

— Чтоб не оставлять отпечатков пальцев! — обрадовался собственной находчивости Карел.

— Герцог, ты сэр Жант или сэр Вант? Думай иногда, что говоришь. Какие, к лешему, отпечатки пальцев? Ты щас буквально пророчество трек, сам того не заметив. Веков через двенадцать аккурат здесь и додумаются взглянуть на отпечатки повнимательнее. Не торопи историю, под ее колесами и так мало никому не кажется.

— Но я не хотел…

— Ладно. Спишем на диковинный нурсийский фольклор. Да, отпечатки! Конечно же! Как я сразу не подумал? — выпалил Сергей так радостно, будто в этот миг на него снизошло откровение. — Это был один из тех, чьи руки напитаны льдом. Они светятся в темноте и убивают, точно змеи. Горе мне, с кем изменяет моя память?! О них же писал в своем вдохновенном трактате Максфрай Светлый! Шо я морозю? Слышал бы я себя в другое время… Мой герцог! Не прикасайтесь, ради всех святых, к этой стреле и особенно к медальону!

— Но почему? — удивился Карел, как раз вознамерившийся получше рассмотреть трофей.

— Возможно, яд обледенения, сочащийся из-под его ногтей, напитал эту вещь! Дружаня, проснись! Вор стащил одну-единственную побрякушку, совсем недавно болтавшуюся на шее гарпии. Ничего другого в казне не тронул. Думаешь, случайно схватил и побежал? Перца с два! Затем он сунул эту бижутерию в рот каменного уродца, и тот пошел скакать, шо козленок, объевшийся конопли. А как лишилась ценного вложения — снова окаменела, и, шо показательно, бегун в знак солидарности тут же склеил ласты.

— Какие ласты? — удивился богемец.

— Свои. Не в этом суть. Я рупь за сто даю, он был в перчатках, потому что не мог просто так держать эту хреновину голыми руками и знал об этом.

— Но отчего?

— А я почем знаю? Дагоберт в руках крутил — и хоть бы что, как был мрачный тип, так и остался. Впрочем, он другой породы. В том и загвоздка. Ох, чую шо-то здесь нечисто!

— Что прикажете с усопшим делать? — между тем спросил воин.

— Шо ты ко мне пристал? Я по трупам не специализируюсь, а в церкви о том и без подсказок знают. Хотя, стоп! Успеется похоронить. Для начала неплохо бы опознать.

— Да что его опознавать-то? — один из воинов почесал затылок. — Я этого злодюгу уже прежде видел. Он вроде как в свите кардинала состоял.

— Что?! — брови грозного начальника личной гвардии кесаря удивленно взметнулись, лицо приобрело жесткое, настороженное выражение. — Ты уверен? Бастиан, ну-ка разбуди монарха.

— Но как? Тут же у дверей стража.

— А хоть петухом кричи, шо за идиотский вопрос! Придумай! Во-первых, тут его вещица бесхозная мотыляется. Хорошо бы забрать, пока никто из-за нее не покалечился. Сдается, эту фиговину с загогулиной трогать, шо ядрами урана в кегли играть. Кайфу чуть, а сдохнешь быстро. Во-вторых, есть авторитетное, то есть мое, мнение, шо начинается такая веселуха — сон нам только во сне будет сниться. В общем, действуй! Ты же первый школяр Парижа — почему город спит, когда ты бодрствуешь?! Разбуди монарха, пусть валит сюда. И как можно быстрее. Карел останется на страже, а я пройдусь, осмотрю тело.

— Какое тело?

— Уже никакое. И уж точно не то, которое мне бы страстно хотелось обозреть. Но все равно, по-своему очень интересное, только чересчур загадочное.


Дагоберт открыл глаза, словно и не засыпал вовсе. С каждым днем он чувствовал, как растет его сила, как мощнее и быстрее течет по венам жидкий огонь. Он теперь почти не нуждался в сне. За прошлую неделю усталость одолела его лишь раз, да и то после трех часов сна он вновь ощутил себя бодрым и полным неукротимой энергии. То, что прочие смертные убивали столько времени на сон, радовало уж тем, что позволяло, наконец, остаться в одиночестве, не выслушивать пышные бестолковые речи, не принимать изъявлений преданности от людей, которые и смысл-то этого слова понимают очень по-своему.

Для франкских баронов присяга верности была лишь ритуалом, завещанным от предков и потому безоговорочно исполняемым. Вот только признать над собой реальную власть все эти храбрецы, командовавшие десятками, а то и сотнями воинов, вовсе не считали обязательным. Особенно если эта власть не могла согнуть в дугу любого, кто вставал у нее на пути.

Он глядел на звенящих кольчугами бородачей во время приемов, едва скрывая гнетущую тоску, слушал их самовлюбленное бахвальство и все больше сознавал, как горек хлеб монарха. По своей воле он бы ни за что и никогда не пожелал иметь дело с этими людьми, ждущими от него даров и готовыми ринуться в ближайшую схватку ради чего угодно: добычи, славы, упоения боем, но вовсе не ради блага державы. Но, и то сказать, что для них держава? То ли дело собственный, обнесенный высокой стеной замок с окрестными угодьями. А уж мальчишка в золотом венце пока что для них — так, тень кесаря на опустевшем троне.

Он знал, что многие его предки, столкнувшись с этой напастью, позволили баронам избирать из своих рядов наиболее уважаемого и могущественного, дабы тот управлял от его имени. Так и писалось в указах: «В такой-то год царствования государя… и такой-то год правления его верного майордома…» Для них, драконов, коротающих в земной юдоли век своего мужания, человечьи дела были в тягость, и потому казалось разумным отгородиться от надоедливых подданных широкой спиной избранного ими же самими управляющего. Дагоберт вслушался в звучание фразы: «Верного майордома…» Вот уж правда: волчья верность до первого леса. Лицо Пипина Геристальского живо всплыло в его памяти. Последние недели он вел себя поистине безукоризненно, был предупредителен и всячески пекся о пользе страны. Это настораживало.

Больше всего Дагоберту хотелось казнить майордома и тем уберечь себя от предательства. Однако начать царствование с казни первейшего из вельмож, имеющего огромные владения и великое множество верных лично ему баронов, — не лучшая затея. К тому же, поскольку всенародно было объявлено, что мнимая сестра его, Брунгильда, оказалась исчадием ада, подчинившим своей воле едва ли не целый народ, то и казнить его, получается, не за что. Он — первый среди пострадавших, и он же первый, присягнувший на верность законному наследнику престола.

И все же верить своему майордому Дагоберт не мог. Ненависть, затаенная в каждом взгляде, обжигала сознание юного кесаря, даже если вельможа опускал перед ним глаза. Конечно, «вернейший из верных» не простил крушения своих замыслов ни ему, ни его невесть откуда взявшимися друзьям. А ведь его план почти осуществился.

Дагоберт невольно усмехнулся, припомнив этих в высшей мере диковинных людей. Он и сам не понимал, откуда взялись столь дивные чужестранцы и что им нужно в его землях. Наследный принц некой заморской державы, о которой он и слыхом не слыхивал ни в этой жизни, и ни в одной из тех, в которые свободно мог перетечь сознанием. Его невеста, менестрель и дядька-наставник, распоряжающийся, как ни в чем не бывало, людьми, куда более высокородными, нежели он сам. Кто они? Откуда? Что потеряли здесь? И эта история о невидимых драконах… Фрейднур с ясными глазами божится, что сам лично был жертвой атаки одного из них. Но кому, как не Дагоберту знать, что никаких невидимых драконов нет и быть не может! И все же эти люди почему-то на его стороне. Это непонятно и потому заставляет тревожиться, хотя причин для сомнений нет. Странная, очень странная история.

За дверью спальни послышался шорох.

— …Нет, его следует разбудить сейчас же! — узнал он голос Бастиана.

— До рассвета не велено! — твердил стражник.

— Я не сплю! — крикнул Дагоберт. — Пусть войдет!

Он вскочил, натягивая льняные штаны.

— Что случилось?


Лис склонился над трупом. Святые отцы и воины, прибежавшие с Карелом, отступили, давая возможность другу и соратнику кесаря осмотреть тело.

— Та-ак! Шо мы имеем с птицы гусь? — протянул Сергей. — Следов насильственной гибели нет. Лицо скрючило, точно от ужаса и сильной боли. Спрашивается, шо в церкви его могло так напугать? Картины Страшного суда — и той нет. Перчатки с крагами — не пойми зачем. Кинжал. — Лис вытащил оружие из ножен у пояса погибшего. — Занятная штука. Похоже на дамаск, но цвет какой-то другой. Возьмем на экспертизу.

Сергей поглядел на воинов, ожидающих его приказа.

— Выяснили, что у него там за пазухой чесалось?

— Нет, — растерянно покачал головой его давешний собеседник.

— А шо так?

— Да к чему? Мертвый же уже.

— Да-а, с такими каши не сваришь.

Лис одним движением разрезал одежду на груди кардинальского приспешника. Чуть ниже нательного креста висел амулет — прозрачный золотистый камень в обрамлении черненого серебра на шнурке из конского волоса.

— Какая интересная штуковина! — Лис приподнял украшение острием кинжала. — Вы точно уверены, что парень из свиты папского легата?

— Он вчера приходил, — утвердительно кивнул старший из воинов. — Приносил дар государыне от его высокопреосвященства — изукрашенный молитвенник работы константинопольских мастеров.

— Ишь ты! Занятно, занятно. Сам видел или кто рассказал?

— Сам видел. Пришел он, значит, и говорит: «Его высокопреосвященство посылает сей дар…»

— Ну, куда он его посылает, это понятно. Ты молитвенник сам видел?

— Видел. Этот, — воин указал на труп, — развернул парчу, а в ней — книга. Доски обтянуты наилучшим сафьяном. Замок и украшения переплета — золотые с каменьями драгоценными.

— Хорошо. Я понял. Дальше что было?

Франк пожал плечами.

— Да, почитай, ничего и не было. Передал молитвенник господину майордому и вроде как остался ответ поджидать. А уж как потом все получилось — не ведаю.

— Понятно. Чем дальше — тем страньше. Ау, команда! Вы там не позасыпали? Вы нас слышите?

— Так точно, — донеслось в ответ.

— Слышу, конечно, господин инструктор, — отозвался Бастиан. — Кесаря разбудил, мы уже на пути к вам.

— Смотрите, шо у нас вырисовывается. Некто принес драгоценную рукопись в подарок Гизелле. С понтом от кардинала.

— Понт — это мост? — поинтересовался Бастиан.

— Скорее уж, это от греческого «понт» — буквально «море разливанное» Представь себе, идет человек, а такое ощущение, шо целое море с китами и каракатицами движется навстречу.

— Признаться, мне трудно понять это, — печально вздохнул менестрель.

— Лучше не признавайся, а просто пойми. Потому как бросать понты или колотить их в нужном месте в нужное время — это тоже часть нашей работы.

Но вернемся к делу. С книгой есть две закавыки. Первая: никто сейчас достоверно не может сказать, действительно ли фра Гвидо Бассотури посылал этот милый презент вдовствующей государыне. И вторая закавыка: попал или не попал манускрипт в руки Гизеллы — еще предстоит узнать. А вот то, что он сперва очутился в цепких лапах Пипина, — кажется, непреложный факт. Так шо вполне может быть, с помощью этой книги на самом деле был подан некий знак майордому, ну и под благовидным предлогом ожидания, как там было в «Алисе»: «Шо скажет герцогиня?» — этот хмырь до поры до времени заныкался среди баронов, не привлекая внимания. Что дальше было — понятно.

— Прямо детектив какой-то, — отозвался Карел.

— Да хоть прямо, хоть криво — так оно и есть!

— Номы же не будем заниматься тут расследованием? Это ведь не наша работа.

— Тю! Слезай — приехали! А чья? Будем дожидаться, пока местных жителей посетит светлая идея построить набережную Орфевр, а на ней возвести Сюрте Криминаль? Институтская бухгалтерия ни в жисть не согласится оплачивать нам такие командировочные.

— Но мы же оперативные работники, а не сыщики! — не унимался нурсийский престолонаследник.

— Ну, правильно, оперативники — стало быть, опера. Так шо, господин стажер, прекрати ныть, шо та комариха на мужниных поминках, и меряться, где чья работа. Наша задача — выполнить приказ Института, и все, шо для этого потребуется, хоть вилкой океан взбивать, в нее входит. Если вдруг по ходу действия у тебя заболит голова, на что я очень надеюсь, то знай, это непривычные ощущения от того, шо умные мысли стучатся в лобовую кость твоей черепной коробки. Чем раньше ты их впустишь — тем быстрее исцелишься.

Бастиан! Шо там монарх?

— Уже совсем близко.

— Отлично. Жду его с нетерпением. Потому как на груди у пострадавшего обнаружилась бранзулетка с точно таким же камнем, как на том милом украшении, что осталось ему на память от твердокаменной Брунгильды. Только размером этот самоцвет раз в несколько поменьше. И шо-то мне сдается, мода на медальоны у них неспроста.


Сестра майордома сидела на кровати, обхватив колени руками. Пробуждение было тяжелым. Ее бил озноб. Ей казалось, стены древней виллы медленно, но неуклонно сдвигаются, грозя раздавить ее своей каменной толщей. С момента спасения она до жути боялась оставаться в замкнутом пространстве. Даже за полночь, стоило ночной страже, проходя вдоль коридора, прикрыть распахнутую дверь спальни, она тут же просыпалась, вскакивала и бежала открывать ее. Это было ужасно. Вечером она специально обходила комнату, прощупывая стены и убеждая себя, что они не могут сдвинуться с места. Но стоило лечь в постель, и она явственно слышала тихий шорох, с которым холодный камень трогается с места. И эти сны, непонятные и оттого еще более страшные, лишали ее отдыха, изнуряли тело и душу, заставляли и без того молчаливую девушку погружаться в мрачное оцепенение, резко вздрагивать от любого обращенного к ней слова. Пожалуй, лишь благородная дама Ойген понимала ее терзания, со вниманием слушала ужасные рассказы о ночных видениях и старалась, как могла, развеять тревожные мысли.

Брунгильда заметила, как в проеме распахнутой двери мелькнул знакомый плащ.

— Ойген! Зайдешь ко мне? — жалобно окликнула она.

Невеста принца Нурсии заглянула в комнату.

— Что-то случилось?

— Мне плохо и страшно. Сил нет, все тело ломит, — пожаловалась она. — А ты почему так рано уже на ногах?

— В дом проник грабитель, — пояснила Женечка. — Убил трех стражников. Сэр Жант и мастер Рейнар преследовали его, правда, живым взять не смогли…

Взгляд Жени скользнул по лицу подруги, та выглядела неважно. И вдруг…

— Сергей! А ведь у нашей Брунгильды тоже есть медальон с таким камнем.


Мадам Гизелла неистовствовала. Затравленным зверем она носилась по тронному залу, выкрикивая бессвязное:

— Они нашли, отыскали нас! Они убьют его! Убьют меня! Они хотят нашей смерти! Ты слышишь? Нашей смерти! Они не остановятся!

Ее верная наперсница, благородная дама Ойген, явилась на зов государыни, чтобы терпеливо выслушивать причитания мечущейся в истерике женщины. Это было частью ее работы, но что скрывать, Жене Гараевой и впрямь было очень жалко молодую вдову, живущую в состоянии непрерывного стресса и видящую в каждом затаившегося убийцу.

— Ойген, ты одна меня понимаешь! — скороговоркой выпалила Гизелла. — Париж — ловушка для моего сына, а венец кесаря станет ему терновым венцом! Здесь нельзя оставаться! Нужно бежать! Бежать как можно скорее. Там за Луарой — владения моего отца. Его люди не выдадут. Я знаю это, в них я уверена. А здесь…

Ты видела глаза кардинала Бассотури? Он смотрит на всех, точно оценивает. Клянусь мощами святого Ремигия, он давно уже оценил голову Дагоберта, да и мою тоже. Он ничего не забыл и ничего не простил! То, что случилось этой ночью, — лишь начало. Они не остановятся, не уймутся. Надо спешить! Каждый час может стать последним…

Ты говорила, вчера Пипин встречался с монсеньором Гвидо? Это заговор! Я чувствую, кругом заговорщики. Они сжимают кольцо вокруг нас. Да-да, Ойген, я чувствую это! — Гизелла приоткрыла одну дверь, поглядела на замерших у входа стражников и повелела им отойти подальше. Затем опрометью метнулась ко второй двери, повторила приказ, устремилась к наперснице: — Мы не можем больше медлить! Надо искоренить злую измену. Я уверена, что Пипин виновен. Ждать, пока он снова нанесет удар, — безрассудно. Мы сегодня же выедем в Аквитанию, якобы для принятия оммажа у тамошних баронов. Пусть кардинал дожидается ответа в Париже, все равно мы не можем собрать войско, покуда не присягнут все, кто станет под наши знамена. Да-да, медлить нельзя, иначе может статься, что, вернувшись домой, мы застанем трон Меровингов уже захваченным…

Гизелла приблизилась вплотную к Ойген и говорила уже совсем тихо, почти шепотом:

— Едва мы окажемся по ту сторону Луары, я повелю схватить Пипина и умертвить. Так будет лучше для всех.

— Но ваш сын помиловал его!

— Мой сын еще слишком мал и не понимает, насколько опасен этот человек. Раскаяние его — не более истинно, чем свет болотных огней. Оно заманивает в пучину, увлекает в черную бездну, скрытую под изумрудной травой. Разве его встреча с кардиналом — не лучшее тому доказательство?

— Доказательство чему? — пытаясь урезонить высокородную пациентку, вставила слово Евгения Тимуровна.

— Измене! Конечно измене! — выпалила мать юного кесаря. — Рим никогда не смирится с тем, что франкскими землями правит род Меровея. А Пипин все последние годы только и делал, что умасливал понтифика и его двор. Я скажу тебе больше, но это огромный секрет… Как ты сама знаешь, кардинал прибыл сюда якобы для того, чтобы просить у Дагоберта поддержки в борьбе против абаров. Если те и впрямь драконьей крови, то сыну придется поднять оружие против своих. А если он откажется сделать это, Рим объявит Дагоберта отступником и отлучит от Церкви. Это западня! Понимаешь? Хитрая западня. Я никому не могу довериться, одной лишь тебе! А потому умоляю, помоги мне!

— Я?! Но как?

— Уговори своего жениха и мастера Рейнара отправиться к абарам. Их здесь не знают, никого не удивит их отъезд. Если мы заключим договор с этим драконьим народом, мы сомнем и Рим с его коварным епископом, и местных заговорщиков, продавшихся ему. Это наш шанс. Быть может, единственный!

## ГЛАВА 5

> Действуйте нетривиально: перебегайте дорогу черным кошкам.

> Барнум

Лис двигал фигуры на шахматной доске. Резные щитоносцы и всадники, белые — из слоновой кости, черные — из эбенового дерева, удивительно тонкой, не иначе персидской, работы. Слова Гизеллы звучали в голове, не добавляя ему оптимизма. В их оперативном звене общение с вельможами, а с венценосными особами и подавно, почти всегда брал на себя его бессменный напарник Вальдар Камдил — лорд Уолтер Камдейл. У него куда лучше получалось вразумить августейших собеседников и направить их на верный, с точи зрения Института, путь.

Но Вальдара рядом не было, зато поблизости обреталась впавшая в истерику белая королева. Лис тронул фигуру «Как там ее по-научному? Ферзь…» То, что в эти минуты доносилось до его слуха, заставляло позабыть и недавнюю эйфорию коронации Дагоберта, и надежду на скорое возвращение домой.

Европа, уже в который раз за время его службы, балансировала на грани кровавой бани. И спасать ее нужно было не с асом-напарником, а с тройкой желторотых стажеров, которых самих еще опекать и дрессировать. В голове его звучали слова: «…Если мы заключим договор с этим драконьим народом, мы сомнем и Рим с его коварным епископом, и местных заговорщиков, продавшихся ему. Это наш шанс. Быть может, единственный!»

«Час от часу не легче… Кто бы ни заварил сегодняшнюю кашу, а мы теперь замаемся ложками махать. — Сергей вновь восстанавливал в памяти цепочку ночных событий. — Забрался в дом, свернул шею стражнику, переждал, когда пройдет очередной патруль, тихо прокрался через гинекей, заколол стражников у купальни, то бишь сокровищницы… Два точных удара прямо через доспехи. Коротко и однозначно. — Лис вытащил из-за голенища сапога прихваченный на месте преступления кинжал из непонятного металла. — Если все остальное можно списать на чутье и ловкость ночного гостя, то здесь начинаются странности. Доспехи не для того делаются, чтоб их вот так запросто можно было проткнуть, точно юбку Марь Иванны, подложив ей на стул кнопку…

Дальше — страньше. Из всей сокровищницы похитителю зачем-то понадобился лишь медальон гарпии. А вот интересно бы знать, как он его нашел? В помещении темно, светящиеся указатели не предусмотрены… Быть может, эти камни притягиваются друг к другу, точно магниты?»

Он подвинул острием кинжала лежавший на шахматной доске второй трофей, снятый с шеи ночного гостя. Прозрачная сияющая глубина желтоватого камня помимо воли притягивала взор, точно засасывая в нереальную, но вполне ощутимую бездну. «Странная штуковина… Надо бы у Базы запросить, шо у нас тут за ювелирное творчество народов мира…

Похоже, они действительно как-то связаны друг с другом. Похищенный амулет, который беглец пытался скормить химере, если предположить, что „впоследствии“ все же порой значит „вследствие“, как-то вдруг сам собой активизировался и в один глоток выпил из кардинальского слуги всю жизненную силу. А затем перекачал ее в каменного монстра. Никогда о таком прежде слышать не доводилось!

Кстати, Женя говорила, что у Брунгильды нынче среди ночи тоже мигрень разыгралась. Может, на самом деле вовсе и не мигрень? Что, если ее тоже этим медальоном торкнуло? Кажется, вполне логично: если у сестры майордома и впрямь украшение с этим таинственным камешком, а не с каким-нибудь желтым топазом, то, рупь за сто — через него гарпия качала у Брунгильды энергию. А хаммари, наверное, стоял у крантика, шоб все за раз не выпила. Надо бы барышню предупредить…

Но, по-любому, сей факт не дает объяснения, с чего вдруг этому ушлепку понадобилось приделать ноги не короне, не ларцу с драгоценностями, не мешку с золотом, а непонятному арденнскому сувениру, да еще с приветом от хаммари. Для чего он его увел? На что надеялся? — Лис вновь шаг за шагом восстанавливал картину погони. — Стоп! Есть зацепка!»

Он снял с доски вздыбленного черного коня и стал крутить его между пальцами.

«Вот душегуб соскочил со стены, отбежал, точно ему пятки наскипидарили, и вдруг застыл, оглядываясь, будто кого-то ждал. И очень удивился, не увидав на месте. Получается, эти каштаны из огня он таскал для кого-то. Интересно, очень интересно… Надо срочно проверить, действительно был этот малый на службе у кардинала Бассотури или банально прикрылся его именем и ценным подарком. Если он не из кардинальской братии, выходит, здесь рядом есть некто весьма заинтересованный еще до начала переговоров внести раздор между Дагобертом и папским легатом. В таком случае покойный при любом раскладе был не жилец. В статусе трупа он куда надежнее сохранит тайну…

Бр-р!!! Политика — смердящее дерьмо, во все века и у всех народов. Ладно. Мы рождены, шоб завтрак сделать сегодником. Работаем!»


— Тимуровна и ее команда, воспряньте духом! А ну-ка, поделитесь со мной в общих чертах планами ваших действий в связи с нынешней бурно проведенной ночью.

— В чем-то Гизелла права, — силясь примирить реальность с чудовищами, рожденными воспаленным разумом матушки повелителя франков, заявила Евгения. — Налицо заговор против Дагоберта.

— Тимуровна! Шо тому кого с лицом — это вам, теткам, виднее. А заговоры при дворе — вещь настолько обыденная, шо волноваться следует не тогда, когда они есть, а если их почему-то нет. С какой-то такой хренью мы и столкнулись, с этим не спорю. Но шо там внутри, из какой задницы ноги растут — надо быстро разбираться.

— Я не говорю, что Гизелла права абсолютно, — попыталась вставить Женя.

— Это радует. Главное, чтоб ты так и не думала. Шо-то мне подсказывает: светлая идея заключить союз с абарами — это как раз то, чего добивается некто, стоящий за ширмой. Осталась мелочь: узнать, кто это и зачем ему устраивать весь этот цирк с конями. Ладно, как говорится, на каждый ваш заговор получите наш выговор. Парни, слушаю ваши доклады.

— Я в особняке кардинала Бассотури, — не замедлил с ответом Бастиан, — пытаюсь разузнать, действительно ли погибший злодей состоял в свите его преосвященства.

— Молодец! — похвалил Сергей. — И как успехи?

— Неоднозначно, — сознался Ла Валетт.

— Неоднозначно все, шо больше девяти и меньше бесконечности. Конкретизируй.

— Этот малый не состоял в свите кардинала, — отозвался юноша. — Но, вместе с тем, практически каждый тут его видел. Я уже выслушал десяток версий, чьим слугой его считали. Одно можно сказать уверенно: наш полуночный гость действительно прибыл сюда из Рима, хотя никто не ведает, как он там оказался. Судя по акценту, покойник не был уроженцем Романьи. Все говорят о его ловкости и, мягко говоря, беспринципности. Если верить россказням, подчас он выполнял поручения весьма щекотливого свойства. Одним словом — ловкий мошенник, пригревшийся у кормушки, и, кажется, не более того.

— А вот тут неувязочка выходит, — перебил его Лис. — «Не более того» было бы, если б этот прощелыга схватил в охапку мешок золота и дал стрекача с острова. В конце концов, представлял, на какое дело идет. Лодку у берега мог бы заранее припрятать. А этот — нет. Мало того, что умыкнул вещицу неочевидной стоимости, так зачем-то помчался с нею не в какой-нибудь глухой притон, а в храм. Покаяния ради? Шо-то эта версия не кажется мне убедительной…

Кстати, о сувенирах. Карел, как себя повел Дагоберт Дагобертыч, увидев болтающийся на острие стрелы подарок от гарпии?

— Да как? Спокойно, — прорезался на канале связи престолонаследник Нурсии. — Снял со стрелы, в кошель засунул и ушел как ни в чем не бывало. Только кивнул, мол, спасибо. Немногословный парень.

— То есть… руками снял? Без перчаток, без ничего?

— Руками, — чуть помедлив с ответом, должно быть вспоминая, подтвердил Карел. — Как шляпу с гвоздя.

— А в храм за бранзулеткой почему не пошел?

— Не знаю. Я ему говорил, — стал оправдываться богемец. — А он — точно не проснулся толком. Подошел, снял, кивнул, развернулся и обратно пошел.

— Беда с этим тинейджером, — вздохнул Лис.

— Да не, ну я ж, правда… — пустился в объяснения сэр Жант.

— Красавец-мужчина, не о тебе речь, а о Дагоберте. Переходный возраст у драконидов — самое жуткое время. Ладно, пока, за исключением мертвых, все живы. Продолжаем творить добро и порой даже вытворять его. Слушай внимательно. Что-то с этими украшениями неладно. А потому займись-ка госпожой Брунгильдой. Она сейчас подопытный экземпляр. Надо понять, как именно на нее влияет каменное наследство гарпии. Прояви к ней интерес, расспроси о здоровье. Женя вон говорит, что ее дурные сны мучают. Может, это как-то связано с ее медальоном. На всякий случай запроси на Базе какой-нибудь путевый сонник и постарайся изобразить умного человека.

— Но, господин инструктор!..

— Да, знаю, с непривычки тяжело, но я в тебя верю. Ты, главное, не беспокойся. В этих краях мало кто знает, как выглядят умные люди. Держись свободно, чувствуй себя уверенно. Помни, что первое впечатление от тебя у большинства: «А не станет ли это впечатление последним?!» В общем, есть все, чтобы очаровать среднестатистическую темновековую, но высокородную деву. Твоя задача — выяснить, как Брунгильда взаимодействует с медальоном, который висит у нее на груди. Не доставляет ли он ей каких-либо неудобств. Или, может, дает какие-то способности? Ну и еще одно, очень важное: на данный момент Брунгильда только осматривается в этом мире. Но она, волею судьбы, — сестра майордома, а все, что будет делать Пипин, нас очень интересует.

— Так что же, я должен обольстить ее?

— Ах нет, как можно?! — В голосе Лиса послышалась жеманная нотка. — Давайте останемся друзьями! Карел, я не прошу тебя укладывать ее в постель. Но Пипин — враг, до времени затаившийся и тем вдвойне опасный. Нам следует иметь в тылу врага глаза, уши, а заодно и все остальные части тела, чтоб при случае за нами не заржавело.

Уж извини, кофеен в Париже еще не понастроили, но конная прогулка ни тебе, ни ей не повредит. А я, увы мне, займусь склоками на высшем уровне!


Слуги распахнули двери тронного зала. Кардинал Гвидо Бассотури появился в облачении столь ярком и праздничном, что толпа зевак не только с острова Ситэ, но и с обоих берегов Сены незамедлительно сбежалась поглазеть на торжественный проезд папского легата от временной резиденции ко дворцу кесаря. Парижане, не таясь, переговаривались, обсуждая алый наряд кардинала, усыпанный каменьями золотой крест на массивной изукрашенной цепи и доставленные из Леванта полупрозрачные шелковые занавеси паланкина.

Слухи о предстоящей войне и, конечно, ночное происшествие в храме Страстей Господних в эту минуту отошли на второй план. Но лишь кортеж проследовал в ворота резиденции кесаря, люд снова вернулся к пересудам о событиях прошлой ночи. Никто толком не знал, что произошло, но поваленная колонна и убежавшая из-под каменной пяты добродетели аллегория греха в утренние часы попались на глаза многим. И потому горожане и приезжие, не скрывая опасений, шептались о дурных предзнаменованиях, о том, что чудище бездны вырвалось наружу и грядущая война может стать роковой для страны франков.

Кардинал Бассотури делал вид, что не слышит этих тревожных разговоров, и, тем более, не комментировал их. Он сидел в открытом паланкине с величественным и гордым видом настоящего патриция, которому нет дела до шума толпы. Вслед за кардиналом на мулах ехали сопровождавшие его священнослужители. За ними — вельможи и воины.

— Ожидается знатная перебранка, — под нос себе прошептал Лис, глядя, как невольники аккуратно ставят паланкин на землю и Гвидо Бассотури, подняв руку в благословляющем жесте, ступает на твердь двора старой римской виллы. Бароны, заполнявшие все отведенное пространство, склонили головы, но их взгляды не предвещали ничего хорошего. Известие о том, что ночной убийца принадлежал к свите легата, не миновало ни одной пары ушей.

«Надо бы как-то в зал пробраться», — подумал Сергей, разглядывая фра Гвидо, неспешно восходящего по мраморным ступеням. Встретивший его, как подобает, у входа, майордом склонился, чтобы принять благословение. Лис протиснулся ко входу в зал, прикидывая, можно ли незаметно проскользнуть мимо стражи и где спрятаться, оказавшись внутри переговорной комнаты.

Охрана у входных дверей стояла плечом к плечу, разомкнувшись лишь для того, чтобы пропустить его преосвященство, но готовая вновь сплотить ряды перед всеми прочими. Да и в тронном зале укрыться особо негде. Зал был пуст, лишь строго посредине, сдвинутый с привычного места, стоял роскошный золотой трон, а чуть ближе к двери располагалось не менее сверкающее, изукрашенное затейливой резьбой курульное кресло для легата.

Лис когда-то слышал от Камдила, что в таких переговорах всякая мелочь имеет значение и подготовка встречи на высшем уровне сама по себе требует немалого искусства.

«Легат здесь представляет святейшего Папу, — стал бы объяснять напарник, — соответственно, ему должен быть оказан наивысший почет. В то же время, это не сам понтифик, а персона рангом пониже, и потому может претендовать лишь на такое кресло. К слову, честь тоже немалая. Первое золоченое курульное кресло было у Цезаря в римском сенате. Трон почитался сиденьем более высокого ранга, и царствующий монарх в разговоре на равных должен был восседать именно на нем. Но, чтобы соблюсти церемониал, идти к трону от входа в зал надо немного дальше, чем к креслу его высокопреосвященства». Идиотские, по мнению Лиса, условности. Однако, что ни говори, именно эти мелочи, по сути, правили миром, и нарушение согласованного ритуала было бы оценено как смертельное оскорбление.

Кардинал Бассотури прошествовал мимо Сергея, совсем рядом прошелестев алой шелковой мантией и распространив вокруг аромат розового масла. Лис ухитрился глянуть через плечо стражника: с противоположной стороны в зал входил Дагоберт, чуть позади ступала его мать.

«Ну все, запустили ребенка с женщиной в вольер к кардиналу. Вот же ж беда! Во всем дворце не нашлось другой кухарки временно поуправлять государством. Сейчас разгневанная Гизелла устроит им раздачу слонов и материализацию духов…»

Стража почтительно закрыла двери.

«Может, минут через десять устроить смену караула? — прикинул Сергей. — В конце концов, я тут кто? Почти что полководец, без малого архистратиг. Придерусь, что на ламиллярах[5] шнурки неглаженые».

Он перехватил взгляд майордома. Тот задумчиво смотрел на закрытую дверь, точно силился проглядеть ее насквозь.

— О, Пип, старый приятель! — стремглав бросился к нему Сергей. — Можно я буду звать тебя Пип? А то Пипин звучит как-то слишком официально.

Вельможа поморщился и отстранился. В другое время он бы велел обезглавить наглеца, но другое время безвозвратно кануло в прошлое. Теперь за хитроумным чужестранцем стояли заполнявшие двор бароны. Да и Гизелла смотрела на него, как на опору трона.

— Мои приветствия, мастер Рейнар, — буркнул он.

— Пип, да шо ты такой квелый? Не выспался, что ли?

— Прошу вас не шуметь! Здесь проходят важные переговоры.

— Ой, да ладно! Все, о чем можно всерьез договориться, можно обговорить и на привале под телегой, и в лесу под деревом, тебе ли не знать? Это все — надувание щек и распушение хвоста. Пип, я что хотел спросить. — Лису послышался зубовный скрежет. — Ты, случайно, не знаешь в Париже хорошего ювелира? Я тут по случаю одну штучку раздобыл. — Сергей выдернул из поясной сумы медальон ночного вора и стал раскачивать его перед глазами майордома, точно гипнотизируя. Тот непроизвольно напрягся. Глаза его метнулись влево, вправо, затем сосредоточились на поблескивающем камне.

«Так я и думал, — прокомментировал Лис, — предмет, несомненно, знакомый».

— Я представлю вам придворного ювелира, — выдавил Пипин. — А сейчас прошу не мешать.


Взгляд Дагоберта был долгим и пристальным. Не прошло и получаса, как мать, чуть не рыдая, заклинала его заключить папского легата под стражу и допросить, требуя выдать сообщников. Она убеждала, что наилучший выход — обнажить меч против Рима, вступить в союз с такими же, как он сам, созданиями драконьего рода — абарами. Ее слова звучали чрезвычайно убедительно, но Дагоберт не придал им особого значения. Да и вообще, мало чьи слова трогали его холодный, очень быстрый разум. Пожалуй, лишь отец, могучий крылатый дракон, говорил с ним на одном языке и понимал с полуслова.

Коротко и сухо приветствовав разодетого кардинала, молодой монарх сел. Вернее, если быть точными, водрузил себя на трон. В эту минуту легат вдруг понял, что придется иметь дело не с мальчишкой, волею судеб заброшенным на отцовский престол, а с настоящим властителем, которого жизни не поучишь и своей воле не подчинишь.

— Его святейшество Папа Стефан II… — начал прелат.

— Прежде всего, я жду объяснений по поводу сегодняшней ночи! — перебил его Дагоберт.

— Ни я, и никто из моих людей не виновны в происшедшем! — возмутился посланец святейшего престола. — Мне нечего объяснять.

— Это не так. Вы передавали моей дорогой матушке вот эту книгу?

Он хлопнул в ладоши. Слуга, ждавший за дверью, внес увесистый фолиант, сверкающий золотом и самоцветными каменьями.

— Я велел своему личному секретарю подобрать достойный подарок, — уклончиво ответил фра Гвидо.

Кесарь смерил его долгим недобрым взглядом.

— Человек, принесший от вас этот дар, ночью убил троих стражников и совершил деяния, заставляющие обвинить его в злокозненном чародействе. Бойтесь данайцев, дары приносящих. Возможно, лишь храбрость моих людей предотвратила злодеяние еще худшее. Вы утверждаете, монсеньор, что вор и душегуб, прокравшийся во дворец, не ваш человек?

— Я не знаю его! — скороговоркой выпалил легат. — И он конечно же не входит в число моих приближенных и слуг.

— Это всего лишь словесная игра, — поморщился Дагоберт. — Этот человек был опознан как один из тех, кто сопровождал вашу свиту. Если вы прибыли в Париж, чтобы добиться совместных действий против общего врага, я вправе рассчитывать, что мне не нанесут удара в спину. И, согласитесь, бессмысленно говорить о победе над далеким врагом, покуда не побеждены враги ближние.

Кардинал Бассотури глядел на юное лицо монарха. Ему отчего-то вовсе не мягко сиделось в удобном курульном кресле, словно пух, которым была набита подушка, лежавшая под его седалищем, обратился в острые колючки.

— Я… Я готов поклясться на Библии, что не причастен к этому коварному злодеянию, и, уж конечно, святейший Папа Стефан Второй…

— Что вы намерены делать? — вновь перебил его юный монарх.

Легат глубоко вздохнул, силясь восстановить недавнее величавое спокойствие.

— Я лично допрошу секретаря, — промямлил фра Гвидо, теряясь в догадках, что еще ему надлежит предпринять. Он чувствовал, как возложенная на него высокая миссия рушится в бездну, вероятно хороня последние надежды Рима на помощь огромного, свирепого в бою франкского войска. Если помощь отсюда не придет, отбивать врага попросту будет некому. Он представил свое возвращение не солоно хлебавши в резиденцию его святейшества, представил, как оправдывается, признаваясь в причинах своего фиаско. Не то что волосы, даже корни волос на выбритой тонзуре зашевелились от недоброго предчувствия.

— Я сделаю все, что вы посчитаете нужным, дабы доказать непричастность мою и Рима к сегодняшнему ужасному преступлению.

— Хорошо, — кивнул Дагоберт. — Я передам вам свое решение. О чем вы собирались говорить со мной?

У кардинала отлегло от сердца.

— Ужасный враг движется с востока! — патетически воскликнул он. — И воинственные готы, и беспощадные гунны пред ним — все равно что шаловливые отроки.

Он замялся, глядя исподтишка, не задел ли последними словами юного монарха. Но тот и не думал принимать замечание на свой счет.

— Они идут, сея вокруг смерть, как иные — рожь и пшеницу. Сама бездна Тартара исторгла их на погибель христианского мира…

— Все это — лишь слова, — неприязненно скривился Дагоберт, рассматривая мозаичное панно за спиной прелата. — Вы хотите, чтобы я поднял свое знамя против абаров. Так ведь?

— Так, — подтвердил кардинал.

— Потому что моя армия велика и бароны воинственны или же тому есть и иные причины?

Фра Гвидо замялся. Конечно, еще в Риме он был полностью оповещен насчет происхождения королевского рода франков. И не просто оповещен, но и снабжен весьма широкими полномочиями на тот случай, если сопливый мальчишка окажется непригоден для трона. Но, как это обычно бывает, предположения имеют мало общего с реальностью.

— Я не уполномочен обсуждать это. Я лишь исполняю волю… Мне бы хотелось, чтобы вы сами выслушали одного из немногих, кому удалось спастись от мечей абаров.

— Хорошо, — кивнул Дагоберт.

Кардинал развел ладони, чтобы хлопком вызвать очевидца кровавой бойни.

— Но прежде, — не сводя с легата давящего взгляда, продолжил Дагоберт, — я хочу получить гарантию, которая обезопасит меня и весь мой род от будущих посягательств разной злоязыкой мрази.

— Какую же? — воспрял фра Гвидо.

— Мой отец должен быть причислен к лику святых.

## ГЛАВА 6

> Даже на Страшном суде я заявлю отвод судье, обвинив его в соучастии.

> Адвокат Пьер Патлен

Кони шли неспешной рысью. Брунгильда не была хорошей наездницей — можно ли освоить искусство верховой езды, лежа в тесном склепе в пещере хаммари? Однако происхождение обязывало, и сестра майордома с упорством, свойственным ее роду, училась держаться в седле.

Девушка с некоторым удивлением приняла неожиданное приглашение сэра Жанта на конную прогулку. Если откровенно — она испытывала к герцогу какой-то особый, смущающий ее интерес. Это пугало ее. Могучий нурсиец был женихом лучшей подруги, такой прелестной, такой грациозной и в то же время мудрой, словно царь Соломон. Грехом было заглядываться на этого красавца. И хотя она слабо понимала, что такое грех, — духовник тщетно пытался растолковать ей смысл библейских сказаний, — она откуда-то знала, что это нехорошо. Но не нашла в себе сил отказать, когда сэр Жант запросто пришел к ней и пригласил на конную прогулку.

Поросшие лесом берега Сены манили под сень вековых деревьев, обещая укрытие от полуденного жара. Но Брунгильде, казалось, зной вовсе не мешал. Она вообще любила тепло — до сих пор не могла окончательно согреться. В эти минуты она не слышала ни пения птиц, ни плеска воды, лишь тихий стук отчаянно колотившегося сердца.

Престолонаследник Нурсии по большей части молчал, точно стесняясь завести разговор, и это раззадоривало Брунгильду. Ей ужасно хотелось слышать его голос. А уж если ей чего-то хотелось…

Сестра майордома чувствовала: пожелай она действительно чего-то всей душой — никто и ничто не сможет остановить ее на пути к цели. Она казалась тихой, но не так ли тиха змея, пока ей не наступили на хвост…

— Ойген сказала, — наконец прервал затянувшееся молчание Карел, — что у вас нынче поутру голова болела. Так я подумал, может, свежий воздух, того… Что, может, лучше станет.

Брунгильда отвернулась. Сердце неприязненно кольнуло. Как раз сейчас ей меньше всего хотелось слышать имя лучшей подруги. Конечно, невесть отчего оробевший Жант просто из стеснения приплел Ойген, чтобы как-то оправдать свое необычное приглашение.

— Да, — кивнула сестра майордома, — действительно болела. Эта ночь, этот кошмар! Если бы не вы… — Она прикоснулась к руке Карела, и сердце вновь напомнило о себе неприятным гулким перестуком. Уж конечно, если сравнивать руки ее и Ойген… Как бы ей хотелось иметь такие нежные тонкие пальчики!

— Расскажите, — пересилив досаду, улыбнулась Брунгильда, — как было дело этой ночью? Как вам удалось победить?

— Да я что… — отмахнулся Карел. — Как злодей из сокровищницы выскочил — я за ним погнался. Да только он бегать горазд оказался. Так припустил, что не догнать было. Я, стало быть, обратно через двор. А там бароны спят вповалку. И стража у ворот тоже. Пока растолкал — чуть не упустил. А потом, откуда ни возьмись, — химера посреди улицы, бабах! — При упоминании чудовища нурсиец вошел в раж, и речь его обрела вдохновенную беглость. — Вот это, я скажу, да! Страшилище, не приведи Господь! Пасти щерятся, змеи шипят, яд брызгами, клыки в пене, когти — ого-го, как ножи! Ну, думаю, конец мне пришел!

Брунгильда чуть заметно побледнела. То ли от страха, то ли от того, что чудовище живо напомнило о жутких образах ее сновидений. Но Карелу было не до ее страхов, он вещал, заливаясь соловьем.

— Я сперва было оробел, но с ходу сообразил: буду стоять — эта тварь сожрет в единый миг и не подавится. Думаю — так нет же! — и мечом ее по башке, с размаху, хрясь! Попал ей по гриве — не меньше десятка змей отрубил. А те — как так и надо, ползут ко мне по земле, шипят, зубы оскалены… Слава богу, Рейнар подоспел, медальон из пасти этой твари выбил. Та враз и окаменела.

— Какой медальон? — насторожилась Брунгильда.

— Да такой, с прозрачным желтым камнем, — пустился в объяснения ее спутник. — Тот самый, что Дагоберт у пещеры среди камней подобрал, когда мы тебя освобождали.

— Вот как! — тихо проговорила сестра майордома, чувствуя, как прикасается к коже медальон, покоящийся в ложбинке на ее пышной груди. Она не помнила, откуда, но точно знала, что это — подарок родителей. И, пожалуй, не было для нее в мире ничего дороже этой вещицы. — С желтым прозрачным камнем? — медленно проговорила она.

— Ну да, — закивал сэр Жант. — И такой необычный. Смотришь в него, как в глубину какую-то. А оттуда свет так и струится. И, что самое занятное, у злодея, который пытался сокровищницу ограбить, точно такой же амулет был. Только размером поменьше.

Брунгильда смотрела на героя своих девичьих грез, не зная, что и сказать. Само по себе это могло быть простой игрой случая. Мало ли всяких самоцветов есть у разных людей. Но все же совпадение настораживало. Брунгильде захотелось показать свой заветный талисман герцогу. Но кто знает, как он отнесется к такому открытию, вдруг в чем заподозрит? Она молча отвернулась, усиленно рассматривая тропинку на берегу. Заметив такую холодность, Карел зе Страже осекся, поняв, что сболтнул лишнее. И, что самое противное, — ни на шаг не продвинулся к поставленной инструктором цели. «Надо еще что-то сказать. Как-то ее успокоить, обнадежить. Что, мол, не дам в обиду, буду защищать и впредь…»

В этот миг он вдруг услышал чуть впереди шорох, увидел, как тихо, почти незаметно отклоняется ветка одного из недальних кустов и, отразив нечаянный солнечный луч, выблескивает непомерно длинный наконечник стрелы. Карел скорее почувствовал, чем услышал щелчок спускаемой тетивы.

— Берегись! — Он схватил девушку за плечи, одним махом вырывая ее из седла и закрывая собственным телом.


Фра Гвидо ошеломленно свел руки в хлопке, невольно хватая воздух ртом, точно последние минуты провел глубоко под водой и лишь сейчас вынырнул на поверхность. Один из приближенных его высокопреосвященства, нетерпеливо дожидавшийся этого сигнала у закрытой двери, взял за локоть смуглолицего худощавого мужчину, судя по одежде — простолюдина, и потащил его к входной двери в залу.

— Куда?! — Лис очутился перед ними еще до того, как стража открыла рты.

— Извольте пропустить нас, — приосанился вельможа. — Все условия нынешней встречи оговорены еще вчера.

— Дорогуша, — лицо командира баронского ополчения расплылось в ухмылке, не предвещающей ничего хорошего. — Так шо ж вы вчера не встречались-то? Если вдруг не слышал, сообщаю: за ночь тут столько всего напроисходило, шо все ваши договоренности торжественным маршем пошли аккурат под хвост химере. Ты вот, собственно, кто?

— Я секретарь его высокопреосвященства, фра…

— В общем, слушай здесь, фра. Обойдется сейчас преосвященство без секретаря. Как говорится, какие секреты между своими? А это шо за знатный хлебороб?

— Он из Монтенегро, края, совсем недавно захваченного абарами.

— Ага. Стало быть, свидетель по делу, — теряя интерес к секретарю, хмыкнул Сергей.

— Я требую пропустить меня! — не унимался тот.

— Уважаемый! Требовать будете жалобную книгу в папской библиотеке. Умерьте прыть! Вы шо, хотите сорвать переговоры? Я сам проведу свидетеля. Так, а ну-ка, пейзанин,[6] быстренько, — скомандовал Лис, к удивлению балканца с ходу легко переходя на сербский язык. — Ноги на ширине плеч. Руки в стороны, ладонями назад!

Подобно большинству уроженцев Монтенегро, тот сносно владел италийским наречием, но уж никак не ожидал услышать знакомую с детства речь так далеко от дома. Он безмолвно повиновался. Лис для проформы охлопал его, не спрятано ли оружие.

— Ты, фра, не зыркай, — пояснил он кардинальскому помощнику. — Сам, небось, знаешь, что тут ночью творилось. Так шо не обессудь, двоих, да еще без надзора, пропустить не могу. Пока я отвечаю за безопасность государя — не проси, не умоляй. Отдохни вон пока, мозаикой полюбуйся, воздухом подыши. Я этого красавца потом тебе с рук на руки передам. Ну-ка, расступись. — Лис повернулся к страже и нахмурил брови. Те на мгновение замерли, соображая, как поступить. Они имели четкий недвусмысленный приказ не пропускать в зал переговоров никого чужого, но разве не стали они сейчас свидетелями картины столь убедительной, что и спорить было не о чем? Конечно, герой сегодняшней ночи знал, что делает. И, судя по всему, был вправе поступать так, как поступал. Кто командует, тому видней. Они грохнули древками копий об пол и развернулись, образуя коридор меж двух шеренг.

— Вперед! — Лис подтолкнул смуглолицего к двери. — И запомни: первое же резкое движение — и ты пожалеешь, что пережил нашествие абаров.


Кардинал Бассотури махал руками, точно отгонял невидимых мух, однако это не помогало найти слова: ни единой связной фразы не сошло с его языка.

— Но, это… Ведь это… Но как же? Это же…

Кажется, он даже не заметил, как позади него открылась дверь и Лис мягко втолкнул беженца.

— Я не верю своим ушам, — к кардиналу, наконец, вернулась связная речь. — Я, конечно, могу понять ваше горе. Должно быть, оно повредило разум…

— Мой разум ясен и вполне здрав. И если вы теперь намерены напомнить о моих юных годах — не утруждайте себя. Вы услышали и прекрасно поняли, чего я требую. Я не стану больше терпеть среди моих приближенных тех, кто спит и видит лишить меня жизни, как до того лишили жизни моего отца. Мне известно, кто и что писал в Рим по поводу моего происхождения.

Отчего-то в последние годы там забыли, что именно один из моих предков был первым монархом, принявшим христианство и приведшим франкские земли в лоно Церкви. Если бы не мы, кто знает, где были бы римские епископы и были бы они вообще или нет. Мне горестно сознавать, что ваша память столь коротка. И потому в знак полного доверия Рима ко мне и, надеюсь, к моему потомству, Дагоберт Второй, убитый подло и коварно, станет почитаемым Святым Дагобертом, а его враги и злоумышлявшие против него и против меня, станут врагами Церкви так же, как моими. Полагаю, я вполне разъяснил вам суть моих слов?

— Но как же? Я… Это не в моей власти… И… Это долгое и непростое дело! — нашелся фра Гвидо.

— Быть может, — чуть заметно дернул плечом Дагоберт, вдавливая тяжелым взглядом собеседника в подушку кресла. — Но вам следует поторопиться. Ибо, как мне доложили, абары у порога Италии. Все, хватит об этом. Теперь я желаю выслушать этого бедного малого.


Стрела ударила Карела аккурат между лопаток и, не будь на нем «заколдованной» институтскими мастерами рубахи, пронзила бы его насквозь. Но волшебная ткань не подвела. Впрочем, сомнений в этом и быть не могло. По устоявшейся привычке такие рубахи именовались кевларами, хотя последние годы для изготовления их применялась синтетическая паутина, как известно, в шесть раз более прочная, чем сталь той же толщины. Девять миллиметров добротной стали не всякая пуля одолела бы — куда уж там стреле. Но все же рубаха — не монолитная пластина, и удар получился изрядный. Не удержавшись в седле, Карел вместе с Брунгильдой рухнули в траву, и благо, что на мягкую подушку опавших прошлогодних листьев.

Сердце девушки трепетало от страха и неожиданной близости. Она даже удара толком не почувствовала. Ее принц, ее герой вновь рисковал жизнью, чтобы ее спасти! Лицо нурсийца, такое мужественное, такое прекрасное, было совсем рядом. Она закрыла глаза и, не в силах вымолвить ни слова, крепко прижала молодого человека к груди и коснулась губами его губ. Карел же чуть не взвыл от боли. В момент удара стрелы он успел немного повернуться, но кинетическую энергию столкновения не в силах отменить ни высокие технологии, ни заклятия. Ребро, по всей видимости, было повреждено. На глазах принца выступили слезы.

— Не его… — послышалось за спиной. — Ее надо было!

— Так кто ж знал, что он так дернется? — растерянно отвечал первому голосу второй.

— Тише, тише, — с трудом отстраняясь, прошептал Карел.

— Сейчас она, поди, без сознания. Иди, добей, пока не очухалась. На вот кинжал.

— Сейчас, в лучшем виде, — заверил стрелок.

— Тихо… Не двигайся… — прошептал богемец, но Брунгильда и не собиралась никуда двигаться. Ей безумно нравилось лежать вот так в траве, чувствуя тяжесть могучего тела желанного спасителя.

Карел прикрыл глаза и сквозь ресницы начал высматривать приближающегося убийцу. Тот шел безо всякой опаски, держа в руке оружие.

— Стрелу вытащи! — бросил ему вслед второй. — Не хватало еще…

— А то я не знаю! — огрызнулся стрелок, поворачиваясь к кустам. — Сейчас только эту тушу уберу.

Неудавшийся убийца схватил древко стрелы, пробившей бархатный плащ и застрявшей в одежде богемца. В тот же миг бывший сержант президентской гвардии подцепил голень опорной ноги противника своей ногой, а другой, разворачиваясь, ударил ему в коленный изгиб. Разбойник с воплем рухнул лицом в траву. Еще мгновение — и Карел вскочил, готовый отразить новую атаку. Та последовала незамедлительно. Приятель стрелка выскочил из-за куста, размахивая боевым топором. Знакомое потомку богемских рыцарей чувство опьянения схваткой вмиг овладело им. Словно танцуя, он легко увернулся от удара. Меч будто сам собой оказался в его руке. Еще мгновение — и разрубленное тело врага рухнуло наземь. Карел резко повернулся к стрелку, но тот уже мчал со всех ног по лесу, вовсе не желая связываться один на один с ожившим мертвецом.

— Ты ранен?! — донесся из-под дерева встревоженный голос Брунгильды. — Не двигайся, ты же теряешь силы. Позволь, я перевяжу тебя.

Карел почувствовал, как уходит кураж и вновь просыпается отступившая было резкая боль.

— Ерунда! — сквозь крепко стиснутые зубы процедил он, нащупывая за спиной древко стрелы и резко выдергивая его. Девушка ойкнула, от ужаса прикрывая рот ладонью. Престолонаследник Нурсии хотел было объяснить, что, слава всевышнему, наконечник не вонзился в тело, но замер, удивленно рассматривая орудие убийства.

— Послушай, — он повернулся к Брунгильде. — Это же вовсе не наконечник. Это клинок, закрепленный на древке. Он же летит, как… — Карел осекся, чтобы не оскорблять слух высокородной дамы низкопробными эпитетами. — Оттого, видать, и стреляли в упор.

В этот миг Брунгильда наклонилась, поднимая с земли оброненное стрелком оружие.

— Смотри, клинок — точь-в-точь наконечник этой стрелы…


Смуглолицый простолюдин в чистой, хотя и поношенной холщовой рубахе остановился, как вкопанный, не зная, то ли бухнуться на колени перед юным монархом, то ли все же поклониться в пояс. Выбрал поклон, да так и застыл.

— Ты пришел говорить? Я жду, — не спуская заинтересованного взгляда со свидетеля, промолвил Дагоберт.

— Если позволите, я мог бы переводить, — не давая кардиналу и рта открыть, вмешался Лис. — А то у него с франкским наречием проблемы. Ау, дружаня, ты шо сюда, кланяться пришел? — окликнул смуглолицего Лис. — Рассказывай, как дело было.

Крестьянин выпрямился, не смея, однако, поднять глаз на властителя франков, и заговорил:

— Я родом из маленького селения, оно было в горах, я там пас овец, — он рассказывал сбивчивой рваной скороговоркой, пытаясь унять волнение. — Когда пришли они, я был на пастбище. Увидел с горы, как идут. Много, очень много. Все на конях. Наш болярин держал свою дружину наготове, и многие из селения пошли с ним. Они-то к нам не сразу-то примчались. Сперва через всю страну шли. Мы-то, почитай, у моря. К нам-то прежде еще всякие бежали. Ну, как всякие — те, кто выжил. А таких-то, почитай, всего ничего. Эти-то в черных плащах, абары, значит. Всех убивают, кого увидят. А кого не убивают, то в плен берут и к себе уводят. И с нами так случилось. Болярин наш храбрый был и ловкий. Напал с горы, точно снежная лавина сошла. Да только все ни к чему. Абары, будто каменная стена, на его пути встали. Что дальше было — и битвой-то не назвать. Наши мечи против абарских — точно масло против ножа. И кольчуги для них были, как моя рубаха.

В глазах Лиса вспыхнул неподдельный интерес. Он перевел отзвучавшую фразу, делая для себя пометку. Что и говорить, появление здесь, в Париже, абарского кинжала было неприятным сюрпризом. Однако иначе объяснить необычные убийства, похоже, не представлялось возможным.

— Все наши полегли, — со вздохом продолжил свидетель ужасающей бойни. — Все, как один. После схватки абары спешились и пошли себе по полю боя. Как увидят кого из наших, живой, мертвый — все едино. Меч ему в живот втыкают, проворачивают и так кричат — страшно-страшно, аж мороз по коже. Все кусты, все расщелины обшарили. Кто чуть жив укрылся — и тех-то добили. А потом в селение пошли. Стариков, детей — всех резали. Только молодых девок да парней в полон взяли.

— А ты, стало быть, спасся? — выслушав перевод, спросил Дагоберт.

— Да если бы… — не поднимая глаз, с печальным вздохом ответил бедолага. — Как село вырезали да запалили, абары по округе пошли. Не иначе, стадо искали. Оно-то их войску на один зуб пришлось. Я спрятаться пробовал — да куда там, у них точно нюх какой-то. И меня схватили, и все стадо, — несчастный передернулся, живо вспоминая страшный день, — да что стадо — псов и тех сожрали. Даже и не жарили: просто рвали кусками и жрали, точно волки злые. Я лежал себе, ни жив ни мертв, руки за спиной связаны, и все молился, как бы меня самого эти душегубы на прокорм не пустили. Да Бог миловал. К прочим моим односельчанам, тем, что в полон взяли, притащили, а затем повели вглубь страны. Там уже таких, как мы, много собралось. С нами отрядили сотню абаров, и те повели нас куда-то в свои земли.

— Для чего?

— Мне то не ведомо. Про храм что-то говорили. Может, в жертву. И то сказать, пока вели, кормили неплохо и особо не изнуряли. Может потому, что среди абаров тоже многие ранены были. Но я так приметил, что раны у них заживали — не чета нашим, у кого за день, у кого за три. Казалось, вот только-только в плече дыра была, а тут глядишь — едва шрам остался.

— Как же ты спасся? — заинтересованно спросил правитель франков.

— Да, почитай, чудом, — грустно вздохнул пастух. — Мы уже далеко в их земли зашли, когда на тот отряд, что нас вел, какое-то войско напало. Тоже дикие, не приведи Господь. Одежда из волчьих шкур. Неврами прозывались. За полночь набросились. Ни дать, ни взять — стая. Однако абары быстро опомнились, многих убили. И, стало быть, из наших тоже немало. Я под кучу трупов забрался, так до утра и пролежал. А уж перед рассветом абары тех из полона, кто выжил, дальше погнали. Быстро пошли, должно быть, опасались, как бы снова не напали. Только клинки и доспехи пособирали, а остальное все — на корм воронью. А как из виду скрылись, я из-под кучи выполз да и побрел себе. Так до италийских земель и дошел…


— Господин инструктор, — раздался на канале связи голос Карела, — у нас тут покушение.

— Судя по голосу, неудачное. Так шо там стряслось? На кого покушались? На тебя? Или на невинность Брунгильды?

— Не, — отозвался Карел. — Не на меня, на Брунгильду. Все бы вам насмехаться. Я-то ее спас, но вот стрела тут какая-то очень странная.

— Неужели же стрела Амура?

— Этот малый, видать, в нее не промахнулся, — с печальным вздохом хмыкнул Карел. — Но здешние стрелки просто пытались ее убить.

## ГЛАВА 7

> Липа — это сосна, проходящая по документам, как дуб.

> Папа Карло

Весть о покушении на сестру майордома и о ранении гостя и соратника молодого кесаря — нурсийского принца Жанта — облетела весь Париж быстрее сороки, не отыскавшей с утра ни единой серебряной ложечки. Радуясь новой теме для пересудов, толпа превратила раскинувшуюся на берегу ярмарку в огромное толковище.

Самые знающие твердили, что близок день Страшного суда, что абары, идущие на италийские земли, — вовсе и не люди, а демоны, исторгнутые адской бездной на погибель рода человеческого. Что противостоять им — занятие бессмысленное. Уж лучше провести оставшиеся месяцы, а может, и дни в молитве и покаянии. Другие словохоты, не отрицая адской природы недавних событий, твердили, что хоть взбесившаяся химера и ожила на страх людям, могучий герцог Нурсии одолел ее в честном бою, и, стало быть, тартарейскую нечисть можно и нужно истреблять во славу Божью, ибо это лишь испытание, посланное христианскому люду. А уж подлый выстрел в герцога и вовсе говорит о том, что враги прокрались в Париж, и след огнем и железом выкорчевать проросшую скверну до того, как она разрастется и захватит столицу.

Кто-то говорил, будто в убитом сэром Жантом злодее опознали некоего разбойника с большой дороги. Но так это, нет ли — судить никто не брался. А в это время завершивший труды переводчика Лис стоял над постелью раненого, суммируя свои медицинские наблюдения.

— Ну, шо, больной! С этого дня ты можешь смело именоваться Железным Головосеком. Я б даже сказал, не Железным, а Броненосным. Или Бруняносным, если тебе так больше нравится. В общем, ребра целы, гематома, правда, изрядная и ссадина вполне пристойная, боевая, самое то, шоб девчат охмурять. Однако жить будешь, остается выбрать, с кем. Никакой опасности рана не представляет. Но все же, с боевым крещением!

— Больно, — со вздохом пожаловался Карел.

— А ты шо думал? Здесь все как в сказке: чем дальше — тем страшней. Это еще хорошо отделался. Вон, скажем, Камдил — у того за шрамами тела не видно. Ладно, поскольку ты жив и на похоронах твоих пирожками разжиться не судьба, начинаем зарабатывать на хлеб насущный и усиленно работать мозгами. Как дурят нас британские ученые, это в целом благотворно влияет на организм.

Лис активизировал связь.

— Всех сотрудников резидентуры прошу на регистрацию. Ближайшие полчаса у нас пятиминутка.

— А что такое пятиминутка? — осведомился Бастиан.

— Это ближайшие полчаса, — отозвался Сергей. — По мере обнаружения в голове мыслей, а уж тем более идей, прошу незамедлительно подавать признаки разумной жизни. Итак, как показала нам, уж не буду уточнять что именно, практика, имеющаяся программа наших увеселений в этом даже не чреве, скорее заднице, Парижа изобилует неожиданными поворотами и отборными хохмами. Лично я все больше желаю встретиться с неведомым массовиком-затейником и от души пожать ему горло. Надеюсь, наш малый, но удалый трудовой коллектив полностью разделяет мое нескромное желание.

— Лично я разделяю, — хмуро отозвался Карел.

— Действительно, странно все, — начал Бастиан. — Уверен, в хрониках Парижа никогда не было ничего подобного…

— То ли еще будет! — пообещал инструктор тоном провинциального конферансье. — Но пока, как говорят татары, в степь-бай-в степь. У нас на повестке дня новые загадки и одна небольшая отгадка. Но такая гадкая, шо не приведи Господь.

— О чем ты, Сергей? — поинтересовалась Евгения.

— О ножике, которым сегодня ночью зарезали двух стражников. Судя по рассказу свидетеля, именно так действуют абарские клинки. Так шо, мальчики-девочки…

— Девочка, — поправила Женя.

— Ты одна, но стоишь целого пед-медучилища.

— Вот еще, — оскорбилась дипломированный психолог.

— А ты не мешай течению моей стремительной мысли в тот момент, когда она сворачивает горы с верного пути. Может, именно в это время они шли к Магомету. Кстати, к вопросу о басурманах.

Судя по тому, что абарский клинок всплыл в нашем деле шо тот якорь, дела плохи. Эта первобытная орда не так далеко, как нам представлялось. Она уже здесь, и активно действует. Вон наш герой-любовник чуть было не отправился в Елисейские Поля[7] задолго до их появления в Париже.

— Но, господин инструктор, — застонал Карел, — я же выполнял задание.

— Ладно, не тушуйся! В нашей работе не всегда поймешь, где кончается задание и начинается камасутра. Особенно это касается отношений с институтским начальством. Хотя главу про церебральный секс в уставе обычно опускают. Но оставим амурную тему, меня сейчас другое интересует и, как лучника, просто оскорбляет: шо это за манера стрелять кинжалами? Баллистика у такой стрелы — чуть лучше, чем у валенка.

— Это да, — подтвердил Карел. — Я тоже об этом подумал. А еще, обрати внимание, у второго кинжала такое же лезвие было.

— Не позорься: лезвие — это режущая часть, а то, что ты имел в виду, — это клинок.

— Ну да, — согласился богемец. — Я это и имел в виду. Они были совершенно одинаковые.

— Позвольте мне сказать, — с обычной учтивостью обозначил себя Бастиан. — Должно быть, стрелявший очень хотел, чтобы рана оставляла впечатление удара кинжалом.

— Разумно, вундеркинд, — подтвердил Лис, — это я тоже дотумкал. А зачем?

— У меня есть предположение. Но не могу утверждать с полной уверенностью…

— Валет! Здешние ученые мужи с полной уверенностью утверждают, что Земля плоская. А некоторые даже говорят, что видели, как хобот слона тянется из-под ее края в поисках морковки. Формулируй версию, не тяни.

— Может, все совсем по-другому, — извиняющимся голосом начал Бастиан. — Но я, как менестрель, представил себе картину этой засады так, как она бы звучала в балладе. Если бы Карел не успел среагировать, убийца бы сразил Брунгильду. Ее кавалер…

— Вот еще! — возмутился раненый.

— Прости, Карел, это же для баллады. Так вот, кавалер тут же бросается даме на помощь и при этом непременно поворачивается спиной к врагу. Тут они выскакивают, оглушают его ударом по затылку, связывают, а из раны вытаскивают стрелу и вставляют кинжал. Потом заявляют во всеуслышание, что коварный нурсиец пытался изнасиловать сестру майордома, та подняла крик, он ее заколол, а они подоспели и одолели негодяя.

— Что за бред?! — нахмурился богемец. — Даже если бы девушку ранили, я бы ее подхватил и дал шпоры коню так, что лови ветра в поле.

— Карел, не суетись! — оборвал его Сергей. — Не надо пересказывать методику охраны ВИП-персон, следующих в автомобильном кортеже. Откуда было разбойникам знать, где ты служил?

— Меня вот что волнует, — вставила Женя. — Откуда им вообще стало известно, что Брунгильда и герцог Жант отправятся на прогулку? Кроме нас, об этом никто не знал.

— Исключая конюхов, служанок, одевавших Брунгильду, охраны у ворот и толпы встречных-поперечных, которые что-то видели, о чем-то догадались. Но поиск ведешь в правильном направлении. Важно не то, что кто-то узнал, а то, что он в кратчайшее время сумел организовать засаду. Если принять версию Бастиана — хитрую засаду, а это подразумевает хорошо поставленные наблюдение и связь. Очень может быть, сама по себе группа нападения — домашняя заготовка. У меня неслабое ощущение, что здесь орудует целая команда. И в данном случае — целенаправленно против нас.

— А не в данном? — поинтересовалась Женя.

— А не в данном я склонен связывать ночные происшествия с приключениями нашего дорогого герцога. Тем более, что и Брунгильда носит такой же медальон, а его снять с трупа, да еще в растерзанном платье, было бы легче легкого. И снова шебуршит некто, выпадающий из нашего поля зрения.


Пипин был в ярости. Казалось, судьба, чьи дары еще совсем недавно превосходили самые смелые желания, сменила милость на гнев, как меняет русло многоводная река, столкнувшись с непреодолимыми гранитными скалами.

Когда же это началось? Он вспомнил, как в первый раз увидел бог весть откуда взявшихся нурсийцев во дворе своей лесной крепости. Брунгильда, не эта свалившаяся на его голову сестрица, а та, прежняя, ужасная, как божья кара, сразу велела уничтожить незваных гостей.

И правда, их всех следовало убить! Казнить, не разбирая вины. В тот же день! В тот же час! Ан нет. Политические выгоды, любопытство, да и, что греха таить, необычайная красота благородной дамы Ойген помешали расправе. Теперь-то он вполне осознал, какой это было роковой ошибкой. Кто б тогда надоумил его?!

Майордому вспомнилась их с Ойген конная прогулка. Тогда она почти обвела его вокруг пальца. Он бы поверил ей целиком и полностью, если бы кому-нибудь и когда-нибудь вообще верил.

Сейчас, при одном воспоминании о кознях этой красотки, его душили гнев и ненависть, ценой жесткого самоконтроля скрываемые под маской любезности. Больше всего в жизни он хотел бы видеть эту гордячку на коленях, униженной, втоптанной в грязь. Но ссориться с ней пока было опасно и — Пипин скривился: опять эта государственная необходимость — крайне невыгодно. Если за ней, вернее, за ее дядей стояло войско невидимых драконов, как утверждал честнейший Фрейднур, то в дни грозящего нашествия приходится подобных союзников принимать во внимание.

Пипин шел по городу в сопровождении десятка комисов. Возглавлял свиту барон Фрейднур. Кардинал Бассотури пожелал встретиться с майордомом, едва вернулся к себе после аудиенции у кесаря. Фра Гвидо был несказанно раздражен. «Если писать об этом в Рим… Если же соотносить с реалиями… — Парижская резиденция кардинала содрогалась от взрывов его ярости. — Что удумал этот щенок?! Что он о себе возомнил? Да как он смеет?»

Папский легат уже вознамерился было продиктовать гневное воззвание ко всем добрым христианам франкских земель, предать анафеме нерадивого сына матери-Церкви, но вспомнил его холодный давящий взгляд, и червячок сомнения в кардинальском сердце вырос до размеров боа-констриктора. «А ведь мальчишка подобного демарша терпеть не станет, не утрется, не придет вымаливать прощение, смирившись и посыпав голову пеплом. Драконья порода! Чего доброго, кинет в застенки, а то и вовсе… Фра Гвидо опасался даже представить что, вероятнее всего, сделает с ним молодой Дагоберт. И войско пойдет за ним. Люди оружия всегда идут за такими…

Что же предпринять? Писать в Рим о немыслимом условии, которое имел наглость выдвинуть кесарь франков? Да об этом страшно даже подумать! Но армия здешних баронов, вторгшись со стороны Альп, может подоспеть к Риму еще быстрее, чем абары, движущиеся с Балкан… — об этом тоже не следовало забывать. — Этот не остановится, — крутилось в его голове. — И никого не станет слушать. Я жестоко ошибся, ожидая увидеть на троне мальчишку, чье воображение легко увлечь славой Рима, подавить устрашающими словами очевидца и купить обещанием высоких наград, возможно, не в этой, но в загробной жизни точно».

Юный правитель оказался вовсе не таков. И, что уж совсем досадно, он и не думал заблуждаться по поводу той роли, которую играла Церковь в заговоре против его отца.

Секретарь тихо, чтобы не нарушать размышлений его высокопреосвященства, подошел к столу. Кардинал поднял на него хмурый взгляд.

— Что-то важное?

— Ничего особенного, монсеньор. Прибыл мессир Пипин Геристальский.

Папский легат отбросил подальше очиненное перо, которое перед тем крутил в пальцах, кивнул:

— Пусть войдет.

«Быть может, Дагоберт изменил решение?» — мелькнула приятная, но совершенно безосновательная мысль.

С Пипином фра Гвидо вел дела уже много лет. И, будь его воля, рад был бы вести их и дальше. Как человек скрупулезный и последовательный, как человек, прекрасно осведомленный о богатствах этой земли и нравах людей, ее населяющих, Пипин был незаменим.

Войдя в зал кардинальской резиденции, посетитель плотно закрыл за собой дверь.

— Что вы намерены предпринять дальше? — прямо с порога жестко спросил он.

— У меня не остается выбора, — фра Гвидо в волнении поднял холеные руки, точно прося Творца небесного вразумить венценосного грешника. — Я должен представить святейшему Папе категорическое требование франкского кесаря.

— Но это же абсурд! — возмутился майордом. — Даже затевать речь о том, чтобы дракон и сын дракона был признан святым! Возмутительная ересь! Нелепо и крамольно!

— Да, это так, — кивнул прелат. — Меня это ужасает не меньше. Но Риму нужны франкские мечи и копья. А Дагоберт, увы, за это требует гарантий, и как можно быстрее.

— Вы это серьезно?

— Куда как серьезно, друг мой.

— Что же вы станете писать, требуя создать комиссию по беатификации,[8] а уж тем более, канонизации? Какие заслуги перед Богом и Церковью назовете? Этот нечестивец даже не считал его святейшество наследником власти святого Петра и отказывался платить десятую часть в пользу Церкви!

— Но все же десятина сполна поступала в казну. — Фра Гвидо вышел из-за стола, молитвенно сложил руки перед собой и склонил голову с благодарностью Всевышнему за попечение о своей Церкви.

— Это была моя заслуга! — возмутился Пипин.

— Мы оба знаем это, друг мой. Но теперь будет его. Как и те монастыри, которые строились в годы его царствования…

— Его царствования, но моего правления! — напомнил майордом Нейстрии.

— Поверьте, мессир, и я, и его святейшество, и вся наша Церковь помним об этом и весьма признательны вам. Но, пока вы не можете справиться с этим драконьим выродком, мы, как ни прискорбно, вынуждены идти у него на поводу. Я потребую немедленного созыва комиссии. Процесс этот не скорый, понадобится урегулировать множество формальностей, найти свидетелей чудес, совершенных покойным кесарем… — Фра Гвидо выразительно поглядел на собеседника, желая убедиться, хорошо ли тот его понимает. — Возможно, такие чудеса и не сыщутся. Кто знает, кто знает… А войско — с храбрым ли Дагобертом, без него ли, — нужно уже сегодня.

— Если мы победим, — задумчиво начал Пипин, — работу комиссии можно будет утопить в бесчисленных оттяжках и уточнениях.

Кардинал промолчал, благостно поднимая очи горе и поглаживая кончиками пальцев теплое золото наперсного креста.

— А если, не дай Бог, враг одолеет нас, то сие и вовсе не будет иметь никакого значения.

— Увы, так и есть, — склонил голову фра Гвидо. — А потому вам следует приложить все силы и убедить кесаря, что мы делаем максимум возможного для выполнения его прихоти, а потому следует поторопиться с оказанием помощи Риму.

Хотя я говорил и говорю, что Риму предпочтительнее иметь правителем франков взрослого умудренного опытом мужчину, чем вздорного мальчишку нечистой крови. — Он вновь поглядел на собеседника темными, почти черными глазами, будто стараясь понять, все ли тот уяснил. — Ступайте, и да поможет вам Бог!

Связь заработала в тот момент, когда Лис проверял посты, выставленные на стенах резиденции и в пределах виллы.

— Господин инструктор! Пипин Геристальский только что покинул особняк легата, — сообщил Бастиан.

— Ты знаешь, о чем они там языки чесали?

— Простите, что?

— Простить все — это как раз основное занятие Всевышнего. Говорили о чем?

— К сожалению, не могу сказать. Беседа состоялась за плотно закрытыми дверями, стража…

— Учу вас, учу — толку ноль. Мне шо, нынче утром стража помешала, когда нужно было в зал попасть? Включайте соображаловку. Ладно, как там наш старина Пип?

— Он вошел в особняк крайне разозленный, а вышел задумчивый. Со мной чуть было не столкнулся, но, кажется, не заметил.

— Оскорбись и воспой это в следующей балладе, — хмыкнул Лис. — Нам-mo с того что толку?

— Я думаю, — не слишком уверенно, но настойчиво продолжал Бастиан, — в этом как раз есть толк. Если в своих действиях майордом рассчитывал на поддержку Рима, то, видимо, ему была обещана весьма значительная помощь. Сейчас и планы заговорщика рухнули, и Рим в большой опасности. Конечно, такое положение вещей вывело майордома из равновесия. Однако после аудиенции у легата он выглядел куда более спокойным, чем до нее. Следовательно, фра Гвидо и Пипин составили какой-то новый план.

— Ценное наблюдение. Знать бы еще, какой, — прокомментировал Лис. — А так — быть может, не исключено, что при удачном стечении обстоятельств, ежели все сложится и ничего не помешает, то, наверное, может быть. Ладно, ничего, молодец, на хлеб с маслом наработал. Но чай будешь пить без сахара.

— Я тут еще хотел сказать, — не давая инструктору прервать связь, вставил Ла Валетт.

— Хороший мальчик, проявляешь активность на уроке, все время тянешь руки в нужное место. Хотел — говори. Когда-нибудь твою голову повесят на доску почета.

— Ох, не надо вешать мою голову. Лучше я и дальше буду ею пользоваться.

— Ладно, шо-то я сегодня не в меру добрый. Вплоть до гробовой доски почета можешь думать спокойно. Я тебя не выдам. Давай, выкладывай, шо за мысль пронеслась по твоим извилинам, взметая пыль:

— Да-да, вот примерно об этом. В смысле, о коннице абаров. Сегодня днем, когда вы переводили рассказ пастуха, меня удивили кое-какие детали.

— Интересно, интересно, поделись наблюдениями, — заторопил Лис. — Я тоже там кое-что не догнал, в смысле не въехал. Сверим показания.

— Этот несчастный говорил, что абары захватили молодых парней и девушек и повели невесть куда, за тридевять земель. Но такая тактика не свойственна кочевым народам. А ведь абаров квалифицируют именно как кочевников. Рабы им не нужны, хозяйства особого нет, а кормить при этом лишние рты — выгоды никакой. Было бы понятно, когда б они угоняли только девушек. Так долгое время делали аравийцы, до принятия Корана. Они закапывали в пустыне собственных новорожденных девочек, а девушек для продолжения рода захватывали у соседних народов.

— Добрые люди, — заметил Сергей. — Стало быть, ты хочешь сказать, что они не кочевники?

— Возможно, они и кочуют, но по очень небольшой территории. При этом подавляющее большинство мужчин, чуть устанавливается путь и у коней появляется подножный корм, пускаются в набег. У вас так, кажется, поступали крымские татары до присоединения Крыма к России.

— Было дело, — согласился Лис. — Но для набега как-то очень далеко. Ни один из балканских народов прежде не знал абаров.

— При этом, насколько можно судить из университетского курса истории, набеги при всей своей жестокости вовсе не так кровавы, — продолжал Ла Валетт. — Сколь бы ни были свирепы абары, они должны понимать, что на следующий год им опять нужно будет идти в набег. А значит, если это так, их задача — ограбить и устрашить, а вовсе не оставить после себя выжженное пепелище.

— Верно, — согласился инструктор. — И здесь концы с концами не сходятся. Вот тебе еще несуразицы, может, и не столь глобального свойства, но примечательные. Номер раз: свидетель утверждает, что в дороге их неплохо кормили и не изнуряли. Допускаю, что абары награбили столько продовольствия, шо даже на рабов не жалко. Но шо-то мне подсказывает, какая-то здесь лажа. Морить голодом и физически изводить — это же в рабовладении первое дело. Как иначе довести до скотского состояния? Голод, усталость и жестокость — вот три акулы, на которых стоит этот строй. А тут — рекламный ролик «Миссия Красного Креста в действии».

Номер два: нападение на караван пленных. Если за спиной у абаров не осталось народов, способных оказывать сопротивление, а при таком размахе их не должно было остаться, то кто напал? Если это какие-то местные партизаны, то непонятно, почему бы им не попытаться освободить ра-бов, — это же готовое пополнение. Да и не по-партизански это — ввязались в открытую бойню, положили кучу народа…

Ну и, наконец, номер три: быстрое выздоровление от ран. Что-то здесь не так. Пока не знаю, что. А кроме того, абарские клинки — это шо-то неправдоподобно превосходное. Чтобы ковать такие, нужен металлургический центр с большими запасами высокоуглеродистого железа и вековыми традициями, да и то не факт, шо получится.

— Поэтому, господин инструктор, я бы хотел просить, если это, конечно, не идет вразрез с нашими планами, разрешить мне более обстоятельный контакт с пастухом. В конце концов, почему бы менестрелю не порасспросить о столь диковинных событиях? Надеюсь, мне удастся выудить из него дополнительную информацию.

— Хорошо, — после короткой задумчивости согласился Лис. — Разрешаю. Так вот, Валет: на сахар к чаю ты сегодня тоже заработал!

## ГЛАВА 8

> «Земле от нас не отвертеться!»

> Из протоколов инквизиции по делу Галилео Галилея

Отряд телохранителей под предводительством Фрейднура, расталкивая зевак, двигался к резиденции кесаря по единственной мощеной улице Парижа. Озабоченный недавним разговором, майордом задумчиво глядел в спину могучего северянина. Этот безоговорочно преданный, но не в меру сообразительный воин последнее время перестал ему нравиться. Что предводитель комисов готов был сложить голову за своего господина, не вызывало сомнений, но он смел рассуждать и, что раздражало Пипина больше всего, — он приятельствовал с мерзкими нурсийцами! При одной мысли о них Пипин стиснул зубы, точно намереваясь перемолоть в муку несказанные слова. А еще этот герцог спас нынче утром Брунгильду!

«Что, право, за ерунда?! С чего его вообще потянуло прогуливаться с моей сестрой, имея такую красотку-невесту? Но молодец, отличился! Мне теперь ему только что не в ноги кланяться. Как же, удружил, родную сестрицу спас!»

Мысль о Брунгильде, как обычно, вызвала у майордома досаду. Конечно, он радовался, что рядом нет гарпии, один вид которой заставлял его сердце холодеть от ужаса. Но было бы спокойнее, когда бы дражайшая сестрица и далее оставалась лежать в каменном саркофаге.

«Как бы то ни было, случившегося не воротишь. Этот сэр Жант ее спас, и не просто спас — закрыл собой! А может, — Пипин на мгновение остановился, пораженный внезапно мелькнувшей мыслью, — воспользоваться возникшей комбинацией? Что бы ни привлекло нурсийского престолонаследника к этой заурядной девице… но что-то же привлекло? В таком случае, не выдать ли ее замуж за этого самого Жанта?..

Конечно, трудно вообразить, будто у такой красавицы, как Ойген, Брунгильда, которая постарше, попроще, да и неизмеримо глупее, уведет жениха. Посмешище было бы знатное. После такого девице хоть в омут головой. Да и ход получится беспроигрышный: я смогу вовремя оказаться рядом с оскорбленной особой и тихо, незаметно для нее самой, превратить ее в мстительную фурию. Если удастся убедить эту особу в своей любви и преданности, нурсийская свора еще узнает, на что способна обезумевшая от ревности женщина! Да еще и с невидимыми драконами за спиной. А между такими жерновами и Дагоберта, огненное семя, можно стереть в порошок».

Он вновь поглядел в спину Фрейнура, сына Зигмунда. Кажется, и для него роль нашлась.

«Раз уж я — заботливый брат, не подобает мне оставлять любимую сестренку, когда на нее покушаются неведомые злодеи, без защиты и присмотра. А этот храбр и простодушен. Он станет моими глазами и ушами. А заодно, если понадобится, — непоколебимой защитой для дорогой сестрицы!»

— Привет участникам забега! — донеслось с крепостной стены двора резиденции.

Пипин досадливо дернулся, узнав голос самого невыносимого из нурсийцев.

— Не к старине ли Гвидону, часом, забегали? — свесив ноги меж зубцов парапета, участливо поинтересовался Лис и, не дождавшись ответа, продолжил:

— Ну, оно и по-христиански. А то он такой бледно-зеленый отсюда выскочил, я уж, было, решил, какое-то расстройство с ним приключилось. То ли душевное, то ли желудочное.

Пипин недовольно поджал губы, решив гордо отмолчаться. Но не тут-то было: Рейнар исчез из виду и уже через мгновение встречал кавалькаду в воротах.

— Что вам нужно? — с почти открытой неприязнью осведомился Пипин.

— Мне? Сапоги со страшным скрипом, жар-птицу и упряжку скаковых единорогов. Дружище Пип, мы ж договорились в скупку краденого, ну, в смысле, к ювелиру сходить! Ты обещал, а потом свалил в туман с такой скоростью, будто кардиналу срочно нужно было делать искусственное дыхание рот в рот. Как там, кстати, больной, поправляется?

— С божьей помощью, — буркнул майордом.

— А на сколько фунтов?

— Я непременно представлю вам придворного ювелира, — поспешно натянув на физиономию довольно кривую улыбку, пообещал вельможа. — Но сейчас прошу извинить, меня ожидают государственные дела.

— А, ну, раз государственные… — лицо Лиса приняло насмешливо-почтительное выражение. — Куда уж нам-то? — Он достал из сумы загадочный амулет и вновь покачал им перед носом Пипина. — А это так, бирюльки. Правда, за них уже четверо бедолаг к праотцам отправились, но это ерунда, мы еще подождем. Интересно, кто будет следующий?

Взгляд Пипина невольно сосредоточился на желтом, прозрачном, словно затягивающем в глубину камне. Точно такой же украшал шею Брунгильды. Он видел его еще там, у пещеры в лесу и… Майордом прищурился, вспоминая, — на шее у гарпии был похожий амулет. Только побольше. Если именно за ним идет охота, значит, все это не просто красивые побрякушки. А если они что-то значат, необходимо знать, что.

— Хорошо, — почти искренне улыбнулся Пипин. — Мы сейчас же отправимся к мастеру Элигию. Всего пару мгновений — я лишь осведомлюсь о здоровье сестры.


Ушиб Брунгильда при падении с коня получила довольно болезненный. И если в первый миг общее возбуждение и радость избавления от смертельной опасности затмили все остальные ощущения, теперь, когда все осталось позади, боль нахлынула, не давая встать. Сестру майордома слуги перенесли в его резиденцию, и тот велел призвать к ней лекаря, втайне досадуя, что не священника. Но вскоре знатная дама заявила слугам, что ей много легче, и велела сопровождать ее во дворец кесаря.

Когда майордом распахнул приоткрытую дверь ее комнаты, она лежала, пристально разглядывая потолочные балки, украшенные незатейливой резьбой.

«Впрочем, — разглядывая не лишенное приятности, однако в сравнении с лучезарной красотой Ойген довольно блеклое лицо сестры, подумал майордом, — если эта дура сможет окрутить нурсийца, глядишь, и от нее будет хоть какой-то прок. Хорошо, что не сломала себе шею».

Пипина нельзя было назвать любящим братом. Если прежнюю сестру-гарпию он боялся и ненавидел, то доставшаяся взамен раздражала его, как ему казалось, непроходимой глупостью.

«Если не выйдет с Жантом, — безучастно слушая тихие стоны пострадавшей, размышлял вельможа, — придется отослать ее в какой-нибудь монастырь. А то ведь, неровен час, выскочит замуж, наплодит мне родни. Жди потом, кто из племянников нож в спину всадит!»

Слушать причитания и жалобы было невыносимо скучно, и, отключив восприятие, Пипин лишь кивал в моменты, когда голос сестры затихал. Ему было над чем подумать. «Неспроста этот тощий верзила Рейнар упорно тряс у меня перед носом случайно добытым амулетом. Если бы он и в самом деле хотел продать странную штуковину ювелиру, вовсе не обязательно было спрашивать у меня, где того отыскать. В Париже любая собака знает золотых дел мастера Элигия. И венец кесаря, и трон, равного которому нет от Северного моря до Средиземного, — его работа.

Значит, этот нурсиец думает, что мне что-то известно. Но что?! Да, я уже видел подобный амулет на шее прежней Брунгильды. Что с того? У сестры тоже есть такой. И теперь этот, третий… Никто не спорит, камень необычайно красивый. Не удивительно, что украшение носят все, кому выпало его иметь. Однако не дело майордома заниматься какими-то там медальонами, будь они хоть десять раз красивы. Впрочем, я и сам бы не отказался выяснить, что означает эта нелепая чехарда вокруг амулета гарпии. И означает ли что-нибудь вообще…»

— Эй! — Брунгильда схватила брата за плечо и ощутимо тряхнула, выводя из задумчивости. — Ты меня слышишь?

— А? Что? — майордом отвлекся от беспорядочных мыслей.

— Почему ты меня не слушаешь? — возмутилась девушка, поднявшись с кровати и, как ни в чем не бывало, расхаживая по спальне. — Я тебе душу изливаю! Ты — мой брат, единственная родная душа в этом мире! Неужели тебе не интересно?!

«Пустопорожняя гусыня!» — подумал вельможа, едва удержавшись, чтобы не скорчить гримасу отвращения. Вместо этого он растянул губы в приветливой улыбке.

— Прости, задумался. Сама понимаешь, весь христианский мир в опасности. Но я вижу, тебе уже лучше. Воистину, мой лекарь готовит чудодейственные отвары.

— Отвары? — Брунгильда на миг остановилась. — А, нет! Их еще не успели сварить. У меня и так ничего не болит. Но послушай, что я тебе говорю. Я хочу, чтобы сэр Жант стал моим мужем. Ведь это же нам выгодно. Ну, скажи, ведь правда, выгодно?

Пипин уставился на сестру так, будто она лишь секунду назад свалилась с небес.

— Пожалуй, да, — все еще не веря своим ушам, подтвердил он. — Но, моя дорогая сестра, как же твоя подруга, Ойген?

Майордом еле сумел скрыть ликование. Всего несколько минут назад он подыскивал слова, чтобы убедить бестолковую сестру влепить пощечину единственному человеку, которому, похоже, до нее вообще есть дело.

— Я все обдумала, — пылко заверила Брунгильда, подходя вплотную к брату. — Она выйдет замуж за Дагоберта. Что с того, что она старше? Такой красавицы, быть может, в целом свете не найти. А какая умная! Самая подходящая для него пара. Ты должен мне помочь, дорогой брат. А я помогу тебе.

«А она вовсе не так глупа, как казалось, — уже вполне искренне подумал майордом. — Хотя сделать благородную даму Ойген женой Дагоберта — это, пожалуй, слишком. Ни к чему прибавлять ее ум к его холодной решительности».


Дагоберт смотрел на синее небо: кое-где белоснежными овечками по озаренному солнцем лугу верхнего мира бродили кудлатые облака. Глядя на них, не верилось, что они, не успеешь оглянуться, могут превратиться в черную громаду яростных грозовых туч, готовых отстегать бичами молний забывшую страх божий землю.

Он смотрел на небо и тосковал всей душой, что не может, подобно облакам, взирать из небесной сини на плывущие внизу леса и реки. Сердце его рвалось туда, в бескрайнюю ширь, такую близкую к солнцу и такую же холодную, как его разум.

Когда-нибудь он все же взлетит! Когда-нибудь вместе с отцом станет оберегать незримую грань миров в одном из драконьих лабиринтов. Всему свой черед, всему свой отмеренный срок. Он призвал отца. После роковой схватки у пещеры хаммари тот еще залечивал раны, нанесенные смертоносным каменным вихрем — гарпией. Лишь изредка в эти дни поднимался он в небо, все больше отсыпался в глубине своей пещеры. Спал, как все драконы, вполуха, вполглаза, вслушиваясь, не крадется ли где мерзкая тварь хаммари, не дрожит ли камень, подсказывая тому, кто понимает язык гор, что где-то подтачивает корни скал мерзкое порождение древних богов.

Зов сына заставил вечного стража открыть глаза.

— Сегодня приходил человек из тех, кто служит воскресшему богу, — пояснил юный Дагоберт. — Он говорит, что от восхода в наши края идет неодолимое воинство. Оно вооружено мечами, от которых не спасает ни щит, ни доспех. Они беспощадны и свирепы, они не знают поражений. И никому доподлинно не ведомо, кто же они такие и откуда взялись. Быть может, ты знаешь ответы на эти вопросы.

— Абары, — прошептал старейшина драконьего племени, обитающего на альпийских кручах. — Я слышал: давным-давно на плато, что в межгорье Рифейского кряжа, жил такой народ. Они были стойкими воинами и отлично защищали свои охотничьи угодья. Однако в прежние времена абары не помышляли о походах. Дичи в лесах, рыбы в озерах всегда было вдосталь.

— А мы? Мы защищали этот народ?

Отец юного Дагоберта задумался.

— Да. Там был драконий лабиринт. Народ приносил обычную жертву. Все жили в мире и согласии.

— А сейчас?

— Не знаю. Надо узнать у старейшины Рифейских гор.

— Прошу тебя, сделай это, отец! — настаивал кесарь. — Я хочу знать, отчего вдруг сидевшие на горном плато воины бросились завоевывать, по сути, вовсе не нужные им земли. Да и вообще, абары ли это.

Старый дракон молчал. Клан Рифейских гор слыл замкнутым и с неприязнью встречал чужаков, откуда бы те ни пришли. Они мнили себя древнейшими и наиболее высокородными из драконов. И, уж конечно, никому не желали давать отчета в своих деяниях.

— Хорошо, — нехотя согласился древний страж. — Я сделаю то, о чем ты просишь. Но не жди скорого ответа. Путь туда не близок. Однако твой земной отец, бывший Дагоберт II, в своем истинном виде полон сил и энергии. Пожалуй, никто лучше него не справится с этим делом.

— Я буду ждать, сколько надо, — проговорил юный кесарь. — Но дело и впрямь не терпит отлагательства.


Надпись на вывеске гласила: «Элигий, мастер из мастеров, хозяин над всеми». Для тех, кто не знал грамоты — то есть для всего населения Парижа, — непонятные, а потому глубоко почитаемые письмена дополняло изображение руки, держащей золотой венец. Человеку несведущему могло показаться, что именно в этой лавке венчают на царство, и, без сомнения, он бы зашел, чтобы удостовериться, так ли это. Но несведущих, в отличие от неграмотных, среди парижан было крайне мало. Кто же в столице не знал, что именно мастер Элигий поставляет для самого кесаря, вельмож и церковных иерархов замечательной красоты украшения, кубки, церковную утварь, да и много еще чего, включая толковые советы.

— О как! — присвистнул Лис, увидев вывеску. — Этот скромняга мне уже нравится.

Майордом скосил глаза на спутника и толкнул дверь. У самого входа в лавку сидел крепыш, по виду восточного происхождения, с черной курчавой бородой, недобрым взглядом антрацитовых глаз и лысиной, соединяющей лоб с затылком. Распирая безрукавку, двумя плитами бугрилась широкая грудь, на руках при каждом движении перекатывались шары бицепсов.

— Ветеранам освобождения кесаря — без очереди! — глядя на хмурое лицо бородача, выпалил Сергей.

— Это Мустафа, — пояснил майордом. — Он был рабом, но Элигий выкупил его.

— Похвальная щедрость. Говорят, за выкупленного раба Господь прощает клятвопреступление… — еще раз внимательно оглядев внушительного охранника, заметил Лис. — И много у мастера над мастерами таких Мустафов?

— Этого и еще двоих он привез с собой из Лиможа. Но и здесь по возможности выкупает приглянувшихся ему невольников.

— Таких?

— Не только. Иногда сведущих в обращении с камнями и драгоценными металлами. Но и таких. — Пипин был сама любезность. — Мастера можно понять, ему постоянно приходится иметь дело с золотом.

— Как не понять? — Лис кивнул и вызвал Бастиана. — Ау, звезда франкской эстрады, тебе маленькое заданьице. Выясни, поставляет ли некий мастер Элигий кардиналу или его свите всякие побрякушки. Если да, кто их приносит, кому передает?

— Сейчас узнаю, — бойко ответил Бастиан. — Вы напали на след?

— Как ты мог подумать? Просто решил подработать налоговым инспектором. Хочу уточнить, в какие активы угнетатели трудового крестьянства вкладывают награбленное.

А если серьезно, то, оказывается, у нас под носом имеется колония аутентичных абреков, якобы охраняющих ювелирную лавку и ее хозяина. Не исключаю, что они его таки охраняют. Но кто знает, нет ли среди них того самого абарца, который подарил ночному беглецу и ножик, и висюльку. Так шо действуй тихо и быстро, пока этот след не напал на меня.

Узнав майордома, Мустафа, как показалось Лису, нехотя поклонился и, приоткрыв дверь небольшой прихожей, крикнул на приличном франкском:

— Хозяин, к тебе хорошие гости!

Из лавки доносился громкий, почти музыкальный перезвон молоточков.

— По серебру чеканят, — прислушиваясь, усмехнулся Лис. Едва успел он произнести эти слова, как мастер из мастеров Элигий, улыбающийся, будто еле дождался часа долгожданной встречи, появился на пороге.

— Рад видеть! Рад видеть! — восклицал он, приглашая посетителей в лавку. — Для меня высокая честь. Все, что пожелаете!

— Да. Вот желаю заказать пару золотых клыков для химеры, а то я ей ночью улыбку подпортил. Вы ж коронками занимаетесь? Сварганьте пару, а то некрасиво как-то получается. Я уеду, а ей тут век куковать. Будут потом сплетничать, шо нурсийцы после себя город в руинах оставили.

— О, вы были ночью у храма Страстей Господних, почтеннейший монсеньор?

— Не то слово был! Почитай, с меня эти страсти и начались. Ну, так сколько будет стоить пара золотых резцов?

— Вы это серьезно? — удивился мастер Элигий.

— А по-вашему, два здоровенных клыка из чистого золота — это еще не серьезно? Я шо, все три пасти теперь мостить должен? И вообще, почему в этом городе химер выпускают гулять без намордников? Особенно на хвост и на гриву?

Ювелир обескураженно поглядел на Пипина, но тот лишь развел руками.

— Ау, мастер! Шо вы застыли, как слеза на морозе? Представьте только, как мой заказ продвинет ваш бизнес. «Элигий, мастер над мастерами, поставщик химерических зубов и намордников на хвост». Венцы, поди, не всем нужны. А зубы — всем и каждому.

— Но ведь… — попытался вставить Элигий.

— Ладно, с этим я готов повременить. Взамен попрошу вас об одной мелкой услуге.

Мне вот тут занятный камешек перепал. — Лис проворно выдернул из сумки добытый ночью амулет и положил его на стол перед ювелиром. — Как по мне — очень красивый. Вот, думаю, благородной даме Ойген на день рождения ожерелье закажу. Надеюсь, у такого прославленного мастера найдется еще пара подобных камней. Их бы все в достойную оправу…

— Вы позволите? — казалось, Элигий пропустил мимо ушей все слова посетителя, точно завороженный, разглядывая камень. Насмотревшись, он схватил пинцет, осторожно поднес амулет к глазам и начал внимательно изучать, любуясь игрой света и совершенством огранки. — Какой интересный кристалл, — под нос себе бормотал он. — Не знаю, кто и как гранил его, но глубина камня просто невероятна. Такое впечатление, что внутри он значительно больше, чем снаружи. И этот свет… Он словно льется из глубины, из самой сердцевины. Но ведь такого не может быть!

— Так это еще не все! Вы бы видели, как ночью химера по улице скакала! Вот это невероятно!

— Да-да, — не отвлекаясь от созерцания, кивнул Элигий. — К превеликому сожалению, у меня нет и никогда не было таких камней.

— Эх, а я думал, вы хозяин всего! У кого же, как не у вас?!

— Я, конечно, расспрошу других ювелиров, — голос золотых дел мастера звучал заинтересованно и несколько отстраненно. Кажется, сознание его погрузилось в прозрачную глубину кристалла и вовсе не стремилось подняться из сияющей бездны. — Вне всякого сомнения, это не топаз, хотя и немного похож. Невероятный камень! Вы бы могли продать мне его?

— Э нет! Это — память. И расставаться с ней я не намерен. Но если захотите еще раз посмотреть — милости прошу. Мастера Рейнара во дворце кесаря всякий знает.

— Да, да, мастер Рейнар, — пробормотал Элигий.

— Так вы поспрашивайте. — Лис осторожно забрал трофей из рук ювелира и опустил в поясную суму.

Элигий жалобно поглядел вслед упорхнувшей диковине и лишь вздохнул.

— Да, конечно. Непременно узнаю, что это за камень.

— Так! Представители феодальной реакции, хватит тунеядствовать! Симулируйте активность мозгов! Новости довольно странные: придворный ювелир, похоже, раньше в глаза не видел таких камней, а у нас их тут навскидку три штуки. Возможно, конечно, он притворяется, но если так, то он большой мастер и в этом деле.

А потому, Бастиан, в добавление к прежнему заданию — проследи, не появится ли вдруг кто-либо из людей Элигия в районе кардинальских палат. Гарантии, конечно, нет. Возможно, для конспиративных встреч отработана система явок и паролей. Но хочется верить, что всем этим тут пока не заморачиваются. Дальше. Карел, проникнись сознанием своего герцогского величия и постарайся расспросить Дагоберта, что ему известно про наследие гарпии. Женя, твое задание проще остальных: Брунгильда и двенадцатый стул! В смысле, третий медальон.

## ГЛАВА 9

> Запомни, коль не дурак ты, Правило жизни одно:
> Если всплывают факты, Кто-то идет на дно.

> Правила пользования жизнью

Гизелла согласилась принять сестру майордома без промедления, тем более что сама намеревалась сегодня же навестить едва не погибшую от рук коварных разбойников даму своей личной свиты. Брунгильда склонилась в поклоне перед государыней.

Аудиенция, данная молодым государем папскому легату, повергла Гизеллу в глубокое отчаяние. Она безостановочно ходила по своим покоям, горестно причитая и до боли сжимая руки.

— Зачем он это сделал! Как он мог такое сказать! Ведь теперь Рим отлучит его от Церкви, лишит венца!

Перед глазами встревоженной государыни сам собою всплыл образ не такого уж далекого прошлого. Устроенная Пипином Геристальским ловушка среди зеленеющих виноградников… Страшно подумать, чем бы все закончилось, когда бы не сэр Жант и его спутники.

А теперь, лишь только получив законный венец, ее сын вновь норовит сунуть голову в западню. Это же надо такое придумать! Причислить к лику святых убиенного кесаря Дагоберта! Такого Рим не потерпит.

Она велела послать за благородной дамой Ойген, но той не оказалось во дворце. Это еще более опечалило государыню. От огорчения и страха она совсем уж вознамерилась дать волю слезам, но в этот миг слуга доложил о приходе Брунгильды.

Ответив на приветствие, Гизелла указала даме на низкий табурет возле своего небольшого трона.

— Рада видеть, — стараясь придать лицу и тону величавость, произнесла она. — Мне сказали, вы были ранены!

— Не слишком сильно, — состроив досадливую гримасу, отмахнулась Брунгильда. — Легкий ушиб. Прошу вас, не стоит беспокоиться. Я хотела поговорить с вами о неких вещах, — девушка замялась, — тайных и важных.

— Я слушаю тебя.

— Брат был сегодня очень зол, — начала придворная дама. — Говорит, что требования, которые наш государь выдвинул Риму, неслыханны. Того и гляди, нас объявят врагами христианского мира.

— Увы, я тоже все время об этом думаю, — печально вздохнула мать юного кесаря, и в уголках ее глаз снова блеснули слезы.

— Я подумала, что в непростое время Дагоберту понадобятся могучие союзники. Насколько я могла понять характер нашего молодого повелителя, он не отступится от своих притязаний.

— Не отступится, — кивнула Гизелла, внимательно разглядывая девицу.

От ее обостренного тревогами взгляда не укрылось отчуждение между коварным вельможей и его вновь обретенной сестрой. Но кому из них можно доверять? Неизвестно.

— А это значит, что мой мальчик останется один против всех! Кто же решится открыто стать на нашу сторону, если святейший Папа предаст Дагоберта анафеме?

— Полагаю, нурсийцы смогут, если захотят. В стране, где государь повелевает не только людьми, но и драконами, вряд ли кому-то есть дело до решений папского легата и даже самого понтифика.

— Может, и так, — согласилась Гизелла. — Но какой резон далекой Нурсии, затерянной где-то на краю земного диска, поддерживать нас? Нам и так следует быть несказанно благодарными судьбе или тому колдуну, чарами которого герцог Нурсийский и его люди были перенесены сюда. Когда б не они… — Гизелла тоскливо вздохнула, припоминая бег по лесной чащобе от преследователей. — Но теперь они вернутся…

— Хуже нет, когда покидают те, кому можешь доверять.

— Ты права, — повелительница одарила сестру майордома теплым взглядом. Она с приязнью относилась к спасенной из пещеры девушке, только вступающей в жизнь. Та казалась весьма сообразительной и жадно впитывала все знания, до которых могла дотянуться.

— Я вот подумала, — невольно оглядываясь на открытую дверь и понижая голос почти до шепота, проговорила Брунгильда, — что, если Дагоберт обвенчается с благородной дамой Ойген? Ведь он уже мужчина. Конечно, она старше его, но другой такой красавицы не сыщешь на белом свете.

— Это да, — вздохнула Гизелла. — Совсем как я в ее годы.

— Кроме того, она умна и в родстве с могущественным Инсти, за которым стоит армия незримых драконов. Его войско поможет остановить абаров!

— Все это так, но как же престолонаследник Нурсии? Не думаю, чтобы сэр Жант был доволен такой затеей.

Брунгильда потупила очи.

— Я утешу его, если государыня поможет мне.


Резиденция кардинала Бассотури в этот час напоминала военный лагерь. Встревоженный неожиданным оборотом дела, папский легат рассылал гонцов по всем франкским епархиям, спеша заручиться поддержкой местных иерархов Церкви. Специальный гонец был отослан в Вечный город, чтобы ознакомить его святейшество с неслыханными притязаниями христианнейшего кесаря, а заодно получить новые инструкции и средства для их проведения в жизнь. Никому не было дела до забредшего на огонек менестреля. Все суетились, куда-то спешили, на ходу переговариваясь между собой, бурно жестикулируя и переходя на крик, словно собеседникам приходилось перекликаться через глубокое ущелье.

— Господин инструктор, — докладывал Бастиан. — Здесь поговаривают, что фра Гвидо готов обещать Дагоберту замолвить слово перед святейшим престолом, дабы августейший отец государя был признан великомучеником. Мол, он тут монастыри строил, кротко веру проповедовал, а нашлись коварные язычники, вполне может быть, те самые абары, и закололи спящего монарха.

— Ага. Пошли уже торговаться о цене. Шо-то как-то тут не так. Чересчур быстро спекся почтенный прелат. Надо узнать у этой Красной Шапочки, может, сделает два по цене одного? Я тоже хочу в великомученики. Я с вами что, мало навеликомучился?

— Видите ли, господин инструктор, — не без ехидства заметил Бастиан, — для этого вас следует умертвить. А кроме того, кардинал Бассотури должен писать в Институт, что ему, в силу обстоятельств, весьма затруднительно. Но если вы настаиваете…

— Шо за жисть! И тут засада! Любимый ученик норовит яду подсыпать, — вздохнул Лис. — Ладно, умник. Как там наша разработка?

— Плохо, — сознался Ла Валетт. — Практически не с кем разговаривать, все бегают, выпучив глаза.

— Лично я в таких случаях помогаю кому-нибудь упасть с лестницы, шоб глаза впучились обратно. А затем, пока оказываю первую медицинскую помощь, задаю наводящие вопросы.

— Вы предлагаете… — с нескрываемым ужасом проговорил Бастиан.

— Стоп! Я ничего не предлагаю, — оборвал его Лис. — Но, чтобы я окончательно не причислился к великомученикам, надо, чтобы один орел с Олимпа перестал терзать мои бренные внутренности. Думай, найди способ! Верю, у тебя получится.

— Я и так думаю, — оскорбился Ла Валетт.

— Тогда где результаты? Ты жертву абарского произвола допросил?

— Нет, господин инструктор.

— Прелестно. А ну-ка, восходящая звезда Сорбонны, блесни лучами интеллекта, придумай внятную отмазку, как это ты не выполнил доверенного тебе задания.

— Его нет в резиденции, — с неохотой отозвался Бастиан.

— Как это нет? А где его носит?

— Я его вижу, — вмешалась в разговор Женя. — Он идет по улице.

— Умница, Тимуровна. Тест на зрение пройден без задоринки, но и без сучка. По какой улице? Куда идет? Только не говори, что по улице Парижа. Я этого не выдержу.

— По центральной улице, движется в сторону резиденции легата.

— О! Это уже на что-то похоже! — обрадовался Сергей. — А ты что там делаешь? Ты же, вроде, должна Брунгильду окучивать.

— Я, между прочим, как раз и ходила в особняк Пипина, куда, по словам Карела, доставили на носилках сестру майордома.

— А, ну если в этом смысле, то извини. Как пообщались?

— Никак, — недовольно отозвалась Женя.

— В смысле? Мне казалось, вы подруги, не разлей вода. Она ж у тебя буквально из рук ела.

— Да мы и не ссорились, — в голосе Евгении слышалось нескрываемое удивление. — Мне сказали, что Брунгильда взяла Фрейднура и пару человек из его отряда и отправилась к государыне.

— В смысле, так на носилках и отправилась?

— В том-то и дело, что нет. Слуги утверждают, что она встала и пошла.

— Ага, вот так вот. То есть, мы только-только грохнулись с коня спиной оземь, да еще сверху нам прилетел центнер с лишним живого веса… Я понимаю там, страсти-мордасти и все такое. Но уважающие себя дамы после такого не встают даже при исполнении государственного гимна. Шо-то тут не то! Опять же, как она направилась, если ты, идучи от дворца, ее не видела? И мы с Пипином, направляясь вдогон, тоже. Может, у нее по такому случаю крылья проклюнулись?

— Она могла пойти боковыми улицами.

— Та ты шо?! Тут и главная, как скатерть-самобранка, — час едешь, два — бранишься. Повозка с молодоженами здесь в один миг может превратиться в колесницу покойника.[9] А боковые улицы — так и вовсе оленьи тропы.

— Старалась пройти незамеченной? — предположила Женечка.

— Ага. Скрывается от папарацци. С фотографией тут пока не очень. Живопись еще не расцвела. Остались папарацци-ваятели с резцами и мраморными глыбами под мышкой. Жень, ты, когда подопечную все же отыщешь, проверь, может, она головой ударилась? Это где-то по твоей части.

— Хорошо, я проверю. А с монтенегром что делать? Уйдет ведь!

— Да шо с ним делать? Эйфелеву башню еще не построили, Лувр тоже, из всех парижских достопримечательностей только вонь и осталась. В общем, занимайся Брунгильдой. Этого дяденьку-потеряшу Бастиан примет. Валет, ты там уже изготовился к нападению на невинную жертву?

— Да, только у меня тут, — менестрель замялся, — ближневосточник.

— А если без мозговых вывихов? — с подозрением уточнил Лис. — Ты ведь, кажется, с коня не падал.

— Ну, как бы это так сказать? Лицо ближневосточной национальности. Мустафа, одним словом. Похоже, он что-то принес. Говорит со стражником, указывает на коробку. Сейчас я подойду поближе.

— Давай, только не сильно отвлекайся. Не пропусти беженца. Ладно, работаем по плану, — подытожил Лис. — О, кстати, Женя, похоже, ты была права. У ворот резиденции его кесарского величества отирается Фрейднур, так шо вполне может быть, и Брунгильда где-то здесь.

— Мастер Рейнар! — исполин-северянин с радостной улыбкой бросился к Лису. — Тут говорят, вы с моим господином куда-то пошли?

— Было дело, — кивнул Сергей. — И что с того?

— Так может, знаете, где он теперь? Тут его люди ищут.

— Надо же! У нас люди обычно ищут что-нибудь полезное. А мажордом-то им на что?

— Такое, в общем, дело, — замялся десятый сын Зигмунда. — Люди на берегу тело нашли. Все в воде. Должно быть, утоп.

— Основной причиной смерти являлась жизнь, — пробормотал Лис. — У вас тут что, каждого утопленника у майордома Нейстрии регистрируют?

— Нет, конечно, — смутился Фрейднур. — Но у этого рука в кулак была сжата…

— Это сильно меняет дело, — лицо Сергея приобрело нарочито серьезное выражение. — А пальцы на левой ноге он, часом, крестом не держал?

— Про то они ничего не сказали. — Гигант задумчиво почесал затылок. — Я пойду спрошу.

— Стой! Куда собрался? Шо там с кулаком не так?

— В нем фибулу нашли. Вроде свернувшийся дракон, а игла — точно копье, его пронзающее. Совсем такая, как носили комисы… — он поежился, — ну, той еще Брунгильды.

Лис полез в поясную суму, в которой все эти дни лежал снятый с мертвого берсерка знак личного отряда гарпии. Слова: «Такая, что ли?» — застряли у него в горле. Чуткими пальцами лучника он ощупал каждый лежащий там предмет. Фибулы не было. «Вот так номер! — мелькнуло у него в голове. — Еще сегодня утром, когда укладывал туда снятый с врага амулет, эта застежка для плаща валялась там. Куда же она могла деться? Стоп!» — Он восстановил ощущения, совсем недавние, этого часа. В лавке ювелира он на ощупь вытаскивал за шнурок странный камень. Свернувшегося дракона не было. Точно не было! Проклятье! Какой-то ловкач умудрился вытащить никому не нужную штуковину у него из-под носа. Затем, что уже ни в какие ворота не лезет, — пойти и утопиться от счастья.

— Так, — лицо мастера Рейнара приняло не свойственное ему жесткое выражение. — Где этот ихтиандр-недоучка?

— Вы что же, его знаете? — обрадовался Фрейднур.

— Нет. Однако мечтаю познакомиться, — процедил Лис.

— Но он же мертв.

— Когда это мне мешало? Ну, помер человек, его глубоко личное дело. Шо ж теперь — с ним не здороваться?

Такой подход к вопросам жизни и смерти привел Фрейднура в замешательство. Он чуть отстранился, понимая, что многого еще не знает о мастере Рейнаре.

— Ну-ка, кто тут от него приходил? Давай, показывай! — между тем командовал Сергей.

— Да вон, — могучий северянин мотнул головой. — Те двое, что с берега, сидят под стеной.

— Спасибо, друг! — Лис хлопнул ошалевшего верзилу по плечу. — Ты очень помог следствию. Теперь надо помочь и причине. — Он повернулся к рыбакам: — Эй, вы двое, бегом ко мне!

Услышав начальственный окрик, люди вскочили с места и бросились на зов.

— Где тело?

Неизвестные переглянулись, решая, стоит ли выкладывать неведомому вельможе страшную весть о сегодняшней находке или все же дождаться самого майордома. Но время шло, сидя под стеной среди заполненного воинственными баронами двора рыбы не наловишь, и свидетели преступления не стали молчать.

— Мы его пальцем не трогали, — заявил первый. — Вот, как Бог свят!

— Точно-точно! Он правду говорит, — закивал второй. — Мы — рыбаки.

— Да будь вы хоть апостолы Петр и Андрей собственной персоной, я вас ни в чем и не обвиняю. Тело где?

— Там, на берегу. Его наш младшак охраняет, — пояснил старший из говоривших. — Мы от дома к реке спустились сети ладить. Они, извольте понять, на утреннем лове за корягу зацепились. Только подошли, а глядь — у самой кромки воды этот лежит. Весь мокрый, рука в кулак зажата.

— Ну, так ясное дело — раз в воде, так мокрый! Идемте покажете!


Дагоберт смотрел в небо, мечтая о тех временах, когда сам расправит крылья и устремится по бескрайней залитой солнцем шири, обжигающе холодной и оттого блаженно родственной его огненной сущности.

Он стоял среди зеленого ухоженного сада позади дворца, быть может, единственного такого во всех франкских землях, и чувствовал, как тяготит его венец кесаря. Даже сейчас, когда он был спрятан в сокровищнице.

— Здравия желаю, дорогой собрат! — раздалось совсем рядом. Дагоберт отвлекся от созерцания. Рядом во весь свой гигантский рост возвышался сэр Жант. Пожалуй, этот простодушный силач нравился ему больше всех прочих нурсийцев. Казалось, он просто не способен ни на какое коварство. Все же прочие…

Конечно, и мастер Рейнар, и прекрасная Ойген, и сладкоголосый Бастиан в недавней схватке выступили на его стороне. Но кто знает, что готовит завтрашний день? Этот же просто сражался за него, потому как считал это «делом чести» — диковинного, непонятного чувства, порою толкающего людей на весьма странные поступки.

— А я тут гуляю, — смущенно пояснил Карел. — Место красивое.

— Да, — кивнул Дагоберт. И над садом повисла долгая неловкая пауза.

— Я спросить хотел, — замялся наследник престола Нурсии. — Вот с этим амулетом, тем, что от гарпии достался, что с ним не так?

— Не так? — удивился кесарь. — Разве с ним что-то не так?

— Я, может, что сказал неверно? — еще более смутился великан. — Но ты сам посуди. Там, у пещеры, когда тварюка развалилась на куски, ты его просто забрал. Взял в руки, будто так и надо. А тут за ним вдруг настоящая охота началась. Душегуб ночной своей жизнью за него рисковал. Скольких людей порешил! Но что странно — он голыми руками штуковину эту брать опасался. Перчатки надел, вроде тех, что для боя. И вот дядька Рейнар, когда у химеры из пасти тот амулет выбил, тоже мне наказал руками его не трогать. А ты, стало быть, пришел и просто рукой снял. Ну, точно шляпу с вешалки, как так и надо. Вот я и говорю себе — не странно ли?

— Не странно, — отрезал Дагоберт и отвернулся. Говорить совершенно не хотелось, но спиной он чувствовал удивленный взгляд сэра Жанта, и его молчаливый упрек заставил Дагоберта поежится. — В нем сила, — не поворачиваясь через плечо, бросил отрок. — Нездешняя сила. Не из этого мира.

— А-а, — протянул Карел, делая вид, что понял. В голове его звучало:

— Давай, богемский лев! Ты лев, а значит, ты прав! Дожимай его! Мы — сами по себе нездешняя сила.

— Так а… — попытался было продолжить Карел, но юный кесарь уже шагал по дорожке ко дворцу.

— Молодец! — возмутился на канале связи Лис. — Оратор! Тебе не в высшем свете общаться, а орать. В смысле землю пахать собственным оралом. А лучше не тебе, а на тебе!

— Так я ж не виноват, что он ушел.

— Нет, в этом ты не виноват. В этом виновата матушка-природа: ноги есть — вот и ушел. А вот то, что дал ему уйти, — твоя вина. Не стой, красавец-мужчина, действуй! Он уже дал ниточку, пусть самый хвостик, — не беда, хватайся и тяни!

— Как же я?.. Он же ушел. Что ж я, побегу за ним?

— Хоть на руках иди. Я чувствую, в этой истории с амулетом есть какой-то подвох. И пока мы не поймем, какой, — будем ходить по кругу. Ищи подход, шкворчи мозгами! Иногда это у тебя неожиданно выходит.

— Ну, я попробую, — неуверенно вздохнул наследный принц.

— Да уж, сделай любезность.

Понурив голову, Карел зе Страже двинулся вслед за монархом. Жизнь представлялась ему безотрадной, будущее — ужасным. В лучшем случае — бесславное возвращение в родную Прагу.

Каким гоголем он покидал отчий дом всего полтора года назад! Еще бы — ему одному из всей Чехии пришло столь почетное приглашение. Тогда он точно знал, что станет храбрым рыцарем, что сможет с мечом в руках поддержать славу древнего благородного рода зе Страже. Его храбрый предок — первый Карел, упомянутый в летописи, командовал войском еще при Оттакаре II Железном. И храбро командовал, пока не пал рядом с королем на Моравском поле.

Совсем недавно, по окончании курсов, он мечтал, что в неведомых мирах превзойдет славой отважного предка, освободит от злобного гнета какие-то неведомые державы, в неравной борьбе одолеет могучих врагов, и прекрасные дамы в каждом из сопределов будут вспоминать о нем с нежной печалью…

Карел понял, что его мечтам не суждено осуществиться, лишь только будущий инструктор их группы переступил порог келейки в институтском подземелье. Сам не зная почему, под его насмешливым взглядом он терял дар речи и всю свою лихость. Это было невыносимо, но каждый раз, когда он пробовал хотя бы возразить своему мучителю, непременно оказывался в дураках.

А затем, сам даже как-то не заметив, вдруг стал увенчанным славой победителем. Но и тогда продолжал оглядываться, высматривая Лиса и пытаясь угадать, в чем подвох. А потом вновь потянулись будни, однообразные, точно удары розгой.

«Нет, так не должно быть! — подумал Карел. — Я обязан собраться, обязан победить, доказать…» Он не успел сформулировать, кого собрался побеждать и кому что доказывать. В голове снова зазвучал голос Лиса, и Карел отвечал, меряя шагами коридор. В какой-то миг он осознал, что стоит перед чуть приоткрытой дверью собственных покоев. Толкнул ее, сделал шаг…

— Милый, — раздалось из глубины комнаты.

## ГЛАВА 10

> Неестественное поведение — вот главное отличие человека от животного.

> Дарвин. Из неопубликованного

Рыбари посторонились, давая вельможе доступ к лежащему на песке телу.

— Так, начинаем осмотр. — Лис задумчиво поглядел на реку. — Занятненько! Течение у нас оттуда, а тело лежит так, как будто приплыло поперек потока. Весьма активное поведение, как для мертвеца. Уважаемые, вы его, часом, не трогали? В смысле, с места на место не перетаскивали?

— Нет-нет, — в один голос заверили речники. — Упаси Бог! Что лишний раз мертвяка трогать? А ну, как напасть или лихоманка какая случится?! Покойники, они покой любят. Только и сделали всего, что фибулу из кулака вытащили. Иголка торчала.

— Иголка торчала из кулака?

— Да, прямо сквозь палец. Так бедолага сжал ее, что аж проткнул.

— Все чудесатее и чудесатее.

Сергей активизировал связь.

— Ау, оперативная группа юных цивилизаторов. Выезжать не надо, но по возможности прошу ускорить темп обработки данных встроенными биопроцессорами. Имеется тулово, которое притворяется, что оно — утопленник.

— Он что, жив?! — обрадовалась Женя.

— Если бы, — хмыкнул Лис. — Мертвее не бывает. Притворяется он не живым, а утопшим.

Сергей подошел к трупу, потрогал горло. Затем с силой резко надавил на грудь. Обомлевшие рыбаки попятились от столь панибратского обращения с мертвецом.

— Можно, я не буду на это смотреть? — взмолилась Женя.

— Не смотри. Но слушать — обязательно.

— О, а я его знаю! — вдруг закричал Карел. — Это тот самый разбойник, который меня прирезать хотел.

— Ага, так это после общения с тобой он впал в печаль, несовместимую с жизнью?

— Нет, от меня он убежал.

— Стало быть, изнемог в разлуке. Живо представляю себе картину: пришел к берегу, за каким-то лешим взял в руку фибулу, которую не далее как сегодня у меня же и спионерили, сжал ее, да так, шо палец себе насквозь проколол, и, обратите внимание, проколол без крови. Стало быть, уже после смерти. Ударился кадыком обо что-то твердое — о тренированную ладонь, о борт лодки, а может, то было весло, ему виднее.

Но факт имеет место быть: у потерпевшего кадык где-то в районе затылка, а каких-либо повреждений кожного покрова не видно. Одним словом, привел мужик себя в состояние, не совместимое с жизнью, и с горя пошел купаться.

— Простите, господин инструктор, это откуда следует? — поинтересовался Бастиан.

— Оттуда, мой юный друг, что одежда на потерпевшем мокрая, а в легких воды нет. То есть, кадык ему проломили до того, как уложили в воду. Так она и не попала внутрь. И фибулу в руку сунули тоже до того. Сунули и зажали в кулак.

— Может, это все же он похитил? — спросил Бастиан.

— Нет, я такого прямоходящего рядом с собой не видел. Рожа, вон, как из задницы вытесанная. Даже Карел с ходу запомнил. Ходячая пивная реклама, впрочем, теперь плавучая.

— Зачем вы над ним смеетесь? Это же все-таки человек был! — возмутилась Женечка.

— Этот экземпляр — в лучшем случае потерпевший. Некоторым впечатлительным особам сию классификацию следует накрепко запомнить в целях сохранения в пределах нормы собственной ранимой психики.

Итак, вернемся к расследованию. Вы уже чувствуете себя инспекторами Сюрте Криминаль? Если нет, входите в роль. Дело вырисовывается забавное, но в высшей мере паскудное: кто-то слямзил у меня фибулу, затем хладнокровно убил бандита, нападавшего утром на Карела, подсунул ему на прощание приметный сувенир и отправил в загробное плаванье. Причем очень каструбовато.

Если мы отбрасываем версии волшебных совпадений, имеются ли у нас какие-нибудь мысли?

— Убийца хотел навести на ложный след? — предположил Бастиан.

— Похвально. Но не останавливай бег свободной мысли. Для того чтобы просто навести на чужой след, при всей ловкости паразита, не стоило вытаскивать эту штуковину именно у меня. В Париже есть тысячи куда менее обидчивых индивидов, чем старина Рейнар. Стало быть, что?

— Кто-то хотел подставить под удар… вас?

— Умница, Бастиан. Не иначе, близость к месту будущей Сорбонны на тебя благотворно влияет.

При этом таинственный незнакомец решил прикончить сразу двух зайцев, один из которых сейчас лежит на песке и ушами не шевелит. В смысле, ухом не ведет.

Второй же оказался никакой не пушистой мишенью охотника, а злопамятным дядькой Лисом. Вот тут как раз самое интересное — убийца, как это нынче говорится, был не в теме! Он понятия не имел о том, что известно во франкских землях всем и каждому: фибула с драконом, которую он у меня гнусно попятил, — отличительный знак гвардии Брунгильды, а они бесславно сложили головы еще под стенами Реймса. Вывод — мы имеем дело с чужаком, очень может быть, с кем-то из команды кардинала.

Утром в апартаментах была толчея, так что кто-то под шумок расстарался. Другого удобного случая вроде бы не было…

Только мне кажется, что неведомый нам пока энтузиаст полез в суму вовсе не за фибулой. Это так, поощрительный приз. Искал он, скорее всего, амулет, который я незадолго до того показывал Пипину. Это, конечно, гипотеза, но она имеет право на существование. Так-то, мои дорогие вершители судеб!

Итак, что у нас есть, — голос Сергея не утратил прежней насмешливости, но теперь в нем звучала резкая, даже жесткая нотка. — За один день некто неизвестный нанес три безответных удара и все еще остается вне поля нашего зрения. И поскольку мы наивно, шо те самые кролики, хлопаем ушами ему в ответ, можно не сомневаться — в ближайшее время это вдохновит его на четвертый.


Стража у ворот резиденции легата без колебаний пропустила в здание бедолагу балканца. Тот почтительно склонился перед каждым из охранников, на ломаном итальянском твердя слова благодарности. Было во всем его облике нечто такое жалкое и униженное, что хотелось то ли дать пинка, то ли кинуть монетку. В руке сиротливо озирающийся беженец держал узелок, должно быть, с едой. Кланяясь, он все время прижимал его к груди, словно опасаясь, что стражники отберут скудное пропитание.

— Мое почтение. Я хотел бы сложить балладу о ваших приключениях, — юный менестрель с длинными, черными как смоль волосами, разметавшимися по плечам, с темными выразительными глазами южанина, пытливо глядящими из-под изящных, чуть изогнутых ресниц, остановил его посреди двора, для пущей ясности слов указывая на лютню. — Об ужасных абарах, о сражениях в далеких землях, о ваших странствиях. Я был бы счастлив, если б вы меня удостоили…

Во взгляде чудом спасшегося бедолаги мелькнула опасливая настороженность. Он на полшага отступил, словно опасаясь, что юноша даст ему затрещину, и с ходу перешел на сербский, точно не поняв, что нужно от него подозрительному незнакомцу.

— Я готов заплатить, — в руке Бастиана мелькнула серебряная монетка. При виде денег уроженец Монтенегро тут же закивал и вновь освоил азы италийского наречия. Примостившись в тени дерева, он с тяжким вздохом начал повесть о своей нелегкой судьбе, о храбром воеводе, павшем в бою с ужасными пришельцами, о съеденном поголовно стаде, о долгом пути неведомо куда и чудесном спасении.

— Господин инструктор, — примерно в середине рассказа взмолился Бастиан. — А может, я скажу ему, что говорю и понимаю по-сербски?

— Ни в коем случае, — не замедлил ответить Лис.

— Но ведь он дословно повторяет то, что говорил перед Дагобертом.

— Мой юный друг! Я, конечно, очень стар и помню начало крестовых походов, в которых, впрочем, тут пока не видят ни малейшей надобности, но все же память мне пока не изменяет. Ты думаешь, я не слышу, что он метет?

— Простите?..

— Господи, еще один блюститель изящной словесности выискался на мет голову! Сладкозвучный Баян, действительный кандидат в Аккордеоны, я в полной мере разумею, что глаголет сей убогий. В общем, пусть дальше языком мелет, не мешай ему.

— Но я же прошу у него каких-нибудь деталей, подробностей для баллады. А он делает вид, что не понимает.

— А ты в ответ делай вид, что очень заинтересован и веришь ему.

— Но зачем? — удивился Бастиан. — Ведь так мы не узнаем ничего нового!

— Да что ты говоришь?! Спешу тебя обрадовать: мы уже узнали кое-что интересное.

— Что же? — с недоумением в голосе спросил Ла Валетт.

— И этот человек дышал одним воздухом с комиссаром Мегре! — в тоне Лиса читалась скорбь. — Нет, как я ошибался! Конечно, это был другой воздух: ты вдыхал углекислый газ, который комиссар Мегре выдыхал. Иначе чем объяснить столь резкую деградацию на фоне общего успеха эволюции?

— Ну сколько можно? — возмутился менестрель.

— А пока ты не начнешь легко и изящно рубить фишку, шо тот самурай — выставленные для просушки циновки.

— Не хочу я ничего рубить! — не унимался выпускник Сорбонны.

— Ладно, можешь их колоть, лишь бы толк был. А пока внимай и вникай. Нам сейчас даже не слишком важно, что он говорит. И так уже понятно, что эта песня у него наезженная и отклоняться от нее он не собирается. Важно, о чем чабан умалчивает. Сам подумай: свидетель по делу дает показания на разных языках, но как будто написанные под копирку. Что из этого следует? Не знаешь? Я тебе расскажу: вся его история — скорее всего липа, возможно, со вставками более ценной древесины. Клиент готов ответить на любые вопросы по данному тексту, но только по нему. Каждая новая деталь может побудить досужий интерес, и тут не угадаешь, чем грозит малейшая опрометчивость в показаниях. Эх, тут бы хорошо потребовать у нашего свидетеля проговорить все, что с ним произошло самым подробным, образом, но от конца к началу. На этом многие валятся.

— Да, но как это сделать?

— В том-то и беда, что сейчас ты эту штуку не провернешь. Но вот попробуй другое… — Лис пустился в объяснения. — Все понял?

— Так точно! — браво отрапортовал Бастиан.

— Тогда заканчивай говорильню и действуй.

Беседа продолжалась. Обаятельный менестрель кивал в такт ломаной речи уроженца Монтенегро, словно запоминая особо драматические моменты и складывая их в стихотворные строки. Когда беженец договорил, Бастиан протянул ему обещанную монету, и тот, отвесив пару десятков поклонов, наконец повернулся и потрусил к своему временному жилищу.

— Убейте его! — громко, холодно и надменно произнес Ла Валетт на прекрасном франкском наречии, достойном пера Григория Турского. С таким видом должен был говорить римский тиран Сулла, отправляя на смерть очередного мятежника.

— Ну вот, — не мог скрыть Бастиан своего разочарования. — Он не отреагировал.

— Валет! — Лис издал тяжкий вздох. — Имеющий глаза да протрет их, и да воспользуется ими по прямому назначению. Как это, не отреагировал?

— Но он даже не повернулся.

— Он что, по-твоему, совсем дурак? Он же понимает: сейчас повернуться — значит признать, что понял язык, которого, по идее, вовсе не знает. Но это соображает тот мозг, который в голове, а у спины, скажу по секрету, имеется свой мозг, и он отвечает за двигательные реакции. Пока ты ждал, что он начнет оборачиваться и толкать речь о правах человека, я смотрел на его плечи. Они подались вперед и вниз, делая спину округлой, чтобы мягче принять удар. Естественно, спинной мозг всегда успевает быстрее, чем тот набор микропроцессоров, который хранится в черепе. Все животные за счет него и выживают.

Но человеку этого мало, и он ко всему приплетает голову, что и произошло в данном случае. Клиент свернулся и, что целиком естественно, тут же распрямился, тем самым недвусмысленно доказывая, что он не просто разумеет франкскую речь, а постоянно контролирует себя, чтобы не выдать столь неожиданных в его случае познаний.

— Невероятно! — протянул Бастиан.

— Ой, да в сравнении с тем, шо мы тут вообще творим, это даже не цирковой аттракцион! Так, ветер в ивах.

Важнее другое: сегодня утром этот бараний охвостень терся около меня во дворе резиденции и, теоретически, мог попятить искомую железяку. Улики у нас пока исключительно косвенные, но по сумме баллов побитый жизнью беженец все больше и больше превращается в главного подозреваемого.

— Тогда необходимо его как-то арестовать, изолировать от общества, — возбужденно предложил Бастиан.

— Валет, ты гений! Я пока быстренько звоню в полицию, а ты обмотай клиента с ног до головы изолентой, шоб хорошенько его изолировать от нашего с тобой общества.

— Ну что вы, в самом деле! — вновь попытался обидеться Бастиан.

— Скажи, ты там шо, за своим богословием и политологией в Сорбонне ни одного детектива не посмотрел?

— Нет, — сознался Ла Валетт, — мне было не интересно.

— А вот это ты зря. Вся история, политология, да и богословие, если вдуматься, — один сплошной детектив. В общем, так, слушай мою команду: суетиться запрещаю, никакой самодеятельности. Для начала необходимо аккуратненько отследить контакты нашего клиента. Судя по сегодняшним приключениям, они у него обширные.

Женя, ты меня слышишь?

— Да. Я тут с Гизеллой беседую, но если что-то нужно…

— Нужно. К вечеру необходимо иметь психологический профиль, а заодно и фас нашего монтенегроида. Если он, конечно, сам не из абаров, чему я лично совсем не удивился бы.


Лицо Гизеллы выражало озабоченность.

— Мы не можем оставаться в Париже, — скороговоркой произнесла она, взяв за руку благородную даму Ойген. — Нам всем нужно поскорее уехать. Здесь оставаться опасно! Они хотят убить моего сына, а заодно и всех нас, потому что мы им мешаем до него добраться. Ойген, мы должны спешить! Сама же видишь — даже здесь, за высокими стенами, окруженные стражей, мы не можем чувствовать себя в безопасности.

— Вам не следует так волноваться, государыня, — мягко увещевала Женя. — Кто-то пытался ограбить казну. Дело неприятное, но, увы, вполне обычное. Но ведь негодяй вовсе не посягал на жизнь кого-то из нас.

— Это часть заговора. Я чувствую это! Никому нельзя доверять! А тут еще абары и римский легат… О, как же мой сын решился предъявить такие требования Риму?! Теперь мы в кольце. Нужно бежать, спрятаться, затаиться!

— Не дело государя таиться! Народ видит в нем наместника божия. Тот, кто облечен властью именем Всевышнего, обязан жизнью своей поучать подданных, а не прятаться, точно мышь за печью!

В прекрасных очах Гизеллы светилась благодарность.

— Ты умна и мудра не по годам. Я так счастлива, что жребий свел нас, и теперь даже не представляю, что когда-нибудь ты уедешь в свою далекую Нурсию и оставишь меня здесь одну на произвол судьбы без всякой опоры…

Глаза правительницы заволокло слезами, и она всхлипнула, собираясь пасть на грудь подруге и поплакать в свое удовольствие.

— Это все фра Гвидо, — прошептала она.

Женя насторожилась:

— Вы что-то знаете о нем?

— О, да! — не давая ей договорить, воскликнула аквитанская красавица так громко, что страж, несший вахту возле ее покоев, почел своим долгом заглянуть и поинтересоваться, все ли спокойно. — О, да, — махнув воину, значительно тише повторила она. — Я прекрасно его знаю. Вернее, знала когда-то.

Его отец был частым гостем моего отца. Он был правителем Бастии, области на северо-западе италийских земель. Гвидо был влюблен в меня еще отроком. Мне тогда было тринадцать, ему — четырнадцать. А в шестнадцать он просил моей руки, но я отказала. Пойми, в то время он был отчаянным сорванцом и все время норовил ущипнуть меня или дернуть за косы.

Он, как говорят, от огорчения неделю потом не притрагивался к пище, а затем объявил о своем намерении принять сан. Он был единственным наследником Бастии, и после этого случая его отец никогда больше не приезжал к моему. Я уверена, слышишь, уверена: сейчас он приехал, чтобы отомстить!

Женя задумалась, припоминая.

— А подарок? Он же передавал вам подарок! Вы его видели?

— Молитвенник? — пренебрежительно бросила Гизелла и отмахнулась. — Да, видела. Но даже не притрагивалась к нему. Человек, который принес фолиант, вслед за тем убил троих моих людей и пытался ограбить казну. Кто знает, быть может, страницы книги напитаны ядом. Фра Гвидо заодно с Пипином, я уверена в этом, как в том, что солнце восходит на востоке! Он желает смерти мне, и еще более моему сыну. Этот злопамятный негодяй не уймется, пока не отомстит. — Правительница ходила по комнате, не в силах успокоиться. — Он жаждет нашей крови!

— Сергей, — встревоженно позвала Женя.

— Не беспокойся, Тимуровна, я все слышал. Вот же ж не было печали вычислять тупость углов любовного треугольника. Но если Гизелла права, а вполне может быть, что так и есть, то картина получается — «Последнее утро Помпеи». Одну довольно хлипкую ниточку мы нащупали, но, к гадалке не ходить, у легата с собой целая корзина змеиных клубков. Да, кстати, молитвенник и впрямь стоит проверить…

Рим сейчас, конечно, уже не тот, и еще не тот. До Папы Александра VI Борджиа псалмы еще петь и петь, но кое-какие навыки от эпохи цезарей могли и остаться.

— Я не знаю, как обнаруживать контактные яды, — призналась Женя.

— Всему приходится учить! Потыкай в страницу рогом единорога.

— Но где же я его возьму?

— Одолжи у знакомого единорога! А если нет, просто устреми взор своих прекрасных очей на страницы фолианта и вызови Базу. Встроенный в обруч прибамбас мигом считает всю информацию, а при необходимости даже сделает спектральный анализ. По идее, кроме исходного материала и чернил, там ничего быть не должно. Разве что розовое масло, которым этот святоша поливает все кругом, шо из лейки. Но этот аромат, думаю, ты вычислишь и без спектрального анализа. Только аккуратно, не хватай голыми руками.

Да, вот еще, к вопросу о легате: хорошо бы уточнить у Гизеллы, знает ли Пипин о детском увлечении фра Гвидо и в курсе ли господин кардинал того, как Геристальский майордом чуть было не затащил к себе в койку ангела его юношеских грез?

— Но как-то неудобно о таком спрашивать.

— Та я ж не настаиваю на расспросах. Узнай иным способом. Сама пойми, между двумя этими столпами общества нынче полная гармония и взаимопонимание. Буквально союз любящих сердец. Оно нам надо?

— В таком случае, — мягко проговорила благородная дама Ойген, — мы должны обезопасить вас и Дагоберта от его мести. И для этого прежде всего было бы неплохо продемонстрировать свое расположение к господину кардиналу. Я и мои друзья изучим подарок фра Гвидо, и если там действительно имеется подвох, мы найдем его. Пока же, в знак прежней дружбы, хорошо бы послать ему ответный дар.

— Венец из змей и скорпионов! — не скрывая гнева, выкрикнула Гизелла.

— У этой дамы живая фантазия, — неподдельно восхитился Лис. — С удовольствием представляю, каково будет его плести.

— Сергей! — одернула Женечка. — Зачем ты так?! У нее параноидальное состояние, которое часто приводит к вспышкам агрессии.

Между тем Гизелла вдруг точно обмякла, будто в один миг утратив силы.

— Хорошо, — тяжело вздохнула она. — Я придумаю, чем ответить ему. Ты права, Ойген, нам следует принять меры.

Она закрыла лицо руками, точно прячась от мягкого света, пробивавшегося сквозь цветные стеклышки окна. — Прошу тебя, пришли ко мне Брунгильду, я дам ей надлежащие поручения.

— Она у себя? — уточнила благородная дама Ойген.

— Наверное, — не открывая лица, кивнула правительница. — Отсюда она ушла с намерением поблагодарить сэра Жанта за чудесное спасение. Ваш жених — поистине великий воин, его ловкость превосходит все, что можно вообразить. Я уверена, мой Дагоберт, когда войдет в силу, будет столь же хорош. И даже лучше.

— Хорошо, — благородная дама вышла, чуть поклонившись, обдумывая по пути слова повелительницы.

Лис сжал в кулаке фибулу, точно она могла рассказать о том, что происходило с ней в последние часы. Ее не могло быть у разбойников, нападавших на Карела и его спутницу. Встреча на берегу состоялась как раз во время аудиенции во дворце. Стало быть, потом лучнику пришлось пойти к кому-то отчитаться о неудаче, где он, скорее всего, и был убит. Времени от конца встречи на высшем уровне до обнаружения трупа прошло немного. Как минимум, какую-то часть его подозреваемый не находился в резиденции легата. Это установленный факт. Мог он совершить убийство? По времени мог. Он чертовски старается казаться ничтожным простофилей, но это всего лишь камуфляж. А что под ним?

— Мастер Рейнар! — послышался у него за спиной знакомый голос.

Лис стремительно повернулся, уйдя с линии атаки.

— Мустафа?! Что тебе нужно? — Он смерил силача настороженным взглядом.

— Мой господин очень желает видеть тебя.

## ГЛАВА 11

> Женщины способны на все. Мужчины — только на все остальное.

> Коко Шанель

Коридор был пуст. У выхода дежурил стражник, провожающий настороженным взором любого проходящего. Ясное дело, многих он знал в лицо, но после ночного происшествия караулы были усилены, и бдительность предписана наистрожайшая. Женю караульный проводил особенно долгим взглядом, должно быть, вздыхая про себя, что этакая крошка одна-одинешенька ходит мимо, а ему тут стоять, точно пню, и даже слова не скажи.

Благородной даме Ойген не было дела до его мыслей, а к восхищенным мужским взглядам она привыкла давно. Куда больше ее волновала история Гизеллы. Мог ли фра Гвидо из мести поддержать Пипина в его намерении присвоить власть, а заодно и унизить гордячку, что когда-то ответила ему отказом?

Внешне кардинал производил впечатление довольно приятное. Хотя причастность к власти, тем более неограниченной духовной власти, из любого может сделать законченного подлеца. Испытание таким искусом — самое тяжкое из всех.

Женя подошла к двери комнаты Карела, та была приоткрыта, из помещения слышалась какая-то невнятная возня. Девушка насторожилась, рванула дверь, готовая как прийти на помощь, так и отскочить в случае опасности. Два сплетенных тела передвигались по комнате, время от времени роняя мебель и сшибая посуду. Одежда их была в столь живописном беспорядке, что скорее оттеняла наготу целующихся, чем скрывала что-либо существенное.

— Да как ты…

Благородная дама Ойген от возмущения не могла найти слов. Она схватила со стола глиняную миску и с размаху грохнула ее об пол. Резкий звук заставил страстную парочку оторваться друг от друга и осознать неловкость ситуации. Ища глазами какой-нибудь предмет верхней одежды, чтобы прикрыть им отсутствие нижней, Карел залепетал вечное, как ограда Эдемского сада:

— Я сейчас все объясню… Это совсем не то, что ты думаешь…

Благородная дама Ойген грохнула об пол еще одну миску, на этот раз с экзотическими фруктами и, не взглянув, как раскатываются по мозаичному полу драгоценные персики, в негодовании выскочила из комнаты.

Заметив столь резкое движение, стражник повернулся, желая преградить ей путь, сам, впрочем, толком не зная, что следует делать в подобном случае. Решение он принял быстро, но опрометчиво. Разъяренной племяннице могущественного Инсти было не до светского этикета. Заметив перед собой упертое в пол копье, девушка перехватила его обеими руками, скрутилась, выдергивая его и уходя вниз, а затем подсекла им стражника под колени. Тот с грохотом рухнул на пол, и Женя застыла над ним, занеся карающее оружие.

— Замри! Тоже мне, старушка Афина в гневе! — раздался у нее в голове жесткий окрик Лиса. — Ты шо, сбрендила?

— Он… — всхлипнула Женя. — Он мне изменяет!

— Кто?! Этот стражник? — восхитился Сергей. — Когда ты все успеваешь?

— Да нет же, Карел! — воскликнула оскорбленная девушка.

— Надеюсь, все же не со стражником?

— Ты что же, издеваешься?

— Есть немного, — насмешливо признался Лис. — Ну шо, пар выпустила? Верни человеку его табельный дрын!

Женя поглядела на простертого у ног вояку, ошалело взирающего на разгневанную даму, и со вздохом сожаления бросила ему копье.

— Выдохнула. А теперь ответь мне, шо ты завелась, как «жигуль» на морозе? Трах-бабах, искры из глаз! Все живое пожалело, шо не умерло вчера!

— Но он же, все-таки, мой жених!

— Ну, я бы на этом уже не настаивал. Хотя, действительно, возмущение, битье посуды — очень здорово, вполне натурально получилось. Но охрана чем тебе не угодила?

— А что я должна была делать? — не скрывая досады, отозвалась Женя.

— И этот вопрос задает мне патентованный людовед и душелюб! Шо тебе не так? То, шо Брунгильда втюхалась в доблестного сэра Жанта? Так это было предсказуемо, как рассвет после заката. У нее все яркие впечатления в жизни связаны с этим грозным размахаем. Шо при этом она забила на вашу дружбу? Подумаешь, диковина. Почти все девицы на ее месте сделали бы то же самое.

— Сергей, ты так плохо думаешь о женщинах?

— Я о них думаю всяко и разно. А вот шо касается хорошо — так это, когда перестаю думать.

Кстати, о моей высокой оценке прекрасной половины человечества, ответь: Гизелла, когда тебя просила отыскать Брунгильду, представляла, в каком виде ты можешь ее застать? Или это было такое спонтанное озарение?

— Не исключено, что догадывалась, — задумчиво отозвалась Евгения, шаг за шагом вспоминая недавнюю беседу. — Как-то ее просьба звучала неестественно, точно приклеенная к концовке разговора.

— Вот, Женечка, совсем другое дело. Соображаешь! Тогда, стало быть, у нас имеется простенькая двухходовая комбинация. Следующий вопрос: а для чего?

— Чтобы разрушить наш с Карелом союз?

— Скорее всего. Но это средство, а не цель. Вспомни, как августейшая мамаша ворковала, что ей не хочется с тобой расставаться.

— Да, — обескураженно согласилась Женя.

— И какой, по-твоему, способ она для этого нашла?

— Понятия не имею.

— Так, этот урок ты явно прогуляла с кем-то не тем. Я вижу тут лишь один резон, который называется «Ой, вот бы моему сладкому мальчику такую замечательную жену!»

— Но он же совсем ребенок! — в голосе благородной дамы Ойген слышалось нескрываемое удивление.

— И шо? Во-первых, для большой политики это не имеет никакого значения. А с момента коронации он считается вполне себе взрослым и в смысле брака дееспособным. Во-вторых, я подозреваю, шо о реальном возрасте человекоподобных существ этой породы мы еще мало что знаем. Как и о многом другом. А хорошо бы узнать. Поэтому успокойся и возвращайся плакаться к Гизелле.

Словно дождавшись этого мига, на канале связи прорезался Карел зе Страже:

— Господин инструктор, но я же не хотел…

— Страшно представить себе, что было бы, если бы хотел, — хмыкнул Лис. — Не тушуйся, герой-любовник, должно быть, у Брунгильд в этих краях особая падкость на твою персону. Неучтенный Институтом фактор.

— Ну что вы! Я же правда… — не сдавался нурсийский престолонаследник. — Я, как было велено, с Дагобертом побеседовал, вернулся, а она тут: мол, хочет поблагодарить за спасение… Я — да ну чего там, не надо, и все такое.

— Ага, «на моем месте так поступил бы каждый».

— Так я и сказал. А она как подскочит, да как поцелует меня. И — как пелена на глазах.

— Постой, мой юный друг. Что еще за пелена?

— Ну, такая, густая, вроде как ничего не вижу и не соображаю.

— Со вторым ты явно погорячился. Тут пелена ни при чем, — раздосадованно бросил Сергей. — Ответь-ка мне честно, ты что, не целовался раньше никогда?

— Да вы что? Да я там, в Богемии…

— Опустим подробности шалостей богемской богемы. Продолжай со слов «…а тут вдруг пелена», — приказал Сергей.

— Ну да, так сразу накатила.

— А как насчет осязания?

— В каком смысле?

— Каков смысл осязания — это тебе самому пора знать. Так что, на ощупь ты мадемуазель Брунгильду ощущал?

— Ну, да… — застеснялся могучий воин.

— Грудь там, все такое?

— Господин инструктор… — замялся стажер.

— Не строй мне тут пастушка на первом причастии. Медальону нее на груди?

— Так точно! — выпалил сэр Жант.

— Ладно, считай, что вместо трех суток ареста отделался нарядами на службу. А служба твоя будет, как поется у нас, «и опасна и трудна». Отправляйся, друг ситный, к Жене испрашивать прощения. Не хватало мне амурных дрязг в нашей маленькой, но гордой нурсийской колонии особого режима. — Лис задумался. — Странное дело выходит: ты, невзирая на совершеннейший защитный доспех, до сих пор кряхтишь при ходьбе, а у Бруни — никаких следов, зато в голове — одна, но пламенная страсть.

— А что, если тут какое-нибудь колдовство? — неуверенно предположил Карел.

— Насчет колдовства уточним у Бастиана. Может, у него в Сорбонне в какой-нибудь «Наковальне магов» об этом шо-то говорилось. Но тут вот какая имеется закавыка: главный подозреваемый утром рассказал, шо абары чрезвычайно быстро восстанавливаются после ранений. А если у твоей новой пассии открылись те же способности? Тогда не исключено, что провоцирует их появление как раз эта бижутерия. Я не исключаю, шо и накатило на тебя из-за нее же.

— Разве такое бывает?

— Вот ты дикий, точно прерия. Ты сам говоришь, «накатило». Остается все это как-то осмыслить.

В тему могу еще одно соображение кинуть: ночной грабитель с таким амулетом носился, как наскипидаренная рысь, прыгал со стены на крутой склон, шо Джеки Чан в молодые годы. А потом вдруг ни с того ни с сего взял и помер. Я было подумал, вдруг в самих церковных сводах какое-то защитное излучение? Так сказать, материализация святости в борьбе с отъявленными грешниками, сверхтайные знания будущих тамплиеров. А если все по-другому?

Смотри. Дагоберт обмолвился, шо в той побрякушке какая-то нездешняя сила. Хрен его знает, шо он под этим подразумевает. Но химера с таким портативным усилителем гарцевала, шо пьяный лось на Хеллоуин. При этом хрень, которую я выбил из пасти чудовища, покрупнее, чем амулет Брунгильды, и тот, шо у меня. Должно быть, перекачка жизненной энергии идет от меньшего к большему…

Химера из бедолаги-грабителя все, что имелось, выпила залпом. Все же каменная глыба, ей этой порции — на один чих. Оттого и не особо буйствовала, когда ты ее рубил. Но если мелкие амулеты работают сами по себе, они способны подпитываться от любого источника, который обнаружится поблизости. Уж не знаю, каким образом это связано с абарами и связано ли. Но если да… — Сергей на мгновение задумался. — Бастиан, ты все еще в кардинальской резиденции?

— Да. Пытаюсь разузнать, откуда появился наш подозреваемый. Вряд ли он прямо с улицы постучал к римскому понтифику. Вероятно, кто-то его представил.

— Разумно. Теперь прервись на время. Надо проверить, имеется ли амулет с желтым камнем у беженца.

— Простите, но каким образом? — отозвался менестрель.

— Лучше всего дубовым. Бьешь этим образом по макушке и проверяешь. Не задавай глупых вопросов, ищи способы. Если в результате ты будешь жив и здоров, а задание выполнено, остальное меня волнует по остаточному принципу.

А тебя, о коварный принц-обольститель, — Сергей вновь переключился на Карела, — ожидает сеанс, возможно, опасного, и не факт, что эффективного лечения. Будем на тебя вешать медальон в целях познания научной истины.

— Яне хочу, вы же сами еще не знаете, что получится!

— А иначе шо это будет за эксперимент? Но обещаю: шо получится, ты узнаешь первым. И мы тобой будем гордиться. Если шо, постараемся тебя спасти. Возможно, Женя даже простит тебя по такому случаю и станет делать искусственное дыхание. Как учил Гиппократ и завещал Эскулап.

— Никогда! — возмутилась Женя.

— Вот видишь, подорвал ты веру в себя у лучшей части нашего инородного человечества. Но у тебя все еще есть шанс искупить вину, так шо морально готовься. Бастиан, а ты на всякий случай повтори девяностый псалом, если этот доморощенный Казанова решит сбежать от нас в мир иной.


Мустафа остановился и указал на заросшую плющом дверь в высокой каменной ограде.

— Вот тут, — он толкнул калитку, пропуская гостя. Лис смерил молчаливого силача изучающим взглядом. Тот внимательно осматривал улицу, заборы, жавшиеся кое-где деревья — нет ли затаившегося разбойника или соглядатая.

— Ну-ну. — Сергей подивился неожиданной конспирации и шагнул в приоткрытую дверь. За оградой простирался сад, по усыпанной речной галькой дорожке прогуливался мастер Элигий.

— Господин Рейнар! Господин Рейнар, — он бросился к гостю, будто томился в разлуке по меньшей мере вечность. — Я так рад, что вы пришли!

— И наше вам глубочайшее почтение, — все еще опасаясь подвоха, ответил Лис. — Ваша память внезапно улучшилась? Или вы просто скучали в разлуке со мной?

— Я хотел рассказать о камне, — голос ювелира опустился почти до шепота. — Простите, что не сделал этого сразу, не хотел говорить при господине майордоме.

— Не доверяете, стало быть?

— А вы доверяете? — мастер Элигий пожал плечами. — Всякому, кто пребывает в здравом уме, ясно, что Пипин Геристальский желает править сам, и юный кесарь ему — точно кость в горле.

— И много таких всяких? — уточнил Лис.

— Вы, я — разве этого мало? Но давайте я расскажу о камне.

Иногда его путают с желтым топазом, но это вовсе не он. У этого камня совсем иная природа, если вообще можно именовать сие творение природы камнем. Поглядите на его свечение: если имя «топаз» в переводе с персидского означает «теплый», то этот камень воистину может называться «горячим» или даже «пылающим».

Но великий Ас-Сабр, именуемый также Ашубар — сияющая звезда Востока, научивший ювелиров гранить камни, сохраняя и приумножая их свет, — называет это сокровище иначе: Киин-Абар, то есть «кровь дракона».

— Занятно, занятно… Абар, значит. Драконий народ… Какое ж должно быть сердце, чтоб толкать по жилам подобную кровь?!

— Согласно преданию, эти камни находили глубоко в пещерах, в настоящих лабиринтах, отчего они ценились еще дороже. Говорят, что они — окаменевшая кровь убитого дракона. Когда их находят под землей, они имеют ярко-голубой цвет. Потом, едва их выносят на поверхность, тут же становятся глубокого алого цвета и уже тогда светятся алмазным блеском. В это время они очень ядовиты, и тот, кто добыл Киин-Абар, долго не живет. Лишь со временем эта окаменевшая кровь становится такой ярко-солнечной.

На этой стадии Ас-Сабр именует ее «Корнями огня» и пишет, что сей редкий минерал придает силы, излечивает от ран, делает клинок, украшенный им, «сильным, как сто мечей». Но со временем такой камень стареет и умирает, превращаясь в никчемный булыжник, а тот, кто носит его, питает камень своей жизнью, как мать новорожденное дитя.

— Да, — протянул Сергей, удивленно качая головой, — и впрямь, странная штука. Карел, твоя удача, живи пока. Сначала потренируемся на мышах, а потом уж будем ставить опыты на медведях вроде тебя.

— Я же говорил, что это опасно, — не замедлил отозваться богемец.

— Видишь, мой храбрый друг, в воздухе носится так много толковых мыслей, что некоторые, по закону больших чисел, залетают и в твою голову.

— До вчерашнего дня, — продолжил мастер Элигий, — мне приходилось лишь читать об этом редчайшем сокровище.

— А что стряслось вчера? — насторожился Лис.

— Сюда приходил один человек. Он сказал, что состоит в свите кардинала Бассотури. Сказал, что его преосвященство желает заказать в дар золотой венец, украшенный точно такими каменьями. Он даже показал их. Там была целая россыпь прекраснейших отшлифованных и ограненных камней. Но, как сказано у Ас-Сабра, эти камни добывались в одном лишь месте — в Рифейских горах. Нынче, по слухам, этот край захвачен абарами.

— Так-так-так, продолжай!

— Я почти все рассказал, — ювелир развел руками. — Заказчик предложил хорошую цену. С чего бы мне было отказываться? Ведь это мое ремесло. Я взялся за дело, обмерил камни, но затем он унес их, сказав, что отдаст лишь тогда, когда будет готов венец. Я загорелся, принялся делать наброски. Хотел, чтобы этот символ величия и власти стал бы также и венцом моего искусства. Однако утром стало известно, что тот самый человек, который приходил ко мне, был найден мертвым в храме Страстей Господних.

— Ау! Площадка молодняка! Заканчивайте шалить и выяснять отношения, займемся азами оперативной работы. В игре, откуда ни возьмись, появился союзник. Или объект, изо всех сил пытающийся выдать себя за такового. Хотел бы услышать вашу оценку ситуации. Женя, между рыданиями и заламываньем рук кому ни попадя всхлипни что-нибудь разумное.

— Сергей, не вижу тут ни малейшего повода для издевок, — строго отрезала Евгения. — Я уже давно успокоилась. А то, что вспылила, — было минутной слабостью. Вовсе не обязательно заострять на этом внимание.

— Ага, то есть, для нападения на невинных стражей повод есть, а для издевок — нет? Утри слезу! Заострять не будем, но и тупить не надо. Толкни речь на заданную тему. Ты разговор слышала?

— Конечно. Между прочим, идиотский вопрос. Связь включена.

— Так, мои вопросы будем обсуждать по возвращении в Институт. А сейчас нишкни и говори о том, о чем спрашивают.

— Пожалуйста, — надулась Женя. — Судя по латинизированному имени и акценту, не свойственному парижанам, этот человек не местный. Однако, перебравшись в Париж, он построил или приобрел обширный дом с садом, мастерскую и лавку на главной улице города. Должно быть, это обошлось ему недешево. И хотя такой образ действий можно объяснить желанием привлечь состоятельных клиентов, все же ювелир мог бы найти место потише и поскромнее. У этого же — почти замок, собственная гвардия, он совсем не чужд бахвальства, взгляните хотя бы на вывеску. Причем, обратите внимание, адресованную грамотной части публики.

— Верно подмечено, — уже вполне миролюбиво согласился инструктор. — И какие выводы мы делаем из такого вопиющего снобизма?

— Конечно, не стоит исключать, что все это — показуха. Но в любом случае есть резон предполагать, — вновь заговорила Женечка, — что этот ювелир — личность весьма амбициозная. Как золотых дел мастер, он уже достиг определенного потолка. Трон и венец кесаря — его непревзойденные творения. По сути, выше двигаться некуда. А именно этого, скорее всего, требует неуемная душа достопочтенного мастера Элигия.

— Похоже на правду. Вполне допускаю такую трактовку.

— Рискну предложить версию: как человек, привыкший иметь дело с золотом, Элигий метит на пост казначея. Новый кесарь — новые возможности. Пипин не в фаворе. И, если его аккуратно подвинуть — естественно, чужими руками, — есть шанс занять хлебное место.

— Ага… То есть, мы у этого народного умельца что-то вроде золотой рыбки, исполняющей желания?

— О да! — усмехнулась Женя. — Золотая рыбка — как раз то, что нужно ювелиру. Полагаю, можно верить его словам. Однако не упускать из вида, что такой человек вполне способен вести двойную, а то и тройную игру. Не исключаю, что этот ловкач работает и на Пипина, и на кардинала.

— Ясно, — откликнулся Сергей. — Бастиан, у тебя мысли есть?

— Видите ли, господин инструктор, — тоном опытного лектора начал Ла Валетт, — в истории Франции действительно известен человек с таким именем. Ювелир, ставший не только казначеем, но и фактическим правителем страны. Однако к тому времени он был епископом, а после, — выпускник Сорбонны замялся. — Прошу вас, поймите меня правильно… но после он был причислен клику святых.

— Во как! — восхитился Лис. — Как-то в этом сезоне вокруг так и веет святостью! Еще немного, я и сам шлемак не смогу надеть — нимб мешать будет. Но это пока — эмоции, — перебил сам себя Лис. — Получается как в сказке: «А еще хочу, чтобы золотая рыбка была у меня на посылках».

— А я думаю, — вмешался Карел, — надо прижать его где-нибудь и выпытать, что он затевает!

— Подопытный, умерь пыл, — оборвал его Сергей. — Шо он тебе ответит? Планирую святым заделаться? Хотя, — Сергей задумался, — шо-то мне подсказывает, если посулить этому мастеру над мастерами достойное вознаграждение, он вполне дожмет фра Гвидо до нужной кондиции…

Для начала ему неплохо бы прогуляться в легатские апартаменты с эскизом венца. Мол, знать ничего не знаю, получил заказ, пришел показать работу. Там, глядишь, и камешки у его преосвященства окажутся. Опять же, очень бы хотелось узнать, кому предназначался тот головной убор. Ночной грабитель был мелкой сошкой и знать этого не мог. Кстати, Бастиан, после возвращения наш политэмигрант встречался с кардиналом?

— Нет, — не замедлил с ответом менестрель. — Однако в доме могут быть потайные коридоры. А может, есть какой-то посредник.

— Может, — с печальным вздохом согласился Лис. — М-да, время идет, а загадки множатся…

Итак, на первых порах камень оказывает благотворное влияние на организм. Но похититель не рисковал брать амулет гарпии без перчаток. И умер вскоре после того, как с ним расстался. Почему так? Кто-нибудь может сказать, с чего бы вдруг в Париже оказалась целая россыпь диковинных камней, которые ни в каких местах, кроме Рифейских гор, не водятся? Почему Дагоберт так упорно молчит о свойствах этого камня?

Действительно ли это драконья кровь и какое влияние она оказывает на человека? Что это: облучение, отравление? Будь оно хоть сто раз магия, у воздействия все равно должно быть простое естественнонаучное объяснение. И я очень хочу его знать. Ну что, мозговые штурмовики, я жажду версий.

— Господин инструктор, можно вопрос? — голос Бастиана звучал непривычно задумчиво.

— Тяга к знаниям похвальна, мой мальчик. Хотя я просил версий, а не вопросов. Ладно, спрашивай.

— Как поймать мышь?

## ГЛАВА 12

> Холодный ум — самое острое оружие.

> Шарль Д'Артаньян

Дагоберт уходил в себя все глубже. Со стороны его отстраненность казалась мрачностью. Придворные и бароны, стоявшие лагерем в стенах дворца, шептались, что кесарь не в духе, что встреча с кардиналом огорчила его. Однако юный венценосец и не вспоминал о событии, всколыхнувшем весь Париж. Он был словно не здесь и не сейчас. Впрочем, по большей мере это соответствовало истине.

Образы предков чередой видений проносились в его мозгу, давая простор размышлениям. Он искал ответа на не дающий покоя вопрос: что за странная связь между драконами Рифейских гор и народом, безостановочно убивающим в их честь всех, до кого способен дотянуться острием меча?

Клан, из которого сам он происходил, имел чрезвычайно дальнее родство с драконами Рифейских гор. Те жили замкнуто, упрямо держась за неоднократно оспоренное первородство. Всякому из драконьего племени было хорошо известно, что этот клан мрачный, вздорный, и на всякого чужака здесь смотрят, как на коварного недруга, пришедшего отнять извечное, как им казалось, право верховенства над сородичами Востока и Запада.

Но должна же быть хоть зацепка! Неужели за сотни, тысячи лет их кровь ни разу не смешалась, давая пусть самый малюсенький ручеек, следуя руслом которого можно проникнуть в память властителей чужой земли, расположенной у границы почти неведомой Гипербореи?

Жизни прародителей сменяли одна другую, он видел все, что прежде видели его дальние, и не очень, предки.

Вот каменистое плато, заполненное великим множеством всадников. У большинства в руках — тугие выгнутые луки из воловьих рогов. Во главе каждого отряда — знамя. Нет, не знамя — некие значки. Ветер, сорвавшийся с горных отрогов, надувает их, и в тот же миг над всадниками точно взвиваются длинные хвосты и распластанные крылья множества драконов, совсем маленьких, не крупнее лошади. Можно представить ужас тех, кого атакует такое войско. На деле каждый подобный знак — всего лишь длинная кожаная труба, но все соседи этого народа знают, кого почитают тысячи конных лучников. Толпа шумит, выкрикивая имя вождя: «Кир!»

Дагоберт ясно ощутил яростную энергию, наполняющую этих людей. Эти, похоже, не враги. Драконий род им друг и советчик, быть может, учитель и защитник, но уж точно не враг. Юный кесарь продолжал искать. Сознание его металось из стороны в сторону. Отсюда от Парсских гор до Рифейских уже совсем недалеко.

«Вот! Есть!» Он видит себя мальчишкой почти тех же лет, что сейчас он сам. Они бегут с матерью, их преследуют… Но нет, это не люди — хаммари! «Куда он бежит?» — беззвучный вопрос отзывается в голове волной ужаса. Он хочет скрыться в пещере. Один из хаммари настигает его мать, бьет когтистой трехпалой лапой по спине. Та падает, оттолкнув сына подальше, хоть на шаг ближе к пещере. Он делает еще рывок вперед и видит каменных уродцев, бредущих на свет из темного провала, скрытого меж навалившихся друг на друга скал. Когти передних лап этих чудищ необычайно длинны и остры, голубая кровь стекает по ним, постепенно краснея и превращаясь на свету в крохотные золотистые светящиеся лужицы…

Он прыгает в сторону, вцепляется пальцами в мох, взбирается на камень, и тот невесомо уходит из-под ног, с грохотом обрушиваясь вниз. Он бежит, карабкается по склону, пробирается сквозь усеянный колючками раскидистый кустарник, в подступивших сумерках забивается в расщелину, точно сливается с камнем, старается заставить сердце стучать как можно тише, чтобы не выдать убежища. Всю ночь поблизости раздаются тяжелые шаги, от которых, кажется, содрогаются и сами горы. В такт грохоту этих шагов стучит в мозгу ужасное сознание: «Отец мертв. И мать тоже мертва. И вся семья…»

Дагоберт сжал ладонями виски, чувствуя, что вот-вот голова взорвется от боли. Чужой, давней, затаившейся в закоулках памяти боли, так долго ждавшей своего часа.

Кесарь, пошатываясь, встал и направился к сокровищнице. Неведомая сила влекла его, как магнитная гора притягивает железные опилки. Пройдя мимо замершей стражи, он спустился по ступеням, как ему показалось, отчего-то вздрогнувшим под его ногами, отпер замок и вошел под темные своды. Один из стражей хотел зажечь факел, но Дагоберт молча отмахнулся. Ему не нужно было освещение.

Длинный темный зал для него был точно залит сиянием. Оно исходило от запертого ларца, четырьмя цепями прикованного к неподъемному камню. Даже не отпирая крышки, Дагоберт чувствовал, как пульсирует жизнь в золотистом камне — наследстве гарпии. «Кровь призывает кровь, — прошептал юный кесарь, уверенно кладя руку на ларец и ощущая необычайный прилив сил. — Сейчас зов особенно властный. Видно, потревоженная память давнего предка взывает об отмщении». Дагоберт широко развел плечи. Кажется, еще мгновение — и он выдохнет из груди длинный язык пламени, совсем как настоящий взрослый дракон!

Вдали, должно быть из дворца, послышался женский вскрик. Здесь он звучал совсем тихо, но почему-то вывел Дагоберта из оцепенения. Кесарь отпрянул, повел плечами, будто стряхивая тяжелый плащ, и крикнул часовым:

— Эй! Что там случилось?

Какое-то время ответа не было, должно быть, один из стражников бросился выяснять, что стряслось. Через минуту он вернулся.

— Госпожа Брунгильда в обморок упала, мой государь! Там все сбежались, а она лежит без сознания, бедная раба божья, почти не дышит.


Монетка упала, звякнув о камень, и перевернутый глиняный кувшин хлопнулся на пол, оставив снаружи кончик мышиного хвоста.

— Господин инструктор, я ее поймал! — с ликованием сообщил Бастиан.

— Ты молодец! Лучший мышелов нашего экипажа! Почетный кот в сапогах!

Бастиан покосился на кувшин.

— Шо-то не вижу энтузиазма во взоре, — прокомментировал Лис.

Ла Валетт обошел импровизированную мышеловку, опасливо тронул указательным пальцем кончик мышиного хвоста и отдернул руку, точно от удара током.

— Господин инструктор, а что теперь делать?

— Шо-то я не понял! Это ж был твой план. Думаешь, я самовольно внес туда ценные коррективы? Попробуй использовать по прямому назначению.

— Но, видите ли, господин инструктор, — жалобно произнес выпускник Сорбонны, — если я возьму мышку за хвост, ей будет неприятно, она станет дергаться.

— Ее можно понять. Будь у тебя хвост, за который бесцеремонно хватали бы, ты б тоже не сонеты декламировал. Давай, певец моей печали, действуй!

— Но, — Бастиан вздохнул и страдальчески выдавил, — я не могу.

— Что еще за новости? Это говорит мне храбрый воитель, который дрался тет-а-тет с гарпией? Который добрым словом, безо всякого пистолета, укротил толпу воинственных баронов? Основной претендент на титул невидимого дракона?

— Да, все это так. Но вот…

— Валет, я с тебя дурею! Где тут можно достать настойку валерианы на медицинском спирте?! Я напьюсь и скажу, шо с вами не знаком. А вот интересно, шо я буду заливать институтской комиссии: извините, господа ученые, операция сорвалась, поскольку мышь оказалась недостаточно гламурной для пальпации. Шо ты стоишь, думай!

— Я умею думать стоя, — обиделся менестрель.

— Так, имеем очередное достижение высшего примата.

— О, я знаю! — воскликнул Бастиан и выскочил из комнаты.

— Шо за голова? — пробурчал себе под нос Лис. — Так и притягивает падающие яблоки.

Бастиана не было всего пару минут. Вернулся он с мальчишкой-поваренком. Тот, ни слова не говоря, схватил мышь за хвост и деловито крутанул ее над головой пару раз. Та пискнула и потеряла сознание от столь неучтивого обращения. Затем паренек без лишних слов сунул за кушак лежавший на полу медяк и посмотрел на менестреля, ожидая дальнейших распоряжений. Услышав, о чем идет речь, поваренок удивленно выпучил глаза, но лишь затем, чтобы лучше рассмотреть лежавшую на ладони Бастиана серебряную монету А поняв, закивал, расплываясь в улыбке.


Дагоберт поспешил в сад, с трудом переводя дыхание. Вокруг сестры майордома хлопотала встревоженная челядь. Кто-то, как водится, наиболее осведомленный, шептал, что это чары благородной дамы Ойген, решившей отомстить сопернице. Растерянный Фрейднур, бережно державший на руках Брунгильду, кивал с видом знатока. Ему ли не знать, сколь могущественна нурсийская красавица, — вот уж кому не стоит перебегать дорогу.

Дагоберту вся эта суета была противна. Он молча послушал перешептывания слуг, а затем все так же, не говоря ни слова, развернулся и ушел. Он чувствовал, как, лишая девушку жизненных сил, пульсирует у нее на груди сгусток драконьей крови.

«Еще немного, и она бы умерла, — подумал кесарь, ступая по тропинке сада. Он вспомнил горячий властный зов хранимого в сокровищнице амулета. — Теперь зов стих, а значит, скоро она придет в себя. Ее оберег перестанет забирать и начнет отдавать. Надо бы изъять у нее эту опасную вещицу. Но кто знает, сможет ли она жить без предательской подпитки? Не зачахнет ли совсем?»

Дагоберт шел, не замечая сгустившейся тьмы. Он видел в эту пору столь же ясно, как и днем. Юноша решил объяснить сестре майордома, как ей защитить себя, и вдруг услышал в своем сознании отцовский зов. Мощный дракон, еще недавно звавшийся Дагобертом II, парил над чужими незнакомыми горами, наслаждаясь полетом. Под ним в разные стороны с дикими гортанными криками мчали всадники. А вдали, точно вырастая из скалы, высился ступенчатый храм с полукруглой колоннадой, вытесанной из монолитного камня.

— Я знаю, что это за место! — вдруг прошептал юный кесарь, от неожиданности закрывая себе рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. — Я видел его совсем недавно.


Четверо рослых берберов, вчерашних невольников, ныне охраняющих драгоценную персону и владения золотых дел мастера Элигия, бесцеремонно расталкивали слонявшийся по центральной улице люд, очищая путь господину. Будучи человеком довольно хлипкого сложения, испытав в детстве щелчки и насмешки более крепких сверстников, тот высоко ценил физическую силу. Но куда больше его увлекала сила иного рода, с малолетства завладевшая его умом.

Упорство, с которым мальчишка овладевал ремеслом, доставшимся от отца, вначале забавляло уличных лоботрясов, но потом, когда он стал подмастерьем, а затем мастером, когда в семнадцать лет открыл собственную лавку, насмешники поутихли. Очень скоро самого бойкого из них он нанял к себе кучером. А спустя несколько лет, уезжая в Париж, выкинул на улицу, как стоптанный башмак. Сегодня всякому было ясно, что такого мастера, как он, не найдется во франкских землях, сколько ни ищи.

Но было и другое, о чем не ведал даже его исповедник: пуще всех благ и наслаждений мастер Элигий любил властвовать, распоряжаться судьбами людей. По своему желанию выкупал приглянувшихся ему пленников из рабства, а когда хотел, обрекал на нищету чересчур несговорчивых соплеменников.

Днем, когда он впервые близко увидел мастера Рейнара, тот показался ему не великого ума птицей — из тех, что услужливо подставят спину, превратятся в удобную ступеньку наверх, помогут стать поближе к его собственному великолепному творению — золотому трону кесаря.

Однако уже к вечеру Элигий понял, что первое впечатление обманчиво и он чуть было не просчитался. Этот насмешливый вздорный чужестранец на деле оказался хитрым и расчетливым, точь-в-точь библейский змей-искуситель. Как тогда, в отрочестве, с местными силачами, с ним лучше было водить дружбу. Да и его самого нурсиец, кажется, раскусил. Оба пройдохи, не нуждаясь в особых разъяснениях, поняли, что используют друг друга — до тех пор, пока этот союз сулит выгоду обоим.

И потому, шагая под охраной четверки своих телохранителей к резиденции кардинала Бассотури, Элигий убеждал себя, что вовсе не выполняет поручение чужестранца, а тихо, исподволь расчищает место, на которое претендует, место, волею безглазой судьбы ныне занятое коварным душегубом Пипином Геристальским.

Фра Гвидо, большую часть жизни проведший в Риме, выводящий свой род от императора Тиберия, был несколько удивлен довольно поздним визитом прославленного ювелира, но все же охотно принял его. Он любил все красивое, а мастер над мастерами готов был угодить самому взыскательному вкусу во всем, что касалось золота и драгоценных камней.

— Ваше высокопреосвященство, — ювелир склонил голову перед легатом, но не так, как обычно делали простолюдины, сгибаясь в пояс, а с благородной простотой и учтивостью, как было принято у людей высшего света. Мастер Элигий хорошо платил вельможе, обучавшему его благородным манерам. Даже в этом хотел выглядеть лучшим из лучших. — Я доставил то, о чем просил ваш человек.

Фра Гвидо задумчиво свел густые, едва начавшие седеть брови, пытаясь вспомнить, о чем речь. Выглядеть дураком в глазах посетителя не хотелось, но вспомнить не удалось.

— О чем речь, почтенный мастер? Золотую цепь с каменьями ваш слуга доставил еще днем. Я благодарен вам, она прекрасно сочетается с моим наперсным крестом.

— Я говорю не о цепи, — как ни в чем не бывало ответил Элигий, — а о том венце. Я сделал эскиз и макет, конечно не золотой, это лишь бронза, однако понять, каков будет вид готового изделия, уже вполне можно. Но, увы, ваш человек, должно быть, запамятовал и не сказал мне, на чью голову будет возлагаться сей знак власти: много ли на ней волос, обрамлено ли лицо бородой, или же, напротив, это прелестная женская головка? Для того чтобы венец наилучшим образом украсил голову, необходимо знать, какова она. Круглое лицо или вытянутое, может, немного треугольное? Может, квадратное, точно вырубленное топором? Опять же, камни. Они безмерно хороши, но каков цвет волос и глаз человека, которому предназначен сей дар?..

Фра Гвидо вышел из-за стола и, не спуская заинтересованного взора с посетителя, приблизился к нему.

— Должно быть, это огорчит вас, сын мой, но я совершенно ничего не понял из того, что было вами сказано. Какой венец? Что за лицо? Какие, позвольте узнать, камни?

Физиономия мастера Элигия удивленно вытянулась.

— Но как же?! Ваш человек, тот самый, что нынче утром скончался в храме, заказал мне его от вашего имени и даже оставил задаток!

— Это не был мой человек, — раздраженно поморщился кардинал и повернулся спиной к посетителю. — Я видел его несколько раз, но с тем же основанием и вы можете считаться моим человеком.

— О, я бы почел за честь служить вам, — словно не поняв, о чем речь, закивал мастер. — Я всегда рад оказаться вам полезным. Но если не вы, тогда кто же? Может, кто-то по вашему поручению? Я ведь получил задаток, хороший задаток, и видел камни своими глазами! Прекрасные, доложу вам, камни! Такие, будто солнечный свет обернулся вдруг восхитительными ювелами.[10]

— Говорю же, я ничего такого не заказывал.

Мастер Элигий со вздохом почесал затылок.

— Как странно. Я ведь и сам подумал, для кого бы вдруг во франкских землях понадобилось делать новый венец? Венец кесаря я изготовил совсем недавно. А кому же еще такой носить? — Он демонстративно нахмурился, собрав морщины на лбу глубокими складками. — Но мне вот что подумалось: а что, если венец сей вовсе не для живого человека?

— Как это? А для кого же?

— Для покойного государя. Может, если не вы слугу прислали, так о том майордом Пипин распорядился, якобы от вашего имени?

— От моего имени? Но зачем?! — удивился кардинал.

— И я так себя спросил — зачем бы вдруг? А нынче днем, как слушок пополз, так ясно стало. Все сходится.

— Говорите толком, сын мой! Что сходится?

— Мне так рассказывали, — Элигий понизил голос до полушепота, — что нынче кесарь наш об отце своем с вами говорил. Что, мол, не простой он был человек, а самый настоящий святой. Вот я и подумал: а что, как мессир Пипин о том еще вчера знал и позаботился, чтобы вы загодя венец сей обрели, дабы он стал знаком почитания нашего доброго святого короля Дагоберта.

— Погоди-погоди! — оборвал его кардинал. — Как можно величать его святым, ведь это еще далеко не решено?

— Господи, прости меня, грешного! — перекрестился золотых дел мастер. — То, конечно, не мне о том судить. Человеком он был незлобным и к народу добрым. И Господа нашего чтил. А что до чудес, кои святые во славу веры совершают, то при земной-то жизни не до того ему было.

Я вот как думаю: уж так покойный Дагоберт и страну, и сына любил, что теперь, небось, глядит с небес и сокрушается, видя, какая беда грозит его отечеству. И лучшей защиты этому краю не сыскать. Ни от абаров, ни от злых изменников. И то сказать, разве не чудо — появление в наших землях храбрых нурсийцев, жизни своей не жалевших ради спасения юного кесаря? Если так, то глядишь, и новые чудеса не заставят себя ждать.

Лицо кардинала Бассотури просияло.

«А ведь верно! Если Дагоберт II неким чудом спасет от нашествия свои земли, да что там — весь христианский мир, кто же осмелится возвысить голос против его святости? Конечно, Пипин будет недоволен таким поворотом дела, но с другой стороны, если в истории с венцом он и впрямь действовал от моего имени, иметь с ним дело становится опасно. Сегодня он заботится о пользе нашего общего замысла, а завтра? Что он решит сделать завтра, не стесняя себя в выборе средств?!

А вот мастер не глуп. Пожалуй, его стоит приблизить к себе. Через него и с мальчишкой Дагобертом можно будет договариваться без лишних свидетелей. Надо думать, Элигий вхож к нему».

— Ты подал мне хорошую мысль, — наконец любезно кивнул он. — Благодарю тебя. Я готов посмотреть, каким венцом матерь наша Церковь при необходимости может увенчать нового чудотворца.

— А как же камни?

— Ты сможешь выбрать любые, какие сочтешь нужным.


Всякому известно: зверь ест один раз в день, человек — два, и только ангел небесный питается трижды. У прислуги в богатом доме жизнь почти ангельская — после общей трапезы за господским столом остается еще столько всего, что наесться можно на два дня вперед. Стол, предназначенный для слуг в доме легата, был старый, многократно скобленный, темный от времени. Пожалуй, ему было не меньше ста лет. Сделан в ту еще пору, когда тарелки даже за господским столом не подавались, вместо них просто делались углубления в столешнице.

Было шумно. При зыбком свете восковых свечей здесь весело пировали те, кто не забивал себе голову проблемами Церкви и государства, чья задача была накормить и почистить коней, подать на стол господину, постелить ему постель и сопровождать в походе. У дальнего конца стола сидели гости: четверо слуг — могучих охранников золотых дел мастера Элигия.

А уж совсем у двери робко жался несчастный овцепас, похоже растерянный от обилия галдящего, отпускающего шуточки народа. Он то и дело кивал и вымученно улыбался, раз за разом бросая в рот кусочки лепешки с сыром и запивая их водой. Никто и не заметил, как за плечом у него появилась хитрая физиономия поваренка. Мальчишка быстро оттянул назад ворот рубахи несчастного и бросил туда мышь.

Под общий хохот бедолага вскочил, стараясь вытряхнуть обезумевшее от страха существо, и в тот же миг, развернувшись, успел влепить мощную затрещину шустрому озорнику. Один из сидевших рядом силачей попытался было схватить его за руку, чтобы остановить расправу. Но не тут-то было. Сноровисто выдергивая из-под кушака рубаху, нищий беженец вдруг резко вывернулся и стукнул пяткой грозного заступника аккурат промеж ног. Тот с ревом осел под стол. Его товарищи без промедления бросились на выручку. Драка была стремительной, результат неожиданным. Выходцу из предгорий Монтенегро наконец удалось сдернуть одежину, выпуская на свободу визжащую от страха мышь, одновременно умудрившись стегнуть воротом одежды по глазам одного из нападавших. Еще мгновение — рубаха захлестнула горло третьего. Чабан крутанулся, открывая телом стража входную дверь, и бросился наутек.

— Ядрен батон! — прокомментировал Лис. — Сдается мне, шо наш пасторальный овцевод с самого детства баранам рога отшибал. И не только четвероногим.

— Вы видели, господин инструктор?! — возбужденно кричал Бастиан. — У него на груди медальон!

— Видел, мой мальчик, видел.

## ГЛАВА 13

> Если вокруг пахнет жареным — запаситесь вилкой.

> Ватель

Весть о странном происшествии в особняке кардинала Бассотури сначала медленно, затем все быстрее расползалась по городу. Могучие стражи мастера Элигия в Париже были известны всякому, и потому человек, который играючи отбился от них и вдобавок умудрился бесследно испариться из резиденции папского легата, вызвал множество толков и пересудов. Наиболее проницательные твердили, что этот ничтожный овчар на деле — абарский лазутчик, и, стало быть, все его россказни — не более чем уловка, дабы запугать храбрых франков. Множество нелестных слов звучало и в адрес самого кардинала, пригревшего на груди эту ехидну в человеческом облике.

Так продолжалось до самого полудня, пока в столицу не прибыл гонец с посланием, вернее — криком ужаса Папы Стефана II: в горном проходе Мармеано войска дукса[11] Астурийского вступили в бой с передовым отрядом абаров. С тех пор от храброго, закаленного в неисчислимых боях с маврами иберийского воинства и его храброго предводителя нет ни весточки. Лишь окрестные пастухи, гонимые страхом из тех мест, твердят о тучах воронья, кружащих над скалами. Очень может быть, что теперь счет шел не на месяцы, и даже не на недели.

Позабыв о недавнем герое жарких пересудов, говорливые парижане уже вовсю шептались, что абары едят человеческую плоть, запивая ее кровью, что сама бездна исторгла их на погибель христианскому миру в воздаяние за многие прегрешения, что бессмысленно сражаться, и лишь молитва и покаяние спасут от ужасного врага. Бойких наследников древних паризиев охватила паника, и народ потянулся в церкви, торопясь отмолить накопившиеся грехи. Так поступали многие, но отнюдь не все.

— Бастиан, не елозь мне по мозгам. Да, мы упустили ценного свидетеля, но зато теперь мы точно знаем, что он — ценный свидетель. А если вдуматься, то вовсе даже не свидетель, а полноценный обвиняемый. И это уже немало! Радуемся, что результат не на лице, и работаем: пока кардинал Бассотури ожидает, когда алхимики изобретут валидол, необходимо тщательно порыться в чабанских пожитках. Он не успел бы заскочить в свою конуру перед тем, как сигануть в Сену.

— А что искать?

— Как минимум, тот самый мешочек с камушками, которые не так давно наш ловкий подозреваемый демонстрировал местному Фаберже. Под рубахой, как ты сам видел, их не было. Что подследственный их привешивал в портках — крайне сомнительно: бегать неудобно. Да и хрен его знает, как оно там подействует. Того и гляди, в папскую капеллу угодишь.

В целом же, мой юный друг, нас интересует практически все, что хоть как-то может пролить свет на повадки этого шустрого малого. Ибо, мой козырный Валет, если мы своевременно не убедим его сыграть по нашим правилам, чует мое сердце, он еще устроит нам похохотать.


Всю жизнь Пипин Геристальский считал себя человеком решительным, смелым, быть может, не таким отчаянным храбрецом, как, скажем, Фрейднур, сын Зигмунда, но ему, полководцу, и не нужно было слыть рубакой, его дело — проявлять проницательность, предвидеть ход событий. Теперь, когда сестра-подменыш больше не подавляла его силы своей нечеловеческой волей, он надеялся развернуться во всю ширь.

Ан не тут-то было — невесть откуда взявшиеся чужестранцы походя оттеснили его от трона. И все же Пипин ежедневно убеждал себя: бой только начат! Сотни раз имея возможность бежать, запереться в одном из замков, он продолжал оставаться при дворе, надеясь взять реванш.

Поручение, данное легатом, на первый взгляд показалось ему невыполнимым. Но лишь на первый взгляд. Уже спустя час он рассылал гонцов к своим баронам, требуя незамедлительно стянуть отряды к Парижу. Расчет был прост: когда в городе соберется достаточное количество его людей, испросить у юного кесаря дозволения идти самому биться с абарами, не дожидаясь разрешения дела о канонизации.

В случае, если Дагоберт не пожелает его отпустить (а скорее всего, так и произойдет, ибо согласиться — значит оторвать примерно треть от собственного войска), тогда можно будет с ходу объявить драконьего выродка союзником абаров и захватить прямо во дворце. И никаких комиссий, никаких святых — просто и быстро.

Рим не станет противиться. Пипин — защитник веры и народа, а значит, ему и его роду править франками отныне и до Страшного суда. Возможно, кардинал Бассотури видит ход событий иначе, но, по сути, кому есть дело до того, о чем думает папский легат? Когда настанет момент истины, он ничего не сможет предпринять! Лишь бы только эти нурсийцы не вмешались. Их действия, на что бы ни были они направлены, всегда оказываются пагубными для его планов.

Пипин истово молился в храме Страстей Господних, прося даровать ему успех в столь богоугодном деле, когда к нему бочком, опасаясь потревожить господина, приблизился гигант Фрейднур, сконфуженный настолько, что, казалось, готов был закрыть лицо собственной длинной бородой.

— Тут… Ну, это… — борясь с застревающими в горле словами, промямлил барон, — сестра ваша…

— Тут? — Пипин удивленно оглянулся.

— Да нет же, там, — досадуя на собственное косноязычие, пояснил франк. — Но это здесь… вот тут. Ну, словом… с принцем.

— Ты можешь толком говорить? — поморщился майордом.

— Да я толком и не видел-то. Дверь лишь чуть приоткрыта была. В общем… как муж и жена, — с трудом выдавил светловолосый воин и густо покраснел. — Я тогда и ушел, чтобы не видеть. А затем дама Ойген… и потом такое началось! А дальше сестра-то ваша обеспамятовала, так что и дух вон.

— Благородная дама Ойген напала на Брунгильду? — сверкнул глазами Пипин, быстро обдумывая, как такое проявление чувств можно использовать в своей игре.

— Не, это она часового едва не пришибла. А госпожа Брунгильда сама хлопнулась. А часового — да-а! Он мне потом божился, что вдруг дама Ойген перед ним исчезла, и, как есть, — дракон возник. А то ж как же он упал иначе? Дама Ойген — она ж такая, — громоздкий верзила восторженно закатил глаза, — как ангел.

— Молчи, богохульник! Ты в церкви! — нахмурился Пипин Геристальский, хватая своего бывшего комиса за локоть и выводя из храма.

Сердце вельможи ликовало. Казалось, Господь услышал его молитвы и подарил решение проблемы, хотя и в довольно странной форме. Теперь дело обстояло как нельзя лучше.

Эта глупая курица Брунгильда умудрилась отбить герцога Жанта Нурсийского у его красавицы-невесты? Превосходно! Они были вместе? Замечательно! Дело вскрылось с шумом и грохотом? Просто великолепно!

Теперь он, как старший брат и опекун, будет требовать заключения брака, а уж породнившись с не шибко умным наследником престола Нурсии, непременно отыщет способ избавиться от его пройдохи-наставника. Да и с благородной дамой Ойген при малейшем удобном случае разделается без колебаний. Пускай, пускай она себе бесится и вызывает своих невредимых драконов, он будет улыбаться и льстить до момента, пока сможет нанести единственный неотразимый удар.

Усилием воли Пипин нахмурил лоб и придал лицу гневное выражение.

— Какой позор! Мы немедленно возвращаемся во дворец! Я желаю говорить с кесарем. Мы, франки, почитаем гостей, однако никому не дозволено лишать чести наших жен, сестер и дочерей!

Фрейднур с умилением поглядел на своего господина. Совсем недавно тот предлагал грязные непотребства благородной даме Ойген. Стало быть, Бог вернул своего раба на путь добродетели.


Дагоберт ходил по тронному залу взад-вперед, физически ощущая, как не хватает ему пары мощных крыльев, длинного шипастого хвоста и пасти, изрыгающей пламя. Он чувствовал тупую ноющую боль, нелепо подергивал детскими еще острыми плечами, желая распахнуть широкие крыла. Он знал, что это чувство со временем оставит его, но вернется снова в тот час, когда носитель драконьей крови будет в ярости. Кто-то из вельмож сунулся было в зал, желая говорить с молодым властителем о возможной победе абаров над христианским воинством, но достаточно было одного лишь взгляда юного кесаря, чтобы вельможа умолк и, пятясь, убрался вон.

В отличие от других, Дагоберт видел этот бой.

Астурийцы построились многозубой пилой, перекрыв теснину. Каждый род формировал один из зубьев. Лучшие воины держались впереди, давая остальным пример храбрости и ловкости, их подпирали молодые, еще неопытные. Постаревшие в боях ветераны составляли подошву, единую линию, формировавшую общий строй. Они стояли, ощетинившись копьями, оградившись стеной больших, почти в рост, щитов. Фланги их прикрывали горные кручи.

Конный отряд дукса Астурии ждал в засаде, чтобы нанести решающий удар. Покрытые густой зеленью склоны таили отряды балеарских стрелков, готовых осыпать наступающих тысячами стрел и свинцовых шаров из пращей, в обращении с которыми им не было равных.

Гнетущая тишина царила над полем грядущей схватки. Лишь непрестанный шорох от переминающихся на месте бойцов нарушал ее. Казалось, будто с таким звуком сама человеческая погибель загодя оттачивает свою косу.

Враг появился там, где его и ожидали, далеким гулом тысяч копыт, барабанящих в галопе по каменистой земле, оповещая о своем приближении. Затем вдалеке показалась серая волна пыли, а из нее, точно первый язык пламени из-под золы лишь самую малость притушенного костра, вылетели молчаливые и оттого вдвойне ужасные всадники. Тучи стрел устремились им навстречу, но, пожалуй, комариный рой больше бы расстроил это объятое наступательным порывом войско. Казалось, они мчали толпой, без общего строя, кто во что горазд.

Но так представлялось лишь до столкновения. Ни единым криком, ни боевым кличем, ни истошным воплем преодолеваемого ужаса не потревожив тишины, абары врубились в центр астурийской пилы. И только сейчас их войско словно взорвалось грозным хищным ревом огромной стаи разъяренных львов. Именно такого удара и ждал дукс Астурийский, слывший одним из самых опытных полководцев христианского мира.

Позиция была выбрана идеально. Войска свежи, накормлены и обучены. Численный перевес сулил победу. И хотя здесь было не все войско, но что может быть лучше, чем сокрушить противника по частям?

Дукс сделал знак комисам приготовиться и ждать сигнала. Еще немного — и абары увязнут в стальном частоколе нерушимой человеческой пилы, собьются в кучу под градом стрел и свинца. И вот тогда наступит время решительного удара!

То, что случилось дальше, мозг старого воина отказывался воспринимать. Конница абаров, практически не сбавляя хода, пронзила строй астурийской пехоты, разметав щитоносцев, сбив наземь всякого, кто пытался загородить путь. Фланги пилы начали было замыкаться, все еще следуя заранее начертанному плану. Но абары, казавшиеся атакующей бестолковой толпой, внезапно четко обозначили ряды мощного флангового охранения и, поворотив коней, тут же сошлись в схватке с нападавшими.

Прорвавшаяся же часть абаров развернулась и ударила в тыл строю, увязшему в жесточайшей рубке. А сквозь образовавшийся пролом в стене щитов, навстречу спешащей на подмогу дружине прославленного в тысяче схваток дукса, неслись отборные всадники абарского войска, до поры до времени ждавшей своего часа в арьергарде передового отряда.

Юный Дагоберт обхватил голову руками. Он видел, как быстро краснеет от пролитой крови зеленый луг, недавно служивший выпасом общинного стада. Известные доблестью и отвагой астурийцы вовсе не желали стать легкой добычей и потому атаковали и контратаковали с яростным напором, горя одним желанием — уничтожить врага. Но абары теснили их все больше и больше, сжимая в тисках, с плотоядным рычанием сокрушая всякого, кто еще мог двигаться, с радостным криком вонзая острия клинков в живую плоть. Многие их воины падали, сраженные мечами, копьями и стрелами, но раны, похоже, доставляли им не больше заботы, чем сорванцу сбитые коленки. Абары вставали с земли и продолжали рубиться с тем же ожесточением.

Вот столкнулись в яростной рубке комисы герцога Астурийского и предводитель абаров со свой дружиной. И Дагоберт воочию видел, как разваливаются под ударами вражеских мечей крепчайшие щиты отважных комисов, как рвутся, подобно шелковой ткани, пронзенные насквозь надежнейшие доспехи константинопольской работы. Все ближе и ближе к отчаянно сражающемуся дуксу оскаленные, точно волчьи пасти, лица абаров.

И тут вдруг картина резко смещается: быстро приближается земля, и мощная струя пламени бьет в гущу абарских воинов, заставляя отхлынуть. Но лишь на краткий миг. Крыша из щитов смыкается над головами порождений неведомой бездны. А из щелей между щитами уходящим в небо дождем мчатся иззубренные стрелы с тонкими, похожими на рыбьи кости, наконечниками.

— Иглы тифу! — слышится в голове кесаря голос отца, в котором звучит ужас. Дагоберт сам не ведает, откуда ему известно, что тифу — растение, которого нет в этом мире. Оно живет на его родине, и никто не в силах рассказать, чем, по сути, оно является. Подобная игла не способна пробить чешуйчатую броню драконьей шкуры, но, застряв в ней, пускает ростки, малюсенькие споры, разрастающиеся с такой скоростью, что всего за сутки дракон умирает в страшнейших муках, становясь питательным компостом для ядовитых зарослей тифу. Дагоберт видит, точнее, ощущает, как мчится прочь, набирая высоту, его бесстрашный отец, как, воспользовавшись моментом, пришпоривают коней и ускользают с поля боя дукс Астурийский и остатки его личной гвардии.

«Они идут за мной, — стучит в висках повелителя франков. — И очень скоро будут здесь».

Двери зала открываются, — на пороге, склонив голову, стоит майордом в военном облачении. За его спиной видны снаряженные, как в бой, комисы.

— Мой государь!..

— Я велю трубить сбор войска! — не слушая его, перебивает юный кесарь.


Бастиан оглянулся. Вокруг никого не было, да и кто станет заглядывать в убогую каморку под лестницей? Обитателям резиденции папского легата такое уж точно не пришло бы в голову. Одни еще ночью умчались разыскивать беглеца, другие, едва прослышав о намерении Дагоберта отправить войско против абаров, собирали вещи. В ближайшие дни особняк должен был опустеть.

Кардинал Бассотури намеревался сопровождать юного кесаря в военном походе. Не то чтобы он жаждал очутиться на поле боя, но вместе с известием о согласии кесаря начать боевые действия пришло и другое: что оно якобы вызвано явлением образа безвременно усопшего батюшки молодого властителя, пообещавшего франкам победу. А такой расклад — уже дело Церкви. Тут хочешь — не хочешь, придется ехать.

— Я на месте, — сообщил Бастиан.

— Сенсационное сообщение, — хмыкнул Лис. — Ладно, давай по делу. Ты разузнал, что здесь нашли гвардейцы кардинала?

— Мало что. Тайник был оборудован внутри топчана, в нем хранился тот самый мешочек с камнями, немного золота, узелок с одеждой зажиточного горожанина. И все, собственно.

— Не густо. Меня в описи изъятого смущает пункт «немного золота». Его реально было немного или немного для кардинала Бассотури? Или его немного осталось после того, как сыскари выписали себе внезапную премию за удачную находку?

— Я видел, как люди кардинала выходили из каморки. Вряд ли они успели разделить добычу между собой. А так, судя по виду мешочка, в нем лежало монет двадцать, не больше.

— Двадцать золотых — сумма изрядная, — задумчиво промолвил Лис. — Но — недостаточная для активного подкупа. А он здесь, несомненно, имел место. Хорошо, будем искать то, чего не заметили наши предшественники. Где бы ты, скажем, устроил тайник?

Бастиан огляделся, ища укромные места в малюсенькой каморке. Вариантов было немного. Кроме лежанки в ней, пожалуй, ничего и не было.

— Даже не знаю, — сознался выпускник Сорбонны. — Тюфяк распотрошили. Я видел, он сейчас на заднем дворе валяется. Топчан разобрали по досточкам. Может, в земле?

— Ну, поднять каменную плиту, сделать в ней ямку под пять сольдо и ждать, покуда из нее вылезет увешанный монетами фикус, конечно, можно. Но подобные земляные работы, да еще в столь короткий срок, — процесс, требующий завидного энтузиазма.

— Может, он вне дома тайник сделал?

— Может, и так, — согласился Лис. — Тогда хрен мы чего найдем.

— Значит, все-таки простучать пол? — чтобы утешить инструктора, предложил Бастиан.

— За неимением гербовой, пишем на туалетной, — вздохнул Сергей.

Бастиан огляделся в поисках твердого предмета, с помощью которого можно произвести стуковые работы.

— А ну, стоп! — голос инструктора звучал резко, подобно удару гонга. — А скажи-ка, мой юный друг, что ты видишь в углу?

— Деревянное ведро, старый веник и палку.

— Превосходно. Редкая наблюдательность в столь нежном возрасте. Тебя ничего не смущает?

— Ничего, — чуть помедлил с ответом Бастиан.

— Даже то, что ручка стоит отдельно от веника?

— Это обычное дело. Если нужно прибираться в доме — метлой неудобно. А когда мести двор…

— Молодец. Так и есть, классика жанра: никогда не удивляет то, что находится там, где должно находиться. А ну-ка возьми эту палку.

Ла Валетт повиновался.

— Ого, тяжелая!

— Неудивительно. Поставь-ка ее в другой угол и скажи, может ли такой дрын оказаться в руках знатного овцевода?

— Вполне. И как дорожный посох, и волков отгонять.

— Но вот для метлы дорожный посох слишком длинный и, как ты сам только что заметил, чересчур тяжелый.

— Верно подмечено, господин инструктор, — пристально рассматривая палку, согласился менестрель.

— И тут возникает вопрос: с какого бы рожна нашему, с позволения сказать, пастырю овечьему таскать за собой эту память о родине? Сюда его привезли, и, насколько мы видели, по улице он передвигался без посоха.

— Вы думаете, это и есть тайник?

— Скажем так: если это не тайник, я немедленно разворачиваюсь и подаю в отставку.

— Но почему вы так решили? — крутя в руках незамысловатое изделие, кое-где еще хранящее следы отломанных сучьев, а местами и коры, удивился Ла Валетт.

— Я сам таким много лет пользовался. Так, поставь дрын перед собой, перехвати где-нибудь на уровне плеча, нащупай ближайший сучок и попробуй его сдвинуть или нажать.

— А почему на уровне плеча?

— Потому что обычно посох держат ниже. Действуй!

Бастиан последовал совету наставника и, найдя сучок, надавил. Прикрытое корой древко заметно выдвинулось, приоткрыв отточенную сталь.

— Та-ак, — удовлетворенно резюмировал Лис. — Кли-но-чек. Сантиметров этак пятьдесят. А что под ним? О, а вот и золотишко сыскалось! Здесь не высыпай, возьмешь посох с собой. Посмотрим, какие нынче командировочные у абарской резидентуры. И вот еще что: если мой посох был сделан по тому же образцу, что этот, верхнюю часть рукояти можно повернуть на пол-оборота. В ней должен быть еще один тайник.

— Так и есть! — радостно подтвердил Бастиан.

— Что там?

— Пергамент. — Ла Валетт развернул свиток. — Похоже, какая-то карта.

## ГЛАВА 14

> Создал Господь тайну и нарек Жизнью. И создал человека, дабы он силился постичь ее.

> Из Апокрифов

Пипин негодовал. Его бароны, не в силах уразуметь причины скверного настроения предводителя, выпучив глаза, смотрели, как выскочил он из тронного зала и, точно позабыв о них, бросился к выходу. Затем у самых дверей остановился, повернулся, сообщил ратной свите о начале войны и хмуро зашагал в гинекей.

Стаи мыслей, точно птицы, вспугнутые неосторожным охотником, проносились в его голове безо всякого порядка. Как ни пытался майордом придать им какое-то направление — собраться с мыслями не удавалось. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Неведомым образом мальчишка умудрился разгадать его план и, что уж совсем невероятно, опередить его! Опять все впустую! Более того, сейчас надлежало срочно что-то придумать, дабы не отправиться в гибельную схватку с абарами впереди авангарда. Такой вариант Пипина Геристальского никоим образом не устраивал.

Когда-то от заезжих купцов он слышал, что где-то на Востоке живут таинственные халдеи, умеющие предсказывать будущее по расположению звезд на небосклоне. Сейчас, быть может впервые, он пожалел, что сам не обладает способностью предугадывать ход событий по движению небесных светил.

«Надо что-то предпринять. Очень быстро», — крутилось в голове. Пожалуй, сейчас встреча с сестрой была совершенно некстати. Однако давала немного бесценного времени, чтобы привести мысли в порядок.

Брунгильда лежала в кровати в своей комнате и разглядывала резной узор на потолочных балках.

— Я желаю стать его женой, — не отрывая взгляда от примитивного орнамента, произнесла она, едва Пипин переступил порог. В безапелляционном тоне сестры майордому невольно послышались знакомые нотки речей другой Брунгильды — гарпии, свирепого каменного вихря. Он поморщился. Воспоминания о тех недавних временах не вызывали радости, и уже из-за одного этого хотелось немедленно ответить отказом.

Пипин уже открыл рот, чтобы дать резкую отповедь невесть что возомнившей родственнице, как вдруг оборвал себя на полуслове. «Ну конечно, я не могу покинуть город, пока не устрою судьбу оскорбленной — да что там, обесчещенной! — сестры. Все складывается не так уж плохо. Разве у кого-то вызовет сомнение, что именно коварство герцога Нурсийского, воспользовавшегося глупостью и невинностью юной девы, едва не погубило ее? И, слава богу, подорвало здоровье бедняжке. Хорошо бы она пару недель так и оставалась в постели. Все, что нужно было, уже сделано, нечего впредь своевольничать! А повод хорош… что называется, удружила».

— Я отомщу за тебя! — Пипин вздернул подбородок и, развернувшись, вышел из комнаты.

— Нет, я не хочу мести! — неслось ему вслед. — Я хочу стать его женой!

«А разве это не месть?» — сам себе в длинные усы усмехнулся майордом.

Женя ходила по комнате.

— Сергей, что, по-твоему, я теперь должна делать? Сказать: «Да ладно, у нас в Нурсии так заведено, обычные молодецкие забавы»? Даже если и так, франки меня не поймут. Гизелла, вон, полчаса меня уговаривала не плакать. Того, что я не проронила ни слезинки, она, похоже, даже не заметила. Классическая аберрация сознания. Она ясно видела то, чего не было, ведь даже представить себе не могла, что может быть иначе. Готова поспорить, завтра она будет рассказывать, какие горькие слезы я проливала после разрыва с сэром Жантом.

— Ой, да ладно. После того, как одна девица-красавица поутру томно попросила подать ей цветные невидимки, я женской логике уже ничуть не удивляюсь. Шо-нибудь конструктивное наша августейшая блондинка говорила?

Благородная дама Ойген пожала плечами:

— Говорила, как она за меня волнуется и что в такую трудную минуту ни за что не отпустит от себя.

Между прочим, ты был прав. Гизелла почти напрямую предложила мне породниться. О женитьбе речь еще не шла, но заявление о том, что она ко мне привязалась, как к родной, а также мечтательная оговорка, что из меня со временем получилась бы настоящая властительница франков, не оставляет сомнения в ее намерениях.

Женя вышла из комнаты и, миновав опасливо посторонившегося часового, направилась в сад.

— Как говорят братья-математики, шо и требовалось доказать, — прокомментировал Сергей. — Дальше возможны следующие варианты: по старинному нурсийскому обычаю ты, с помощью скалки или другого массивного увещевателя, прощаешь неверного жениха промеж глаз, после чего трепетно ухаживаешь за ним, недели две обеспечиваешь постельный режим, да и забываешь его милые шалости, как несущественные.

Вариант второй: бьешь себя кулачком в грудь с криком: «Не забудем! Не простим!» и продолжаешь глубинный внедреж, как о том мечтает Гизелла.

Оба варианта имеют свои «за» и свои «против». Например, в первом случае против буду я, поскольку война на носу, не время наших размахаев табуретками глушить…

— Благородная госпожа! Благородная госпожа! — какой-то невзрачного вида слуга в обносках с чужого плеча подбежал к девушке, кланяясь низко, будто собирался почистить ее сафьяновые башмачки. — Вас тут спрашивает один человек.

— Что еще за человек? — удивилась благородная дама Ойген.

— Очень важный. Ему нужно говорить, — не прекращая кланяться, бормотал мужичонка, указывая вельможной даме, куда идти.

Сама толком не понимая, почему, Женя последовала за ним. Они прошли через сад к стене, той самой, из-за которой совсем недавно Лис наблюдал за передвижениями ночного вора. Лачуги у ее основания нелепо и убого смотрелись вблизи резиденции кесаря. Но прислуге тоже нужно было где-то жить. Покосившиеся, с просевшими крышами, поросшими кое-где травой, они казались кучами хлама на фоне стройного римского великолепия.

Женя с удивлением поглядела на скособоченные развалюхи, словно пытаясь угадать, что за важный господин назначил ей свидание в таком странном месте.

— Зачем ты привел меня сюда? — недовольным тоном знатной дамы спросила Евгения.

— Сзади!!! — послышалось у нее в голове. Женя привычно отпрянула, вернее, попыталась отпрянуть. Чья-то очень сильная рука схватила ее за плечо и притянула к себе.

— Тихо! — прошипел ей в ухо незнакомый голос с отчетливым акцентом. — Ты пойдешь со мной!


Дверь в покои сэра Жанта распахнулась без всякого стука, и Пипин Геристальский возник на пороге, открывая объятия.

— Мой друг! — возгласил он, расплываясь в самой широкой из известных ему улыбок. — Я так рад, так рад! Фрейднур мне все рассказал. Как опекун Брунгильды, я благословляю вас. — Карел попятился, чуть не вжавшись в стену, но вовремя взял себя в руки. — Признаюсь, — все так же ласково продолжил майордом, — ваши чувства стали для меня неожиданностью. Вы так умело скрывали свою страсть. Но теперь, когда ваша взаимная любовь перестала быть тайной, я счастлив, что род майордомов Нейстрии породнится с властителями Нурсии.

Пипин говорил со столь искренним радостным возбуждением, что у богемца невольно заныло в груди.

— Господин инструктор, — взмолился он. — Я не хочу жениться!

— О! — в голосе Лиса слышалась назидательная интонация. — То есть, наконец, ты пришел к светлой мысли о пользе учения.

— Я же серьезно! — обиженно выговорил Карел.

— Да кто ж спорит? Женитьба — это всегда серьезно. Особенно последствия. Особенно если узнают, что Нурсия расположена на соседнем глобусе. То есть, мы-mo, конечно, не скажем. Но, рупь за сто, многоуважаемый господин майордом запросит у новоиспеченного родственника поддержку людьми и драконами в ближайшем военном конфликте.

— Так что же делать?

— Богемский лев, вот что б тебе спросить меня об этом пораньше?! До того, как ты начал демонстрировать барышне приемы борьбы нанайских мальчиков с нанайскими девочками.

— Может, начистоту им сказать, что все это нелепая случайность и никакой свадьбы не будет?

— Это ты здорово придумал! Одна беда — тебя после такого заявления тоже не будет. И, главное, никто во всех франкских землях убийц не осудит — настоящий джигит отомстил за поруганную честь любимой сестры. Они тебя, болезного, всей толпой прямо тут затопчут и скажут, шо так и было.

— Так что же делать? — в тоне герцога Нурсийского слышалось отчаяние.

— Ядрен-батон! — возмутился Лис. — Чему вас там учили на высших курсах повышения безграмотности? Если ты не можешь ничего предпринять в данной ситуации — меняй ситуацию. Ты у нас кто — не хрен с бугра и даже не чертополох с оврага, ты — полувенценосная особа! Соответственно, при всем желании, брак твой — дело не быстрое. Тут важен баланс государственных интересов, влияющих на процессы миграции конфигуративных экстраординарностей в полях субатомарных аномалий.

Из чего следует, что ты должен отписать папеньке, затем отослать ему почтовым драконом слезное прошение о расторжении помолвки, ну и заодно испросить новое разрешение на брак. А так — ты за, и даже напротив. Но, пока суд да дело, как настоящий доблестный размахай, ты просто обязан совершить какой-нибудь жутко героический подвиг. Например, вломить абарам и спасти отчий край новоявленной возлюбленной. А там уже война — дело известное, — всегда найдется случай по-тихому свалить.

Перестань смотреть на майордома, как, будто тебе именно на нем предстоит жениться. Ты принц или куда? Надень поверх лица горделивый вид. — Лис, похоже, чувствовал себя в столь щекотливой ситуации как рыба в воде. Он хотел еще что-то добавить, но на канале связи послышался тревожный сигнал. — Карел, к хреням Пипина! Женю захватили!


Женя чувствовала кожей холодное острие кинжала.

— Ты можешь умереть, а можешь выжить. Как пожелаешь.

Благородная дама Ойген молча кивнула, всем своим видом давая понять, что вариант номер два гораздо предпочтительнее.

— Женечка, не бойся, я его вижу, — звучали в ее голове успокаивающие, но какие-то очень злые слова Лиса. — Это наш беглый скотовод нарисовался — хрен сотрешь. Вот же ублюдок хитрый! Пока его вокруг Парижа искали, он прямо во дворце заныкался. И я, дурак, ушами прохлопал. Сразу надо было догадаться, что кого-то здесь абары подкупили. Иначе откуда бы им так хорошо знать расположение помещений, все подходы и пути отступления?

— Ты меня выведешь из города, — сквозь зубы цедил абарский резидент. — Я буду в безопасности — ты будешь жива. Попытаешься бежать — убью, даже если через мгновение и сам подохну. Если кто-то решится тебя отбить — тоже сдохнешь, лучше не сомневайся. Быстрее меня здесь нет никого. Все уразумела?

Клинок абара приподнялся, вдавливаясь в кожу подбородка.

— Да, — выдавила благородная дама Ойген, опасаясь кивать.

— Веди себя естественно и спокойно, — потребовал террорист.

— Не, ну каков упурок! — возмутился Лис. — Ладно, в эту игру можно играть вдвоем. Женечка, у меня к тебе большая просьба: если ты можешь себя контролировать, сделай так, шоб этот овечий козел решил, будто ты его жутко испугалась и на все согласна.

— А если нет, если я не смогу сделать вид? Если мне и вправду страшно?

— А если нет, если ты его и впрямь жутко испугалась и на все согласна, то мы его положим прямо здесь, в коридоре, и я лично с превеликим удовольствием настрогаю его бекон крупными ломтями. Но одна беда: мы потеряем след местной резидентуры и, может быть, единственный источник информации об абарах. Всем нам это может еще крайне дорого обойтись.

— Я попробую, — смирившись с необходимостью, ответила благородная дама Ойген.

— И помни: в любом случае ничего не бойся, мы будем рядом!


Его золотистый плащ развевался над бурой скалой, хотя ветер, словно не выспавшийся с утра, не имел сил даже для того, чтобы задуть свечу. Он стоял, мрачно сложив руки перед грудью, исподлобья глядя на петляющую между скал дорогу. Фигура его казалась высеченной из гранита. Огромный, на две головы выше среднего мужчины, с широченными плечами, он скорее походил на древнее изваяние, облаченное в отливающую золотом, как и плащ, чешуйчатую броню.

Он видел, как, горяча измотанных долгой скачкой коней, мчатся по горной дороге Родерик, сын Пелайо, дукс Астурии и жалкие остатки бывшего грозного войска.

Такого опытного военачальника не было во всех землях к западу от Альпийского хребта. Созданное его отцом королевство Астурия — все, что осталось от некогда великого государства вестготов. И, как говорили в мавританских городах, дети рождались там с мечом в руках. Родерик среди них был наилучшим.

Когда стало известно, что сам храбрейший наследник астурийского престола двинул войска навстречу абарам, многие предрекали ему скорую победу. Другой бы, пожалуй, возгордился от столь бурного восхищения единоверцев, но Родерик был не таков.

Холодно и деловито, почти без неизбежных в дороге потерь, довел он свое войско, без помех занял выгодную позицию. И был разгромлен столь бесповоротно и стремительно, что едва смог унести ноги. Ужас гнал несчастного полководца и жалкие остатки его свиты. Ужас прилаживал крылья к ногам скакунов. Подальше, подальше от дышащего кошмаром места битвы.

Исполин в золотистом плаще не отводя глаз смотрел на приближающуюся кавалькаду. Ему виделись совсем другие горы совсем иного мира. Казалось, творец всего сущего создал тот мир в наказание самому себе. Ибо что, как не наказание, — видеть выжженные горные кряжи, похожие на скелеты огромных драконов, смотреть на вечный песок, катящий бесчисленные валы, черные, рыжие, почти алые, способные отшлифовать камень подобно морским волнам.

Но хуже безжизненных скал и песков, не пригодных для существования, были те, кто все же обитал в этих горах и этих песках. Их было великое множество, и ни один не был похож на другого. Каждый был так причудлив и ужасен, что даже ночной кошмар не мог породить подобного образа.

Хотя нет, бывали сны — вернее обрывочные видения, — в которых вожди народа хаммари являлись жителям иного мира. Являлись, овладевали сознанием, сводили с ума. Ни один человек не мог сохранить ясный разум после такого видения.

Хаммари ни на час не оставляли попыток завладеть умами жителей этого мира. И, главное, завладеть самим миром. Враждебные всему, готовые при случае растерзать друг друга, эти твари были обуяны одной-единой страстью: они рвались в мир изначальный, вгрызались в скалы, рыли лабиринты, заставляя дрожать грань миров, разрушая унаследованной от первоотцов силой казавшийся незыблемым предвечный рубеж.

Лишь его народу — драконам — под силу было остановить жуткое воинство. Впрочем, к счастью, не воинство. Каждый хаммари жаждал стать владыкой мира. Даже старейшины, управлявшие их племенами, удерживали видимость какой-то власти, лишь когда им удавалось на время одержать верх.

Увы, и драконий народ не мог собраться воедино. Всякий клан обладал своей охотничьей территорией, всякий дракон — своими пещерами. Отыскать и уничтожить новые лазейки хаммари, найти их, прячущихся под чужими личинами, — было непростой, но обыденной задачей каждого из них. Задачей, которую исполнял всякий клан во все времена, но, по сути, каждый дракон в отдельности.

Исполин в золотистом плаще вновь поднял глаза на приближающуюся кавалькаду. Всадники были уже совсем близко. «Пора», — сам себе прошептал он и через миг, точно видение, предстал перед дуксом Родериком и остатками его воинства. Сын повелителя Астурии осадил заморенного коня, дав ему долгожданную передышку.

— Куда спешишь ты, сын храброго Пелайо? — пророкотал мощный голос незнакомца. Казалось, скалы вторили ему глухим эхом. Родерик и его люди замерли, безмолвно глядя на воителя в сияющей броне. — Торопишься принести в христианские города весть о победе абаров? Спешишь посеять ужас в трепещущих сердцах тех, кто поверил в тебя? Знаешь ли ты, каковы будут всходы?

Родерик спешился и молча преклонил колени. Соратники безмолвно последовали его примеру.

— Знаешь ли ты, чья коса соберет жатву в мире твоем?

Родерик опустил голову.

— Вижу, что знаешь. Не смей же убегать от судьбы, предуготованной тебе, ибо это великая судьба. Не уподобляйся зайцу, вспугнутому соколом, ибо зайцу не уйти от когтей. Собирай новое войско, соединись с юным кесарем Дагобертом, владыкой франков, и сокруши врага дома твоего.

— Но… — открыл было рот пораженный дукс. Лишь золотистым сиянием полыхнуло в его глазах, — истоптанная дорога между скал была пуста.


Острие, упиравшееся в горло благородной дамы Ойген, исчезло.

— Сейчас ты пойдешь медленно, с видом, полным достоинства, как подобает знатной госпоже. Я за тобой. И не забудь мои слова!

Женя молча кивнула. Абарец поманил своего подручного.

— Подведи коней к воротам.

— Женя, будь пай-девочкой, постарайся его разговорить. Если он планирует тебя прикончить, то, вполне возможно, начнет фонтанировать информацией.

— А если он меня решит прикончить до того, как начнет фонтанировать?

— Женя, что за страхи? Ну ходит человек с ножиком, ну метет языком почем зря… Они, пока живые, — все немерено крутые. Но это все временно. С этим явлением мы будем неуклонно бороться. Не мандражируй, мы тут рядом.

— Иди! — Абарец подтолкнул благородную даму Ойген к выходу из сада.

— Как мне вас называть? — довольно реалистично вздрагивая, пролепетала заложница.

— Никак, — отрезал пастух и вновь подтолкнул ее. — Иди!

Они проследовали мимо стражи, скучающей у дверей казны, и двинулись дальше по пустому коридору гинекея. Абарец шел, склонив голову, точно слуга, ждущий приказа высокой госпожи.

— Когда будем идти через двор, — прошипел беглец, — обращайся ко мне, точно чем-то недовольна и распекаешь за нерадение. Ни к кому больше не поворачивай головы и все время говори.

Вот и двор позади. Чуть в отдалении от ворот переминался с ноги на ногу слуга с тремя оседланными лошадьми.

— К нему! — коротко скомандовал абарец. И в этот момент на улице показался Бастиан с длинным сучковатым посохом в руках. Увидев Женю в столь необычной компании, он перехватил посох, как дубину.

— Стой! — не сговариваясь, закричали Лис и абарец.

— Но они похищают!..

— Без тебя знаю, — огрызнулся Сергей. — Не суетись!

— Бросай посох сюда! — скомандовал шпион, выхватывая клинок из рукава. — Быстро!

— Делай, что он говорит! — послышалось на канале связи.

Ла Валетт, не говоря ни слова, бросил свой трофей, и спустя несколько секунд кони уже уносили беглеца и его спутников от резиденции кесаря.

— Так, мальчики, вот теперь работаем! — скомандовал Лис и добавил под нос себе: — Вот же ж, день не задался: девиц похищают, трофей отбирают, тут еще Карел с его женитьбой!

— Господин инструктор, — скороговоркой вмешался Бастиан, — извините. Я насчет трофея: пергамент с картой у меня!

## ГЛАВА 15

> Будущее — это то, что мы всегда можем испортить.

> Лорд Вустер

Лис решительно протолкался сквозь толпу комисов и отодвинул плечом Пипина Геристальского.

— Я бешено извиняюсь, старина Пип, но у герцога небольшое дельце образовалось. У вас тут война на дворе, а нам как раз пора за голову браться — нет, не браться, хвататься! Принц, елкин дрын, у вас невесту сперли!

— Его невеста — моя сестра Брунгильда! — попытался было возмутиться майордом.

— Ну, это не ко мне, это к нашему почтеннейшему государю, папеньке этого великовозрастного оболтуса. Я вот что скажу: многоженство в нашей стране не приветствуется, а насчет многоневестности отдельных распоряжений не было, — игнорировал Лис дальнейшие попытки вельможи отстаивать свои позиции.

— В погоню! — гневно воскликнул Карел, подхватывая лежавший на табурете доспех. — Мастер Рейнар, помоги застегнуть пряжки!

— Сей момент. — Лис бросился к герцогу, остановился на полпути и обернулся к свите майордома: — Я шо-то не понял, уважаемые броненосцы, война тут уже никого не касается? Че столпились? Мужчина одевается! Или мне вспомнить, шо я тут пока командую гарнизоном, и приказать всех отсюда вывести под белы руки?

Табун мыслей пронесся в голове Пипина, оставляя в извилинах глубокие следы копыт. Будущий зять ускользал из ловушки, точно бьющая хвостом рыба из мокрых рук. Конечно, можно было скомандовать комисам, и те бы растерзали нурсийцев в мгновение ока. Но тогда, пожалуй, и самим выйти из дворца будет крайне непросто. Едва поднимется шум, все томящиеся без дела во дворе бароны радостно кинутся в схватку. Людям Гизеллы прекрасно известно, что геристальца здесь едва терпят и, лишь появится повод, терпеть перестанут. Лицо майордома в единый миг стало бурым от ненависти к этому долговязому тощему пройдохе. Вдруг над плечом его прозвучало:

— Позвольте мне вместе с ними. — Фрейднур смущенно запустил пятерню в густую шевелюру, точно пытаясь вырвать из нее клок.

Пипин метнул на него взгляд, подобный коктейлю Молотова, даром, что его еще не скоро придумают. Много всего было намешано в нем: благодарность за подсказанный выход из ситуации, недоумение, негодование, что тот смеет оставить его в столь трудный час, — всего не перечесть. Будь у северянина не такая толстая кожа, он загорелся бы на месте.

— Мы уходим, — процедил майордом и не глядя кинул десятому сыну Зигмунда: — Оставайся с ними. А ты, красавчик, помни: я присмотрю за тобой, даже не пытайся от меня улизнуть. — Он зло сузил глаза, словно пытаясь выжечь на лбу Карела самое непристойное из известных ему ругательств.

— Пип, да ты не волнуйся так. Шо может случиться? Мы ж только на войну и обратно.

Майордом и сопровождавшие его воины, за исключением могучего северянина, вышли из комнаты.

— Говорите, куда ехать, — пророкотал Фрейднур, кладя руку на эфес меча. — Да я за благородную даму Ойген…

— Ша, Зигмундыч, не суетись! Ты шо, забыл, с кем имеешь дело? Мы ж чисто так, в оцепление, чтобы оградить мирное население от лишних жертв и разрушений. А в остальном… сам, недоумок, увез — пусть сам и расхлебывает! — Лис положил руку на плечо верного соратника. Тот стоял, набычась, всем видом выражая протест.

— Волос не должен упасть с ее головы! — наконец выдавил длиннобородый силач.

— Ну, если куафера по пути не встретит, то, может, и не упадет.

В дверь неслышно проскользнул Бастиан.

— Ну вот, команда играет в полном составе. — Сергей повернулся к менестрелю: — Давай, показывай свою добычу.

— Но мы же должны спешить! — напомнил десятый сын Зигмунда.

— Вот тут ты ошибаешься, — лицо Сергея на этот раз было абсолютно серьезным. — Мы должны успеть, а это не одно и то же. Разговоры в сторону, показывай.

Ла Валетт подошел к столу и расправил на нем пергамент.

— Похоже на поваленное дерево, — разглядывая тонкий рисунок, предположил Фрейднур. — Может, яблоня. Вот кружки на ветках, по всему ж видать — яблоки.

— Ага, выкорчеванное бурей негодования дерево познания добра и зла, — иронично скривился Лис. — Скажи, мой дорогой друг, ты часто видел яблони с яблоками на концах веток?

— Тут еще какие-то значки, — вглядываясь в пергамент, сообщил Ла Валетт.

— Бастиан, хоть ты бы постыдился. Сам говорил, шо это карта. Кружки — очевидно, крупные города, возможно имеющие местные резидентуры, а значки — если не какая-нибудь молитва очередному шайтану, то, рупь за сто, — абрис пути. Видишь, как ветви переплетены? Это дороги из города в город. Нарисовано красиво, но хорошо бы еще знать расстояния, направления и тому подобное. Запрашивай Базу, пусть они прогонят ее через криптологические фильтры, наложат на известные карты местности. Глядишь, и нам от знаменитого яблока польза будет.

— Добра и зла? — радуясь озарению, поинтересовался Карел.

— Да нет, компьютера «Эппл». У нас криптологи ими пользуются. Так шо, Бастиан, займись пока, а я уточню, нашла ли наша красавица общий язык с клиентом. Одним словом, мой господин и повелитель, снаряжайтесь в погоню, а я пойду по горячему следу. Надеюсь, мне не придется долго вас ждать.


Лесная тропинка была узкой. Всадникам пришлось спешиться и вести коней в поводу.

— Куда мы идем? — чувствуя спиной взгляд абарца, спросила Женя.

— Иди и молчи, если хочешь пережить сегодняшний день, — цыкнул тот, к кому были обращены ее слова. Он толкнул девушку вперед и глянул через плечо. Позади, едва держась на ногах, плелся дворцовый слуга. Не привыкший к верховой езде, он переживал не лучшие мгновения своей жизни.

— Кто ты такая? Откуда твои друзья? — бросил в спину Женечки абарский шпион.

— Мы издалека, — завела старую песню благородная дама Ойген. — Перенесены сюда колдовством из родной Нурсии.

— Где это?

— Мне трудно сказать. Это тысячи миль отсюда. Никогда не бывала так далеко от дома. Здесь нет поблизости знакомых мне земель.

— Хорошо излагаешь, — подбодрил ее Лис. — Буквально «мы сами неместные, все документы украл злой колдун, помогите, кто чем может!» Постарайся его не злить. Я тут поблизости, если что — тебя поддержу.

— Но он не хочет идти на контакт.

— Тогда начинай, испуганно болтать без умолку, рассказывай о бабушках, нянюшках, детстве под крылом у драконов. В общем, задури этому упурку рассудок, пусть включит чувства.

— А если он разозлится?

— Соблюдай меру. На то тебе глаза и высшее специальное образование. Сейчас нам нужно раздергать клиента.

— Хорошо, я попробую.

Благородная дама Ойген всхлипнула и начала трогательный рассказ, как вместе с собственной бабушкой летала на остров Кипр верхом на драконе по имени Аэрофлот.

— Погоди, — вдруг прервал ее абарец. — Ты летала на драконе?

— Мой дядя Инсти — повелитель драконов. — Ойген стала в горделивую позу. В глазах похитителя блеснул плохо скрытый интерес. Стараясь не выдать его, он повернулся и зло бросил: — Да где ж он там плетется?

Запыхавшийся слуга, поймав взгляд абарца, прибавил шаг.

Вдали меж деревьев мелькнула чуть видимая в густой листве крыша хижины, покрытая травянистым дерном.

— Пришли, — скомандовал похититель. Из лачуги на голос выскочили двое коренастых мужчин, крепких на вид. Закопченные лица не оставляли сомнений в занятии лесных жителей. Так выглядеть могли лишь углежоги или те, кто старался выдать себя за таковых. — Свяжите ее.

— А этого? — спросил один из углежогов, кивая на второго спутника. В руке абарского шпиона молнией блеснул стальной клинок. Короткий взмах — и кровь алой гроздью брызнула из перерезанного горла дворцового слуги.

— А этого закопайте.

— Он его зарезал! — испуганно воскликнула Евгения.

— Тимуровна, шо тебя удивляет?

— Это же был не его человек!

— Кто из нас психолог? Он был — отработанный материал. Во дворец абарец больше не сунется, а этого нахлебника надо было еще и кормить. Да плюс в седле держался, как мешок с картошкой.

— Но он же может так и со мной, — страдальчески произнесла Женя.

— Теоретически может. Но он заинтересовался твоей байкой про драконов, и этот интерес надо аккуратно подогревать. Усекла?

— Да, — нехотя подтвердила Женя.

— Смотри, пока веди себя как можно более испуганно, моргай глазами и продолжай лепетать. Но, ради бога, не переигрывай, не вздумай реально испугаться. Это кранты всему, начнешь дергаться — только хуже будет. Следи за реакциями клиента. При случае постарайся его убедить, что ты для него — единственный шанс выбраться отсюда живым. Завтра чуть свет мы начнем облавный гон. Пока ты рядом с абарцем — ему не ускользнуть. Углежогов мы положим, так шо держись к нему поближе.

Между тем один из чумазых крепышей приблизился к Женечке и бесцеремонно ткнул ее пальцем в грудь, точно пробуя на ощупь.

— Какая свеженькая. Хозяин, — он перевел глаза на абарца, но сказать ничего не успел. В одно движение Женя правой рукой перехватила его кисть, заламывая ее вверх, а левой, разворачиваясь, резко уперлась в локоть. Обидчик, заорав, тут же осел на землю.

— Да ты!.. — Второй углежог подскочил к ней. Но быстрый, мощный, как удар кувалдой, выпад абарца снес его с ног.

— А ну, притихли! Я приказал связать! — Он приблизился к Жене, опираясь на длинный корявый посох, приподнял указательным пальцем ее подбородок. — Ведь правда же, необычные умения для благородной дамы. — Глаза похитителя смотрели холодно, но все же в них чувствовался интерес к странной девушке. — Больше так не делай, если хочешь жить. — Он оглянулся на углежогов. — Вы двое, пока займитесь трупом.

— Может, его сжечь? Чего зря копать?

— Сожгите, — согласился хозяин. — А ты, — продолжил он, когда подручные с трупом скрылись из виду, — слушай меня внимательно: этот проныра, менестрель, украл у меня одну вещь. Она мне нужна. Ты напишешь ему, или своему жениху, или кто у вас там принимает решения и потребуешь отдать ее тому, кто письмо доставит. Если он сделает, как я велю, то, выбравшись из страны, я отпущу тебя живой и нетронутой.

— А если нет?

— А если нет — сначала я тебя отдам на потеху этим, потом, — он поглядел в темнеющее небо, — а потом ты обернешься смрадным дымом и горсткой пепла.

— Сэр Жант не поверит, — покачала головой Женя.

— В то, что я могу прикончить тебя?

— В то, что отпустишь, когда получишь свою вещь. К тому же на поимку отправлены люди. Много людей. Им все равно, брать тебя живым или мертвым. Если ты сохранишь мне жизнь и защитишь от своих двуногих тварей, я помогу тебе миновать заставы без какой-либо опасности. Иначе тебя просто затравят, как волка.

Абарец незаметным движением вытащил из посоха отточенный клинок и приставил острие вплотную к горлу Евгении.

— Ты угрожаешь мне? — Сердце девушки оборвалось, желая уйти в пятки, но где-то в районе желудка прыгнуло вверх и рикошетом ушло под самое горло.

— Я даю совет, — стараясь не напрягать гортань, выдавила благородная дама Ойген. — Назначь встречу Жанту на границе. В здешних горах всегда найдутся ущелья с несколькими выходами. Ты сможешь обменять меня на свою вещь и выбраться, запутав следы. Я помогу тебе, я очень хочу жить!

Абарец впился настороженным взглядом в бледное лицо собеседницы, пытаясь найти подвох.

— Ладно, попробуем по-твоему. Но запомни, если я хоть заподозрю, что ты решила меня провести, — сдохнешь немедленно.


Лис огляделся. Дремучий лес шелестел под ним, чуть поодаль на полянке закопченные углежоги без суеты занимались ликвидацией трупа. Забросив тело слуги в угольную яму, они обложили его хворостом и подожгли, орудуя длинными баграми, чтобы равномерно подкармливать огонь телом мертвеца.

— Так, мальчики, — под нос себе пробормотал Сергей. — Веселитесь пока, сейчас и до вас очередь дойдет. А пока вернемся к высокой политике. Карел, представь себе, что ты реальный престолонаследник, а не вышибала в клубе, зайди попрощаться к кесарю, а заодно и переговори: мол, пора нам и честь знать, на родине, поди, обыскались. Но это лабуда — так, для затравки. На самом деле из Дагоберта нужно вытащить все, что только можно, об этих самых абарах и их взаимоотношениях с драконами. Потому как он молчит, но так, будто что-то знает.

— А если он не скажет? — с печалью в голосе предположил сэр Жант.

— Нет, так нет, обойдемся без него. Или не обойдемся, — кто его знает? Сам понимаешь, тут каждое слово может жизни стоить. Так шо дерзай, богемский лев. Я жду от тебя жирного куска информации.

— А насчет погони что-нибудь говорить? — уточнил наследник далекого престола. — Вдруг он подмогу захочет дать?

— Его люди еще вчера помчались ловить ветра в поле. Сами управимся. Не хватало еще за чьи-то головы отдуваться! Все, действуй!


Карел зе Страже во всей красе своего мощного телосложения, приумноженной константинопольской броней, высился над юным кесарем, ожидая ответа. Тот глядел на гиганта отсутствующим взглядом, словно заблудившимся в узорчатой гравировке на пластинах доспеха нурсийца.

— Значит, вы уезжаете? — словно выходя из оцепенения, проговорил Дагоберт. Карелу вдруг стало неловко, точно за голенищем сапога он припрятал серебряные ложечки из фамильного сервиза Меровингов.

— Да, — кивнул он. — Абарская сволочь похитила благородную даму Ойген! Я должен отыскать ее, — он замялся. — Должен спасти.

— Абарская сволочь, — точно пропуская мимо ушей слова о похищении, тихо проговорил юный кесарь и поднял вопросительный взгляд на сэра Жанта. — У нас один враг.

Карел невольно сжал кулаки, словно намереваясь тут же размозжить голову притаившемуся негодяю. Однако на деле он мучительно подыскивал слова для подобающего ответа, завидуя красноречию Бастиана и неповторимой изворотливости и находчивости инструктора. Пожалуй, он готов был оказаться на треть слабее физически, лишь бы уметь отвечать так ловко и впопад. Но положение обязывало. Не дядьке-воспитателю и не сладкоголосому менестрелю вести официальные переговоры с венценосной особой.

— Это верно, — стараясь говорить весомо и уверенно, как надлежало престолонаследнику, подтвердил богемец. — Но мое сражение с абарами уже началось, а ваше — еще впереди.

Дагоберт не спускал с Карела пристального взгляда. Того самого, который был способен заставить шарахнуться в ужасе волчью стаю.

Сэр Жант почувствовал невольную робость, вдвойне противную от того, что перед ним стоял всего лишь тринадцатилетний мальчишка, которого он мог бы сбить с ног простым щелчком. Он, наконец, взял себя в руки и произнес, стараясь говорить уверенно, как подобает наследному принцу:

— У нас один враг, но вам известно о нем больше, чем мне. Если мы сражаемся вместе и — он вдохнул полной грудью — верим друг другу, расскажите то, что нам следует знать, вступая в бой.

— Что же? — продолжая сверлить посетителя испытующим взглядом, спросил юный кесарь.

— Камни. Те самые, что в медальонах. Почему они так важны? Что за странное воздействие они оказывают на людей? Да что там на людей — даже на каменные изваяния?!

Губы Дагоберта заметно дернулись.

— Это кровь дракона, — чуть слышно произнес он. — В ней заключен первозданный жизненный огонь, пламень сотворения. Благодаря им абары легко восстанавливают силы и излечиваются от ран. Благодаря этим камням, вделанным в рукоять, абарский клинок не знает преград. Благодаря им эти пасынки бездны одолели войско астурийского дукса. Теперь идут сюда. Амулет гарпии также содержит такой камень. Он чрезвычайно силен, он способен подчинить себе все другие на десятки миль кругом. Может наделить силою, может и выпить ее, как ночью в храме, — «корни огня» всегда жаждут. Никто из людей не в силах противостоять воле, идущей от этого сгустка драконьей крови. Но даже если бы нашелся человек, способный не сломиться под грузом могущества, которое будет ему дано, — и сам этот амулет повинуется силе, куда более грозной, нечеловеческой силе жрецов и старейшин хаммари, — об этом следует помнить. Ты узнал все, что хотел узнать?

— Да, — кивнул сэр Жант, переводя дух. — Так я поеду?

Дагоберт поглядел на него удивленно. Карел и сам понял нелепость вопроса и, расправив плечи, заявил:

— Я отправляюсь на поиски благородной дамы Ойген. Но помните, я и мои люди всегда на вашей стороне и будем всеми силами помогать одолеть абарскую нечисть. А сейчас я обязан. — Карел грохнул себя по зерцалу кулаком, и оно отозвалось стальным звоном. — Однако мой друг, менестрель Бастиан… Я оставлю его с вами. Если захотите известить меня о чем-либо или же если я захочу известить вас о чем-либо — его баллады обладают чудесным, поистине волшебным свойством, я услышу их, как бы далеко ни находился.

— А ничего так, довольно путево все провел. С камушками более-менее понятно. Не совсем ясно, для чего и для кого наш озорник козопас собирался сделать головной убор, усыпанный драконьей кровью. Как подберемся к нему поближе — порасспросим. А сейчас разберусь-ка я, пожалуй, с углежогами.

Лис вскинул лук, чуть помедлил, прикидывая в уме скорость и направление ветра. Две стрелы, одна за другой, покинули тетиву. Два тела рухнули в огонь, оба с пробитым горлом.

— Вот это я называю производственный травматизм, — пробормотал Сергей, глядя, как огонь быстро охватывает засаленную одежду и взбирается вверх по древкам стрел. — Бывает. Задумались и оступились. Или так: оступились, потому что вовремя не задумались. Прах к праху, — холодно процедил Лис.


Пипин Геристальский вошел в комнату сестры. Та приподнялась на локте, чтобы приветствовать брата.

— Я вижу, тебе лучше? — стараясь быть любезным, скупо улыбнулся тот.

— Я чувствую слабость во всем теле, но уже могу вставать, — заверила Брунгильда.

— Что ж, это хорошо. Тогда, возможно, ты найдешь в себе немножко сил, чтобы проститься с герцогом Нурсийским.

— Проститься?! — надеясь, что ослышалась, вскинулась девушка.

— С утра это называлось именно так. Он покидает двор и уезжает из Парижа.

— Как так?! — Брунгильда вскочила на ноги. — Что значит уезжает? Он покидает меня? Бросает? Но ведь я же!..

— Ты тут не причем, — заверил майордом. — Абарец, скрывавшийся в свите его высокопреосвященства, похитил благородную даму Ойген. Сэр Жант отправляется ее спасать.

— Какой-то негодяй захватил Ойген?! — Пунцовый румянец, проступивший на щеках Брунгильды, сменился бледностью. — И она не одолела его? Даже не попыталась?! О горе! Это я во всем виновата!

— Глупая! В чем же твоя вина? — удивился геристалец.

— Ты не понимаешь. Сердце ее разбито, — она вскочила с постели и хлопком позвала служанок. — Немедленно одеваться! Я отправляюсь вместе с сэром Жантом искать Ойген. Моей лучшей подруге угрожает опасность! Я не стану сидеть сложа руки и ждать новостей! Тем более, — Брунгильда подняла вверх указательный палец, — я знаю такое…

— Что именно? — напрягся майордом.

— Не важно, — она порывисто отмахнулась, будто отгоняя мух. — Я видела это, точно во сне. Но только, — девушка понизила голос, — это был не сон.

## ГЛАВА 16

> У нас все впереди — эта мысль тревожит.

> Генерал-лейтенант Леонид Шебаршин

Элигий с недоумением глядел на своих телохранителей. Еще совсем недавно эти отъявленные силачи устрашающей наружности одним своим видом наводили ужас на горожан. Так было, но вчерашний день выставил на посмешище этих угрюмых громил, да и его самого. В первые часы после идиотской драки во дворце кардинала Бассотури он надеялся, что все, может быть, еще обойдется. Но неведомым образом весть о нелепом мордобое расползлась по всему городу, и уже наутро в стражу мастера над мастерами тыкали пальцами и хихикали все окрестные мальчишки. Еще бы: какой-то невзрачный пастух легко одолел троих хваленых силачей и сбежал, как ни в чем не бывало.

«Этак людишки вовсе страх потеряют, — раздраженно думал золотых дел мастер. — Того и гляди, решат пощупать, что у меня в мошне припасено».

Все трое угрюмо глядели в пол, опасаясь поднять глаза на хозяина.

— Так и будете молчать? — Элигий, заложив руки за спину, прошелся мимо виновников нынешнего его дурного настроения.

Мустафа опасливо поднял взгляд на ювелира.

— Он был очень быстрый, мой господин.

— А вы, я вижу, стали увальнями! Может, приказать не кормить вас больше, раз вам так тяжело перетаскивать свое тело с места на место?! Хотя нет. Этак вы еще съедите друг друга. Я выкуплю себе новых стражей, а вас передадут маврам в Иберию. Там, как я слышал, очень любят вероотступников!

Бледность проступила на смуглых щеках вчерашних невольников. Быть сваренным заживо в котле — не самая приятная перспектива!

— Господин! — взмолился Мустафа. Его соратники, почти не говорившие на языке франков, затараторили вместе с ним. — Мы готовы искупить свою вину. Прикажи нам, и мы достанем этого мерзкого козопаса даже из-под земли, даже с морского дна.

— Прикажу, — кивнул Элигий. — Вы его достанете. А чтобы его случайно не потеряли и сами не потерялись, с вами поедут вот они.

Он хлопнул в ладоши, и в комнату вошли четверо стражей, прибывших только нынче утром из принадлежавшего мастеру Элигию имения неподалеку от города.

— Ты, — он обратился к одному из приехавших, — клялся, что отличный следопыт.

— Так и есть, — на лангдойсле, языке северных франков, ответил худощавый, ладно сложенный мужчина с острым взглядом прирожденного охотника.

— Отыщите сбежавшего козопаса и приволоките его сюда. Господь знает мою щедрость, вы благословите этот день. А если нет — пеняйте на себя.

Элигий махнул рукой, показывая, что говорить больше не о чем, и, развернувшись, удалился в свои покои.

Чутким ухом, привыкшим различать качество металла на звук, он слышал, как удалились семеро его бойцов, — очень, очень тихо.

«Они разберутся, — усмехнулся мастер Элигий. — Хотя бы для того, чтобы вернуть себе прежнюю славу. Еще как разберутся! Но главная проблема все же не в беглеце… Пипин словно заговоренный, он по-прежнему на своем месте. Ничто его не берет. Что бы там ни случилось в доме легата — он ни при чем! Этак геристальский плут, чего доброго, войдет в доверие к новому кесарю! Тогда прощайте, все замыслы, все надежды. Конечно, ремесло всегда прокормит, но разве можно остановиться, когда великая цель так близка?!»

Он сел за стол и принялся рассматривать макет венца, изготовленный по заказу, как ныне выяснилось, беглого абарца.

«Прекрасное творение! Таким не стыдно и кесаря увенчать. Впрочем, тот уже носит венец моей же работы. Но тогда кому предназначается этот?»

Элигий прикрыл глаза, стараясь представить себе человека в короне, переливающейся завораживающе-прекрасными сияющими камнями со странным персидским названием «Киин Абар». «Быть может, Гизелла? Почему бы матери и соправительнице кесаря не украсить свою и без того прелестную головку столь изысканным украшением? Если то, о чем шептались во дворце Бассотури, — правда, он вполне мог желать преподнести былой даме своего разбитого сердца такой ценный дар. Но кардинал, похоже, и сам был немало удивлен. Или он попросту водил меня за нос?»

Ювелир припомнил лицо кардинала при их последней встрече. «Не похоже. Он столь напыщен и влюблен в свою персону, что ему голову не взошло бы притворяться, тем паче перед каким-то ремесленником, пусть даже и мастером над мастерами. Быть может, кто-то из приближенных его преосвященства готовил сюрприз? Тогда получается, что какой-то римский прелат заодно с козопасом из Монтенегро? Камни-то нашли у него… Впрочем, скорее всего, никакой он не пастух. Тогда и того пуще: либо сам папский легат, либо кто-то из его людей заодно с врагом».

Мастер Элигий мотнул головой, стараясь отогнать ужаснувшую его мысль. Выходит, творение его рук должно венчать голову какого-то гнусного паскудника, решившегося поменять свободу франков на чечевичную похлебку, пусть даже и в золотой посуде!

Он вновь сосредоточился, пытаясь внутренним зрением разглядеть врага. Это ему часто помогало, когда он хотел создать нечто невиданное, превосходящее красотой все известные образцы. Когда все наброски, все мысли оказывались пустыми и тщетными, он попросту закрывал глаза, почти засыпал, так что руки безвольно обвисали вдоль тела, дыхание становилось неторопливым и спокойным. И вдруг нужный образ сам вставал перед глазами, четкий и ясный в мельчайших деталях.

Элигий почувствовал, как уставший от постоянного напряжения мозг отключается, ясные картины расплываются. И вдруг точно вспышка осветила темный зал. Золотых дел мастер вгляделся: ну конечно — на созданном им не так давно троне посреди зала восседал Пипин в золотом венце, сияющем так, что и в темноте было видно не хуже, чем ясным днем. «Ну конечно! — прошептал Элигий. — Все же и так совершенно ясно. Пипин желал и ныне желает сесть на престол. Для этого все его заигрывания с кардиналом Бассотури…

Если так, желание сменить регалии власти прежней династии, отмежеваться от нее вполне оправдано. Если верно, что говорят о происхождении Дагоберта, то весьма символично, если венец нового кесаря будет украшен драконьей кровью. — Элигий вскочил. — Скорее к мастеру Рейнару!»

Кликнув пару стражей и накинув на плечи тяжелый, подбитый собольим мехом плащ, он выскочил на улицу. Встречные парижане с недоумением глядели на ювелира, обычно столь неторопливого и вальяжного.

— Должно быть, опять что-то случилось, — качали они головами, глядя, как тот почти бегом направляется к резиденции кесаря.

Вокруг старой виллы было не протолкнуться. Множество воинов переговаривались, обсуждая одну только новость — войну. Одна лишь она занимала мысли этих людей. Многих из них Элигий знал, но сейчас, казалось, они не замечают его. В другой раз он бы разозлился, но сейчас ему было не до таких мелочей.

— Мне нужен мастер Рейнар! — выкрикнул он. — Рейнар-нурсиец!

Один из знакомых вояк повернулся, точно лишь сейчас увидев золотых дел мастера.

— Его тут нет, — бросил он, возвращаясь к прерванному обсуждению грядущих военных действий.

— А где он? — Элигий схватил его за руку. Барон, поморщившись, освободился.

— Уехал.

— Куда?

— Кто ж знает? По всему видать, сбежал.

— Не может быть, — прошептал ювелир, соображая, что ему надлежит предпринять в этом случае. — А герцог? Его герцог здесь?

— Тоже уехал.

— Как же так? — мастер Элигий от обиды готов был разрыдаться, чего не случалось с ним, пожалуй, с детских лет. Он развернулся, намереваясь вернуться домой не солоно хлебавши, и вдруг увидел в толпе длинноволосого менестреля из свиты герцога Жанта. — Эй! Эй! Постой! — закричал он, размахивая руками, чтобы привлечь к себе внимание. Юноша поправил выбившийся из-под обруча черный, как смоль, локон и выжидающе уставился на кричавшего. — Где мастер Рейнар?

— Отправился на охоту.

— На охоту? — выпучил глаза Элигий. — Когда все только и твердят о войне?

— У него своя охота, — уклончиво ответил Бастиан. — И лучше не быть его дичью.

— Но он вернется?

— Возможно, — менестрель неопределенно пожал плечами. — Ему что-то передать?

Золотых дел мастер поглядел на него с опаской. Стоит ли доверять этому щеголю? Сам Рейнар, похоже, ему вполне доверял, иначе бы не оставил красавчика без присмотра отираться в кардинальской резиденции.

— Передай мастеру Рейнару: я знаю, для кого беглый абарец заказывал у меня золотой венец. Передай это как можно скорей! — Он потащил менестреля прочь из толпы, торопясь изложить ему свои мысли и вытекающие из них подозрения.

— А шо, связно выходит, — подытожил услышанное Лис. — Если прибавить к этому то, что рассказал Дагоберт, получается занятная штука. С одной стороны, самодержец всегда будет этаким бодрячком, полным сил, которому ни раны, ни хвори нипочем, с другой — его можно контролировать, как марионетку в театре папы Карло. Складно. По всему получается, у абаров здесь имелись очень широкие планы. Остается малость — выяснить, почему и для чего.


Абарец зачерпнул воду из кадки с дождевой водой и ополоснул лицо.

— Темнеет, — поглядев на солнце, спешащее укрыться за темными зубцами дальнего леса, сказал он. — Где носит этих выродков бешеной волчицы?

Матерый хищник прислушался, словно ища у затихающего леса ответа на свой вопрос, но лишь переменчивый ветер доносил издали дым горелой плоти.

— Идем! — Пятерня козопаса из Монтенегро сомкнулась на запястье Женечки.

— Я не хочу…

Но похититель не слушал. Он потащил ее за собой с такой силой, что мог бы выкорчевать средних размеров дерево, а не то что сдвинуть с места хрупкую девушку. При этом шаги его были легки, он не шел, а словно скользил, едва касаясь земли. Ничего в нем больше не было от простака козопаса, не так давно хлопавшего глазами перед юным кесарем. Он приблизился к небольшой полянке, в самом центре которой, обложенная диким камнем, виднелась яма углежогов.

— Стой! — шепнул абарец и присел, скрываясь за кустом. Глаза его сузились и стали похожи на рысьи. Женя с удивлением оглядела поляну. На одном из камней виднелись серебристые кругляши монет. Совсем рядом торчал нож.

— Кто-то вздумал обмануть меня, — процедил абарец, настороженно оглядываясь. — Идем! — Он вновь дернул Женю так, что та едва удержалась на ногах. Девушка хотела было возмутиться, но одного взгляда на лицо похитителя было достаточно, чтобы отбросить эту нелепую затею.

— Засаду устроили, ловят на козленка, — резидент процедил эти слова по-абарски сквозь стиснутые зубы и ухмыльнулся. Система «Мастерлинг» незамедлительно перевела его речь.

— Куда мы? Там же твои люди! — пытаясь освободить руку, возмутилась Евгения.

— Моих людей тут нет, — чужак ускорил шаг, таща волоком за собой заложницу. — А эти… либо мертвы, либо, что совсем глупо, хотят умертвить меня. Мы уходим.

— Но скоро ночь.

Благородная дама Ойген поймала на себе насмешливый взгляд.

— Ночь для волка — лучше ясного дня! — абарец выпустил запястье девушки лишь у самой хижины, в пару движений разметал соломенные тюфяки на полу, нащупал кожаную петлю, спрятанную меж бревен, и дернул на себя. Часть пола легко поднялась, открывая взору туго затянутый объемистый кожаный мешок. Женя подалась чуть в сторону, чтобы получше разглядеть его содержимое. И тут же отпрянула от недоброго взгляда темных глаз.

— Не двигайся, — сверля глазами пленницу, злобно выдохнул чужестранец. Он развязал мешок, выдернул кольчугу, расшитый множеством бронзовых продолговатых блях ремень, отточенный скрамасакс и прочее ратное снаряжение. Еще несколько минут — и ничто больше не напоминало о простодушном козопасе из Монтенегро. Всякому, увидевшему абарца в этот миг, было понятно, что перед ним воин, всю свою жизнь проведший в походах и сражениях.

— В седло! — накинув на плечи багровый плащ, наподобие тех, что носили в свите Пипина Геристальского, скомандовал абарец.

Женя повиновалась, и всадники, ведя в поводу заводную[12] лошадь, двинулись вглубь леса по едва заметной, скорее ощущаемой чужаком тропинке.

— Хитрая сволочь! — прокомментировал Лис. — И осторожная. Спрашивается, для кого я старался, поляну украшал?

— А что это было, Сергей?

— Что-что, самой невдомек? Надо ж было хоть как-то оправдать неожиданную тягу к огню у лесных полицаев. Соорудил картинку, вроде бы они из-за найденных у дворцовой крысы денег перегрызлись и один другого, подыхая, в пекло утащил. Драматизм погуще, чем у Шекспира. И ни тебе аплодисментов, ни мне времени обследовать конуру этой сладкой парочки. Точно говорят, пуганая ворона куста боится.

— Этот, похоже, ничего не боится, — с грустью признала благородная дама Ойген. — Но опасность чует, словно кошка землетрясение.

— Согласен, — вздохнул Лис. — А ты тоже не стой фонарем. Ты у нас психолог или где? Я сколько раз говорил — растормоши его.

— Легко сказать, растормоши. Он точно машина какая-то. Даже на тебя моя красота действует.

— Так, Женя, давай без подземных переходов на личности.

— Можешь не говорить, я знаю. А этот словно и не видит.

— Ладно, продолжаем охоту, — завершил Лис сеанс связи. — Карел к нам утром присоединится.


Когда герцог Нурсии чуть свет вскочил в седло, взялся за уздечку и собрался было дать шпоры коню, почти у самого уха раздалась громкая команда:

— Лошадь благородной дамы Брунгильды!

Сэр Жант вздрогнул, мотнул головой, стряхивая повисшие на ресницах клочья оборванного сна, и затравленно оглянулся. Сомнений не было: сестра майордома с лицом суровым, почти грозным, в походном облачении стояла на крыльце, ожидая, пока конюший подведет привезенную для нее из мавританских земель белую андалузскую кобылку. Позади нее, отчаянно пряча смущение на бородатой физиономии, возвышался Фрейднур.

— Коня барона Фрейднура сына Зигмунда… — продолжал все тот же дежурный голос.

— Ты удивлен? — перехватив взгляд нурсийца, участливо спросила девушка.

— Не ожидал встретить в такую рань.

— Напрасно. Ты хотел ехать без меня? Не выйдет!

— Я должен отыскать…

— Знаю! — Брунгильда взобралась на свою лошадку. — Брат сказал мне. А он, — девушка кивнула на северного воителя, — указал время. Мы отправляемся вместе.

— Вот еще! — возмутился нурсиец.

— Желаешь ты этого или нет, я еду с тобой. Ойген — моя лучшая подруга, и хотя я, несомненно, виновата перед ней, но если здраво рассудить, это твоя вина!

— Моя?! — брови доблестного воителя полезли на лоб. Он собрался возмутиться и даже привстал в стременах, но в голове раздалось недовольное:

— Ау, красавец-мужчина, сердцеед-вегетарианец, хватит блымать очами и разводить тут Санта-Барбару!

— Да я что? Я же уже ехать, а тут Брунгильда.

— Удовлетвори женщину. Пусть готовит праздничный ужин к твоему возвращению.

— Как же, она приготовит. У нее характер почти такой же, как у гарпии, только выглядит чуть симпатичнее. Если чего себе в голову вбила, хоть кол теши — не выбьешь.

— Ты что же, думаешь, от меня пользы не будет? Да чтоб ты знал, без меня ни тебе и ни кому другому с абарами не справиться.

— Это еще почему? — высокомерно усмехнулся Карел.

— Потому что я знаю, кто они. И о хаммари знаю, об их родине. А она, чтоб ты ведал, не этого мира. — Брунгильда дернула уздечку. Ее смирная лошадка, должно быть, чувствуя настроение хозяйки, взвилась на дыбы.

— Стоп, Карел! Нарисуй-ка на своей удивленной физиономии благожелательную улыбку. Похоже, твоя подруга и впрямь в теме. Если правда то, что ты говоришь о ее характере, возможно, у них с гарпией было какое-то единое энергоинформационное поле. И шо-то с тамошнего урожая осталось в закромах ее памяти. Ядрен-батон, Камдила нет, он бы растолковал, что к чему.

— А что скажет твой брат? Он же не отпустит тебя, — хватаясь, как утопающий за соломинку, предположил сэр Жант.

Губы Брунгильды сложились в презрительную гримасу.

— Для моего дорогого братца я лишь обуза. Он был бы рад выдать меня замуж, но после того, что произошло вчера… — она метнула на герцога изучающий взгляд. — Ладно, к чему слова? Мы зря теряем время.

— Так что же, тащить ее с собой? — взмолился Карел. — Может, есть какие-нибудь другие варианты?

— Не тащить, мой храбрый Железный Дровосек, а сопровождать, бережно и аккуратно. Ибо с этой минуты она не только прекрасная дама, но и натуральный гейзер ценной информации. Поэтому обращайся с ней нежно и ласково, но все же не увлекайся. — Лис помедлил. — Хотя, прямо говоря, такой раскладец меня совсем не радует.


Ехали всю ночь. К рассвету Женя едва держалась в седле, глаза смыкались сами собой. Но каждый раз, когда голова сонно клонилась на грудь, резкий оклик одергивал ее, выводя из оцепенения.

— Проснись, до полудня идем без остановок.

— Я больше не могу, — пробормотала Евгения, и тут же острие клинка ткнулось в ее бок.

— Можешь.

Женечка глубоко вздохнула, стараясь отстраниться. Близость холодной стали умела открывать в человеке новые силы.

Они поднялись на холм, и в тот миг, когда уже собирались спускаться, абарец резко осадил коня.

— Назад!

Посреди расстилавшейся внизу равнины, развернувшись цепью, двигались всадники.

— Я сказал — назад! — хватая под уздцы коня замешкавшейся пленницы, по-волчьи зарычал чужак.

— Постой! — взмолилась девушка.

— Что еще за «постой»! Галоп! Только попробуй отстать!

— Постой! — голос Женечки зазвенел, точно колокольчик, призывающий шумящий зал к тишине. — Кони устали, так нам не уйти. Я обещала, что проведу тебя через облаву. Доверься мне, и будешь в полной безопасности.

Абарец смерил ее недобрым взглядом.

— Будь по-твоему. Но одно твое неверное движение…

— Я знаю.


Стреноженные кони паслись на лугу у подножия холма. Благородная дама мирно дремала на расстеленном в траве багровом плаще. Суровый воин сидел около нее, охраняя сон, и, чтобы скоротать время, чиркал точильным камнем по и без того отточенному лезвию скрамасакса.

— Кто это? — подъезжая к занятому делом воину, спросил командир всадников облавы.

— Благородная дама Ойген, — не поднимая глаз от блистающей стали, произнес воин.

Едва услышав свое имя, девушка открыла глаза и, смерив недоуменным взглядом всадников, поинтересовалась:

— Он с вами?

— Кто? — с недоумением спросил один из подъехавших.

— Мой жених, сэр Жант. Кто же еще?

— Нет, — покачал головой старший воин. — Когда мы выезжали из Парижа, он оставался подле кесаря.

Благородная дама Ойген резко вскочила на ноги.

— Ах так?! Значит, он в Париже?! Так вот, немедленно поезжайте в столицу и передайте герцогу Нурсийскому, что до полудня я жду его здесь. Если он не появится, может считать нашу помолвку расторгнутой и более не искать меня! — Она уперла руки в бока. — Ну что застыли? Давайте, давайте, быстрее!

— Ты хитра, как змея, — глядя вслед удаляющимся всадникам, проговорил абарец.

— Я соблюдаю договоренности, — негромко проговорила благородная дама. — Можешь не сомневаться, вскоре герцог будет здесь, а значит, именно тут можно оставить записку с условиями обмена.

— Хитра, как змея, — повторил абарский шпион, и на лице его появилось нечто, самую малость напоминающее улыбку.

## ГЛАВА 17

> Неосмотрительно искать черного мастифа в темной аллее, особенно если он там есть.

> Сэр Хьюго Баскервилль

Мастер Элигий не мог успокоиться. Сообщение менестреля о внезапном отъезде Рейнара-нурсийца на охоту в первый момент повергло его в глубокое недоумение. Не то чтобы он был решительным противником лихой забавы, но, как ему представлялось, такому человеку, как его новый знакомец, желание загнать оленя или проткнуть рогатиной кабана в столь опасный момент не могло прийти в голову. Может, речь идет совсем об иной охоте? Кажется, именно на это намекал мальчишка.

Он прислушался. Кругом болтали о похищении абарцем благородной дамы Ойген. «Ну конечно! Тогда понятно. Но как не вовремя!»

Элигий шел по улице, досадуя на внезапный поворот событий. Мастер Рейнар, несомненно, был полезным союзником, но, если рассудить здраво, разве рассчитывал он на его помощь прежде? Если предстоит бороться за свои интересы одному, значит, так тому и быть. На то они и «свои интересы».

Он шел, не глядя на окружающих. Если бы не угрюмые стражи, прокладывающие ему путь в толпе, непременно столкнулся бы с кем-нибудь лоб в лоб. «Если венец и впрямь предназначался неуемному майордому, — рассуждал он, шагая вслед широкоплечим охранникам, — тот ни за что не оставит затею взойти на трон. Сейчас ему самое время затеять новые козни.

Конечно, естественный его союзник в этом — папский легат. Пока Дагоберт, да и любой из его рода, у власти — в Риме покоя не будет. Потомки Меровея никогда не признают за святейшим папой столь желанного права распоряжаться в землях франков. А Пипин очень даже может на это пойти — лишь бы только сесть на трон».

Элигий коснулся плеча одного из телохранителей.

— К резиденции легата.

Как и положено потомственному золотых дел мастеру, чьи предки еще при Цезаре были известны как большие знатоки этого тонкого ремесла, Элигий умел чувствовать самоцветы. Сколько раз слуги заставали его сидящим в саду, подолгу не отрывая взгляда от граней прекрасного камня. Они сочли бы это хозяйским чудачеством, если бы не слышали от кого-то, что таким образом мастер постигает душу этого чуда природы. Иные считали, что сие — колдовство и богопротивная ересь, ведь у камня нет и быть не может души! Но украшения, вышедшие из рук мастера над мастерами, казались истинно живыми. Они будто срастались с человеком, который их носил, подчеркивая его благородство и величие.

Но больше, чем золото и драгоценности, Элигий ценил людей, которые могут быть полезными в его восхождении к заветной цели. Для таких он не жалел ничего.

К одному из них сейчас лежал его путь. Человек этот занимал в свите его преосвященства пост не слишком заметный, но важнейший: по распоряжению легата он составлял красивые гладкие тексты воззваний и писем, готовил материалы для пастырских докладов в Рим, а порой даже и проповеди его преосвященства. Под рукой этого грамотея состояла целая армия писцов и смиренных братьев, готовых мчаться во все концы страны со срочными посланиями. Но главное, за что платил мастер Элигий, и платил немалую цену, — было знание.

Казалось, этот незаметный человек знает все обо всех. Если кому-то из свиты требовался наперсный крест или изящный браслет для смазливой парижанки — прилежный секретарь-камерарий ловил пожелание на лету и, не теряя времени, доводил до сведения золотых дел мастера. То же касалось и монет: если у кого-то они вдруг заканчивались, можно было легко занять у добряги Элигия. Причем не всегда требовалось отдавать золотом — мастер охотно принимал в уплату «небольшие дружеские услуги».

Увидев старого знакомого, глава канцелярии заулыбался и двинулся навстречу.

— Приветствую вас, дорогой мастер! Вы, несомненно, пришли узнать о судьбе драгоценных камней, найденных среди вещей коварного абарца?

— И это тоже, друг мой, — кивнул мастер Элигий. — Но сегодня мне нужно кое-что другое.

— Что же? — секретарь напрягся.

— Скажите, как часто бывает наш майордом у его преосвященства?

Камерарий бросил на посетителя осторожный взгляд, но тут же увидел мешочек с монетами на протянутой ладони.

— Каждый день, — сметя подношение к себе в рукав, тихо сказал римлянин. — Иногда и по нескольку раз.

— А сегодня был?

— Еще нет.

— Я был бы весьма благодарен, — делая акцент на каждом слове, почти шепотом добавил мастер Элигий, — если бы каким-то образом мне становилось известно содержание их разговоров.

Глава канцелярии чуть опустил веки и заинтересованно воззрился на гостя из-под длинных ресниц.

— Надеюсь, вы понимаете, о чем просите?

Элигий поглядел куда-то вдаль, словно пропуская вопрос мимо ушей.

— Я думаю, это возможно, но будет стоить… немалых усилий… — продолжил его собеседник, перебирая четки.

Золотых дел мастер чуть прикрыл глаза, показывая свое согласие на неназванные условия.

— Хорошо, — кивнул камерарий, — вечером я сообщу все, что удастся разузнать.

Мастер Элигий чуть заметно покачал головой.

— Нет, сразу, как только закончится беседа.

Тайный агент от неожиданности запнулся, хотел что-то сказать, но внезапно от ворот донеслось:

— Сиятельный майордом Нейстрии к его высокопреосвященству!

— А вот и он, — хмыкнул мастер над мастерами. — Легок на помине.


Кардинал Бассотури глянул на своего камерария, замершего в ожидании распоряжений.

— Скройся за ширмой, — скомандовал тот. — Записывай все, что будет говорить этот человек. Если ты понадобишься, я подам знак.

Доверенное лицо его преосвященства не заставил повторять дважды. Подобный маневр не был ему в новинку. Умение запоминать, писать быстро и сидеть тихо, почти не дыша, весьма ценилось господином и было особым предметом его профессиональной гордости. Вскоре после встречи ему надлежало начисто переписать свои заметки, передать их папскому легату и уже с его подписью отправить в Рим. Таково было настоятельное требование Святейшего Папы. Ни одно слово, которым впоследствии можно будет воспользоваться, не должно было пропасть всуе.

Лишь только он скрылся за ширмой и занял обычное место, в покои его высокопреосвященства быстрым шагом вошел Пипин Геристальский. Едва ответив на приветствие, он тут же приступил к делу.

— Дагоберт собирает войска и в скором времени будет готов выступить навстречу абарам.

— Да, я уже знаю об этом, — кивнул легат.

— Не сомневаюсь, — недовольно скривился Пипин. — Но что это будет значить для нас?

— Будем надеяться на победу над общим врагом, сын мой.

— О, да! — лицо майордома исказила недобрая гримаса. — Конечно, на победу, иначе ни вам, ни мне больше не будет дела до происходящего в этом мире. Но каким будет мир после нашей победы? Мальчишка намерен сам повести войска, он говорит, что разговаривал с отцом, и тот предрек ему победу.

— Да, я знаю, — с неподражаемым изяществом повторил папский легат. — В городе уже все твердят об этом.

— Именно так, ваше преосвященство, именно так. И это говорит лишь об одном: после великой победы, дай Бог нам дожить до нее, Рим действительно будет вынужден канонизировать Дагоберта.

— Вероятно, так и будет, — подтвердил кардинал, опуская глаза, точно рассматривая лежащий перед ним на столе пергамент.

— Но тогда вы канонизируете дракона! — не скрывая эмоций, гневно воскликнул Пипин.

— Милость Господа нашего безгранична. И если Он избрал дракона стать Оком Провидения, вправе ли мы, потомки Адама и Евы, изгнанные из Эдемского сада за непослушание, судить о мудрости деяний Его?

Майордом так скрипнул зубами, что слышно было за ширмой, и старательный начальник канцелярии отметил на полях, что собеседник его высокопреосвященства выражает крайнее недовольство.

— Надеюсь, вы понимаете, — наконец справившись с обуревающими его чувствами, процедил Пипин, — что такой шаг напрочь лишит вас возможности сделать франкские земли частью новой Римской империи? Дагоберт никогда не пойдет на это, и чем старше он будет становиться, тем крепче вы будете чувствовать его руку или, вернее сказать, драконьи когти.

— К чему ты призываешь меня?! — кардинал Бассотури поднялся с кресла. — Не мы ли совсем недавно умоляли Дагоберта обнажить меч против абарских воинств? А теперь? Сказать, что франкское воинство может сидеть по своим домам? Это нелепость, не знающая себе равных. Франки, к тому же поддержанные аквитанцами Гизеллы, составляют наибольшую часть христианского воинства к западу от Константинова града.

— Я не предлагаю вам этого. Напротив, я хочу, чтобы мы объединили усилия и заставили мальчишку остаться дома. Я сам, как и подобает майордому, возглавлю наше войско. Если Господь и впрямь обещает нам победу, думаю, ему нет разницы, кто поведет в бой наших храбрецов.

— Замысел Божий сокрыт от нас, — мягко пожурил его кардинал. — В остальном же суть твоих слов понятна. Лавры победителя легко сменить на венец кесаря, но все, что мне довелось видеть и слышать, говорит, что юный кесарь ни за что не пожелает остаться в Париже. Быть может, друг мой, тебе известен способ остановить его?

— Я сделаю это! — злобно процедил побагровевший от негодования Пипин. — А если нет, я буду рядом с кесарем в бою и положусь на переменчивость военной удачи.

— Ступай с Богом, сын мой, — кардинал Бассотури прикрыл глаза, давая понять, что аудиенция закончена. — Пусть свершится предначертанное. И остерегайся необдуманных слов. — Он приблизился вплотную к майордому, притянул его к себе и прошептал на ухо: — Остерегайся их больше, чем деяний!


Следопыт редко вспоминал свое имя. В той лесной деревушке, где он вырос, имя было ни к чему. Всех детишек там знали наперечет и звали «сын кузнеца», «сын плотника»… Он был «сын охотника». А потом, когда вырос, нужды в имени совсем не стало. В лесу некому спрашивать, а большую часть своей жизни следопыт проводил именно там. Он слыл лучшим звероловом в округе, поскольку обладал умением редкостным не только в этом краю, а во всех, куда его заносило, — без всякой собаки он чуял след. Другие могли обнаружить зверя в лесной чащобе, отыскать его тропу. Для него же сам воздух был насыщен следами, точно истоптанная вдоль и поперек тропа.

Вот и сейчас он лишь раз потянул носом запах лоскута, хранившего следы абарца, и мог поклясться, что не перепутает его ни с каким другим — ни сегодня, ни через десять лет.

Небольшой отряд покинул город, едва открылся перевоз через Сену. Не обращая внимания на хмурых стражей, жаждущих крови, следопыт мчался вперед, и ветер щедро дарил ему запах пытающейся ускользнуть добычи. Кони шли рысью, хотя следопыт все время норовил пустить своего в галоп, так что стражникам приходилось его постоянно одергивать. Сердце охотника ликовало, предчувствуя встречу с крупным зверем. А то, что зверем на этот раз был человек, — ему-то что за дело?! Запах чужака пьянил его, он был незнакомый, резкий, напитанный опасностью, злобой, какими-то дурманящими травяными ароматами.

Следопыт чуял также и тех, кто скакал позади. Не оборачиваясь, он мог сказать, что единственное желание этих людей — вонзить свое оружие в загоняемую добычу. Ему была понятна их ярость, но все же охотнику она казалась глупой. Стражи мастера Элигия представлялись кем-то вроде глупых пустолаек, решивших вдруг напасть на подраненного медведя.

Он пытался объяснить хмурому силачу Мустафе, насколько опасна их добыча, но тот лишь сделал вид, что ничего не понимает, и приказал лесному жителю не останавливаться. Тот лишь отвернулся, поморщившись.

Ему не нравились спутники, совсем не нравились. Они любили убивать себе подобных и всякий раз получали от этого горячее наслаждение.

Охотнику такая дикость была чужда: убив на охоте дикого зверя, он непременно склонялся над ним, прося дух жертвы не таить обиду, объясняя, что лишь нужда заставила отнять его жизнь. В их селении любой мальчишка знал, что, если не сделать этого, дух зверя не оставит в покое своего убийцу. А уж в том, что самый ужасный зверь — это человек, следопыту сомневаться не приходилось.

Весь оставшийся путь он скакал молча и лишь ближе к вечеру выставил руку в предостерегающем жесте, проговорил тихо и осторожно:

— Уже близко. Он здесь.

— Впереди? — осведомился Мустафа.

— Да, почти не движется. Наверное, привал.

Страж мастера Элигия дал остальным команду спешиться. На его лице мелькнула хищная гримаса — место как нельзя лучше подходило для западни: высокий берег реки почти отвесной стеной обрывался в воду. Спуск имел в высоту без малого семь человеческих ростов, так что отсюда не уйти. Мустафа что-то приказал своим людям на родном языке. Те, стараясь двигаться как можно тише, выстроились линией, изогнули ее дутой и, сжимая петлю, начали тихо приближаться к месту стоянки.

Следопыт глянул им вслед, неодобрительно покачал головой и, прикрыв глаза, втянул носом далекий запах. Чтобы видеть, ему сейчас не нужно было зрение. Большой зверь вдруг очнулся от дремотного оцепенения и вскочил на ноги, готовый к бою. Загонщики двигались тихо — для воинов, так очень тихо. Но тщетно — зверь, казалось, слышал каждый их шаг. Охотник не спеша снял с луки седла притороченное копье, толстое, с широким наконечником, оснащенным развернутыми ушами рожна. С таким можно ходить и на медведя, не то что на человека.

Между тем воины приближались к зверю, предвкушая близкую победу. Охотник чуял острый аромат этого предвкушения, и еще один, густо смешанный с ним, очень знакомый — запах скорой гибели. И хотя время от времени забредавший в лесное селение монах, некогда крестивший его, утверждал, что «все в руке Господней» и невозможно унюхать приближение смерти, именно этот запах следопыт ощущал сейчас сильнее всех прочих. Охотник бесшумно скользнул в сгущающуюся тьму и точно растворился в ней.


Абарец вскинулся, будто острая игла вонзилась ему в бок, — враг был совсем рядом. Быстрее ящерицы он скользнул в кусты, успев прошипеть расположившейся у костерка девушке:

— Сиди тихо. Вздумаешь бежать — всажу кинжал между лопаток!

Еще несколько мгновений — и дурное предчувствие сменилось уверенностью. Он уже ясно различал крадущиеся шаги преследователей. Невольная ухмылка мелькнула на его лице — те самые трое битых из резиденции легата, с ними еще трое. Шестеро бойцов по его голову — это хорошо, значит, боятся.

Они двигались широкой дугой, не упуская из виду чуть заметное пламя костерка и человеческую фигуру рядом с ним. Абарец притаился, стараясь не дышать. «Замечательно идут. Ну, давайте, — твердил он про себя, будто уговаривая вожделенную жертву, — давайте же, чего вы ждете?! Подходите ближе, еще ближе!»

Обуревавшая его жажда крови стала почти нестерпимой. Он сжимал и разжимал пальцы на рукояти кинжала, и вот, наконец, спина крайнего из шестерки нападавших оказалась в полушаге от него.

Резко выдохнув, абарец взвился с места и по самую рукоять вогнал кинжал в затылок врага. Тот рухнул, не издав ни звука. В тот миг, когда другой преследователь повернулся на шум падения, абарец оказался совсем рядом, и острие кинжала рассекло гортань еще одного мавра.

Оставшиеся четверо, сообразив, что их атакуют, быстро перестроились. Казалось, сейчас козопасу ничего не стоило скрыться в темноте, но он стоял на месте, равнодушно наблюдая за передвижениями врага. Те окружали его, готовясь пустить в ход восточные мечи сейфы. Абарец же стоял как вкопанный, даже не касаясь висящего на поясе скрамасакса. Просто стоял, глядел и ухмылялся.

— Ну вот, вы все и здесь, — прошептал он, когда до каждого из врагов оставалось не более двух шагов. — Теперь вам от меня не уйти.

Мустафа заметил, как двинулось бедро абарца, и вовремя отпрянул. Лежавший в траве сучковатый посох точно по волшебству взвился с земли и, очутившись в руке беглеца, начал смертоносную пляску.

Удар — и окованное железом острие вонзилось в глазницу одного из мавров. Тот с воем рухнул наземь и, охватив ладонями голову, забился в корчах. Это не остановило атаки. Лезвия сейфов мелькали, точно молнии. Трое воинов горели страстью отомстить за унижения, растерзать врага, не желавшего сдаваться. Его доспех в нескольких местах уже был рассечен, кровь темными пятнами проступала на полированном железе, но, казалось, подобные мелочи его вовсе не тревожат.

Неуловимым движением козопас проскальзывал между воинами, ловя момент для решительного броска. Вот посох, свистнув, обрушился на затылок раненого, ломая ему шейные позвонки. Вот тяжелый удар под колени сбил еще одного мавра, и едва тот коснулся лопатками почвы — второй удар пробил ему кадык.

Воспользовавшись секундной заминкой, последний из людей Мустафы бросился на абарца, по-медвежьи стараясь облапить его. Не тут-то было: пастух стремительно извернулся, отточенная сталь клинка выскользнула из неказистого посоха и, легко развалив на части франкскую кольчугу, вспорола мавру живот. Несчастный вцепился омертвевшими пальцами в свисавший клок вражеского доспеха и, своим весом разрывая железные кольца, рухнул к ногам противника.

Но именно в это мгновение Мустафа быстрее куницы обрушился на спину абарца, норовя вонзить кинжал в горло, где под смуглой кожей чуть заметно пульсировала жилка. Стальное лезвие рассекло шнурок амулета, из раны брызнула алая кровь.

Абарец дернулся и оказался у самого обрыва. Мустафа рванулся за ним, стараясь удержаться и снова всадить кинжал в шею врага. Еще мгновение… Смерть привычно занесла косу, но тут же разочарованно опустила ее.

Благородная дама Ойген, до той поры наблюдавшая бой со стороны, бросилась в ноги Мустафе и, подхватив под колени, толкнула плечом в живот. Размахивая в ужасе руками, Мустафа полетел с обрыва, поминая шайтана и его родню. Женя увидела, как сорвавшейся звездой блеснула в воздухе и вслед за мавром канула в темную воду золотистая искорка абарского талисмана.

— Ты-ы-ы… — прохрипел раненый воин, пытаясь поймать исчезающее сокровище, но тщетно — золотистый камень исчез из виду. Абарец, покачнулся и обессиленно упал близ самой кромки обрыва, вонзив в плоть земли отточенную сталь клинка.

— Это было круто, — удивленно констатировал Лис. — Хорошо, что немы оказались у него на пути. Жень, логика требует прикончить твоего любезного спутника. Но, блин, он нам нужен живым и говорливым! У тебя аптечка с собой?

— Только самое необходимое. Та, что в поясе.

— Под синим камнем тюбик с ранозаживляющей мазью. Под красным — с кровеостанавливающей. Если разбираешься в травах, лучше погляди что-нибудь из народной медицины.

— Разбираюсь, я же на Урале выросла. Здесь крапивы полно. Она кровеостанавливающая и противовоспалительная.

— О, крапива в самый раз. Сейчас бы его по ягодицам отхлестать для пущей вразумляемости, шоб неделю, как конь, стоя спал. Но комиссия по этике этого не одобрит, скажут, что мы глумились над военнопленным и тем самым разлагали нравы. Вот скажи, о профессиональный мозговед, как можно разложить то, что еще и не образовалось? Ладно, можешь не отвечать, вопрос рыцарственный, в смысле, риторический. Пока жертва мавританского произвола в отключке, займись сбором урожая.

Женя поднялась и, проверив, дышит ли абарец, направилась к ближним зарослям.

— Самое время, — прошептал следопыт, чуть заметно улыбнулся и, поудобнее перехватив копье, вышел из тени.

## ГЛАВА 18

> Единственным препятствием нашим планам на завтра могут стать наши действия сегодня.

> Франклин Делано Рузвельт

Солнце уже поднялось над верхушками самых высоких деревьев и вовсю любопытствовало, что там творится под вековыми кронами. Карел старался не глядеть на свою незваную спутницу, ибо всякий раз, когда она встречалась с ним взглядом, в нем читалось: «Да, да, это ты виноват. Я, между прочим, слабая женщина. Как ты мог допустить…»

— Господин инструктор! — наконец страдальчески взмолился нурсийский престолонаследник. — Можно я ее где-нибудь в лесу оставлю?

— Вот это ты дал! — хмыкнул Сергей. — Ты шо, хочешь, чтоб задолго до появления ужастика про Красную Шапочку здесь пугали детей сказками о коварном принце, который обольстил сестру майордома и бросил ее в лесу на растерзание злым короедам?

— Ага! — возмутился Карел. — Ее оставишь на растерзание! Она сама кого хочешь растерзает!

— Ну вот, как найдешь, кто готов растерзаться, можешь ему на память оставить. А пока перестань стонать и тащи сюда этот родник информации. Буратино под рубанком и то держался лучше. Представь себе, шо ты ее охраняешь.

— О, точно! — Карел с неожиданной радостью поглядел на спутницу. — Сударыня, прошу вас сохранять молчание. Двигайтесь точно вслед за мной. Мы находимся в зоне повышенной опасности. Если увидите или услышите что-нибудь подозрительное — немедленно подавайте сигнал голосом: «Внимание, лево, внимание, право!» Можно по обстоятельствам. Фрейднур, ты замыкаешь колонну и, стало быть, отслеживаешь тыл.

— Я — да, я, это — да, — закивал норманн.

Глаза девушки восторженно распахнулись, губы удивленно приоткрылись, щеки расцвели нежным румянцем.

— Какой ты милый, — проворковала она. — Ты меня защищаешь? Прости, что плохо думала о тебе. Ты такой… — она подняла глаза к солнцу, которое тут же стыдливо укрылось за облаком. — Ты самый лучший!

— Нам нужно очень спешить, — выдавил Карел, поворачивая коня.

А на канале закрытой связи неслось:

— Господин инструктор, это не подействовало. Ну чего она ко мне прицепилась? Я же никогда ничего такого. А она — вот.

— Знаешь шо, мой немерено дорогой Железный Дровосек, есть у меня одна антинаучная мысль, нелепая, как заметки Эвклида на трудах Лобачевского. Но пока мне видится буквально следующее. — Сергей выдержал паузу. — Ты только ноги покрепче в стремена засунь, не выпади из седла.

— Что, все так плохо?

— Если тебя утешит: все плохо, но, возможно, не так. Короче, этой милой барышне ты достался в наследство.

— То есть как это?

— Я в средневековом юридическом крючкотворстве не специалист, но думаю, как движимое имущество. Уж не знаю, чем ты глянулся небезызвестной тебе гарпии, но, видимо, ее энергоинформационный обмен с реальной сестрой Пипина происходил на более глубоком уровне, чем мы предполагали. Поэтому твоей пылкой фанатке отчасти передались специфические качества гарпии. В частности, ее почти гастрономический интерес к тебе.

— Почему еще гастрономический? — возмутился сэр Жант.

— Ну, — Лис замялся, подыскивая слова, — пока нас не слышат девушки… она хотела, чтобы ты был внутри нее либо в качестве мужчины, либо в качестве отбивной. Можешь утешиться: нынешняя Брунгильда на второй вариант не претендует. Во всяком случае, пока.

— Спасибо, успокоили, — тяжело вздохнул богемец.

— Ладно, не падай духом, у этой ситуации есть и положительная сторона: судя по речам Брунгильды, каким-то образом ей передались и определенные знания гарпии, может, ее воспоминания — хрен поймешь. А посему, мой юный друг, радуйся, что вас сопровождает Фрейднур и это мешает наследнице заявить на тебя суверенные права первого типа на ближайшей тенистой полянке. Давай лучше поторопись, пора уже нам воссоединиться с нашей милосердной сестрой, ибо, судя по характеру ранений пациента, ей сейчас понадобятся медбратья… или санитары со смирительной кольчужкой — как уж карта ляжет.


Следопыт появился из-за куста бесшумно, точно сгустившийся ночной туман. Он часто охотился ночью и прекрасно видел в темноте. Ну, может, самую малость не так, как ясным днем. Враг лежал на земле поверженный и лишь стонал. Его женщина, наскоро перевязав ему раны, куда-то убежала. Возможно, и не куда-то, а просто убежала — зачем ей кусок полуживого мяса?

В какой-то момент он даже пожалел ее: несладко одной в чужой, незнакомой земле. Впрочем, женщина ему была не нужна. Он должен добыть лишь голову большого зверя. За нее мастер Элигий даст хорошие деньги! Следопыт довольно улыбнулся: если бы пустолайки не кичились силой, а потрудились услышать его слова, может, до сих пор были бы живы. А так вознаграждение достанется ему одному — еще лучше. Золото сейчас нужно, очень нужно. Иначе разве оставил бы он родные леса, разве пошел бы в услужение?

Совсем недавно бургунды напали на его селение, увели в плен жителей. Тогда, на беду, охотник был в лесу. Когда вернулся — нашел лишь остывающее пепелище да воющих у развалин собак. Проследить, куда увели полон, не составило труда, однако отбить его у сотни воинов было невозможно. А чтобы выкупить — нужны были монеты, и немало.

И вот его золото лежало на обрывистом берегу и хрипело, ежеминутно теряя кровь, струящуюся из многих ран. Вот сейчас — один удар копьем большому зверю в сердце — и все будет кончено. Пожалуй, большой зверь и сам бы сказал ему спасибо за избавление от страданий, если бы мог. Он поглядел на поверженного врага — сильный, очень сильный зверь. Так по виду, может, и не скажешь, но охотник хорошо умел различать, где видимость, а где истина. На какой-то миг ему даже стало жаль убивать большого зверя. Он отогнал это глупое чувство и размахнулся, чтобы привычным ударом вогнать острие между ребер, в одно движение оборвать жизнь, не продлевая бесполезных мучений.

— Стой! — раздалось неподалеку. Женщина большого зверя мчалась со всех ног, потрясая объемистым пучком травы.

— Колдовство, — поморщился охотник и вновь повернулся к жертве. Конечно, женщина не была ему помехой, однако убивать большого зверя прямо у нее на глазах было против обычаев и правил. Но с другой стороны, какие уж тут правила, когда речь идет о выкупе! Он чуть помедлил, вновь намечая место для удара.

— Стой! — женщина в три прыжка оказалась рядом и с силой дернула следопыта за плечо. Он, не оглядываясь, попытался оттолкнуть спятившую от горя самку, но тут удар, резкий и чрезвычайно болезненный, ожег ему лицо. Охотник яростно зарычал, оборачиваясь. Глаз открыть он не мог, щеки и лоб горели, будто ошпаренные кипятком. Но чтобы обнаружить новую жертву, глаза были не нужны.

Он быстро вытянул к ней руку, пытаясь схватить. Но женщина вдруг впилась в нее тонкими, но крепкими пальцами и потянула на себя, затем по дуге вниз, быстро, словно в странном танце. Охотник попытался вырваться. Женщина ему не мешала, она даже помогла, опередив его намерение, да так ловко, что зверолов, сам не поняв, что стряслось, вдруг опрокинулся на спину. Благородная дама тут же оказалась верхом у него на груди. Он выставил перед собой древко копья, отгораживаясь от той, кого еще мгновение назад считал беззащитной жертвой.

«Нельзя, нельзя убивать мужчину перед его женщиной», — мелькнуло у него в голове. Спутница большого зверя схватилась за древко, пытаясь вырвать его из рук охотника. Это было ее ошибкой, охотник почувствовал радость. Он резко упер в землю наконечник копья и повернулся, опрокидывая противницу. Свалил наземь, вскочил, уцепился за копье… «Вжик!» — длинная, в ярд, стрела вонзилась в древко лишь на самую малость выше его пальца.

— Приятель! — раздалось за спиной. — Палку-то брось, а то, неровен час, в затылок стрелу всажу!

Охотник чуть не взвыл от досады. Вожделенное золото ускользало, как вода меж пальцев. Как же он не учуял близкого врага? Увлекся схваткой, утратил осторожность. Но что теперь? Следопыт вздохнул: теперь он сам добыча.

— Поворачивайся! — вновь скомандовал насмешливый, но очень жесткий, не допускающий возражений голос. — Только, ради бога, без резких движений.


Элигий потирал руки. Вот, значит, как! Прекрасно, прекрасно! Остерегаться слов, а не дел! Вполне доходчиво: Пипин намеревается убить кесаря в грядущем походе, а спихнуть все на врагов-абаров и таким путем захватить, наконец, трон! Что же еще это может значить?!

В голове мелькнула шальная мысль: «Может, помочь ему? Ведь если Пипин станет кесарем, ему тоже понадобится майордом! — Золотых дел мастер мотнул головой. — Понадобится, но уж точно он найдет такого среди прихлебал, кого-нибудь сильного, знатного и не слишком умного. Нет, держаться надо Дагоберта, только с ним можно подняться… Хочет убить. Но как он будет убивать? Вряд ли посреди войска, там сразу найдутся те, кто станет на защиту государя. Да что там, станут на защиту — попросту захотят полакомиться от имений и богатств опального майордома».

Элигий отдавал себе отчет, что и сам не прочь запустить обе руки в его казну, стать хозяином бесхозных замков, быть может, даже жениться на сестре Пипина, чтобы тем самым унять досужие разговоры. Но для всего этого необходимо стать тенью юного кесаря, его правой рукой, глазами и ушами.

«Хочет убить… — мысль шла по кругу, возвращая его к новостям, просочившимся из кардинальской резиденции. — Проще всего убить человека в бою. Конечно, можно и в походе. Скажем, конь понес, сорвался в пропасть, а с ним, о ужас, и молодой государь — поди, догадайся! А даже если догадаешься, как уберечься? За каждым валуном, на каждой тропе своего человека не поставишь…

Разве что…» — мысль была до того занятная, что Элигий, украшавший тонкий паз крученой золотой нитью, так и остался сидеть с поднятым молоточком в руках.

Да, так и нужно поступить. Если невозможно предугадать, где и как готовится засада, то и не следует гадать — нужно подготовить ее, но сделать так, чтобы в решающий момент охотник сам оказался дичью.

Элигий собрался было оставить все и бежать во дворец, сообщить кесарю о готовящемся покушении, вовлечь его в свой замысел. Уже вскочил, уже отбросил молоточек, но остановился.

«Нет, надо взяться по-другому. Ведь, по сути, кто я сейчас для кесаря? Умелый ремесленник. Ну, хорошо, сообщу я о том, что Пипин замышляет нечто злодейское. Что с того? Вряд ли Дагоберт питает иллюзии насчет верности первейшего из вельмож. Терпит лишь потому, что за Пипином немалая сила и, пока суд да дело, надо сохранять мир в стране. Нет, идти к Дагоберту рано. Нужно выждать и ударить, не оставляя врагу ни единого шанса, иначе шанса не будет уже у меня».

Элигий еще раз пожалел об отъезде нурсийцев. Мастер Рейнар был бы отличной подмогой. Такой, как этот малый, можно не сомневаться, способен придумать хитроумную каверзу, как заманить в ловушку майордома, заставить подлого змея отравиться собственным ядом. Но его поблизости нет, как ни сокрушайся. Впрочем, красавчик менестрель заверял, что может быстро передать ему любую весть.

Мастер кликнул слугу.

— Отыщите нурсийского менестреля и пригласите к ужину. Скажете, что я желаю говорить с ним о каменьях, именуемых «драконья кровь».

Слуга низко поклонился и молча покинул мастерскую.

«А камни и впрямь хорошо бы как-то добыть», — глядя вслед удаляющемуся слуге, прошептал мастер.


Абарец застонал и открыл глаза.

— Лежи, не дергайся, — на отменном черногорском наречии раздалось у него над головой. Давешний нурсиец-переводчик склонился над ним, смазывая раны какой-то белой густо пахнущей массой. Абарец прислушался к ощущениям: там, где ран касались пальцы этого странного человека, боль утихала. — Ну шо, поздравляю с возвращением на этот свет! Поблагодари благородную даму Ойген. Кабы не она, уже взирал бы с небес на своих ненаглядных коз.

Раненый недовольно глянул на говоруна. Но тому, похоже, было все равно.

— Ну шо, криминальный авторитет, кличка Чабан, отбегался? Будем знакомиться или глазки строить?

Из всей фразы абарец понял лишь предложение знакомства и поморщился, в полной мере осознав гнусность своего положения. Что может быть позорнее для истинных воинов драконьего рода, чем попасть в плен к тем, чье назначение — отдавать жизни во славу небесного Господина, отца планеты, сотрясателя недр?

Горе ему, оставшемуся верным даже в тот час, когда многие драконьего рода изменили предназначению своему и стали лишь крылатыми шавками земных владык. Что все они могут знать о воинской чести? И как жить теперь, навеки покрывшись несмываемым позором? Абарец прикрыл глаза, призывая смерть вспомнить о том, кто столько лет дарил ей человеческие жизни. Теперь он готов на последнюю щедрость — подарить и свою.

— Ойген, ты все раны ему обработала? — раздалось над головой.

— Все, больше нет.

— Шо я могу сказать? Если мы отдельно не постараемся, тулово будет жить. Порезали его густо, но неглубоко. Посмотри у меня в седельной сумке, там банка с такой рыжей крышкой. Только будь аккуратна, это медицинский клей. Сейчас ему порезы заклеим, и станет как новенький. Ну шо, пастырь, молчишь, знакомиться-то будем? Или ты такой нелюдимый, шо лучше тебя оставить в покое и бросить на съедение волкам и воронью?

Абарец презрительно скривился, однако вдруг ощутил странное, прежде незнакомое чувство: ему почему-то хотелось жить, хотелось остро и страстно. Вовсе не мечталось, как прежде, устремиться в объятия смерти — самой прекрасной из женщин. Более того, он чувствовал благодарность к своей пленнице за спасение, чувствовал желание смотреть на нее долго, не отрываясь. От такого ощущения стало жутко, точно весь мир разлетелся в клочья и он вовсе не он, а кто-то чужой, вселившийся в изрубленное тело. «Колдовская мазь, — пронеслась в голове ужасная мысль. — Эти твари сильны ворожбой!»

Абарец начал шептать слова выученного в далеком детстве древнего, как горы, заговора от чужой колдовской силы. Бабка, передавшая ему сокровенное знание, уверяла, что стоит проговорить это заклятие — и вражьи чары от них расточатся тысячей черных мотыльков.

— …арук арук охан хур, — договорил он и открыл глаза, надеясь увидеть, как исчезают, сливаясь с ночной тьмой, клочья чужого заклинания.

Тощий нурсиец аккуратно поливал его раны чем-то прохладным, и те, казалось, уже начинали затягиваться. Ни одного мотылька, ни одного даже самого паршивого черного крылышка!

«Не может быть», — ошеломленно думал абарец и вдруг почувствовал, как что-то нестерпимо жжет глаза, как теснит грудь, а потом — о ужас! — ощутил, что плачет. Нет, не может быть! Он бы все сейчас отдал, чтобы осушить катящиеся по вискам слезы, чтобы никогда они не позорили его, тем более перед чужестранцами!

— Меня зовут Нурт, — через силу выдавил он. — Нурт из рода Предвечного дракона.


Конское ржание бесцеремонно растревожило ночную тишь.

— О! — Лис поднял указательный палец. — Благородная дама Ойген, кажись, твой приехал!

Женя возмущенно фыркнула:

— Ничего он не мой!

— По речам так и правда не Цицерон, но шо уж так сразу — немой? Он столько опасностей пережил, шоб сюда добраться! Вон, Брунгильду с собой притащил, шоб ты не сомневалась, какие лишения он способен превозмочь.

В этот миг всадники показались из темноты и очутились совсем рядом с разведенным на берегу костром.

— Привет участникам забега! — шевеля угли длинной веткой, небрежно бросил Сергей. — Так и будете свысока глядеть или спуститесь на бренную твердь?

Всадники спешились.

— Ойген! — Брунгильда, распахнув объятия, бросилась к ошеломленной нурсийке. — Прости меня! Я проскакала полторы сотни миль, чтобы просить тебя о прощении! Я так виновата, так виновата! Но это все он! — девушка ткнула пальцем в сэра Жанта.

— А что я? — страдальчески взвыл Карел.

— Тихо всем! Превратили мировую драму в мексиканский сериал! Врагу ворот, а у вас «чего — ничего, муси-пуси».

Между тем Брунгильда поймала Женечку и, невзирая на попытки отстраниться, стиснула так, что у несчастной хрустнули ребра.

— Сударыни, — вмешался Лис, — оставьте неуместные нежности и давайте займемся делом. Мы тут не баклуши бьем, а отечество спасаем. Между прочим, ваше отечество! Потом лобызаться будете.

Брунгильда отстранилась. Сама не зная, почему, она побаивалась насмешливого дядьку обожаемого принца.

— Шо-то мне подсказывает, мадемуазель Брунгильда, — между тем говорил Лис, — есть в глубине ваших мыслей што-то такое, шо и нам бы хорошо бы узнать.

Сестра майордома уставилась на Рейнара. Она готова была поклясться, что ничего не говорила, да и ее спутники не успели с ним даже словом перемолвиться.

— Да, я… — неожиданно запинаясь, начала она, пытаясь сообразить, как объяснить происхождение собственных знаний.

— Если вы хотите сказать, что унаследовали познания от вашей тезки и как бы родственницы, это я и так знаю.

Брунгильда на всякий случай отодвинулась от нурсийца. Она и сама опасалась признаться себе, что ее ночные видения — память гарпии.

— Я знаю о хаммари, — наконец выдавила она.

— Неслабое заявление, — хмыкнул Сергей. — А поподробнее?

— Хаммари идет сюда. Он никогда не смирится с изгнанием. Для него люди — ничто, комья грязи. Лишь драконы преграждают им путь. Но их становится все меньше. Хаммари наловчились уничтожать драконьи кладки в своем мире, и теперь только здесь, скрываясь, те могут выращивать своих детенышей. Но уже есть в этом мире земли, в которых хаммари одержали верх. Они уже повелевают целыми народами, — глаза Брунгильды гневно вспыхнули. — К примеру, вот ими, — она ткнула пальцем в сторону лежащего у костра абарца.

— Это неправда! — вскинулся тот. — Мы воины драконьего рода! Как и ваш Дагоберт, между прочим. Это они, — он кивнул в сторону Рейнара и стоявшего рядом сэра Жанта, — пришли сюда, чтобы вбить клин между братьями. Те, кого зовешь ты хаммари, — верные слуги сотрясателей недр.

— Не слуги, — отозвался охотник, сидевший поодаль со связанными руками и ногами. — Вовсе не слуги, я сам видел это.

## ГЛАВА 19

> Самому могучему дракону не просто убить самого мелкого червя.

> Ю Сен Чу

Все взгляды обратились к сидящему под деревом охотнику. С момента появления на берегу этот лесной человек не проронил ни слова. И вот теперь вдруг заговорил, резко и решительно.

— Я сам видел, — продолжил охотник. — Оленя подранил, тот убегал, я следом шел. У самых гор скалы, ущелья, следы туда вели. Вдруг грохот, рев, лес трясется. Я за валун, сижу тихо, чуть дышу. Смотрю — чудище, кривое, страшное, — четыре руки врастопырку, машет ими, как мельница крыльями, во все стороны камни летят. Сверху дракон — огромный, весь так и блещет. Хвостом чудище ударил — оно отлетело, на руки упало, перевернулось, вскочило — и бежать, на всех шести ногах. Дракон за ним — сверху лапами огрел, к земле прижал. А тот вдруг шипами оброс в единый миг. Дракон в сторону — и пламенем. Чудище покраснело все, закрутилось, шмыг в расщелину. Дракон хвостом поддел, над землей подбросил — и ну по нему лупить, чем только мог. И снова огнем, а потом в небо взмыл, а там, где чудище было, — только камни мелкие, и все.

— В смысле — все? — переспросил Лис.

Охотник поглядел на него удивленно.

— Все — нет чудища.

— Это я понял. Делось-то куда?

Зверолов вздохнул, досадуя, что нормальный человек не понимает очевидных вещей.

— Нет. Пропал.

— Он лжет, — простонал возмущенный пленник. — Или видел дракона-отступника. Только они нападают на Дарующих силу.

— Что? — оборвал его Лис. — А давай-ка с этого места подробнее. Кто такие Дарующие силу?

Нурт понял, что сболтнул лишнее, и молча отвернулся.

— Понятно. — Сергей активизировал связь. — Шо-то с памятью моей стало. Ну-ка, двоечники, какие будут соображения по поводу сенсационных новостей?

— По-моему, абарец в шоке, у него стрессовое состояние, происходит драматическое переосмысление всего прежнего опыта. — Женя приготовилась ставить подробный диагноз, учитывая психологические травмы прошлого и вполне осязаемые — нынешнего.

— Да нет, это он нам голову морочит, — перебил ее Карел.

— Погодите вы, людоведы, не о том спрашиваю! Какое нам сейчас дело, шо за эпидемия свирепствует в его внутреннем мире? Он же не пытается от армии на дурку закосить, ему справка не нужна. И нам она не нужна. А вот свои мозги включить очень даже следует: только шо подследственный обмолвился о существах, дарующих силу, и, судя по описанию, — это и есть хаммари. Ладно, для затравки послушайте мою версию. Если вдруг, откуда ни возьмись, появятся мысли, делитесь, не жадничайте.

Похоже, мои славные боевые единицы с минусом, пазл складывается. Хаммари, возможно, имея в качестве некой фишки дракона-отступника, вроде того, что хотели сделать из Дагоберта II, организовали бенефисную гастроль для небольшого, привыкшего выживать в тяжелых условиях народа. Картина вполне реальная: сидели абары на своем плато безвылазно, как гвоздь в заднице, ни влево, ни вправо. Все развлечения — соседу по кумполу настучать.

В общем, не успели они пристраститься дуть себе в ус — вдруг появляется нечто, крутое немерено, страшное, шо мои сны о вас. И говорит: ребяты, все вы — бездарные фуфлыжники, и мало того, шо вы фуфлыжники, у меня есть дракон, а заодно и дары для вас. Илия есть у дракона, что точнее, но не так прикольно. Публика, скорее всего, с ходу не прониклась столь наглой интерпретацией фактов, возможно, некоторые даже вспомнили культ предков, каких-нибудь богов удачной охоты.

Но тут им хаммари доступно объяснили, шо такое охота, шо такое неохота и чем одно отличается от другого. А дальше все по накатанной: верные в награду получили соответствующий знак, остальных — в топку. И пошли славные абарцы насаждать добро и сеять вокруг себя народное счастье.

— Вполне логично, — похвалила Евгения. — Очень здравая оценка, если, конечно, отбросить стиль изложения.

— Так, Женя, я просил делиться мыслями, а не отдавать последнее. Давай лучше по делу.

— А что, складно. Может, оно и так было, — с сомнением отозвался Карел. — Только что это нам дает?

— Мой храбрый друг, когда ты имеешь дело с абарами, глагол «дает» неприменим. Шо отберем — то и наше. А отобрать нам уже кое-что удалось.

— Что же, если не секрет? — поинтересовалась уязвленная отповедью Евгения Тимуровна.

— Именно шо секрет, и самое противное, шо от нас. Поэтому, звезда моей бессонной ночи, как раз на эту тему тебе следует разговорить своего подопечного. Сама понимаешь, если он с кем-то и пожелает говорить по душам, то не со мной и не с Карелом.

Но вот тебе на водку, в смысле, наводка, чтобы беседа была максимально осмысленной: личным знаком веры каждого из абарцев является знакомый нам камень. Как ты могла убедиться, без этой безделушки обездоленная боевая машина начинает деградировать до человека хмуролежащего. У пациента вдруг появляются всякие чувства, эмоции… не супергерой, а развалина, того и гляди, стихи начнет читать.

Из отсюда следует: «Кровь дракона», она же — «Корень огня», придает людям ряд не присущих им свойств. Сей факт подтвержден рядом весьма убедительных опытов над людьми и человекоподобными монстрами. Однако быть того не может, шоб такой судьбоносный процесс оставался без контроля. Шо-то я за хаммари подобного альтруизма не замечал. Раз есть перекачка энергии из сосуда в сосуд, должна существовать и волшебная кнопка «вкл/выкл». А вокруг этой кнопки какое-нибудь разухабистое святилище, в просторечии именуемое храмом.

Судя по тому, шо говорят наши криптологи начнет добытого Бастианом плана, то самое поваленное дерево, изображенное на пергаменте, — и есть не што иное, как абрис, путевая карта, позволяющая добраться до этого самого храма из любого мало-мальски крупного города Европы. Ну и, естественным образом, от храма к резидентурам.

— Но если мы знаем об этом, что еще нужно? Начинаем действовать!

— Девушка, не горячись. Во-первых, мы не знаем, а лишь предполагаем. Во-вторых, мало знать, где шо есть, хорошо бы еще знать, как туда добраться, и уж совсем замечательно — живым и здоровым. В-третьих, интересно бы знать, чего ради абары уводят туда захваченный молодняк и куда дальше он девается? И четвертое, возможно, главное: ты уверена, шо нам туда нужно соваться? Мы ведь не чернобыльские драконы, запасных голов в комплекте не имеется. Вдруг есть шанс обойтись без экстрима?

Ответы на эти вопросы я бы очень хотел получить от тебя после беседы с потерпевшим. Если что-то не понятно, спрашивай.

— Кажется, все понятно, — задумчиво ответила Женя.

— Тогда жду версий. Может, есть какие предположения по нулевой версии?

— Судя по всему, абары приносят в жертву своих пленников.

— По всему судить не надо. Судить нужно по фактам. А они, как обычно, упрямы до невозможности: на кой ляд тащить кучу народа за тридевять земель? Причем тащить аккуратно, стараясь не повредить. Что за пристрастие к стационарному жертвеннику? Шо, бог абаров принимает подношения в специальном окошке с девяти до двенадцати и с часу до трех? Представляешь себе такое?

— Признаться, не очень.

— Вот видишь! Мы должны четко представлять себе, что такое этот храм и как его использовать в борьбе против врагов. Так шо дерзай, любительница свежих мозгов, крути пациента, как пожелаешь, но уже сегодня — на крайняк завтра — результат должен быть.

— Значит, правду говорить мы не желаем?

Пленник отвернулся, всем видом показывая, что волю его не сломить и сотрудничать «со следствием» он не будет ни при каких обстоятельствах.

— Ладно, оставим этих человеко-анаболиков в покое. Может, о драконах расскажешь? Кто такие драконы-отступники?

Нурт закрыл глаза, изображая на лице полную отрешенность.

— Понятно, — насмешливо протянул Сергей. — «Он лежит и еле дышит, ручкой-ножкой не колышет». У защиты есть вопросы к обвиняемому?

— Уважаемый Нурт, поймите, ваше сознание в этот момент претерпевает острейшую встряску, идет переоценка ценностей, — с ноткой сострадания в голосе заговорила Евгения Тимуровна. — Конечно, в одиночку такой период пережить очень тяжело. Я не требую от вас немедленного ответа, но подумайте, проанализируйте свои ощущения. Быть может, вам стоит поговорить о них с понимающим человеком? Внутренняя борьба, выражавшаяся только в борьбе с обществом, можно так сказать, социумом, теперь обрела новый импульс. Теперь, кроме всего, это борьба с собой, разрушающая личность и запускающая глубинные деструктивные процессы, имеющие порой необратимый характер.

— Жень, погляди, как на тебя смотрит Фрейднур. Если у него и были сомнения, шо ты умеешь колдовать, то сейчас они растаяли, как эскимо за пазухой. Да шо там, Фрейднур… похоже, и твой клиент прежде не зная, что во франкском наречии слова такие есть. — Сергей ткнул пальцем в молчавшего пленника. Тот лежал, закрыв глаза и делая вид, что лишился чувств. Лишь мелко подрагивавшие ресницы выдавали, что этот человек безошибочно чует малейшую опасность, растворенную в воздухе.

— Нурт, ну ты конь педальный! — наконец возмутился Лис. — Тебя девушка за один вечер дважды спасла, а ты ей слова не хочешь сказать?

Кадык на горле абарца резко поднялся, затем опустился, точно он проглотил горькую пилюлю. Больше всего на свете ему сейчас хотелось умереть и не быть обязанным спасением своей бывшей пленнице. Хотелось сложить голову в бою, унеся с собой как можно больше вражеских жизней. Стать пленником — что может быть позорнее?

Абарец только плотнее сжал зубы, готовясь, как счастье, принять удар отточенной стали. Ведь что последует за яростью воина, как не это? Он лежал, стараясь в полной мере ощутить последние мгновения собственной жизни и принять сладость неминуемой смерти, как подобает мужчине его рода. Что мудрить, это была хорошая жизнь: много врагов пало от его руки, сотни раз поил он всесокрушающую сталь клинка чужой кровью… Он лежал, радуясь тому, как спокойно его дыхание. Воистину, ему не стыдно будет устремиться в объятия смерти.

— Ладно! — наконец раздалось над его головой. — Не хочешь говорить — и без тебя разберемся. Ты лучше подумай, как дальше жить. Убивать мы тебя не будем. Мы — особенно вот она — люди добрые, человеколюбивые. Зачем нам лишнее кровопролитие? Будешь по дому хлопотать, ну, там, уборка, чистка хлева… — Нурт едва сдержался, чтобы не закричать от ужаса. — Опять же, ты у нас, помнится, козопас со стажем. Найдем тебе коз, будешь пасти. Я вижу, ты меня слышишь, так шо пораскинь мозгами, если их тебе в прежние годы не отбили, инвалид бессмысленного труда. Срок тебе до утра. А пока — время позднее, становимся лагерем. Я покараулю до полуночи, герцог — после меня, потом разбудит Фрейднура.

— Карел, по секрету, как заступишь на пост, притворись спящим, можешь даже храпеть для убедительности, но дрыхнуть вполглаза. Следи за подругой дней твоих суровых.

— За Ойген?

— Господи, ну при чем тут Ойген? Ойген озаряет наши дни светом гуманности. За Брунгильдой следи.

— А что она?

— Это глубоко философский вопрос, я на такие на ночь глядя не отвечаю. А потому не парься, а держи ухо востро.


Она слышала зов, властный и неотступный, повелевающий встать и идти. «Враг должен быть убит, — стучало в висках. — Немедленно!» Она обвела взглядом спящих, увидела кинжал на поясе Фрейднура и, придержав ножны, чтобы не побеспокоить северянина, вытянула холодную отточенную сталь. Двигаясь неслышно и легко, кинула взгляд на дремлющего принца. «За все, что он совершил, он должен умереть, непременно должен умереть! Но не сейчас. Сейчас не его черед. Первым отправится к праотцам отступник!»

Она посмотрела на него с холодной ненавистью. «Изменивший Дающим силу — ничтожество, смерть его приходит ночной порой, незаметная никому, ибо только так ничто превращается в ничто».

Короткий взмах… пятерня, твердая, как медвежий капкан, схватила ее за запястье, вывернула, вырывая кинжал. Тот отлетел в сторону. Брунгильда рванулась…

И в тот же миг крепкие руки обхватили ее, точно бочарные обручи. Девица вздернулась, распахнула глаза:

— Нет, сэр Жант, что вы?! Оставьте меня!

Громкие крики переполошили каждого в лагере на берегу.

— Как ты можешь?! — завелась благородная дама Ойген.

— Э-э-э! — Фрейднур вскочил на ноги, пытаясь нащупать оружие.

— Зигмундыч, ты, часом, не ножик свой ищешь? — раздался из кустов насмешливый голос Лиса. — Так вот он. — Сергей вылез из зарослей, держа вылетевшее из руки Брунгильды оружие. — Молодец, сэр Жант, хорошо сработано!

— Не смейте трогать сестру господина!

— Фрейднур, — в голосе Сергея слышалась жалость, — ты бы хоть помолчал себе молча. Если бы наш добрый герцог не был настороже, утро для тебя могло бы не наступить. Эта Бруня сперла у тебя железку и собиралась тут устроить небольшую художественную резню.

— Не может такого быть! — возмутился северянин.

— Не верь ему! — заорала Брунгильда. — Я приказываю тебе освободить меня!

Услышав команду, десятый сын храброго Зигмунда схватился за меч.

— Постой! — голос благородной дамы Ойген заставил воина застыть на месте. — Гарпия тоже ходила ночью и не помнила, что ходит.

— Правильно мыслишь! — похвалил Лис, подошел к Брунгильде и, оттянув ворот платья, выдернул шнурок с небольшим камнем, полным золотистого света.

— Нет, не смей! — сестра майордома снова попыталась вырваться из железных объятий Карела — но тщетно. На лбу Карела проступили капельки пота. Одно движение — амулет оказался в руке Рейнара. Девушка вдруг обмякла, всхлипнула, прижавшись к плечу Карела, зарыдала.

— Отпусти, мне больно.

— Вот в это я верю. Мессир, прошу вас, отпустите ее, она больше не будет. — Сергей повернулся к абарцу, молча следящему за происходящим: — Ну что, свинопас-перевертыш, все еще будешь запираться? Камешек узнаешь? — На скулах Нурта заиграли желваки. — Вижу, узнаешь. Как ты думаешь, кто и по чьему приказу решил тебя сегодня прикончить? Сколько еще таких камней в наших краях? Молчишь? Они ведь не остановятся. Они убьют тебя, ты для них теперь изменник!

Пленник хотел было гордо вскинуть подбородок и заявить, что братья оказывают ему последнюю услугу, давая умереть, как подобает воину, но вдруг почувствовал странную, поглотившую все остальные ощущения, горькую обиду. Конечно, он никогда не щадил себя и всегда был готов погибнуть в бою. Но не так — от удара в спину. Быть во сне зарезанным женщиной… Он хотел сказать, что готов отвечать на вопросы, раз свои же числят его среди мертвецов, но какой-то донельзя противный комок сдавил дыхание так, что абарец всего-то и смог, что отвернуться и махнуть рукой.


Храм Святой Девы Марии был полон. Горожане, еще совсем недавно встречавшие гневными криками жалкие остатки армии Родерико, сына Пелайо, теперь внимали ему, затаив дыхание. Впрочем, по здравом размышлении, крик толпы нельзя было назвать гневным. Это был слипшийся в единый выдох общий приступ животного ужаса, захвативший италийцев. Надежда, все эти дни согревавшая их сердца, развеялась, как прах, уносимый ветром. Казалось, ничто более не в силах принести спасение.

Абарское войско стояло у самых рубежей. Казалось, нет больше героя, способного противостоять кровожадному врагу. И вдруг совсем уж было угасший огонек надежды вспыхнул с новой силой, заставил жителей италийских городов устремиться в храм и возблагодарить Господа за поданный знак.

Родерико, сын Пелайо, говорил, подняв над головой сжатую в кулак руку:

— …и в час, когда все, казалось, потеряно, когда и храбрейшие бежали, вверив спасение жизни резвости скакунов, явился нам среди ущелий воин в золотой броне, с ликом гордым и сиянием вокруг головы, и предрек нам победу над злым врагом. Он повелел выступить заедино с юным кесарем франков — Дагобертом, а затем исчез на глазах у всех, оставив лишь благоухание и звон небесных труб в сердцах наших. Всю дорогу размышляли, ангел ли то Божий, или же сам архангел Михаил — архистратиг небесных воинств — явился нашим взорам? Но видевшие сказали, что ликом он был схож с прежним кесарем франков, не так давно покинувшим наш мир. Чудо сие — залог нашей победы! Воспрянем же духом! Сомкнем щиты душ наших пред коварными происками врага рода человеческого, ибо с нами Бог, и с нами правда!

Рев восторженных голосов был ему ответом, и час за часом сотни новых воинов, неостановимым, точно горная река, потоком вливались в новое войско, над которым звучало, сливаясь в единый гул:

— С нами Бог, и с нами правда! Так победим!


На обеденном столе мастера Элигия горели восемь прекрасных восковых свечей, распространяющих нежный аромат восточных благовоний. Их доставляли откуда-то из Персии и особо добавляли в фитили свеч для одного из первейших богачей франкских земель. Бронзовые шандалы тонкой работы украшали стол лишь в праздники или в честь знатных гостей. В обычные дни в доме вполне обходились простыми масляными светильнями.

Сегодняшнего гостя никак нельзя было счесть знатной особой, но мастер Элигий пожелал оказать ему знаки высочайшего почтения.

— Я хотел бы узнать, друг мой, когда ожидается возвращение герцога Жанта и его верного спутника Рейнара.

— Это трудно предсказать, ибо они не склонны посвящать кого бы то ни было в свои планы. Сейчас могу сообщить лишь, что им удалось благополучно освободить благородную даму Ойген, похищенную коварным абарцем. Слава Господу, она не пострадала.

— А… — Элигий открыл было рот, чтобы выяснить судьбу похитителя, но вовремя остановился, понимая, что не стоит лишний раз раскрывать свои планы даже перед теми, кого можно считать союзниками. — А не желаете ли жареной пулярки, почтеннейший мэтр Бастиан? — Он дал знак слуге, и тот бросился накладывать в красивую серебряную тарель ароматное мясо. — Я счастлив, что все сложилось так удачно. Полагаю, теперь-то они скоро вернутся.

— Вполне возможно, что герцог станет дожидаться подхода войск кесаря Дагоберта там, где ныне расположился. Ибо это как раз по пути — что толку ездить туда-сюда?

Лицо Элигия несколько помрачнело, но он взял себя в руки, памятуя о чудесной способности нурсийцев слышать даже самую тихую речь Бастиана далеко за горизонтом.

— Да, конечно, военный поход… — золотых дел мастер кивнул, задумчиво глядя в пламя мерцающих свечей, словно высматривая, не пляшут ли там детеныши саламандры. — Признаюсь, меня очень беспокоит этот поход.

— Всякая война — достойный повод для беспокойства, — вытирая пальцы о лохматую шерсть сидящего у ног пса, кивнул менестрель.

— Кто же с этим поспорит? — согласился Элигий, прощупывая взглядом собеседника. — Но сегодня меня беспокоит не поле боя. Наш повелитель храбр, как и все мужчины его рода, и, невзирая на юный возраст, уже сумел покрыть славой имя, которое унаследовал от предков. Однако коварный враг, притаившийся под маской друга, всегда опасней того, кто готов сразиться лицом к лицу.

Кто знает, каких несказанных бед мог стоить нашей стране один только абарец, нашедший пристанище в свите кардинала Бассотури, пока вы не вскрыли этот гнойный нарыв?! Кто может доподлинно сказать, не осталось ли других язв, таящих в себе гибель? — Мастер Элигий вопросительно поглядел на юношу. Тот, похоже, не собирался ввязываться в беседу, а уж тем паче откровенничать, — лишь внимательно слушал, не прекращая работать челюстями.

— Замечательная пулярка, — чтобы заполнить неловкую паузу, любезно похвалил Бастиан. Хозяин дома благодарно кивнул и с легкой досадой продолжил:

— Меня очень беспокоит это.

— Конечно, разве такое может не беспокоить?

Элигий облегченно закивал.

— Я рад, что ты, — он чуть помедлил, — вы со мной согласны.

Юноша перестал жевать, активизируя связь, и, пристально глянув на собеседника, заверил:

— Мы.

Мастер Элигий перешел на шепот:

— Я готов принять меры. Но опасаюсь иметь дело с теми, кто близок ко двору, — кто знает, быть может, они причастны к заговору против нашего доброго государя?! По зрелом размышлении я пришел к выводу, что могу положиться лишь на вас. Нурсийцы уже доказали свою храбрость и дружеское расположение к Дагоберту. Вместе мы сможем победить затаившегося врага.

Добродушное лицо Бастиана вдруг стало суровым.

— Вместе — сможем.

## ГЛАВА 20

> Злить добро опасно, а задабривать зло бесполезно.

> Диоген Лаэртский

Облака, уставшие от бесконечных странствий, густо обсели горный кряж, укутав непроглядным туманом раскинувшиеся до границ снегов густые леса. Во все века этот край считался недобрым. Еще с давних времен молва населяла эти горы жутким народом — аримаспами. Придя невесть откуда, эти свирепые одноглазые воины согнали с насиженных мест не менее воинственный народ исседонов, те в свою очередь — скифов, скифы — киммерийцев. Киммерийцам сгонять было некого, за их владениями простиралось Черное море.

Но зато один из них, могучий Конан, прозванный Варваром, устроил такой движ по Ойкумене, что имя киммерийцев еще долгие годы произносили тихо и с почтением.

Не ведая того, аримаспы охотились на грифонов, надеясь отобрать у них припрятанное золото. И так увлеклись этим занятием, что не заметили новых завоевателей, еще более свирепых, нежели они сами. Те пришли непроглядной осенней ночью, когда ветер завывал от холода и дождь хлестал ледяными бичами льдистых струй. Пришли, точно сложились изо льда, и убили всех мужчин.

Они называли себя абарами, что переводилось как «воин» или «мужчина», ибо в языке новых завоевателей это было одно слово. Также «абар» значило «дракон». Впрочем, об этих крылатых чудовищах аримаспы не знали и не узнали уже никогда: жены и дочери их стали женами чужаков, ибо среди пришедших не было женщин. Абары высоко ставили новое приобретение. Пожалуй, женщины были четвертыми по ценности после оружия, коней и собак.

Женщины владели обильными стадами и грудами захваченного в разных странах и здесь же, у аримаспов, золота. Мужчинам вся эта блестящая грязь была ни к чему, как, впрочем, и коням с собаками, но женщины любили цеплять на себя всякий блестящий хлам. Отчего бы не позволить им это, да и многое другое, лишь бы радовались, танцевали и пели, встречая победителей, возвращающихся из далеких походов.

Не властны были женщины лишь над собственными жизнями. Когда смерть в бою настигала кого-то из воинов, его женщины отправлялись прислуживать господину в Страну Героев. И все же у них была одна немалая привилегия: их убивали тут же, на краю огненного погребения их мужа и хозяина, а не отправляли в храм.


Дракон парил над горным плато, скрываясь в облаках от чужих взглядов. Впрочем, там, внизу, сейчас некому было смотреть в небо. Всадники на быстроногих лошадках резкими криками подгоняли уныло бредущую толпу пленников к неказистому, сложенному из огромных камней пирамидальному строению. Оно точно росло из горы и само напоминало гору, внушая ужас огромными размерами и темным провалом распахнутых ворот, напоминающим усеянную зубами драконью пасть.

Раздался скрежет, и нижняя «челюсть» опустилась, точно мост через ров перед воротами замка. Огромная толпа в страхе подалась было назад, но свист нагаек над головами заставил их остановиться. Из жерла каменной пасти один за другим появились смуглокожие рабы, запряженные в колесные тачки, заваленные иссушенными бледно-серыми бескровными телами.

С первого взгляда казалось, что везут трупы, но с тачек то и дело доносились тихие стоны. Толпа надсадно взвыла от такого зрелища, вопль ужаса смешался с хохотом, похожим на шакалье тявканье, — абары размахивали руками, радуясь любимому развлечению. Смуглокожие невольники подвозили свой ужасный груз к ближайшему ущелью, опрокидывали его туда и возвращались к храму за новым.

Толпа отчаянно выла, не желая двигаться с места. Абарцы, хохоча, теснили ее в разверстую пасть, подгоняя плетьми и остриями копий.

— Не надо больше, отец, — юный кесарь сжал виски, закрыв глаза. — Я больше не могу.

— Смотри, — оборвал его Дагоберт II. — Ты дракон, ты должен видеть это. Должен знать, чтобы преодолеть.

Юный кесарь неожиданно для себя всхлипнул и тут же оглянулся, не видит ли кто. Тронный зал был пуст, лишь мозаичные львы на полу, прекрасные в своей мощи, вечно догоняли длиннорогих антилоп.

— Но, отец, я не хочу! — прошептал юноша. — Ведь это же больно, очень больно. Я каждый день вижу боль вокруг себя, и с каждым часом она гнетет все сильнее. Почему бы мне просто не быть правителем, справедливым и добрым? Ведь именно этого ждут от меня те, кто поклялся служить верой и правдой, поклялся умирать, когда я прикажу идти в бой, или жить изо дня в день, не поднимая головы ходить за сохой или за стадами.

— Ты не сможешь этого, мой дорогой мальчик. Никто не сможет. Человек — потому что слаб, и власть, как голодный хаммари, пожирает, вернее, насухо выпивает его.

Ты говоришь о справедливости, но тебе еще предстоит узнать, что не бывает для всех единой справедливости, и всегда приходится делать выбор, к кому быть несправедливым. И это лишь начало пути. Конец же его — прост и гнусен, как хохот победившего хаммари. Каждый ждет справедливости лишь к себе. А это почти всегда несправедливость ко всем прочим.

— Это ужасно! — воскликнул юный кесарь. — Но ведь это люди. А мы — драконы.

— Да, это так, — вздохнул его отец. — Мы драконы.

Люди есть вода, по велению Творца облаченная в плоть, а мы — огонь. Наши корни, наша кровь — частица Пламени Творения. Мы не знаем жалости и не ведаем справедливости, как не знает их всепожирающее пламя.

— Но это не так, отец. Я же чувствую в душе, что правильно и что нет. А этот груз… он все тяжелее, он давит на меня.

— Верно, сын мой, он и должен давить, как давит молот, опускаемый на раскаленную докрасна сталь будущего клинка. Конечно, ты дракон по рождению, но чтобы стать великим драконом, тебе предстоит пройти суровую ковку.

— Но почему, отец?

— Потому что, как уже было сказано, человек — это вода, и в жилах твоих человечьей крови не меньше, чем драконьей. Творец в неизреченной мудрости своей сотворил всех по образу и подобию своему…

— Я читал и слышал об этом, — нетерпеливо перебил юный кесарь. — Но как такое может быть? Что общего в образе человека, дракона или, не к ночи будь помянут, хаммари?

— Лишь одно, — вздохнул он, — причастность к со-творению. И драконы, и люди, и хаммари, и эльфы с дриадами, сотканные из воздуха или выросшие из зеленого ростка, — не таковы, как были в первые дни. Все мы со-творяем себя, а заодно и миры вокруг нас.

— И хаммари?

— И они тоже. Хорош ли тот мир, который создают они, — другой вопрос. Вернее, надо бы поставить его так — нравится он нам или нет? Их мир практически лишен воды, стихии человека и обожжен вечным пламенем нашего дыхания. Все живущее там — несет смерть здесь. Даже растения той земли мертвы по человеческим меркам. Это кристаллы, питающиеся непрестанным жаром.

Почему хаммари лезут в этот мир, что они намерены делать с ним — на это нет разумного ответа. Как нет ответа, почему сквозь камень тянется к солнцу росток. Почему он не умирает в холодной толще, не лезет вбок или вниз, но только вверх? Можно лишь предполагать.

Также можно думать, что они, хаммари, хотят исправить вопиющую, на их взгляд, несправедливость.

Но, быть может, это как раз часть замысла Творца и потому — высшая справедливость.

— Разве такое возможно, отец? — удивился юный кесарь.

— Посуди сам. Когда бы хаммари не прорывались из своего мира в этот, не было бы нужды в драконах, охраняющих грань между ними. Когда бы после создания драконов хаммари прекратили свои поползновения и в ужасе забились в песчаные норы, драконы по сей день оставались бы одушевленными сгустками пламени.

Лишь настоятельная, крайне жестокая необходимость вынудила наше гордое племя, вырастая из пламенных корней своих, заключить пусть шаткий, но все же союз с людьми. Союз огня и воды, невозможный и все-таки существующий, в котором каждый день, каждый миг приходится смирять неукротимые силы, дабы вода не погасила искры нетленного пожара, а огонь не иссушил дарующую жизнь воду.

— Но если так, — по-прежнему удивленно проговорил младший Дагоберт, — то, выходит, нам не суждено одержать над хаммари окончательную победу. И даже если поход будет успешным и мы одолеем их, этот ужас вернется опять?

— Непременно вернется, — печально вздохнул могучий дракон. — У меня есть мысль. Она дерзновенна, я гоню ее прочь, но она всякий раз возвращается: что, если мир совершенный, в котором неведомым мне образом соберутся воедино и огонь, и вода, и воздух, и даже, — он заскрежетал отточенными клыками, — эти каменные отродья, хаммари, — и есть Творец изначальный?

Что, если Он намеренно поселил вражду меж нами, чтобы, вечно стремясь к недостижимым высотам, ни один из нас не смог достигнуть истинного могущества?!

Но хватит об этом. Сейчас тебя ожидает поход — тяжкий молот, кующий булат из болотного железа…


Нурт открыл глаза. Все тело била крупная дрожь, испарина выступила на лбу, губы пересохли, точно влага никогда не касалась их. Это было так странно, что он оторопел.

— Эй! Да у тебя лихорадка! — тощий, вечно насмешливый верзила с кривой, точно змеиный след, переносицей наклонился и приложил к его лбу ладонь. На этот раз он вовсе не глумился. Нурт попытался отстраниться, прикосновение к лицу злило его. Среди абарцев такое действие вообще считалось оскорблением, вызовом на бой. Но сейчас холодные пальцы чужака показались ему удивительно приятными. Он закрыл глаза и застонал — не от боли, от горького отвращения к себе.

— Час от часу не легче, — слышалось у него над головой. — Так, девушки, сюда нужен холодный компресс и постоянный уход, или приход, это уж вам виднее.

— Женя, придется подкормить эту искореженную боевую машину антибиотиками. Черт его знает, каким дерьмом люди Элигия мазали свои клинки. Если сейчас начнется заражение крови, наш источник информации иссохнет на корню и все наши поскакушки окажутся таким себе пикничком, причем, что самое обидное, без шашлычка.

Нурт не почувствовал, как сознание покинуло его. Мокрая ткань коснулась его, пробуждая, потом уверенно легла на лоб. Он открыл глаза: над ним склонилась бывшая пленница.

— Так легче? — спросила она.

— Да, — прошептал воин и снова, прикрыв глаза, спросил: — Почему ты делаешь это для меня?

— Потому что это правильно.

Нурт удивился еще больше.

— Нет, это неправильно. Я — навозная куча для своих и поверженный враг для тебя.

— Это не так, — покачала головой благородная дама. — Ты — человек, запутавшийся в себе. Ты забыл, что для тебя действительно важно. К тому же, ранен…

Нурт вновь застонал. Он готов был к измывательствам, пыткам, но это… Он чувствовал боль впервые в жизни, не досадное зудение зарастающих ран, а настоящую боль. Но сильнее боли было вот это — глубочайшее недоумение, осознание нереальности происходящего.

Нурт глубоко вдохнул и резко вытолкнул через зубы горячий воздух:

— Почему мне больно?

— Потому что ты человек. Всякому человеку больно, когда его ранят.

— Прежде так не было, — куда-то в пространство сказал абарец.

— Прежде ты был не совсем человеком, — ответила благородная дама Ойген.

— Тогда, выходит, быть не совсем человеком лучше.

Она пожала плечами.

— Каждый для себя решает — быть сапогом или ногой в сапоге.

— Я не сапог, — чувствуя подвох в словах бывшей пленницы, быстро отозвался абарец.

— Конечно, сапог никогда не пойдет убивать по своему усмотрению.

— Убивать — жребий воина, — нахмурился раненый. — Те, кто не может ответить силой на силу, обречены терпеть или умирать. Есть другие воины — им суждено погибнуть с честью от наших мечей. Их, как и нас, ожидает погребальный костер. Там, в Стране Героев, глаза их откроются. И, быть может, они поймут, на чьей стороне правда.

— На чьей же? — заинтересованно спросила Женя.

— Конечно на нашей. Разве это непонятно? Ведь мы сильней, и враг бежит перед нами, словно вспугнутый заяц.

— Тогда выходит, что мы тебя победили, — значит, мы правы, а ты заяц?

Нурт задумался. Такая простая, почти очевидная мысль прежде не приходила в голову. Он и допустить не мог собственной неправоты, но сейчас… Эта мысль была абсурдна и крутилась, точно неотвязчивая муха над кровавой раной.

— Пока думаешь, на вот, проглоти пилюлю, — прервала затянувшуюся паузу сиделка.

— Это яд? — с надеждой спросил абарец.

— Зачем бы я стала давать яд? Убить тебя сейчас — не велика доблесть.

— Это правда, — с тоской в голосе прошептал Нурт.

— Глотай, — повторила Ойген. — Станет легче.

Воин кинул белый кругляш себе на язык и жадно прильнул губами к фляге. В его голове всплыло слышанное где-то нелепое словечко, при всей своей глупости, кажется, подходящее к этому случаю.

— Благодарю, — нерешительно пробормотал он и увидел, что девушка улыбнулась, и от этой улыбки раненому стало лучше.

— Скажи, — задумчиво подперев рукой голову, поинтересовалась целительница, — зачем ты хотел извести нас там, в Париже?

— Вы пытались сбить с истинного пути дракона, — лицо Нурта вновь стало жестким и суровым. — Вы — опасные враги.

— А кто не враг?

Абарец закрыл глаза, делая вид, что потерял сознание и не слышит.

— Ясно, — мягко вздохнула девушка. — Тогда, быть может, ответишь, зачем тебе был нужен медальон гарпии?

— Он собирает воедино… — начал было абарец и осекся, понимая, что сболтнул лишнее. — Я больше ничего вам не скажу.


Мустафа стоял, опустив голову. Для него, выросшего на берегу моря, проведшего юность на пиратской фелуке, плыть было все равно, что идти. Конечно, избавиться в воде от тянущего на дно доспеха — задача не из легких, но Мустафа был не из тех, кто сдается. Даже в плен он попал, сражаясь, как бешеный лев. Когда б не раны, не ловчие петли астурийцев, ни за что бы его не взяли! Но бог, как бы его ни называли, сильнее любого воина, и воля его сокрушает волю людскую.

Когда мастер Элигий впервые увидел его, сидящего в подвешенной над землей железной клетке, Мустафа уже готов был предстать перед Всевышним и, наконец, узнать его истинное имя. За первый неудавшийся побег хозяин велел дать полную дюжину палок и посадил на хлеб и воду, чтобы отбить охоту бегать. За второй палок стало больше — по одной за каждый проведенный на свободе час — почти две сотни. В назидание прочим рабам, он, едва оклемавшись, был посажен на цепь у крыльца господского дома вместо пса. По воле хозяина каждый час стражник подходил к нему, чтобы дать оплеуху, сопровождая ее словами: «Честь раба — верность».

Мустафа не мог понять, что такое честь раба и откуда у раба может быть честь вообще. Это противоречило всему, что он знал о жизни. И потому, когда стемнело, он задавил охранника той самой цепью, которой был прикован, и к утру, выковыряв с помощью раздобытого кинжала железное кольцо из стены, сбежал вновь. Его ловили целой толпой, свора псов загнала беглеца в болото. Хохочущие франки достали норовистого раба, вымокшего до костей и покрытого тиной, лишь затем, чтобы подвесить в железной клетке на солнцепеке на медленную и верную смерть. Он уже видел разверстую бездну, ждущую новой жертвы, когда мастер Элигий, проезжая через селение, наткнулся на него взглядом. Наткнулся, разузнал историю обреченного на гибель и… выкупил. Не просто выкупил, а даровал свободу! В доме ювелира его лечили, словно члена семьи.

— Иди, — сказал Элигий, когда обретший силы воин вновь встал на ноги.

— Куда? — спросил Мустафа, полагая, что не вполне понимает чужую речь.

— Не знаю, — золотых дел мастер пожал плечами. — Наверное, домой.

— Я так не могу, — блеснув черными глазами, ответил Мустафа. — Ты спас меня от смерти, я твой должник.

Какое-то время Элигий сидел молча, сверля отпущенного раба изучающим взглядом.

— Хорошо, — наконец промолвил он, — мне нужны верные люди. С мечом в руках ты сможешь послужить мне.

Лицо мавра просияло.

«Верность — честь свободного человека! А вооруженный человек и свободный — это, по сути, одно и то же».

Теперь же он стоял перед своим благодетелем, низко опустив голову. А тот ходил по комнате, заложив руки за спину, и молчал. От этого молчания воину было во сто крат горше, чем от любой ругани.

— Мы сражались, — глядя в спину мастеру Элигию, выдавил Мустафа. — Но он был словно демон, ни один человек не может так биться.

— Всякий проигравший считает противника демоном, — отмахнулся ювелир. — Вас было семеро, вы не смогли одолеть одного!

— Я почти убил его, кинжал уже рассек кожу на его горле. Но эта нурсийка, — глаза Мустафы зажглись недобрым огнем. — Она спасла его.

— Нурсийка? — удивленно переспросил Элигий. — Что за нелепая ложь?

— Я говорю правду, — мавр разжал кулак. — Вот. Это талисман, висевший на шее врага. Сам видишь, шнурок разрезан и в крови.

— Да, — принимая из рук вольноотпущенника знакомый камень, задумчиво промолвил Элигий. — Так и есть.

Он отошел к столу, оставляя Мустафу гадать, о чем думает господин. Камень красивый, переливающийся, но разве хозяин не видел камней и получше? Похоже, эта добыча заинтересовала мастера куда больше, чем гибель его людей. Между тем ювелир открыл одну из стоявших на столе шкатулок и начал копаться в ней, словно позабыв о стоящем перед ним человеке. В комнате опять воцарилось молчание, однако на этот раз оно раздражало Мустафу своей непонятностью. Наконец Элигий нашел то, что искал, вытянул из трофейного амулета разрезанный шнурок и вставил новый, почти такой же. Затем подошел вплотную к замершему воину и передал ему отремонтированный трофей.

— Держи, только не надевай на себя. Ни в коем случае не надевай! Ты меня несказанно огорчил, Мустафа. Я верил тебе, порою вверял свою жизнь. — Мавр опустил глаза. — Однако все еще можно поправить…

## ГЛАВА 21

> Голая правда, облекаясь в слова, превращается в ложь.

> Марк Туллий Цицерон

Нурт лежал, закрыв глаза, и пытался осмыслить прожитые годы. Те неслись перед его внутренним взором, подобно табуну диких лошадей. Он не мог сказать толком, хороша ли, плоха его жизнь. И не потому, что лежал теперь еще дышащим куском мяса на чужой земле, а те, кого еще совсем недавно числил врагами, просто так, без всякой нужды, по собственной воле усердно врачевали его раны. Это было гадко до невозможности. Его даже не потрудились связать, как будто раненый, он вовсе не представлял опасности. В какой-то момент Нурт подумал, что данная ему благородной дамой пилюля окажется отравленной. Пустая надежда! Наоборот, очень скоро он почувствовал, как жар спадает и боль многочисленных ран куда-то уходит и растворяется.

Абарец прислушался к ощущениям — действительно, лучше, много лучше. Сейчас он вполне мог бы вскочить, в одно движение свернуть шею сиделке, броситься наутек. Благо, в этот час благородную даму Ойген сменила Брунгильда. «Эту и убивать не нужно, достаточно лишь приказать. Она из наших, и значит, не посмеет ослушаться. Вот только лучше бы подождать до ночи. Тогда можно будет уйти незаметно. А заодно, быть может, и ее прихватить».

Нурт чуть приоткрыл глаза. Девушка сидела, задумавшись, без всякого интереса глядя на текущую реку и перемешивая в деревянной плошке что-то зеленоватое. Она показалась абарцу даже привлекательной в своей безмолвной задумчивости, и у него стало гнусно на душе из-за недавнего желания убить ее. «Точно, лучше бежать вместе с ней! — Он снова прикрыл глаза. — Пусть думают, что я совсем без сил. Нынче же убегу, вот только перед этим надо будет прикончить охотника. Этот найдет, этот чует след…»

Идея побега показалась Нурту замечательной, и он начал обдумывать детали, когда новая мысль ударила его, точно бревно, подвешенное под аркой крепостных ворот защитниками цитадели: «Куда бежать? Зачем? Для соплеменников я уже ничто, меньше, чем просто человек, — корм для священного меча. Желаю я того или нет, но теперь у меня нет даже имени. Я ничто, воин, утративший себя, отступник, чужой в своем роду, чужой среди людей!» От этого вновь хотелось плакать, а оттого, что слезы подступали к глазам, и вовсе хотелось умереть.

— Ну шо, дама, прекрасная во всех направлениях, приготовила мазь? — Нурт узнал голос: это был тот самый тощий верзила-нурсиец. Брунгильда, должно быть, молча кивнула, поскольку тот удовлетворенно заметил: — Да, вполне сойдет. Ладно, иди поешь, и этому отморозку чего-нибудь захвати. — Нурсиец сел возле пленника и, размотав тряпицу, которой была забинтована одна из ран, принялся смазывать ее зеленоватым снадобьем. — Так, пациент, ноги, как я вижу, на месте, значит, скоро пойдешь ими на поправку.

Абарец распахнул глаза. Нурсиец говорил странно, но суть его слов была понятна. И главное, он тоже был воин, хоть и человек, с ним можно было говорить без обиняков.

— Зачем я тебе? — быстро проговорил абарец.

— Шо тебе сказать, приятель? — Лис продолжал втирать мазь в воспаленную кожу. — Есть у меня авторитетное мнение, шо задумали вы недоброе. И мне это во как не нравится! — Рейнар чиркнул себя ладонью по горлу. — Но, шо того страньше, имеется у меня сильное подозрение, шо вас самих где-то нажухали, и вы тупо ломитесь, как те борзые бараны с подпаленной шкурой.

Раненый вскинулся.

— Как ты смеешь, мерзкое отродье?! Мы драконий народ!

— Слезай, приехали, — пропуская мимо ушей бессильное оскорбление, хмыкнул Лис. — А я тогда кто, Чингачгук Большой Змей?

Губы абарца сложились в надменно-брезгливую насмешку.

— Ты всего лишь человек.

— О как! — Лис скривился. — А ты у нас с понтом, белокурая бестия? Только с какого-то перепугу со всех сторон чернявая. Мартышкин внук, погляди на себя — какой из тебя дракон? Ты на огороде ворон не шибко испугаешь!

Руки Нурта сами собой метнулись к горлу собеседника. Но тот будто предчувствовал атаку — отреагировал стремительно, блокировав предплечьями руки абарца, словно обвил их, беря на излом в локтях.

— Только дергаться не надо! Я таким драконам знаешь сколько хвостов обломал? Беседуем с тобой за жисть, вот и радуйся, не меняй тему.

— Твое счастье, — процедил Нурт, — что теперь я не могу явить в полной мере свою драконью сущность.

— Теперь не можешь? — Лис отпустил захват. — А раньше, стало быть, мог? — Он вытащил из поясной сумы трофейный медальон. — С вот этой штуковиной?

Глаза абарца злобно блеснули, он плотно сжал губы.

— Понятно. Можешь не отвечать.

— Жень, а ну-ка, шо там говорит твоя уважаемая наука на тему навязчивых идей? У нашего подследственного имеется странный пунктик. Он считает, шо, по сути, он вовсе не человек, а дракон в человеческом образе. Ну вроде как папаша Дагоберта, когда имел желание перекинуться с кем-нибудъ словцом или произвести на свет потомство. Причем, шо самое зачудительное в этом бреду, похоже, на столь оригинальную мысль его наталкивает небезызвестный тебе медальон, который неведомым образом даже последнюю гарпию сделал как раз человеком. И вот с этим расстройством, буквально хроническим отклонением от очевидности, он множит на ноль хомо сапиенсов с хомо эректусами, не делая отличия первых от вторых.

— То есть, он мнит свой народ по-настоящему драконьим? Это не тотем?

— И даже не там-там, говоря поэтическим языком. У народа не раздвоение личностей, а их поглощение неведомой, возможно, и не существующей зубастой тварью. Прикинь-ка, что можно с этим сделать, потому как логическими доводами мы скорее заставим расцвести выкорчеванный пень, чем этого самопровозглашенного звероящера в чем-то убедим.

Женя молчала несколько минут.

— Я вот что подумала, Сергей. Нельзя ли применить методику доктора Роджерса?

— Евгения Тимуровна, я шо-то недопонял. Мне известен один доктор, веселый такой, на халате череп и кости. Методика была, правда, навязчивая: навязал узел за ухом — и на рею ногами дрыгать. Не сказать, чтобы малоэффективная, но разговорчивость пациентов при этом резко падала. Чаще всего за борт.

— Нет-нет, я не об этом. Американский врач Джеймс Роджерс в шестидесятые годы прошлого века проводил в своей клинике так называемый Массачусетский эксперимент. По его методике излечивалась паранойя. Он как бы усиливал ее, так что новый виток исправлял предыдущий. Среди его пациентов были и такие, как этот, с когнитивно-энфазийным расстройством.

— Женя, шо я тебе такого сделал? Вот куда ты меня щас послала?

— Оно так называется, — возмутилась дипломированный психолог. — Я тут ни при чем.

— Ты при работающих мозгах, и это несказанно радует. Так шо, давай, шоб понятно было.

— Хорошо, — вздохнула Женя. — Вот, например, один из пациентов представлял, что он жираф. И сколько ему ни доказывали, что это не так, ничего не помогало. Фотографии демонстрировали, сравнивали — все без толку.

— Ну-ну, — заторопил заинтересованный Лис.

— Так вот, больной отказался разговаривать, питался только листьями.

— Нормальный молчаливый вегетарианец. Дальше-то что?

— Тогда доктор Роджерс уговорил знакомого биолога написать псевдонаучную статью, в которой освещалось совсем недавнее открытие ученых — якобы в природе существуют жирафы, почти неотличимые от людей: ну, там, печенка чуть больше, селезенка, наоборот, чуть меньше. Все остальное — одно в одно — внешний вид, поведение, даже образ мыслей. Ученые, чтобы не создавать панику, эту информацию не разглашают, но в целом быть жирафом для человека вполне естественно. Надо сказать, что его пациент, осознав свою нормальность, вполне социализировался и к моменту судебного процесса уже работал аудитором в крупной фирме.

— Какого процесса?

— Дело в том, что суд штата Колорадо счел доктора Роджерса шарлатаном, а его опыты — бесчеловечными и приговорил беднягу к электрическому стулу.

— Ядрен-батон, ну чем не образчик человечности? Явно люди, считавшие себя электрическими скатами, оскорбились, что о них ученые ничего такого не накропали.

— Доктор Роджерс принял яд, не дожидаясь исполнения приговора, а в написанном перед смертью послании, в частности, сказал: «Неважно, какими призраками вы населяете ваш мир. Пока вы в них верите — они существуют. Пока вы с ними не сражаетесь — они не опасны».

— Евгения свет Тимуровна, ты знаешь, это мысль! От лица командования официально заявляю: он — гений, а ты — прелесть.

— Драконы, говоришь? — Лис проникновенно обратился к хмурому Нурту. — Конечно, как же иначе? Стало быть, ты ничего не знаешь? Мы, почитай, все тут драконы. — Абарец презрительно фыркнул. — Не веришь, значит? Ладно, давай по-другому. Эй, Фрейднур, скажи-ка, кто у нас благородная дама Ойген?

— Самая прекрасная из всех живущих под солнцем благородных дам!

— Ну, это к гадалке не ходить, имеющий глаза, да увидит. А по сути-то она кто?

Фрейднур замялся и пролепетал, оглядываясь на Женю:

— Повелительница незримых драконов.

— О! — Сергей поднял указательный палец. — Слышал? И для того, чтобы драконья натура проявилась, нам всяких камушков вовсе не надо. Из нас самих прет так, шо дальше некуда. А эти никчемные штуки раздают драконы-отступники, шоб из людей драконьей породы всю силушку выпить.

— Не может быть, — испуганно прошептал Нурт. — Ты лжешь!

— Куда ж не может, дружаня, когда так оно и есть. Сам посуди, вы силу откуда получаете? Думаешь, это дракон вам от щедрот сбрасывает? Сейчас, разбежался! Драконы-отступники, шоб ты знал, никогда никому ничего просто так не дают.

— А как же храм? — скороговоркой возразил Нурт.

— О, бойцу на заметку: храм у них — действительно основной источник энергии, так сказать, тяговая подстанция.

— Братушка, ты наивный, шо олененок Бэмби. Храм — это хрень, которая запитывает ваши камешки, шоб вы не впали в спячку, шо мухи во льду. А народ абаров, обманутый коварным отступником, по сути, — тысячи щупалец. Дракон через них тянет жизненные соки для себя. Вот забрали у тебя бирюльку — ты и скис, шо молоко на солнцепеке. Тебя банально обманули. — Лис махнул рукой. — Мне жаль тебя, и весь народ твой жаль.

— Тогда венец… — завороженно прошептал абарец.

— Это который для Пипина? — пренебрежительно бросил Сергей.

— Нет, — воин махнул головой. — Императорский, для кесаря Дагоберта.

— Бастиан, внимание, ты сейчас где?

— В резиденции кардинала Бассотури. Здесь все готовятся к отъезду.

— Вот и славно, не мешай занятым людям. Давай-ка рысью к властителю земли франкской. Похоже, тут намечается тема.


Войска с каждым часом прибывали. Пипин глядел на отряды, собранные в его владениях, и с деланой радостью приветствовал подъезжающих к нему баронов. А в голове неотвязчиво, словно голодный шершень, крутилось жесткое, не дающее спокойно дышать: «Как?».

Майордом представлял себе кесаря то срывающимся в бездну с горной кручи, то погибающим от «ничейной» стрелы средь лесной чащи. Больше всего ему нравилось представлять Дагоберта раздираемым охотничьими псами, но тут, как он знал, дело не могло выгореть. Только если бы свора застигла юного кесаря спящим. Иначе тот попросту заставит их скулить и пятиться, поджав хвосты.

Он ловил себя на том, что предстоящая схватка с абарцами его занимает куда меньше, чем смерть ненавистного повелителя. Слова папского легата не шли у него из головы. «Но как? Как истребить это драконье отродье?»

— Мой господин, — слуга майордома приблизился к Пипину и почтительно склонил голову. — С вами желает повидаться некий человек. Он говорит, что это очень важно.

— Важно для кого? — не поворачивая лица, бросил нейстриец.

— Для вас, мой господин.

Пипин смерил говорившего долгим взглядом, словно впервые увидел, и кивнул ему:

— Хорошо, зови.

— Он просит о встрече с глазу на глаз. Говорит, тому есть причина.

— Что ж. — Пипин, поправив складки плаща, положил руки на висевший у пояса кинжал, незаметный под тяжелой материей. — Где он?

— Ждет в доме.


Слугу мастера Элигия Пипин узнал сразу же, с порога. Тот стоял в затемненной части комнаты, стараясь не привлекать внимания, почти незаметный в сумерках. Но стоило майордому войти, он сделал шаг навстречу, точно тьма выступила вперед.

— Кажется, тебя зовут Мустафа? — не заботясь о приветствии, начал Пипин Геристальский.

— Так и есть, — мавр поклонился.

— Что же ты хотел сказать мне?

— Это о моем хозяине, — смуглый силач замолчал, выдерживая паузу. — И о вас.

— Об Элигии и обо мне? — удивленно вскинув брови, переспросил вельможа. — Это мне не интересно. Я, как и многие другие, заказывал у твоего хозяина всякие украшения. Но что он для меня? Мастеровой, не более того, пусть и умелый. Мне до него дела нет вовсе.

— Зато ему до вас есть. Мой господин очень не рад тому, что кесарь Дагоберт, вступив на трон, оставил вас при власти.

— Этому-то что за дело? — Пипин скривился.

— Очень просто: он желает занять ваше место.

Майордом хохотал так громко, что ждавший за дверью с пятеркой комисов слуга как бы случайно заглянул посмотреть, что происходит.

— И с этим ты пришел ко мне?! Глупец! Ступай, иди домой! Когда ад замерзнет, твой хозяин станет майордомом.

— Может, и так, — негромко отозвался Мустафа. — Но я говорю лишь то, что знаю. И прошу вас выслушать меня, прежде чем прогонять.

— Почему я должен тебя слушать?

— Может быть, потому, что мастер Элигий уже заручился поддержкой нурсийцев и не сегодня-завтра станет казначеем у кесаря.

— Что?! — в голосе Пипина послышалась угроза. — Что ты сказал?

— Мастер Элигий станет казначеем при юном кесаре, — смиренно повторил Мустафа.

Его собеседник нахмурился.

— Но ведь распоряжаться казной по закону, данному издревле, должен майордом.

Мавр пожал плечами:

— Я говорю, что знаю, ваши законы для меня темнее южной ночи. Так сказал долговязый тощий нурсиец: кесарь объявит, что у майордома и без того немало дел во франкских землях и что казначей будет ему надежным помощником.

— Помощником, — зло хмыкнул Пипин. — Что ж, за эту новость я и впрямь награжу тебя.

— Я еще не начинал говорить о том, с чем пришел, — невозмутимо ответил доверенный слуга мастера Элигия.

Майордом удивленно смерил взглядом невозмутимого мавра. При словах о вознаграждении лицо того осталось совершенно безмятежным, словно речь шла не о золоте, а о прошлогодней листве посреди леса.

— Хорошо, говори.

— Я имел несчастье прогневить мастера Элигия — на днях мы упустили абарца в доме кардинала Бассотури. Как говорит мой господин — выставили его на посмешище. Он велел дать мне палок и выгнать прочь из дома, невзирая на то, что все эти годы я верно служил и не раз был защитой ему и его золоту. Я просил о милости, и тогда он предложил мне участвовать в коварном заговоре.

— Против кого?

— Против вас, мессир. По его замыслу, я должен быть с позором изгнан из его дома и наняться к вам. Нынче войско отправляется в поход. По пути я должен подготовить нападение на кесаря. Подготовить так, чтобы оно казалось самым настоящим. А потом, когда исполнители уже займут места и будут готовы нанести удар, я должен буду дать знать тому, на кого укажет мастер Элигий. В последний миг все раскроется. Не дожидаясь пыток, я должен рассказать, что именно вы надоумили меня убить кесаря. Если я все сделаю так, как он задумал, мастер пообещал организовать мне побег и дать столько золота, чтобы я без труда мог добраться до своего дома и жить там безбедно.

— Ах он гнусный хорек! — глаза майордома гневно вспыхнули. — Ну, я ему устрою!

— Не трудитесь. Он уже покинул город. Поверьте мне, мастер очень осторожен. Если он не хочет, чтобы его нашли, вряд ли кому-то удастся это сделать. Он приказал мне быть тихим и до поры до времени ничем не возбуждать подозрений. Когда надо будет, он сам даст мне знать.

Мустафа замолчал и вновь склонил голову, точно ожидая приговора. Пипин приблизился, поддел указательным пальцем его подбородок и уставился испытующим взглядом темных зрачков.

— Ты говоришь правду, мавр?

— Чистую правду.

— Выходит, ты предаешь своего господина. Я слышал, он выкупил тебя когда-то.

— Так и есть. Я сполна отслужил ему за каждую его монету. Но я не скот, который можно гнать на бойню, не баран, который будет идти, куда гонят, и жалобно блеять, глядя на хозяина, решившего перерезать ему горло. Я не верю, что Элигий устроит мне побег и наградит золотом. Если меня вдруг поймают, я стану угрозой для него. Мертвый свидетель куда надежнее, чем живой. А мастер хорошо умеет считать свою выгоду.

— Вот в это я верю, — успокаиваясь, кивнул майордом. — Если бы ты вдруг сказал, что внезапно проникся ко мне дружеским расположением… — Пипин отбросил плащ, демонстрируя кинжал. Мустафа остался недвижим, точно и не заметил этого жеста. — Ладно, — продолжил майордом, — я обещал тебя наградить, и щедро награжу. А с твоим господином мы поступим так…

## ГЛАВА 22

> Господь в предвечной мудрости своей создал мужчину из глины.

> С тех пор, обжигаясь, он лишь крепчает.

> Святой Эржен

Лис внимательно поглядел на абарца. Похоже, тот был сражен услышанным и, сам того не замечая, выкладывал информацию, которую ни при каких обстоятельствах не стал бы открывать.

— Внимание, санитары иного мира, включаемся и внимаем откровениям пострадавшего. Похоже, наш диагноз на тему головного убора с камешками был несколько поспешным.

— Но, господин инструктор, у нас же все так хорошо сходилось! — огорченно воскликнул Бастиан.

— У него тоже сходится, но совсем в другое место.

— Погоди, Нурт, ты имеешь в виду корону с желтыми камнями? Ту, что твой мальчик на побегушках заказал у золотых дел мастера Элигия? И шо, скажешь, она не для Пипина? За дурака меня держишь?

— Что ты знаешь?! — возмутился абарец, лицо его стало надменным.

— Да уж не меньше твоего. Думал нас своими россказнями запутать? Так это, друг мой ситный, еще никому не удавалось.

— Вам повезло, просто повезло. Еще бы немного, совсем чуть-чуть — папский гонец доставил бы послание из Рима, в котором понтифик объявляет юного Дагоберта императором Западной Римской Империи. Он бы развернул свое знамя над единым франкским, германским, италийским, иберийским войском и был бы коронован этим венцом, и в тот же миг драконья кровь воззвала бы к отмщению и многократно усилила бы могущество истинного дракона. Не ты и не твои люди помешали мне — лишь проклятая случайность!

— Да как скажешь. — Лис согласно кивнул. Главное, что помешали.

— Итак, мозговые штурмовики, быстренько отсеиваем шелуху и получаем ядра — чистый изумруд. Очевидно, корона с этими камнями оказывает жесткое облучающее воздействие на мозг того, кто ее носит.

— Скорее всего, — заметил Бастиан. — Но остается непонятным взаимодействие медальона гарпии и этого, с позволения сказать, головного убора.

— Есть такое дело, — грустно согласился руководитель группы. — Но давай смотреть, шо мы знаем, ибо на то, шо нам неизвестно, мы все равно смотреть не можем.

— А разве мы что-то знаем? — вмешался Карел.

— Надежда и опора Нурсии, я бы сейчас начал аплодировать, но это подорвет эпический настрой больного. Ты этак, походя, взял, да и превзошел Сократа! Правда, не умом, а лаконичностью, но тоже достижение. Тот, помнится, говаривал: «Я знаю лишь то, что ничего не знаю». Таким образом, если это утверждение истинно, оно ложно. Но мы не будем подниматься до таких глубин. Обойдемся банальной дедукцией, антикварными дедовскими методами. Итак, днем к Элигию приходит человек от кардинала и приносит камни, говоря, что необходимо сделать венец, как мы теперь знаем, императорский. И той же ночью заказчик пытается выкрасть медальон гарпии, который, по утверждению все того же Нурта, что-то там объединяет.

— Ну да, — подтвердил Карел. — И что?

— Ну вот, а ты говоришь — ничего не знаем.

— Однако мы представления не имеем, кого он объединяет, — не унимался могучий воитель.

— Уж точно не рабочих и колхозников в едином порыве превзойти по надоям зерновых хлопководческие фермы Антарктиды. О медальоне мы кое-что выяснили. Он, шо тот насос, качал энергию из Брунгильды большую часть ее жизни. Причем, судя по истории с ночным бегуном, он может это делать в разных скоростных режимах.

— А кто определяет эти режимы?

— Монарх-недоучка, ну ты и вопросы задаешь. Мы шо, эту энергетическую помпу получили в упаковке с надписью «Мэйд ин Чайна»? У нас даже китайской инструкции к ней нет. Разбираемся методом научного тыка. Есть вариант, шо этот медальон по желанию, как там говорится, уверенного пользователя может регулировать потребление энергии закачивания как в одну, так и в другую сторону. То есть, выражаясь языком школьной физики, менять плюс на минус и обратно.

— Сергей, ты хочешь сказать, что медальон был нужен, чтобы управлять венцом? — спросила дипломированный психолог.

— Жень, можешь считать меня человеком, испорченным цивилизацией, но я действительно думаю, что это пульт управления. Хотя как он работает — ума не приложу.

— В принципе, есть основания полагать, что более крупные… — Женечка запнулась, — минералы, влияют на более мелкие, как это, скажем, происходит с магнитами. Но ведь совокупный вес камней, предназначенных для короны, больше, чем в медальоне гарпии.

— Да, это верно. — Лис на мгновение задумался. — Конечно, как я сразу не понял. Совокупный объем больше, а каждый в отдельности — меньше. Таким, образом, медальон объединяет камни в короне в единую систему. Должно быть, именно поэтому после гибели ночного бегуна вопрос о венце больше не поднимался.

— То есть, абарец хотел подчинить своему влиянию Дагоберта? — предположил Бастиан.

— Точно-точно, — поддержал его Карел. — Чтобы тот не пошел на войну.

— Не-не, мальчики, — остановил их Лис. — Не так быстро. Вернитесь в русло. Вывод должен быть заковыристее.

— Но почему? — не унимался выпускник Сорбонны.

— Потому шо это не вывод забулдыги под белы руки из пивняка. Нурт сейчас грозно сотряс воздух насчет того, шо венец планировался как императорский, причем это была частная инициатива чистой воды. Сам Папа, как пить дать, об этой каверзе даже не подозревал. Но под шумок могло и прокатить. Кто там в боевой обстановке стал бы проверять… А пиар-ход для поднятия боевого духа войск действительно неслабый.

И вот теперь представляем. Какое-то время венец действует как стимулятор. Кесарь и сам по себе храбр и решителен, а тут его вдобавок подстегивают извне. Он энергичен и не знает устали, успевает везде. То есть, великий предводитель всего на свете. В конце концов, грозное войско, собравшееся под его рукою, ломится навстречу абарцам. И вот тут, как говорят фокусники, следите за руками.

Хотя нет, пока не следите, ответьте мне на один вопрос: вот абары разгромили дукса Родерико почти без потерь и вместо того, чтобы ломить стеною вперед, остановились. Так?

— Так, — дружно раздалось в ответ.

— А теперь скажите мне, пожалуйста, чего они там ждут?

— Быть может, подхода основных сил? — предположил Карел.

— Молодец, настоящий средневековый полководец!

— Что я опять не так сказал? — возмутился богемец.

— Та шо ты завелся? Сказал красиво, с дикцией проблем нет. Особенно когда говоришь не вслух. Но, отвечая на вопрос, мой мудрый стратег, ты не воспользовался наглядным пособием.

— Ноу нас нет никаких наглядных пособий.

— Мне странно это слышать от тебя, но спорить не буду, возможно, оно ненаглядное. Однако очень может нам пособить. Вы карту, добытую у подследственного, хорошо рассмотрели?

— Да, — в один голос отозвались Ла Валетт и сэр Жант.

— Женя, а ты?

— Я не очень. Не до того было.

— Ага, третий класс, вторая четверть, пропустила урок. Ладно, шо уж там, повторение — дочь заикания.

Вас в этой карте ничего не удивило?

— Там что-то вроде поваленного дерева нарисовано, — неуверенно промямлил Карел. — И, как утверждает База, это дорога к храму.

— Ну, три балла уже заслужил. А вот теперь вопрос на пятерку: почему дерево, а не куст?

— В каком смысле — куст? — насторожился Бастиан.

— Валет, да вы тут шо, сговорились надо мной измываться? Может, у вас во Франции куст — это такой пончик, но у нас в армии учили, шо куст — это совокупность листьев и веток, растущих из одного места.

— Господин инструктор, вы опять насмешничаете? — возмутился менестрель.

— Я как нельзя более серьезен. Куст — это куст. Листья или, может, плоды на ветвях поваленного дерева, как мы знаем, означают города. Сами ветви — дороги. Я спрашиваю вас, двоечники, почему эти дороги идут не к храму, а к некой развилке на стволе?!

— Ой! — воскликнул Ла Валетт. — Я тут сейчас наложил трофейный абрис на карту Европы: абарцы как раз сейчас стоят в этой самой развилке.

— Правильно, мой юный друг, я тоже так сделал. Именно это мне страстно хотелось услышать! А не твои ботанические экзерсисы. Итак, моя нерушимо твердоголовая гвардия, абары стоят и ждут, пока император Дагоберт с объединенной армией придут сражаться в эту горную теснину.

— А если они успеют раньше, чем основные силы абарского войска?

— Стоп! Вот тут-то как раз появляется хреновина с загогулиной. Мы до сих пор считаем, что отряд, разбивший войско Родерико Астурийского, — лишь авангард огромной армии.

Эту идею нам в самом начале, еще будучи козопасом, подкинул Нурт, рассказывая, шо его соплеменники действуют отдельными группировками. Никаких объективных данных о численности их войску нас нет. У всех остальных — тоже. Вот я и думаю: а что, если сей авангард — на самом деле и есть все имеющееся в наличии абарское войско? Бастиан, ты ведь когда-то говорил, что авары выдали себя за абаров, а это значит, что абаров, при всей их жуткой воинственности, вообще мало кто своими глазами видел. Это не миллионная орда, от силы — тысяч десять-пятнадцать всадников, правда, очень дисциплинированных, очень умелых и почти неуязвимых.

— Действительно, логично такое предположить, — согласились Женя и Бастиан.

— А если нет? — хмуро бросил герцог Нурсийский.

— Если нет, то ты волен отыскать любое другое внятное объяснение имеющихся у нас фактов. Поделись соображениями — и, вполне может быть, пять баллов украсят твой славный гербовый щит. Чего уж там, спасти Европу — заслуга немалая.

— Да ладно, что вы так, — смутился богемец.

— Ясно, соображений нет. Значит, примем имеющуюся версию как единственно верную вплоть до появления опровергающих ее фактов.

— Выходит, абары ждут подхода объединенных сил Европы и думают, что их будет вести Дагоберт, увенчанный короной-передатчиком. А неподалеку от него с пультом управления будет прогуливаться Нурт?

— Возможно и так, — согласился Лис. — Есть кое-какие вопросы на эту тему. Если мы правильно себе представляем схему управления абарами, то вряд ли хаммари кому-либо позволят бесконтрольно распоряжаться такой фигурой, как Дагоберт. Возможно, но, повторяю, это только предположение: данное ущелье, скорее всего, крайняя точка, в которой центр управления может взаимодействовать с медальоном гарпии.

В качестве предположения могу выдвинуть следующую версию: брунгильдино наследство действует по принципу емкостного аккумулятора и имеет неизвестную нам максимальную емкость. Дальше, насосавшись, камень выходит из строя, буквально взрывается. И вот тут есть занятное «но»: мой друг Вальдар Камдил, который знает толк в драконах и даже кое-кому из них приходится кумом, утверждал, шо раненый монстр может запитываться энергией буквально от всего, шо движется и растет. Так что, если Дагоберта вдруг подранят, он свою армию выпьет одним залпом, да и то напиться не сможет. А это, вероятно, приведет к тому, шо медальон выйдет из строя на раз-два-десять. А так он перекидывает все излишки в неведомое нам пока святилище, которое возвращает их победоносному абарскому воинству. Закон сохранения соблюден — короче, все умерли.

— Но почему бы хаммари в таком случае не перебраться куда-нибудь поближе? — задумчиво поинтересовалась Женя. — Ведь у него были лазейки и здесь.

— Ох, не напоминай, как вспомню, так вздрогну. Хрен его знает, Евгения Тимуровна, возможно, ключевое слово не «были», а «была», ибо героический Дагобертов папаша этих зверков не жалует. Кроме того, как мы знаем, на родине абаров имеется некий храм. Очень может быть, что хаммари по какой-то причине это место оставлять не хотят или не могут.

— Не исключено, — согласилась Женя.

— А возможен и другой поворот сюжета, не менее, я вам скажу, драматичный, — проверяя нить собственных рассуждений, медленно проговорил Лис, — этакий натюрморт маслом по сыру: европейский корпус быстрого реагирования с гиканьем и свистом вламывается в ущелье и собирается там в кучу. Потому как вокруг — сплошняком крутые скалы, развернуться негде. Возможно, им даже удается потеснить абаров. И вот тут Дагоберт попадает в зону действия хаммари или храма, в общем, как бы там ни было — все на «х», но отнюдь не «хорошо». Тут занавес расходится в стороны, в храме меняют плюс на минус — и он начинает, точно помпа, тянуть энергию из всех собравшихся.

— Но ведь там же будут и абары, — усомнился Бастиан.

— Может, после такой победы они больше не нужны будут хаммари, а может, он из них сделает зомби и оживит по окончании схватки. Соображаешь, какая крупная засада?

— Но ведь венца нет, а амулет хранится у Дагоберта.

— Это верно. А потом, мне очень интересно, что будет делать наш пленник, если обретет свободу.

— Сергей, ты что, хочешь отпустить его?! — возмутилась Женя. — Но он же ничего не рассказал о том, как подойти к храму, какие там порядки, и…

— Уважаемая коллега, как практикующий мозгопользователъ, должен тебе авторитетно заявить — сам добровольно пациент ничего нам не скажет. Можно, конечно, вспомнить, шо здесь нет правил обращения с военнопленными, и применить к нему меры, как бы это так выразиться, реалистичного устрашения. Однако этот человек любит смерть больше, чем жизнь, и самое лучшее, что он сейчас для себя видит, — это героическая погибель. Я полагаю, мы не можем доставить ему такого удовольствия. Так что ответ на твой вопрос утвердительный — именно это я сейчас и сделаю.

— А если он убежит, как мы его потом найдем?

— Тимуровна, ты-то хоть не пугай меня. У тебя в связанном виде находится энтузиаст, который однажды его уже нашел. Причем без маяка и каких-либо внятных следов. Соображаешь, о чем я?

— Ну да!

— Вот и славно. Тогда не разрушай драматизма ситуации.

Сергей с тяжелым вздохом прервал долгое молчание.

— Что ж, если ты сказал правду, мне остается лишь посочувствовать тебе. Ты провалил свое дело, парень.

— Да что ты знаешь?!

— Ой, не шуми! — отмахнулся Сергей. — Как дракон дракону: зла я тебе не хочу. Хотя ты этого признавать и не желаешь. — Мастер Рейнар сделал эффектную паузу, глядя в небо, точно намереваясь взмыть туда и раствориться в воздушной стихии. — А знаешь что, бедолашный, вот тебе карта, — он достал пергамент из сумы. — Можешь не щупать — та самая, шо ты хотел на Ойген поменять. Твои стоят вот здесь, — Лис ткнул пальцем, — как раз в развилке поваленного дерева. — Глаза абарца сузились. — Ну шо ты щуришься, будто тебе осы всю морду искусали. Спрашивал, что знаю, — так вот: это и еще многое другое. Кстати, и про венец тоже. Настоящий вампир! Только вас он убьет раньше, чем всю остальную армию.

— Это не так! — возмутился абарец.

— Так, не так — щас все брошу, буду с тобой дебаты разводить. Иди, пробуй. Да, на вот тебе пилюль в дорогу — как начнет морозить, глотай по одной.

— Я… свободен? — не веря своим ушам, переспросил Нурт.

— Приятель, ты шо, придуриваешься? — возмутился Лис. — Мы тут из драконьей солидарности замахались тебя спасать и от ран выхаживать. Тебя кто-то в плен брал, на цепь сажал? Маленько подержали, шоб ты дел тут не наворотил, но тоже без костоломства и для твоей же пользы. А ты их видел, они могут, — нурсиец кивнул в сторону отрабатывающих приемы дзюдо Фрейднура и сэра Жанта. — В общем, ступай, не поминай лихом. Своим привет от нас передавай.

— Блин, — мечтательно вздохнул он на канале связи, — я бы многое отдал, чтобы посмотреть, как потерпевший будет объясняться со своим начальством!


Дагоберт повел плечом, словно прислушиваясь к ощущениям. Ему и прежде доводилось надевать доспехи. Однако теперь — не для ратной учебы, а для того, чтобы предстать взорам тысяч баронов и комисов, ждущих лишь распоряжения кесаря идти навстречу врагу. То, что рассказывал ему менестрель, походило на правду. Касаясь отобранного у гарпии медальона, он и сам чувствовал, как быстрее бежит кровь по жилам, точно покоряясь неслышному зову горящего внутренним светом камня.

«Зов крови, — вспомнил молодой правитель. Зов, столь могучий и внятный для него и столь опасный для человека. Кровь дракона — жидкий пламень. Даже каменея, она может согревать, а может выжигать все живое. Горе тому, кто будет с ней неосторожен».

— Вы слышите меня, монсеньор? — негромко поинтересовался стоявший напротив Бастиан.

Кесарь сфокусировал взгляд на менестреле.

— Что ты сказал?

— Мастер Рейнар предполагает, что абарам неоткуда ждать подкрепления. Это хорошо бы уточнить. Быть может, ваш отец…

Отрок представил себе могучего дракона, парящего над горами: здесь, среди круч и ущелий, всегда можно найти замечательное место для укрытия или для засады, но спрятать армию — действительно непростая задача. Заметив что-то подозрительное, отец, без сомнения, предупредил бы.

— Непременно спрошу его, — сухо ответил венценосец. Он поглядел на застывшего перед ним в поклоне. Тот был лишь несколькими годами старше и вполне мог бы стать ему приятелем. Но что-то упорно мешало, словно какая-то стена отгораживала от людей. Даже тех, кто был ему приятен. Вот и сейчас. Он силился говорить иначе, но слова звучали холодно и мрачно.

Дагоберт видел, что юноше не по себе, и ничего не мог с этим поделать.

— Кроме того, мастер Рейнар считает, что если мы предварительно не разберемся с храмом, который находится за полторы тысячи лье, то одержать победу над абарами будет почти невозможно. Надо либо оттянуть время битвы, либо нам каким-то образом попасть к храму.

— Мастер Рейнар решился уничтожить святилище хаммари? — удивленно поглядев на собеседника, поинтересовался кесарь.

— Он сказал, что нужно разобраться. Но, зная его, можно предположить, что это как раз и означает — уничтожить.

Дагоберт молча кивнул, оставляя менестреля в недоумении.

— Это очень срочно, — напомнил тот.

— Да, мне известно.

Венценосный юноша хотел что-то добавить, но слова не шли из его уст. Он силился представить себя человеком, хоть и с оговорками, но равным этому черноволосому парню, так искренне болеющему за его, по сути, дело. Но, как ни старался, не мог этого сделать. Бастиан тоже безмолвствовал, опасаясь нарушить молчание. Наконец, поняв, что ответа не дождаться, он произнес:

— Еще хотелось бы уточнить, что вы решили относительно замысла мастера Элигия.

Дагоберт вперил в него изучающий взгляд, словно читал мысли собеседника, неспешно перелистывая слой за слоем. Бастиан почувствовал, как по спине его, неведомо отчего, забегали мурашки.

— Я знаю, что Пипин желает моей смерти, но решится ли, осмелится ли держать в руках разбушевавшуюся стихию?

— Уже решился, — заверил Бастиан.

— Хорошо, — кесарь медленно кивнул, не спуская с менестреля изучающего взгляда. — У нас будет случай во всем убедиться самим. А сейчас время отправляться к войску.

— Вот же несносный тип! — подытожил Лис. — Спасай его после этого!

На канале связи послышались подавляемые смешки.

— Так, оглоеды, а ну, кончайте подслушивать. Я это вообще про себя говорил. Ну, в смысле, про него. А кто не то подумал, так я тому кое-шо вмиг снесу за ненадобностью. Ладно, все, по коням! Работаем!

## ГЛАВА 23

> Наша жизнь похожа на Ноев ковчег: горстка людей и уйма скотов.

> Сэм Батлер

Лис посмотрел вслед уходящему абарцу.

— Как думаешь, — он повернулся к благородной даме Ойген, — подопытный не скопытится по пути? Вид у него еще, мягко говоря, бледный.

— В таком состоянии ему показан строгий постельный режим, — с сомнением покачала головой Женя.

— Ну, ему за эти пару дней много чего показано. И уж поверь мне, статус пациента угнетает нашего героя-подпольщика настолько, шо второе дыхание не то шо открылось, а и крышка от него потерялась.

— Я все же думаю, не стоило его отпускать.

— Это из-за банальных общечеловеческих ценностей или шо-то разумное в голову пришло? — хмыкнул мастер Рейнар.

— Сергей, что ты вечно подкалываешь?! — возмутилась девушка.

— Я еще и не так могу, — заверил Лис. — А вот хочешь, расскажу, как в Древней Руси, веков этак через пять, волчью стаю отваживали от коровьего стада?

— Это как-то относится к делу?

— Тебе решать. В общем, слушай: однажды служили мы с Вальдаром в дружине князя стольного града Киева, храброго Мстислава, и повадились там волки резать княжий скот. А зима в тот год выдалась голодная, да и в недавней сече народу много полегло. В общем, зверья расплодилось — спасу нет, и лютовали они — ужас как!

— Да и у нас на Урале…

— …волки размером с быка охотятся на мамонтов. Это я в курсе, можешь не продолжать, — прервал ее Лис. — Ну, так вот, выехали мы тогда на охоту, немалым числом выехали, да только ясно было, что загоном все леса не объедешь, овраги да буераки не обшаришь.

— И что же? — заинтересованно спросила Женя.

— И сподобились так: обложили флажками стаю, начали облаву. Не стрелами и не копьями били — сетью, точно рыбин, тащили. Одну стаю протралили, другую, третью. Матерых зверей изловили, таких, что и глянуть страшно. Вот только убивать их не стали — надели им на шею коровье било, ну, что-то вроде колокольчика, да с улюлюканьем и отпустили восвояси. Волки и помчали, звеня на всю округу, обратно в семью. И вот, хошь верь, хошь не верь, а как-то сами собой бирюки из тех лесов ушли, даже и след простыл. Такая вот история.

— То есть, ты хочешь использовать Нурта как волка с колокольчиком?

— Правильно мыслишь, психолог! Не будь абарец отпетым волком, он бы, пожалуй, решил тихо скрыться, начать спокойное прибыльное дело вроде разбоя на большой дороге и жил бы себе, жил, покуда не помер. Однако наш волчина опозоренный не таков. Он все равно попрется к своим, потому шо так велит ему долг, и, не страшась немедленной расправы, расскажет, шо их провели, а истинные драконы — здесь, буквально в наших рядах.

— Ты думаешь, это подействует?

— Ну, так, шоб очень — так не очень. — Сергей поглядел в сторону лесной чащи, где скрылся абарец, и поскреб пятерней затылок. — Но если ему все же удастся посеять сумятицу в мозгах этих боевых механизмов, для нас это будет очень кстати, потому как иначе они, даже не вспотев, перемелют в труху европейское воинство. И если при этом сами полягут, толку нам от такой победы не будет, поскольку за ними, резвые и вприпрыжку, полезут хаммари… Вот ведь незадача. — Лис потер изогнутую в виде латинской S переносицу, как делал это всегда, когда не мог с ходу найти решения. — И здесь нужно остаться, проконтролировать, шо из нашей «волчьей охоты» выйдет, и к храму необходимо попасть, потому как, если там пробку не заткнуть, воинство заколдованных меченосцев может снести тут все к чертовой матери.

— Господин инструктор, — послышалось на канале связи, — а позвольте, я пойду. — Герцог Нурсии для убедительности обнажил меч и начал ожесточенно отмахиваться им от мух и слепней.

— Ты? — озадаченно глядя на воспитанника, переспросил Лис. — В одиночку?

— Зачем в одиночку? Фрейднура с собой возьму.

— Час от часу не легче! Там, где самотужки ты бы еще, может, вспомнил, для чего у тебя сверху приделана снабженная ртом дополнительная конечность, вдвоем начнете соревноваться, у кого лобовая кость толще.

— Да нет же, господин инструктор, сами посудите: во всех сказках, во всех легендах такие подвиги совершают храбрые рыцари.

— Ага, и ты собрался превратить сказку в некролог.

— Мы справимся, вот увидите!

— Карел, не горячись, если шо, лаврушки я тебе и так целый мешок куплю. Ты вообще осознаешь реальную невыполнимость задачи?

— Конечно. Но мы с Фрейднуром уже как-то имели дело с хаммари, и тот сбежал, как заяц.

— Не обольщайся. Ему просто было с вами не по пути. Ты Зигмундычу в своем гениальном замысле сознался? С чего ты взял, шо он согласится?

— Согласится. Это ж такой славный подвиг!

— Именно страсть к подвигам меня и настораживает. — Лис укоризненно покачал головой. — Но делать, похоже, нечего. Придется рискнуть. Ладно, неутомимый защитник влип-персон, излагай свой план.

— Сначала мы берем дракона…


Войско франков выступало на Восток. Дагоберт в окружении малой свиты молча стоял на вершине холма и глядел на пешие отряды и горделивых всадников в богатых доспехах. Этот холм еще не именовался Монмартр, но уже носил название Марсовой горы. Воины проходили мимо, окидывая взглядом худощавую фигуру кесаря. Пурпурный, расшитый золотыми пчелами драгоценный плащ развевался за его спиной, придавая юноше вид даже более роскошный и торжественный, чем облик кардинала Бассотури в алых шелковых одеяниях.

Тот держался чуть поодаль, втайне надеясь, что кесарь, трепеща душой перед своим первым военным походом, обратится к нему за словами увещевания со своими терзаниями и страхами. Он представлял себя на месте Дагоберта. Будь такая грозная ситуация — точно бы пришел к святому отцу укрепиться в вере. Однако не тут-то было: завидев папского легата, юноша лишь чуть склонил голову, словно давая знать, что изволил заметить достопочтенного прелата.

Солдаты маршировали по дороге, топот ног и конских копыт разносились далеко по всей округе. Каждый в строю знал, что поход не будет легкой прогулкой и, возможно, никому из поднявших ныне меч уже не вернуться в отчий дом. Всякий, идущий в строю, втайне желал, чтобы кто-то очень важный, кому известно будущее, окликнул его и сказал: «Все будет хорошо, приятель! Ты выживешь и победишь!» Каждый повторял эти слова в такт шагам, точно охранительное заклинание. Лишь юный кесарь молчал и, не отрываясь, глядел на шагающих воинов.

И все же каким-то странным образом храбрецам и трусам, ветеранам и новобранцам, впервые сменившим деревянные вилы на боевое копье, — всем и каждому почему-то казалось, что кесарь смотрит именно на него. И он спокоен, неколебимо, железно спокоен. И воины улыбались, затягивали долгую песню о победах былых времен и деяниях славных предков. Странным образом спокойствие кесаря передавалось им, и смерть в бою казалась более радостным делом, нежели жизнь труса, вечно дрожащего перед всяким наступающим днем.

— Надо произнести напутственное слово, — приблизился к кесарю папский легат.

— Зачем? — оглянулся Дагоберт. — Все, что я могу им сказать, понятно и без речей. Они верят в меня, я верю в них. Если сейчас начну убеждать в чем-то, они решат, что я сам в этом сомневаюсь.

— Они должны веровать в Господа нашего, дарующего победу, — нахмурился кардинал Бассотури.

— Он даровал мне венец, поставив над этим народом, дабы я заботился о нем денно и нощно. Если Господь сам будет заботиться о всяком расколотом полене, о всякой дарованной победе, то для чего бы Ему ставить царей над народами, как учит Священное Писание? А потому, ваше высокопреосвященство, я займусь победой, а вы — спасением душ храбрецов, идущих пролить свою и чужую кровь за други своя. И, главное, помните, что победа обещана нам отцом моим, который взирает с небес и взыскует справедливости!

Кардинал поморщился от такой отповеди.

— До меня доходили слухи, что дукс Родерико Астурийский разослал гонцов по италийским городам, повествуя о видении огромного воина в блистающей золотом броне. Но кто знает, не было ли то мороком сокрушенного поражением и бегством воителя? Увы, человек слаб.

Дагоберт вперил в собеседника долгий тяжелый взгляд, будто лишь сейчас увидел его.

— Человек силен, очень силен, как бы вы ни убеждали его в обратном! И Родерико впрямь своими глазами видел небесного воина в блистающих доспехах. Чем раньше вы признаете это, тем лучше.

— Для кого? — поинтересовался кардинал.

— Для тех, кто не намерен остаться в сегодняшнем дне.

Юный кесарь отвернулся, давая понять легату, что беседа окончена. Он поглядел в сторону, точно высматривая кого-то, и, заметив у основания холма среди толпы провожающих мастера Элигия, поманил его к себе.

— Прошу извинить за опоздание, — начал раскланиваться тот. — Стража ни в какую не желала пропускать. Я прибежал, едва мэтр Бастиан передал мне приказ явиться пред ваши очи. Я и сам хотел просить у вас, государь, позволения отправиться в поход вместе с моим обожаемым кесарем. — Златокузнец поглядел на лицо юноши, остававшееся безучастным. «Пожалуй, не стоило про „обожаемого кесаря“», — подумал Элигий и продолжил: — Я собрал три десятка стражей из моих владений. Все они храбрые воины и готовы беззаветно следовать за вами, мой государь. За свой счет я снарядил их и вооружил, так что они годны в любую схватку. И если мне будет позволено сопровождать моего государя, то осмелюсь молить лишь об одном: разрешить моим людям охранять вас.

— Пусть будут рядом, — скупо ответил Дагоберт. — Но я хотел просить тебя о другом.

— Ваш преданнейший слуга превратился в слух и готов совершить все, что в человеческих силах, и даже намного больше.

— Ты помнишь те камни, что были обнаружены у абарца?

— Конечно, мой государь.

— Они у меня. Я хочу заказать тебе нагрудник, украшенный этими камнями.

Глаза Элигия испуганно расширились.

— Но ведь это же…

— Оставь слова. Я знаю, о чем говорю.

— Как пожелаете, — сбивчиво пробормотал золотых дел мастер. — Если так будет угодно… непременно.

— Вы отправляетесь с нами, — распорядился Дагоберт. — Походную кузню найдете в обозе. И запомните: нагрудник должен быть готов в ближайшие дни, уж во всяком случае, до столкновения с абарами. И помните, это очень важно.


Лис развязал путы и рывком поставил охотника на ноги.

— Ну что, ловчий душ человеческих, ходить можешь?

Тот кивнул, по-прежнему опасливо глядя на худощавого верзилу. Чутье никогда не подводило охотника — невзирая на широкую улыбку, это был опасный зверь.

— Вот что мне с тобой делать, почтеннейший охотник за скальпами? Отпустить — так ты опять попрешься козопасу нашему горло резать. Здесь держать — толку чуть. Башку отчекрыжить — тоже как-то некультурно получается. Шо ты вообще поперся за этим монтенегроидом? Он тебе шо, в борщ плюнул?

Нурсийская речь верзилы казалась охотнику смутно похожей на его собственное наречие, хотя, конечно, многие слова были совсем непонятными. Однако он скорее догадался, чем понял, что тот спрашивает, зачем он пустился в погоню.

— Мне нужно золото, — коротко ответил зверолов, — чтобы выкупить у бургундов захваченную в плен семью. Мастер Элигий обещал хорошее вознаграждение за голову абарца.

— О как! Интересно девки пляшут. — Рейнар покачал головой. Охотник промолчал, хотя вовсе не понял, каким образом девичьи танцы могут быть связаны с его родней. Быть может, речь шла о языческих хороводах, благодаря которым на, родине этого диковинного чужестранца вызывали духов-помощников? — Значит, так, — после недолгого молчания вновь заговорил нурсиец, — слушай меня здесь, да навостри уши на всю катушку, шоб мозги проклюнулись. Если ты сделаешь все, как я тебе скажу, ты сможешь выкупить не только своих родных, но вдобавок пол-Бургундии прикупить себе под огородики. Это ведь ты отыскал Нурта?

— Я, — с некоторым трудом догадываясь, о чем говорит мастер Рейнар, подтвердил лесной житель.

— По верхнему следу?

— Да, — склонил голову охотник.

— Я так и думал. — Лис кивнул в сторону леса, в котором скрылся абарец. — Сможешь пройти за ним так, чтоб тебя не заметили?

Охотник чуть было не рассмеялся. Глупый вопрос! Подобно большинству хищников, не имеющих естественных врагов, абарец в движении был не слишком осторожен. К чему таиться, отлеживаться и перебираться быстрой ящеркой, скрываясь от чужих глаз, когда одним ударом можешь закрыть эти глаза навечно?

— Сумею, — подтвердил он.

— Тогда слушай: ты пойдешь за абарцем, постарайся держаться как можно ближе. Рупь за сто, он пойдет к своим. Представь себе, что это не кровожадные нелюди, а огромное стадо каких-нибудь диковинных хищных козлов. Нам нужно узнать о них как можно больше: сколько их, как стоят, где засады, что они сделают с Нуртом? Если вдруг начнут перемещаться, куда-то посылать отряды — сразу беги назад. Я пойду следом и буду держаться неподалеку — сможешь меня отыскать?

Охотник вновь едва удержал смешок.

— Без всякого труда.

— Тогда действуй.

— А как же золото? — уточнил охотник.

— Да ты че, дружаня? — возмутился Лис. — Да есть в этом мире хоть кто-нибудь, кто скажет, шо я его обманул?! Да отсохнет язык его, прежде чем он ляпнет такую глупость! В общем, забирай свое копье — и до новых встреч! Надеюсь, не в эфире.


Всадники неспешно спускались по горной тропе. Их лагерь был разбит у входа в ущелье. У шатров горели костры. Небольшие отряды, с самого утра отправившиеся на охоту, теперь возвращались к стойбищу, везя добытую в горах дичь. Иные направлялись в разъезд, чтобы контролировать округу. Разъездов было много, так что и малому отряду не удалось бы подобраться незамеченным, Но дракон предусмотрительно держался в облаках, пластами лежавших на горных склонах, и потому оставался невидимым с земли.

Лагерь, между тем, жил привычной жизнью. Те, кто был свободен от службы, чинил сбрую, выделывал кожи, упражнялся в стрельбе из лука, метании дротиков и копий, в нанесении ударов и отражении атак мечом и щитом. Казалось, здесь не было ни единого человека, пребывающего в праздности. Все были заняты делом, и хотя никто не отдавал команд, всякий без каких-либо указаний знал, что ему делать. Все здесь было точно подчинено некому ритуалу, закрепленному на веки вечные.

— Отец, — едва шевеля губами, прошептал Дагоберт, — неужели я смогу победить их?

— Ты должен это сделать, потому что никто другой не может о том и мечтать.

— А если у меня не получится? Если я не смогу подчинить себе дух, уже много сотен лет тому назад покинувший тело?

— Пока будешь страшиться этого, пока не уверуешь, что сможешь, у тебя ничего не выйдет.

— Что же тогда? — настороженно спросил кесарь.

— Тогда, — дракон печально вздохнул, — ты умрешь, просто рассыплешься в прах, станешь никчемной золой, годной лишь удобрять поля, но и это уже будет ни к чему, поскольку абарам не нужны хлебопашцы.

— Мне страшно, отец.

— И что с того? Так же страшно всякому, кто идет в бой под твоим знаменем. Новобранцы страшатся неизвестности, ветераны — того, что слишком хорошо знают. Но все они пойдут в бой, ибо верят — ты не боишься и знаешь, что делать. И если они будут верить в это, то не побегут, как бы ни был грозен враг. Но сейчас, наедине с собой и со мной, можешь бояться. Только помни: это лишь первый шаг. Раздави ползучий ужас, не дай его червям овладеть твоим сердцем, и ты победишь!

— Но как же храм? Ведь даже ты не в силах противиться его мощи.

— Так и есть. Но ты сможешь одолеть его слуг. Быть может, тогда… — дракон замялся, — но и это будет непросто.

— Отец, ко мне приходил один из нурсийцев, он просит твоей помощи.

— Вот еще! — возмутился грозный страж незримого рубежа. — Они самозванцы! Ни в каком конце этого мира нет и не было державы с таким названием. Впрочем, они нам помогли, — нехотя сознался он. — Что же им нужно?

— Они хотят разрушить храм.

— Я не ослышался? Разрушить? В одиночку?

— С твоей помощью, отец, — напомнил Дагоберт.

— Только безумец может решиться на это! — нахмурился дракон. — Мощь храма раздавит их, точно клопов!

— Отец, но если они решились на такое деяние, стало быть, преодолели страх. И они идут в самое пекло по своей воле, не ради меня, не ради золота, даже не ради своей земли, где бы она ни была. Лишь потому, что полагают это необходимым и правильным.

Дракон окинул прощальным взглядом абарский лагерь и заложил вираж.

— Хорошо. Они безумны, но я помогу им.

— Нам, — поправил Дагоберт.

## ГЛАВА 24

> Чужие несчастья помогают признать, что в мире не так уж все несправедливо.

> Геннадий Малкин

Брунгильда внимательно поглядела на стоящего перед ней долговязого нурсийца с переносицей, напоминавшей латинскую S.

— Отправляться домой? Ну уж нет! Как я объясню это брату?

— А шо тут объяснять, всепобеждающая мадемуазель Брунгильда?! — возмутился Лис. — Ты за Ойген приехала? Вот Ойген, она тебя обратно и сопроводит. Ну, или ты ее — как больше нравится. Увенчаешься лаврами, как храбрая бойцица. Лаврового листа насушишь — хорошая приправа будет, в похлебку для аромата добавлять.

— Сэр… Рейнар, — Женя от неожиданности чуть было не назвала инструктора вслух по имени, — ты что же, хочешь отправить меня в тыл?!

— Ну, если отбросить политес и куртуазию, то именно это я и сделаю. Женя, хоть ты мне мозги не выедай! Мне что, вас на белом коне впереди франкского войска навстречу абарцам пускать? Так сказать, лаваш-перец вам, дорогие гости. Или, может, в пару к Карелу, вместо Фрейднура? А Зигмундыч пока эту гарпию-лайт домой потащит.

— Сергей, не собираюсь я в тыл отправляться. Я, между прочим, институтский оперативник, прошедший специальную подготовку!

— Скажем точнее, шо специальная подготовка прошла около тебя. Опять бунт на корабле? Или ты думаешь, шо во дворце нечем будет заняться?

— Именно так я и думаю. И не надо мне рассказывать, что Гизелла — ценный источник. Кроме стенаний на тему судьбы ее сына, ничего ценного из этого источника проистекать не будет. А тут еще Брунгильда на ушах повиснет с рассказами о том, какой геройский у меня жених и как мне с ним повезло. В общем, я отправляюсь с тобой.

— Нате, здрасьте! — неподдельно возмутился Лис. — А меня ты об этом решила не спрашивать? Я инструктор, и я приказываю: не кипешуй, сиди тихо, ты сейчас должна собрать максимум информации, потому как ежели нашу группу на местных фронтах положат, да-да, именно положат, и не надо фыркать на меня, то кто-то должен выжить и вернуться на Базу с результатами нашей работы. Шобы следующей группе, если Институт решит ее послать, было чем оперировать. Я понятно излагаю, госпожа стажер-оперативник?

— Да, но я принесу больше пользы…

— Вот как найдешь пользу — сразу же приноси. А до этого, будь добра, выполняй приказы.

Благородная дама Ойген бросила на Рейнара обиженный взгляд и озабоченно вздохнула:

— Но госпожа Брунгильда еще так слаба, дорога может пойти ей во вред.

— Женя, ты что — издеваешься? — возмутился инструктор.

— Я не хочу с ней ехать, — надулась девушка.

— Вот только сцен ревности тут не хватало!

— Вот еще, буду я ее ревновать!

— Да, пожалуй, вы правы, моя госпожа, благородная дама Брунгильда еще слаба. Быть может, тогда вы останетесь здесь и дождетесь армию? Она должна быть в этих местах уже завтра.

— Ну, если это не сцена ревности, то тебе ничего не стоит оказать первую медицинскую и последнюю душевно-разгрузочную помощь несчастной подруге.

— Как, мастер Рейнар, вы оставите двух беззащитных девушек посреди леса одних? Да еще в то время, когда вокруг, как это всегда бывает при движении войска, бродят шайки грабителей и насильников?

— Вот не надо мне руки выкручивать! — Сергей хотел сказать что-то вслух и уже открыл рот, но вдруг тень пронеслась над берегом, и посреди окруженной высоким кустарником поляны нежданно, точно из солнечного света, возник исполин в золотой чешуйчатой броне.

— О, старый знакомый! — всплеснул руками Лис. — Как переносица?

— Получше, чем твоя, — буркнул страж барьера, окидывая взглядом присутствующих. — Вот эти, что ли, собираются разрушить храм? — он кивнул на Карела и стоявшего чуть поодаль Фрейднура. Невзирая на свой гигантский рост, те казались нашкодившими подростками возле сурового папаши, едва достигая макушками до его плеча.

— А шо не так? Есть много желающих? Шо-то не слышал просьб открыть постоянное сообщение Париж — Рифейский хребет. Эти, если вдруг запамятовал, — известные охотники на хаммари. Пока вы там с гарпией воздушную карусель устраивали, это страшилище от них улепетывало, шо соленый заяц.

— Ему с ними было не по пути, — напомнил дракон.

— Да, конечно, неотложные дела. Забыл, шо на том свете чайник выкипает.

— Чайник? — Дагоберт-старший удивленно поглядел на собеседника. — Ты что же, из Китая?

— Из Китай-города, — хмыкнул Сергей. — Но оставим теоретическую географию и перейдем к прикладной.

Красавцы заждались. Им срочно нужна перемена климата и пейзажа. Месторождение хмырей в Рифейских горах — как раз то, шо доктор прописал.

Исполин нахмурился.

— Уважаемый, давай без экстремизма, — по достоинству оценив настроение соратника, заговорил Лис, выставляя перед собою руки в защитном жесте, — я твои шутки с хвостом надолго запомнил. Мои ноги сейчас могут быть полезнее для дела, чем иная голова.

— Господин инструктор, — возмутился Карел, — я ж ничего не сделал, даже не сказал.

— Вообще-то я тебя в виду не имел, просто так, к слову пришлось. Но, как говорится, знает кошка, чье мясо съела.

— Вот еще, — фыркнул Карел. — Я докажу, что это не так!

— В смысле, шо кошка не знает?

— Что я — настоящий оперативник!

Между тем дракон решил сменить гнев на милость и скомандовал своему десанту:

— Сделайте из плащей надежные привязки, сейчас я превращусь в дракона, закрепите их на зубцах между крыльев, там безопаснее всего. И смотрите, если узел развяжется, прежде чем я замечу ваше отсутствие, успею пролететь мили три. Обязательно наденьте подшлемники, людям наверху холодно и сыро, особенно в облаках. Все поняли? Остальное сами знаете, — он махнул рукой и огляделся, высматривая место для превращения.

— Мастер Рейнар! — послышался за спиной Лиса голос Брунгильды. — Мы тут посоветовались с благородной дамой Ойген… в полудне конного пути отсюда есть крепость Лон. Сопроводите нас туда. Среди ее гарнизона мы будем в безопасности, а когда армия кесаря приблизится…

— Я понял. — Сергей зыркнул на Женечку. — Имей в виду, я потребую у Бастиана, чтобы он убедил Дагоберта оставить вас в этом самом Лоне.

— Посмотрим, кого еще он послушает, — не замедлила с ответом благородная дама Ойген.

— Я преклоняюсь перед вашим разумом, госпожа Брунгильда. — Мастер Рейнар склонил голову. — В данной ситуации это лучшее, что можно сделать. А вы, гражданочка, найдите в этом укрепленном пункте самый благочестивый собор и молитесь там, шоб я успел отловить Нурта еще на этом свете. Потому как сказал он нам далеко не все, что знал, а со временем, говоря высоким штилем, у нас полная ягодичная поляна.


Дагоберт выслушал слугу и кивнул. Тот стремительно развернул коня, спеша доставить мастеру Элигию сообщение, что кесарь будет рад принять его. Златокузнец хорошо платил за спешность. Не прошло и десяти минут, как облаченный в драгоценную константинопольскую броню ювелир уже гарцевал рядом с повелителем франков на караковом жеребце, пожалуй, несколько горячем для ремесленника, но и то сказать, мастер Элигий, проведший немалую часть жизни в разъездах, недурно держался в седле.

— Изволите взглянуть? — после положенных приветствий начал он, доставая из сумы, подвешенной к луке седла, завернутый в холстину предмет. — Быть может, этот нагрудник — и не самое прекрасное из моих произведений, но все же он весьма хорош и надежен, и камни выложены строго по рисунку, что вы изволили дать мне. — Элигий развернул холстину, демонстрируя сияющий потаенным огнем каменьев доспех. — Я подложил его белым войлоком изнутри и покрыл слоем пергамента, чтобы при движении он не производил скрежета от трения о кольчугу.

— Да, это разумно, — как всегда немногословно ответил Дагоберт. — Сколько я тебе должен?

— Ну что вы, мой государь, это подарок. Как я могу брать деньги за доспех, который может спасти в решающем бою жизнь того, кто спасает всех нас?

— Это дорогой подарок, — чуть заметно улыбнулся кесарь, задумчиво глядя на выложенную драконьей кровью спираль на вызолоченной стали.

— Ваша жизнь много дороже. — Мастер Элигий понял, что аудиенция окончена, склонил голову и, довольный собой, отъехал от кесаря.

— О-ла-ла! Вот это встреча! — раздалось совсем рядом. — Неужели это наш знаменитый златокузнец? Надеетесь первым наложить руку на добычу?

Элигий обернулся, но и без этого сомнений не было — голос принадлежал майордому Нейстрии.

— Мессир, — он приветствовал насмешника.

— Так вот, — продолжал тот, — в этом походе добычи может и не быть. Более того, и сама твоя голова может стать добычей. Впрочем, — Пипин Геристальский глянул через плечо золотых дел мастера туда, где, резко контрастируя смуглостью лиц с франками, теснились мавританские воины, — я вижу, вы прихватили свою хваленую стражу. Конечно, этого мало, чтобы сражаться, но вполне достаточно, чтобы дать стрекача, пока эти глупцы будут умирать под абарскими мечами. Я дам вам совет, как старому приятелю: покиньте войско как можно скорей, возвращайтесь домой. А если нет, оставляйте по доброму жеребцу в каждом встречном городишке — так будет проще улепетывать.

— Я привел их сюда, чтобы биться, — с деланым смирением ответил мастер Элигий. — Чтобы отстоять наш завтрашний день.

— Вот это напрасно, — верхняя губа Пипина Геристальского надменно поднялась, обнажая желтоватый клык. — Ибо завтрашнего дня у вас может и не быть.

— Как и у вас, мессир, — склонил голову Элигий.

— Ты смеешь дерзить? — рука майордома легла на эфес меча, но, прежде чем он успел обнажить его хотя бы на треть, ряд мавританцев сомкнулся перед господином, недвусмысленно держа ладони у крестовин сейфов.

— Проклятье! — выругался Пипин, со звоном вогнал меч в ножны и дал шпоры жеребцу.

— Вот и хорошо, — чуть отъехав, прошептал он себе под нос. — Теперь множество людей своими глазами видело, как я пытался не допустить коварного убийцу к его будущей жертве.


Лис спешил. Он умел передвигаться очень быстро, много часов кряду не останавливаясь и не отдыхая. Но опередить время ему было не под силу. Про себя он крыл на чем свет стоит европейское бездорожье, отсутствие подков-скороходов, а еще безбашенных теток, навязавшихся на его голову и заставивших сделать крюк до Лона.

Италийские земли, через которые лежал его путь, бурлили: толпы беженцев, груженные незамысловатым скарбом, на ослах, на телегах, а то и вовсе с узлами за спиной тянулись к альпийским перевалам. В то же время навстречу им в одиночку, группами и целыми отрядами шли воины, откликнувшиеся на зов дукса Родерико. В корчмах на всем протяжении его путешествия было шаром покати, на постоялых дворах ни прилечь, ни найти куска хлеба себе и овса коню.

«Не хватало еще, чтоб Дагоберт с армией увяз в этих обезумевших толпах», — глядя на запруженные людом дороги, озабоченно думал Лис.

Не найдя себе места под крышей, люди спали под открытым небом, втридорога покупали, а иногда и просто воровали продовольствие у тех, кто нашел в себе неслыханную смелость оставаться на месте. Повсюду ширились слухи, что где-то поблизости видели отряд свирепых варваров, что абарские шпионы рыщут по всей округе, и, хотя всякий раз оказывалось, что свирепые варвары — очередная баронская дружина, идущая к дуксу Астурийскому, в людском сознании абары уже плотно вошли в италийские земли и теперь были повсюду.

В противовес этим слухам распространялись и совсем иные — о крылатом воине в сияющей броне, предрекшем успех защитникам христианского мира. Еще вполголоса, но уже не особо скрываясь, твердили, что сей воин — не кто иной, как вознесенный к престолу Господнему отец нынешнего кесаря франков — Дагоберт.

Наконец Лис миновал многолюдные земли, дальше округа была пуста: брошенные селения, леса без живности, где даже мелкие пичуги опасались встречать песнями зарю.

«Так, по карте абар-база уже совсем рядом. Интересно, где тут носит охотника с Нуртом, и носит ли их еще?»

Лес казался вымершим, но кишел следами, в основном конскими. По большей мере, всадники передвигались отрядами человек по десять. Но кое-где встречались и одиночные. Лис спешился, присел на корточки, стараясь разобраться в свежих отметинах на сырой от утренней росы земле.

«Похоже, здесь останавливались и кого-то окружили, — он постарался найти след виновника заминки, но тот был забит вмятинами от копыт. — Что б это ни было, всадники продолжили движение. Причем здесь они развернулись и отправились на юго-восток. Прежде забирались дальше».

Сергей поднял голову, обдумывая увиденное, и вдруг уловил неподалеку конское ржание. Он припал ухом к земле: совсем поблизости по лесу двигался конный отряд, и двигался в его сторону.

«Обнаружили или случайность? — мелькнуло в голове. — Если случайность — несложно будет спрятаться. А вот если учуяли…»

Он поднялся, стараясь не хрустеть опавшей листвой, и сделал несколько шагов к густому подлеску, затянутому сетью белесой паутины. Если найти просвет и спрятаться там — никто не сунется. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, как давно здесь никто не ходил. Убегающий наверняка бы не выбирал дорогу.

Лис поманил за собой коня. Сухая ветка хрустнула под копытом. Вдали раздалась короткая гортанная команда. Система «Мастерлинг» немедля перевела ее: «Ты и ты — проверить». «Двое, — мелькнуло в голове Сергея. — Двое — это ничего. Но два абарца… — Лицо его исказила досадливая гримаса. — Эти танки попробуй завали!»

В одно движение он запрыгнул в седло и хлопнул скакуна ладонью по крупу: «Выноси, дружище!» Говорить о скрытности было уже поздно, оставалось надеяться на резвость коня, удачу и воинскую сноровку. На последнюю — больше всего.

Конь мчал без дороги, ломая широкой грудью тонкие ветки кустов. Позади слышались крики преследователей, радостные, полные охотничьего азарта. «Они гонят меня к краю обрыва, — мелькнуло в голове Сергея. — До него еще около километра. Это несколько минут на галопе». Абарцы мчались с улюлюканьем, не сближаясь, но и не отставая, сохраняя безопасную дистанцию, явно желая взять лазутчика живьем. Длинная толстая ветка, точно шлагбаум, обозначилась вдруг на пути скакуна. «Эх, маманя дорогая, вывози, казачье счастье!»

Лис ударил шенкелями по конским бокам, на ходу схватился за ветку и спустя мгновение уже сидел на ней верхом, стараясь укрыться в густой листве. Преследователи, склонив головы, промчались под опасной преградой, не заметив сидящего на ветке человека с натянутым луком. Сухой щелчок — и один враг завалился на конскую шею: каленая стрела, пробив затылок, вышла из гортани. Второй начал разворачиваться, но вдруг из-за дерева появилась человеческая фигура, безмолвная и стремительная, как взмах смертной косы. Широкое лезвие рогатины, предназначенной для охоты на медведя, вонзилось в кадык всаднику, провернулось и ушло назад, обагряя безжизненное тело фонтаном крови.

— Хороший выстрел, — вытирая острие об одежду рухнувшего абарца, прокомментировал охотник.

— Прекрасный удар, — ответил Лис. — Но я бы управился и сам.

— А я бы мог убить тебя еще там, где ты вынюхивал следы.

— Отчего же не убил?

— Ты обещал золото. Оно мне нужно. — Лицо охотника было спокойно, точно мгновение назад он отвлекся от разглядывания скромной незабудки.

— Да, я помню. Где Нурт?

— Ты вышел на правильный след, — то ли просто ответил, то ли похвалил зверолов. — Предыдущий разъезд взял его. Сейчас он должен быть уже в лагере. Мы сможем подобраться совсем близко. Здесь по склону конь не пройдет, но пешим тихо пролезть можно.

— Тогда что же мы стоим?!


В этот день Фрейднур уже подходил к дракону без опаски, хотя на всякий случай окидывал опасливым взглядом заканчивающийся мечевидным острием хвост и зубастую пасть. Карел глядел на него с нескрываемым превосходством — воздушные ямы, в которые время от времени срывался дракон, и его крутые виражи не оказывали на него выворачивающего душу действия, как на бедного северянина. На первой ночевке тот просто рухнул наземь, едва спустившись со спины крылатого союзника и прошептав: «Если когда-нибудь расскажу внукам, что летал на драконе…», — уснул у костра сном нагулявшегося ребенка.

Однако, как ни крути, перелет на драконе — совсем не то же самое, что в комфортабельном лайнере, да что там лайнере — даже на спортивной авиетке, даже если приходится прыгать с парашютом.

Карелу нынешний полет давался тоже нелегко, и каждый раз, на полной скорости врезаясь в очередную тучу, он вспоминал о теплых пилотских куртках, о мохнатых унтах, о теплых меховых рукавицах — словом, обо всем, что призвано облегчить жизнь летчика и чего здесь не было, за неимением самих летчиков.

Пряча свои страдания под напускной бравадой, Карел вскакивал чуть свет каждое утро, разминался и, весело насвистывая себе под нос, направлялся к отдыхающему дракону. Что с того, что его ожидали очередные десять часов полета. Это был шанс, и он не мог упустить его.

Да, он мечтал о рыцарских подвигах с детства и страдал, что не родился в эпоху, когда славные предки храбростью и воинским искусством покрывали славой имя рыцарей из замка Страже. Работа в Институте представлялась ему воплощением мечты, чередой подвигов, каких никогда не совершишь, даже став командиром роты гвардейского полка.

Выше его мысль не залетала, и уж точно он представить себе не мог, что в один прекрасный или не очень момент станет принцем и отправится спасать Европу от нашествия. Он готов был сражаться как лев и знал, что во всем мире ему найдется не много достойных противников в честной схватке.

Но спасаемый мир сыграл с ним обидную шутку, заставив довольствоваться ролью обряженного в дорогие одежды пугала, вечного объекта насмешек, неуклюжего и туповатого. Но нет, он не таков! Карел знал это и верил, что очень скоро ему удастся показать себя в наилучшем виде.

Дракон вошел в облачную пелену. Сквозь разрывы в ней проглядывали горы, не очень высокие, пониже знакомых с детства Татр.

— Мы уже близко, — пророкотал Хранитель Барьера, поворачивая увенчанную короной шипастого костяного гребня огромную голову. — Надо искать место, чтобы незаметно сесть.

— Ты опасаешься абаров? — крикнул богемец.

— Их тоже. Но в первую очередь сородичей… здесь чужие горы…

— Вижу людей, — перебил их Фрейднур. — Их куда-то ведут. По виду все молодые и крепкие.

— Я тоже вижу, — крикнул в ответ Карел. — Там, впереди, по правую руку. Там вроде как урочище, туда везут людей, живых, на тачках. У всех ноги черные, точно обугленные.

## ГЛАВА 25

> Умные люди не обижаются, а сразу начинают планировать месть.

> Папа Александр VI Борджиа

Капли, должно быть, тысячи лет разрушали этот огромный валун на склоне. Когда-то он рухнул в ущелье, распавшись на множество угловатых обломков гранита, щедро усеявших подступы к горной дороге. На месте валуна осталась довольно узкая щель, и кривые деревца, прилепившиеся к серым глыбам, пускали корни все глубже, ломая камень для новой осыпи. Торопиться им было некуда.

Лис и охотник, отведя коней подальше, втиснулись в расщелину, моля небеса лишь об одном — чтобы абары не слишком быстро хватились пропавших собратьев. Вражеский лагерь отсюда был виден как на ладони. Вот только ветер относил звуки в другую сторону, не давая слышать, о чем переговариваются среди шатров.

— А вот и наш козопас, — пробормотал Лис, указывая взглядом на приближающийся к лагерю небольшой отряд. — Судя по тому, что он в седле, а не пешкодралом, прием ему оказали вполне цивилизованный. Сразу на шашлык не пустили.

Между тем всадники торопливо заехали внутрь сложенной из камней ограды и спешились. Должно быть, известие об их приближении уже докатилось до войска, потому что из шатров на круглую площадь в центре лагеря начал валить люд, вооруженный и настороженный. Последнее было заметно даже издалека.

— Но и оркестр, похоже, не предвидится, — все так же под нос себе пробормотал Сергей. — Посмотрим, обойдется ли без разбивания бутылки шампанского о носовую часть лица прибывшего.

Между тем на площади меж шатрами уже собралась немалая толпа, разглядывавшая Нурта, как будто за время отсутствия тот обзавелся рогами и хвостом. Сопровождавшие бывшего резидента всадники что-то кричали, указывая на вернувшегося «с холода». Тот отвечал, судя по жестам, отрицая несправедливые обвинения в свой адрес.

— Порвут? Не порвут? — оценивая разброд во вражеском лагере и обращаясь, должно быть, к провидению, тихо спросил Лис. — Не должны бы. Резидент все же — не последняя пешка в своем народе. Абы кого на такую должность не поставят.

В это время Нурт поднялся в стременах и заговорил резко, возбужденно, указывая то на соотечественников, то на грудь, то в небо. Слушая его, войско загудело и пришло в волнение, точно морская гладь, потревоженная ветром. Руки обвинителей потянулись к бурно жестикулирующему всаднику, желая стащить оратора наземь. Но тот не унимался.

— Что же он им там втирает-то? — внимательно рассматривая абарские лица и стараясь просчитать реакцию воинства на пылкую речь агитатора, процедил Лис. — По-любому, он же, поди, не сирота, должны сыскаться родичи, друзья по школе и, уж всяко, по службе в армии…

Эти слова можно было счесть пророческими, поскольку вслед за теми, кто пытался стащить оратора с коня, у него тут же появились защитники, и таких оказалось вовсе немало. Они возмущенно замахали руками, причем каждым взмахом норовили попасть весомыми пятипалыми аргументами оппонентам не в бровь, а в глаз. В толпе замелькали кинжалы.

— О, дискуссия приобретает желаемую остроту. — На лице Сергея появилась глумливая ухмылка. — Вот это я называю — содержательный диалог на всех трех уровнях атаки. По окончании в живых должно остаться только одно мнение. А еще лучше — ни одного. Пожелаем же сокрушительной бескомпромиссной победы обеим сторонам!

Шанс, что лисовское пожелание сбудется, оказался вполне реален: людское море забурлило и вспенилось кровавыми брызгами. Сергей увидел, как вздыбился с гневным ржанием конь Нурта и обрушил подкованные копыта на какого-то невежу, пытавшегося схватить его под уздцы. В тот же миг чьи-то руки вцепились в одежду всадника, вырывая его из седла. Тот рухнул наземь, на лету пытаясь сломать удерживавшую его пятерню, и тут целый клубок переплетенных тел покатился по вытоптанной земле, подминая все новых бойцов.

— Красиво, черт побери! — восхитился Лис. — Эх, жаль, они от ран быстро отходят.

Он хотел еще что-то добавить, но тут картина резко изменилась, точно фокусник, махнув волшебной палочкой, превратил батальную сцену в траурную церемонию. Только что кипела горячая схватка, и вот уже распластанные тела, очень неохотно проявляющие слабые признаки жизни, недвижно распростерлись на земле, не тревожа суровой мрачности скал, нависших над местом побоища. Скакуны у коновязи, чуткие ко всяким чарам, нервно прядали ушами и рвались подальше от этого недоброго места.

— Ничего себе тихий час в ползунковой группе, — негромко присвистнул Лис, оценивающим взглядом окидывая картину всеобщего разложения войска по плоскости. Охотник молча покачал головой и указал пальцем туда, откуда могли появиться оставшиеся всадники разъезда.

— Та ты шо, дружаня, ты погляди, шо с ними сделалось. Интересно, это у них по расписанию такой падеж или таки шо-то стряслось?

Провидение, к которому, должно быть, был адресован и этот вопрос, скромно промолчало, оставляя институтскому оперативнику самому искать ответ. Все это время он не спускал глаз с территории абарского лагеря. Люди были живы, они лишь валялись тряпичными куклами, едва шевелясь подобно оглушенным рыбам, выброшенным на берег взрывной волной.

— Ay, кулак богемской ярости, это вы там с Зигмундычем уже шось нашустрили? — на всякий случай поинтересовался он.

— Нет, а в чем дело?

— Да не, так, контрольный вопрос, ничего существенного. У нас тут абарское войско изображает из себя валежник. Причем на редкость убедительно изображает. Как там у классика: «О поле, поле! Кто тебя усеял мертвыми костями?» Здесь, к сожалению, не совсем мертвыми, но и не слишком живыми.

— Так что, мы уже победили? — обрадовался стажер, на ходу раздумывая, как сообщить дракону, что можно поворачивать обратно.

— Хрен его разберешь! Может, это какая-то военная хитрость типа «бей своих, чтоб чужие боялись». Ох, чувствую, у меня опять накопились вопросы к Нурту. Придется его вытаскивать из братской потасовки.

— Господин инструктор, но лезть туда опасно! — встревожился герцог Нурсии.

— Это мне говорит человек, летящий хрен знает куда на драконе в надежде малехо погеростратствовать на охраняемом хаммари объекте?! Так сказать, в свое удовольствие и к вящей славе молодецкой. Растроган, мой летальный собрат, весьма растроган! Ладно, Карел, если шо не так, держись на связи. Пока абарцы тут склоняются в лежательнам падеже, может, удастся все обстряпать по-тихому.

Лис повернулся к охотнику:

— Слушай меня внимательно. Сдается мне, шо родные и близкие Нурта не оценили его верности знамени. Придется вернуть пострадавшего в семью цивилизованных народов.

— Куда? — изумился зверолов.

— Не важно. Вытащить его надо, — слегка досадуя на непонятливость соратника, отмахнулся Сергей. — План такой: я надеваю амулет с камнем и, вроде, веду тебя. Судя по всему, человек с этой побрякушкой у них прокатит за своего. Если меня вдруг начнет крючить и плющить, как тамошних разложенцев, срывай эту дрянь к собачьей матери. Только за сам камень не хватай — перерезай шнурок. Ну, а если не начнет — я тебя прикрою. Уразумел?

Охотник молча кивнул, хотя особого энтузиазма на его лице заметно не было.

— Тогда работаем.


Они стояли друг против друга — тринадцатилетний отрок в пурпурном плаще и золотом венце кесаря и суровый воитель, дукс Родерико, сын Пелайо, властитель Астурии. Он был старше юнца втрое, и уже то, что в непрестанных сражениях дожил до столь зрелого возраста, было достойно уважения. Даже его враги, шедшие в бой под знаком полумесяца, безоговорочно признавали храбрость и воинское искусство астурийца.

Недаром эмир Кордобы, прослышав, куда направляется его извечный противник, не только велел на время прекратить все боевые действия на границе, но и прислал отряд конных лучников сражаться против общего врага. Так же поступил и его зять, повелитель Гранады, неизменно числивший Родерико смертельным врагом.

Пипин Геристальский, как и положено майордому, держался за плечом кесаря, наблюдая встречу двух вождей. Он не сомневался, что если не сам Дагоберт, то уж военный совет баронов именно его поставит командовать объединенной армией, — не битого же Родерико, и уж тем более не мальчишку, без году неделя вступившего на мужскую стезю. Он ждал, когда, обменявшись приветствиями с приземистым астурийцем, кесарь представит собравшемуся воинству своего майордома как нового предводителя. Но в тот миг, когда он собрался уже сделать шаг из-за спины Дагоберта, тот стянул с правой руки кожаную перчатку, украшенную самоцветной пряжкой, и, как водилось, протянул ее дуксу.

— Вверяю тебе мечи и копья войска моего! Принеси победу!

Родерико, сын Пелайо, безмолвно преклонил колено, принял знак воли кесаря, поцеловал выложенный каменьями на пряжке крест и, неспешно встав, ответил:

— Я верну ее с победой или умру в бою!

Глаза Пипина расширились, дыхание в горле перехватило. Он почувствовал, как от негодования пунцовеют щеки. Он готов был прямо сейчас выхватить меч и самолично броситься на негодного мальчишку и неотесанного мужлана, сжимавшего в руке заветную перчатку — знак высочайшего поручения.

«Нет, не сейчас». Он с трудом выдохнул, стараясь придать лицу если не радостное, то хотя бы любезное выражение. Словно вскользь майордом кинул взгляд туда, где среди прочего войска, приведенного дуксом Родерико, на берберийских скакунах гарцевали смуглолицые всадники. «Придет ночь, она унесет жизни, возможно, много жизней. Но это и к лучшему — в армии должен быть лишь один командующий, и никто не смеет дышать ему в спину! Гранадцы и кордобцы — это как раз то, что нужно. Всегда можно будет заявить, что они хотели прикончить своего извечного врага Родерико, а заодно и мальчишка попал им под горячую руку…

Мустафа позаботится, чтобы в нужный час тот не ушел. Наивный мавр, он и впрямь полагает, что я оставлю ему жизнь и дам золота. Мертвый, он будет говорить моими устами, а вот живой… — Пипин с любезной улыбкой приветствовал дукса. — Пусть пока упивается властью в свой последний день. Утром не будет в живых ни его, ни „предателей-сарацин“, пошедших на поводу у абарского прихвостня Элигия. Разве нагрудник с каменьями, подаренный им кесарю, — не прямой знак, кому на самом деле служит этот мерзкий выскочка?»


Несколько всадников сопровождали огромную толпу мужчин и женщин, словно и не охраняли их вовсе, а просто указывали путь. Люди шли спокойно, о чем-то переговариваясь и даже смеясь не слышным с высоты драконьего полета шуткам. Страж Предвечного Барьера заложил крутой вираж, больно ударивший по ушам его пассажиров, и спрятался в ближайшем облаке. Затем, резко сбросив скорость, стал парить, маскируясь в клочковатых белых облаках, стараясь отыскать на горе удобное место для посадки. Наконец подходящая площадка была выбрана, и дракон опустился на каменистое плато, кое-где поросшее редким ельником.

— Вон там храм, — приземляясь и вновь принимая человеческий облик, показал вождь альпийского клана. — Это к нему рабов гонят. Что-то очень много сегодня… Должно быть, неспроста.

— Вы что же, всегда за ними наблюдаете? — поинтересовался Карел, переводя дух.

— Не я, сын. Он сейчас там, над ущельем. Следит за передвижениями абаров. Но все, что видел он, видел и я, и юный Дагоберт.

— Вот как? Интересно, — богемец приставил ладонь козырьком к глазам и уставился на далекое святилище. — А вот те люди, которых везут в тачках, — это кто?

— Люди, — безучастно ответил дракон. — Их всегда приводят туда, потом приводят следующих. Те, кто может катить тачку, отвозят в урочище тех, кто уже не в силах двигаться. Через какое-то время и сами они отправляются тем же путем. Вон, левее, полное урочище тел. И всегда одно и то же — черные, будто обугленные ноги.

— Бр-р! — поморщился Фрейднур, не боящийся никого из живых, но опасавшийся неупокоенных мертвецов.

Дракон сделал вид, что не заметил этой гримасы.

— Их там что, жгут? — нахмурился северянин.

— Нет. Во всяком случае, дыма я никогда не видел, — воин в золотой броне покачал головой.

— Вы никогда не пробовали атаковать этот храм?

На надменно-суровом лице воителя мелькнула недобрая гримаса.

— Каждый из стражников имеет полный колчан стрел с наконечниками из шипов дерева тифу. Если такая вонзится в плоть, любую плоть, шип сразу выпустит десяток семян. — Дракон поморщился. — Лучше уж пасть в честном бою.

Да и то, что внутри святилища… — Он замолчал и отвернулся, словно стараясь восстановить облик некогда полных сил мужчин и женщин по белеющим в каменном провале костям.

Будто не замечая этого, Карел продолжал разглядывать место проведения операции. И чем дальше, тем меньше оно ему нравилось. Святилище напоминало древнюю пирамиду, но не такую красивую и гладкую, как в учебнике истории в главе про фараонов, а грубо сложенную, поднимающуюся тремя уступами огромных каменных глыб, точно выраставшую из угрюмого мшистого тела горы. Подпертая массивными колоннами арка входа неотличимо напоминала разверстую пасть. И люди, которые сейчас приближались к этой пасти, казались едой неведомого гранитного идола.

— Там много стражи? — поинтересовался богемец.

— Не очень. Человек пятьдесят.

Принц Нурсии поглядел на барона Фрейднура. Тот сидел, массируя уши и тряся головой, стараясь прогнать неприятные ощущения. Прорваться вдвоем через полсотни стражников — и при лучшем раскладе дело непростое. А здесь перед ним были абары — почти неуязвимые, да еще и вооруженные стрелами, которые могли превратить в колючий терновник любого противника. Ему вдруг стало не по себе, и впервые с начала полета задача показалась невыполнимой.

«Надо как-то попасть туда, желательно скрытно. Но как?! Все, — решил он, — даю зарок: если сейчас с этим святилищем не получится — к черту все, ухожу из Института!»

«Как же, как же, — проговорил в мозгу ехидный голос, напоминающий едкие речи инструктора. — Ежели сейчас не получится, ты уже никуда не уйдешь, потому шо ходить некому будет».

Эта мысль, точно звонкая оплеуха при истерике, вернула его к реальности.

— Так, пятьдесят стражников, — пробормотал он. — А что, если их сейчас отвлечь? Скажите, — Карел замялся, — уважаемый дракон, вы бы могли атаковать храм?

Глава клана уставился на него непонимающим взглядом.

— Я же только что объяснил…

— А вы не так, а так, чтоб по-другому. Так, чтоб ударить и сразу бежать, ну, в смысле, лететь.

— Драконы так не атакуют! — возмутился воитель в сияющей броне. — Мы никогда не бежим! Дракон скорее согласится погибнуть, чем обратится в бегство.

— Ну, пожалуйста, очень нужно! — Карел сложил руки перед грудью в умоляющем жесте. — Надо стражу увести от этой пирамиды.

— Я должен подумать. — Грозный Страж Барьера отвернулся, понимая, что это вовсе не досужая просьба.

— Прости великодушно, думать времени нет. Надо бегом туда, к урочищу, пока тачки назад не уехали.

Дракон метнул на герцога Нурсии испепеляющий взгляд, и счастье, что только взгляд.

— Ладно, полетели.


В первое мгновение мир показался Лису чуть более темным, точно сквозь антибликовые очки. Но через миг это ощущение исчезло. Зато появилось другое: чувство переполняющей силы. В этот миг ему не составило бы труда пуститься наперегонки с конем, свалить кулаком медведя или мчать, куда прикажет сердце, без отдыха, несколько суток кряду. Это ощущение привело его в неописуемый восторг. Он оглянулся на спутника. Теперь тот казался каким-то плюгавым, испуганным и вряд ли заслуживающим внимания. Но если его нужно было привести в лагерь — значит, так тому и быть. Он брезгливо скривил губы и толкнул пленника:

— Давай, пошел!

Тот затравленно оглянулся.

— Двигай ногами! Что стал?

Ему захотелось схватить пленника за шкирку и тащить его за собой волоком — так, пожалуй, будет куда быстрее. Человечек, странно озираясь, потрусил к ограде. Лис поправил лук и пошел за ним, удивленно разглядывая лежащих на земле сородичей. С чего бы это вдруг абарским воинам валяться этак среди дня, точно снулым жабам в первую оттепель? Но он чувствовал, что такова воля того, в чьей руке этот мир. А раз так, стоит ли задумываться, зачем нужны восход и закат.

— Давай-давай, не останавливайся!

Лис толкнул зверолова внутрь ограды и вдруг ощутил, как сила, переполнявшая мгновение назад, покидает его без следа. Колени подкосились, и он рухнул наземь, лицом в спину такого же едва дышащего собрата.


Сергей пришел в себя от сильного рывка за шиворот, так что ворот поддоспешника едва не пережал дыхание.

— Вставай, вставай, — скороговоркой тараторил охотник. — Я отыскал Нурта. Тяжелый, вдвоем тащить надо.

— Что со мной было? — промямлил Лис.

— На вот, — его собеседник протянул перерезанный шнурок с болтавшимся золотистым камнем.

— Накрыло меня? — опасливо спросил оперативник, стараясь припомнить, что произошло.

— Дурной стал, — коротко ответил зверолов. — Но очень быстрый.

— Дурной, но быстрый, — задумчиво проговорил Лис, активизируя связь. — Карел, ты там еще жив?

— Спасибо, господин инструктор, я к вам тоже хорошо отношусь, — послышалось в ответ.

— Вот шо за идиотская манера шутить в самый неподходящий момент? Кто тебя этому вообще научил?

— Вы, господин инструктор.

— Шо, правда? Ладно, по делу: как тому вас?

— Тут есть урочище, куда свозят людей из храма. Чаще мертвых, но сегодня много полуживых. Дракон считает, что в этом какой-то скрытый смысл.

— Ценное наблюдение. Хорошо бы понять, какой именно. В общем, даю тебе ориентировку. В абарском лагере вдруг, ни с того ни с сего, вся публика ухнула в отключку. Причем за изгородью все путем, а внутри кошары[13] — народ в лежку.

— Давно? — поинтересовался Карел.

— Пока мы наблюдали, пока шли, пока я тут с абарами отдыхал… Полчаса, а то и минут сорок.

— О, а тут примерно в это время как раз черноногих повезли.

— Кого?

— Ну, этих, из храма. У них почему-то ноги черные становятся.

— Мыть не пробовали?

— Да нет, как обугленные.

— Занятный эффект. С чего бы это вдруг такой себе Майкл Джексон наоборот? Если там, среди живых, кто-нибудь способен говорить, порасспрашивай их, шо там в храме происходит. А я тут пока уточню, может, козопас шо путное скажет по результатам братских объятий.

Едва оказавшись за изгородью, Нурт встряхнулся, ощущая прилив сил.

— С возвращеньицем! — насмешливо поздоровался мастер Рейнар. — Я тут прикинул, у тебя лекарство закончилось. Решил, может, еще пилюль отвесить?

Абарец утвердился на ногах и попытался вырвать рукав из железного захвата непонятного верзилы.

— Да ты не ерепенься, — ухмылка сошла с худощавого лица нурсийца. — Притомился я уже тебя от смерти спасать. Давай, шевели поршнями, шире шаг! Ну, как встреча с родней?

— Я там был, — пробормотал Нурт. — И говорил всю правду.

— То-то тебя под камень чуть не заровняли. Большие, знаешь ли, правдолюбы. Ну что, надумал, кто тебе в этом мире добра желает, а для кого ты — падаль бестолковая?

— Дракон, — шевеля одними губами, промолвил абарец, не слушая распекавшего его Сергея. — Я помню, там, в храме, посланник дракона.

— Что в храме? Ты там был?

— Я был жрецом в святилище, — все так же безучастно проговорил абарец. — Когда наставал срок, я приходил к верховному посланнику и ждал его повеления.

— Кто этот верховный посланник? Он человек?

— Нет, — покачал головой Нурт. — Он страшен, грозен и прекрасен.

— Карел, ты там еще уши никуда не заложил? Судя по описанию этого партизана, в храме постоянно дежурит хаммари.

— Но я видел дракона, тогда, когда уходил сюда, — продолжал Нурт. — Он летел к вам. И тогда, если тот — не посланник, то кто же? — Воин бросил на Лиса задумчивый взгляд. — Он и впрямь не посланник дракона?

— Ну, разве шо в том ключе, шо дракон послал его куда подальше, — хмыкнул Сергей. — А шо ты своим-то втирал?

— Втирал? Ничего. Да и они мне. Мои раны вполне затянулись благодаря чудодейственной мази…

— Так, оставим мазь на десерт. Что ты им рассказывал?

— Я говорил, — мучительно силясь припомнить, что произошло, ответил Нурт, потирая ушибленную при падении с коня голову. — Потом была схватка. Мой род и те, что породнены с ним, вступились. Больше ничего не помню.

— Бастиан, ты слышал? Передай кесарю: у абаров родоплеменной строй, так что на поле боя они, рупь за сто, выйдут монолитными родовыми отрядами. Надо постараться ударить в сочленения между ними. Тогда есть шанс разбить врага по частям.

— Хорошо, господин инструктор, я передам, — не замедлил с ответом менестрель. — До вечерни дело терпит? Я пока не хочу показываться в лагере. А вот после вечерни мы с государем, согласно плану, должны встретиться.

— Терпит, — отозвался Сергей. — Все равно до того часа вы сюда не доберетесь.

— Вот и отлично, — улыбнулся менестрель.

— О, Бастиан, — вклинился Карел, — у меня тоже вопрос имеется: тут святилище, оно на пирамиду очень похоже, ты не знаешь, почему? Тут вроде не Египет.

— На самом деле, — увлеченно начал Ла Валетт, — пирамиды, в основном как раз ступенчатые, встречаются не только в Египте. Самые известные, конечно, в Латинской Америке, но есть также на Балканах, есть даже на океанском дне. Да и сама Вавилонская башня, согласно исследованиям археологов, тоже представляла собой огромное пирамидальное строение уже упоминавшейся здесь ступенчатой формы. Считается, что такие пирамиды являются огромными конденсаторами ментальной энергии и потому служат для общения с богами. Но…

— Стоп, — оборвал лекцию мастер Рейнар. — Остановимся на том, что это конденсаторы энергии.


Военный совет затянулся далеко за полночь. Слыханное ли дело — выслушать предложения всех командиров более или менее крупных отрядов. Затем совещались уже в малом кругу, и когда, наконец, стали расходиться, округа была укрыта густейшей тьмой, предвещавшей скорый рассвет.

Откланявшись, Пипин Геристальский сделал вид, что направляется к своему шатру, и укрылся в густом ракитнике. Это место он присмотрел еще вечером, когда войско только становилось лагерем. Шатер кесаря на возвышенности, а здесь как раз тропа спускается к выезду из лагеря. Дагоберт отправится проводить своего знатного гостя, как велит вековой обычай. Здесь-то, на тропе, Мустафа его и встретит. Все складывается как по писаному.

Кесарь вышел вместе с дуксом Родерико. Сопровождаемые факельщиками, они направились вниз по тропе. В колеблющемся свете Пипин ясно различал худощавую фигуру юного повелителя, кутающегося в пурпурный, шитый золотыми пчелами драгоценный плащ. Тихо переговариваясь, военачальники прошли мимо убежища майордома. Тот затаил дыхание, чтобы не выдать себя. Еще несколько шагов — и они пропали бы из виду. Но тут на тропе послышались быстрые шаги.

— Мой государь, прошу вас, выслушайте меня.

«Элигий. Его-то что принесло сюда», — скривился заговорщик.

— У меня срочная весть, — золотых дел мастер проскочил мимо него, догнал кесаря и стал что-то быстро докладывать ему. С той позиции, которую занимал Пипин, их не было видно, и не было слышно ни единого слова. Но майордом заметил, как удаляются отсветы факелов.

«Так даже еще лучше, — усмехнулся вельможа. — При случае, если факельщики выживут, смогут подтвердить, что именно Элигий задержал кесаря на тропе».

Прошло еще несколько минут, а Элигий все продолжал свой доклад.

«Что, черт возьми, он там болтает?! — поморщился майордом, нервно сжимая и разжимая пальцы на рукояти кинжала. — Не задумал бы чего!»

В этот момент снова показался ювелир, с довольным лицом спешащий обратно.

«Вернется Дагоберт или пойдет дальше? — Пипин сверлил взглядом фигуру мастера. — Что он ему такого рассказал? — Он чувствовал, как от волнения перехватывает дыхание. — Почему так долго? Ведь уже должно начаться».

Словно отозвавшись на его мысли, чуть поодаль, там, где колебались отсветы движущихся факелов, послышались крики, звон оружия. На лице Пипина мелькнула радостная ухмылка. Все идет, как задумано: подученные и подкупленные Мустафой гранадцы напали на Родерико. Сейчас на крики сбежится пол-лагеря, и никто не заметит того мгновения, когда Мустафа перережет горло августейшему мальчишке. «А уж тогда-то и мой черед…»

Вдали действительно послышалось бряцанье оружия. Это стража от костров спешила на помощь дуксу Астурийскому, но чуткий слух Пипина вычленил иной звук — сдавленный вскрик, оборвавшийся, будто кто-то зажал жертве рот ладонью.

«Ну, вот и все», — облегченно вздохнул майордом, обнажил меч и бросился вниз по тропе. Хрупкая фигурка в пурпурном расшитом плаще, скрючившись, лежала на земле. И даже при чуть пробивающемся свете неспешно сереющего небосвода было видно, что из-под головы несчастного расползается темная лужа. Мустафа стоял рядом, и кровь стекала с его кинжала.

— Я все сделал, как договорились, — произнес он и протянул майордому снятый с головы кесаря золотой венец. — Ваша очередь, мессир.

— Ну да. — Пипин водрузил знак верховной власти на голову, вытащил из-под плаща увесистый мешочек с золотом и небрежно бросил к ногам убийцы. — Это твое.

Мустафа нагнулся, чтобы поднять золото. В этот миг Пипин взмахнул мечом, чтобы отсечь ему голову, и… рухнул наземь. «Мертвец», дотоле лежавший без движения, вдруг подцепил его одной ногой под лодыжку, а другой пнул чуть ниже колена. Еще мгновение — и майордом снова был на ногах. Но мальчишка с лицом, залитым кровью, тоже использовал этот миг. Он уже был в трех шагах от майордома, и в руках его блестели метательные ножи.

«Менестрель! — со смертельной досадой узнал Пипин. — Все подстроено!»

Он снова взмахнул клинком, смещаясь так, чтобы закрыться от броска широким торсом Мустафы.

— Стойте! — совсем рядом послышался негромкий властный голос Дагоберта. Он вышел из-за кустов и, подняв с земли плащ, накинул на плечи. Рядом с кесарем, глумливо усмехаясь, стоял дукс Астурийский.

— Положите оружие, и я обещаю вам справедливый и непредвзятый суд.

— Суд?! — глаза Пипина сузились, так что зрачки казались едва ли не с булавочную головку. Он медленно с усилием выдохнул, опуская меч, затем взревел, как раненый слон, и бросился в атаку.

Возможно, у этого бессмысленного и безнадежного предприятия и был мизерный шанс на удачу, но в эту ночь звезды не были на стороне заговорщика, хотя их уже почти стерла с серого небосвода предрассветная дымка.


— Нет! — раздалось в нескольких шагах. Пипин резко обернулся на крик. Женские руки обхватили его за плечи. — Нет, не делай этого!

— Брунгильда?! — ошеломленно воскликнул обреченный майордом, и в тот же миг свет погас в его глазах. Железный кулак Мустафы с размаху обрушился ему на затылок.

## ГЛАВА 26

> В душе свирепого тигра всегда есть место для робкого котенка.

> В душе всякого котенка живет тигр.

> Ли Муэнь

Лис отпустил поводья, давая возможность утомленному коню перейти с галопа на рысцу.

— Погони нет, — бросил он спутникам. — Можно сделать привал, коням нужен отдых, да и нам стоило бы перевести дух. Вот-вот уже светать начнет, да и у меня скоро ноги бубликом станут.

Охотник промолчал, лишь усмехнулся про себя. Абарец тоже не был склонен вести беседу.

— Как думаешь, Нурт, — обратился к нему мастер Рейнар, — твои дернутся нас ловить?

Бывший резидент без лишних слов отрицательно покачал головой.

— Может, знаешь, чего они там, в ущелье, застряли, шо мышь в слоновьем хоботе, — ни ему вздохнуть, ни ей сдохнуть?

— Такова воля Посланника, — буркнул Нурт.

— Спасибо, объяснил, — хмыкнул мастер Рейнар, указывая на лесистый холм. — Там сделаем стоянку. На отдых — три часа.

Он активизировал связь.

— Так, Бастиан, передай-ка чудом спасенному монарху, шо, как мы и предполагали, абары пришли сюда всерьез и надолго. В смысле, в ущелье, причем, шо их там держит, даже они сами не знают. Вот интересно, если их вообще проигнорировать, может, они с горя себе харакири сделают и сами повыздыхают от голода и печали?

— Я думаю, это ошибочное мнение, господин инструктор. Скорее всего, если речь идет, так сказать, о дальнобойности хаммари, то, поняв, что его уловка раскрыта, этот нелюдь придумает способ передвинуться, как бы это выразиться, поближе к линии фронта.

— Разумно, мой друг, разумно. Если сейчас расслабиться, эти твари хлынут на италийские земли и заровняют тут все под поле для гольфа, ну а уже потом для настроения станут заполнять лунки отрубленными головами. Значит, выбора нет, придется сражаться. А посему время найти для каждого из нас способ «мнить себя стратегом, видя бой со стороны».

— Вряд ли получится, — спокойно и очень деловито сообщил Ла Валетт. — После ночного приключения Дагоберт требует, чтобы я постоянно был рядом.

— В качестве вешалки для своего несравненного плаща?

— Похоже, он видит во мне достойного собеседника, — возразил менестрель.

— Это кстати. На ближайшем собеседовании передай монарху то, что я сказал, и позаботься, где бы отсидеться в ходе боя. Мне в Институте всех вас по описи сдавать, так сказать, по головам. И желательно, шоб к головам были приделаны их собственные тулова. Кстати, о туловах: где там навязчивый кошмар доктора Фрейда, наш психотелепат и душепередатчик?

— Сергей, вот к чему эти нелепые титулы? — отозвалась Женя.

— Шо опять не так? — делано возмутился Лис. — Это я вспомнил, шо тоже когда-то был менестрелем, и вознамерился воспеть не виданные никем подвиги прекрасной дамы Ойген. Девушка, я вас отвез в Лон и приказал сидеть там вместе с Брунгильдой. Какого рожна вы, смущая беспечный сон гарнизона, появились в действующей армии?

— Ничего мы не смущали! — привычно возмутилась Женечка. — Примкнули к идущему сюда отряду. А вот ты зачем меня обманул?

— Это ж когда я на такое решился?

— Когда ты вез нас с Брунгильдой в Лон. Знал ведь, что армия не пойдет этой дорогой?

— Скажем так: догадывался. Но не я выбирал маршрут движения войск, а про Лон вы сами упомянули.

— Кто меня убеждал в необходимости собирать всю информацию, чтобы, если что-то случится, передать ее в Центр? Не ты ли?

— Ну, предположим, я.

— Я уточнила на Базе: там вся информация считывается с наших обручей и автоматически передается аналитикам.

— Прикинь, до чего техника дошла! Вот приделают они к обручам колесики — и вообще нас спишут за ненадобностью. Пока не поздно, надо подыскать церковную паперть, да поурожайнее.

— Оставь свои шуточки и не говори, что ты этого не знал!

— Так, мальчики, захлопнули мозги! Мне тут с девушкой надо пообщаться тет на тет.

— А мы и не слушаем, — дружно отозвались Бастиан и Карел.

— Я так и понял. А теперь закрылись и не чирикаем. Так вот, мозги проветри, Женя, — со вздохом начал он, — ну чего ты завелась, шо та воздушная тревога? Шо тебе в Лоне не сиделось? Я понимаю, хутор еще тот, но вокруг леса, полянки с цветочками, река, мотыльки, опять же. Какого лешего ты сюда приперлась? Тут намечается такое рубилово, шо лягушонку Маугли лучше с пальмы не слезать.

— Это я лягушонок?

— Если бы, — хмыкнул Сергей. — Тогда б тебя не так жалко было. Русским языком говорю: не суйся. — Он вздохнул, подбирая слова. — Я очень хочу, чтоб ты осталась цела.

— Сергей, — медленно произнесла Женя, — вот это ты сейчас о чем?

— Все, долой болтовню и позерство! Отдыхающей смене — приятных снов, действуем по расписанию.

— Сергей, ты не ответил.

— Товарищ стажер, раз уж прибыли в армию, выполняйте приказ старшего по званию. Иди спать и держись подальше от драки.


Солдат, карауливший дверь погреба старого каменного строения, отошел в сторону и отвернулся, делая вид, что не замечает золотых дел мастера. Тот отпер дверь «забытым» в замочной скважине ключом и, держа факел перед собой, неспешно спустился по ступеням.

— Пришел глумиться? — послышалось из темноты.

Мастер Элигий повел факелом, и его колеблющееся пламя выхватило из мрака недоброе лицо посаженного на цепь майордома.

— Ни в малейшей степени, мессир Пипин. — Пришедший сделал еще пару шагов и протянул обитателю темницы узелок. — Принес узнику еды и питья, как велит долг христианина.

— Добренький, значит, — зло оскалился бывший майордом. — Я знаю, откуда твоя доброта.

— На все воля Божья. — Лицо Элигия приняло смиренное выражение, которое в темноте можно было счесть искренним. — Ну, если мессир Пипин столь проницателен, не будем попусту тратить время. У меня, а тем более у вас, его немного. Я пришел спасти вам жизнь, если вы, конечно, пожелаете.

— Глупый вопрос, — скороговоркой бросил вельможа. — Каковы условия?

— Вот здесь, — Элигий вытащил из поясной сумы свернутый пергамент, — ваше благословение на брак девы Брунгильды, вашей ближайшей родственницы, и мастера над мастерами, Элигия из Лиможа.

— Да ты соображаешь, что говоришь, несчастный?

— Куда менее несчастный, чем вы, мессир Пипин, — без прежней мягкости в голосе отрезал золотых дел мастер. — Я оказываю вам услугу, даже две, и вы вольны принять их или отвергнуть.

— Какие же это услуги?! — возмутился Пипин.

— Немалые, воистину немалые. Во-первых, я могу спасти вам жизнь. Во время сражения вы исчезнете отсюда, и, чем бы ни окончилась битва, ваш жребий будет лучше, чем у многих, кому не доведется увидеть завтрашнего дня. Я дам вам денег на первое время, а уж там вверяйте судьбу милосердию Господнему. Во-вторых, я спасаю владения Геристальского дома.

— Спасаете? — не скрывая удивления, переспросил Пипин.

— Конечно. Если вас объявят злодеем, покушавшимся на миропомазанного, благословенного Творцом Небесным кесаря, вас казнят усекновением головы, а все владения перейдут в казну. Не сомневаюсь, что недавнему майордому Нейстрии это известно не хуже, чем мне.

Ваша милая сестра недвусмысленно доказала свою верность государю, и я не сомневаюсь, добрый кесарь Дагоберт выделит ей владения, дабы она не бедствовала. Но по закону салических франков дама Брунгильда не наследует вам, ибо женщина не может быть преемницей аллода, ваших наследственных владений. Но их может наследовать супруг ближайшей родственницы…

Если вы подпишете свое благословение как старший в роду и ее опекун, то после заключения брака я вам обещаю убежище и полное обеспечение для вашего бастарда Карла. Кажется, именно ему вы намеревались передать венец, став государем. Надеюсь, вы понимаете, что, отказав мне, вы обрекаете его на нищету и забвение.

Глаза Пипина блеснули ненавистью. Он дернулся, но вмурованная в стену цепь удержала его, заставив повиснуть на шипастом ошейнике.

— Мерзавец! — просипел Пипин Геристальский.

Ни один мускул не дрогнул на лице ювелира.

— Мне надлежит уйти, мессир? — участливо спросил он.

— Нет, — хрипло отозвался тот. — Стой. Каковы гарантии, что ты исполнишь свои обещания?

— Мое слово купца. Всякому в Париже и за его пределами известно, что я держу слово.

— Ложь! Ты обманул меня! Все это покушение — это твоя затея!

— О, нет. Покушение, а уж тем паче столь глупая попытка убийства Мустафы — это ваша затея. Я же не обманул вас ни единым словом. Разве мой слуга в первый же день не сказал вам, что я намереваюсь подвести вас под удар?..

Итак, подписываете? — Элигий развернул пергамент.

— Да! — выкрикнул Пипин. — И будь ты проклят!


Ночная тишь не была потревожена ни единым звуком вплоть до того мига, как парящий в небе дракон опустился в урочище мертвецов. Кости тысяч жертв хрустнули под его мощными ногами. Среди живых трупов, сваленных сегодня в этот распадок между отвесных скал, раздался тихий вой. Изможденные, высушенные до состояния дышащих скелетов, люди вяло шевелились, не в силах подняться. Не испытывая больше страха, они в меру угасающих сил прощались с жизнью. Возможно, даже радуясь скорому освобождению от мучений.

— Вот он, — шептали пересохшие губы. — Вот, прилетел.

Сэр Жант и Фрейднур спрыгнули со спины великого Стража Барьера и тут же по колено провалились в море сухих костей.

— Вот же ж! — хватаясь за чешую, возмутился Карел, но тут же сбавил тон. — Э-э-э, не шумите, есть кто старший?

— Да, да, — подтвердил Фрейднур. — Старший кто?

Живые мертвецы не двигались, силясь в темноте получше разглядеть дракона. Лишь один из них, ожесточенно двигая руками, подполз к незваным гостям.

— Я Баляр, княжий сын, — не столько сказал, сколько выдохнул он.

— Наше почтение, старец. — Фрейднур склонил голову.

— Я моложе вас, мне нет и двадцати зим, — прошептал обтянутый сморщенной кожей княжич.

Фрейднур ошеломленно выпучил глаза и застыл с открытым ртом. Карел чуть замялся, подбирая слова, и, наконец, решился:

— Уважаемый Баляр, мы пришли сюда, чтобы помочь вам.

— Слишком поздно, — горестно произнес несчастный. — Мы обречены.

— Мой учитель Рейнар, по прозвищу Лис, говорит: кто сражается, тот не побежден.

— Мы уже не в силах сражаться, — оборвал его Баляр.

— В силах, — сдвинул брови потомок богемских рыцарей. — Если не мечом, то словом.

Княжич опустил восковые веки, то ли раздумывая над словами тех, кто сумел взнуздать дракона, то ли просто отдыхая после столь долгого разговора.

— Спрашивай, — наконец чуть слышно вымолвил он.

— Я хочу знать обо всем, что происходит там, в храме.

— Ничего, — прошелестел княжий сын. — Три руки дней тому назад всех нас, пленников из народа чащи, привели сюда. Я думал, для жертвоприношения, хотя всем твердили, что не причинят зла. Сначала так и было — нас загнали в святилище, разули и отправили вниз, неглубоко, — юный старец сделал попытку указать в направлении храма, но не смог поднять руки. — Там ничего не делали, просто ходили, а нам приносили еду, много еды. Мы ели, сколько хотели, потом хотели все меньше, но жрецы заставляли есть, а если кто-то отказывался, еду заталкивали в рот. А скоро мы заметили, что стареем. Очень быстро стареем. И тут я вспомнил. Когда мы пришли, там уже были старцы, их увезли на тачках, как я теперь понимаю, сюда. Но их было совсем мало.

— Остальных увезли раньше, — вставил Карел. — Жрецы следят за тем, чтобы в храме постоянно были люди.

— Так и есть, — еле двигая губами, подтвердил Баляр. — Но тех увезли мертвыми, а мы обречены живьем послужить кормом дракону.

— Дракону? — оглянувшись на могучего соратника, воплощение пламени, брезгливо озирающего живых мертвецов, переспросил Карел.

— Всякому известно, что абары служат дракону. Я хотел сразиться с ним и потому дал взять себя живьем. Сильней меня не было среди невров, а сейчас я не могу поднять головы, чтобы видеть твое лицо.

— Но все же вас привезли живыми, а тех, до вас, — мертвецами.

— Так и было. Я думаю, это из-за пола.

— Какого пола?

— Совсем недавно жрецы загнали нас на свои тропы, что у стен. Прежде они никогда этого не делали. А потом вдруг пол сам собой повернулся, точно это была не огромная глыба из прозрачного золотистого камня, а детская трещотка. И всем нам в тот же миг стало много лучше: те, кто лежал, поднялся, те, кто едва стоял, смогли ходить.

— Карел, давай крути его, пусть говорит, не позволяй умереть! Ты на правильном пути. Ты сам-то понял, шо сейчас рассказал этот Балярин? В храме сменили полярность, и этим живым батарейкам в обратку потекла энергия! А произошло это, вот шоб мне ни разу больше сала не есть, как раз в тот момент, когда Нурт гастролировал в родном колхозе и вдруг весь дружный коллектив передумал двигаться. Усекаешь мысль? Давай, крути княжича, а я пока тут абарского пророка растолкаю.

Сергей потряс за плечо дремлющего Нурта. Тот дернулся, пытаясь перехватить запястье невежи. Однако Сергей был готов к такому повороту событий и тут же отдернул руку.

— Шо, сон дурной приснился, меня и там и тут показывают? — Нурт скрипнул зубами. — Вот этого не надо. Это верный признак глистов. Вот скажи мне, ты ж у нас в темном прошлом жрец?

Абарец нахмурился:

— Да.

— А скажи-ка мне, жрец, шо там где у вас в этом храме? Ну, внизу понятно — прессованная драконья кровь по всей длине. Вы там людей босиком гоняете, шоб ее сила не выдыхалась. Так ведь?

Нурт ошарашенно поглядел на говорившего и кивнул, понимая, что спорить бесполезно.

— На втором этаже, если память мне не изменяет, жреческая казарма. Ну, в смысле, по-латински — дом воинов.

— Да, — все так же ошеломленно глядя, подтвердил бывший шпион. — Так и есть. Там жили мы и стража.

— Ай, молодец! Ну-ка, проверим твою искренность. Где сидит ваш ужасный и прекрасный? Внизу или вверху? — Физиономия Лиса приняла хитрое выражение, словно провоцируя: ну-ка, ну-ка, попробуй меня провести!

— Вверху, — скривившись, будто обидевшись, что его принимают за дурака, выпалил Нурт.

Лис поглядел на него долгим изучающим взглядом и медленно кивнул.

— А теперь, пожалуйста, — голос его потерял насмешливость, — численность охраны и расположение постов.

— Все уразумел? — наконец договорив с абарцем, спросил Лис.

— Так точно. Как только завтра привезут тачки с новой партией трупов, так мы и атакуем, — заверил Карел.


Всю ночь вблизи занятого абарами ущелья ревели боевые трубы, то замолкая, то вновь надсадно взвывая, точно призывая на помощь христианскому войску ураганные ветры. На рассвете трубачей сменили муэдзины, скликавшие на утренний намаз правоверных мусульман из Кордобы и Гранады. Трубы, пожалуй, были куда благозвучнее.

Чуть солнце поднялось над горизонтом, у входа в ущелье в многоцветье знамен построилось конное войско дукса Астурийского. С другой стороны горного прохода уже ждала их абарская конная лава. Похоже, уловка, призванная лишить их сна, лишь раззадорила незваных гостей. Те рвались в атаку, и командирам стоило немалых трудов выстроить свое войско «пилой», шестью клиньями.

Вновь запели трубы, и всадники помчали навстречу друг другу, горя яростным желанием лишить жизни тех, кто стоял перед ними по ту сторону ущелья. До столкновения оставались считанные мгновения. Не более двухсот метров разделяло воинов, когда вновь тревожно пророкотали сигнальные трубы. Отряды дукса Родерико стремительно развернулись, демонстрируя прекрасную выездку, и опрометью бросились обратно.

Стон ярости и негодования прокатился по абарской лаве, и та устремилась вслед убегающим, силясь догнать быстроногих иберийских и мавританских скакунов. У самого выхода из ущелья всадники замедлили свой бег, точно всасываясь в невидимые воронки, а через несколько мгновений, когда враг уже дышал им в затылок, в абарскую лаву из переносных баллист полетели горшки с греческим огнем.

Словно не замечая дыма и пламени, абарцы лезли вперед, пока не уперлись в стену возов, груженных обломками каррарского мрамора. Проходы, в которые только что ворвались воины дукса Астурийского, тоже были засыпаны битым камнем. За ними врага ожидали конные лучники в чалмах, тут же обрушившие на наступающих дождь стрел.

Врагу они причинили не больше вреда, чем падающие с неба дождевые струи. Если стрелы и впивались в плоть абарцев, те выдергивали их, будто досадную занозу, и продолжали атаку. Лишь немногие, пораженные насмерть, упали на землю.

Но по большей части воины Пророка стреляли не по людям. С предсмертным ржанием валились наземь убитые кони, бесились, норовя умчаться подальше от этого ужасного места, раненые абарские лошадки. Но дети Рифейских гор свирепо обуздывали их и гнали вперед. Вот абары уже поверх возов, вот штормовой волной, перехлестнувшей через мол, они уже по ту сторону их.

— Отец мой земной, сын отца моего, — глядя на побоище, шептал про себя кесарь Дагоберт, — не оставь меня в этот час, дай силы победить отродье хаммари! Помоги, будь со мною!

— Я здесь, мой дорогой сын. — В ответ на его мысль из висевших над горой облаков вынырнул дракон, на бреющем полете прошел над опустевшим абарским лагерем и плотной струей кипящего пламени обдал тыл наступающего войска.

С яростным воплем абары схватились за луки, чтобы сразить крылатого врага стрелами тифу, но чешуйчатый защитник франков немедля взмыл в небо и развернулся, ожидая случая нанести очередной удар.

Сменившие колчаны мавританцы вновь пустили тучу стрел, но вмиг отпрянули — ответ абарцев был не столь дружен, но куда более впечатляющ. Стоило нескольким стрелам попасть во всадника или коня, как сквозь их еще живые тела начинали пробиваться длинные шипастые ветви без листьев. Взвыв от ужаса, мавритане бросились наутек, намереваясь продолжать свой бег вплоть до родных земель.

— Они бегут! — раздался на канале связи возбужденный голос Жени. — Что теперь будет?

— Скорее всего, загонят коней, — недовольно ответил мастер Рейнар. — Тимуровна, какого рожна ты сунулась на поле боя?!

— Но ведь кто-то должен будет оказывать помощь раненым!

— Ага, глядишь, абары вступят в Красный Крест и подпишут Женевскую конвенцию.

— Сергей, а ты разве не собираешься принять участие в сражении?

— Да ни заради Бога! Пока вам с Бастианом, на худой конец — Дагоберту, напрямую не угрожает опасность, я лучше посмотрю из укрытия. Шо я — Камдил какой, искать на поле боя славы? Хрен знает, шо найдешь, а вот шо потеряешь — понятно.

— Сергей, но это как-то неправильно!

— Конечно, правильней навеки остаться в местных легендах. То-то в Институте будут рады! В курс обучения стажеров введут песни о благородной даме Ойген, которая подавала Роланду личный пример неистовства.

Так, сестра милосердная, схватила ближайшего раненого — и бегом волоки его в медсанбат, и пока медсанбата не увидишь — не останавливайся. А то, знаешь ли, я не мастер сочинять похоронки.

Бастиан, у тебя что? — переключился Лис, считая разговор законченным.

— Я рядом с Дагобертом, — не замедлил с ответом Ла Валетт.

— М-да, будем условно считать, что это безопасное место. В любом случае — не геройствуй, рукопашная — не твой жанр. Карел, доложи обстановку.

## ГЛАВА 27

> Даже самая могучая армия не сдержит наступления будущего.

> Виконт де Тюренн

Дракон вынырнул из туч внезапно и рухнул, почти врезался в верхнюю ступень мрачного святилища. Удары его мощного хвоста сотрясли храм, однако стены выстояли. Лишь кое-где по замшелым камням поползли змеящиеся трещины.

Не прошло и минуты, как нижние каменные уступы заполнились лучниками. Их было не слишком много, не больше пяти десятков, но за спиной каждого были полные колчаны стрел тифу. Увидев их, дракон взмыл в небо и стал описывать круги над святилищем, выжидая удобного момента ударить по лучникам огненной струей.

Пользуясь образовавшейся паузой, большая часть лучников исчезла с галерей, и несколько минут спустя, когда дракон сделал очередную попытку броситься в атаку, ворота храма распахнулись, выпуская отряд всадников. Если бы им удалось сделать это незаметно — крылатому воителю пришлось бы худо: еще мгновение — и смертельные стрелы посыпались бы на него со всех сторон. Но тот заметил изменение дислокации и бросился прочь от храма.

Он летел в степь медленно и низко, точно был ранен или очень устал. Радуясь нежданной удаче, всадники пустились вдогон. Очень скоро к ним присоединились и те, кто еще оставался на каменной пирамиде.

— Ветер сегодня с гор, — глядя вслед удаляющемуся дракону, с надеждой пробасил Фрейднур.

— Утром он всегда с гор, — пояснил богемец и оглянулся на замерших в ожидании приказа возчиков. Те были как на подбор — молодые, сильные, явно из последней доставленной в храм партии. — Так, вы двое, — Карел выбрал самых крупных парней, — остаетесь здесь или можете убираться, но только побыстрее.

Остальных сразу предупреждаю — сделать карьеру здесь не удастся. Мы убить не успеем — до новолуния сами в этом урочище окажетесь. Не верите — вот их расспросите. Поэтому, что бы ни спросили — молчать и кланяться. — Он отвернулся, глядя туда, где, все уменьшаясь и превращаясь в точку, парил дракон. За ним, все больше преисполняясь охотничьим азартом, с улюлюканьем, гиканьем и свистом неслось полсотни стражи, норовя всадить полный семян шип в крылатого гиганта.

— Ну, давай, потяни еще немножко, — прошептал Карел, внимательно следя за обманными маневрами носителя предвечного пламени, уходящего за горизонт.

Того, что произошло минуту спустя, он уже не мог видеть, но результат был заметен издали. Утащив за собой всадников подальше от святилища, дракон взмыл свечой вверх, сделал петлю и оказался в тылу у преследователей. Пока те разворачивали коней, он прошелся на бреющем полете у самой земли, воспламеняя ее огненным дыханием. Сухая трава занялась в единый миг, пламя степного пожара с шумом рванулось вверх и, подгоняемое дующим с гор ветром, двинулось на всадников.

— Теперь наша очередь, — глядя, как скрывается в облаках великий дракон, кивнул сэр Жант. — Всем бежать с тачками к святилищу и визжать от ужаса. Раз, два, три — вперед!


Абарцы продолжали надвигаться, в большинстве уже пешие, но оттого не менее, а может, и более яростные. Конница дукса Родерико попыталась было контратаковать безостановочно напирающего врага, но откатилась, оставив в траве предгорья сотни убитых. Натиск абаров не ослабевал, они крушили живую плоть с тем радостным возбуждением, с каким именинник режет праздничный торт.

Франкские дружины, сомкнув щиты, мерным шагом двинулись вперед. Они шли молча, без единого боевого клича, и лишь стук отточенными мечами по окованной железом древесине сопровождал их мрачное сосредоточенное движение.

Стойкостью и храбростью гордых франков восхищались по всей Европе. И сейчас, здесь, среди политых кровью угрюмых камней, решалось сурово и честно: рассыпаться в прах добытой славе или остаться в веках недостижимым образцом воинской доблести.

Как встречный пал сталкивается с ревущим степным пожаром, так волна абаров, не сбавляя хода, врезалась в стену щитов, и закипела сеча. Вновь появившись за спиной атакующих, дракон выдохнул струю огня и принялся колотить хвостом по лезущим в схватку отчаянным служителям хаммари. Задние ряды абарского строя попятились и развернулись, чтобы отразить нового врага. Многие воины пылали, но продолжали одну за другой пускать стрелы, покуда не перегорала тетива.

Франки пятились, стараясь удержать щиты сомкнутыми. Каждый из тех, кто прежде выходил на поле схватки, понимал — стоит врагу проломить дрогнувший строй, и его уже не удержать.

Отогнав дракона, абары попытались было обхватить фланги войска кесаря Дагоберта, но дукс Родерико, вовремя предугадав и оценив их маневр, вновь бросил в схватку поредевшие отряды своих всадников.

— Вот и настал час, вот и пора, — шептал себе Дагоберт, делая знак мастеру Элигию застегнуть ремни надетого поверх кольчуги нагрудника. Юный кесарь мельком оглянулся, чтобы понять, видит ли кто-либо, как он дрожит. Кажется, никто. Драконы никогда и ничего не боятся! И никак не могут дрожать! Он молча указал стоящему рядом Бастиану на массивный ларец, который тот держал в руках. «Пора, ждать больше времени нет». — Властитель франков тряхнул головой, пытаясь одолеть спазм, перехвативший горло. Наконец, справившись, он смерил менестреля пристальным взглядом.

— От вашего герцога вести есть?

— Еще нет. Но я клянусь вам, он делает все, что может.

— Я верю. Но время уже на исходе. Пусть это хранится у тебя.

Бастиан начал приоткрывать шкатулку.

— Нет, — овладев собой, выдавил кесарь. — Не сейчас. Оставайся здесь. Если я вдруг погибну, надень это на себя и требуй от них повиновения.

— Я?! — вздрогнул от неожиданности Ла Валетт. — Разве я смогу?

— Никто другой точно не сможет. Ты уже один раз заменил меня. Если погибну, сделай это еще раз. Если они не смогут уйти обратно в ущелье, это, вероятно, сработает.

— А может и не сработать?

— Не знаю, — коротко выдохнул Дагоберт.

— А если нет? — в тон ему спросил Бастиан.

— Тогда все умрут. Нам их не остановить. Это последний шанс, очень слабый, правда, но все-таки… — Юный кесарь закрыл глаза, чувствуя, как в висках его распространяется жаркий, всепоглощающий пламень отчаянно пульсирующей драконьей крови. Он нащупал сознанием каждый пылающий внутренним огнем камень на стальном нагруднике. — Родная кровь, — прошептал он, ощущая, как пульсируют камни в такт ударам сердца. — Давай же, давай же!

Дагоберт поднял руку, и позади скрежетом железных челюстей послышался лязг доспехов и звук обнажаемых мечей. Комисы личной гвардии кесаря сомкнулись перед ним, готовые умереть, но не отступить, защищая государя.

— Вперед! — поднявшись в стременах, выдохнул Дагоберт. Ему казалось, что он произнес это чуть слышно, однако для всякого, замершего сейчас в ожидании команды, она прозвучала настоящим драконьим ревом, не слабее труб иерихонских.

— Вперед! — пронеслось над строем. — Руби!


Абарец, отперший ворота, наклонился над тачкой.

— Э, что это у тебя?

— Меч, — коротко ответил Карел, вонзая острие кинжала в затылок жреца. В следующий миг он уже перерезал ремешок амулета. Стоявший чуть поодаль стражник кинулся было к нему, но споткнулся о вовремя подставленную Фрейднуром тачку и тут же распрощался с головой.

— Кто хочет жить, вперед! — скомандовал принц Нурсии. — Хватайте оружие!

Опешившая в первое мгновение толпа, бесцельно слонявшаяся босиком по невероятно прекрасному, залитому волшебным сиянием монолиту пола, почуяв смешанный с гарью запах свободы, с возбужденными криками бросилась к каменным ступеням, ведущим на второй этаж.


— Приди, Господь, и дрогнет враг, — нежными детскими голосами затянула капелла папского легата. Ей вторили певчие франкских земель, пришедшие обеспечить поддержку Сокрушителя воинств бездны сражающимся во имя его.

Тысячи луженых глоток поседевших в боях комисов и зеленых юнцов, впервые поднявших меч на ратном поле, с опьяняющей радостью подхватили священный гимн. Неспешным шагом, с кружащим голову гибельным предвкушением кровавой сечи выступили франкские, бургундские, лангедокские, армарикские… пришедшие со всех концов меровингских земель всадники.

И там, где каждый из них вчера еще дрогнул, увидев неодолимое абарское воинство, сегодня они рвались в бой за родину и веру, не спрашивая, что это за родина и какова суть догматов веры. Их медленный шаг становился все быстрее и уверенней. Стук копыт сливался в мощный гул. Казалось, за этим громом незамедлительно последует молния божьего гнева. Пологий голый склон холма быстро заполнялся комисами, чья решительность не имела границ, а храбрость — примера.

Кони перешли с шага на рысь, с рыси — на галоп, и песня уже перерастала в единый рев, заставлявший содрогаться мрачные скалы.

Абары, завязшие в рукопашной с плотным строем франкских щитоносцев, моментально отреагировали, завернув крыло фланга, которым совсем недавно пытались охватить упорно сопротивляющегося противника. Это несколько ослабило их натиск, и очень кстати. То, что еще совсем недавно представляло собой непреодолимую стену окованных железными полосами щитов, увенчанных металлическими умбонами, теперь больше напоминало развороченный бурей щелястый забор.

Всадники, мчавшие огромным клином, врубились в абарское войско, уже потерявшее изначальную стройность, но все же сохранявшее монолитность родовых отрядов. Направленный Дагобертом клин вошел точно меж них: разноцветные конские хвосты, венчавшие шлемы, позволяли легко определять границы между отрядами.

— Защитник и отец сирот,
Надежды и любви оплот.
Возрадуйтесь пред Богом.
Воспойте имени Его
И хором славьте вы Того,
Кто в рай открыл дорогу,

— звенели голоса на холме, и лязг мечей вторил ему стократным эхом. Клин франкской конницы входил все глубже, рассекая абарское войско и заходя ему в тыл. Дагоберт мчался среди плотного кольца отборной своей рати, и сердце его рвалось из груди, как попавшая в силки птица.

«Сейчас бы», — молил он Провидение, но чуда не происходило — зажатые в тиски абары продолжали рубиться с невероятной яростью. И едва ли не каждый их удар достигал цели.

Дракон еще дважды пикировал на сбившихся в плотную толпу абаров и поливал их струями пламени, но те, даже охваченные огнем, живыми факелами устремлялись на врага, стремясь прорвать его строй.

Дагоберт с силой зажмурил глаза, отрешаясь от всего вокруг. Перед его внутренним взором пронеслись странные, отчего-то застрявшие в памяти картинки: вот он пару лет назад с деревянным мечом пытается достать хохочущего отца, тот безоружен и просто уклоняется от ударов; вот Гизелла удивленно рассматривает его сбитые колени, и те прямо на глазах затягиваются, не оставляя даже следов. «Драконья кровь», — шепчет мать.

«Драконья кровь, — вторит ей сейчас Дагоберт, ощущая через рубаху, поддоспешник и кольчугу, как разогреваются и пульсируют в унисон его дыханию камни на чудесном нагруднике. — Давай же, — шепчет он, умоляя невесть кого. — Давай!»


Посохи в руках жрецов — оружие невиданное и сокрушительное. Каждый удар одним махом сносит человека с ног, и, если даже не убивает насмерть, то напрочь ломает кости там, где окованное железом древко попадает в цель. Иной раз одного только гула вращаемых абарами посохов вполне хватало, чтобы привести к послушанию толпу рабов.

Но здесь и сейчас рабов не было. Те, кто ворвался в жреческие покои, были свободными людьми, готовыми умереть в бою гордо и радостно, как подобает свободным людям. У них почти не было оружия, но у них был вождь.

— Валите их наземь! — орал Карел зе Страже. — Срывайте амулеты! Давите! Грызите! Ломайте!

Жрецов было не более десятка, и на каждого из них приходилось не менее двадцати молодых и сильных мужчин, жаждущих их смерти, и столько же разъяренных женщин.

— Фрейднур! — стараясь перекричать хищные возгласы освобожденных, вопил сэр Жант. — Наша цель — на третьем…

Закончить он не успел: хаммари, во всей своей неповторимой красе, появился на лестнице, едва не касаясь гранитного свода арки костистым гребнем своего горба. Две щучьих головы оскалились сотнями изогнутых клыков. Стоявший неподалеку северянин отпрянул и отмахнулся мечом, точно силясь отогнать ужасное видение.

Блуждающие взгляды обеих голов хаммари сошлись на блеснувшем перед глазами острие, и зрачки налились бурой кровью — он увидел врага, достойного внимания. Фрейднур набычился и изготовился к бою, желая дорого продать свою жизнь. Рисковать ему было не впервой, а такой бой, если только останутся те, кто поведает о нем, будут вечно воспевать в сагах!

Хаммари присел на коротких, изрядно кривых ногах. Длинные передние его лапы, или руки — кто уже их там поймет — уперлись корявыми пальцами в пол. Несколько мужчин бросились на помощь Фрейднуру, но тут же разлетелись в стороны, располосованные широкими и острыми, как обсидиановые лезвия, когтями.

— Беги! — скомандовал Карел.

— Вот еще! Не подумаю!

— Беги! Утащи его за собой!

— А! — смысл приказа вошел в мозг десятого сына Зигмунда, как входит щуп в сильное электромагнитное поле, — лампочка зажглась. Не вдаваясь в рассуждения, он едва ли не кубарем скатился вниз по лестнице и ринулся к открытым воротам.

«Вроде бы Дагоберт говорил, что хаммари не терпят конкуренции. Даст бог, оно тут одно», — подумал Карел.

Он рванулся вверх по выбитым в скальной толще ступеням, не оглядываясь, спеша воспользоваться зыбким случаем.

Помещение, служившее «командным пунктом» абарского святилища, было невелико и почти совсем пусто. На каменном постаменте, напоминающем пень, стоял огромный котел, заполненный… Карел попытался разобрать, чем, но не понял. Жидкость была покрыта мелкими пузырьками, точно вот-вот собиралась вскипеть. Но при этом поверхность оставалась совершенно прозрачной, сквозь нее, как сквозь окно, ясно просматривалась картина развернувшегося в предгорьях сражения.

Чуть в стороне от места боя вновь собирал под свое знамя остатки потрепанного войска дукс Родерико. Воины сходились на его клич, где десятками, а где и поодиночке. Среди христиан виднелись и мусульманские лучники, нашедшие в себе мужество вернуться и продолжить сражение.

Герцог Нурсии обошел котел, точно ища пульт управления.

— Господин инструктор, а что со всем этим дальше делать?

— Хороший вопрос, — отозвался Лис, показываясь из-за дерева с натянутым луком. — Погоди, щас я тут одного энтузиаста сниму и отвечу. — Он заученным жестом оттянул тетиву до уха.

— Господин инструктор, но время не ждет!

Свитая из оленьих жил тетива с силой послала стрелу в цель.

— Отвечаю — не знаю.

— Как это?

— Да так. Мне никогда прежде не доводилось иметь дело с такими вот ядреными могильниками. Блин, святильниками! Разбирайся, ищи выход!

— Может, тут какие-то заклинания нужны?

— Здравая мысль! Догони хаммари и уточни.

— Как вы можете шутить в такой момент?! — возмутился богемец.

— Не тупи! Если ты сейчас не знаешь волшебной считалки, то в ближайшие пять минут уже не узнаешь. Надо разбираться. Исследовать. Твоя боевая задача — вывести из строя храм. Любыми средствами. Усек?

— Так точно.

— Действуй.

Карел зе Страже на несколько мгновений замер, потом крикнул во весь голос:

— Я знаю!

И ринулся к двери.


Звон клинков, крики раненых, ржание коней, вой труб — все это слилось для юного кесаря в единый гул, заполнивший его мозг. Он уже не замечал происходившего на поле боя, видел лишь драконьи морды. Те появлялись из камня, а то и просто из воздуха, точно прорывая незримый занавес в пространстве и времени. Разные, незнакомые, грозные, с одинаково темными провалами выеденных смертью глаз. Дагоберт, как ни силился, не мог уже понять, происходит это наяву или только в его возбужденном сознании.

Драконов становилось все больше. Стараясь не зацепить друг друга ни крылом, ни пустым взглядом, они были уже повсюду: на холмах, предгорьях, в самом ущелье, парили в воздухе и горделиво восседали на скалах. И кесарю вдруг показалось, что у них медленно поднимаются еще мгновение назад мертвые кожистые веки…


Бастиан распахнул шкатулку. Камень в амулете гарпии сиял, лучась, маленьким светилом. Юноша резко выдохнул, отгоняя страх, и решительно ухватил шнурок.

— Что ты делаешь?! — раздался в его голове требовательный голос Жени. — Не смей!

— Смотри! Они же убивают Дагоберта! — Бастиан с болью в сердце направил взгляд туда, где прорубался сквозь гущу абарского строя юный кесарь. Воины, мчавшие рядом с ним, один за другим падали наземь, сраженные безжалостной, всесокрушающей сталью жутких мечей хаммари. Десятки рук уже тянулись, чтобы стащить юношу с седла, тот бил наотмашь, отсекая конечности, но враг окружал его все плотнее и плотнее.

— Пока он в нагруднике, абары не тронут его! Он для нас свой, хоть и спятивший, но свой! И очень высокого ранга.

— Если кесаря просто возьмут в плен, будет не легче! Я попробую отвлечь их внимание. Может, действительно получится?! Я потребую от них повиновения. И, чтобы обезвредить меня, хаммари придется вновь сменить полярность! Тогда мы победим!

— Или же ты сам превратишься в одного из этих чудовищ! Кесарь знает, что делает! Пока он жив, не смей!

— Но ведь они же убьют его! — Бастиан так и остался стоять, сжимая в кулаке шнурок сияющего амулета, с болью глядя, как все теснее смыкается кольцо вокруг юного кесаря.


Дагоберт слышал, как гулко бьются разбуженные от вечной спячки сердца, разгоняя по жилам пламень крови. Он чувствовал, как накаляется металл нагрудника. Даже сквозь войлок и кожу ощущал этот жар. Абарский строй дрогнул и смешался, будто тысячам порожденных вечно голодной смертью воинам вдруг наскучила кровавая схватка.

Воины еще сражались, воя от ужаса и боли, но это были уже совсем не те абары, что недавно теснили строй всадников дукса Родерико. Они попытались было прорваться к опрокинутым возам, чтобы снова укрыться в ущелье. Не тут-то было — франкские комисы были уже повсюду. Сам Дагоберт не слышал, не видел и не осознавал этого. Его взбесившийся от ужаса конь мчал в самую гущу абарского войска, расступавшегося при появлении драконида. И оставшиеся в живых бароны личной свиты, храбрейшие из храбрых, прорубались ему вослед.

Юный кесарь даже более не поднимал меча. Его окружали драконы, огнедышащие, сокрушающие все на своем пути. Могучие незримые драконы! Он чувствовал, как вскипающая кровь яростным потоком несется по его жилам. И нет больше ни мальчишки Дагоберта, ни драконов, ни врага, пятящегося, но еще плотно обступающего крохотный и все редеющий отряд телохранителей. Есть неумолимое, обращающее камень в огонь желание — его непререкаемая воля.


Гулкие удары раздавались все чаще.

— Бейте! Крушите! Вот тут, где темная полоса! — во всю мощь командовал богемец. — Вот досюда, где она заканчивается. Тащите все, чем можно бить. Меняйтесь, как только чувствуете усталость.

Посохи жрецов, найденные в храме копья и ломы, а то и просто обломки гранита, валявшиеся на галерее после атаки дракона, — раз за разом обрушивались на сияющий внутренним огнем пол. Тот надсадно трещал, поддаваясь под тяжестью ударов.

— Давайте, давайте! Сильнее, не бейте в одно место, распределитесь по всей длине оси! Не останавливайтесь!

И снова удары, и снова треск и каменные брызги во все стороны.

— Что-то происходит с камнем! — крикнул один из освобожденных пленников. — Он становится мягче, точно плавится.

— Да, да, — подхватили другие. — Мягче и горячее.

— Бейте! — кричал сэр Жант. — Крушите, не останавливайтесь!

Грозный треск заглушил его слова. Карел увидел, как пол начинает ломаться прямо у него под ногами. Да что там ломаться — камень начинает закипать, пузырясь и лопаясь.

— Все на галереи! — тут же скомандовал он и метнулся к каменным помостам, идущим вдоль стен. — Бегом марш!

Пленники не заставили себя упрашивать. Они жались к каменной толще, с ужасом наблюдая за происходящим. Раскуроченная гладь пола кипела и пузырилась, становясь на глазах красной, потом ярко-голубой, выбрасывая шипящие гейзеры на высоту человеческого роста. Треск становился все сильнее и отчетливее.

— Все из храма! — скомандовал Карел. И в тот же миг плита, сорвавшись с одной из осей, рухнула в зияющую под ней бездну, дробясь, вскипая и взрываясь на лету.


Чья-то сильная рука тряхнула кесаря за плечо.

— Они падают! Глядите, они падают!

— Что?! — Дагоберт огляделся, не в силах понять, что происходит. Драконов больше не было.

— Это я, Магнус, сын Магнуса. Вы помните меня?

— Да, — коротко выдохнул повелитель франков. Поле боя резко изменилось с тех пор, как он видел его последний раз. Прежде несокрушимые, точно живые утесы, абарские воины теперь едва ползали, бессмысленными взглядами озирая разъяренного врага, в ожесточении убивающего тех, кто еще совсем недавно сам нес гибель на остриях всесокрушающих клинков.

— Стойте! — Дагоберт поднялся в стременах. — Приказываю взять их живыми.

Лис появился из-за дерева, прилепившегося к горной круче, и спрятал последнюю стрелу обратно в колчан.

— Вот такой тут у нас допинг-контроль! — подытожил он. — А ничего так, молодец, юноша! — он оглянулся: бывший абарский резидент сидел чуть поодаль, обхватив колени руками. Возле дерева стоял следопыт, ошеломленный картиной огромного побоища. В прежние годы ему доводилось видеть ограбленные деревни и убитых людей, но такого он себе и в кошмарном сне представить не мог.

— Воспрянь, пророк, и виждь, и внемли, — протянул руку в сторону Нурта мастер Рейнар. — Твой выход, пастырь, сними нос с вешалки! Тебе еще объяснять собратьям, шо это с ними было и как им, по результату, повезло. За дело! Как там было: «узнай истину, и она сделает тебя свободным».


Фрейднур бежал, как не бегал никогда прежде. Каменное чудовище мчало за ним, и северянин даже спиной чувствовал взгляд его багровых, горящих вечной ненавистью глаз.

«Долго я так не смогу», — безнадежность их затеи вдруг ясно представилась ему. С одной стороны — горы, там каменный демон как дома, с другой — степь, — ровная, словно надгробная плита, да еще и с пожаром впереди. А позади слышится топот настигающей твари.

Фрейднур резко метнулся влево. Хаммари проскочил мимо, но быстро сориентировался, бросился вперед, стараясь заставить не в меру резвого врага повернуть к святилищу. Не тут-то было: северянин, не давая зажать себя в тиски, зайцем отпрыгнул в одну сторону, затем в другую и вновь припустил со всех ног. На этот раз чудище не делало попыток отсечь ему путь и даже как-то радостно потрусило следом. Странная конструкция задних и передних ног не делала хаммари бегуном, скорее, он был приспособлен для мощного прыжка из засады. Но, обладая невероятной силой, он мог бежать очень долго.

«Урочище, — внезапно догадался Фрейднур. — Впереди урочище! Он гонит меня туда. — Ему живо вспомнились каменные склоны, провалы между отвесных скал, почти доверху забитые костями. Десятый сын Зигмунда вдруг представил себя среди этих костей, как его обглоданный временем череп бессмысленно таращится в небо. — Ну уж нет! Это мы еще посмотрим! — Он припустил из последних сил. Хаммари не уставал. — Вот и склон».

Фрейднур взмахнул руками и, точно в воду, бросился вниз. Стон ужаса был ему ответом.

Вслед за северянином в груды костей и гниющего мяса, свирепо щелкая челюстями, рухнул хаммари. Фрейднур быстро пополз от него на четвереньках по костистым останкам, стараясь разорвать дистанцию и обнажить меч. Проваливаясь по пояс в море костей, каменный монстр брел вперед, силясь дотянуться до обидчика. Вот он взмахнул лапой, пытаясь достать Фрейднура. Воин уклонился и ткнул острием меча в глаз ближайшей щучьей морды. Чудовище взвыло, рванулось вперед.

Барон попытался было повторить успех, но чуть замешкался. Хаммари ухватил его когтистой лапой и притянул к себе, распахивая обе густо усаженные клыками пасти. Ярость клокотала в нем, вырываясь наружу брызгами темной слюны, обугливавшей кость. Храбрый сын Зигмунда Сурового выставил клинок перед собой, пытаясь вогнать его в разверстую пасть.

И в этот миг то, что еще мгновение назад можно было принять за кучу тряпья, вдруг поднялось, уцепившись за каменное плечо чудовища, и ткнуло прямо в пасть хаммари чем-то острым. Тот отбросил живую развалину шагов на двадцать, щелкнул челюстями и внезапно застыл, удивленно оглядываясь. Затем испустил неожиданно высокий, звенящий, как визг циркулярной пилы, протяжный вопль, переходящий в стон, и сделал яростную попытку выпрыгнуть из провала.

Сквозь тело каменного монстра то здесь, то там пробивая себе ходы, прорывались шипастые ветки, буро-зеленые, расточающие вокруг сильный манящий запах.

— Фрейднур! — послышалось сверху. — Где ты, Фрейднур?!

Баляр приоткрыл глаза. Два ребра явно были сломаны и жгли измученное тело мучительной одуряющей болью, но все равно он был счастлив: не зря все это время хранил, пряча в одежде, наконечник абарской стрелы, и, стало быть, теперь умрет с честью.

— Эй, есть еще кто живой?! Где Фрейднур?!

Баляр с трудом приподнял руку и ткнул пальцем туда, где простиралось во все стороны злое колючее растение.

— Что это? — непонимающе выкрикнул Карел.

— Тифу, — выдохнул Баляр. — Жив твой хорт, — уже совсем тихо произнес он. — Я вижу его.


— Ну что, мальчики унд девочка, как водится, изящно кинули смерти «Не до тебя!» и выдохнули. Мы победили, и враг лежит. Самое время собираться на Базу. Щас организую спецрейс дракона к Рифейским горам — и вперед, отъедаться на домашних харчах.

— Как это — домой?! — возмутился Карел. — У меня тут Фрейднур пропал! А доходяга тут один говорит, что он жив. Пока его не вытащу, никуда не поеду!

Лис собрался было выдать гневную отповедь зарвавшемуся победителю, но, чуть помедлив, усмехнулся.

— Ну, вот и славно! Добро пожаловать в оперативники, приятель! Если то, что происходит вокруг, перестает быть для тебя только средством достижения цели, — значит, ты созрел для нашего дела. Так, раздача орденов откладывается. Работаем!

## ЭПИЛОГ

> Любые века можно сделать темными, если правильно осветить.

> Заповедь осветителей

Кардинал Бассотури с интересом глянул на секретаря, усердно выводящего каллиграфическим почерком строки послания.

— Говорят, ты дружен с новым казначеем?

— Это правда, мой господин, — не замедлил отозваться тот.

— Предусмотрительно. — Легат одобрительно склонил голову и, перебирая четки, подошел к приоткрытому окну, за которым, радостно празднуя небывалую победу, бушевал Париж. — Предусмотрительно и похвально…

А ведь, Бог мой, совсем еще недавно кто бы мог предположить, что он удостоится столь высокой чести… — негромко добавил фра Гвидо, разглядывая ликующую за оградой толпу. — Теперь, когда он взял в жены благородную даму Брунгильду, все говорит о том, что мессир Элигий унаследует владения исчезнувшего майордома, признанного заговорщиком, и, вполне может быть, скоро займет его место при дворе. Кесарь ему доверяет, Гизелла благоволит. Она вообще любит все блестящее… Надеюсь, теперь-то у нее хватит времени открыть молитвенник… — Кардинал задумчиво окинул взглядом толпу, затворил ставень и повернулся к камерарию.

В темных глазах прелата желтоватым отблеском светился холодный огонь.

— Я повелеваю тебе, сын мой, сойтись поближе с этим человеком. Говорят, он весьма набожен и милосерден: вот, намедни, он из своих доходов выкупил у бургундов целую сотню пленников. Кстати, мне кто-то говорил, что они родня главному ловчему кесаря… Неглупый, очень неглупый ход. В высшей мере богоугодный. Что может быть похвальней, нежели спасать христианские души от грозящей им опасности?!

Нам стоит поддержать это рвение во благо веры и направить руку его, как подобает добрым пастырям. Теперь, когда я назначен кардиналом-примасом франкских земель, такая дружба может быть весьма полезна матери нашей Церкви.

— Я понял вас, ваше высокопреосвященство, — тихо заверил секретарь.

— Но не следует отвлекаться. Пиши: «Когда же отзвучали слова псалма, сонмы ангелов Божьих, предводительствуемые благочестивым небесным воителем Дагобертом, сойдя с небосклона в сиянии вышней славы, ринулись на вражьи рати и сокрушили их единым мановением десницы Господней. Те рассеялись в страхе, точно демоны тартарейские перед мечом огненным архистратига небесного, архангела Михаила. Что, вне всякого сомнения, во всеуслышание истинно глаголет о святости оного воителя, загодя предрекшего франкам победу и ставшего перстом Божьим в борьбе с порождениями адской бездны».

— Но, господин мой, — запнулся секретарь, настороженно оглянулся по сторонам, не подслушивает ли кто, и тихо продолжил: — Многие повторяют, что видели там дракона! Может, даже и не одного.

— То были ангелы, сын мой. — Кардинал Бассотури подошел к секретарю, водрузил на его плечо тяжелую длань и произнес увещевающе, точно обращаясь к заблудшей овце, потерявшейся в трех соснах: — Запомни и запиши: там были ангелы!

# Примечания

1

По легенде, Дзигари Кано, создатель дзюдо, пришел к осознанию главного принципа этой борьбы, наблюдая, как изгибается под грузом и стряхивает навалившийся снег ветвь сакуры.

2

Древний Рим был расположен на семи холмах.

3

Согласно римской генеалогии род Юлиев считался ведущим свое происхождение от Венеры.

4

Гамбизон — поддоспешник, надеваемый для смягчения удара.

5

Ламиллярный доспех — доспех из соединенных кожаными шнурами железных пластин.

6

Пейзане (итал.) — крестьяне.

7

Елисейские поля, или поля Элизиума — аналог райских кущей.

8

Беатификация — подготовка причисления умершего к лику блаженных в католической церкви; предваряет канонизацию, то есть причисление к лику святых.

9

Стандарт римских дорог — повозка невесты не должна столкнуться с колесницей покойника.

10

Ювела — драгоценный камень.

11

Дукс — военный вождь, искаженное латинское «дука», позднее во Франции «дюк» — герцог.

12

Заводная лошадь — то есть запасная, на марше идущая без всадника.

13

Кошара — загон для овец.