# Земля Злого Духа

Андрей Посняков, Александр Дмитриевич Прозоров

1582 год. Атаман лихой сотни Иван Егоров, сын Еремеев, в составе войска Ермака отправляется на завоевание Сибирского ханства. Разбиты войска хана Кучума, взяты и разграблены богатые города – Кашлык и Чинги-Тура, казаки с боями прорываются к Оби… И вот тут-то пути Ивана и Ермака расходятся: молодой атаман узнает от местных жителей о существовании где-то в верховьях Оби страны вечного лета и страшных драконов, повелители которых – злобные колдуны сир-тя – владеют несметным количеством золота…

> © Прозоров А., Посняков А., 2014

> © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

> © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

## Пролог

– Эй, Митька-а! Митька, да где ж тебя носит, ититна мать?!

Покричав, шорник Зосима, здоровенный мужик с черной окладистой бородою, отложив в сторону новенький, еще не доделанный до конца хомут, озадаченно почесал затылок:

– И где его, черта, носит? Ну, явится, ужо… огребет!

Митька, ученик, был послан еще с обеда на торг – поискать по рядкам плотной да красивой ткани, лучше аксамит, но сошел бы и бархат, хомут-то, чай, нынче не простому посадскому делали – самому Кондрату Патокину, богатому гостю-купцу. Вот и хотелось Зосиме не ударить лицом в грязь: может, Патокин-то еще хомуты закажет?

Шорник любовно посмотрел на свое изделие: как раз вот сейчас тканью-то обтянуть поверху… Где только этот поганец Митька запропастился?

Глянув в широко распахнутую дверь, Зосима прищурил глаза – хоть и сентябрь-месяц на дворе, а солнышко иногда светило совсем по-летнему, припекало, вот как сейчас… С утра-то вроде задождило, а к обеду вот – теплынь. Ну, теперь грибов нарастет – насушить на зиму…

Росшая во дворе береза шевельнула золотистыми листьями, в голубом, с белесыми прожилками небе, протяжно крича, пролетел птичий клин… Все ж таки осень, скоро и октябрь – грязник, позимник, а там и морозы не за горами, снег…

В деревянной, с изысканными маковками церкви Флора и Лавра, неподалеку от усадьбы Зосимы, звучно ударил колокол. Его подхватили колокола на церкви дальней – Параскевы Пятницы, а там басовито загудел и главный собор – Святого Георгия:

– Бо-ом, бо-омм, бо-ом…

Вскинутые поплывшим над посадом тягучим малиновым звоном, пугливо вспорхнули с деревьев воробьи и прочие мелкие пичуги, даже вечно ленивый кот Ухватко, что на печи, хвост завернув, дрыхнул – и тот глаз приоткрыл, поднял голову: что это тут, мол, за звоны?

Мастер Зосима тоже встревожился, положил хомут, на плечи зипунишко набросил да так, в избу не заходя, прямо из мастерской со двора и вышел – поглядеть-спросить, а что же такое деется-то? Может, татары напали? Или – пожар? Да нет, тогда б колокола не так благовестили, в набат бы ударили… Верно, праздник какой? Господи! Так ведь и праздник! Да еще какой! Двунадесятый! Воздвижение Честного и Животворящего Креста Господня!

Мимо пробежала целая толпа молодых парней – подмастерья с соседней – Малой Тележной – улицы.

– С праздничком, робяты! – помахал им шорник.

Кто-то из парней удивленно оглянулся:

– С каким праздничком-то, дядько Зосима?

– Дак ведь как же с каким?! Животворящего Креста Воздвижение!

– Тьфу ты, тьфу! Ох-ха! – тряхнув темными кудрями, подмастерье засмеялся в голос. – Так ведь Крестовоздвиженье-то, дядько Зосима, завтра!

– Точно – завтра? – шорник недоверчиво прищурился. – А чего ж тогда колокола звонят?

– Другой нынче праздник! Великому государю нашему подарок чрез весь посад везут – какого-то зверя неведомого, то ли персидский шах зверя того шлет, то ли хан сибирский! Айда с нами, дядько Зосима, поглядим!

– Опять, верно, слона прислали, – разочарованно зевнул мастеровой. – Нет, не пойду – неча на животину пялиться, когда работать надоть!

– Ну, как знаешь, дядько.

– Эй, эй! – вдруг вспомнив, запоздало закричал щорник вослед убегавшим парням. – Ежели где Митьку мово увидите – скажите, пущай в мастерскую бежит скорей ветра! Инда уши оборву – новые-то, чай, не вырастут!

Не отозвались ребята, убежали уже. Махнул рукой шорник, плюнул да повернул обратно домой – хомут доделывать. И впрямь, чего зря на животину дурацкую время терять? Мало ли кто там чего князю великому шлет? На кажный подарок смотреть – этак и работать некогда станет. Ушел домой дядько Зосима, Митьку, ученичка своего непутевого, погаными словами ругая.

И ведь было за что ругать-то! Митька, давно уж про порученье хозяйское позабыв, в толпе у соборной паперти ошивался… потом, с другими ребятами вместе, на дерево забрался – чтоб не задавили в толпе! Да и с дерева-то куда лучше видать – а посмотреть, верно, было на что… точнее говоря – вот-вот будет!

В народе-то разные слухи ходили.

– Слона! Слона-зверя шах персицкий государю нашему!

– Да какого там слона?! Дракона!

– Дракона, дракона. И не персицкий царь, а самоедь вместо ясака дракона того с далеких северов шлет, из-за Камня!

– Вон оно как… Самоедь! Из-за Камня. Нешто там драконы водятся?

– В иных-то землях кого только не водится, Господи, спаси и сохрани!

– У меня кум в войске, так воеводе приказали дракона того охранять и кормить. Для того три коровы взято!

– Три коровы?!!! А не подавится дракон-то?

– Ой-ой, гляньте-ка, люди добрые! Везут! Везут!

– Есмь зверь… и число его известно! – потрясая клюкой, заблажил местный юродивый Дивейко. – Число зверя всякий сочти! Сочти, сочти, сочти! Тако в Святом Писании сказано! На погибель нам сей зверь, на погибель!

Тряхнув лезущей в глаза пшеничною челкой, Митька вытянул шею. Собравшийся на паперти народ затих… лишь слышно было, как скрипели колеса…

– Везут, – облизав пересохшие губы, прошептал себе под нос отрок. – Везут…

Сначала из-за поворота показались быки, целое стадо сильных, могучих быков, впряженных в огромную, составленную из четырех возов, телегу, на которой громоздилась скованная из толстых железных полос клетка, длиною никак не меньше колокольни, ежели б колокольню уложить наземь, и высотою сажени в три. Сама клетка вызывала восхищение, а уж тот, кто в ней сидел… кого везли…

Митьку, к примеру, едва не вырвало – уж он-то, с дерева, разглядел все куда лучше многих. Огромный дракон мало походил на того сказочного зверя, коего представлял себе отрок – да и не только он. Не было ни крыльев, ни трех голов, всего-то одна, но зато какая! Огромная – с крыльцо! – с вытянутой мордой и пастью, усеянною столь многочисленными зубищами, что хотелось немедленно их выбить, а чудище это мерзкое – тут же умертвить, покуда не натворило никаких гнусных дел! Зверюга чем-то напоминала ящерицу или огромного тритона, а еще – почему-то курицу, с задними когтистыми лапами, несуразно огромными, мощными, с перекатывающимися под зеленовато-серой слизистой кожей канатами мускулов и сухожилий, со столь же мощным хвостом и небольшим – по всему хребту – гребнем.

– Гляди-кась, православные! Вот это уродище!

– На тритона похож…

– На жабу или на ящерицу.

– Какая ж тут ящерица – целый ящер!

– А зубищи-то, зубищи, Господи, спаси-сохрани!

– А ручонки-то – малые, смешные.

– Малые – зато когти острые! Схватит, так мало-то не покажется, ага!

– Ой, православныя-а-а… Это ж надо такого поганца везти! И нужна страхолюдина этакая Великому-то князю?

Митьке тоже дракон не понравился. Некрасивый, мерзкий и – судя по желтым, сверкающим из-под кожистых век глазам – злой! И не жабу он отроку напоминал, и не тритона даже, а огромную, приготовившуюся для атаки змею, ядовитую гадину с острым, не знающим пощады жалом!

– Тьфу ты, вот сволочина-то!

Плюнув, подросток полез с дерева вниз, смотреть на дракона ему что-то расхотелось – не жаловал он ни тритонов, ни жаб, ни прочих гадов. А уж этот-то – всем гадам гад! Вот и впрямь: зачем он государю Великому нужен?

– Антихрист, антихрист! – вдруг заблажил Дивейко-юродивый.

Затряс реденькой бороденкою, прорвался сквозь оцепленье воинское к клетке да со всего размаху принялся колотить посохом по железным полосам.

От столь неожиданного напора чудовище напряглось, шевельнуло хвостом и глуховато зарычало.

– Ишь ты, напугалось, тварюга!

– Так ее, так, Дивейко!

– Ящерица, а рычит, словно пес!

Один из воинов – десятник в зеленом, с желтою щегольской тесьмой тегиляе, придерживая рукой саблю, догнал важно едущего впереди на гнедом коне воеводу – дородного, с окладистой седой бородою, в высокой шапке и накинутой поверх бархатного кафтана собольей шубе, крытой сверкающей на солнце парчой. В шубе-то, конечно, жарковато было – так уж приходилось терпеть, важность и знатность свою показывая. Чтоб все видели: не какой-нибудь шпынь ненадобный – сам воевода едет! Чтоб уважали, чтоб боялись, завидовали!

– Батюшка воевода, – в пояс поклонился десятник, – унять юродивого-то?

– А пес с ним! – оглянувшись, воевода благостно махнул рукой. – Небось клетушку-то клюкой своей не пробьет. Хотя… можно и прогнать… Коровы-то зверюге готовы?

– Готовы, батюшко… Позади ведут.

– Я б прогнал все ж юрода, господине, – нагнал воеводу сумрачного вида воин в высоком шлеме и немецком черненом панцире поверх кафтана.

«Онисим Рдеев, из детей боярских, служивый… царем для сопровожденья подарка присланный. Голь перекатная! Худородный! Еще и советовать смеет, пес! И кому? Боярину столбовому!!!»

– Не трогать юрода, – спесиво, сквозь зубы, бросил воевода. – Ничего тому зверю не сделается.

А Дивейко между тем совсем разошелся! Обозвав чудище богомерзким гадом, перевернул клюку да изо всех сил саданул меж прутьями клетки прямо дракону в глаз!

Зверюга взвыла, издав столь громкий и жуткий вопль, что у многих посрывало шапки. Дернулась, ударила головой в прутья…

Клетка задрожала, влекущие телегу быки – лошади-то, видно, боялись – испуганно замычали…

А чудище ударило еще и еще… пока наконец – очень даже быстро! – не разорвало железные прутья и с жутким шипением не вырвалось на свободу! Встало на задние лапы во всей своей жуткой красе – само порождение дьявола, призрак ночных кошмаров! Зашипело так, что заложило уши, поводило недобро глазом и, наклонив ужасную голову, распахнуло пасть…

Пахнуло словно из выгребной ямы!

– Православныя-а-а! Спасайся кто может!

– Господине воевода? Может, в стрелы его? Али из тюфяков да ручниц палити?

– Я вам дам – палить, щучины! – поворотив коня, заругался боярин. – Подарок государев загубить вздумали? Головы на плечах жмут? А ну, живо мне изловить зверя сетью! Живо, я сказал! Шевелитеся!

Изловить… Легко сказать!

Началась паника, всяк метался кто куда, вопя от страху… А стрелять-то приказу не было!

Чудовище клацнуло пастью и вдруг ухватило зубищами первого попавшегося стрельца, выпрямилось с колокольнею вровень… Звонарь не растерялся – грянул в набат, и звон тот дракону, видать, не пришелся по нраву.

Зверюжина завертелась, шибанула хвостищем по разбегающимся в страхе людишкам и, приседая, тяжело – но быстро – поскакала прочь, переваливаясь на задних своих лапах, словно огромная, с подбитыми крылами птица. Схваченного воина чудовище не выпускало, так и тащило в пасти, так и тащило его, словно кошка – мышь, а потом, остановившись на миг, проглотило вместе с сапогами и саблею… И тотчас же ухватило другого бедолагу, зацепив хвостом бежавшего со всех ног Митьку. Парнишку швырнуло, ударило об забор – слава Богу, не насмерть, но больно – у-у-у…

Заплакал Митька, за руку схватился… а богомерзкая тварища, с разбегу перемахнув стену, приседая, побежала к лесу…

Придя домой, Митька заглянул в мастерскую:

– Ой, дядько Зосима! Что было! Что было! Дракон на свободу вырвался, мне вот руку чуть не сломал… больно-о-о…

С нехорошей ухмылкою шорник потянулся за вожжами:

– Дракон, говоришь? Я вот тебе покажу дракона! Н-на! Н-на! Получай!!!

– Ой, дядько Зосима-а-а! Больно-о-о-о!

Сбежавшего богомерзкого ящера так и не словили, напрасно стрельцы да охочие люди шатались по окрестным лесам. Хитрое оказалось чудовище! В селах да деревнях не показывалось, однако по ночам подкрадывалось к пастбищам да безбожно жрало коров вместе с собаками и пастухами, не брезговало и кабанчиками, а девки долго еще боялись ходить в лес, до самого снега.

К ноябрю, однако, грянули морозы, и вот тогда-то в непроходимой топи отыскали отправившиеся на охоту мужички сбежавший подарок. Издохший дракон громоздился промерзшей, присыпанной снегом глыбою, часть хвоста уже погрызли лисы, в приоткрытой пасти поселилась куница, а глаза давно выклевали вороны. В лесу так: всякий кого-нибудь ест, сегодня ты, а завтра – тебя. Против природы не попрешь, будь ты хоть драконом зубастым.

К тому времени часть воинов и Рдеева Онисима, из детей боярских, за то, что не уследили за подарком, посадили по государеву указу на кол, с воеводой же неожиданно обошлись милостиво – велели три месяца волосьев не стричь да сослали в глушь, а потом, к лету ближе, великий князь смилостивился, вернул, вновь на город володеть поставил. На другой город, к Москве поближе… Но и там того воеводу еще долго за глаза Драконом нестриженым прозывали.

А потом как-то и позабылось все, лишь Митька – мастер известный Дмитрий Иванов сын Зосимов – долго еще про дракона внукам своим рассказывал. Покуда не помер от старости.


Сатако, молодой воин народа ненэй ненэць, взмахнув веслом, направил лодку к низкому, затянутому желтоватым туманом берегу. Так же сделали и другие, плывущие следом за Сатако парни, отправившиеся ныне за добычей к плоской, с серыми пологими дюнами, суше, омываемой с трех сторон морем и именуемой Я-Мал, что значит «Конец земли». Здесь, на Я-Мале, всегда было множество морского зверя: тюленей, моржей, котиков. Только промышлять добычу нужно было очень осторожно, ибо, кроме морских, водились на Я-Мале и звери иные – кошмарные создания, настоящие выходцы с полей Смерти! О них рассказывали старики и те, кто здесь побывал… кому повезло уцелеть…

Сатако повезет! И всем, кто сейчас с ним, тоже.

Обтянутые тюленьими шкурами челноки один за другим ткнулись носами в берег, воины, соскочив на песок, вытащили лодки на берег, прихватили с собой копья, луки и стрелы.

– Вэнокэн, Илко – пойдете налево, вы двое – направо, мы же – встречь солнцу! Увидите добычу – подайте знак.

Распорядившись, юный вожак жестом подозвал воинов и, крепко сжав в руке короткое копье с украшенным резьбою древком, нырнул в исходивший клочьями туман. Нырнул и тут же обернулся:

– Эй, эй! Не отставайте. Злобные духи болот легко расправятся с нами, если будем поодиночке. Папако! Попроси богов послать ветер! Ну, хоть немножко… Мы же принесли им в жертву белого оленя, напомни!

– Обязательно напомню. – Папако, парень с плоским смуглым лицом и роскошной темно-русою челкой, отвязал от пояса бубен.

Отец Папако был шаман, и дед был великий шаман, а прадед – шаман еще более великий…

– Эй-н-на-а-а-а… – тихонько затянув заклинание, юноша ласково тронул бубен заячьей лапкой. – О, великие духи…

– Тсс!!! – снова обернулся Сатако: он нынче был здесь за старшего, еще бы, он видел уже шестнадцатую весну. – Слышите?

Папако опустил бубен. Все навострили уши… Откуда-то слева вдруг послышался жалобный крик гагары… Вот стих. И сразу повторился еще.

– Знак! – Сатако улыбнулся. – Вэнокэн отыскал добычу. Значит, и впрямь – духи нынче будут добры к нам.

– Не зря ведь им подарили оленя!

– Папако не зря стучал в свой бубен.

– Никакой он не мой, – себе под нос пробурчал сын и внук шамана. – Он – нашего рода.

Как бы там ни было, великие духи как-то разом стали благосклонней: с моря подул легкий ветер, разгоняя туман, и вот уже совсем скоро над головами охотников заголубело чистое прозрачное небо. Слева, за ягелями и зарослями карликовой березы, светило желтое солнце… а справа… справа висело еще одно солнце – яростное, пылающее жутким жаром! Колдовское!

Папако вытер выступивший на лбу пот:

– Так вот оно какое, злобное солнце си-ир-тя!

– Папако, – шепотом справился кто-то, – а почему оно – злобное?

– Потому что зажгли его злобные колдуны! – наставительно заметил сын шамана. – На погибель всего нашего мира. Вы не слышали, что рассказывал старик Вавля?

– Сто раз слышали. Только мало ли что он там говорил… Про плюющиеся смертельным свинцом палки белых он тоже рассказывал – и что? Кто-нибудь видел эти палки?

– Хэргри видел. Охотник из племени мось. То есть он не сам видел, а знакомый его рассказывал, как его знакомого знакомый такие палки видал в Кашлыке.

– Кашлык – это что?

– Большое селение. Где-то далеко-далеко на юге, в верховьях реки Ас-ях. Селеньем тем могучий вождь правит, зовут его – великий сибирский хан!

– А ну, цыц! – недовольно бросил Сатако. – Ишь, разболтались, как бабы. Так всю добычу распугаете – вернемся домой ни с чем… А, вот и Вэнокэн!

Понизив голос, юный вождь помахал рукой выскочившему из-за большого камня парню в изодранной малице:

– Ну что, Вэнокэн? Где там твои морские звери?

– Там один зверь, Сатако.

– Один? И за этим ты нас и звал?!

– Зато какой огромный!

Вэнокэн развел руками так, словно пытался обнять небо.

– Идемте же скорее за мной, покажу.

Сатако повел плечом:

– Ну, веди. Взглянем!

Вслед за молодым воином все обошли огромные, поросшие зеленоватым мхом валуны, в незапамятно древние времена оставленные здесь, на берегу, каким-то великаном. Сразу за камнями начиналась зеленая полоса растительности – не какие-то там карликовые березы и ягель, нет! Могучие, в три обхвата деревья: сосны, лиственницы, ели, еще какие-то совсем незнакомые – густые, почти непроходимые кустарники, за которыми угадывалась узкая, коричневая от ила протока, уходившая куда-то в сторону злого солнца. Туда было нельзя! Строго-настрого ходить запрещалось.

– Эй, Вэнокэн! Ты забыл, что ли?

– Я просто вам покажу… Вон! Смотрите!

– Да где? Ой!

Сатако, а следом за ним и все остальные вдруг замерли, увидев совсем неподалеку, за соснами, огромного мохнатого зверя с большими желтоватыми клыками, чем-то похожими на моржовые, и длинным, нелепо вытянутым носом.

– Товлынг… – еле слышно прошептал сын шамана. – Охотники мось называют таких товлынгами. Я слышал, как они рассказывали… но никак не думал встретить товлынга здесь. О, великие духи!

Юноша тронул пальцами висевший на поясе бубен, отозвавшийся глухим рокотом…

Могучий, ростом, верно, с высокую сосну, зверь оказался довольно чутким! Повернул огромную голову, красноватые глазки его, несуразно маленькие для столь огромного тела, подозрительно сверкнули. Товлынг вытянул нос – и вдруг замычал, затрубил… громко, утробно, страшно, так что все невольно присели, стараясь слиться с землей. Слава духам тундры – здесь было где укрыться: травища по пояс.

– Никогда не видел такой густой травы, – глядя вослед скрывшемуся за деревьями зверю, прошептал Сатако. – И такого зверя. Этот товлынг… он ведь туда пошел – ко второму солнцу. Но нам запрещено… скажи, Папако!

– Конечно, запрещено. Старики говорят – это земля злого духа.

– Эх, – поднимаясь на ноги, тяжко вздохнул Вэнокэн. – Вот бы нам этакого запромыслить. Столько бы было мяса. Целая гора!

Сатако подозрительно огляделся вокруг:

– Смотри, как бы он тебя не запромыслил. Или кто-нибудь еще. Пошли-ка к берегу, парни!

Повернувшись, парни из рода ненэй ненэць покорно зашагали обратно: конечно, хорошо добыть целую гору мяса… Но связываться со злыми духами… для этого сначала сильно поколдовать надо!

– Жарко как. – Вэнокэн стащил через голову малицу, а следом за ней и рубаху из тонковыделанной оленьей шкуры. – Никогда не думал, что может быть так жарко. Это все от злобного солнца, да?

– От солнца… – отмахнулся вождь.

Подумал и тоже сбросил малицу – жара!

Резко пахнуло потом… Позади, с сосен, вдруг как-то разом взлетели птицы! Вспорхнули, взлетели, закружили, тревожно крича.

– Что-то там нечисто…

Сатако взглянул на деревья и вдруг замер в недоумении: над вершинами высоченных сосен маячила чья-то огромная голова, чем-то похожая на змеиную или жабью – совсем без ушей, с мерзкими чешуйками и плотоядным взглядом желтоватых глаз, как было и у товлынга, слишком маленьких для подобной туши. Туши…

Если товлынга еще можно было хоть как-то описать, то для этого вдруг выпрыгнувшего из чащи чудовища просто не было слов! Оно чем-то походило на огромную ящерицу или тритона, такое же кожистое, омерзительно голое, с огромными задними лапами – на них чудище и передвигалось, да как! Вокруг только сучья валились! Зеленовато-серый кожистый хвост развевался позади, с невероятной силой хлестал по деревьям, ломая стволы и разбрасывая ветки, передние лапы ужасного зверя, несуразно меленькие, когтистые, казались какими-то недоразвитыми… особенно в сравнении с огромной – размерами с чум! – пастью, усеянной острейшими зубами!

– Бежим врассыпную, парни!

– О, великие духи болот…

Юный шаман Папако, взяв в руки бубен, отважно выступил навстречу чудовищу… Кошмарная тварь, впрочем, его не заметила, ломая деревья, проскочила мимо… наклонив голову, ухватила зубищами несчастного Вэнокэна, с хрустом ломая кости, вздернула вверх, к злобному солнцу, проглотила, сытно рыгнув…

Желтая слюна пополам с кровью упала на лицо спрятавшегося средь травы Сатако. Гнусное дыханье твари донеслось и сюда…

– О, великие духи болот…

Папако снова ударил в бубен… и замер.

Чудовище повернулось всем телом, зарычало, присело на задних могучих лапах, словно готовящаяся снести яйцо утка… застыло, словно прислушиваясь, поводила зубастой башкой с хищно раскрытой пастью, из которой все еще капали слюна и кровь бедного Вэнокэна.

Хвост ужасной зверюги покачивался в двух шагах от Сатако и еще одного парня по имени Илко, совсем еще молодого мальчика…

– А-а-а-а!!! – Илко не выдержал, закричал, вскочил на ноги и со всех ног побежал к протоке…

Успел-таки… бросился в воду!

И усеянная зубами пасть чудовища тоже успела – нырнула следом…

Хищная тварь схватила парня зубищами, вытащила, словно тюлень рыбу! Раскачала, переломала кости… а потом, запрокинув голову, проглотила… И, довольно зарычав, неспешно удалилась в чащу, едва не задев хвостом Папако. Тот ведь так и стоял с бубном… Тихо, не шевелясь, словно застыл от ужаса.

– О, великие духи болот… – Сатако наконец поднялся на ноги. – Что это было? Злой дух?

– Думаю, просто зверь… – тихо промолвил сын и внук шамана. – Но огромный и страшный. Я еще думаю – такие во множестве водятся там, в земле колдунов… куда нам запрещено соваться.

– И правильно запрещено! – вытерев выступивший на лбу пот, прошептал юный вождь. – Правильно. Нам одним с такой тварью не сладить. А вот если много лучников… да гарпуны… Может, мы еще сюда и вернемся, Папако. Отомстим за смерть наших… да принесем жертву духам… ту самую кошмарную тварь!

– То жуткое чудище? В жертву? – Юный шаман неожиданно рассмеялся. – Вот это было бы здорово! Духам бы понравилось, да. Огромное клыкастое чудище – это вам не какой-нибудь белый олень!

## Глава I. Осень 1582 г. Тура-река. Иван, из детей боярских

Всадники выскочили из-за холма быстро и можно было бы сказать внезапно, коли б их уже давно не поджидали. В блестящих панцирях, в шлемах, с саблями и палашами. За спинами воинов реяли гусиные перья на железных дугах.

– Ну, вот они! – Усмехнувшись, молодой человек в шведских нагрудных латах водрузил на голову вытянутый кверху шлем, именуемый морионом, и, обернувшись, подмигнул стоявшему чуть позади воину в точно таком же шлеме и кирасе поверх порядком-таки замызганного камзола, зато с яркими разрезными рукавами, мечтой любого щеголя!

– Да, вижу, – кивнув, с грубоватым акцентом отозвался щеголь по-русски. – Все как ты говорил, Иоганн! Доннерветтер! Они все же поверили!

Иоганн, или, уж лучше сказать, Иван, скривил губы:

– Поверили. А кто б не поверил? Лишь бы парня нашего не замучили.

– Не успеют.

Поежившись, Иван глянул на сидевших в засаде людей – русских и наемников-немцев. Впрочем, кроме собственно немцев, как, к примеру, щеголь Ганс Штраубе из Мекленбурга, кого здесь только не было!

Наемники – опытные рубаки, стрелки, да и свои – не хуже. Как на подбор парни – орлы! И что с того, что экипированы кто во что горазд: кто в добротном немецком панцире, кто в кованной из плоских колец байдане, кто в пластинчатом бахтерце, кто в доспехе посолиднее, из металлических, поверх кольчужной вязки, досок – колонтаре, кто… кто-то и вообще – в простой кольчужице. Часть – конные – какая ж ватага без коней? – при палашах, при сабельках добрых; часть – пищальники, стрелки, даже три небольшие пушчонки имелись; пушкари, запалы в руках держа, искоса так на Ивана поглядывали: мол, не пора ли?

– Пусть поближе подъедут, – осадил пыл молодой атаман. – Ждем!

– Ждем так ждем, – положив наземь здоровенную, кованную железьем и утыканную гвоздями дубину (ослоп), согласно промычал здоровенный бугай в стеганом ватном кафтане (тегиляе), иные латы по размеру никак не мог подобрать. – Можно и помолиться пока. Верно, отец Амвросий?

– Истинно глаголешь, Михеюшко! Молитва-то ни в каком деле не помеха, ага. Вот и царь Савл как-то в походе…

– Тсс, отче! – повернув голову, Иван шутливо погрозил священнику пальцем. – Молитеся, но будьте начеку! А про царя Савла ты нам вечерком, у костра, расскажешь.

– Могу еще и про царицу Савскую, – улыбнулся отец Амвросий.

Священник был собою видный: молодой, но не слишком – тридцать три года недавно исполнилось, – высок, с очей синих пронзительным взглядом, из породы тех людей, что готовы были нести слово Божие куда угодно, не спрашивая на то разрешения ни у кого, кроме своего сердца и самого Господа.

Широкие плечи, светло-русая борода, такого же цвета и волосы гривой… Отец Амвросий, кроме всего прочего, еще отменно стрелял из пищали, мог и из пушки пальнуть, и силен был не менее – ну, может, все же чуть менее… – нежели бугаинушка Михейко, коего за оружье-то любимое так вот – Ослопом – и прозвали.

Поднимая придорожную пыль, латные гусары наметом неслись к деревне, беленые домики которой виднелись невдалеке, за буковой рощицей и пожней. Близ деревни протекала неширокая, заросшая камышом и красноталом река, сверкавшая на утреннем, недавно взошедшем солнышке изогнутой татарскою саблей.

Приставив к левому глазу подзорную трубу, захваченную еще где-то под Ревелем, Иван внимательно вглядывался во всадников.

– Нашего-то Афоньки там нет? – подойдя ближе, шепотом поинтересовался Ослоп.

– Цыц, Михейко! – Молодой атаман резко осадил своего не в меру нетерпеливого сотоварища. – Неужто они в налет его с собою прихватят? Думаю, позади он… с телегами. Ага! – Иван вдруг улыбнулся. – А вот и они!

Появившаяся на миг улыбка – довольная и слегка лукавая – резко изменила лицо молодого человека: до этого хмурое, оно вдруг посветлело. Высок, статен Иван, локоны темно-русые, усики щегольские с бородкою – на немецкий манер, как это у наемников принято, глаза светло-серые, а когда недоволен – с оттенками грозовой тучи! Красив, красив был молодой атаман Иван, Егоров сын, Еремеев, из тех Еремеевых, детей боярских, что владели когда-то землицами в бывшей Обонежской новгородской пятине, правда, от землиц тех давно уж одно воспоминанье осталось, да и родители преставились лет уж как семь – с тех пор и искал Иван свое счастье, благо для молодого человека, решительного и умелого воина (спасибо покойному батюшке, Егору Ивановичу, научил ратному делу!), времена наступили весьма благодатные: Великий государь, царь Иван Васильевич с кем только нынче не воевал! И с поляками, и с литвой, и со шведами, и с татарами, и… Даже вон гусары эти, не угорские ли?

Про то и Михейко Ослоп спросил, не выдержал бугаинушка любопытный:

– Что, господине, вояки-то – угорские?

– С чего ты так решил? – повел плечом Иван.

Бугай шмыгнул носом:

– Так слыхивали мы про гусаров, как же!

– Может, и угорские, – шепотом, как бы для себя, пробормотал молодой атаман. – А может – и поляки. Князь угорский, Стефан Баторий из Семиградья, давно ж в королях польских. С тех пор как поляки с литвой заодно стали.

– Речь Посполитая называется, – не преминул пояснить отец Амвросий. – Что в переводе с латыни значит…

– Ага!!! – снова вскрикнул Иван. – Вижу! Вижу Афоню! На, отче, глянь сам… И ты, Ганс, посмотри. Думаем живо: как парня отбивать будем?

Вот за то – не только за удачливость – атамана Егорова и любили! Всегда у опытных людей совета спрашивал, однако решенье принимал сам, очень быстро и почти всегда – верно.

– Мы с тобой, капитан, конный бой у деревни завяжем. – Ганс Штраубе задумчиво почесал длинный нос. – А отец Амвросий со своими – к телегам.

– И я так думаю, – ухмыльнулся в кулак Иван.

Капитан… так называли его немцы, хотя до роты людей в отряде не хватало – всего-то четыре дюжины человек, вот и пришлось нынче позвать на помощь немцев – те рядом были, одно дело под Могилевом делали: колошматили литовцев с поляками, как могли, во славу грозного государя Ивана Васильевича! Штраубе до того еще и на море успел повоевать, как сам он выражался со смехом, «пиратствовал» под началом царского адмирала датчанина Карстена Роде, коему Иван Василевич самолично каперский патент пожаловал. Жаль, ненадолго морских дел хватило.

– Отче, Ослоп, и вы все – остаетесь здесь, ждете обоза, – отдав подзорную трубу подскочившему молодому парню, распорядился молодой атаман. – Как появится, нападайте сразу. Ганс! Бери своих – и за мной.

– Капитан! – Немец почему-то не спешил исполнять приказанье.

– Что такое?

Иван уже собрался прыгнуть в седло, но, обернувшись, глянул на мекленбуржца столь грозно, что кого-нибудь иного такой взгляд неминуемо привел бы в замешательство… кого-нибудь иного, только не немца!

– Там, впереди, в золоченых латах, думаю, – их командир, – тихо промолвил Ганс. – ты б, капитан, его из своей хитрой аркебузы…

– Понял тебя. – Атаман улыбнулся, выхватив из притороченного к луке седла особого саадака небольшую пищалицу, как выразился Штраубе – «аркебузу». Хитрую! Значительно меньше и легче мушкета, с колесцовым – не с фитильным! – замком, капризным, но от мокрой погоды почти не зависящим, «пищалица», однако, вовсе не поэтому именовалась «хитрой», а потому, что имела внутри ствола нарезы винтом, от чего пуля в полете закручивалась и куда как метко била. Такие пищали – довольно редкие – именовали еще «винтовальными», делать ее было трудно и нудно, да и заряжать – так же, вчетверо больше времени, нежели обычный мушкет-пищаль, однако выстрел… Выстрел того стоил!

Вот как сейчас…

Зарядив пищалицу, Иван пристроил приклад к плечу, положив граненый ствол на ветку… гусары как раз появились напротив балки, где сидели в засаде атамановы люди и немцы. Впереди, в золоченом панцире, несся красавец усач, польский или мадьярский пан. Деревня, куда летели всадники, уже казалась рядом, и усатый, обернувшись, в нетерпении выхватил из ножен саблю. Ах, как красиво отразилось в клинке солнце! Со всей польской доблестью, с гонором, с угрозой!

Усач на всем скаку что-то крикнул своим, ухмыльнулся…

Едва слышно щелкнула пружинка. Закрутилось, высекая искры, колесико в аркебузном замке… Грянул выстрел.

Нелепо взмахнув руками, гусар вылетел из седла, словно вдруг столкнулся с какой-то невидимой и чрезвычайно прочной, вдруг повисшей в утреннем воздухе нитью.

И тотчас грянул залп: немецкие мушкеты, пищали… Впустую, конечно же, – больше для устрашения. Слишком уж далеко, да и цель – рассыпная, несущаяся… попади – попробуй.

– За мной!

Бросив пищаль оруженосцу, молодой атаман птицей взлетел в седло, выхватил саблю:

– За мной, парни! Постоим за землю русскую!

Выскочив из балки, смешанная русско-немецкая конница Ивана Еремеева понеслась через луг на гусар! Те явно ничего подобного не ожидали – еще бы! – «переветчик» Афонька им совсем другое плел. Мол, деревенька зажиточная, воинских людей в ней нету… Выманили охранную сотню короля Стефана! Выманили! Теперь дело за малым – разбить.

Летели из-под копыт коней ромашки пополам с клевером; жаворонки и прочие мелкие пичуги, вспархивая, с жалобными криками кружили в синем прозрачном небе, сверкало в глаза гусарам яростное июльское солнце.

Это Иван так рассчитал – чтоб сверкало. Вражинам-то сейчас и свернуть некуда: с краев по лугу – балки, овражки – не обойти.

– Ур-а-а-а-а!!!! За царя-батюшку-у-у, за Родину-у-у-у!!!

Две рати схлестнулись. Зазвенели сабли. Поднявшись на дыбы, ржали кони, и первая кровь – дымящаяся, тягучая, красная – тяжелыми каплями оросила луговую траву.

Ах, с какой яростью щурил глаза гусар! Как стискивал губы – вот-вот прокусит, – а иногда ругался. Он оказался опытным рубакой, этот поляк или мадьяр… Ловко отбив удар, повернул саблю плашмя, норовя поразить врага в шею. Иван быстро подставил клинок, противно заскрежетала сталь, уж тут – кто кого! Глаза противников налились кровью, взбугрились мускулы… Гусар вдруг резко дернул коня влево – сабля его, скользнув по клинку атамана, ударила в грудь… Если б не латы! Даже кольчуга – и та вряд ли спасла бы!

Впрочем, молодой атаман сейчас вовсе не думал о близкой смерти – сабли снова схлестнулись, застыли на миг… И тут Иван поступил хитро – перенес всю тяжесть удара не на клинок, а на рукоять сабли и ударил – тяжелым золоченым эфесом! – прямо противнику в глаз! Ошеломленный гусар пошатнулся… вот тогда и настала очередь клинка!

Проводив быстрым взглядом упавшего в траву врага, атаман осмотрелся, мысленно отмечая поверженных поляков, и довольно отсалютовал саблей подъехавшему к нему немцу.

– А ведь бегут, сволочи! – указав палашом на бросившихся прочь всадников, ухмыльнулся тот. – Доннерветтер! Остальных мы…

– Вижу, – спокойно отозвался Иван.

– Так мы теперь на помощь…

– Нет! Мне не нравятся всадники. Те, что уходят… – атаман прищурился. – Слишком уж быстро… и не толпой… Ага! Что я говорил – разворачиваются! У них луки! Мадьяры – добрые стрелки. А ну, все с коней! – взмахнув окровавленной саблей, распорядился Еремеев. – Наземь я сказал, наземь! В траву…

– А если…

– А если поскачут – успеем в седла.

Пара из выпущенных мадьярами стрел, со свистом пронзив небо, уже нашли себе жертвы – двое всадников Ивана упали, остальные спешились, залегли…

– Ну, вот, – спрыгнув с седла, улыбнулся Иван. – Так-то лучше бу…

Что-то просвистело, пропело… и с необычайной силою ударив в правый висок, погасило солнце.

Молодой атаман повалился в траву, что-то шепча губами… вспорхнул жаворонок, улетел…


– Ах, Боже ж мой! – Иван выскочил из шатра, держась за правый висок… за белесый шрам около самого глаза.

– Что, господине – опять? – несший у костра «малую сторожу» послушник Афоня – тощий и нескладный малый лет пятнадцати с узким смуглым лицом и длинными сальными – то ли каштановыми, то ли пегими – волосами, понятливо потряс головой. – Молиться, молиться надоть.

– Ты еще меня поучи, – присаживаясь к костру, Иван почесал шрам. – Будто не знаю. Все время молюсь… и все время – снится. Вот тот самый миг, когда…

– Знаю, – невежливо ухмыльнулся послушник. – Когда мы поляков да мадьяр уложили. Три деревни от них спасли – шутка ли! Успели ведь уйти мужичишки. Со женами, со дитятями… Верно, по сей день за нас молятся.

Юноша набожно перекрестился и наскоро зашептал молитву.

Помолился и Иван: жив тогда остался лишь Божьим соизволением! Угоди стрела на полпальца левее – не сидел бы сейчас тут, у костра, на лесистом берегу неширокой Туры-речки, что далеко-далеко за горами – за Камнем. Вниз по реке – если проводнику-вогуличу верить, день-два пути – крепость Чинги-Тура – там враги, татары «сибирского салтана» Кучума, с коим верховный воевода-атаман Ермак Тимофеевич ныне воюет, волею православнейшего царя Ивана Васильевича… Хотя, нет. Скорей уж – волею прижимистых купчин Строгановых. Их воля, их струги, их боевой припас, и многие люди – их. Окромя казаков Ермака и сотни Ивана, еще и другие служилые Строгановых есть: татары, немцы, даже вот вогуличи, из коих иные и Кучуму служат.

А немцы – это хорошо, вояки добрые, средь них Иван дружка старого встретил – Ганса Штраубе из Мекленбурга, и вот, в свой отряд надумал сманить. Именно так – в свой! Хоть Ермак Тимофеевич да воеводы его казацкие – Матвей Мешеряк, Яков Михайлов, Иван Кольцо – главные, одначе с Еремеевым Иваном сам Семен Аникеевич, да Максим Яковлевич, да Никита Гигорьевич Строгановы лично особый договор заключили – мол, слухи от вогуличей про северную Золотую Бабу давно ходят, так, ежели что, может Иван со своей сотней своим путем – за этой бабой – пойти, и в том не будет никакого Ермаку Тимофеевичу униженья. Просто решили так. Строгановы. Те, кто вообще все здесь решал.

– Ах ты Господи, спаси, упаси, Господи, – помолившись, принялся приговаривать Афоня, так за свои присловья и прозванный – Афоня Спаси Господи.

– Самого Кучума, вогулич говорит, нынче в крепости нет… А где-то поблизости мурза его, Маметкул-царевич, с войском огромным бродит.

– Найдем – разгромим, – почесывая шрам, рассеянно усмехнулся Еремеев. – Дело не в том, много ли, мало людей в войске, – дело в настрое, в умении. Ну, и в оружьи еще. Но это – меньше.

– Как это, спаси Господи, меньше? – подбросив дровишек в огонь, хлопнул светлыми глазищами отрок. – У нас же и пищали, и пушки! Разве плохо?

– Хорошо, – Иван согласно кивнул и, зябко поежившись, протянул к костру руки, – одначе и татары сибирские – лучники неплохие.

– А что, господине атаман, лучше – пищаль или лук?

– Ну, это уж, Афонь, как посмотреть, – тихонько рассмеялся молодой человек. – Ты ж сам воин опытный, понимать должен. Покуда пищаль заряжаешь, хороший лучник почти дюжину стрел выпустит – причем прицельно. Однако ежели из сотни стрел хоть одна доспешную цель поразит – так и то добре! Пищальная же пуля нигде, ни в доспехах, ни во щитах, не застрянет, да и рикошетит редко – бьет наповал, так-то! А на полсотни саженей – что с лука, что с самострела – только навесом бить. Хоть иногда и это важно, но все же – прямой-то наводкой – сподручнее! Да и по движущейся цели – стрела-то ведь небыстро летит, пуля – куда быстрее. Так что, по мне, в добром бою пищаль сподручнее лука. Не обижайся, Афоня, но с пищалью и ты управишься, а с луком? Натянешь ли?

– У вогуличей наших как-то брал, тягивал… – Отрок все же обиделся, сверкнул глазами…

– Ну-у-у, – со смехом протянул атаман. – Так у них – охотничий. На белку. А насчет пищалей еще так скажу: добрая пуля на триста саженей убойно бьет, а один хороший залп иногда всю битву решает. С луками – не так. Понял, парень?

– Спаси Господи… понял.

Пригладив волосы, Иван посмотрел на черную реку, в которой отражались дерганое пламя костра, тощая растущая луна и далекие желтые звезды. Где-то вдруг сыграла рыба – это ночью-то? Или на перекатах вода? Или… плывет кто-то? Татарский лазутчик?

Атаман почесал шрам и, повернув голову, негромко спросил:

– В немецких сторожах кто нынче?

– Лопоухий Ульрих, – тут же припомнил послушник. – И Генрих Рыжий. Оба пивохлебы и от доброй бражицы не откажутся, но, спаси Господи, не сони, нет.

– Сам знаю, что не сони. – Младшой воевода (так в войске Ермака официально титуловали Еремеева) хмыкнул в кулак и задумался, по привычке почесывая шрам. Опять тот день вспомнился…

…Иван очнулся в чьей-то избе, в избе отнюдь не бедной, как машинально отметил для себя раненый, поглядывая на изразцовую, топившуюся по белому, печь и иноземную – польскую или немецкую, а то и фрязинскую – мебель: резной кабинет, комодики, затейливые колченогие стулья.

– Ну, вот и глаза раскрыл! – гулко захохотал сидевший у изголовья мужчина в богатом польском кунтуше, подпоясанном наборным поясом с висевшей на нем саблей в изысканных, расшитых золотыми нитками ножнах.

Могучий, широкоплечий, с окладистой бородой и пронзительным взглядом всеми признанного вожака, человек этот был хорошо знаком Еремееву… как-никак вместе и воевали – старшой атаман! Правда, и повыше имелся начальничек, государева двора боярин Буйнаков, Упырь Федорович, чтоб ему пусто было!

– Ермак… – тихо, одними губами, прошептал молодой человек. – Ермак Тимофеевич.

Старшой атаман улыбнулся:

– Вижу, вижу – признал наконец. А мы уж думали… Вон, священник твой, отец Амвросий, неустанно молился…

– Очнулся? – Встав с колен пред висевшими в красном углу иконами, святой отец обернулся, синие, как вешнее небо, глаза его вспыхнули самой искренней радостью. – А мы уж думали… Эх, Иване Егорович, кабы та стрела чуть левее прошла… Не иначе как сам Господь тебя спас – чувствуй!

Атаман слабо улыбнулся:

– Да я и чувствую. С народишком хрестьянским что?

– Спаслись!

– А поляки?

– Разбиты все.

– Ну, и хорошо, – с трудом приподнявшись, Иван истово перекрестился. – Спасибо тебе, Господи! Вот и славно. Выходит, все по-нашему и вышло, все как задумали, все – так.

– Так, да не так. – Ермак прищурился вдруг с неожиданной суровостью, причем все понимали, что суровость эта, даже какая-то жестокость во вспыхнувшем на миг самым настоящим бешенством взгляде атамана, предназначалась вовсе не им.

Все присутствующие прекрасно понимали – кому. Упырю! Вот уж подходящее имечко!

О том сейчас и старшой атаман сказал, оглядев строго:

– Удалец ты, Иване, и твои люди хороши – спору нету. Однако – Буйнаков-воевода обидится, что его приказ нарушили. Он что приказывал? Сиднем сидеть и не высовываться. А вы свое удумали!

– Так ведь мы быстро… – хитро улыбнулся раненый. – Да и людей жалко стало – пожгли б их поляки-то, помучили, поубивали…

– Ишь ты, людей ему жалко! – Ермак Тимофеевич громко закашлялся, приложив к губам могучий кулак. – Себя лучше пожалей, вьюношь!

– Да я почти что…

– Лежи, лежи, не дергайся, – резко скривился старшой атаман. – Тут не в ране твоей дело, дело в последствиях. Воевода Буйнаков ныне у государя в любимцах ходит – в железа тебя может засадить, а то и куда хуже… Да-а… нажил ты, Иване, врага. А ведь при дворе хотел послужить, так?

– Ну, хотел…

– Теперь уж не послужишь, землицы не выслужишь… Боярин Упырь Федорович – вельми злопамятлив.

Эти слова Ермак Тимофеевич произнес спокойно, словно констатировал давно всем известный факт, да в отношении боярина Буйнакова – так все и было, и Еремеев это прекрасно понимал… Но не выступить на поляков не мог – больно уж удачно все складывалось! И рейд гусар, и подставленный «переветник» Афоня… да и деревенских спасли! И тем не менее нажить такого врага, как воевода Буйнаков, – это было, пожалуй, слишком. И как только Иван – все ж не дурак! – об этом не подумал?.. Да, подумал, положа руку на сердце, чего уж там говорить. Просто больше азарту своему внял, нежели разуму. Был бы еще Упырь Федорович обычным боярином, а то ведь – царского двора! Раньше бы сказали «опричник». Опричнина – царские земли, а ныне просто – Двор. Мстительный и злопамятный Буйнаков силу имеет немалую и карьеры при дворе своевольному атаману не даст, тут и думать нечего. А что делать тогда? Кончится рано или поздно война – куда пойти, под чьи знамена податься?

– Есть у меня человеце один, – подойдя к окну, неожиданно промолвил Ермак. – Ясмак Терибеевич, в крещенье – Василий.

– В крещенье? – Отец Амвросий удивленно хлопнул ресницами. – Татарин, что ль?

– Татарин, да, – повернувшись, согласно кивнул старшой атаман. – Строгановых приказчик.

– Строгановых?! – вскинувшись, ахнул Иван. – Это тех самых, что ли? Ну, богатеев немереных, про которых ты говорил.

Старшой покривил губы:

– Они и есть. Семен Аникеевич, старший, и молодшие – Максим да Никита. Многими землями да городами владеют, на Чусовой реке да у Камня. Меня вот хотят нанять с казаками – супротив вогуличей, остяков, татар тех же. Нападают, уводят людей в полон. Сам я в Орле-городке осяду, еще называют – Нижний Чусовой острог. Вот и тебе, Иване, какой-никакой острог достался бы. Как боярин бы жил, не хуже!

– Ну, уж ты, Ермак Тимофеич, и скажешь! – недоверчиво прищурился раненый. – Как боярин! Строгановы ж – не цари!

Зачем-то оглянувшись, атаман вдруг понизил голос:

– В вотчинах своих Семен Аникеевич всем – и царь, и Бог! А человек ты, Иване, хоть и молодой, однако ж удачливый и толк в ратном деле знающий. Еще тридцати нет, а уже ватажка своя. Тянутся к тебе люди, Иване! Сколь всех есть-то?

Молодой человек задумчиво почесал шрам:

– Да, пожалуй, около сорока и осталось.

– Вот, видишь! Около сорока. А у Строгановых еще наберешь – ты атаман, твоя и ватага. – Ермак Тимофеевич притопнул обутой в сафьяновый сапог ногою. – С приказчиком, Ясмаком Василием, тебя сведу, а дальше уж сам…

Иван только и смог вымолвить:

– Благодарствую…

Да снова в забытье впал, что и неудивительно, крови-то потерял изрядно. Однако молодость да крепкость свое брали: на поправку шел быстро, тем более – молился часто, когда один, а когда и на пару с навещавшим его отцом Амвросием. Как-то заглянул в избу и татарин – строгановский приказчик, человек крайне любезный, начитанный и, по всему видать, умный. К тому ж и ликом приятный: светлые, почти до белизны, волосы, зеленоватые, слегка навыкате, глаза, небольшая бородка, одет в длинный темный кафтан с серебряными пуговицами, а поверх него – подбитый песцовым мехом опашень, очень недешевый. Говорил приказчик умно, грамотно: мол, о ратных подвигах уважаемого Ивана Егоровича весьма наслышан и о его дружине – тоже. И ежели появится такое желание – пойти на службу к уважаемым и авторитетным людям Строгановым, то это вполне можно будет обсудить.

– Служба, скажу честно, суровая, воровских людей кругом много, к тому ж еще и татары Кучумовы, из Кашлыка-Сибира, Чинги-Туры и прочих городов. От тебя и людей твоих нужно караульную службу наладить, людей да соляные варницы или что там еще – защищать. За то будешь иметь многое: и почет, и власть… и деньгами Строгановы не обидят. Они, кстати, много немцев наняли: война-то кончается, куда бедолагам податься? Кондотьеры.

– Кто-кто?

– Искатели удачи, – пояснил присутствующий при беседе Амвросий. – В Италии их еще солдатами называют, от слова «сольди» – «деньги», а еще – авантюристами, что означает…

– Так ты согласен или нет, уважаемый Иван Егорович?

Конечно, согласился Иван – а куда было деваться-то? При Дворе государевом – имея столь влиятельного недоброжелателя – служба-то явно б не задалась, так что строгановского приказчика предложение, говоря словами картежников-немцев, вполне в масть пришлося. В масть!

Вот таким вот образом и оказался молодой атаман Иван Еремеев на службе у богатейших купцов Строгановых, хозяев неисчислимых богатств и множества – до самых гор, до Камня – земель, богатых мягкой рухлядью, залежами железной руды, углем и солью.

Правда, что касаемо защиты этих самых земель, так Иван к ней приступить не успел, появилось у Строгановых и другое важное дело – больше, конечно, к старшому воеводе Ермаку Тимофеевичу, но и Еремеева оно касалось тоже. Правда, тому задание было дано наособицу…

Ближе к осени двинулись – в далекое царство Сибир, владыка которого, хан Кучум, уже давно не давал покоя Строгановым: нападал на вотчины, угонял в рабство людей, мутил замиренных было вогуличей и остяков, народца, в общем, не вредного, правда, вполне языческого, что вызывало у отца Амвросия неистовый зубовный скрежет. Как выразился по этому поводу сам святой отец, «рука сама собой ко кресту тянется… а еще – к сабле!»

Отряд Ермака Тимофеевича состоял из пятисот сорока казаков, частью, конечно же, воровских, в былые, не столь уж давние, времена промышлявших разбоем на широкой Волге-реке, что татары Итилем прозывали. Кроме того, от Строгановых еще было дано человек триста служилых – татар, немцев, литовцев даже, – всех тех, коих старший приказчик Ясмак Терибеевич (в крещеньи – Василий) скопом называл «кондотьерами». Ну, и еще – ватажка Ивана, но те – наособицу, со своим договором. Впрочем, пока вместе шли, во всех отношениях, и они должны были беспрекословно слушаться старшего атамана.

Шли на восьми десятках стругов – ермаковских, да у Еремеева было выстроено еще десяток своих – все суда небольшие, чтоб ходче было пробираться по узким рекам, однако по три-четыре пушки несли, не тонули.

Выйдя из Нижнего Чусового острога, поднялись по Чусовой вверх, свернули на Серебрянку-реку, приток, а уж там дальше – волоком. Хорошо, проводники вогуличи дорогу добре ведали – не заплутали, а все ж струги пришлось на руках тащить. Там же, добравшись до небольшой речки, и перезимовали, да по весне вновь пустились в путь, выплыв наконец на широкую Туру-реку, где уж рукой подать было до столичного ханского града, называемого Сибир, а еще – Ибир, Искер, Кашлык – как только не звали! Народов в подданстве татарском много, у каждого – свой язык, свои обычаи.

Негладко шли, частенько налетали татарские разъезды, метали стрелы, устраивали по излучинам засады. Такой вот засады опасался Иван и сейчас, его отряд шел впереди всех, в разведке – а шрам на правом виске ныл немилосердно, то ли к непогоди, то ли – к неминуемой кровавой схватке. Честно сказать – нехорошие были предчувствия у Ивана, а шраму своему он привык доверять: все ж сам Господь от стрелы спас, может, он и знак подает, от беды оберегает?

– Вот что, Афоня… – Подобрав валявшийся у костра прутик, Иван быстро нарисовал на присыпанной золою земле лик Богородицы – умел! – потом тут же его стер – застеснялся! – да пошевелил угли. – Иди-ко к нашим, в шатры.

Парнишка непонимающе вскинул голову:

– А сторожа как же?

– Не так просто иди, – понизил голос младшой атаман. – Поднимай всех, да только, смотри, осторожненько, без шума. Михейко пущай со своим ослопом в кусточках у рыбацкой тропинки притаится, остальные – в лес. Меня пусть ждут.

– Сполню, батюшка атаман!

Послушник бросился было к шатрам, да Еремеев хватко придержал его за локоть:

– Не спеши тако, Афоня. Сперва к реке, к стругам спустись, помочися… А до того – потянися, зевни… Вот та-ак, добре.

Потянувшись, как было указано, и смачно зевнув, юноша неспешно зашагал к реке, где, вытащенные носами на низкий песчаный берег, дремали струги, усмехнулся…

– Да кто тут так звонко ссыть-то?! – заворчали, заругались на ближнем суденышке. – Счас как метну камень!

– Не надо камень, спаси, Господи! – поспешно опроставшись, взмолился отрок. – То ж я, Афоня. А ты – дядько Чугрей, я по голосу слышу.

– И я слышу… Почто не спишь-то?

– Посейчас, пойду…

Послушник снова потянулся, зевнул, как наказывал батюшка-атаман, и, шагнув ближе к стругам, шепнул:

– Буди всех, дядько. Токмо тихо! Атамана приказ.

– Понял, – так же, шепотом, откликнулся Чугрей. – Разбужу посейчас, ничо.

И – словно бы ничего не произошло. Как застыли на черной воде казавшиеся пустыми струги, так и стояли, никто там не шевельнулся, лишь шепоток казацкий над рекой пролетел едва слышно – словно ветер шумнул в камышах.

Столь же осторожно Афоня Спаси Господи разбудил и тех, кто спал в шатрах. Там тоже сообразили быстро – чай, не красны девицы, – не откидывая пологов, выползли ужами в лес, там, у старого дуба, их уже атаман дожидался.

– Пищали заряжай, – негромко приказал Иван. – Афоня, Силантий – тащите к костру чучелы.

Сплетенные из гибкой ивы чучелы, обряженные в кафтаны, в шапках, Еремеев иногда выставлял заодно со сторожей – чтоб казалось больше людей, а сейчас вот решил по-иному использовать. Сам же и проконтролировал:

– Костерок-то, Афонь, притуши… К чучелам веревочки привяжи, как скажу – дернешь. Теперь ставь! Да не у огня самого – сгорят же! Чуть подале… та-ак… Дровишек подкинь-ко! Да немного, смотри – в меру.

Вспыхнул, запылал костер, запрыгали по деревьям тени. Афоня испуганно перекрестился: обряженные в кафтаны чучелы даже вблизи казались живыми.

– Что такое, Иване? – выскользнул из камышей отец Амвросий. – Сторожа заметила что?

Иван почесал шрам:

– Да нет. Просто нехорошо как-то… Что-то маятно… А почему? Сам пока не знаю, но чую: что-то не так.

– Угу.

Кивнув, священник какое-то время стоял молча, прислушиваясь к приглушенным ночным звукам и силясь что-то понять. Атаман тоже замолк, не мешая: отец Амвросий – человек умный, приметливый, знающий – вдруг и углядит что? Точнее, услышит.

– Коростель кричит, слышишь, Иване?

Иван кивнул:

– Ага. А вот – пеночка. Как-то тревожно поет. С чего бы?

– И раньше так пела?

– Может быть.

Пригладив ладонью бороду, отец Амвросий покачал головою и тихо, едва слышно, спросил:

– А с чего бы пеночке петь-то? Чай, не утро, хоть скоро и светать зачнет, вон, небо-то…

Молодой атаман поднял голову, глядя, как за черными вершинами елей уже начинали играть зарницы – и впрямь, скоро рассвет.

– В такой-то час, отче, сон самый крепкий.

– О! – Священник поднял вверх указательный палец. – Снова пичуга вскрикнула. На том берегу – слышал?

– Слышал… А вот – всплеск! Я думал – рыба… Да нет, весло!

– Добро, – покусав губы, кивнул отец Амвросий. – Там, вниз по теченью, кусточки – ивы, верба, смородина. И тропинка рыбацкая – я вчера видел.

– Ослопа туда поставил, – усмехнулся Иван. – С оружьем своим.

– Славно! Чую, атамане, не зря мы наготове стоим.

И тут же что-то тихо просвистело у самого костра… Нет, не птицы! Стрелы! Вылетели, вырвались из ночи, поразив «сторожей» насквозь!

– Вали! – пригнувшись, зашептал атаман. – Вали, Афоня! За веревки дергай.

Отрок и сам уж догадался, все же не глуп был, раз грамоту осилил, – дернул за веревки, повалились в траву пронзенные стрелами чучелы.

Иван усмехнулся, вытащив саблю: теперь следовало ожидать гостей. Скорее всего – по той самой рыбацкой тропке придут…

– Эх-ма-а-а!!!

Вместе с молодецким выкриком вдруг послушался глухой удар, словно кто-то сбросил с телеги сноп…

Кто-то вскрикнул… А вот еще раз – Эх-ма!!!

– У-у-уи-их-ха!!!!

Лес словно взорвался! Закричали, заулюлюкали какие-то неведомые люди в лисьих остроконечных шапках, выскочили к костру, побежали к шатрам… Тут их и встретили дружным залпом!

– Бабах!!!

Со стругов, словно в ответ, рявкнули тюфяки-пушки, в щепки разметав явившиеся из темноты суденышки. И снова залп…

Иван взмахнул рукой:

– А теперь, ребятушки, в сабли!

И выскочил из-за деревьев первым, единым махом срубив голову незадачливого вражины. С гнусной белозубой ухмылкою, подскакивая на кочках, словно оброненный капустный кочан, голова покатилась к реке, с брызгами упав в воду. Нападавшие, завизжав, бросились к лесу – послышался звон клинков и крики. Кое-кто, поумнее, драпанул к реке, с разбега бросившись в черные волны, а кто-то не успел, сраженный меткой казацкой стрелой.

Из-за излучины, со стороны главного лагеря, громыхнул пушечный выстрел – шла подмога. Светало.

– Молодец Ермак Тимофеевич, – глядя на выплывающий из-за лесистого мыса струг, улыбнулся Иван. – Быстро сообразил, свое дело знает.

Погибших погребли в тот же день, поутру. Схоронили в могилах, над своими поставили крест, над чужаками просто водрузили каменья – убитые-то, хоть, верно, и нехристи, а все ж люди, не звери дикие.

Сотворив молитву, отец Амвросий перекрестил всю ватагу и – отдельно – атамана:

– Ох, Иване свет Егорович, кабы не предчувствия твои…

– Ничего, – улыбнулся молодой вожак. – Думаю, и сторожа наша не лаптем щи хлебает. Заметили бы, пусть и позже, но заметили б.

Из числа нападавших удалось взять трех пленников: двух низкорослых вогуличей или остяков и одного татарина в стеганом панцире поверх кафтана. Татарин поначалу хорохорился, тряс узкой бороденкой и, впав в совершеннейшую наглость, совсем не желал ничего говорить. До тех пор, пока не увидел Ослопа.

Бугаинушка, держа на плече свою любимую дубинищу, с любопытством подошел ближе и шмыгнул носом:

– Ну и харя! А борода-то у него – козлиная. Такие вот и сестрицу мою когда-то в полон угнали.

Здоровяк вздохнул, украдкой глядя на атамана – не оборвет ли речь, не разгневается ли?

Иван не обрывал, спрятав подальше усмешку, слушал, улыбнулся даже:

– Давай, давай, Михейко. Что скажешь?

Гордый оказанным доверием – не у всякого сам атаман совета спрашивает! – бугай сбросил с плеч ослоп, оперся. Татарин, до того ругавшийся и брызжущий слюной, поглядывал на русского батыра как-то неуверенно нервно – что, конечно же, заметил внимательный глаз атамана… Правда, Иван не торопил события – ждал. И все остальные – ждали.

– А вот я и думаю, Иване Егорович, – совсем осмелел Михей. – Ежели я ослопом своим этого нехристя по башке двину – сразу в землю вобью? Али по частям?

Атаман со всей любезностью улыбнулся:

– Так ты попробуй, друже! А мы поглядим.

Поплевав на руки, Михейко поднял над головою огромную свою дубину, окованную железом и утыканную здоровенными ржавыми гвоздищами:

– Эх-ма-а-а!

– Стой! – побледнев, завизжал пленник. – Уберите шайтана этого! Я все расскажу, все…

– Как-как ты меня обозвал, морда нерусская? Счас посмотрим, кто из нас шайтан!

Младшой воевода поспешно махнул рукой:

– Постой, Михейко. Погодь. Так что, мурзич? Неужто поговорить с нами хочешь?

…Медленно и как-то угрожающе-вальяжно выплывал из пошедшего клочками тумана мыс, по берегам которого, за поваленными стволами, притаились воины сибирского правителя Кучума. Кое-где из засеки торчали и пушечные стволы – такие места Иван мысленно отмечал для себя особо. Почти сотня казацких стругов, опустив паруса и мачты, тихо шла на веслах. Дул небольшой ветер, гнал по серому небу низкие клочковатые облака, срывал с деревьев еще остававшиеся кое-где желтые и красные листья. Серая речная вода расступалась перед носами стругов, весла мерно поднимали холодные брызги, в руках пушкарей и пищальников маленькими красными звездочками горели запальные фитили…

Обернувшись, Иван посмотрел на специально оставленную мачту своего головного струга, на верхушке которой, в особой корзине, сидел востроглазый Афоня Спаси Господи. Не просто так сидел, высматривал.

– Ну, что там, друже? Чего видишь-то?

– Рати татарской числа несть! – глуховато откликнулся отрок. – Раз в десять поболе нас будет!

– То не страшно, – косясь на своих казаков, ухмыльнулся атаман. – Вооружены как?

– Сабли, копья… луки почти что у всех. Тюфяки! Тюфяки вижу! Большие. Токмо…

– Что – токмо?

– Токмо что-то людей около них не видать. И фитили не горят – не видно.

– Ага, – Иван довольно потер руки. – Видать, с порохом-то у татар – загвоздка! То славно… Десятник где? Силантий! Зеленый прапор – ввысь!

Взметнулся в небо зеленый, притороченный к копью флажок – что означало «Делай как я». Молодой атаман велел кормчему сворачивать влево, как было договорено с головным атаманом на вечернем совете. Отряд Ивана Еремеева прикрывал левый фланг Ермакова войска, и главной его задачей было обеспечить высадку наемной, немецкой и литовской, пехоты, располагавшейся на держащихся чуть позади главных стругов судах.

В этом смысле основная задача лежала сейчас на пищальниках и пушкарях: пока немцы высаживаются, никак нельзя было дать врагу подняться, отсюда – залпы, одни только залпы, уж никак не одиночный огонь. Потому-то и хитрая винтовая пищаль молодшего воеводы сейчас, пожалуй, и не пригодилась бы. Иван ее и не доставал, отдал пока оруженосцу – пущай все же под рукой будет, мало ли, авось и сгодится? – сам же обычную пищаль нынче выбрал, как все.

И командовать не забывал – от того многое сейчас зависело.

– Левый борт – табань! Теперь – правый… Как немцы?

– Не отстают, атамане. Во-он их струги, рядом.

– Славно. По моей команде – расступимся, пропустим. Афоня! Что у татар?

– Проходы в засеках открыли! Видать, вылазку хотят устроить.

– Ну хватит, слезай, – распорядился атаман. – Не то сейчас живо стрелой сшибут.

Афоня перекрестился и быстро спустился вниз, обхватив ногами мачту, в которую тут же воткнулись одна за другой три стрелы.

– Слава богу, упасся! – хватая пищаль, улыбнулся мальчишка.

– Готовьтесь… Огонь!!!

Грянул залп – пушечный и пищальный, – увы, не причинивший особого вреда укрывшимся за засекой врагам, лишь щепки кругом полетели, а над головами казаков вовсю засвистели злые татарские стрелы!

Били на излет, но каждый казак имел добрый доспех: плоские кольчатые байданы, колонтари с толстыми стальными пластинами, а многие предпочитали немецкие да польские латы – кирасы с набедренниками и наплечниками, точь-в-точь такие, какие были сейчас на молодом атамане: черненый шведский доспех с серебряными узорами. Редкая стрела такие брони возьмет, да и то – по большей части случайно.

– Пищали… Целься! Пли! Заряжай! Пушкари… Пли! Заряжай!

Зеленовато-серые клубы порохового дыма заволокли всю реку и мыс так, что почти не видно стало, что именно делается у засеки. Лишь слышно было, что у немецких пикинеров запела сигнальная труба – их суда уже ткнулись носами в берег, и солдаты бросились сквозь камыши, навстречу вылетевшим из засеки врагам.

– Вперед! – выхватив саблю, крикнул Иван. – Теперь уж и нам пора клинками поработать!

Опустив аркебуз, отец Амвросий – в колонтаре, в шишаке немецком – перекрестился и, вытащив из ножен плоский палаш, обернулся к Афоне:

– За мной держись, паря! Пистолеты не забыл зарядить?

– Не забыл, отче! – Отрок тоже перекрестился. – Ох, спаси, Господи!

– Ну, братие! – Ухватившись за высокий форштевень, молодой атаман взмахнул клинком. – Не посрамим земли русской! Господь с нами. Вперед!

Там, у засеки, заухали немецкие барабаны, а из проделанных между толстыми бревнами проходов рекой хлынули татары! Впрочем, не только они – впереди, с короткими копьями в руках, завывая, бежали низкорослые вогуличи и остяки.

– В каре! – быстро приказал младшой воевода. – Пищальники – вперед. Целься! Огонь!

Раздался залп, тут же многократно повторенный и другими казаками, и немцами, бедолаги вогуличи с остяками попа́дали, а некоторые в ужасе разбежались.

– Бегут!!! – размахивая ослопом, радостно заорал Михей. – Бегут, вражины.

Впрочем, побежали далеко не все: основная масса татар как раз только что хлынула из-за засеки к берегу, явно намереваясь сбросить казаков в реку.

– Первый-второй – расступись, – привычно командовал Еремеев. – Стрелки в каре – марш! Первая шеренга – заряжай, вторая – целься!

Пропустив пищальников-мушкетеров, казаки – и стоявшие невдалеке немцы – живенько, но без лишней суеты, сомкнули ряды, выставив вперед копья, на которые и наткнулись выскочившие татарские всадники… А Иван, ухмыльнувшись, тут же скомандовал:

– Пли!

Грянул залп, гулкий и мощный, тяжелые пули сбивали из седел всадников, калечили, опрокидывали лошадей…

Иван махнул саблей – дала залп расположившаяся внутри каре вторая шеренга, затем – третья… первая как раз успела зарядить пищали… Залп!

Огонь, грохот и смерть, стоны раненых, вопли, ржанье коней, едкий пороховой дым заволок всю засеку, лишь изредка относимый в сторону ветром…

Казаки Ермака побеждали, их стройные ряды неумолимо приближались к засеке, на стругах победно реяли флаги… И вдруг!

Вдруг из облака порохового дыма выскочили сверкающие доспехами всадники в зеленых епанчах, в островерхих стальных шлемах. Красивые сытые кони терзали копытами землю, всадники не скакали – летели, словно сказочные джинны, такие же могучие и непобедимые! Впереди, воодушевляя своим примером воинов, несся сам князь в узорчатой кирасе и золотом шлеме, с белым холодно-красивым лицом и аккуратно подстриженною бородкою, за спиной его развевался плащ алого шелка, и точно такие же плащи трепал ветер на других всадниках, следовавших за своим предводителем по пятам. Телохранители.

– Уланы! – скосив глаза, сквозь зубы пробормотал отец Амвросий. – Отборные татарские сотни. А впереди – Маметкул-царевич.

– Лихо идут. – Углядев Маметкула, младшой воевода покусал губу и жестом подозвал оруженосца – молодого молчаливого парня из разорившихся курских дворян, звали парня Якимом. – Давай-ка, Якиме, пищалицу мою хитрую.

Оруженосец живо сдернул с плеча атаманскую винтовую пищаль, размерами больше напоминавшую аркебуз, нежели мушкет, – легонькую.

Зарядив оружие, Иван завел пружинку… вскинул приклад к плечу, положил ствол на рогатинку… прицелился…

– Бабах!!!

Пуля угодила Маметкулу в кирасу, мигом вышибив незадачливого царевича из седла – он так и покатился кубарем, вверх ногами. Жив ли? Нет?

Татары замялись, закружили, завыли… Тут же грянул дружный мушкетный залп, за ним еще один… и еще… Снова заговорили пушки.

Спешившись, телохранители бросились к Маметкулу, потащили к реке – больше уже, пожалуй, и некуда было. Иван проворно вытащил из-за пояса подзорную трубу, глянул… Черт! Жив, царевич-то!

И, опустив трубу, набрал в грудь побольше воздуха, закричал, что есть сил по-татарски:

– Маметкул убит! Царевич Маметкул убит! Горе нам, горе!

Средь порохового дыма и грома выстрелов было не понять, кто кричит. Да и не расслышать особо – так, отдельные слова слышались.

И все же… ведь все видели, как царевич слетел с коня! На полном скаку… А теперь – еще и эти крики.

– Царевич убит! – подхватили татары. – Горе нам, горе!

Вражеское войско охватила паника, все уже не сражались – бежали, кто куда.

А казаки Ермака Тимофеевича – русские, немцы, литовцы, татары – спокойно делали свое дело:

– Заряжай. Целься! Пли!!!

Желто-голубое, шитое золотом знамя Ермака с изображением льва и единорога победно развевалось над опустевшей засекой.

## Глава II. Осень 1582 г. Кашлык. Остяцкие сказки

Стены ханской столицы и впрямь оказались подгнившими, кое-где и вообще торчали дыры, правда, вал казался высоким, и если б в осыпавшихся местах с уменьем расположить пушки, то…

– Не, атамане, – покачал головой отец Амвросий, словно бы подслушавший мысли идущего рядом Ивана. – Вряд ли б тут и пушки помогли. Тем более пороха-то у Кучума и в самом деле не было – ты слыхал, чтоб татарские пушки палили?

– Нет.

– Вот и я не слыхал.

Богатый город Кашлык, столица сибирского ханства, после разгрома татарской рати и бегства правителя лежал у ног победителей, словно готовая на все гулящая девка. Часть жителей ушла вместе с остатками войска, но большинство осталось, надеясь, что «проклятые урусуты» все же окажутся не такими демонами, как их описывали биричи Кучума. Тем более – хан сбежал, войско сбежало, и что же – дом, имущество нажитое вот так вот запросто бросить? Хорошо тем, у кого злато да серебро имеется: сунул в мешок да на коня – в степи, богатому везде хорошо, как, впрочем, и нищим побирушкам – этим вообще все равно, где и под кем жить, какая разница? Да и защищать нечего. А вот тому, кто не такой уж бедняк, но и не богатей, не уважаемый всеми купчина – торговец мехами и людьми, не витязь благородный? Дом, семья, небольшой земельный надел, мастерская? Это все здесь оставить? А на новом месте что? Вот потому-то и не ушли люди, попрятались пока, выжидали – понимали: грабеж поначалу будет жуткий, как не быть?

Это и казаки понимали – за тем и пришли. Головной атаман Ермак Тимофеевич, по обычаю, отдал город на разграбление на три дня, однако предупредил, чтоб особо не увлекались и на ночь обязательно уходили в разбитый на берегу Тобола лагерь, к стругам, под защиту пушек и выставленной стражи. Еще бы, казаков-то (если считать с немцам, литовцами и татарами) меньше тысячи было, а в Кашлыке – раз в шесть, семь населенья больше осталось. Правда, сейчас местных терзал страх, да и воевать они не умели – все не воины, простые горожане, – и тем не менее, случись что из ряда вон – могли б и подняться, массой одной задавили бы. Это все атаманы Ермака хорошо понимали: Иван Кольцо, Матвей Мещеряк и прочие. Строго-настрого приказали: особых зверств не чинить! Иначе… иначе можно и головы лишиться.

А город оказался богатым – с просторной речной пристанью, полной мелких судов, с широкими, мощенными деревянными плахами улицами, с крепкими, сложенными из толстых бревен домами, с украшенными голубыми изразцами мечетями.

– Красивый город, – поглядев на ярко-голубой купол, промолвил Иван. – Богатый, большой. Теперь наш будет!

Священник согласно кивнул:

– Наш. Кашлык – это значит «городище», «город», иначе еще Искером зовут, что по-татарски значит «Старая Земля».

– А Сибиром его почему прозывают?

– От народа древнего, что когда-то здесь жил. Тот народ сибиром звался.

– Понятно, святой отец.

Наверное, лет пять уже Иван Еремеев был знаком с отцом Амвросием, и все пять лет искренне восхищался его познаниями буквально во всех областях! Несмотря на свое подвижничество, священник никогда не чурался знаний, всегда с любопытством расспрашивал торговцев и пленных, изучал языки, а как толковал Святое Писание! Любо-дорого было послушать.

Сейчас Иван с отцом Амвросием направлялись в восточный район города, что был отдан их отряду и немцам, как говорится, «на раздрай». С утра оба явились на совет к Ермаку Тимофеевичу, где присутствовали все атаманы с помощниками, там и подтвердили, что Кучум вместе с войском позорно бежал в степь, бросив на произвол судьбы свою столицу.

Что ж, туда ему и дорога, нехристю, а столицу нужно прибрать к рукам – город богатый. Там же, на Совете, решали: не остановиться ли здесь, в Сибире, на зимовку, ведь на дворе-то стояла глубокая осень, хоть, по здешним приметам, и теплая, да по утрам уже были заморозки, неделя-другая – и реки покроются льдом. Спорили до хрипоты. Иван Кольцо призывал идти дальше, покуда совсем реки не встанут, Матвей Мешеряк хотел уйти зимовать в Чинги-Туру, еще прозываемую Тюменью, а кое-кто даже намеревался уговорить головного атамана вернуться в острог, к Камню, и переждать зиму там, в спокойном обжитом месте. Ни к чьему мнению Ермак Тимофеевич пока не прислушался – думал.

…А город между тем грабили. Грабили весело, с шутками, смехом, и – как и наказывал атаман – без особого зверства. Девок, конечно, выволакивали за косы, пускали на круг, ну так это понятно: святое право победителей! Так же и добро: в брошенных домах – дворцах целых! – было чем поживиться, да и в не брошенных… Двое немцев в куцых камзолах и беретах с перьями, хохоча, выгнали с одного двора баранов, похоже взятых не просто так – палаши-то наемники не вытерли, и по ножнам стекала, капала кровь.

– О, герр Иоганн! – узнав Ивана, приветствовали немцы. – Не хотите ли к нам, на бережок? Сейчас баранов зажарим, притащим красивых дев. К тому же наш капитан Ганс отыскал местный шнапс!

– У татар есть шнапс? – удивился отец Амвросий. – Скорее, это просто арька из забродившего кобыльего молока.

– Может, и из молока, – ухмыльнулся в усы немец. – Но забирает не хуже шнапса!

– А что за капитан Ганс? – уже отойдя, оглянулся Еремеев. – Штраубе?

– Он самый, герр Иоганн! Какой еще есть у нас капитан?

Младшой атаман улыбнулся:

– Тогда придем, раз уж звали.

Казаки двинулись дальше, держа направление на дальнюю мечеть с высоким минаретом, к которой вела неширокая кривая улочка с огороженными мощными оградами дворами. Ворота, впрочем, почти везде были распахнуты настежь – грабили! На улицу с дворов летели куриный и гусиный пух, перья, доносилось блеяние баранов, ржание лошадей, веселые крики и нехороший, отчаянный вой, сердца победителей вовсе не трогавший: мало ли зла причинили татары русским людям? Вот пусть теперь и расплачиваются.

Из какого-то темного, заросшего чертополохом проулка вдруг выскочил мосластый на лицо казак в изорванном узком кафтане и с обнаженной саблей в руках. Шапки на казаке не было, злые глаза метали молнии, на левой щеке кровянилась рана.

– Вогулича не видали, робяты? – увидав своих, прокричал казак. – Низенький такой, гнусный. В кафтане из шкур.

– В малице, – педантично поправил отец Амвросий. – Нет, не видали. А что, должны были видать?

– Да вот погнался за ним, а он… нырнул тут куда-то…

Еремеев покачал головой:

– Не, не попадался вогулич. А что сотворил-то?

– Да, гаденыш, выскочил откуда-то, кинулся, бубен из общей кучи схватил – и наутек! Я уж было его и поймал, так он мне, собака худая, ножом чуть не в глаз – хорошо, увернулся. Не-е, братцы, такое прощать нельзя, наказать надо! Побегу, поищу…

– Давай, ищи, – пожал плечами Иван. – Удачи тебе, козаче.

– Бубен, – тихо, себе под нос, промолвил отец Амвросий. – У язычников-то бубен много чего значит. Может, не простой вогулич-то – волхв, по ихней речи – шаман.

– Знаю, что шаман. – Атаман рассеянно покивал и вдруг улыбнулся. – А помнишь, как на зимовье, в острожке-то, речь вогуличей да остяков учили? Ты ведь начал, да казаки некоторые… я вот теперь жалею, что мало втянулся, – могла б и пригодиться еще речь-то.

– Напрасных знаний нету, сын мой, – назидательно ответствовал отец Амвросий. – Вот и Афонасий язык тот учил…

Еремеев снова засмеялся, на этот раз громко, взахлеб:

– Ага, учил бы он, кабы не твоя палка!

– А в любом ученье, сын мой, без палки поначалу никак, – с кроткой улыбкой заметил священник. – Особливо ежели ученик годами мал да в разум еще не вошел. Тут токмо телесные наказанья помогут, иначе баловство одно будет, а не учение. Сказано – розга ум вострит, память возбуждает и волю злую в благо преломляет!

– И ведь верно сказано-то. – Атаман согласно кивнул и, остановившись, вскинул голову. – Правильно идем-то? Что-то я минарета не вижу.

– Да вон он, минарет. – Отец Амвросий тоже посмотрел в небо. – Вроде…

– То-то и оно, что вроде, – хмыкнул Иван, поправив сунутый за пояс немецкий пистоль, а прихватил заряженный с собой на всякий случай! – Заплутали мы с тобой, отче. Городок-то не маленький, пожалуй, не меньше Могилева будет.

– Могилев? – Священник расхохотался. – Да не меньше Смоленска, точно! Татарские города вообще все – большие. И очень хорошо устроенные… ну, чтоб удобнее было жить. Вода по трубам течет, нечистоты убираются…

– Да. – Шмыгнув носом, Еремеев внимательно осмотрелся вокруг. – Это хорошо, когда по трубам. Одначе сейчас-то нам – куда? Влево или, вон, вправо?

Молодой человек кивнул на развилку, и отец Амвросий озадаченно почесал затылок, сдвинув набекрень добротную бобровую шапку:

– А пожалуй, направо, сын мой!

– Отчего ты так думаешь, отче? – К чему-то прислушиваясь, Иван хитровато прищурился и почесал шрам. – Подожди, подожди, сейчас сам скажу. Справа ты шум слышишь – голоса, крики. Явно на площади шумят, а площадь где? У церкви татарской – у мечети.

– Верно, сыне.

– Ну, и что стоим-то? Идем!

На небольшой округлой площади у красивой, покрытой изумрудно-зелеными изразцами мечети собралось, наверное, человек с полсотни казаков и немцев. Все возбужденно гомонили, перекрикивались, смеялись, словно беспечная рыночная толпа в ожидании представления заезжих скоморохов.

– Что-то тут такое творится, – разрезая толпу плечом, заметил отец Амвросий. – А ну, дети мои, пройти дайте! Вот, вот, благодарствую… Дай, говорю, пройти, харя! Почто рот раскрыл? Сейчас как звездану… Да что тут делается-то?!

– Счас, счас ударит! – обернувшись, пояснил зазевавшийся казак – плечистый, глуповатого вида детинушка в распахнутом армяке из грубой ткани.

Да из чего другого армяк и не мог быть, ткань-то так и звалась: «армяга», «сермяга» – оттого и «армяк».

– Лютень ударит! – Казак азартно осклабился. – Вот гадаем: с первого раза хребет перешибет али нет? Я две деньги поставил за то, что перешибет, а дружок мой Митоня богатого татарского кафтана не пожалел. Так ить чего жалеть-то? Другой найдет, город-от не малый!

– Ага. – Иван уже начал кое-что понимать. – Значит, тут у вас потеха?

– Ой, потеха, братец! Беги вон к телеге, тоже чего-нибудь поставь, – посоветовал казачина. – Токмо на удар ставь: Кабаков Лютень в катах когда-то был – кнутом управляться умеет.

– А ну, расступись! – поспешно выкрикнул Иван. – Расступись, кому говорю, а!

Зрители стояли плотно, и друзьям с большим трудом удалось продраться к стоявшей у самой мечети телеге, точнее сказать – двухколесной татарской арбе… к которой был привязан тощенький, небольшого росточка вогулич, очень молодой, совсем еще мальчик. Неширокое скуластое лицо его исказилось болью, обнаженная спина бугрилась кровавыми полосами, однако большие темные, с зеленоватым отливом глаза смотрели вокруг с вызовом.

Стоявший рядом здоровенный казак, совершенно лысый, без шапки и в одной рубахе, подпоясанной красным кушаком, залихватски поигрывал кнутом. По всей видимости, сей козачина и был знаменитый Лютень Кабаков, на удар которого ставили, похоже, почти все собравшиеся.

– Ну, что, братцы? – ухмыльнулся, подняв кнут, Лютень. – Ударить в остатний раз?

– Ударь, ударь, Кабачина! – радостно загалдели зрители.

В первых рядах Иван заметил того самого мосластого казака, что встретился им с отцом Амвросием совсем недавно – и как только успел сюда явиться?

– Ага-а, – поглядывая на знакомца, протянул священник. – Так вот он какого вогулича-то ловил. Видать, поймал.

– Видать. – Иван покусал губы, левой рукою почесав вдруг нестерпимо занывший шрам. – Однако нехорошо сейчас выйдет. Ежели бугаинушка этот вогуличу хребтину перешибет… слухи-то по городку пойдут недобрые.

– Пойдут, – согласно кивнул отец Амвросий. – Надо бы прекратить это дело… да, мыслю, поздновато уже.

И впрямь, похоже, что было уже поздно хоть что-нибудь предпринять. До телеги Ивану оставалось еще шагов с десяток, а Лютень Кабаков уже примерился, закрутил кнутом… Толпа замерла, затихла… сейчас ударит, вот-вот… эх, бедолага вогулич!

Наступившую тишину в клочья разорвал выстрел! Пуля угодила в кнутовище, конечно, в большей степени случайно – из короткоствольного пистоля, пусть и с колесцово-кремневым замком, вообще куда-то прицельно попасть нереально. И тем не менее…

Лютень поспешно отпрыгнул в сторону, разочарованные зрители повыхватывали палаши и сабли, загомонили:

– Татарва, татарва, православные!

– Кучумовы лазутчики!

– Вон он, с пистолем, держи!

Откинув плечом рванувшихся к нему казаков, Иван вскочил на арбу, едва не наступив сапогом на окровавленную спину привязанного для лютой казни вогулича, и, сунув за пояс еще дымящийся пистолет, прищурившись, бросил в толпу:

– Я – Иван Еремеев, младшой атаман. Слышали про меня, козаче?

– Да уж признали, – выкрикнул кто-то.

– Ты почто забавы нас лишил, атаман? – тут же заблажил стоявший впереди казак, тот самый, что ловил вогулича. – Этот змееныш, – он с остервененьем кивнул на пленника, – меня чуть не убил. Казни достоин… верно, православные?

– А ну, православные, цыть! – не дав православным сказать и слова, вскочил на арбу отец Амвросий, встал рядом с Иваном плечом к плечу, поднял висевший на шее крест. – Охолонь, кому говорю! Или креста Господня не видите?

– Кабаков Лютень, – нехорошо ухмыльнулся Иван. – Одного знаю… второй… – Перст его уперся в грудь тому самому казаку. – Ты кто таков?

– Я-то? – Казачина ошеломленно моргнул: как-то непонятно все теперь оборачивалось, получалось, что вроде бы он – виноват!

– Карасев Дрозд он! – выкрикнул кто-то рядом, как показалось Ивану – с насмешкой.

– Вы почто, трясогузцы, атамана приказ нарушили?! – сплюнув наземь, остервенело вопросил Еремеев.

Серые, цвета грозовой тучи, глаза его метали молнии, губы остервенело дрожали:

– Я вас спрашиваю, отщепенцы! А?

Во всем облике атамана, в голосе его, в позе сквозило столь явное убеждение в собственной правоте и неправоте всех собравшихся сейчас на площади перед мечетью, что казаки невольно попятились и замолкли.

Лишь незадачливый Дрозд Карасев попытался было пробормотать что-то в свое оправдание:

– Он же бубен… И меня чуть было…

– Не о бубне сейчас речь! – с презрением оборвал Еремеев. – И не о тебе, Дрозд, не о Лютене и не о вогуличе этом. Верю, за дело вы его… Однако Ермак Тимофеевич что наказал? Без зверств! А вы что удумали, оглоеды? За старый бубен хребтину ломать? А что потом местные скажут, подумали? Какие слухи пойдут по всей землице сибирской? А я вам скажу, казачине! Скажут, русские казаки всем сдавшимся спины ломают, никого не щадят, вырезают всех, от мала до велика. Именно так и скажут, не сомневайтесь. И кто мы будем? Звери лютейшие, коим сдаваться – да Боже упаси! Все равно убьют, казнят лютой смертию. О том вы подумали, а? Вижу, что нет. А вот Ермак Тимофеевич за вас подумал!

– Не гневайся, батюшка! – пал на колени Дрозд Карасев. – Не со зла мы… То есть как раз со зла…

– Ничего, парни, – не перегибая палку, Иван быстро сменил гнев на милость. – Зверств особых не чините, однако же – город-то ваш по праву! И все, что в нем есть, на три дня – ваше. Так берите же! Берите богатства все, берите красных дев – все ваше.

– Возьмем, атамане, возьмем! – Карасев воспрянул духом. – Видал я тут поблизости один богатый дом – усадьба целая! А ну, побегли, робята! Ужо, богатства там – сундуками несчетными.

Собравшийся для потехи люд, включая Лютеня Кабакова, услыхав сей призыв, тотчас же последовал за Карасевым, так что площадь враз опустела, и остались на ней только три человека: младшой атаман Иван Егоров сын Еремеев, его старый, еще с Ливонской войны, приятель отец Амвросий да привязанный к арбе вогулич… оказавшийся вообще-то остяком. Так и сказал, пока развязывали:

– Народ мой не вогуличи – ас-ях! Остяки, так русские зовут, да-а. А вогуличи – наши братья.

– Ишь ты, – удивился Иван. – Ты и русский знаешь.

– Знаю, да-а. Пленники у Исраила-купца жили, русские. А я у купца в проводниках был, да-а.

Юный остяк покивал, растирая затекшие от веревок руки. И тут же скривился, побледнел.

– Поди, болит, спина-то? – доброжелательно осведомился священник… однако продолжил фразу уже не столь участливо: – Правильно болит. Ты казака нашего почто чуть не угробил, змеина?

– Я не хотел казака. Хотел только бубен вернуть. Дедушкин бубен, да-а.

– Так дед-то твой, выходит, волхв? – Отец Амвросий нехорошо прищурился – языческих жрецов он, мягко говоря, не жаловал.

– Не волхв, а шаман, да-а!

– Невелика разница. Одно и то же! Ох, зря мы тебя отвязали…

– Не зря! – сверкнул глазами, темно-зелеными, как еловые лапы, спасенный неожиданно перекрестился. – Вам Господь за то воздаст сторицей.

Увидев такое дело, священник ошарашенно заморгал:

– Так ты что, крещеный?

– Нет.

– А что тогда крестишься?

– Просто уважаю ваших богов. – Парень повел плечом и снова скривил от боли тонкие губы.

Густые русые волосы его упали на глаза мягкой нечесаной челкой.

– И что нам теперь с ним делать? – почесал затылок отец Амвросий. – С собой вести? Так сбежит… разве опять связать только.

Иван вдруг смачно зевнул, поспешно перекрестив рот, и потянулся, с хрустом расправив плечи:

– Да пусть бежит – зачем он нам нужен-то? Тем более с такой-то спиной… эй, паря, тебя хоть как звать-то?

– Маюни, – узкое лицо пленника вдруг озарилось совсем детской улыбкой, застенчивой и белозубой, – Маюни из рода старого Ыттыргына, да-а. Мы в лесах жили, по берегам Ас-реки, русские ее Обью называют, а край тот – обдорским. Хорошая река, большая, широкая, да-а… мы там хорошо жили… пока колдовские люди не пришли… Убили всех, в полон многих угнали – богам своим жестоким в жертву.

– Господи, Господи! – поиграл желваками священник. – Жаль, нам в те края не надо, а то б… Показали б им – жертвы! Тебе лет-то сколь?

– Тринадцатую весну видал.

– Понятно, – усмехнулся Иван. – По-вашему – совсем уже взрослый. Жениться пора.

– Пора. – Парнишка улыбнулся с неожиданной грустью. – Девушку только хорошую найти надо, да-а. Только вот… сирота я, из рода моего никого не осталось… посватать некому! Да и не нужен я никому… безродный.

Маюни вздохнул, опустив густые ресницы, и снова скривил губы, взглянув на казаков исподлобья:

– Так я пойду, можно?

– А что, есть куда идти? – усмехнулся Иван. – Да и сможешь ли?

– В лес пойду, да-а, там барсучий жир – целебный.

– Не замерзнешь? Все ж зима скоро.

– Так я ж лесной житель! Вылечусь, мухоморов заварю – петь-плясать, веселиться буду!

– О как! – Приятели с хохотом переглянулись. – Мухоморов он накушается, ага! Так есть еще в лесу мухоморы?

– У меня сушеные припасены, да-а.

– Да-а, – со смехом передразнил атаман. – Без мухоморов, конечно, веселье никак, знамо дело.

Маюни тоже засмеялся, но грустно:

– Одному без мухоморов невесело, да-а.

– Думаю, одному и с мухоморами-то не очень… – Иван махнул рукой. – Ну, прощай, паря. А хочешь, так к нам приходи – проводником. Раз, говоришь, леса здешние знаешь.

– Я подумаю, да-а, – совсем по-взрослому отозвался отрок.

Да он и был взрослым, лишь только по годам – мальчонкой, но не по сути. Юный охотник, лесной житель, привыкший полагаться лишь на себя самого… да еще на богов и лесных духов.

– Странный он какой-то, – свернув за мечеть, покачал головой атаман. – Остяк, а волосы светлые… и глаза.

– Глаза у многих лесных народцев такие, – не преминул пояснить отец Амвросий. – А вот волосы светлые – только у остяков. Да и у тех встречаются редко.

– Сказал – тринадцатую весну встретил, – усмехнулся Иван. – А по виду – уж юн больно.

Священник поправил висевший на груди крест:

– Сам знаешь, друже, остяки да вогуличи все такие. Маленькие, щуплые, однако выносливые – ого-го! Вот и этот, язычник малый, такой. Ничо! Заживет на нем все как на собаке – живенько заживет.

Они уже обошли мечеть, как вдруг… прямо наперерез им выскочил Маюни – уже в оленьей рубахе с узорочьем.

– О! – улыбнулся атаман. – Решил все же в проводники податься?

Отрок покачал головой:

– Ничего еще не решил, да-а. Просто сказать хотел. Вы – хорошие люди…

– Э! – громко засмеялся Еремеев. – Знал бы ты…

– А я знаю – я чувствую. Мой дедушка не зря шаман был, да-а.

– Тьфу ты, Господи! – услыхав про шамана, перекрестился отец Амвросий. – Так ты только это хотел сказать?

– Не только. – Парнишка зачем-то огляделся по сторонам. – У Исраила-аги в амбаре – пленницы заперты, он их увезти не успел, спрятал. Приказчика оставил присматривать. Хорошие девушки, непорченые – очень дорогой товар. Идемте, я покажу где. Только… не худо бы людей еще взять, воинов, да-а.

Воинов взяли своих: Афоньку Спаси Господи, Ослопа с Силантием, Чугрея и прочих, что в отсутствие командира и священника особенно не безобразили, а спокойно делили имущество некоего средней руки торговца. Не успевший – а может, и не захотевший – сбежать купчина, сообразно случаю, накинув на себя старенький армячок и стеная, бегал по двору со всклокоченной бороденкой, то и дело причитая по поводу выволакиваемого из дома на двор добра: медных масляных ламп, старой перины, пары рассохшихся сундуков и прочего хлама. Справедливости ради надо отметить, что посуда-то была все же серебряной, а также еще попадались стеклянные и золотые кубки. К вящему горю негоцианта, стекло просто разбилось, а вот золото пришлось казакам куда как по нраву – собственно, за ним ведь и шли.

Узнав про девок, казачины приободрились: четыре пожилые тетки (весь гарем купца) их ничуть не прельстили, а кого помоложе из женского полу поблизости не было – прятались где-то или сбежали.

Просторный двор почтеннейшего сибирского работорговца Исраила-аги окружал высокий тын из крепких, заостренных сверху бревен.

– Настоящий острог! – пиная массивные ворота, шутили казаки.

Открывать ворота никто почему-то не торопился, верно, боялись.

– А может, там и нет никого? – Афоня Спаси Господи озадаченно почесал затылок, искоса поглядывая на отца Амвросия, коего давно уже считал своим покровителем и всячески старался на него походить, что покуда получалось как-то не особо.

– Вогулич сказал – есть, – тихо промолвил Иван.

– Не вогулич, а остяк, – тут же поправил священник.

Пожав плечами, молодой атаман обернулся, поискал глазами Маюни и, не найдя, разочарованно свистнул:

– А сбежал, похоже, вогулич-то… Ладно, ладно – остяк. Может, и нет тут никаких дев? Инда, глянем – увидим.

Иван с силой ударил ногою в ворота:

– Эй, кто там есть, отворяйте! Иначе сейчас пушку прикатим – вот уж тогда вам несдобровать!

– Не надобно пушку, атамане! – скинув с плеча ослоп, ухмыльнулся оглоедушко Михейко. – Чай, и без пушки сладим, ага… Бить?

Еремеев махнул рукой:

– Бей, Михейко!

– Ага.

Поплевав на ладони, молодой здоровяк раскрутил свою огромную дубину над головою и, хэкнув, ударил ею в ворота.

Бухх!!!

С жалобным скрипом левая створка тяжело отвалились наземь.

– Ну, вот. – Довольно улыбаясь, Михейко опустил ослоп. – А вы говорили – пушка!

– Ты сам у нас заместо пушки, добрый молодец! – похвалил богатыря отец Амвросий.

– Да-да, – тут же подхватил Афоня. – Этакая, спаси, Господи, силища!

Заглянув на двор, Иван обернулся и махнул рукою:

– Ну, что стоим? Особое приглашение нужно?

Усадьба казалась покинутой: пустой, с разбросанными лопатами и косами двор, распахнутые двери амбаров. Добротный, на высокой подклети дом угрюмо пялился на незваных пришельцев черными глазницами окон.

– Нет никого! – доложил, заглянув в дом, Силантий. – И ничего нету. Похоже, либо все увезли, либо до нас побывал кто-то.

– Ага, ага, побывал, – скривившись, прошептал послушник. – И ворота за собой запер.

Силантий Андреев – худолицый, сутулый, с окладистой рыжеватою бородой, – конечно, был казак добрый, правда, не слишком-то умный, за что многие над ним посмеивались, правда, за глаза больше. Вот как юнец Афоня…

Впрочем, сейчас-то Спаси Господи как раз был прав.

– Хо! – облокотившись на дубину, вдруг хмыкнул Ослоп, глядя, как двое казаков все же вытащили откуда-то трясущегося, словно осиновый лист, человечка в худом рваном кафтанишке и залатанных валеных сапогах, по виду – то ли крестьянина, то ли нищего попрошайку.

– Ты кто такой есть? – спросил по-татарски Иван.

– Я-а-а? Я Ибрагим… бедный слуга.

Вытянутое, с выпирающими скулами лицо татарина, чем-то походило на морду старого мерина, коего вот-вот готовятся пустить на колбасу, маленькие, какие-то бесцветные глазки трусливо прятались под кустистыми бровями, узенькая бородка дрожала от ужаса.

– Слуга, говоришь… – Атаман задумчиво почесал шрам. – Ну-ну. А хозяин твой кто, человече?

– Хозяин? А-а-а! Один купец хозяин, да. Сбежал нынче, меня на произвол судьбы бросил.

– Говорят, купец-то твой людьми торговал?

– Торговал, торговал, – чуть помолчав, признался слуга. – Раз говорят – так оно и есть, значит. А кто говорил-то?

– Тебе что за дело?

– Да так. – Ибрагим потряс бороденкой и возвел руки к небу. – На все воля Всевышнего, Алла илляху Алла-а-а!

– Ты еще помолись тут, басурманин! – Отец Амвросий погрозил татарину кулаком. – Ужо смотри у меня, я тебе не добрый самаритянин. А ну, говори, куда хозяин твой девок спрятал?

– С собой! – упав на колени, тотчас же заныл Ибрагим. – С собой увез, атаман-бачка, с собой! Не оставил ни одной… Нигде нету, хоть все обыщите, поясом досточтимого пророка клянусь!

– Что, и впрямь никого нету? – Иван скосил глаза на своих. – Везде смотрели-то?

– Везде, господине! – истово заверил Силантий. – И дом, и подвал, и амбары обшарили, на конюшне и в риге смотрели, и в птичнике – нигде никого нет!

Священник покачал головой:

– Обманул, видать, остяк…

– Ничуть и не обманул, да-а! – Обиженный голос неожиданно донесся откуда-то сверху… с крыши!

– Эй, паря! – Атаман помахал рукой. – Ты что там делаешь-то?

– Гляжу, – невозмутимо пояснил подросток. – И вы поглядите. Во-он, у крыльца, колодец – видите?

– Ну?

– Там ход потайной в подземелье тайное, да-а.

– И-и-и, – попытавшись было бежать (Ослоп хватко придержал за ворот), Ибрагим повалился наземь и гнусно завыл, заругался, с яростью поглядывая на Маюни. – И-и-и, щайтан! И-и-и!

Отец Амвросий спокойно пнул татарина в бок:

– А ну-ко, не поминай нечистого!

– Вяжи его, парни, от греха, – приказал атаман. – Там поглядим, что с ним делать.

– Дак колодец-то, атамане, проверить?

– Проверяйте, а как же! Чего встали-то? Смотрите только – там оружные могут быть. Хотя… постойте-ка…

Еремеев полез в колодезь первым – больно уж любопытство взыграло: что там за ход потайной, что за девы?

Спустился по веревке вниз, за ним – верный оруженосец, молчаливый и всегда незаметный Яким, лицом прост, волосами пег, росточка не особенно высокого, однако жилистый, проворный, сильный. И ходил всегда неслышно, как тень. За Якимом – Силантий, следом святой отец – тоже ведь не смог удержаться! – а уж потом и все остальные – кто успел.

Юный остяк оказался прав: слева, вершках в двух от воды (все ж колодец), – виднелся какой-то провал, уходивший вглубь, под землю. Продвигаться там можно было, лишь согнувшись в три погибели, но, слава Богу, недалеко. Буквально через десяток шагов проем расширился, раздался и ввысь, так что молодой атаман и следовавший за ним по пятам верный оруженосец смогли выпрямиться.

Глаза еще не привыкли к темноте, но все же Иван почувствовал, что здесь, в подземелье, кто-то есть: то ли по дыханию определил, то ли шевельнулся кто-то. Вот чья-то тень осторожно подкралась слева!

– Ежели что плохое удумала – не моги! – спокойно предупредил атаман. – Иначе полосну саблей. А ну, давай выходь!

– Одно и умеете – саблей, – с насмешкой произнес женский голос. – С бабами только и воевать.

– Ты помолчи – «с бабами», – обиделся молодой человек. – Лучше скажи: нам вас насильно выкуривать или сами выйдете?

– Да выйдем, чего уж, – снова ответствовал тот же голос. – Вы казаки, что ль?

– А ты про нас знаешь?

– Слышали. От вас нас и спрятали, схоронили.

– Так вылезайте же! – Иван глухо хмыкнул. – Или с татарами лучше было?

– Да кто его нынче знает – с кем лучше?

Все выбрались на поверхность: сначала казаки, затем – женщины. В коротких татарских платьицах, в шальварах, босые, с черными глухими платками на головах.

– Все? – глянув на пленниц, спросил атаман.

– Все, – разом кивнули девушки.

– Силантий, Афоня – проверьте. Может, там кто-нибудь еще затаился.

Отец Амвросий, пригладив бороду, подошел поближе к пленницам, глянул на платки:

– Вы что же это, девы, опоганились? Чадры на себя понадевали. А ну, скидывай!

Девушки покорно сняли платки…

Казаки ахнули. Словно десять солнц вдруг воспылало – девы-то оказались красавицы, одна краше другой! Трое с волосами, как лен, светлыми, пятеро – чернявенкие, с лицами белыми да как стрелы бровьми, одна рыженькая, да другая… сразу-то и не скажешь, что за волосы у нее, вроде бы темно-русые, но с этакими светлыми прядями, словно бы выгоревшими на солнце. У всех полоняниц – косы, а у этой, вишь, распущены локоны по плечам, на грудь падают, а уж глаза… блестящие… нет – сверкающие! – карие, с этакими прыгающими золотистыми зайчиками… или чертиками – кому как покажется. Стройненькая, пожалуй, даже слишком, и грудь не сильно большая, не то что у других дев – вот уж у кого все при всем! Глаз от красавиц не оторвать, да вот Ивану почему-то эта глянулась – с выгоревшими прядями, с очами карими… Носик пряменький, изящный, губки розовым жемчугом, не толстые, но и не тонкие, в самую меру…

– Эй, друже атаман, ты что столбом-то застыл? – шепнул на ухо отец Амвросий. – Слово свое молви, прикажи, что с девицами делать. По обычаю бы – на круг их.

– Не на круг! – вздрогнув, решительно возразил Иван. – Разве мы их для того спасали, чтобы потом девичьей чести лишить?

А ведь, наверное, именно для того и спасали – чего уж тут душой-то кривить? Девки-то эти – кто? Добыча! Полон татарский, а ныне – общий. И что с ними делать? На круг да бросить, не с собой же дальше тащить?

Так-то оно так – и прикажи Иван, раздай казакам девок – от того сила его атаманская, власть, еще более укрепится, да и казаки скажут: «Любо!» С этакими-то красавицами… еще б…

Но атаман сказал: нет! Сразу, почти не раздумывая. А почему так молвил – и сам не знал. Очи карие приворожили?

– Что ж – нет так нет, – охотно поддержал друга отец Амвросий. – И впрямь, неча тут блуд устраивать, бесов тешить. Одначе девок тут оставлять не след. Коль уж решили – так надо до конца дело делать: охранять, а уж потом, как в поход выйдем, отпустим. Вот только куда?

Девушки, чувствуя, что речь сейчас зашла об их судьбе, посматривали настороженно, чутко. Та, кареглазая, держала руки за спиною… верно, что-то прятала… нож?

Иван, чуть помявшись, выступил вперед:

– Вот что, девы, никто вам здесь зла не причинит, в том я своим атаманским словом ручаюсь. А вы… – атаман повернулся к казакам, – слово мое слышали?

– Да слышали, атамане. Все как ты сказал будет.

– Это что же, – зашептал, недопоняв, Силантий. – Девок нам не дадут, что ли?

– Девок вокруг полно! – услыхав, махнул рукою Иван. – Эти наши, этих – не трогать, что же о других… Ищите! Город большой. Хоть прямо сейчас отправляйтесь, только про службу караульную не забудьте.

– О! – обрадовались казаки. – Вот это дело! Поищем, господине! Мы быстро… Найде-ом!

…Девок Еремеев разместил на берегу, в шатрах, и все его казаки знали: не трогать! То атаманская добыча, ему и распоряжаться. Оно, конечно, ежели б только эти девы были – так, может, и возроптали бы, а так – что, дев в Сибире мало? Да сколько хошь!

Приветил Иван девчонок, да теперь голову ломал: что с ними делать? Не один думал – с приятелем, отцом Амвросием, на пару. Да так случилось, что к двум головам еще и третья прибавилась – девичья. Та самая, кареглазая, что так Ивану понравилась, выйдя из шатра, подошла к реке – там, свесив со струга ноги, сидели в задумчивости атаман со святым отче.

Нагнувшись, дева закатала шальвары, прямо так к стругу и подошла по воде студеной, нахально уселась рядом, глазищами стрельнула:

– Ну что, казаки, что с нами делать надумали?

Отец Амвросий, не ожидавший подобной наглости, вскинулся:

– Твое какое дело, дщерь? Как решим – так и будет.

– Да я розумею. – Девчонка опустила ресницы. – Просто ведь вы про нас ничего не ведаете – кто мы да откуда. Только что полоняницы, знаете.

– А ведь она права, – почесав шрам, усмехнулся Еремеев. – Мы ведь и хотели вас допросить, одначе чуть попозжее. Ну, раз уж сама первой пришла, не выдержала… Не холодно босиком-то?

– Холодно. – Дева зябко поежилась, повела плечами. – Вот мы и хотели вас попросить – какую-никакую обувку да армячки, полушубки. Нешто не сыщете?

– Да найдем, – махнул рукой Иван. – Сейчас пошлю казаков. Эй, козаче! Чугрей, Афоня, Силантий… Нут-ко живо сюда!

Послав парней за обувкой-одежкой, атаман снял с себя полушубок, набросил на плечики девичьи:

– Грейся!

– Благодарствую, – улыбнулась та. – Меня Настасьей зовут, или покороче – Настя. С Усолья я, Стефана Колесова, тележника, дочь. Да у нас мнози с Усолья – и Авраама, рыженькая, и Катерина, Онисья… Кто с самого града, кто с деревень.

– Постой, постой! – скосил глаза священник. – Так мы ж земляки, надо же.

– А вы откуда?

– С городка Чусовского, с Орла-городка, строгановского.

– И мы строгановские. – Настя улыбнулась. – Татары напали вот, батюшку да братцев убили, нас угнали в полон, сюда, за Камень…

– Потом Исраилу-купцу продали, – сплюнув в воду, дополнил Иван. – Так?

– Не так, – спокойно возразила девчонка. – Исраил-купец сам этот набег и задумал, денег дал. Девственницы ему нужны были – в далекие южные земли, оттуда заказ.

– Значит, вы все девственны, да?

– Да! – с вызовом выкрикнув, Настя опустила глаза. – Нас берегли, не трогали. Заказ-то портить нельзя.

– Ага, ага, – задумчиво покивал священник. – Значит, батюшка твой с нехристями в стычке погиб, Царствие ему Небесное. А матушка?

– Матушку я и не помню почти. Когда от лихоманки сгорела, я совсем малой была.

Пригладив рукою волосы, Иван потрогал шрам:

– Ясненько все с тобой. Другие девы, говоришь, тож с земель усольских?

– Угу.

– Крепко их татары пограбили, пожгли… Так у вас и дома нету теперя! Куда ж хотите идти?

– Не знаю, – честно призналась девчонка. – Здесь мы чужие… даже не люди, а так – чужое добро. Вы уйдете, татары на нас кинутся – не схоронимся нигде.

– Так Ермак Тимофеевич, верно, здесь казаков оставит.

– Сколь казаков – и сколько татар! За всеми не уследишь. Да и казаки… – Настя отвела глаза в сторону, вздохнула. – Такие, как вы, попадутся навряд ли. Может, вы б нас с собой взяли, а? Не вечно же странствовать будете, где-то ведь придется и зимовать. Или домой обратно направитесь – вот бы и славно вышло! Одни-то мы пути не выдержим, не сдюжим. Да и дороги не знаем.

– Умна ты, дева, – поправив висевший на широкой груди крест, одобрительно покивал отец Амвросий. – Одначе еще пойми – сама же сказала: дома-то у вас боле нету! Никто вы, ничьи, и не ждут вас. Одна дорога – в обитель… ну, то дело неплохое!

– В обитель?! – Округлив глаза, девчонка отпрянула, словно услышала что-то такое, на что никак не могла пойти… но хорошо знала, что ничего другого, пожалуй, и не оставалось боле.

– Что, как черт от ладана, шарахаешься? – Недовольно прищурившись, святой отец тут же перекрестился. – Прости, Господи, прости, помянул нечистого. Все из-за тебя, дщерь! Ух!

Настя опустила ресницы:

– Не гневайся, отче. Просто я сказала что думаю.

– Может, и взял бы я вас с собой, – подумав, негромко заметил Иван. – Ежели один был, со своей сотней. А так – это надобно разрешения головного атамана, Ермака Тимофеевича, спрашивать…

– А он разрешит?

– Да нет, конечно. От баб одни в войске раздоры, слабость. А слабыми нам сейчас никак нельзя быть.

– Ну вот. – Повернув голову, девушка посмотрела вдаль, за реку, на низкое серовато-белесое небо и прячущееся за облаками желтое холодное солнце. – Как батюшка мой покойный говаривал, куда ни кинь, всюду клин выходит. Ты, господине, что на нашем месте сделал бы?

– Не знаю. – Еремеев снова почесал шрам. – Наверное, здесь бы остался. Да, тут опасно, так ведь и везде тако! Зато никуда таскаться не надобно. Ермак Тимофеевич, верно, иль казаков, иль замиренных татар оставит, кого-то – и за главного, вот к нему вас завтра и отведу, накажу, чтоб охранял да присматривал.

– Ой, господине! – с тоской вскинула очи Настасья. – Нет у нас здешним никакой веры.

– И все ж придется уж как-то жить.

– Придется…

– Послушай-ка. – Атаман вдруг встрепенулся. – Все спросить тебя хочу, только не обижайся.

– Не обижусь. Спрашивай, господине.

– Вот подружки твои все с косами, а ты косматая ходишь. Почему?

Настя та-ак сверкнула глазищами, словно был бы нож – метнула б! Однако успокоилась, ответила ровно:

– Обрезали мне косы-то, не видишь? Приказчики Исраила-купца. Слишком уж непокорна была, неприветлива. Теперь ежели косу заплесть – не коса, а обрубок какой-то выйдет. Лучше уж так, как ты сказал – косматой.

Ближе к вечеру – солнце садилось уже – явились свободные от караульной службы казаки, те, кого младшой атаман отпустил в город. Вернулись довольные, с увесистыми котомками – добычей. Уселись у костров, смеялись, шутили да со смаком вспоминали каких-то знойных татарских девиц. Ослоп даже не удержался, похвастался:

– Ни одну не пришибли, таки девки попались добрые да податливые. Сказали, что из гарема.

Иван спрятал усмешку:

– Вот и хорошо, что повеселились. Силантий с Чугреем да с Афоней где?

– Да не видели. Верно, не приходили ишшо.

Силантий, Чугрей и Афоня вернулись чуть погодя, когда уже начинало темнеть и в синем, с туманной поволокою небе загорались тусклые звезды. Вернулись, конечно же, не пустые: принесли и полушубки, и женские мягкие сапоги из юфти и замши, да и обувку попроще, зато потеплее – из войлока валяную.

Пока суд да дело, Иван велел переставить шатры подальше, за рощицу – от греха, чтоб девы видом своим казаков не смущали. Там же разложили костер – девчонки сидели, грелись, разговаривали промеж собой о чем-то.

Иван им не мешал, хотя очень хотелось поговорить с Настасьей… даже и не поговорить, просто посидеть рядом, может быть, даже за руку ее взять, заглянуть в очи карие… Эх, мечты! Другой на месте атамана взял бы деву силой, по праву победителя, приволок бы в шатер, кинул, потом отдал бы на круг и не ломал голову. Никто б не осудил, наоборот – все казаки завидовали бы! Так и следовало сделать, однако… Однако, как тут ни крути, а девчонки-то – свои, русские. Казаки их из полона спасли, от судьбины рабской избавили, и что же – для того, чтоб самим попользоваться да бросить? Как-то нехорошо получается, как-то не очень…

– Да, не по-христиански, – согласно кивнул отец Амвросий. – Мы ж все-таки не язычники, не татары Кучумовы, не самоедь дикая!

Иван вздрогнул:

– Ты это о чем, отче?

– Да ты, атамане, вслух рассуждать начал. Вот я и встрял. – Священник улыбнулся в усы и продолжал уже громче, но как-то без надрыва, благостно: – Знаю, тяжко тебе, друже. Видел, как ты на кареглазую ту смотрел. Но себя ж ты, Иван, пересилил, отринул вожделенье свое – то по-христиански, как сильному и положено. А буде еще станут девы смущать – так молись, молись чаще, сын мой!

– Да, – грустно вздохнул Иван. – Молиться надо. Ах, отче! Один ты меня понимаешь.

Они сидели вдвоем у костерка, разложенного меж берегом и рощей – где расположились девы. Оттуда доносились разговоры и даже – иногда – смех, впрочем заглушаемый удалой казацкою песней, что доносилась с берега:

Ой ты, парень удалой, молодой,
Красный молодец, да с мечом в руках,
Да с мечом в руках, да с булатной сабелькой!

Иван повернул голову:

– Ну, что, отче? Пойдем посидим с нашими. Заодно и караул бы к девкам приставить не худо.

Священник кивнул, поднялся – русоволосый, высокий, сильный, с пронзительным взглядом синих, как небо, глаз. Поправил на груди крест, перекрестился:

– Инда, друже атамане, идем. Песен послушаем, заодно потом и помолимся вместе. Заместо вечерни.

До песенников друзья не дошли, остановились раньше, у небольшого костерка возле старого, росшего на небольшом мысу дуба. Там тихо было, а собрались кругом – свои: Михейко Ослоп, Чугрей, Афоня Спаси Господи, Силантий… Не просто так сидели – слушали: окромя казаков, у костра оказался давешний остяцкий отрок Маюни Ыттыргын. В малице из оленьих шкур, на поясе, рядом с кресалом и ножом, бубен привешен. Наверное, тот самый, из-за которого бедному парню едва не перешибли хребет.

Юный остяк не просто так сидел – рассказывал, а казаки, затаив дыханье, слушали – видать, интересно было.

– Вечеряете, казаче?

Услыхав знакомый голос, воины обернулись, вскочили, приветствуя атамана и святого отца:

– Садись-от к костерку, Иван свет Егорович, и ты, святый отче, садись. Ушицы?

– Да не откажемся… А ты, вогулич, дальше что говорил рассказывай – нам тоже интересно послушать.

Ушица у казаков ныне оказалась знатная, жирная, наваристая, из вкусной нельмы, Иван с удовольствием прихлебывал из общего котелка да время от времени дул на ложку, чтоб скорее остыло.

– И вот, прогнали народ сир-тя другие народы, – тихо продолжал остяк, – и пошли беглецы на север, на Ас-реку и дальше. А по пути забрели в подземелье, где волею могучего бога по имени Нур-Торум томился в узилище злой дух Куль-Отыр, коего, не ведая что творят, и освободили сир-тя. А Куль-Отыр решил их использовать, чтоб то, что было Добром, сделать Злом, а что было белое, сделать черным, для чего и научил сир-тя злому черному колдовству, и те сами стали – как Куль-Отыр, и все пять душ их мужчин стали черными, и четыре души у женщин…

– Эй, эй! – не выдержав, прервал отец Амвросий. – Ты что такое несешь-то? Какие пять душ?

– У нас, народа ас-ях, у каждого мужчины – по семь душ, – невозмутимо ответствовал рассказчик. – А у сир-тя – по пять было, да-а. У женщин наших – по шесть душ, у сир-тя – по четыре. Из всех душ две – главные, одна в ребенка вселяется, другая – в царство Куль-Отыра уходит.

– Вот-вот! – искоса глянув на внимательно слушавших казаков, священник нехорошо прищурился. – Прямиком к вашему черту!

– Куль-Отыр не черт, – сверкнув глазами, возразил Маюни. – Много, много хуже. Он забрал души сир-тя, и теперь там, на севере, за Ас-рекой, что вы называете Обью, и дальше, к большой воде – их колдовская земля, земля Злого солнца и вечного лета. Это солнце зажег сам Куль-Отыр, да-а, а питается оно – душами и человеческой кровью. И чем больше душ, тем сильнее и злее горит это солнце, оттого в той земле жарко в любую стужу, а черные колдуны сир-тя волею своего гнусного повелителя хотят взять под свою власть все земли, до которых только смогут добраться. И тогда еще больше душ, еще больше крови будет питать солнце Куль-Отыра, и Зло заменит Добро повсеместно.

Отец Амвросий дернулся было, да Иван ухватил его за локоть, придержал – мол, не мешай покуда, дай послушать… тем более что дальше рассказ пошел намного интересней.

– Злое солнце стережет огромный золотой идол, изображение самого Злого Духа Куль-Отыр, и в каждом селении колдунов сир-тя есть такой идол из чистого золота, у кого побольше, у кого поменьше, да-а…

– Что ты говоришь?! – заинтересованно перебил Еремеев. – Что, на севере есть золото?

– Есть. – Маюни прикрыл глаза. – Сир-тя его на малых реках своей земли моют. Много там золота, очень много – и золотые идолы всюду стоят, а главный – очень-очень большой, прямо огромный!

– Что, и в струг не влезет? – полез поперек батьки Силантий.

Отрок задумчиво взъерошил затылок:

– В струг, пожалуй, влезет. Только – в хороший, большой струг.

Иван погладил пальцами вдруг занывший ни с того ни с сего шрам:

– А ты часом не врешь, парень? Сказки нам тут рассказываешь. Ты сам-то этого идола видел?

– Тот, кто его увидит, умрет, – тихо пояснил Маюни. – Колдуны сир-тя победят всех, ибо в целом мире никто не может противиться их черной злой силе. К тому же золотого идола стерегут свирепые драконы и огромные змеи!

– И ты тоже их, кончено, не видел.

– Не видел, – согласился остяк. – Но знаю. Мой дедушка шаман был, да-а.

– Вранье! – Отец Амвросий резко поднялся на ноги. – Не знаю, как кто – а я так ни единому слову не верю. Солнце какое-то, вечное лето, драконы – сказки!

– Совсем не сказки, – решительно вскинулся отрок. – У многих спросите, да-а.

– Вогуличи пленные тоже про ту землю рассказывали, – неожиданно вступился за Маюни Михейко Ослоп. Я сам слышал. И про солнце, и про золото, и про идола золотого.

Даже обычно молчаливый Яким, оруженосец, и тот подал голос:

– И я про то слыхал!

Иван лишь руками развел:

– Ну, все про все слыхали. Окромя меня да еще отца Амвросия.

Священник вдруг потупился:

– Признаюсь, и азм грешен – слухи доходили… Да сказки!

– Коли многие говорят, может, и не сказки, – дотронулся до своего шрама молодой атаман. – Может, что-то такое и есть. Маюни! Ты путь на север показать сможешь?

Подросток вздрогнул, зеленые глаза его от ужаса сделались черными:

– Да вы что, и вправду хотите туда идти?!

– Может, и сходим, – улыбнувшись, атаман обвел взглядом своих. – А что, козаче? Коли там золотой идол стоит – так надобно его отобрать да пустить золото на благое дело! Тем более люди там худые, одни колдуны нечестивые!

– А вот мы-то и разрушим их мерзкие капища! – с воодушевлением воскликнул отец Амвросий. – Принесем заблудшим душам свет животворящий православной веры святой! Крестим язычников! Храм сладим! Да ради такого дела – жизни не жаль. Кто как, а я за тобой, атамане. Тем более Строгановы нам право такое дали – своим ходом идти.

– И мы с тобой, Иване свет Егорович! – немедленно откликнулись казаки, глаза их уже горели тем самым желтоватым огнем, что у всегда чующих близкую добычу охотников за удачей.

Вряд ли, вряд ли манили их христианские подвиги – все ж простые люди, без всяких… Золото! Золотой идол!

За тем ведь многие – да почти все – и шли.

– Так ты, парень, в проводники к нам не пойдешь?

– Не пойду! – в ужасе откликнулся Маюни. – Вы безумцы! Вы там погибнете все! А души ваши станут пищей для Куль-Отыра! Насытившись, он явится и в вашу землю – да-а!

– Ясно, не поведешь, – в задумчивости покивал Еремеев. – А в струг, значит, идол тот золотой влезет. В крайнем случае можно пушки выбросить, одни пищали оставить.

– О боги! – воздев руки к небу, кричал юный остяк в нескрываемом страхе. – О великий Нум-Торум, о Полум-Торум, повелитель охоты, о небесный надзиратель Мир-суснэ-хум, о Калташ-эква, богиня земли! Образумьте этих несчастных безумцев, пока еще не поздно, образумьте… или погубите еще в пути.

Никто не обращал внимания на его причитания: блеск золотого идола, огонь наживы, сейчас затмевал все.

– Вот что, Яким, – деятельно распоряжался Иван. – Давай собирай всех наших на круг – решим, что да как.

– Да, атамане, не сомневайся – все до единого согласны будут! Чем невесть что невесть где искать… здесь-то пути ясные.

– Да уж ясные, – косясь на уходящего прочь Маюни, атаман потрогал шрам. – Все на север, вниз по реке. В пути и перезимуем, а по весне – вперед. Глядишь осенью уже и домой вернемся – не пустые, ага! Мыслю, от идола того золотишка каждому хватит.

– Ах, атамане, батько, – обычно сдержанный оруженосец прикрыл глаза рукой, – ох и заживем!

– Заживем, заживем, Якиме! – негромко захохотав, Иван потрепал отрока по плечу. – Иди, парень, действуй. Смотри только, чтоб чужие казаки не прознали, только свои… Хотя их Ермак и не отпустит. Да! Там немец один есть, Ганс Штраубе, рыжеватый такой, носатый…

– Знаю я Ганса, – ухмыльнулся Якуб. – Со Смоленска и Могилева еще. Воин добрый.

– Вот-вот… вот ему и шепни. Только чтоб другие не услыхали.

…Остяцкие сказки Маюни нынче оказались той самой каплей, что переполнила чашу… не то чтобы терпения молодого атамана, хотя и это, пожалуй, нельзя было сбрасывать со счетов – все же хотелось ощутить себя – именно себя – главным, а не ловить каждое слово Ермака да косые взгляды его воевод. В конце концов, у Ивана имелась своя личная сотня из людей, преданных ему одному и ему одному веривших. И все эти слухи о золоте в низовьях Оби-реки, давно уже доходившие до казаков от тех же проводников-вогуличей, и нынешние слова юного остяка – это все пришлось как нельзя более кстати. Уйти! Быть самому по себе, без всяких начальников, отыскать золотого идола, вернуться богатым… кстати, и девок можно будет взять с собой, своей собственной волею – ну-ка, скажи-ка кто против! Взять, да… Ну не бросать же.

## Глава III. Осень 1582 г. Река Обь. Поход

Прихватив девок, отчалили раненько поутру, Ермак Тимофеевич провожать не вышел. Верно, обиделся за то, что ушли, – хотя и не должен бы, ведь Строгановы насчет Ивана предупреждали, – но, скорее, головного атамана просто сморил сон, вот и не стал выходить – всё и так обговорили заранее.

Десяток стругов Ивана были не так уж и велики – иные б и не прошли по нешироким рекам, – впрочем, места вполне хватало для самих казаков, для припасов, оружия. И для дев – полоняниц бывших – хватило, трех атаман на свой струг поместил: одну – светленькую, с волосами как лен, Онисью, другую – подружку ее, черноокую да чернобровую Катерину, ну и третьей Настю взял. Остальных по другим стругам распределил, по двое, по трое – чтоб красавицам веселей было, да строго-настрого наказал казакам не забижать девчонок, а буде кто забидит – того здесь, на берегу, и оставят, словно шпыня ненадобного. Живота не лишат, упаси Господи, просто выкинут, бросят – вот тебе и золото, вот тебе и богатство будущее, вот тебе и ватага! Как хочешь, так и выживай, по лесам скитайся, охотничай да рыбку лови. И не забывай, что вообще-то зима скоро.

Онисья с Катериной смирненько себя вели, все больше в шатре небольшом, на корме для них разбитом, сидели, а вот Настена любопытничала – прям нету мочи! Совсем девичий стыд позабыв, по всему стругу лазала, к казакам с вопросами приставала: зачем весла кормовые широкие да почему одни тюфяки-пушки медные, а другие – бронзовые да чугунные?

Иван, что уж там говорить, пояснял с охотою:

– Из чего отлили – из того отлили. Ране вообще из полосок железных клепали – те пушки разрывались быстро. К этому слову, бронзовые – надежней всего. Прежде чем разорваться, на них припухлость появится – ее-то сразу видать.

– А далеко ль пушки бьют?

– Эти – на версту с гаком.

– Ужель на версту?! – поглаживая пушечный ствол, дивилась Настя. – Это вот такое тяжеленное ядрище швыряет?

– Швыряет, а как же! – Молодой атаман улыбался, нравилось ему с этой кареглазой девчонкой общаться – спасу нет!

И то все в ватаге замечали… только сам атаман не замечал, что замечают. Не замечал… да и не старался заметить.

– А вот это что за пищали, во-он у борта, большие?

– То ручницы. Немцы их фальконетами называют… Верно, Ганс?

– Верно, йа, йа. – Переманенный из немецкой сотни наемник весело скалил зубы. – Ах, юная фрау, до чего ж ты хороша!

Девушка тем словам предерзким, в отличие от подруг своих скромниц, ничуть не смущалась и в краску не впадала – хороша, так хороша, хоть и худовата, ну да кому какие глянутся. Немчине вон понравилась… да хорошо б, ежели такие слова сам атаман сказал! Да при всех-то казаках… Может, скажет еще? Уж конечно, скажет.

– Ой, смотрите, смотрите, вон там, на бережку – куница!

Иван вскинул подзорную трубу, усмехнулся:

– Не куница, то – ласка. Проку от нее никакого: мясо жесткое, мех худой. Совсем бесполезный зверь.

– Зато красивый.

– Дай-ка трубочку, атамане…

Пройдя на корму, отец Амвросий внимательно всмотрелся в низкий, заросший густым кустарником, берег…

– А ласку-то, видать, кто-то спугнул. Ишь, унеслася.

– Вогуличи местные, – вскользь заметил Иван. – Иль остяки. Я вот, правду сказать, их и не различаю. И выглядят они одинаково, и речь похожа, и боги, считай, одни. Всякие старики-лесовики, матери – сыры земли…

– Тьфу! – Святой отче, опустив трубу, выругался. – Язычники, они язычники и есть. Дикие!

– Эй, атамане! – вдруг закричали с последнего струга. – За нами по корме лодка!

Головной струг нынче замешкался и шел предпоследним, остальные мерно махали веслами впереди. Иногда махали, а иногда так – отдыхали. Вниз-то по реке плыть – это не вверх по течению!

– Где лодка? – перегнувшись через крутой борт, Еремеев приложил ладони трубочкой к глазам. – Что-то не вижу.

– Да вон! – с соседнего струга махнули рукой. – У плеса. Там руками машут, кричат… кажись, догнать хочут.

– Слышу, что кричат… – Атаман почесал шрам и махнул рукою. – Табань! Поглядим, что там за людишки.

Казаки подняли весела, давая возможность легкой долбленой лодчонке догнать медленно несомый плавным течением струг. День стоял теплый, пасмурный, но не дождливый, сухой, с время от времени появлявшейся в светло-сером небе просинью. Обступившие берега реки леса – суровые ели, осины, лиственницы и сосны – отражались в светлых водах как в зеркале. И так же – в зеркале – отразилась спешащая лодка.

Судя по одежке – кафтаны, кольчужицы, – сидевшие в ней люди явно были из казаков, а кое-кто даже показался Ивану знакомым… вот хоть плечистый, лет сорока, здоровяк с черной окладистой бородищей… или его сотоварищ, худощавый, с мосластым простецким лицом. Еще был и третий: белобрысый, в кольчуге, его атаман не знал. А вот мосластого…

– Ты, что ль, Карасев Дрозд?

Казачина заулыбался, растянув рот до ушей – еще бы, признали!

– Язм, атамане! А это вон други мои, Лютень Кабаков да Шафиров Исфак.

– Ага, – ухмыльнулся атаман. – Белобрысый – татарин, значит.

– Наш татарин, добрый. Из строгановских.

– Вижу, что наш, – опираясь на борт, хмыкнул Еремеев и, сплюнув в воду, спросил: – Нас, что ль, догоняете?

Вся троица дружно кивнула, ответствовал же за всех Дрозд:

– Знамо, что вас, батюшка атамане.

– И зачем же? – Иван пристально всмотрелся в троицу.

Вообще-то, ему сейчас каждый казак помехой не был.

– Дак это… – Карасев схватился за шапку, словно бы собрался залихватски швырнуть ее оземь, да вовремя опомнился: вода ведь кругом! – К ватаге твоей хотим пристать.

– Я понимаю, что хотите. Вот и спрашиваю: зачем?

– За золотом, – с подкупающей простотой, не раздумывая, отозвался казак. – Про золотого поганского идола прослышали.

– От кого прослышали? – все не успокаивался атаман. – Это мои, что ли, языками почем зря мололи? Наказывал ведь…

Дрозд махнул рукой:

– Не, господине, не твои. От вогуличей слышали, да и Ермака Тимофеича слуги шептались – а им кто сказал, не ведаю.

Выслушав сидевших в челне людей, Еремеев обернулся к своим казакам:

– Ну что, парни? Примем их в круг? Карасев Дрозд, Лютень Кабаков да Исфак Шафиров… любы ли?

– Любы, атамане! Слыхали – воины добрые. Пущай будут, чего уж.

– Что ж, – повернувшись, Иван махнул рукой. – Так тому и быть… Понимаю, что атаман вас не отпускал…

– Да мы, господине, не спрашивались.

– Святая простота! – Отец Амвросий взял атамана за локоть. – Может, не следовало их принимать? Беглецы ведь. Плыли б своей дорожкой…

– За нами бы приглядывали, – в тон ему отозвался Еремеев. – Может, и удар в спину бы нанесли. Нет уж! Пусть лучше на глазах будут – тут-то мы сами за ними приглядим.

К вечеру пристали к берегу – запалили костры, напекли, наварили пойманную за день с борта стругов рыбу: сига, сомов, нельму, не брезговали и мелочью – налимом, форелью, щуками, все съели в охотку, только вот песен сегодня не пели – атаман запретил, мало ли кто тут по лесам шастает? Казаков-то нынче всего около сотни. Острожный Афоня Спаси Господи и вообще предложил ночевать в стругах, да еще и встать на якоря подальше от берега. Остальные казаки парня подняли на смех: ну, Афоня, ну, учудил! Еще б предложил девок в караул выставить – то-то от вражин упаслись бы!

Атаман, подумав, на людишек своих цыкнул:

– Что, ровно кони крестьянские, ржете? Афонасий дело говорит, токмо вот на реке мы, не на море. А у вогуличей да остяков, что по берегам местным живут, всяко челны имеются. И какой тогда смысл в стругах ночь коротать? Захотят напасть – нападут, не посуху, так на лодках. Лучше сторожу понадежнее выставим.

Как сказал атаман, так и сделали – разбили шатры, шалашиков из лапника понаделали, а кто и так, под ель завалился, в тулупчик завернувшись изрядно – ночи-то уже стояли холодные, по утрам у бережка ледок потрескивал… Неделя-другая – и зимовье искать. Впрочем, зимы да осени разные бывают, может, эта мягкой окажется, тогда подале можно будет проплыть… хотя о зимовке уже сейчас надо начинать думать, скоро и местечко удобное выбрать, землянки копать, как принято у остяков-вогуличей, крыть бревнами да настилать крышу дерном. Такая землянка хорошо тепло держит, и ладить ее быстро – чай, не изба, не хоромины. По поводу же зимнего прокорма у атамана голова не болела: зверья в лесу полно, а в реке – рыбы, хоть голыми руками лови. Соль, перец, шафран да маслице конопляное с собой было припасено, взято также и мучицы… одначе и соль, и муку экономить надо бы, потому и не жировали: рыбы да дичины ешь от пуза, а вот чтоб посолить – то у атамана спроси. Остяки да вогуличи – те вообще почти без соли ели.

На ночь сторожу крепкую выставили – и в лесу, и вокруг шатров, и у стругов. Костры затушили, чтоб без надобности в ночи не отсвечивали. Первая ночевка спокойно прошла, и вторая, и третья, а вот на четвертую кое-что приключилося. Начать с того, что Иван долго не ложился, сперва сидел у костра, отца Амвросия слушал – тот про Давида с Голиафом рассказывал, казакам интересно было.

Особенно Михейко недоверчиво щурился:

– Это ж надо же! Вьюнош с великаном одною пращой справился? А ну-ко, меня тако возьмешь?

– А ты лоб-то подставь, Ослопе! – смеялись казаки. – А мы долбанем камнем.

Потом, как стемнело совсем, разошлися спать, Иван же у реки стоял, поджидал кареглазую Настю: та всегда перед сном умывалась да ноги полоскала – это в ледяной-то водице!

Вот и сейчас пришла, сапожки сбросила, задрала подол:

– Ай!

– Что, холодно? – выйдя из-за кусточка, засмеялся атаман.

Девчонка вздрогнула, обернулась… и улыбнулась расслабленно:

– А я тебя по голосу узнала, ага!

– Чего ж тогда дрожишь-то?

– Кто дрожит? Я?

– Ты, ты, а то кто же?

Иван подошел поближе, в воду шагнул, взял Настю за руку:

– Вот видишь, ладонь-то совсем холодная. Словно лед. Дай-ко, согрею…

Поднял девичью узкенькую ладошку к губам, согрел дыханьем… И – взглядом с очами карими встретившись – поцеловал девушку в губы… Долго, долго целовал… или это Настя сама – долго-долго…

У обоих сердца бились так, что, казалось, слышно было на весь лес, на всю реку, аж до самого студеного моря.

– Приходи в мой шатер сегодня, – едва уняв волнение, прошептал Иван.

Девушка отстранилась, отпрянула:

– Нет!

– А я слыхал, кое-кто из подружек твоих с казаками милуется, – совсем по-детски обиделся молодой человек. – С Кольшей Огневым ваша рыженькая…

– Да пусть хоть с кем! – гневно бросила девушка. – А я до свадьбы – не буду! Или хочешь силком меня взять… что смеешься-то?! Или я что смешное молвила?

– Просто замуж за меня попросилась, – негромко расхохотался атаман.

– Я… попросилась?! Когда это?

– Да вот только что. Сказала: до свадьбы – ни-ни! Вот я и думаю – брать тебя в жены аль нет?

– Что?!

– Да ладно, ладно, шучу я… – Иван протянул руку. – Ну что – мир? Без обид?

– Без обид, – успокоилась Настя. – А рыженькая наша, Авраама, ежели хочешь знать, с Кольшей едва встречаться начали… как вот мы… ой…

Вот и проговорилась! Атаман хотел было еще пошутить, да не стал, к чему обижать девчонку? Тем более ту, от одного вида которой, от волос разлохмаченных, от приоткрытых губ, от очей, с золотистыми чертиками, карих, – так и свербило сердце!

– Я тебя провожу… до шатра. Коли разрешишь, – глянув в ночное небо, шепотом попросил Иван. – Заодно караулы проверю.

Девчонка фыркнула:

– Так ты меня пойдешь провожать или караулы проверить?

– Так одно другому не ме… ой!

Оба разом расхохотались, а потом еще какое-то время сидели на бережку, на старой коряге, смотрели на отражавшийся в темной воде месяц. Настя тихонько рассказывала про свою прошлую жизнь – про град Усолье на Каме-реке, про то, как хаживали на Ивана Купалу с девками на луга: валялись в траве, прыгали через костер, гадали.

– Ох, грехи наши тяжкие! – посмеивался атаман. – Слышал бы отче Амвросий!

– А что? Чего мы плохого делали?

– Беса тешили, ага! Ох, он бы те объяснил… да только не сможет.

– Почему же не сможет?

– Так я ж ему не скажу, чудо!

– Хо! А почему ты меня чудом назвал?

– Так ты и есть – чудо… Ну-ко, мне в глаза посмотри…

– Так темно же…

– Ничо…

Оп! И снова поцелуй, долгий-долгий, сладкий… И тихий шепот:

– Пора, пожалуй, и спать. Засиделись мы…

Проводив девушку до шатра, Иван проследил, как затушили костры, да, сняв сапоги, залез под теплый полог, а там уж сбросил кафтан, зипунишко, растянулся под мягкою волчьею шкурой. Не спал – не шел сон-то, – просто лежал, думал.

Нет, конечно, иной бы кто – да попросту уволок бы кареглазую чуду в шатер, сотворил что хотел, да и ну ее к ляду. Может, даже и к себе приблизил потом… может, и женился бы. Но допреж того… ах, как сладко было б… Совсем не то, что сейчас… Эх… Однако ж, ежели с другой стороны взглянуть, Настена, по всему, не такая девушка, чтоб насилье спустить. Что-нибудь да сотворила бы… не с насильником, так с собою. Нет! Не надобно все торопить, хоть и хочется, пусть времечко неспешно идет – все равно яблочко-то созреет, упадет к ногам… вот тогда и сладко будет… и по любви, без всякого принуждения.

Ох…

Вздохнув, молодой атаман улыбнулся и заложил руки под голову. Снова заныл шрам – на погоду, верно, к вечеру-то на тепло пошло, этак поутру и льда не будет. Сильно ноет-то, черт бы его побрал, – так, что и не уснуть. А не уснуть – так и пройтись, караулы проверить. Не проверял ведь, заговорился с Настасьей.

Выбравшись из-под полога, Иван накинул на плечи епанчу и, поежившись, решительно зашагал к берегу – проверку решил оттуда начать, со стругов. Моросил мелкий дождик, нудный и даже, казалось, теплый, как в самом начале осени. И в самом деле – потеплело. Это и хорошо, неплохо, что дождь. Кабы снег, так гораздо б хуже было.

– Кто здесь? Откликнись? – возопил, судя по голосу, похоже, Чугрей.

– Могилев! – выкрикнул в темноту атаман.

Из темных кустов тут же донесся ответ:

– Ревель!

И в самом деле – Чугрей.

– Случилось что, батюшка-атамане?

– Вижу-вижу – бдишь! – Иван одобрительно усмехнулся. – Ничего не случилось, просто с проверкой хожу. Тебя кто сменит-то?

– Афоня.

– Ох ты, Спаси Господи… ладно.

Пройдя у стругов, Еремеев направился к дальней полянке, на которой специально, сноровку, жгли отвлекающий костер, вокруг которого были натянуты пологи, стоял шатер и даже имелись двое караульных в узких, с поднятыми воротами чюгах. Неподвижные караульщики не реагировали на приход атамана никак, да и не могли отреагировать, поскольку были чучелами – как когда-то в Ливонском походе. А ведь тогда помогло, сработало… сработает и сейчас. Сидят себе чучелы, ждут стрелы вражьей, а настоящие-то караульщики поодаль, в кусточках, бдят.

– Здрав будь, атаман, – обернулось на шаги Еремеева одно из чучел.

Иван едва не споткнулся:

– Ты кто?

Тут же сам и признал:

– Маюни! Вот так встреча! Ты как здесь?

– К вам явился, – пошевелив прутиком угли, пожал плечами отрок. – Вы же все равно на север пошли. А со мной путь лучше будет, да-а.

– Так ты, значит, решился все же – в проводники?

– Значит.

– Молодец! – атаман присел к костру рядом с юным остяком и озадаченно почесал шрам. – А-а-а… караульщики мои где?

– Где и были, в кустах, – кивнул Маюни. – Караулят. Да ничего с ними не сделалось, да-а.

– А тебя-то они как?..

– Это же мой лес.

– Поня-атно…

…К юному остяку ватажники отнеслись спокойно и даже радостно: хороший, знающий здешние леса проводник лишним не был. Что же касаемо Карасева Дрозда с Лютенем – недавних мучителей Маюни, – так те вообще не узнали парня или сделали вид, будто не узнали, тем более что остяки, вогуличи и прочая самоедь для многих казаков были на одно лицо: маленькие, скуластые, смуглолицые.

После впадения Иртыша в Обь – Ас-ях, как ее называли остяки и вогулы, – струги молодого атамана выплыли на широкий простор и даже, пользуясь попутным ветром, подняли паруса. Потеплело, даже по ночам не было заморозков, правда, все небо окуталось серыми плотными облаками и темно-синими, частенько изливавшимися дождем тучами, утром же по всей реке стоял густой туман.

– То не беда, да-а, – уверял Маюни. – Ас-ях – река глубокая, мелей нет – плыть можно.

Продвигались и в тумане, осторожно загребая веслами, тут главное было – не набрать скорость, не наткнуться на какой-нибудь коварный топляк.

Впрочем, ближе к обеду тучи обычно разгонял ветер, а иногда в небе показывалось солнышко.

– Хорошо, – щурил глаза отец Амвросий. – Вот ежели б не деревья голые – так словно бы и весна.

Иван молча вздохнул: до весны-то еще далеко, однако, еще надо вставать на зимовку, копать землянки, городить частокол от зверья или лихих лесных людишек – мало ли, нападут?

– Не нападут. – Сидевший на носу судна проводник обернулся, в темно-зеленых глазах его вдруг встала тоска. – Не нападут. Некому нападать, да-а. Сир-тя убили всех, а кого не убили, так лучше бы им погибнуть!

– А что такое?

– Сир-тя угнали их, чтобы принести в жертву своим жестоким богам!

– Ой, спаси, Господи! – Испуганно перекрестившись, сидевший за веслом Афоня обернулся к священнику, коего давно уже считал своим покровителем. – Не дай бог угодить в лапы нехристям.

Отец Амвросий, хмыкнув, пригладил бороду:

– Ничо, Афонасий. Доберемся – там поглядим, кто кого. Идолы порушим, пожжем капища. То доброе, угодное Господу дело.

– Так-то оно так, – недоверчиво качнул головой парень. – Да ведь вогулич наш говорит: нехристи-то – волхвы, ага! Как же мы с ними сладим?

– Сладим! – уверенно заявил святой отец. – Кто в вере православной крепок, тому никакие волхвы не страшны! Святый животворящий крест да слово Божие – всяко посильней нехристей будут!

Афоня облизнул губы:

– Ой, отче… И все же сомненье меня берет… Все ж таки нас-то не очень и много.

– А ты не сомневайся, отроче! Лучше чаще молись!

– Да я молюсь, отче.

…Отношения казаков с девушками складывались по-разному. Бывших пленниц сам атаман строго-настрого приказал не забижать – никто и не забижал, действовали уговорами, лаской. Уже наметилось несколько пар, и ходили упорные слухи, что кое-кто – к примеру, рыженькая Авраама и кормщик Кольша Огнев – уже давно яко муж с женою живут – в блуде. Слухи таковые вызывали зависть, а отец Амвросий даже несколько раз говорил с кормщиком, вразумлял… дело шло к свадьбе.

Что же касается молодого атамана и Насти, то упрямая девушка по-прежнему отказывала в близости, да Иван и не настаивал – боялся обидеть, спугнуть то самое нарастающее чувство, что с недавних пор связывало их обоих. Наверное, и здесь нужно было бы подумать о свадьбе, но Еремеев пока молчал, подбирал кандидатов на роль посаженого отца и сватов. Тем более дел в походе хватало, да еще нужно было хорошенько подумывать о зимовье. Землянки рыть либо строить избы…

– Не надо рыть ничего, да-а, – повернул голову проводник. – Здесь чуть вниз по реке – заброшенное стойбище, деревня. Курум-пауль называлась когда-то, да-а. Ныне осквернена: сир-тя напали, убили, увели всех, колдовали – с тех пор там никто не живет. А жилища, амбары – остались, частокол разве что починить, да-а. И это…

Маюни замялся, искоса поглядывая на отца Амвросия. Тот сидел далеко, на корме, и беседы сей не слышал.

– Ваш шаман, я вижу, могучий, да-а. Пусть поколдует, и злые чары сир-тя уйдут – снова в стойбище жить можно будет.

– Поколдует, – еле сдержав смех, заверил Иван. – А стойбище – это славно. Говоришь, и дома там есть? Настоящие избы?

– Есть, есть, – улыбнулся остяк. – Никто их не разрушал, все колдунам досталось, сир-тя. А сир-тя тепло любят, им холода ни к чему – вот и ушли, вернулись к своему злому солнцу.

Поправив на голове шапку, атаман почесал шрам и тихо спросил:

– А от стойбища до солнца злого – далеко?

– Недалеко, – задумчиво пояснил Маюни. – Но и не так уж близко. Четыре раза по семь дней пути, да-а.

– Верст четыреста. – Иван покивал, оглядываясь на корму, где сидели девчонки: переглядывались, смеялись, говорили о чем-то своем. Отец Амвросий, нынче бывший за кормщика, вполголоса затянул песню про Илью Муромца. Перестав смеяться, девушки дружно подхватили – вышло хорошо: слаженно, славно.

Даже Маюни – и тому понравилось:

– Хорошо поют, да-а.

– Так ты до самого идола златого нас проводишь? – улучив момент, справился атаман.

Игравшая на тонких губах остяка улыбка живо сошла на нет:

– Что ты, господине! Там же колдуны. Вам золотой идол нужен – вы и идите. А дорогу я покажу.

– Так ведь дедушка твой, сам же говорил, шаманом был, – подначил Иван с усмешкой. – И бубен теперь у тебя есть.

– Их колдовство сильнее, – со вздохом признался отрок. – Это дедушка был шаман, а я…

– Ладно, – атаман похлопал парнишку по плечу, – там разберемся. Так далеко, говоришь, твое стойбище?

– Да недалече уже, да-а. Через три дня, коль позволит Аутья-Отыр, доплывем.

– Кто-кто позволит?

– Аутья-Отыр. Большое, могучее божество, речное. В устье Ас-ях живет, в образе большой щуки, да-а.

…Аутья-Отыр позволил – до заброшенного стойбища казаки, как Маюни и обещал, добрались за три дня, без всяких недоразумений, если не считать случайно свалившегося в воду Афоню Спаси Господи – неудачно прошел по борту, вот и грохнулся, брызг целую тучу поднял, а сколько крику было! Девчонки бедолагу в свой шатер забрали, растерли барсучьим салом, чтобы не захворал. Не захворал Афоня, Бог миловал – из шатра выбрался весь в смущении, красный… но довольный.

– Нам, что ль, тоже за борт нырнуть? – смеялись казаки. – Потом бы к девам, в шатер…

– Я вам дам, к девам! – Отец Амвросий сурово погрозил охальникам кулаком. – Гребите ужо да молиться не забывайте.

Если б не Маюни, проплыли бы мимо: селение остяков с реки не очень-то было заметно, сей таежный народец вообще не любил выделяться, вот и избы себе неприметные выстроил – не избы даже, а полуземлянки, с бревенчатыми, обложенными дерном крышами.

Внутри жилищ неожиданно оказалось просторно и даже уютно, хоть и темновато – свет проникал лишь сквозь распахнутую дверь да в отверстие для выхода дыма. Зато очаги казаки растопили сразу, как только осмотрелись. Как проводник и говорил, селенье оказалось покинутым – в землянках валялся нехитрый скарб да гнили оленьи шкуры, а кое-где, ближе к околице, белели разбросанные человечьи кости.

– Зверье обглодало, – перекрестившись, покачал головой священник. – Надо бы похоронить, а то нехорошо как-то.

– Да, нехорошо. – Иван согласно кивнул и понизил голос: – Одначе те, чьи кости, ведь нехристи… как их погребать будем? Просто так, что ли, зарыть?

– А про то, друже, у остяка нашего спросим, – неожиданно заявил отец Амвросий. – Пущай по-своему упокоит, хоть и нехристи, а все ж – люди. Негоже так-то…

Обернувшись, Еремеев махнул рукой уже начинавшим ставить частокол казакам:

– Эй, парни. Как закончите – соберите кости.

Вдруг услыхав девичий смех, атаман обернулся, увидев возвращавшихся из лесу девушек: их водил Маюни, показывал какие-то пахучие травы – хоть как-то заменить соль, запасы которой таяли прямо на глазах.

Настя подошла ближе, сверкнула глазищами карими – видать, услыхала приказ. Волоса ее, как всегда распущенные – не отросли для кос еще… а скорее, девчонке самой не хотелось косы, – связывала лента из оленьей кожи, на плечи, поверх рубахи, была накинута старая малица с изящным узорчатым рисунком:

– Вот… одежонку в избе нашла. Как раз!

Стоял легкий морозец, девчонки пришли из лесу веселые, разрумянились, трав нужных мешками набрали и собрались завтра за морошкой идти.

– Ой, ягод там, на болоте, много – страсть! – похвалившись, Настя понизила голос: – Ты, атамане, мужиков-то от работы не отвлекай. А костяки мы соберем, чего ж.

Еремеев повел плечом:

– Ну, собирайте, раз такое дело. А ты, Маюни, скажешь, как соплеменников твоих схоронить.

Парнишка сурово сдвинул брови:

– В лес надо нести, да-а.

– Так отнесем!

– А потом… в бубен бить буду. Один. Не надо, чтоб видели…

– Не надо – так не надо, – махнул рукой атаман. – Как скажешь.

Все принялись за дело: девушки собирали разбросанные по стойбищу кости в большие плетеные корзины, найденные тут же, в деревне, мужчины вплотную занялись частоколом и починкой землянок, рубили да таскали бревна, благо лес был – вот он, здесь, перекрывали в два наката крыши, обкладывали дерном – чтоб зимой, даже в самую лютую стужу, в землянках держалось тепло.

Молодой атаман деятельно руководил всеми, а то и сам подставлял плечо:

– А ну, братцы, ухнем! И-и-и… раз!

Девчонки унесли собранные кости в лес, к старому ельнику, куда указал проводник. Вернувшись, разложили костры да принялись готовить ужин – на всю артель. К тому времени специально выделенные Еремеевым казаки уже натаскали из реки рыбы и даже запромыслили кое-какую дичь. Вернулись довольные:

– А ничо! Зверья да рыбы здесь много, перезимуем, не пропадем. Эх, еще бы хлебушка!

Иван скривился: с хлебушком дела обстояли ненамного лучше, чем с солью, – прихваченных с собою в путь запасов муки хватало еще примерно на месяц, и то – затянув пояса. Ну, хоть дичи, да рыбы, да ягод – было. Хватало с избытком!

– Атамане… – потянул кто-то Ивана за руку.

Хм… кто-то? Настена… кто же еще? Только вот обозвала как-то не так, обычно кликала без обиняков Иваном, а тут, вишь ты, – атаман. Хорошо, не господине… Что-то случилось, верно, да и лицо у девчонки какое-то не такое… испуганное… или напряженное, что ли.

– Случилось что, дева?

– Отойдем вон, за сосенки. Покажу кой-чего.

Молодой человек махнул рукою:

– Пошли, только быстро. С обедом-то что?

– Варится. Идем.

Они отошли в сосняк, начинавшийся сразу за околицей, а дальше разбавляемый осиной, березою, лиственницей да хмурыми темными елями. В небе ярко сверкало солнышко, правда, уже не жарило, но кругом вкусно пахло смолою. Невдалеке гулко куковала кукушка, а где-то над самой головой деловито молотил дятел.

– Ну, – в нетерпении обернулся идущий впереди Иван. – Чего у тебя?

– Вот… – Покусав губы, девушка вытащила из взятой с собою корзинки… белый человеческий череп и берцовую кость!

– Господи, – перекрестился атаман. – Ты чего мне-то их притащила? Неси вон Маюни, за ельник.

Настя сверкнула глазами, набычилась:

– Я отнесу. Но сперва взгляни…

– Да что там смотреть-то?!

– Посмотри, говорю!

Девушка сказала столь властно, будто была не дочкой посадского человека, а какой-нибудь столбовою боярышней! Попробуй ослушайся – исполняй!

– Видишь, Иване, как эти кости разбиты и обглоданы?

– Ну, вижу.

Молодой человек повертел в руках череп, скалившийся нехорошей улыбкою, побарабанил пальцами по пробитому виску:

– Пробили, да. Враги, эти самые колдуны, верно. Видать, палицей. А потом уж зверье постаралось – мертвяки-то в лесу долго не лежат, всяко приберет кто-нибудь: лиса, медведь, росомаха, да мало ли…

Настасья хмыкнула:

– Ты внимательней посмотри, ага! Вот, хоть кость взять… видишь, разбита…

– Ну, разбита…

– Да специально ее разбили, Господи! Умело! – не выдержав, повысила голос дева. – И череп – умело, чтоб мозг достать, высосать! И не звери то сотворили – люди!

– Постой, постой! – Иван поскреб шрам. – Так ты хочешь сказать – здесь людоеды водятся?

– Именно! – всплеснула руками Настя. – Битый час тебе это твержу, а ты все ну да ну… Не мычишь, не телишься.

– Ну, извиняй, – сунув кости в корзину, атаман развел руками. – Молодец, что заметила!

– А я вообще приметлива, – усмехнулась девчонка. – Так что делать-то теперь будем? Сторожу-то надобно посильней выставлять.

– Выставим. – Иван успокаивающе кивнул и взял Настасью за руку. – А остяк-то наш про людоедов ничего не сказал…

– Так надо спросить! Вот прямо сейчас пойдем и спросим…

– Эй, эй, – поспешно придержал он девушку. – Постой. Пусть сначала дела свои справит… Вон, слышишь – бубен?

– Слышу. Так ведь кости-то еще – не все. Скажем, еще нашли. Ну, пошли же!

Небольшая полянка средь суровых елей незаметно переходила в болото, еще не замерзшее, топкое, с высокой осокою и крупными оранжевыми ягодами сладкой подмерзшей морошки. Близ болота, перед разложенными в относительном порядке костяками, на корточках сидел Маюни и, склонив голову набок, мерно колотил в бубен сухой заячьей лапкой, найденной в оскверненной деревне Курум-пауль. Колотил и негромко, нараспев приговаривал:

– Ум-ма-а, ум-м-а-а, умм! Лети, лети, небесная утка, и ты, гагара, лети… Прими в свое лоно умерших, о Калтащ-эква, мать сыра земля, и ты, солнечная Хотал-эква, в последний раз озари их животворящими своими лучами, а ты, великий Нум-Торум, и ты, Корс-Торум, не гневайтесь на этих несчастных. Пусть примут их поля вечной охоты, пусть… Ум-ма-а, ум-ма-а, умм! Лети, небесная утка, и ты, гагара, лети… Умм!

Заслышав шаги, Маюни резко обернулся:

– Чужие люди! Вы зачем здесь?!

– Мы… нашли… Вот еще кости.

– Это хорошо. Сюда не ходите, в ельнике ждите, да-а. Я сам к вам подойду. Сейчас.

Положив бубен наземь, подросток поклонился костям и быстро зашагал к ельнику. Лицо его дышало необычайной серьезностью и даже казалось суровым.

– Смешной какой, – шепотом заметила Настя. – А вообще он добрый отрок… хоть и язычник.

– Принесли кости? – Подойдя, юный остяк поклонился. – Давайте. И уходите, да-а.

– Подожди, Маюни. – Атаман придержал парня за локоть. – Мы хотели у тебя кое-что спросить. Погляди-ка на кости внимательней. Что видишь?

– Да ничего не вижу. – Юноша явно уклонялся от прямого ответа. – Кости как кости. Спасибо, что принесли.

– Их кто-то обглодал, отроче! – повысил голос Иван. – И этот кто-то – явно не дикий зверь. Только не говори, что не знаешь.

– Не скажу. – Маюни помотал головой, словно бы прогоняя вдруг налетевшее на него какое-то злое наваждение, морок. – Я слышал… значит, они опять пришли. Вернее, их наслали сир-тя, да-а!

– Да о ком ты говоришь-то?

Еремееву неожиданно захотелось взять этого внешне невозмутимого парня за шиворот да тряхнуть так, чтоб слова горохом посыпались!

– О ком? О людоедах?

– Наши звали их «менквы», – негромко пробормотал остяк. – Они нападали летом, обычно – ночью. Коренастые, очень-очень сильные и злобные, как пупых!

– Кто-кто?

– Пупых – злые духи. – Пояснив, Маюни осторожно погладил лежащий в корзине череп и тихо продолжил: – Только с пупых можно договориться, ублажить, а вот с менквами – нет. Они тупые!

– Почему тупые?

– Не знаю. Так говорят. Я-то сам их видал один раз, еще в раннем детстве. Плохо помню, да-а. Они охотятся на товлынгов, а те живут на севере, далеко. Сюда только летом забредают. Не понимаете? – Остяк вовремя спохватился, хлопнул ресницами. – Как бы вам сказать… Товлынг-лув – это огромный конь великого божества Мир-суснэ-хума, сына Нум-Торума, вестника между людьми и богами. Так вот товлынг – такой же огромный, только не конь. С бивнями, с большим длинным носом, весь покрытый шерстью. О, в нем очень много мяса, да-а. И могучие бивни! Но это большой и очень сильный зверь, менквы его добывают редко, даже если наваливаются всей кучей. Так говорили старики, да-а. Еще они рассказывали про ужасных хищных драконов – ну, про то я вам уже говорил.

– Ага, старики, – насмешливо прищурилась Настя. – А сам ты не видел?

– Нет.

Маюни вновь ушел творить погребальный обряд, молить богов за своих погибших сородичей. Из-за ельника донесся приглушенный рокот бубна, послышались слова, точнее сказать – завывания: «Умм, умм, умм-ма-а-а…»

– Думаю, про великанов – все сказки, – ухмыльнулся Иван. – В стародавние времена тут, в Обдорской земле, новгородцы были, ушкуйники. Так они про людоедов ничего не рассказывали, иначе б и до нас дошли байки.

– Но людоеды-то все-таки есть! – Возразив, Настя пригладила волосы. – Людоеды – есть, это по костям видно, а вот про больших зверей… не знаю. Может, и врет Маюни, сам-то он никого подобного не видал, ни драконов, ни этих, товлынгов.

…На следующей неделе в тайге выпал снег, и хотя особые холода еще не пришли, но все хорошо понимали: зимушка-зима дышит в затылок. Казаки вытащили на берег струги, поставили частокол, заготовили дров, поднакидали на крыши дерна и лапника – к зимовке подготовились как надо! Девушкам выделили отдельное жилище, рядом с «приказной избой», – так ватажники именовали атаманскую землянку, в которой, кроме самого Ивана, еще жили отец Амвросий, Афоня Спаси Господи, бугаинушко Михейко и мекленбургский ландскнехт Ганс Штраубе, уговоривший всех идти на болото за морошкою да ставить брагу. Поставили, а чего ж? Дрожжи были.

Ушлый немец уже давно положил глаза на девок, особенно пришлась ему по нраву светлоокая Онисья – высокая, статная, с большой грудью и волосами белыми-белыми, словно выгоревший на солнце лен. При виде ее герр Штраубе лихо подкручивал светло-рыжие усы и, снявши берет, отвешивал самый галантный поклон:

– Ах, фрейлейн Онисья, как вы маните своей несравненной красотой мое слабое сердце!

Скромница и молчунья Онисья на подобные притязания не отвечала, лишь брови хмурила, еще больше распаляя ландснехта.

– Ох, немец, немец! – приговаривал отец Амвросий. – Надо, Иване, ему порученье какое-нибудь дать. Эх, зря мы девок взяли!

В этом смысле атаман был со священником абсолютно согласен – на всю зимовку нужно было придумать какие-то дела: грандиозные охоты, ремонт и постройка стругов, годилось все! Даже бражка. Пусть уж лучше пьют, чем блудят да из ревности бьют друг другу морды. Хотя одно другому не мешает, конечно.

Еремеев, из жалости взявший с собой освобожденных пленниц, теперь все чаще корил себя за сей столь необдуманный шаг: сотня мужиков на десять девок! Да еще зимой, когда делать-то, по большому счету, нечего. Ясно было, что добром это не кончится. Чем-нибудь бы только отвлечь! Чем-нибудь… Только не так, как предлагал отец Амвросий, – постом да молитвою. А с другой стороны – почему б и нет-то? Скоро уж и Рождественский пост, а потом – и Великий, Пасхальный, ну а там и в путь, к золотому идолу! Перезимуем, ничто… А девок в тайге бросать – тоже не очень-то доброе дело, для чего б и освобождали тогда?


…Покончив с частоколом, укрепили ворота, установили пушки – почти настоящий острог получился, только что маленький, ну да ничего, перезимовать можно. Настала очередь для большой охоты, казаки давно уж просились запромыслить мяса: оленей, кабана, рябчиков. Даже целую делегацию к атаману послали с Андреевым Силантием во главе.

– Охота так охота, – выслушав, покладисто согласился Иван. – Вперед дозоры вышлите, разведайте, где тут зверье. Да! Остяка нашего, Маюни, дозорные с собой пусть возьмут.

Разведка вернулась быстро – видали и оленей, и кабаргу, и кабанов бессчетно, и это не говоря уже о более мелкой дичи, всяких там глухарях, рябчиках, зайцах.

– Ну что, братцы? – выйдя к народу, улыбнулся молодой атаман. – Охоту удачно проведем – всю зиму с мясом будем.

Все уже собрались и, возбужденно переговариваясь, ждали. Кто-то из казаков с азартом вспоминал прежние охоты, в которых им довелось участвовать, а кое-кто с беспокойством посматривал на небо: вроде разъяснилось, то и к лучшему, вот и славно. Зверь, он ведь тоже пурги да дождя не любит: схоронится в норах, в чащобах укроется – поди поищи.

С собой прихватили луки со стрелами, большинство же – рогатины, взяли и пару пищалей – на особо крупную дичь, порох-то поберечь следовало, так же, как пули. Еще за идолом золотым идти!

Оставив в селении девушек и караульных, помолясь, наконец вышли. Впереди шагали хорошо знавший здешние места Маюни, за ним – Еремеев и первый отряд, человек в двадцать с лишним. Еще был отрядец правой руки, левой руки и особый – загонный, им командовал немолодой казак по имени Василий Яросев, человек, по мнению атамана, вполне основательный, надежный. Не особо приметный, молчаливый – без нужды слова клещами не вытянешь, – Яросев пользовался у казаков большим уважением, поскольку был человеком в ратном деле опытным и так, по жизни, много чего знал.

– Там, спаси, Господи, олени! – выскочив из кустов, доложил дозорный – Афоня. – Их бы загонщикам во-он к тому овражку выгнать, я покажу.

Иван повернул голову:

– Василий! Всё слышал?

– Слышал, атамане. Исполним.

Кивнув, Яросев пригладил бороду и, деловито распоряжаясь, повел выделенных ему казаков за послушником, через заросли осин и рябины, к невидимому отсюда оврагу. Яркие красные ягоды гроздьями свисали с веток.

– К морозной зиме, – вполголоса заметил отец Амвросий. – Ничего, перезимуем теперь. Еще б Господь помог с охотою.

– Поможет.

Обернувшись, атаман махнул рукой, направляя отряды:

– Вы – туда, слева, вы – справа рощицу обойдите, там и затаитесь, в урочище, ну а мы за овражком засядем. Ветер, слава богу, оттуда – не должен бы почуять зверь.

Иван не предупреждал охотников, чтоб вели себя осторожно, не разговаривали, не чихали, не кашляли – это и так было понятно всем, да и казаки – люди опытные, не дети малые, что их зря учить?

Проводив взглядом скрывшиеся в лесу отрядцы, Еремеев чуть выждал и направился через осинник, туда, куда не так давно ушли загонщики – к оврагу, оказавшемуся довольно крутым и глубоким, правда, едва заметным из-за разросшегося орешника и густо взявшейся по краям малины.

– Вот тут, в малине, и сядем, – указал атаман. – В оба смотреть, слушать!

На чистом белесом небе появились небольшие облака, тучки, пошел легкий снежок, тихий и редкий, вовсе не скрывавший видимость. Тусклое сибирское солнце то пряталось за облаками, то вновь показывалось, зажигая заиндевевшие с утра деревья сверкающим золотым светом. Оттого и лежавший под ногами снежок – еще едва взявшийся, без сугробов – тоже казался золотистым, а чуть впереди, у елей – уже отливал густо-зеленым.

– Господине… – тихо прошептал позади верный оруженосец Яким. – Я пищалицу твою прихватил, хитрую.

– То и славно, – повернув голову, тихо-тихо отозвался Иван, улыбнулся. – Вдруг да и сгодится? Хотя порох, оно, конечно, надо беречь.

Вообще-то пороха да всех пищально-пушечных припасов хватало, Строгановы на этом не экономили, струги загрузили щедро. И все равно – запасы-то не бесконечны, и тратить их на дикого зверя совсем неразумно. Сотня здоровущих мужиков – неужель рогатинами не управятся?!

Что ж, в каждом отряде по одной пищали было – на всякий случай, Иван Егоров сын Еремеев, несмотря на молодость свою, атаманом был осторожным и без толку рисковать не любил, чувствуя себя ответственным за всю ватагу. Одно дело – свою голову подставлять, и совсем другое – чужие.

Кстати, чужие, недавно прибившиеся по пути казаки – Карасев Дрозд, Лютень Кабаков, Исфак Шафиров – службу в новой сотне несли справно, правда, особой воли им пока не давали, присматривались, вот и на охоту взяли лишь белобрысого татарина Исфака, остальных оставили часовыми.

Солнце зашло за облако, сразу сделалось темнее и как-то спокойнее, тише – резко оборвала свое чириканье надоедливая синица, даже дятел стучать перестал: то ли уснул, то ли задумался, то ли просто прислушивался к чему-то.

Вот и охотники прислушивались, бросая напряженные взгляды на небольшую поляну близ устья оврага – именно туда, по сути, и должна была выбежать дичь. А вокруг росли могучие кедры, рвались вверх сосны, и стройные ели царапали небо своими мохнатыми вершинами. Стояла полная тишь… Нет! Вот снова чирикнула синица. А вот вороны закаркали, слетели стаей с ветвей… Напугал кто-то?

Чу! Где-то невдалеке, за кедрами, вдруг затрубили рога! Глухо рокотнули барабаны, загудели трещотки – загонщики погнали дичь!

Казаки радостно переглянулись, покрепче перехватывая рогатины, кто-то скинул лук…

К звукам охотничьих рогов вдруг присоединился еще один звук – рев, басовитый и утробный, реветь так мог какой-то крупный зверь… И в самом деле крупный – земля уже ощутимо дрожала, вот-вот – и на поляну выбежит… олень? Лось? Кабан?

Нет, скорее уж – целое стадо! Земелька-то вон как дрожит… даже кедры колышутся.

Как все, Иван азартно привстал, выглянул из-за кустов… и ахнул! Ломая крутыми, заросшими густой длинной шерстью боками вековые деревья, на поляну выбежало огромное, в три человеческих роста, чудище с большими бивнями и длинным хоботом-носом.

– Батюшки, свят-свят-свят! – несколько опешив при виде подобного чуда, закрестились казаки.

Лучше б они не высовывались! Заметив людей, непонятная, но видно, что хорошо уже разозленная зверюга, взревев, кинулась на людей! Что такому овражек? Перемахнет, даже и не заметит.

Что там такое?

– Эй, стой, куда?!!!

Поздно…

Наперерез громадине бросились двое молодых казаков с рогатинами, в одном из них Иван узнал бугаинушку Михейку Ослопа – зверюга просто поддела здоровяка бивнем, забросив на деревья, другого, похоже, собралась просто растоптать… Маленькие глазки чудовища налились кровью, взметнулся вверх хобот…

И тут прозвучал выстрел.

Зверь застыл, словно бы наткнулся на какое-то препятствие, взревел, передние ноги – колонны! – его подкосились, и непонятное животное тяжело рухнуло в снег.

– Прямо в глаз, – отдавая пищалицу оруженосцу, не удержавшись, похвастался атаман. – Как белку.

Товлынг – именно этого зверя и описывал недавно Маюни. К поверженному исполину уже бежали охотники, с любопытством глядя на целую гору шерсти и мяса.

На другую мелочь – типа выскочившего из рощицы кабана, с хрюканьем проскочившего вдоль оврага, или оленя – уже никто не обращал внимания. И так уже было много – всего.

– Ну, что стоите? – пнув зверюгу ногою, засмеялся Иван. – Добычу, чай, освежевать надо. Да еще подумать: как столько мяса унести? Да! Что там с Михейкой-то?

– Да сняли уж с деревины… Ребра три сломано, а так ничего, цел.

– Вот и слава Богу! Еще бы знать, атамане, можно ли эту зверюгу есть?

– Так посейчас и попробуем! – азартно потер руки выскочивший вперед Силантий. – Верно, Иван свет Егорович?

Атаман махнул рукой:

– Попробуем, а чего ж? Костерок разложите да свежуйте уже.

Шкура у товлынга оказалась прочной, не всякий и нож брал, немало пришлось повозиться, прежде чем сняли да начали резать добытого исполина на куски. Снег быстро окрасился кровью, дымясь на легком морозце, повалилась в овраг требуха из вспоротого брюха, возившиеся вокруг добычи охотники казались муравьями, пожирающими дохлую ящерицу.

– Такой зверь в индусских землях бывает, – довольно пояснил отец Амвросий. – Зовут его слон. И в Африке он тоже водится, и даже шахматная фигура такая есть.

Послушник Афоня подскочил ближе – любил парень святого отца послушать да потом истолковать по-своему:

– Ну, шахматы-то мы, спаси, Господи, есть не станем. А вот эту животину… Ох, упаримся и таскать! Сани надобно ладить.

– Для саней, Афонасий, путь надобен, – резонно возразил священник. – А тут какой путь? Одни тропы звериные. Аль ты просеку хочешь устроить? Так умаешься.

– Просеку? Не… хы… – Юноша смущенно потупился и развел руками. – Чувствую, придется все на своем горбе таскать.

– Ничо! Своя ноша не тянет.

…До ночи такую гору мяса не вынесли – слава богу, успели освежевать. Отставили сторожей, шестерых молодых казаков и с ними – седьмым – Афоню, как человека в ратном деле опытного и такого, что вполне положиться можно. Пищали оставили, припас ружейный и все такое прочее, без чего воин – не воин. Здесь Еремеев перестраховывался – никаких лихих людишек в ближайшей (да, верно, и не в ближайшей тоже) округе не имелось… разве что – звери. Такие вот, как этот исполин. Впрочем, вряд ли они б на людей напали. Зима еще толком не началась, волки ходили сытые, а лоси к костру не пойдут… не должны бы, хотя, конечно, и могут: корова, она и есть корова, скотина непуганая.

На следующий день, с утра, занялись засолкой – что уж смогли, насколько хватало соли. Впрочем, казаки были настроены оптимистично: зимы за Камнем морозные, так что не пропадет мясо-то, даже и не засоленное.

– Вот это зверище! – хохоча, удивлялись девчонки. – Этакого на всю зиму хватит.

Мясо товлынга оказалось вполне съедобным, вкусным, чему все были рады. Кто-то из девушек затянул песню, казаки с охоткою подхватили:

Ой ты, гой еси, добрый молодец,
Добрый молодец да лихой казак…

В небе ярко сверкало солнышко, золотившийся на тонком речном ледку снег в остроге и на берегу таял под ногами, чернел – тепло еще было.

Добрый молодец да лихой казак…

Песни звучали недолго – ближе к обеду вернулись посланные за мясом носильщики. Вернулись обескураженные, сразу бросившись с докладом к атаману: нету, мол, мяса-то! И караульщиков оставленных нету.

– Как это нету? – удивленно переспросил Иван. – А что есть тогда? Следы-то какие-нибудь остались?

– Да мы толком и не приглядывались. – Силантий Андреев, почесав затылок, оправдывался, переминаясь с ноги на ногу. – Поискали, конечно, да, никого не найдя, – сразу сюда.

– Ладно, – выслушав, атаман потрогал шрам на виске, – придется уж мне самому прогуляться, приглядеться – как там да что. Отец Амвросий! За старшого остаешься в острожке. Маюни мне позовите… ну, остяка нашего, проводника.


Небольшой – в пару дюжин казаков – поисковый отряд собрался быстро. Вооружились саблями, пиками да пищалями, зашагали: впереди – Маюни с атаманом, за ними – все остальные. Немец Ганс Штраубе тоже на поиски вызвался, вместо берета на голову шапку татарскую нахлобучил, что в Кашлыке-Сибире добыл. Хорошая шапка, теплая, кунья.

И вечер, и прошедшая ночь нынче простояли бесснежные, так что все пространство на поляне у оврага как было еще вчера затоптано охотниками, так и оставалось – ничьих следов не разберешь. И – ни мяса не было, ни караульщиков! Одни кости кругом да от кострищ вчерашних проплешины тут и там чернели.

– А вот здесь, стало быть, у караульных костер был… – Иван присел на корточки, потрогал рукой пепел. – Теплый еще, не успел до конца остыть.

Немец-кондотьер наклонился, тоже протянул руку, потрогал…

Атаман повернул голову:

– Что скажешь, Ганс?

– Скажу, что враги могли подобраться оврагом, – оглянувшись, заметил наемник. – Просто подползли незаметно да на стрелы взяли.

– Я тоже так думаю, что оврагом. Пойдем-ка, поглядим… – Еремеев поднялся на ноги, оглянулся. – Маюни, ты с нами?

– Нет, – покачал головой проводник. – Пойду в лесу посмотрю, да-а.

– Хм – в лесу, – глянув в спину отроку, хмыкнул немец. – И что он там хочет найти?

– Наверное, то же самое, что и мы – в овраге. – Атаман оглянулся, махнул рукою казакам. – Рощицу осиновую прочешите. И ельник. А мы тут глянем.

Иван, а следом за ним и Штраубе быстро спустились в овраг…

– Ого! Тут явно целый плутонг прополз! И камни… – споткнувшись, удивленно заметил наемник. – Камни какие-то… часть – в крови. Что же они их – не на стрелу, а просто камнями закидали тупо? А потом – унесли с собой? Зачем? Хотя тела, конечно, могли и где-то здесь бросить. Надо искать. Ого!

Немец вдруг застыл, склонился:

– Иоганн, друг мой! Да тут след!

– И у меня след, – откликнулся атаман с другого конца оврага. – Иди-ко, глянь!

– Так и у меня есть на что посмотреть!

Хмыкнув, Штраубе тем не менее исполнил приказ атамана – подошел, глянул… Странный оказался след. Такой же, как тот, что сам Ганс только что видел. На снегу четко отпечатался след босой человеческой ноги! Огромных размеров!

– Однако, и лапища! – негромко присвистнул Иван. – Как полторы моих. Что там наш проводник о людоедах рассказывал?

## Глава IV. Осень – зима 1582 г. Низовья Оби. Твари

– Менквы! – едва спустившись в овраг, с ходу заметил Маюни. – Это менквы! Сожрали все мясо, часть с собой унесли. И казаков ваших – увели. Не всех.

– Это ты с чего решил, что увели?

– По следам, – отрок махнул рукой. – Там, в роще. Гляньте-ка.

В осиновой роще, располагавшейся невдалеке от оврага, похоже, и разыгралась самая драма. Как понял Иван, неизвестные вражины – что ж, пусть пока будут менквы – атаковали тупо, решив взять не умением, а нахрапистостью, числом и силой. Просто выскочили из оврага, набросились, хватили мясо да убежали в рощу – казаки погнались, стреляли – на снегу еще была видна кровь, – но справиться с менквами не смогли ввиду количественного перевеса и грубой силы последних.

– Смотрите, смотрите, вон там! – закричал из-за деревьев остяк.

Казаки повернули головы, увидев застрявшую в ветвях шапку.

– Овдея шапчонка-то, – шепотом признал Силантий Андреев. – Из нашего десятка парень.

– Знаю Овдея. Козаче добрый. – Еремеев внимательно осматривался вокруг, в сердце его томилось какое-то нехорошее предчувствие, белесый шрам на виске ныл, словно к резкой смене погоды… или – к чему-то плохому.

Вот это-то плохое и случилось: первое растерзанное тело обнаружил Силантий, именно что растерзанное, и – почему-то без головы. Второе – тоже обезглавленное – увидал Маюни, позвал казаков, пробормотал про себя что-то.

– Что ты там говоришь-то? – не разобрал атаман.

Остяк обернулся:

– Менквы мозг кушать любят, да-а. Вот головы и забрали. Будут по пути домой лакомиться – пленники-то им не нужны, только еда, мясо.

– Это наши казачины для них – мясо?! – в ужасе перекрестился Андреев. – Господи, прости мя…

– По пути домой, говоришь… – Иван потрогал побелевший шрам. – А где у этой погани дом?

– На севере, – повел плечом остяк. – Где тепло. Осенью менквы редко сюда забредают, да-а. Нынче, видать, за товлынгами шли, запромыслить хотели. А тут мы…

– Слушай меня, козаче! – Еремеев принял решение сразу же, без раздумий, подозвал всех. – Вражин мы нагоним и наших, покуда не съеденных, – отобьем. Только времени терять нельзя ничуть, дорого время-то! Пока суд да дело – Афоню да прочих и сожрать могут, так что возвращаться не будем – пойдем по следам. А вы, двое, – атаман ткнул пальцем в молодых парней, – побежите живо в селенье, расскажете там все. До нашего возвращения, как я и говорил, отец Амвросий – за старшого. Расскажете все, вернетесь – похороните наших с честию. Все! Исполняйте.

Молодые воины вытянулись, поклонились своему атаману да быстро зашагали к тропе, к той, что вела в селение. Все остальные – восемнадцать душ, проводника не считая – повернули вслед за Иваном. Вел казаков Маюни, вел хорошо, знающе – то и дело показывал атаману приметы: вон тут следы, вон там – кора у дерева ободрана, а там – гнездо птичье разорено.

– Менквы выносливы, – предупредил Маюни. – Идти могут долго и быстро, да-а.

Еремеев покачал головой:

– Ничего! Не сегодня-завтра нагоним, и уж тогда… Бедные твои менквы!

– Никакие они не мои!

…Посланные в селенье казаки не то чтобы вызвали панику – не того сорта подобрался там народ! – однако смутили сердца у многих, не только у красных дев.

Назначенный за старшого отец Амвросий, отпев погибших столь страшной смертью казаков, усилил караулы и без надобности выходить в лес запретил. Темнело нынче рано, да и дни начались ненастные: с непрерывно валившим снегом, с пургою, с волчьим по ночам воем – будто по покойнику – тоскливым, страшным. Часть казаков собирались частенько в атамановой избе послушать священника да, посидев дотемна, уходили спать. Никто на острожек не нападал, никакие людоеды вокруг частокола, алчно облизываясь, не бродили. В общем, тоскливо жили. Все… окромя некоторых.


– Ну, за идола златого! – подняв чарку, негромко промолвил Карасев Дрозд. – Чтоб мы его нашли. Мы, а не другой кто-то.

Мосластое лицо его раскраснелось не столько от выпитого – что там будет, с бражицы-то? – сколько от распространяемого от открытого очага тепла, едкого дыма да дурных, упорно лезущих в голову мыслей.

Мысли сии поддерживали и другие участники скромной попойки – здоровяк и палач Лютень Кабаков и белобрысый татарин Исфак Шафиров, несмотря на запреты своей веры употреблявший бражку с напором и удовольствием, ничуть не меньшим, нежели у его православных собутыльников.

Так само собой получилось, что располагавшаяся на окраине селенья землянка их ныне оказалась в полном распоряжении трех дружков, все остальные жильцы – казаки младые – либо ушли с атаманом на поиски пропавших, либо сами пропали, сгинули.

– Помянем бедолаг. – Дрозд маханул сразу целый туес, что вызвало явное неудовольствие среди его сотоварищей.

– Э, ты что так хлебаешь-то?! – сжав огромные кулаки, грозно набычился Лютень.

Шафиров же Исфак поиграл желваками и сунул руку под стол… к ножу засапожному – чтоб доставать удобней.

Видя такое дело, Карасев замахал руками:

– Да ну вас, робяты, да ну. Случайно вышло. Боле не буду, ага.

– Не будет он, – зло ухмыльнулся татарин. – Браги-то мало осталось. Да и ягод засушили мало – до весны не хватит на бражку-от. Что делать-то будем – сопли жевать?

– У девок все ягоды. – Дрозд плотоядно втянул носом воздух и тут же закашлялся, изрядно глотнув дым. Выругался:

– Тьфу ты, черт! И когда только отсель выберемся?

– Эх, на Москву бы… – погладив плешь, поддержал его Лютень. – В усадебку, с девками, хы.

– Девки – это не худо, – Шафиров согласно кивнул и скривился, будто у него вдруг внезапно заныл зуб. – И у нас, чай, есть девки-то. Девственницы! Одна другой краше.

– Ну, положим, девственны-то сейчас и не все, – глумливо ухмыльнулся Дрозд. – Вон Авраама рыжая с Кольшей кормщиком скурвилась, да и иные тож…

– Плохо, что не с нами. – Исфак скривился, побарабанил пальцами по низенькой лавке, скорее даже – просто нешироким нарам. – И плохо, что бражка кончается. Где новую будем брать?

– Так у девок ягод спросить можно…

– Ягод, – передразнил Карасева Лютень. – Спросить… А я бы, братва, так просто взял! И ягоды, и самих девок… ужо пошшупал бы за титьки, ага!

– Нельзя. – Дрозд с видимым сожалением скривил мосластое, будто у некормленой лошади морда, лицо. – Атаман строгий приказ дал.

– Дать-то дал, – зачем-то оглянувшись по сторонам, понизил голос татарин. – Так ведь и мы не дураки, ага! Я слыхал, девки завтра в лес собираются – тут, недалече, к роще, рябины нарвать. У Амвросия вчера отпрашивались – я слыхал.

– Ну?! – Дрозд с Лютенем заинтересованно переглянулись. – И собирались, и что с того?

– Ох, лю-уди, – Шафиров покачал головой, плоское лицо его искривила жестокая усмешка. – Так нам ведь завтра не в караул, не нести сторожу. Вот и полакомились бы – и рябиной… и девками. Они ведь не все пойдут – трое только. Как раз на нас троих. А девки красивые, ядреные, сами видели – кровь с молоком, якши!

Прищелкнув языком, татарин долил остатки браги и, подмигнув собутыльникам, спросил:

– Разве справедливо, когда у одних – красные девы, а у других – ничего?

– Знамо, несправедливо, – согласно протянул Дрозд. – Да ведь боязно: узнают – казнят! Девки-то молчать не будут.

– А мы сделаем так, чтоб замолчали. Навсегда, – тихо промолвил Шафиров. – Потом все на людоедов свалим – мол, они.

– Не поверят!

– Поверят! Почему нет? Людоеды казакам головы оттяпали… и мы девкам оттяпаем. После того, как…

– Верно! – Лютень Кабаков охотно подхватил идею. – Хорошо придумал, Исфак!

– Хорошо, да не очень. – Опасливо ежась, Карасев допил брагу. – А вдруг да увидит кто?

– Не увидит, – ухмыльнулся белобрысый. – Я продумал все. Завтра мы совсем в другое место отпросимся, пойдем в березняк, бересты на туеса нарвать. Пройдем, чтоб все видели… а уж оттуда, тихонечко – к рябинам да к девкам… Все хорошо сладим, ага! Только потом надо… ну, чтоб кровищи поболе было. Как там у людоедов!..

– Славно! – Лютень азартно потер руки. – Ну и славно же! Ужо душеньку-то потешу, ух!

Взгляд его маленьких, вспыхнувших лютым огнем глазок вдруг сделался таким диким и страшным, что невольно отпрянул не только трусоватый Дрозд, но и сам придумщик всего дела – татарин Исфак. Правда, быстро со своим испугом справился и еще больше подлил масла в огонь:

– Поймите ж вы: никто ничего не узнает, а мы потешимся. Неужель ты, Дрозд, бабу не хошь?

– Да хочу!

– А ты, Лютень?

– Ох, сказал бы я…

Если б плешивый сказал сейчас, чего он на самом деле хочет, скорее всего, слабый душонкою Карасев Дрозд отказался бы напрочь от всего этого дела, перебился бы как-нибудь и без баб, впервой ли? Догоняя с приятелями струги молодшего атамана, Лютень не только о златом идоле думал, но и кое о чем другом. Знал уже хорошо, что место палача в ватаге Ивана Еремеева давно пустует, и вот это-ту немалую должность Кабаков и надеялся занять – ибо кому еще-то? Разве ж тут такие мастера есть, чтоб кнутом могли, ежели надо, враз перешибить человеку хребет, а ежели не надобно – то просто так постегать, до крови, до утробного крика, до губ искусанных? Крики, боль, страх – вот что притягивало Лютеня издавна, вот что манило, вот в чем он был мастак. Вот и в ватаге хотел так же… да не понадобился, за что, оправдывая свое прозвище, и затаил на молодого атамана самую лютую злобу, такую, что сводило скулы да хотелось все вокруг крушить и бить, бить, бить! Так, чтобы на разрыв кожу… до хребта!

– Ай, Исфак, славное ты задумал дело!

Шафиров ухмыльнулся – как он ненавидел сейчас этих урусутских девок! И казаков ненавидел… помнил Казань. Почти тридцать лет прошло, а вот поди ж ты – помнил. И как мчались урусуты стальной лавою у Арских ворот, как жгли, убивали, мучили… Исфак до сих пор иногда в холодном поту просыпался, благодарил Всевышнего, что от лютой смерти упас.

– Ой, девы, денек-то сегодня какой выдался! – выглянув в дверь, Настя прищурилась от бьющего прямо в глаза солнца.

Каштановые, с золотистыми прядями, волосы ее уже отросли, но все же еще коротки были для кос, вот девушка и не заплетала – стеснялась… или ей простоволосой ходить нравилось? Да посматривать вокруг этак с вызовом… Не на всех посматривать, на одного – на Ивана. Запал молодой атаман в душу прекрасноокой деве, да так запал, что и не выгнать… да и не очень-то хотелось гнать-то! Настя прекрасно знала, что и она нравится этому сильному и красивому парню с белесым шрамом на правом виске – от стрелы отметиной. Слава богу, мимо прошла стрела-то, лишь чиркнула – Господь упас! А если б не упас, если бы… Кого тогда Настя теперь любила бы? Любила, любила, хоть и сама себе в этом боялась признаться… А вот интересно – Иван-то любит? Или просто так все? Просто соблазнить хотел… да нет, не похоже! Вон, когда смотрит – очи какие у него бездонные, вроде и светлые, а с неким темным отблеском грозовым. Ах, Иване, Иване, молодой казак…

– О чем, подружка, задумалась? – спросила, подойдя, рыженькая Авраама. – Небось, о воеводе нашем?

Кто-то из девушек тут же поддакнул:

– Ага, ага!

– Да ну вас, – потупив глаза, обернулась Настя. – Кто бы говорил! Да и вообще ничего промеж нами такого нету.

– Ага, ага, нету. Ой, девоньки, держите меня, сейчас от смеха помру.

Девушки засмеялись, и черноокая Катерина – статная, с бровьми собольими и длинной толстой косою – махнула на них рукой, прикрикнула:

– Окститесь, девки. Нам ли о парнях спорить? Их, парней-то, эвон – сотня целая. Чай, на всех хватит, не подеремся авось.

Тут и Настя засмеялась:

– То-то была бы потеха, коли б подралися! Так и представляю, как мы с Авраамкой друга дружку мутузим, а ты, Катька, Онисье в волосья вцепилась! А казачины вокруг собрались, смотрят… То-то веселье!

– Да ну тебя! – обиженно молвила Катерина. – Вечно что-нибудь этакое удумаешь.

– Да не обижайся ты, Катя! Я ж не со зла.

– Знаю, что не со зла. Но все равно обидно.

– Настюха, дверь-от прикрой – студено!

– Студено? – Настя все же закрыла дверь, как просили, да сразу в темноте и бросила: – Разве ж это студено? Что вы, зим не помните? Бывало, и птицы на лету замерзали.

– А бывало и тепло, – возразила Катя. – Как вот сейчас. Батюшка как-то рассказывал: когда царь-государь наш Иван Васильевич во первый раз на Казань походом хаживал, такая зима стояла, что Волга-река ото льда вскрылась! Вот вам и зимушка.

– Ой, девы, – потягиваясь, поддержала беседу рыженькая Авраама. – Такой теплой зимы, как тут, я и не упомню. Глядите-ка: солнце на небе, вроде бы и мороз должен быть, а тепло, как весной, перед Пасхой. У нас дома, бывало, по весне как зачнут хороводы…

Девушка вдруг осеклась, замолчала… всхлипнула:

– Господи-и-и… и когда ж мы домой возвернемся? Когда казаки идола своего златого добудут?

– Думаю, что того скоро надобно ждать, – утешила подружку Настя, уселась на лежак рядом, погладила рыженькую по голове. – Ничего, не плачьте, девоньки. Летом казаки уж всяко добудут свое идолище поганое. А там – и домой. По рекам, по зимникам – не так и далече.

– Да, недалече, – Катерина согласно кивнула, перебросив косу на грудь. – Только кто нас там ждет-то? Меня так никто. Татары убили всех.

– И меня никто, – тут же послышался тихий, с надрывом, голос.

– И меня…

– И меня…

– А я так и не знаю: жив ли кто из моих? И все равно на родную сторону тянет.

– Дак ведь как не тянуть! Ой, девоньки, какая рябина у нас к осени бывает! Загляденье, а не рябина – гроздья тяжелые, красные, словно персидские бусы.

– Ого! И кто это тебе, Онисья, персидские бусы дарил?

И снова смех – быстро же ушла грусть-кручина, да и чего б ей не уйти: коли глаза на мокром месте, так что от того изменится?

Настя вновь распахнула дверь:

– Ну, вставайте уже, девы! Вон, солнышко-то… А птицы как поют – заслушаешься.

– Это воробьишки чирикают… словно у нас дома.

– А мы за рябиной сегодня. Еще кто пойдет?

– Не-е. Воды натаскаем да баньку устраивать будем. Давно не мылись, ага.

Под баню казаки приспособили ближнюю, у берега, землянку: натаскали туда каменьев с реки, поставили кадки, веников в лесу наломали – любо-дорого вышло! Ну, а как же без бани-то?

Проснувшись да умывшись снежком, девчонки принялись таскать с реки воду – кадок было мало, приспособили и берестяные туеса, и глиняные горшки, крынки. Хорошо таскали, весело – то смеялись, то песни пели, – а конопатившие под строгим приглядом Кондратия Чугреева струги казаки отвлеклись от своего дела, пересмеивались, подпевали. Славно было, на солнышке-то! Раскраснелись девы, полушубки, армячки скинули…

– Ой, девки! – радостно ударил в ладоши один из казачков – молодой светлобровый парень. – Этак скоро совсем растелешитеся!

– Ага – жди-жди, не дождешься!

– Ничо! Лето придет – сами купаться выскочите.

– Охальник! – Проходя мимо, отец Амвросий сурово погрозил казачку кулаком. – Сто поклонов тебе – епитимья!

– Сто поклонов – ништо, – дождавшись, когда священник скроется из виду, усмехнулся парень. – А разделись бы девки – я б, может, и триста поклонов отвесил бы.

– А я – все пятьсот!

На крутояре, в рябиновой рощице, девушки – Настя, Авраама, Онисья – нарвав ягод, уселись на старый, когда-то поваленный ветром ствол. Славный денек выдался: и небо синело, и воздух был прозрачен и чист, и солнышко – вот чудо! – пекло как в апреле месяце, что еще прозывают грязник.

– Одначе, и много чудес в земле сибирской, – прикрыв от солнца глаза, промолвила Авраама. – И зверь этот огромный – мяса-то гора целая, упаришься солить, да и солнце – ишь как припекает… хоть сарафан сымай.

Рыжие локоны девушки горели огнем.

– Так и сымай, – расхохоталась Настя. – Кто нас тут видит-то?

– А ведь видит! – Авраама вдруг дернулась, оглянулась, зябко поведя плечом. – Мне словно кто-то спину взглядом буравит – чувствую. Нехорошим таким взглядом, недобрым.

– Да ну, – махнула рукою Онисья. – Чудится тебе все. Я вот – так ничего такого не чувствую.

– А я чувствую! – Рыженькая упрямо набычилась. – Со мной частенько такое бывает. Вот как-то, помнится, дома еще, пошли с подружками купаться на старую мельницу, а парни незаметно за нами – подглядывать. Так я их сразу почувствовала.

– И что? – улыбнулась Настена. – И вправду подсматривали за вами парни-то?

– Конечно, подсматривали! Не я одна заметила.

– А вы?

– А что мы? – Авраама неожиданно зарделась. – Разделись да в воду – пущай себе смотрют, охальники, хоть глаза сломают! Мы-то, чай, не уродки какие – чего б и не посмотреть?

– Ой, Авраамка… Молиться чаще надобно те!

Онисья покачала головой с укоризной, а Настя, наоборот, поддержала подружку одобрительным смехом:

– Ну и умницы! Я бы тоже так сделала.

– Брр… – пригладив упавшие на лоб волосы, Авраама снова поежилась. – Ну ведь чую, что смотрят.

– Может, казаки?

– Может… А может, и нет. Ой, девоньки, отец Амвросий вчерась какие-то страсти про людоедов рассказывал! Ужас один, ага.

– И я, и я слышала, – оглянувшись на шумевший за спиной лес, боязливо поддакнула Онисья. – Ой, девки, кажись, ветка шевельнулась. А ветра-то нет!

– Так, девки! – живо стрельнув глазами, словно какая-нибудь атаманша, скомандовала Настена. – Сидим пока как сидели, никуда не ворочаемся, не смотрим.

И так скомандовала девчонка, с таким грозным видом, – попробуй ослушайся! Покусала губу, локоны растрепавшиеся пригладила, дальше продолжила шепотом:

– Точно: там, в чаще, кто-то есть. И это не зверь – зверя-то мы вряд ли заметили б. В можжевельнике таятся… думаю, несколько, хорошо, что ты, Авраамка, почуяла, а то б…

Рыженькая кивнула:

– Ой! А нам ведь как раз через лес возвращаться, по тропе. А ну как накинутся? И вскрикнуть не успеем.

– Так оно, – задумчиво прошептала Онисья. – Оно так! И, если там казаки, это одно, а если… кто другой – совсем другое.

– Не совсем так, подруженька. – Настя резко дернула головой. – Вовсе даже не так!

– Не так? А как же?

– А вот как, – карие глаза девушки сверкнули решимостью и отвагой. – Казакам нас трогать строго-настрого запрещено, так?

– Так…

– Значит, эти – если то казаки – запрет строгий нарушили.

Авраама пожала плечами:

– Может, они посмотреть токмо. Посмотрят да уйдут.

– На что смотреть-то? – резонно возразила Онисья, закинув за спину свою белую, словно лен, косу. – Мы, что, купаться собрались или на солнышке загорать? Так не лето. Не-ет, если что и задумали казачины – так недоброе.

– М-да-а-а, – искоса поглядывая на подруг, протянула Настя. – На помощь не позвать – далеко, не услышат. И не убежим, не уйдем – поймают. Хорошо б из лесу сюда, на полянку, выманить… чтоб наверняка…

– Что – наверняка? – Онисья с Авраамой переглянулись.

– А вот что! – наклонившись, Настена достала из корзинки… небольшой остяцкий лук и стрелы.

– Ого! – удивились девчонки. – Откуда у тебя это?

– Маюни подарил.

– Этот самоед-то дикий? Вогулич?

– Сами вы дикие, – обиделась Настя. – А Маюни – славный. Мой друг.

– Видали-видали, как он тебя стрелой бить учил. На струге еще… Так ты что это удумала? – вдруг ахнула Авраама.

– Да, – спокойно кивнула Настена. – Убить.

– Убить?!

– Ну, или ранить, – повела плечом девушка. – Вы что же думаете, после того, что сотворят, они нас в живых оставят? Чтоб самим потом – под плеть, а то и в петлю пойти? Иван свет Егорович – атаман крутой, ослушания не потерпит.

– Знамо, что не потерпит, – побледнев, промолвила Онисья.

Настя нехорошо прищурилась:

– Вот и думайте!

– Так ты все уже… за нас…

– Тогда слушайтесь меня, коли жить хотите, – решительно заявила девчонка.

Ох и глаза у нее были сейчас! Пылающие, дикие… Такая точно убить сможет, что уж и говорить.

– Вот что, – не оглядываясь, быстро продолжила Настя. – Я сейчас отойду, а вы… кто-нибудь из вас – раздевайтесь.

– Как – раздеваться? – опешила, зарделась Онисья. – Догола?

– Догола. А как вы думали? Кто-нибудь из вас… скорее решайтесь.

Авраама подергала рыжую челку:

– Я, если надо, могу…

– Вот и славно… Обожди немножко. Ой!

Поднявшись на ноги, Настасья прихватила корзину и, вдруг скривившись, принялась громко, с надрывом стенать:

– Ой, лихо мне, лихо! Ой, живот, девы. Схватило… Отойду-ка за куст, ага… А вы подождите.

Блеснув карими очами, девушка быстро скрылась в кусточках, затаилась, наложив на тетиву стрелу… Теперь только ждать осталось. Может, и не так все, как подумалось, но – береженого Бог бережет, так-то!

А на полянке возле рябиновой рощицы между тем разворачивалось прелюбопытнейшее для похотливого мужского глаза действо.

Резко вскочив на ноги, рыженькая Авраама вдруг громко заверещала и с криком: «Ой, какой-то жук за шиворот забрался!» – быстро стащила с себя сарафан, а следом за ним – и рубаху, оставшись в чем мать родила. Небольшого роста, белокожая, с грациозным, словно у лебедушки, станом и крепенькой, с припухлыми розовыми сосками, грудью, Авраама была очень красива – и прекрасно это знала. Красивые девушки вообще врут, когда говорят, что не догадываются о своей красоте! Эта вот, рыженькая, никому не лгала: ни себе, ни людям, ни неведомым – добрым или злым – зрителям, таившимся сейчас в можжевельнике.

Впрочем, таились они недолго. Не успела Авраама, явно любуясь собой, покрутиться, подставив подружке спину якобы для поисков мифического жука, как из лесу выскочили трое мужиков и что есть мочи понеслись к девкам:

– А ну-тко, девы! Ужо посейчас… ужо…

Всех троих девушки знали, не так, конечно, чтоб уж очень хорошо, но знали, в ватаге видели – та самая троица, что нагнала струги на лодке: белобрысый нелюдимый татарин Исфак, мосластый, с лошадиным лицом, Карасев Дрозд – мужичонка так себе, недалекий – и здоровущий звероватый Лютень с обширной, сверкающей на солнце плешью. Лютеня в ватаге никто не любил – побаивались за нрав свирепый, обожглись уже как-то раз казачки, подразнили… потом едва ноги унесли, да и не унесли бы, коли б сам атаман не вмешался. С самого начала, как только приняли в круг, эта троица всегда держалась наособицу, ни с кем не дружилась. Для общения им вполне хватало друг друга… а вот теперь, видать, захотелось дев. И златого идола они тоже хотели, значит – вовсе не собирались оставлять девчонок в живых.

Рассудив так, Настена больше не думала – просто прищурила левый глаз да потянула наложенную на тетиву стрелу…

Лютень догнал бросившихся бежать дев первым, поймал голую Авраамку за локоть, швырнул на проталину и вдруг, вытащив кнут, принялся хлестать, хлестать, хлестать… несчастная девушка закричала, закрывая лицо руками… Плешивый палач осклабился да, пнув девчонку в бок, снова занес кнут… Замахнулся, да вдруг обмер, осел, повалился наземь в подтаявший на солнышке снег. В толстой шее Лютеня торчала тонкая остяцкая стрела с серыми перьями трясогузки, из раны толчками выбивалась кровь.

– У-у-у! – силясь подняться, утробно завыл палач.

Собравшись с силами, вытащил из горла стрелу… пару раз дернулся… и застыл, широко раскинув в стороны руки.

Тем временем еще одна из дюжины выпущенных Настеною стрел поразила в бок Дрозда Карасева. Оба – Дрозд и татарин Исфак – уже раздевали Онисью, бросив девчонку в снег, рванули одежку, растелешили… лапали за грудь…

– Ай-у-у-у! – схватившись за бок, закричал, заканючил мосластый. – Ой, мочи нет, нет…

– Бежим! – взглянув на поверженного Лютеня, живо сообразил татарин. – Тут где-то стрелки у них, лучники! В лес, живо!

– Ой, бок ты мой, бок! – снова заныл Карасев.

Однако же совет своего напарника исполнил вполне даже проворно – плюнув Онисье в лицо, побежал, охая и держась за бочину.

Настя послала пару стрел им вослед… не попала да махнула подружкам рукой:

– Вот что, девы, вдоль реки обратно пойдем.

– Там же болото!

– А в лесу – эти. Как сами-то?

– Да ничего, – неожиданно улыбнулась Онисья. – Платье токмо порвали – жалко, да в морду плюнули. Ничо! Это вот Авраамушка, бедолага… Больно, поди.

– Да уж – больно, – со стоном потрогав кровавые рубцы, рыженькая со страхом покосилась на мертвого. – У-у-у, злыдень! Поделом тебе, поделом.

– Это я виновата – замешкалась, – покусав губу, тихо призналась Настя. – В тебя боялась попасть.

– Так ведь не попала ж! Ничо. Ой, Настена, кабы не ты… не знаю, что и было б!

В острожек девушки вернулись к вечеру – без рябины, с трясущимися от пережитого ужаса губами. Обо всем отцу Амвросию и поведали, Авраама даже показала рубцы от кнута на обеих руках, хотела было и на спине показать, да священник, поспешно перекрестясь, замахал руками:

– Верю, чадо, верю!

Поначалу отец Амвросий намеревался пустить по следам злодеев погоню, но по здравом размышлении раздумал: у беглецов сто дорог, а места вокруг незнаемые – куда идти, на ночь-то глядя? Да людоеды еще, об этих тварюгах тоже забывать не следовало. И мясо нужно было солить – забот хватало.

О произошедшем долго судачили казаки – ничего ведь не скроешь! Ругали «воров», жалели девчонок, особенно – Аврааму, ей ведь больше всего досталось. Рыженькая, впрочем, не печалилась: ее воздыхатель и, верно, будущий жених светлобородый кормщик Кольша Огнев после всего случившегося разве что на руках не носил свою пассию. А та и рада была, а как же! Гуляли с кормщиком бережком, по кусточкам тискались.

– Коленька, а ты меня правда-правда любишь?

– Конечно, люблю! Больше жизни самой.

– Это хорошо…

– А ты, Авраамушка? Ты меня любишь?

– Ой… не знаю, наверное…

– Душа моя вся тобой полна, люба! Еще раз скажу, не поленюся: коли пойдешь за меня, все для тебя сделаю! Жить как царица будешь.

– Не врешь?

– Да что ты! Христом Богом клянусь. Хочешь, перекрещусь?

– Поцелуй лучше… Да осторожней руками-то – спина болит еще.

– Ах ты ж моя любушка!

На Настену тоже косились, показывали пальцами – вон, мол, она! Из лука остяцкого самому главному злыдню засадила стрелу в шею. Молоде-ец! Токмо… бедовая жена из такой оторвы выйдет! Ох, атаман, атаман… Тут уж теперь и не скажешь: кто в семейке – коли сложится – за главного будет?


Ивану снились карие, с золотой поволокой глаза, милое лицо с тонкими и, кажется, уже такими родными чертами, каштановые, словно ветки дуба, волосы со светлыми, падающими на лоб прядями… Тонкий стан, нежная, золотистая кожа, ах… когда ж доведется эту кожу погладить, почувствовать нежное шелковистое тепло? Когда? Когда же?

– Атамане, поднимайся скорей! Вогулич наш следы в лесу видел.

– Следы? – еще до конца не проснувшись, Еремеев оторвал голову от брошенного на лапник армячка, непонимающе глядя на верного оруженосца Якима.

Спали казаки в шалашах – не ленились, рубили на ночь пушистые еловые ветви – долго ли?

– Что за следы? Какие?

– Да он сейчас сам расскажет, позвать?

– Не надо. – Атаман поспешно нахлобучил шапку. – Сам выйду к костерку. Костер-то горит, чай, еще.

– Гори-ит.

Стоял тот самый ранний предрассветный час, когда солнце едва окрашивало золотисто-алыми зарницами синее ночное небо, дневные птицы еще не начинали петь, а ночные уже угомонились, и оттого кругом царила столь глубокая, до звона в ушах, тишь, что, казалось, крикнешь – и за сотню верст услышат.

На небольшой, расчищенной от снега полянке неярко горел костер, как говорили казаки, шаял. Теплились красным уголья, пахло остатками вчерашней каши – ее-то с удовольствием и наяривал прямо из котелка сидевший у костерка Маюни в какой-то куцей, с бисером безрукавке из тонкой выделанной оленьей кожи. Сброшенная малица лежала тут же, рядом, где и бубен, и – в небольшом саадаке – меткий, со стрелами, лук. Новый. Старый-то остяк подарил Насте.

Ишь ты, тоже еще… покривил губы Иван. От горшка два вершка, а туда же – к девкам! С Настеной-то они спелись, правда так, как брат с сестрой. Что ж, пусть…

Присев к костру, атаман погладил шрам и протянул руки к шающим углям:

– Яким сказал, ты какие-то следы видал?

– Видал, да-а. Покажу, идем.

– Так ведь темень же! – усмехнулся Еремеев. – Что и увидим-то?

– Увидим. – Поднимаясь на ноги, подросток потянулся к малице, да, подумав, махнул рукой: тепло вроде.

И в самом деле – тепло, – спускаясь следом за парнем к реке, с удивлением отметил для себя Иван. Ну, не так, как летом… но, примерно, как в апреле. Это перед Рождеством-то! В Сибирской земле!

– Господи! – Оказавшись у неширокой речки, атаман не смог сдержать удивленного возгласа.

Еще бы! Речка-то оказалась без льда – чистая! Черная вода, выгибаясь излучиной, текла за крутой, густо поросший соснами холм, над рекою белесо светилось небо. И правда, не так уж и темно, не так уж…

– Ну, и где тут следы? – негромко поинтересовался Иван.

Маюни приложил палец к губам:

– Тсс! Менквы, словно зверь дикий, чуткие, а по реке звуки далеко идут, да-а. А следы, атаман, вот. Нюхай!

Пожав плечами, Иван принюхался… черт! И как сразу-то не почуял. Дерьмом шмонит так, что хоть нос затыкай!

– Тут, невдалеке, испражнялись менквы, – обстоятельно пояснил проводник. – Запах сильный идет. Недавно они здесь были, да-а.

– С чего ты взял, что это менквы?

– Больше некому. Людей здесь столь много нет. А звери… зверей мы б так не почуяли бы.

– Хорошо. – Подумав, атаман согласно кивнул. – Сейчас рассветет – глянем, что там за отхожее место.

Лучше бы не глядели!!!

Едва начало светать так, что уже можно было рассмотреть хоть что-то, Еремеев и Маюни осторожно зашагали на запах. Пробирались вдоль реки ивами, по-зимнему голыми, но Иван ничуть не удивился бы, если б вдруг увидел на них и листья. А вот почки-то набухли, ага! Сильная, сильная оттепель.

– Вон там, чуть повыше…

– Не свалиться бы невзначай… Ой!!!

Иван не удержался, поскользнулся на какой-то мерзости да кубарем скатился в заросший густыми кустами малины овраг, охнул, протянул руку… И к ужасу своему, уперся ладонью в обглоданное, с комками запекшейся крови тело! Конечно же, без головы… голова валялась рядом – тоже обглоданная и разбитая, видимо, гнусные людоеды доставали, высасывали мозг.

– Что же, они их – сырыми… Огня не ведают?

– Ведают. Только разжигать не умеют, да-а. В стойбищах своих специально огонь поддерживают, сухими сучьями кормят. А ежели вдруг погаснет – виновного тут же съедят.

– Какие милые человецы…


Ивана едва не вырвало – до чего стало мерзко от всей этой вони, от крови, от вида по-звериному растерзанных тел. Именно так – тел, их тут оказалось несколько… почти все казаки. Или даже – все.

– Афони среди сожранных нету, – уже позже, после детального осмотра, сообщил верный Яким. – Там в кафтанах все. Одни клочья, они, конечно, остались, а черного-то подрясника да сермяги нигде не видать.

– Ах, казаки, казаки… – Еремеев тряхнул головой: на виске сильно заныл шрам. – Уготовила вам судьба смерть лютую, жуткую… Ничего! – В светлых глазах атамана блеснула грозовая ярость. – Ничего! Нагоним людоедов, перебьем всех – этаку погань жалеть нечего! К тому ж… может, Афоне бежать удалося? Коли всех сожрали, а его – нет.

Рейдовых казаков – как гордо именовался отрядец – воодушевлять нужды не имелось, все прекрасно себе представляли, с кем связались, видели обглоданные тела друзей, в глазах воинов читалась суровая решимость убивать! Убивать всех людоедов, без сожаления.

В поход выступили тотчас же, как только погребли останки несчастных своих сотоварищей, с этим управились быстро и дальше шагали без остановок, не до привалов было, да и желание имелось лишь одно – догнать.

Шли кедровым лесом, затем свернули к реке, потом вновь вернулись к лесу, на этот раз – сосновому, затем взобрались на пологий холм – хороший оказался тягун, уж пришлось попотеть, тем более с пищалями-то. Меж холмами, вниз, вдоль реки, тянулась узеньким языком свободная от снега долина, исходившая от солнца дрожащим белесым паром. Посреди долины, у небольшой заводи, связанной с рекой широкой, заросшей густыми камышами протокой, виднелись какие-то странные фигуры в количестве десятков четырех особей, мало напоминающих человеческие.

– Менквы, – тревожным шепотом предупредил Маюни.

Атаман вскинул к глазам подзорную трубу, глянул… и ахнул! Людоеды менквы оказались приземистыми и, по всей видимости, очень сильными людьми… все же – людьми! – сутулыми, с несуразно длинными руками и корявыми пальцами, с мощными кривыми ногами, с приплюснутыми черепами. Но самое главное – это были их лица: совершенно зверообразные, злобные, с низким лбом, массивными надбровными дугами и красными, пышущими адским огнем глазками пожирателей человеческого мяса!

Меж собой людоеды держались недружно – собачились, дрались не пойми из-за чего, а вот один подозвал к себе, судя по грудям, женщину, такую же уродливую и кривоногую самку, сорвав с «девы» набедренную повязку из шкур, поставил на четвереньки, с похабным воем пристроил чресла…

– Тьфу ты, Господи, мерзость какая! – выругался Иван. – Что-то я Афони не вижу.

– Они его могут в охотничьей яме держать, – подсказал Маюни. – Той, что на оленей готовили или даже на товлынга. Мяса у менквов нынче много было – сытые. Потому пленников всех еще не скушали, да-а.

– Приготовиться, – шепотом отдал приказ атаман и протянул руку за пищалью. – Рогатины – в первых рядах. За ними – лучники, потом – пищали. С двух сторон обхватим, ударим сообща по моему выстрелу.

– Рогатины вряд ли надо, да-а, – тихо промолвил проводник. – Дедушка мой говорил: менквы сильны и свирепы, обычному человеку с ними не сладить.

– Ничего, мы сладим…

Убрав подзорную трубу, Еремеев зло усмехнулся, но, подумав, все же рогатины решил убрать – даже если и не принимать во внимание предупреждение Маюни, людоеды даже издали казались сильными, куда сильнее обычного человека. Разве что бугаинушка Михейко Ослоп с ними мог бы поспорить – так тот сейчас зализывал раны дома, в острожке.

Как приказал атаман, казаки спустились в долину двумя отрядами, быстро и незаметно окружив ничего не подозревающих менквов – ветер-то как раз дул от них, принося нестерпимую вонь и застарелый запах крови.

– Ну что ж, погань… пришла пора!

Прячась за кустами, Иван прицелился в того самого похотливца, ныне уже успевшего сделать все свои дела и что-то довольно рычавшего, и плавно потянул спусковой крючок. Скрипнула пружинка, колесико ударило насечками по кремню, вспыхнул по полочке затравочный порох…

Бабах!!!

Плеснув по сторонам красным мозгом – или что там у этой твари заместо мозгов? – менкв с пробитой башкой полетел наземь.

Тут же ударили залпы, отправив на тот свет еще с дюжину людоедов, как мужского, так и женского пола. Менквы, озадаченно крутя головами и громко мыча, наконец обнаружили второй отряд – видать, кто-то из казаков неосторожно высунулся из-за деревьев. Да и что теперь было скрываться-то?

Снова залп… А вот засвистели стрелы.

Людоеды даже не попытались ускользнуть, увернуться – похватав камни, тупо бросились на отряд, весьма быстро понеслись, несмотря на неуклюжесть и кривые ноги. Кто-то из менквов завыл, на бегу ударяя себя в грудь могучими кулаками:

– Уа-у-у-у!!! Уау-у-у-у!!!

Часть тварей, кого не поразили стрелы, прорвалась, успела до залпа. Дикари набросились на казаков, вырывая незаряженные пищали, сбивали всей массой наземь, крушили камнями головы, рвали, впивались в горло и с наслаждением пили свежую кровь!

– Не подпускайте их близко! – что есть мочи закричал атаман. – Стреляйте! Стреляйте же, ну!

Выстрелов что-то не слышалось – то ли казаки засадного отрядца опасались попасть в своих, то ли еще не перезарядили пищали… то ли некому уже было стрелять.

– На помощь! – обернувшись, приказал Иван.

Прихватив заряженные пищали, казаки побежали к рощице – туда, где скрывался второй отряд. Кое-кто, несмотря на строгий приказ атамана, схватился за сабли… оказавшиеся пустыми игрушками против сильных и свирепых дикарей. Даже с отрубленными пальцами, с перерубленными руками, даже уже поверженные, людоеды, ненасытные в своей остервенелой лютости и злобе, все равно старались схватить казаков, прошибить череп, дотянуться до горла, убить…

Жуткий вой стоял над долиной:

– Уа-у-у-у! Уа-у-у-у! У-у-у-у!

И только четкий приказ атамана прекратил его на раз:

– Заряжай! Целься… Огонь!

Ахнул залп. За ним – еще один, а между залпами метко били лучники. Тем более что противник тупо лез на рожон, как видно, надеясь на свою нахрапистость и силу. Зря надеялись… против пуль-то.

– Огонь! Лучники – во-он в тех бейте!

Стоило признать, враги оказались весьма опасны – могучие, не знающие жалости дикари, презирающие смерть и совсем не боящиеся пищалей. Разве что гром выстрелов их немного смущал – но перли людоеды безостановочно, не глядя, лезли прямо на стволы. Тут и целиться было не надо, успеть бы под прикрытием лучников зарядить…

– Огонь! Огонь! Огонь!

Лучше всех пригодилась легкая аркебуза веселого немецкого ландскнехта Ганса Штраубе: заряжалась она легко, быстро, да и сам герр Штраубе был весьма ловкий солдат – но и он только и успевал поворачиваться, стрелять… Лично пристрелил около десятка врагов, а то и больше, а вот раненых добивать отказался, сказал, что «солдатская честь» не позволяет.

– Нет, их надо добить! Всех, – после окончания битвы резко бросил Маюни. – Иначе менквы вернутся. Так дедушка говорил, а уж его словам можно верить, да-а.

– Добьем. – Иван потрогал противно занывший шрам и скривился. – Обязательно добьем, а покуда поищем Афоню. Ты, парень, про какую-то охотничью яму говорил?

– Менквы ее должны бы вырыть, да-а. Обязательно – на звериной тропе.

Там яму и обнаружили, на узкой, ведущей к водопою звериной тропинке. Довольно ловко замаскированная – значит, далеко не во всем менквы были такими уж непроходимо тупыми – ловушка оказалась незаметной; казаки долго переговаривались, искали, пока наконец не услышали донесшийся из-под земли слабый крик.

Там, расчистив ямищу от прутьев, листьев и дерна, наконец обнаружили Афоню. Исхудавшего, истерзанного, но живого.

– Вытаскивайте его скорее! Что глазами пилькаешь, Афоня? Это ж мы. Не узнал? Ох ты, бедолага.

– Братцы! Спаси Господи… вы-и! Вы!

Освобожденный из ужасного плена подросток повалился наземь и зарыдал от счастья:

– Ой, братцы… козаче… Атамане! Явились… явились… а я уж так-то вас ждал, молился… и вот… Не чаял уже и спастись, думал, со дня на день сожрут, ага. Ох, спаси, Господи!

Как выяснилось чуть позже, дикари не сожрали отрока вовсе не потому, что всегда были сытыми, просто парень все время читал нараспев молитвы – а менквы слушали, и им, похоже, нравилось, поскольку, когда Афоня замолкал, кто-то из диких людей тут же таскал его за ухо и что-то мычал: мол, пой, паря, покуда жив!

– Едва ухо не оторвали, спаси, Господи, и помилуй.

На ночь глядя решили в обратный путь не идти, места кругом были незнаемые, даже Маюни терялся, да и сам тут ничего толком не знал, а только слыхал кое-что когда-то от своего покойного дедушки-шамана. Но и разбивать лагерь на месте битвы – Боже упаси! Своих убитых похоронили, а закопать людоедов уже не оставалось ни сил, ни желания.

Посовещавшись, решили отойти к реке, точнее сказать, к протоке, связывающей реку с небольшим круглым озерком, вокруг которого во множестве рвались к небу стройные, с янтарными смолистыми стволами сосны.

Вечерело. Светло кругом было, хорошо – спокойно, красиво и благостно. Водичка в озере оказалась на диво теплой, так что вполне можно было выкупаться, смыть пот брани да кровь, что казаки во главе со своим атаманом с большим удовольствием и проделали, оглашая округу довольными криками.

– Ой ты, Господи Боже мой! Вот это теплынище. У нас в Чердыне не кажное лето такая водичка.

– Вот так зима, козаче! Вот так оттепель – теплее лета, что ль?

– Выходит – теплее.

– Так и вогулич наш про теплынь говорил, про вечное лето.

– Не обманул!

– Знать, и про идола златого – не обманул тоже! Есть он тут, идол-то!

– Ох, братцы, забогатеем скоро! Домой вернемся – чистые бояре будем.

– Гляди-ко, боярин какой выискался! С немытым-то рылом да в калашный ряд.

Один Маюни не купался, не хотел обижать духов воды. Просто сидел на бережку, смотрел не пойми куда да время от времени поглаживал привешенный к поясу бубен. Дедов.

Удивительно, но озеро оказалось не таким уж и рыбным, в протоке и на реке клевало куда лучше – казаки все же натаскали карасей, щук, налимов, наварили ушицы, напекли на угольях. Еще б соли побольше да хлебушка – и совсем было бы хорошо.

– Одначе, тут жито родиться должно бы, – заметил кто-то из казаков. – Коль такое тепло. Лето красное!

Вскоре вернулись охотники – запромыслили молодого кабанчика, тут же освежевали, зажарили сколько смогли, а полтуши оставили на бережку, на большом плоском камне, прикрыв от мух листьями папоротников и осокою.

Все радовались, один Маюни ходил как тень, хмурился – не нравился ему почему-то сей берег, и озеро тоже не нравилось.

Атаман заметил, что с парнем что-то неладное, взял за локоть, заглянув в глаза:

– Ты что такой смурной-то?

Отрок погладил бубен, хмыкнул:

– Да так. Сам не знаю, да-а. Чувствую что-то такое – а что?

– Да-а, – протяжно засмеялся Еремеев. – И что же тебе тут не по нраву пришлося? Сосны какие высоченные, озеро, теплынь! Или… – Атаман вдруг стал серьезен. – Людоеды где-то здесь бродят? Эти твои… менквы…

– Вот именно, что не бродят! – сверкнув глазами, буркнул остяк. – И не бродили, ничего после себя не оставили – знать, и не было их здесь, да-а. А такое славное место они б не должны пропустить были, заночевали бы непременно. Однако вот не пошли. Испугались кого?

– Так нас же и испугались! – Иван потрепал парня по плечу. – Ой, паря, паря. Отдохнуть бы тебе, выкупаться.

– И рыба, – упрямо набычился Маюни. – Она-то почему ушла? Кого испугалась?

Атаман ничего не ответил, ушел к костру, где уже зачиналась веселая песня. Вот ведь чертов остяк! Все настроенье испортил. И то ему не так, и это не эдак. Еще Афоня Прости Господи тоже такой же ходил, потерянный. Ну, тот хоть – понятно…


– Ох, гулял по Волге младой атама-а-ан! – пели казаки.

– Младой атама-а-ан, добрый молодец!

Хорошая была песня, веселая, правда, с грустным концом – казаки про то знали и до конца не пели, чтоб атамана своего не расстраивать. А то ведь там:

– Покатилася головушка буйная-а-а-а!

Зачем такие песни петь? Что, веселее ничего нету?

– А давайте-ка, братцы, плясовую!

Грянули и плясовую, хорошо пели, радостно, а как совсем стемнело, полегли спать – не на бережку, а в сосняке. Так атаман приказал, а ему нашептал Маюни. Вот ведь упертый, не отставал – мол, нехорошее это озеро. Что-то такое чувствовал.

В другое время Еремеев бы отмахнулся от всех этих бабьих предчувствий, да только не сейчас – слишком уж все было вокруг необычно. Тепло это непонятное – в начале-то зимы! В Сибири! Менквы… ох и сволочи…

– Ладно, уговорил, парень!

Почесав шрам, Иван все же сделал как просил остяк: приказал ночевать подальше от озера да выставить караулы по всему сосняку, у полянки, где и спали, подложив под себя армячки – только для того они тут и сгодились, ходить не будешь: жарко, живо по́том изойдешь.

Атаман уснул лишь к утру, а до того все ворочался, думал. Раз тепло, раз Обь-река ото льда свободна – тогда зачем и зимовать-то? Дотащить струги бережком туда, где уже льда нету, – да и плыть себе за златым идолом! Чем быстрее – тем лучше. Чего зря в острожке сидеть, соль да порох тратить?

С озера вдруг донесся какой-то плеск, вода забурлила… потом все стихло, и Еремеев наконец забылся в коротком сне.

Никакие нехорошие предчувствия, слава богу, не оправдались – ночь прошла спокойно, никто спящих не потревожил. Утром светило солнышко, и казаки вновь потянулись к озеру: разложили костер, жарили вчерашнюю рыбу. Кто-то вдруг вспомнил про мясо – на бережку вчера оставляли, на плоском камне.

Оставляли. А мяса-то не было! Полтуши словно какая-то тварь языком слизнула.

– Может, зверь какой украл? – гадали казаки. – Или караульщики ночью съели?

Силантий Андреев махнул рукой:

– Да съели и съели, козаче! И ладно, и на здоровьице. Что у нас, рыбы мало? А кабанчика, даст бог, еще запромыслим.

Атаману о пропаже не докладывали – неча тревожить по всякой мелочи. Поели, помолилися да, прежде чем пуститься в обратный путь, выкупаться решили. Онисим, молодой казак, разбежался и, подняв тучу брызг, первым сиганул в воду. У самого-то берега, где песочек, мелко было, а в десятке шагов самая глубина начиналась. Онисим добре плавал, как рыба, туда и поплыл… да не выплыл! Просто нырнул и не вынырнул – пропал.

То первым Афоня заметил – он плавать не умел: на мели, на песочке барахтался да за другими казаками наблюдал завистливо: вот бы так научиться! Бросился бы, как все, в воду, пару раз озеро переплыл – туда-обратно – то-то бы потом хвастал! Может, попросить Онисима, чтоб научил? Прям сейчас вот и попросить – чего ждать-то?

Встав на ноги, юноша замахал худыми руками:

– Эй, Онисим, Онисим! Господи… эй, эй! А где Онисим-то?

– Да кажись, к тому берегу поплыл.

– Да где ж там?

А не было Онисима нигде! Лишь на середине озера вода как-то нехорошо забурлила. Красным.

– А не кровь ли то, козаче?! Ониси-и-им! Эй, Онисим!

Вскипела вода. И – словно на зов – выскочила на поверхность кожистая, покрытая зеленой слизью голова, с длинной клыкастой пастью и маленькими злобными глазками! Под головой угадывалась длинная шея и туловище с короткими хвостом и ластами, словно у морских котиков. Похоже на ящерицу, только раз в двадцать поболе – с пол-амбара, точно!

Злобно взглянув на казаков, чудовище открыло пасть…

– Спасайся кто может, братцы!

Преследуемые ужасным ящером, купальщики вмиг бросились к берегу, и, видя такое дело, Иван живо послал людей за пищалями – да караульные, услыхав шум, уже бежали, уже готовы были к выстрелу.

Слава богу, на мели ластоногое чудовище оказалось вовсе не таким проворным, как в глубине, – никого схватить не успело, но на берег вылезло, отвратительное в своей склизкой мерзости и явном желании кого-то сожрать.

Атаман поджидал клыкастую озерную сволочь со всем спокойствием, хорохорился, показывая своим воинам достойный пример – мол, и не таких чертей видывали!

Вблизи-то не такой уж и огромной оказалась зверюга: туловище сажени в две с половиной, и в три сажени – шея. Вытянутая голова с оскаленной пастью, ласты…

– Целься!.. Огонь!

Водяную тварь завалили с первого залпа – тремя выстрелами, прямо на песке та и издохла, издав напоследок какое-то утробное шипение. Покрытая слизью голова с глухим стуком упала на камень, мертвые глаза подернулись пленкой…

– Ну, вот. – Подойдя ближе, Иван наступил поверженному чудищу на хвост. – Не так уж и страшен зверь оказался. Бабах – и нету.

Казаки с любопытством обступили зверюгу.

– Дьячок наш, в Чердыни, как-то про коркодила-зверя рассказывал. Дак похож!

– У коркодила-от, грят, шеи-то совсем нету! А у этого – эвон!

– Дак это, может, какой другой коркодил.

– Интересно, мясо-то это есть можно? Туша-то немаленькая.

– Ой, Спаси, Господи, такую есть! – со страхом перекрестился Афоня. – Эта страхолюдина Онисима нашего сожрала, не подавилась.

– Ой! Да ведь и кабанчика-то, верно, она и украла, братцы! Вот ведь морда.

– А, может, в озере-то она не одна живаху? – Глянув на успокоившуюся водную гладь, послушник опасливо попятился.

Следом за ним отошли от берега и казаки – кто его знает, кто там на дне? Может, такая же тварь, а может, еще и поболе!

Иван все же послал казаков по бережку пробежаться – мало ли, вдруг Онисим уцелел, выбрался. Нет, тщетно. Куда там – уцелел! Видать, утащила зверюга несчастного в свою нору да вынырнула за другой добычей – вот жадность-то и сгубила!

Убедившись, что поиски не дали результата, атаман приказал собираться в обратный путь. На пригорке под высокими соснами сладили крест – в память о погибшем товарище, а злобную тварь так и оставили гнить на бережку, даже не освежевали – только плюнули, пнули да поругались:

– У, сволочина мерзкая!

– Озерный дракон!

– Да на дракона-то не особо тянет.

Один только ландскнехт Ганс Штраубе замешкался у туши, в нескольких местах взрезал кинжалом кожу… Потом догнал всех:

– Доннерветтер, господин капитан! Хорошо, что из мушкетов… из пищалей палили. Аркебузная-то пуля вряд ли бы сего коркодила взяла. Разве только ежели в глаз…

## Глава V. Зима 1582/1583 гг. Низовья Оби – п-ов Ямал. Земля драконов

Ударив наскоро вытесанной острогой, Дрозд, наконец, угодил в рыбину, пригвоздил серебристую тушку. Наклонился, схватил руками да, вытащив из воды, обернулся к напарнику, показал:

– Эвон, рыбонька! Посейчас костерок разложим, испечем.

– Соли мало осталось, бачка, – смачно сплюнул в воду татарин. – Найти бы.

– Да уж! Где ж тут ее найдешь? Хорошо, хоть лед кончился – прям какое-то чудо! А водица-то студена, ага.

Скривив губы, Карасев выбрался из воды на пологий берег, бросил рыбу в пожухлую траву, раскатал закатанные до колен порты, обулся:

– Ну что – поснидаем?

Исфак натянуто улыбнулся:

– Давай.

Вот уже около недели беглецы пробирались вдоль реки на север, туда, где почему-то день ото дня становилось все теплей и теплей. Первым эту несуразность заметил Шафиров и долго гадал: с чем такое тепло связано? То ли оттепель, то ли они как-то незаметно на юг повернули… так ведь и там – зима! Юг ханства Сибирского, чай, не Крым!

Вообще-то поначалу неудачливые похотливцы и собирались повернуть к югу да идти на Кашлык, но потом татарин – человек очень даже неглупый – вдруг вспомнил про древний новгородский путь: из Обдорской земли, через Камень – к Двине-реке, к морю Студеному. Вернуться домой так выходило короче… впрочем, а нужно ли было – домой? С чем вернуться-то? Точнее сказать – без чего? Без золота, без какой иной добычи, без соболей даже!

Сильно ругался себе под нос наемный татарин Исфак Шафиров – покойника Лютеня Кабакова ругал и себя. Ишь, захотелось девок! Ничего, перетерпели бы… Перетерпели… Но с другой-то стороны ежели посмотреть – ведь как хорошо все продумали! Верней сказать, он, Исфак Шафиров, продумал. И лишнего народу в селеньи не было, и людоеды как раз пригодились бы, на них бы все и свалили. Да, так и вышло бы! И никто б ничего… Кабы не та косматая дура! Кто ж знал, что лук у нее окажется, что стрелять начнет, да еще так ловко? Просто не повезло, не помог Аллах, что уж тут говорить-то. Ничего – знать, в другой раз повезет и все сладится.

– Да-а, – высекая кресалом огонь, согласно протянул Дрозд. – Домой-то нам пустыми незачем. Что тогда делать-то? Опять к Строгановым подаваться аль в какую-нибудь ватагу? Опять на побегушках быти? Иное дело – кабы с богачеством пришли! Уж тогда все кругом – наше. Дом бы выстроил, коров завел, лошадок… да дворовых дев прикупил бы! Кругленьких, красивых… Йэх!

И так тоскливо это «йэх» прозвучало, с таким остервенением отбросил Карасев Дрозд огниво, что даже всегда невозмутимого татарина проняло.

– Ну-ну, Карасище, не горюй! – утешил Исфак дружка. – Уже хорошо – убежать смогли. А домой – в этом ты прав – нам сейчас спешить нечего. И в Сибир-город, в Кашлык – кто там нас ждет-то? Да и представь… – Шафиров задумчиво пожевал сорванную соломину. – Вернемся мы с тобой в Кашлык или в Чинги-Туру, не важно… Вновь на службу поступим, может, даже дьяками приказными станем, уважаемыми людьми. А вдруг Ивашкины люди вернутся? Нас узнают да потребуют суда? Такое ведь случиться может. Оно нам надо?

– Не надо. – Карасев подбросил в разгорающийся костер сухих веток.

Исфак одобрительно кивнул:

– Вот и я говорю, бачка. Ах, умный ты человек, Карасище!

Дрозд от похвалы зарделся – редко когда его умником называли… да, положа руку на сердце – никогда вообще! Может, и не зря с татарином связался – вот кто по-настоящему умный-то. И с девками все бы по его задумке вышло – кабы не лучница, черт бы ее побрал! Да и относился Исфак к Дрозду со всем уважением, не как другие казаки. Бачкой вот называл – батькой, вроде как атаман-батюшка. Приятно то было слушать!

– Так вот, – глядя, как напарник управляется с рыбой, Шафиров гнул свою линию дальше: – Я и подумал, бачка: зачем нам на юг-то? Сам видишь – на север идем, а день ото дня теплее. Знать, правдивы слухи-то! И земли теплые есть, и есть в них золотой идол. Есть! Обязательно!

– Ага, есть, – положив выпотрошенную рыбу на угли, покивал Дрозд. – Только как же мы его возьмем-то? Вдвоем?

Сия, прозвучавшая для Шафирова весьма неожиданно, фраза показала вдруг, что Карасев не так уж и глуп, как всегда казался. Ишь ты – сообразил. Хотя соображенья тут особого-то не надо, и дураку ясно: вдвоем идола не добыть. А тогда следовало дать напарнику какую-то цель, чтоб меньше о пути дальнем задумывался… кое-что рассказать, частью раздумий своих поделиться.

– Эх, бачка, – тряхнул белобрысой челкой татарин. – И не нужен нам тот идол, ага!

– Как это «не нужен»? – тут же возмутился напарник. – А зачем же тогда мы туда пойдем?

– За славой. – Шафиров даже и бровью не повел, а еще и повторил важно и значительно: – За славой, за богатством и честью!

Услышав такие слова, Дрозд недоверчиво расхохотался:

– Кто ж нам это все дасть?

– Великий хан, – пожал плечами татарин. – Местный правитель. Хозяин золотого идола. Что ты моргаешь-то, бачка? Или, думаешь, идол златой там сам по себе стоит, без правителя, без зоркой и неподкупной стражи?

– Не-а. – Хмыкнув, Карасев озадаченно взъерошил затылок. – Ежели б без стражи, так давно его умыкнули, идола-то!

– То-то и оно, бачка! – вскинулся Исфак. – Я всегда говорил, что ты умный человек. Вот и сейчас – добре все понимаешь. К этому-то хану, несомненно из какого-то знатного, враждебного Кучуму рода, мы с тобою и явимся! Да не просто так, а с важной вестью – о воровских казаках предупредим, все об Ивашки Еремеева шайке расскажем! Сколько их и зачем они сюда явилися. Придет Ивашка-то – а тут его уж и ждут! Разобьют наголову, девок в полон возьмут… может, нам еще их и пожалуют… за верную службу!

– Да, – согласно кивнул Дрозд. – За верную-то службу хан не токмо девками одарит, но еще и златом. Коли уж оно там во множестве. Ежели мы про Ивашку все расскажем… да увидят, что не соврали… да! Токмо это…

Карасев немного помялся и вдруг выдал такое, от чего ушлый спутник его снова впал в некое недоумение: опять выходило, что Дрозд-то не круглый дурак.

– Токмо это… нам бы с тобой дворянами сказаться надоть. Еще лучше – детьми боярскими.

– Вай, молодец, бачка! – Исфак одобрительно затряс головой. – Вай, молодец. Не детьми боярскими – боярами назовемся!

– Боярские-то роды здешний царь, верно, знает, – снова показал сметливость Дрозд. – Как бы нам не опростоволоситься, скажут еще – самозванцы. Не! Думаю, дети боярские – в самый раз. Не простые мужики чтоб. Говорят, есть такое правило, что в чужих землях тако же положенье людям пришлым дают, что и у них дома было.

– Да, – охотно подтвердил татарин. – Такое правило есть. И в Ливонской земле оно действует, и в Литве.

– Главное – нам с тобой хорошенько уговориться, придумать, где у нас землишки были да куда потом делися.

– Придумаем, бачка! Путь-то, чай, длинный.

– Господи. – Упав на колени, Карасев истово перекрестился на высокую елку. – Лишь бы с погодою повезло, лишь бы сладилось. Не то заметет пурга… тут оба и сгибнем.

– Не заметет, – шмыгнул носом Шафиров. – Вона, все теплей и теплей. Ну, что? Будем рыбу есть, бачка?!

Перекусив, беглецы, замыслившие для всех оставшихся в остроге казаков злое дело, отправились дальше. Так и шли вдоль реки, били наскоро сделанной острогою рыбу, ночевали в ельниках да мечтали о злате.

– Так часто бывает, когда к другим государям бояре або дети боярские отъезжают, – рассуждал по пути Шафиров. – Наши мнози – в Литву, а литовские – к нам.

Вокруг тянулись густые, почти непроходимые леса: лиственницы, кедры, угрюмые сосны-ели, однако чем дальше на север, тем чаще стали встречаться осины, березы и даже дубы со светлыми солнечными липами.

В воздухе явно пахло весной, хотя вот-вот должно было наступить Рождество Христово: набухали на ветвях почки, в кустах весело щебетали птицы, а в почти полностью очистившейся ото льда реке играла на плесах рыба.

– А те-то, дурни, зимовать собрались! – радуясь неожиданному теплу, смеялись приятели. – Ничо, пущай себе позимуют.

Так и шли, никого по пути не встречая, было очень похоже, что здесь, в глухой сибирской тайге, не ступала еще нога человека… ну, разве что какой-нибудь самоед или вогулич забегал поохотиться. Зато зверья было – с избытком! Олени, лоси, куницы с белками, встречались и рыси, и волки.

– Дай-то Бог, не напали бы, – всерьез опасался Дрозд. – Надо б как-то по очереди спать, что ли.

Татарин в ответ отмахивался:

– Да им тут и без нас полно пищи! Бурундуки вон с барсуками из нор вылезли – жарковато им, бедолагам, не спится.

– Вот-вот! – тут же встрепенулся Карасев. – На медведя-шатуна б не нарваться.

Тут уж Исфак не нашел, что и сказать, – и впрямь, по такой оттепели медведей в берлогах подмачивало, вот звери и вылезали наружу – голодные, мокрые, злые. Повстречаешь невзначай такого в лесу – не убежишь, не спрячешься: медведь добычу издалека чует, бегает быстро и по деревьям ловконько лазит.

Не пустое было опасение – но тут уж как Бог даст. Потому-то беглецы так обрадовались, когда обнаружили на излучине лодку. Обычная остяцкая однодревка с низенькими бортами, легонькая долбленка – и ту приняли как благодать божью! Едва в пляс не пошли, еще бы: в лодке-то по реке плыть – это не пешком по чащобе шататься, тем более вниз по течению, можно сказать – с ветерком.

Вылив набравшуюся воду, приятели вытащили лодку на берег, разложили костер, просмолили да выстругали засапожными ножами весла из подходящих коряг. Переночевав, с утра и уселись, оттолкнулись веслами от низкого берега, поплыли, подгоняемые течением и попутным ветром.

– Ой и славно же! – оборачиваясь, довольно закричал Дрозд. – Теперь мы быстро до здешнего царя доберемся!

Продвигались и в самом деле быстро, делая за день с полсотни, а то и поболе верст. Растительность по берегам постепенно становилась все гуще, деревья – пышнее и выше, вот уже и зазеленела листва!

– Нет, ты глянь только! – Сняв от жары шапку, Карасев с удивлением качал головой. – Вот это чудо! И главное – никакой медведь не страшен.

Так и плыли бы, коли б…

Коли б не завернули в одну тихую заводь – набить острогой рыбки, коей река в этом месте просто кишмя кишела. Даже с лодки хорошо было видно, как носилась в воде серебристая рыбья мелочь. А вот проплыла какая-то большая рыба – сазан или лещ, – за ней юркая щука…

Шафиров поднял острогу:

– Есть, есть рыба-то! Сейчас… словим… Вот, хоть этого сома… Смотри, какой огромный! Сейчас я его – в глаз. Оп!

Сказал и ударил…

И тут же, словно в кошмарном сне, взвилась из воды в воздух огромная змея толщиной с хорошую лиственницу, с окровавленной левой глазницею и со злобно ощеренной, усыпанной острыми зубами пастью! С узорчатой темно-зеленой кожи змеищи стекали, падали в реку тяжелые водяные капли.

Взвившись, змея ка-ак долбанула хвостищем, так что лодка сразу перевернулась и вылетевшие из нее беглецы дружно поплыли к берегу, заклиная Иисуса Христа и Аллаха!

Господи, упаси от такой хищной змеюги!

Видать, Исфак все же молился хуже или Аллах его недолюбливал – все может быть. Расправившись с лодкой, зверюга с жутким шипением набросилась на татарина, обвила его кольцами с такой злобной силою, что хрустнули кости, удушила, потащила вглубь…

Дрозд Карасев этого не видел – выбравшись на берег, бежал со всех ног куда глядели глаза, не помня сам себя от только что пережитого страха. Река с ужасной змеею уже давно осталась далеко позади, а беглец все несся узкой звериной тропою, не обращая внимания ни на становившуюся все непрогляднее чащу, ни на пение птиц… ни на что.

Так и бежал, пока не споткнулся, зацепившись ногой за какой-то кривой корень… или это тоже была змея?


По возвращении отряда в острожек казаки первым делом устроили молебен – молились за упокой душ погибших и за здравие оставшихся в живых. Высокий, представительный, в небесно-голубой, расшитой золотыми нитками ризе, отец Амвросий правил службу по всем канонам, хоть дело и происходило не в церкви и не в часовне даже, а прямо на берегу реки, под высоким, недавно поставленным казаками крестом.

Пахло ладаном. Размахивая кадилом, священник нараспев читал молитвы, казаки, сняв шапки, крестились, а спасенный от ужасной смерти Афоня, гордый до невозможности, исполнял обязанности дьячка. Серые глаза парня лучились прямо-таки необыкновенной важностью и счастьем.

– Да святится имя твое-е-е, да приидет царствие твое-е-е… Аминь! Аминь! Аминь!

Благостно все проходило, эффектно: тусклыми студеными изумрудами зеленел на реке лед, снег на солнце блестел так, что больно глазам, с неудержимой властностью рвались к холодному светло-голубому небу кедры. Молились казаки. Крестились. Клали поклоны. Чуть в стороне так же молились девушки, сначала – за упокой погибших, потом – за удачу, а дальше уж каждая о своем: кто поминал родных да знакомых, кто просил здоровья и счастья, а кто-то – доброго парня в женихи.

Вот и Настя… Поклонилась, перекрестила лоб… скосила очи карие на атамана. А тот как раз в этот момент повернул голову, и взгляды их встретились…

Оба тут же смущенно опустили голову… потом – разом! – вскинули глаза… снова уперлись взглядами… и вдруг улыбнулись…

После молебна атаман созвал всех казаков на большой круг – собрание для принятия самых важных решений. Собрались рядом, на просторной поляне, – все, кроме, естественно, девок: не хватало еще баб на круг звать – не по старине то, не по чести! Что бабе на сурьезном соборе делать? Ее дело – деток здоровых кажный год рожать да мужа ублажать, слушаться.

Сразу по возвращении Иван узнал от отца Амвросия о смерти Лютеня Кабакова и подлом деле, задуманном его дружками – Шафировым Исфаком и Дроздом Карасевым. Хотели девок снасильничать, устроить толоку, да вот не удалось сволочам – девки сами над ними насилие учинили, да еще какое! Одного стрелой убили, а двое других вынуждены были бежать. В леса подались, дурни, – на свою гибель. Ну и черт с ними, поделом.

Большой круг по другому поводу собрали, вовсе не из-за этой подлой троицы. Нынешний старшой атаман Иван свет Егорович Еремеев поклонился низенько казакам да позвал собираться в поход.

– Земли там, козаче, теплые, льда на реке нет – красота плыть-то! Чего зря зимовать, порох да соль тратить? Идол златой отвоюем, порушим капища – и домой. Бог даст, уже к осени или зимой возвернемся. А буде кто похощет здесь остаться, хозяйствовать – милости прошу, землицы не жалко, на то у меня от Стогановых-купцов особая грамота есть! Ну? – Иван прищурил глаза. – Любо ли вам, казаки?

– Любо! – первым подбросил вверх шапку Михейко Ослоп, за ним – Василий Яросев, потом Чугреев, а там и другие подхватили:

– Любо, атамане, любо!

– И впрямь – чего тут зря сидеть?

– Идем! Идем походом!

Правда, нашлись и поосторожнее люди, вроде Силантия:

– А верно ль, что вниз по реке льда нету?

– Да что я вам, врать буду, казаки? – обиделся Иван. – Вон, хоть у кого из моего отрядца спросите. Теплынь там, вам говорю. И река ото льда чистая.

– А далеко ль до тех мест?

– Да верст с полсотни будет.

– Многонько… Струги-то на себе придется волочь.

– Ничо, козаче, сволочим! На Камне-то, помните, как волокли? Вот так и здеся.

– Это полсотни-то верст?!

Подавляющим большинством голосов все же порешили: волочь! Правда, не все десять стругов, а восемь или даже семь – казаков-то, увы, поубавилось.

– Главное, козаче, не столь струги, сколь пушки да пищалицы, да пороховое зелье, да ружейный припас. Дракона мы озерного видели – пришибли пулею. Думаю, там и другие такие драконы есть.

– Слыхали мы уже про дракона, атаман. Одначе мыслим – с пушками да с пищалями никакие драконы нам не страшны!

– Тако и верно!

– В путь, в путь! Чего зря сидеть? Завтра же поволочем струги!

И снова подали голоса осторожные, из числа старых казаков, что еще стены Ревеля да Риги помнили:

– А ну как замерзнет и там река? Тогда что?

– Тогда зимовать будем… Или вернемся, струги с надежной сторожей до лета оставив.

– Ох, спаси, Господи!

Кричали, шумели казаки, до хрипоты спорили: сколько отрядцев на смену друг другу готовить, кого – заместо погибших – десятниками, какие струги с собой брать, а какие – на слом… или просто здесь, у селенья, оставить?

– А на обратном пути – заберем!

– Верно, Кондратий, глаголешь! Чего зря суда разрушать?

Зубастые коркодилы, гнусные людоеды-менквы и товлынги с огромными бивнями никого не останавливали – на то пищали да пушки имеются! С любыми сладить можно. С самим Баторием воевали, с поляками да со шведами, с литвой – все вояки знатные! А тут какие-то там полудохлые коркодилы – бояться настоящему казаку всякую озерную сволочь пристало ли? И, того паче, опасаться каких-то там диких людишек, к тому же – непроходимо тупых, хоть и свирепых? Это после мадьярских-то летучих гусар? После татар крымских? После непобедимых солдат шведского воеводы Де ла Гарди, после ратников Стефана Батория, воинственного короля Польши и Литвы?

Смех один, да и только.

Так многие казаки и решили: еще бы, сами-то они ни коркодила, ни людоедов не видели – только слышали краем уха. А многие хотели бы и поподробней послушать – вот и девки… Ишь, любопытницы!

Сразу после круга зазвали атамана в свою землянку. Не одного зазвали – с немцем Гансом Штраубе, они вместе и шли – атаман и немец. Неспешно себе шли, о делах разговаривали, как вдруг глядь: тень какая-то от ворот наперерез метнулась – может, какой вражина? Так ведь откуда здесь вражины-то? Кругом все свои, других нету. Хотя… Лютень, да Дрозд, да Шафиров тоже поначалу своими казались – а вон оно вышло-то как!

Тень, выйдя из тени, поклонилась, промолвила тоненьким женским голосом:

– В гости бы к нам заглянул, атамане? И ты, герр Ганс, мимо не проходи.

Стрельнули из-под платка серые глазки.

– Ох, и кто ж ты такая шустрая? – не признал в полутьме Иван.

– Авраама я. Так в гости-то зайдете? Мы уж и пирогов в очаге напекли…

Еремеев задумался – кругом казаки шли, в жилища свои возвращались… а он, значит, к девкам сейчас пойдет. И добро бы был простой казак, а то атаман – неудобно как-то!

– Да пойдем! – Штраубе взял приятеля под локоть. – В кои-то веки фройляйн в гости зовут. Неужто откажем? Так доблестные кавалеры себя не ведут!

И уговорил ведь, хитрый черт! Правду сказать, недолго и пришлось уговаривать.

Махнул рукой атаман:

– Зайдем, чего тут. Раз уж пироги.

Ах, пироги-то как пахли – прямо как дома, из печи, с пылу с жару! Постарались девы-то, что уж там говорить. Лучины свеженькой натесали, воткнули по всем углам – для свету, очажок для тепла стопили – в одних рубахах да сарафанах сидели, при виде гостей вскочили все, поклонилися:

– Ах, гостюшки дорогие, долгожданные, добро пожаловать!

Усадили гостюшек на почетные – перед очагом – места, плеснули в кубки бражицы. Хорошие кубки, серебряные, такие же и блюда – все из Кашлыка прихвачено, зря, что ли, в полоне татарском томились?

– Ах, девушки, до чего ж вы красивы! – Подняв кубок, Штраубе галантно склонил голову, искоса поглядывая на статную светлоголовую Онисью… Онисью Никифоровну. – Вот за вашу красоту сейчас и выпьем. А, герр капитан? Э-э! – Поглядев на стол, немец укоризненно поцокал языком. – А себе-то что не налили? Наливайте.

– Да пейте. Вы ж – гости.

– Найн, найн, так дело не пойдет, клянусь святой Бригитой. Позвольте-ка, я сам налью. Оп-па! Да садитесь к столу же!

То ли случайно так получилось, то ли нарочно – а только оказался молодой атаман бок о бок с предметом своих воздыханий – кареглазой красавицей Настей. Уселся, голову повернул – даже смутился малость. А потом – как по три кубка выпили – вроде бы и привык, не смущался боле. Да и не к лицу атаману смущаться какой-то там… Ой, не какой-то там! Иван лгать не любил, в том числе и себе самому, в отличие от многих прочих. Крепко запала ему на сердце кареглазая красавица Настена, кабы не поход, так давно бы заслал сватов… Ничего! До золотого идола только добраться, а уж там…

Ладонь Ивана словно бы невзначай легла на руку Насти… девушка не отпрянула, скосив глаза, улыбнулась. Заулыбался и Еремеев, еще ближе к девчонке придвинулся, чувствуя исходящее от нее тепло… от которого молодого атамана в жар бросало! Да и как не придвинуться-то – коли теснота? Землянка остяцкая, чай, не терем. Вот и немец Штраубе тоже придвинулся, да уж так, что совсем в угол Онисью затолкал.

А Иван, поставив опустевший кубок, обвел девушек неожиданно серьезным взглядом:

– Вот что, девы. На круге решили дальше идти, без зимовки.

– Да мы знаем уже, – усмехнулась рыженькая Авраама. – Ждет-пождет нас путь-дорожка дальняя.

Атаман, шутки не приняв, потрогал на виске шрам:

– Я вот к чему говорю. Путь опасный, и что там впереди – никто не ведает. Может – богатство да слава, а может, и погибель. Вы б, девы, с нами не шли, здесь бы остались.

– Одни?

Девчонки переглянулись.

– А вдруг нападет кто? – хмыкнула Авраама. – И что мы тогда – отобьемся? Лес-то – он только безлюдным кажется, окромя людоедов, там еще и вогуличи есть, и остяки – те, что за Кучума-царя воюют. Вы нас им, что ль, оставить хотите?

Еремеев не нашел, что и ответить, – права была рыженькая, ох как права! Так, скорее всего, и вышло бы: немирный таежный народец живо бы пронюхал о том, что на зимовье одни девы остались. И чтоб их не взять? Ни сил, ни ума не надо. С другой стороны – тащить за собой девок – обуза, да еще какая.

Девушки снова переглянулись, зашептали что-то на ухо одна другой – гости в сие не вмешивались, ждали.

– Нет уж, казаки, – встав, выступила за всех Настя. – Уж вы нас с собой берите. Раз уж решили, потянули на север – так уж до конца идите. Вместе так вместе. Права Авраама, здесь мы без вас – добыча легкая. Да и мужиков бы с десяток оставить – тоже не долго бы осаду держали, не так?

Еремеев молча кивнул.

– Ну а раз так, то нечего и говорить боле! – В карих глазах девушки вспыхнули, загорелись упрямые золотистые искорки. – С вами мы пойдем. Да не думайте – обузой не будем. Мы, слава богу, не больные, сильные, с походом управимся, еще и в пути стряпать будем. Так, девы?

– Так, так, Настена. Верно! Не смотри, атаман, что мы бабы, – повыносливее многих казаков будем.

– Да кто б сомневался?! – с некой смешанной с видимым облегчением обреченностью отмахнулся Иван. – Тут ведь дело не в том, выносливые вы или нет, а в том, что бабы! Девки вы неглупые, понимаете, о чем толкую…

– А тогда сразу не нужно было нас брать! А раз уж взяли – чего ж теперь кидать? Не по-мужски это, не по-казачьи.

– Что ж, пусть так! – Поднявшись на ноги, атаман вдруг улыбнулся открыто и весело, словно спал с его души какой-то тяжелый груз. – С нами так с нами – как решили, так и будет. Ну что – брага-то осталось еще?

– Осталась, Иван свет Егорович, как не остаться? А ну-ко, Ганс, под лавку загляни…

Гости засиделись недолго, уходя, перецеловали всех – девы выглядели довольными, раскраснелись, не столько от бражицы, сколько от осознания того, что с ними – с бабами! – вдруг да посоветовались, что их голос спросили! Диво дивное, чудо чудное: не кто-то другой их судьбу решил – сами! И от того было девчонкам приятно… и как-то боязно.

…Десять дней казаки тащили по берегу струги, спрямляя путь, – река-то петляла изрядно, – рубили просеки, несли суда на руках, как было уже и раньше, когда шли за Камень. Уставали изрядно, чего уж, к вечеру просто валились с ног все, не исключая и самого атамана. И так было приятно увидеть заранее разожженные девушками костры, на которых уже варилась сытная ушицада кипел в котлах чай из морошковых листьев, что девы нарвали по пути! Да уж, обузой красавицы точно не стали: собирали хворост, готовили, били острогами рыбу, рубили лапник для шалашей, ставили-разбивали шатры – уставали не меньше, чем мужики, однако виду не показывали: пели, смеялись, держались бодро.

– Ай да девки у нас! – хвалили казаки. – Вот таких-то бы нам и в жены.

Так говорили, однако думали-то совсем по-другому – и все девушки то понимали прекрасно: женитьба не такое простое дело, так и не бывает никогда, чтоб какая понравилась, ту и под венец – не-ет! Брак – дело семейное, и главные тут люди – родители жениха и невесты, родниться-то семьям, что же касаемо подросших детей, то их мнения никто и нигде не спрашивал. А еще частенько так случалось, что муж намного старше был, а за женой обязательно давали приданое: чем богаче, тем лучше – по приданому и честь, и почет. Что же касается бывших пленниц… Да, красивы, душевны, но неизвестно, какого роду, – по сути-то, безродные, семьям своим – если и живы кто – уже не нужны, вернувшимся из татарской неволи девкам одна – в монастырь – дороженька. Ведь все знали, все догадывались, что там с ними в плену делали, зачем брали. И кому нужна бесчестная жена, безродная бесприданница? Ну, пусть этих-то обесчестить не успели – если их же словам и верить, – но приданого-то никто не даст, да и породниться – с кем? А бог весть… ни с кем, наверное…

Одно дело – переспать, и совсем другое – жениться. Возьмешь такую в жены, а потом слухи пойдут всякие.

Девушки все прекрасно понимали, вот и Авраама рыженькая, когда как-то вечером, у костра, кормщик Кольша Огнев с намеком завел разговор о женитьбе, прервала тут же, с гонором, пряча в уголках глаз злые слезы. Вскочила, уперев руки в бока, выкрикнула:

– Я – безродная! Бесчестная! Бесприданница! Ясно тебе? И нечего тут огород городить.

Сказала и убежала в шатер, упала на кошму, разревелась.

Другие девчонки утешать бросились:

– Ну, что ты, что ты, не плачь. Никому мы не нужны – знать, судьба такая.

Кольша Огнев, парень светлобородый, видный, с честною – нараспашку – душой, за ночь с лица спал, осунулся да потом целый день работал истово, словно обет исполнял самому Господу данный. А вечером, зайдя в атаманский шатер, бил челом:

– Прошу, господине Иван Егорович, не отказать – сватом быть!

– О как – сватом! – Вообще-то Иван ничуть не удивился, давно чего-то подобного ждал. Улыбнулся, переглянулся с отцом Амвросием: – Сватом, говоришь? А не рано ли?

– Не рано! – сверкнул глазами казак. – Давно иссох весь, как только Авраамку свою увидел. И она по мне… Так как же, атамане?

– Ты не у меня, – Иван развел руками. – У отца святого совета спрашивай… А, отче? Что скажешь?

– Что же, дело благое, – осанисто прогудел священник. – Но – несвоевременное! Ты, Кольша, глазищами-то не сверкай, сам смекай: в поход идем дальний, опасный… Когда тут за свадьбу-то?

– Так это… на обратном пути!

– Угу… – отец Амвросий задумчиво почесал бороду. – Значит, ты о помолвке просишь?

Кормщик обрадованно улыбнулся:

– Ну да, о ней! Кольцо у меня есть – перстень богатый из града Сибирского, на всем круге готов невесте вручить!

– Э не-ет, – погрозил пальцем отче. – На всем круге не надо. Зачем остальных смущать – и казаков, и девок? И те и другие завидовать зачнут с неизбежностью, и из зависти той много чего вырасти может. Тем более если вы так, на глазах у всех… я б даже молвил – с вызовом.

– Но, святый отче… Я же… Она ж…

– Понимаем мы все. – Еремеев погладил шрам и задумался. – Ну, задал ты нам, Кольша, задачу. И так нехорошо, и эдак плохо выходит…

– Дак как быть-то?

– Погоди… дай подумать. Да не маячь ты уже, сядь! Возьми вон сбитню. Морошковый лист – он от всякой хвори полезен… Только не от любовной, х-хе. Отче святый, – атаман повернул голову к священнику, – вот ты скажи: о помолвке-то обязательно открыто объявлять? Всем?

– Ну-у… – Отец Амвросий озадаченно прищурился. – Вообще-то так и положено, на то она и помолвка.

– Но у нас-то случай особый… походный. Магометане вон в походах и вино пьют, и сало кушают, хотя в мирной-то жизни Аллах им это все запрещает.

– А ты откель про магометан-то знаешь? – ухмыльнулся святой отец.

Иван хмыкнул:

– Забыл? У меня ж строгановский старшой приказчик, татарин Ясмак Терибеевич, в друзьях!

– Так он же крещеный! – резко возразил отче. – И не Ясмак, а Василий, в крещеньи-то.

– Крещеный, некрещеный, а о магометанах много рассказывал.

– Он, Василий-то Терибеевич, вообще много чего знает.

– Это да-а! Мужчина умный… Ой! – вдруг опомнился атаман. – Чего мы о нем-то? Нам же с Кольшей нужно решать… Так вот, что я говорю-то: ничего, если мы о помолвке тайно объявим?

– Тайно?

Отец Амвросий и сам был ничуть не глупее строгановского старшого приказчика, прекрасно понял все, о чем сказал, а больше – о чем не сказал атаман, понятно все было: что называется, и на елку влезть, и зад не оцарапать. И видимо, следовало на это пойти… пусть хоть так…

– Думаю, Господь против не будет. По любви ведь у вас, а, Кольша?

– Конечно, по любви, святый отче!

– Ладно, зови свою невесту… Но смотрите у меня, чтоб до свадьбы не прелюбодействовали – ни-ни!

Ах, каким счастьем светились глаза рыженькой Авраамы! Как все торжественно было, пусть и вроде бы по секрету, в шатре. Священник торжественно прочел молитвы, причастил… а затем Кольша Огнев благоговейно надел на пальчик своей суженой золотой татарский перстень с непонятными письменами и зеленым светящимся камнем.

– Ну, вот, дети мои. – Закончив, отец Амвросий обвел взглядом помолвленных. – Теперь вы друг с дружкой обетом связаны. Пусть чувства ваши испытанье вынесут, а уж потом, на обратном пути, Бог даст – дойдет и до сватов.

Священник повернул голову:

– Так я не понял, ты согласен ли в сваты, Иван свет Егорович? А вы, невесты-женихи, что сидите, глазами хлопаете? Упрашивайте!

Влюбленные разом повалились на колени:

– Господине…

– Да согласен, согласен, – пробурчал Еремеев. – Чего уж с вами поделать-то? Одначе в посаженые отцы кого-нибудь присмотрите, да и других… Впрочем, успеете.

Кольша и Авраама вышли из атаманского шатра, держась за руки. Остановились невдалеке от караульного костра, отошли чуть в сторону и долго целовались – крепко и сладко.

А в шатре, укладываясь спать, вздыхал о своей судьбе атаман. Вот бы и с Настей так: позвать в шатер, кольцо на палец надеть, о сватах да и пире свадебном подумать. Нельзя! Слухи-то все равно поползут, не без этого. Кольша – простой казак, хоть и кормщик, а он, Иван Еремеев, – атаман, за всех и за все в ответе. Нетерпенье свое выказывать не пристало. Любовь – слабость, а вождь должен сильным быть, без всяких чувств, словно выкованным из стали! Только такого ратный люд уважать будет и только такому – верить. Чуть расслабишься – не заметишь даже, как и уважение все пропадет, и вера. Разброд начнется, распад, не ватага уже станет, не боевая сотня, а просто сброд. И хотелось бы, конечно, как рыженькая Авраамка и Кольша, да… Атаману нельзя быть слабым, нельзя чувства свои показывать, нельзя таким, как все, быть. Нельзя! Что дозволено простому воину, не позволительно командиру. Железным, стальным не быть, так хотя бы казаться – обязательно, иначе никак.

День ото дня становилось все теплее, солнышко пригревало все жарче, в лесу на деревьях, словно весной, набухали почки, а кое-где уже начинала пробиваться молодая листва.

– Господи, это зимой-то! – дивились те, что не были с атаманом в разведке, казаки.

Те же, кто был, лишь ухмылялись: подождите, то ли еще будет! Еще насмотритесь много чего.

Лед на реке становился все тоньше, желтел и прямо на глазах таял. Отрываясь от припоя, уносились вниз по течению подтаявшие ноздреватые льдины, а к исходу десятого дня пути вода и вовсе очистилась, хотя и казалась еще студеною.

Ах, как же обрадовались казаки. Ну наконец-то! Даже и те, кто не очень-то верил, теперь убедились, что их атаман оказался прав! А ведь вроде бы обычный молодой парень… да нет, не обычный – решительный, волевой, уверенный, да и вообще – будто из стали!

…Переночевав, торжественно, с молебном, спустили струги, погрузив на них артиллерию и все припасы, отчалили…

Господи! Хорошо-то как!

Хоть и невелики кораблики, а все же по воде плыть – это не пешком по лесам пробираться да еще на себе все припасы тащить. Освободившаяся ото льда река сделалась заметно шире, привольнее, по берегам зеленел лес: сосны, ели, осины, – к ним добавились и кустарники: малина, смородина, ольха с вербою, плакучая, клонившаяся ветвями к самой воде ива.

– Малина да черемуха зацветут скоро, – не могли надивиться, казалось бы, привычные ко всему воины. – Эдак, глядишь, и ягод скоро дождемся.

В пути ловили сетями рыбу: плотву, налима, щуку, бывало, попадались и осетры, и форель, а как-то раз вытянули совсем уж неведомое чудо-юдо: небольшую, длиною примерно с локоть рыбину в передней части покрывала не чешуя, а костяной панцирь, грудные же плавники чем-то напоминали весла.

– И что за рыба такая? – почесывая голову, недоумевал кормщик Кольша Огнев. – Словно ливонский рыцарь – в броне.

– Это панцирь у ея такой, словно у черепахи. – Отец Амвросий честно пытался хоть что-то объяснить. Не всегда получалось.

Особенно когда на середине реки казаки заметили, как взбурлила вода да быстро ушло в глубину скользкое змеиное тело длиною саженей в пять!

– Это что, тоже рыба?

– Скорей уж – змей морской!

– Речной тогда уж.

– Ой, братцы! – с опаской поглядывая на воду, воскликнул Силантий Андреев. – Може, нам пушки да тюфяки зарядити?

Иван, услыхав его слова, улыбнулся:

– Понадобится – зарядим. А со змеями да с драконами и пищалями сладим – ништо! Это ж не василиски да не упыри, не лесная нечисть – от обычной пули дохнут.

– Ой, спаси, Господи, братцы!!! – вытащив сеть, вдруг заголосил, отскочив в сторону, Афоня-послушник. – А это кто еще? Ой… страшной какой! Зубастый!

Выловленный зверь, по мнению отца Амвросия, оказался очень похож на маленького – чуть побольше локтя, скорее даже, в сажень – коркодила. С четырьмя перепончатыми, словно у тритона, лапами, длинным хвостом и вытянутой, усеянной многочисленными зубами пастью, зверь оказался чрезвычайно подвижным и агрессивным: рассерженно бил хвостом, шипел, пытаясь выпутаться из сетки, а неосторожно приблизившемуся кормщику едва не откусил палец!

– Ох ты, ну и бес! – Еле-еле успев отдернуть руку, Кольша пнул неведомую тварюгу ногою, сбросив обратно в реку.

– Не-е, – глубокомысленно заметил Афоня. – Ушицы с этакой страхолюдины не наваришь, точно.

– Ой, ой! – глянув на берег, вдруг заголосила Авраама, до того, как все, заинтересованно рассматривавшая сброшенного со струга «беса». – Гляньте, там, за ракитою…

Вот уж то было чудо!!! Никогда казаки такого не видели, никогда!

По левому бережку, за ракитовым кустом, в полусотне шагов от неспешно проплывающих стругов, не обращая ни на кого внимания, словно выпущенная на луг корова, с аппетитом пожирала свежую травку здоровенная – сажени в полторы – ящерица с длинным хвостом и тупой ноздреватой мордой. На спине ящерицы громоздился оранжевый округлый гребень величиной с парус струга, мощные лапы, чем-то похожие на куриные, заканчивались когтями.

– Ишь ты, коровища! – с восхищением рассматривали казаки. – Интересно, парус-то ей зачем? Неужто по реке заместо корабля плавает? Такая и струг перевернуть может.

– Маюни! – обернувшись к корме, атаман позвал проводника. – Ты таких зверей видал?

Отрок отрицательно качнул головой:

– Не видал, нет. И дедушка мне про таких ничего не рассказывал, да-а.

– Так ты этих уже земель не ведаешь?

– Не ведаю, – негромко промолвил парень. – Одно только знаю: это очень, очень нехорошие земли, да-а. Здесь черное колдовство – повсюду.

– Вот каркает! – усмехнулся толстоморденький молодой казак по имени Олисей Мокеев, родом из тамбовских посадских людей. – Каркает и каркает, пугает. И то ему нехорошо, и это – плохо. Как врезал бы веслищем, а ну!

– А ну – цыть! – вступилась за своего юного друга Настена. – Не то сейчас как сама двину – мало не покажется, ага!

– Да я ведь так, просто… – Казачина сразу пошел на попятный, но в воду сплюнул со злобой и что-то себе пробурчал. Наверняка что-то не особо лестное про остяка и про «атаманскую зазнобу», чтоб ей пусто было.

«Атаманская зазноба» кое-что, кстати, расслышала, потому как глухотой не страдала и слух имела острый. Расслышала, но раздувать скандал благоразумно не стала – к чему? Тем более по берегам звери такие чудесные да и растения столь же чудные пошли: вроде бы и обычный папоротник, но в две сажени высотой, разлапистый и вообще похожий на дерево.

Казаки тоже дивились:

– Вот так папоротник! Такой, верно, и на дрова хорош.

– А вон малинник – как лес!

– А там, вона… бузина, что ли…

– Видал я под Могилевом бузину!

– Но там-то она куда как меньше будет.

– Ой, ой. Спаси, Господи! Смотри, братцы, смотри!

Афоня показал рукой на еще одну ящерицу, точнее сказать, ящера размером с корову. Шипастого, отвратительного на вид, но вроде бы не злого, мирно сдирающего зубами кору с небольшого дубка.

– Ишь, лакомится, – прокомментировал послушник. – То-то я и смотрю: ни оленей, ни кабанов не видать. Верно, таких вот зверин испугалися да глубже в тайгу подались.

– Куда только нам самим податься? – мрачно заметил Андреев. – Я про ночлег говорю. Ежели такие ящерицы будут вокруг бродить… Эти-то хоть травоядные, дак ведь и хищные есть! А ну как нападут? И выстрелить не успеешь.

– Молодец, Силантий, – поощрительно покивал атаман. – Дельные мысли молвишь. И впрямь думать бы надо, где на ночлег встать. В таком разе – хоть на стругах оставайся.

– Да и на стругах нехорошо. – Перегнувшись через борт, отец Амвросий посмотрел в воду. – Из реки-то кто хошь может вынырнуть. Змей водяной или еще какая зубастая погань. Так что лучше уж на бережку. Нашими молитвами упасемся.

Стало совсем жарко, многие казаки давно скинули зипуны, а некоторые – и рубахи. А вот девчонки так и парились в сарафанах, снимать не смели: это как же, в одних рубахах перед мужчинами показаться? Стыд и позор! И так-то ходили простоволосые, что вообще-то тоже для честной девушки стыдно.

На ночлег остановились еще засветло, причалили к излучине, затащили носы стругов в прибрежный песок, пушки зарядили, фальконеты, ближе к лесу караульных с пищалями посадили, костры лишь до сумерек жгли, потом затушили да полегли, помоляся, спать. Помня о неведомых зверях, караульщики сторожу несли справно, без понуканий, прислушивались, зорко вглядываясь во тьму.

Недавно прошел небольшой дождик, и с высокого приметного дуба, под кроной которого и обосновались казаки, стекали, падали в траву тяжелые прозрачные капли.

Из лесу всю ночь доносились какие-то жуткие крики, рычание, писк – словно бы кто-то кого-то рвал, кто-то кем-то поужинал. Обычное дело. К берегу ни одна тварь не выползала, да и на реке никто ни за кем не гонялся, лишь на самой заре заплескала на плесе рыба.

На заре казаки и поднялись, чтобы с первыми лучами солнца пуститься дальше – вниз по теплой реке Ас-ях, на поиски вожделенного золотого идола. Золотой морок давно застил глаза всем, заставляя двигаться вперед со всей возможной скоростью и отвагой. Одного лишь отца Амвросия да еще, может быть, его верного послушника Афоню как-то не особенно волновало богатство – куда более прельщала мысль нести слово Божие диким народам. Разрушить проклятые капища, выстроить церковь, крестить дикарей… Для такого дела не жалко и жизни, да и нет ничего худого в том, чтоб, в случае чего, просто погибнуть не ради поганого злата, а во славу Господа нашего Иисуса Христа!

Так рассуждал священник, и мысли свои старался вложить в мозги казаков, понимая, конечно, что труд этот во многом напрасный… напрасный, но такой нужный и угодный самому Богу!

И был еще один человек, коего не прельщало золото, впрочем, и благодати Христовой он тоже не знал. Юный язычник Маюни, поклонник северных странных богов, отрок, вызвавшийся быть проводником в незнаемой им самим земле – земле страха и ужаса древних угорских легенд! Он-то что искал? Что его тянуло? Наверное, почти то же самое, что отца Амвросия. Почти…

– А где Маюни? – когда уже собирались отчаливать, вдруг озаботилась Настя. – Что-то нигде его не видать. Ты не видел, Иване?

Иногда забывалась девчонка, на людях называя господина атамана запросто – Иваном. А может, и не забывалась… может, специально, как говаривали казаче, «чтоб привыкал!

– Не знаю, – отмахнулся атаман, занятый своими делами. – С вечера твоего дружка не видал.

– Так что же, мы без него поплывем? – упрямо не отставала дева. – Тут вот и бросим, на съедение чудищам?

– Думаю! – Отце Амвросий, услыхав разговор, подошел ближе, перекрестил обоих. – Думаю, сей вьюнош сам нас бросил – сбежал.

– Да не мог он сбежать! – убежденно возразила Настена. – Маюни хоть и язычник, а парень честный, надумал бы уйти – сказал бы. Да и кто его тут удерживал-то?

Еремеев вдруг улыбнулся:

– Вот тут ты права! А, отче? Как можно бежать оттуда, где никто никого не держит?

– Да я ведь просто так выразился, – обиженно тряхнул бородою святой отец. – Образно! Ну, пусть не сбежал, пусть ушел. Так хоть и вправду сказал бы.

– Может, не хотел никого будить.

– А вдруг его схватил кто? – Настена сверкнула глазищами с такой яростью и вызовом, что атаман и священник попятились – вот ведь какие в душе девы бушевали страсти! Это из-за язычника остяка-то!

– Маюни – мой друг. – Справившись с собой, девушка опустила глаза, взглянула исподлобья… все так же упрямо, как раньше. – Может, чуть задержимся? Ну, совсем-совсем немного… Я просто пробегусь по бережку, покричу, а?

Иван вдруг испытал нечто вроде ревности, хотя прекрасно понимал, что повода к ней, по сути-то, не имелось. И тем не менее поиграл желваками, но вместо суровой отповеди – мол, не дело бабе мешаться в казачьи дела – резко махнул рукой:

– Нет!

– Нет?!

– Одна не пойдешь. Со мной. Подожди! Я еще казаков кликну.

Настя порывисто обняла атамана за шею и, видимо устыдившись вовсе не подобающего скромной деве поступка, тут же отпрянула, побежала к сходням:

– Я на бережку пожду.

– То верно, – поглядев ей вослед, негромко заметил священник. – Права девка-то: негоже людей бросать. Остяк этот, хоть и язычник, а, считай, наш, ватажный, хоть и негодный уже как проводник. Одначе не в этом дело… Казаки своих не бросают – верно ты решил, атаман. Если остяк сам ушел – пусть… А если увел кто, утащил… хоть погребем останки.

– Если найдем. – Иван угрюмо потрогал шрам.

– Если найдем, – кивнув, согласился священник. – А не найдем, так поищем – долг свой до конца исполним.

Маюни ушел еще ночью, тайком, не говоря никому ни слова. Даже Насте! Просто не мог, не имел права сказать. Чужие не должны знать – никогда.

Отрок помнил рассказ матери, а той передал дед как раз перед самой своей смертью, просто некому больше было передавать – Маюни был еще слишком мал.

Дед – Эреми Ыттыргын – считался одним из самых сильных шаманов лесного народа, как сами себя называли ханты, его так же уважали и двоюродные, а пожалуй, и родные братья хантов, называющие себя просто – «люди» – «манси».

Род Ыттыргынов – род шаманов! – когда-то давно жил именно в этих местах, и где-то здесь, у этой вот приметной излучины, у старого дуба, как помнил Маюни, должна быть священная роща, а в ней – священный камень, упавший с неба еще до начала времен. Отрок, едва увидал вчера тот дуб с борта струга, так и почувствовал, как сильно заколотилось сердце. Тот был дуб, тот самый, про который рассказывал дед, других таких здесь просто не имелось.

Итак… сотня шагов вдоль излучины, потом – на три перелета стрелы влево. Маюни не считал вслух шаги и не боялся заблудиться – он же вырос в лесу и в любой, даже в самой непроходимой, чаще чувствовал себя как дома. Да лес и был для него – дом.

Три перелета стрелы… Ну, и где же? Какие тут заросли! Папоротники высотой в три человеческих роста, толстенные лиственницы, кедры, а между ними – словно ползучие змеи… да нет, не змеи, тоже какие-то растения, Маюни таких раньше никогда не видал. О великий Нум-Торум – ну где же, где?

Небо высветлело уже, алело на востоке зарею, но здесь, в чаще, еще было темно. Хотя Маюни видел все зорко. Конечно, не так, как кошка, но мог и в темноте идти, правда, не всегда, а лишь в особых случаях… вот как сейчас.

О боги! Неужели ошибся?! Принял обычный дуб за тот, что был нужен… Нет, нет, не должен был! Нет.

– Иди за мной, юный шаман Маюни из рода Ыттыргын, – вдруг услыхал отрок.

Женский приглушенный голос звучал будто бы ниоткуда… и отовсюду сразу, звучал в голове.

– Здравствуй, Мис-нэ, светлая лесная дева, – узнав голос, поклонился высокой сосне остяк. – Ты явилась, чтоб…

– Да! Я приведу тебя. Иди на зов.

Маюни пошел на зов, на тихий голос, и через некоторое время оказался на заросшей кустарником и густой травою поляне, посередине которой возвышался огромный, почти вполовину елей, камень. Священный камень лесных людей!

– Спасибо тебе, Мис-нэ…

Лесная дева ничего не ответила, давно исчезла… а, может, и не было ее, показалось все. Пусть так. Пусть показалось. Но камень-то – вот!

Отвязав от пояса бубен, отрок стащил через голову рубаху из оленьей шкуры и острым ножом сделал надрез на правом плече. О, священный камень не сам собой упал с неба, его сбросили, и Маюни прекрасно знал – кто. Как знал его дед, и дед деда… и дальше, до начала времен.

– О, Хонт-Торум, великое божество битвы, прости за то, что беспокою тебя… Вот моя кровь – тебе, великий! Я прошу совета… не отказывай, дай. Ум-ма, ум-ма, умм!

Юный шаман нарочно говорил очень быстро, без всяких пауз: никак нельзя было отрывать у грозного бога войны его драгоценное время, надоедать…

– Белые люди идут на Север, в черные земли колдунов, – что делать мне? Идти с ними? Или…

С высокой сосны упала на камень шишка… отскочила, угодив Маюни в лоб.

– Я понял! – Узкое лицо подростка озарилось самой благодарной улыбкою, а глаза закатились. – Я верил, о Хонт-Торум, что ты дашь мне знак. С твоего благословения я буду стараться, я знаю, сколь сильно злобное колдовство сир-тя, но я буду… И еще знаю – сейчас колдуны владеют землей Злого Солнца, но захотят владеть всей землей, от моря и до моря. И ведь могут овладеть, а могут и погасить обычное наше Солнце, и оставить лишь только свое. О, тогда все народы, что останутся в живых, станут им подвластны…

Маюни вдруг очнулся, потряс головой и с легким недоумением спросил:

– О грозный Хонт-Торум, не ты ли говорил сейчас моими губами? Мои губы – твои губы, мой рот – твой рот. Так было? Не хочешь – не отвечай и прости меня за назойливость, я знаю, что должен поскорее уйти… Уйду, уйду, вот прямо сейчас.

Размазав по груди кровь, юный шаман пал ниц, простирая руки к священному камню бога войны Хонт-Торума. Если бы был другой камень или какая-нибудь священная роща, принадлежащая Нур-Торому или каким прочим богам, Маюни, несомненно, спросил бы совета там, не прибегая к помощи кровавого божества воинов. Увы, камень бога войны оказался последним священным местом на пути туда… откуда юный шаман почти не надеялся вернуться живым. Но он теперь знал, что делать… почти знал. Для начала – помогать русским, а там… А там – и самому надеяться на помощь богов. Теперь можно было надеяться – ведь к нему, юному шаману древнего рода Ыттыргын, нынче снизошел сам Хонт-Торум!

Приближаясь к берегу, Маюни еще издали услыхал громкие крики и резко прибавил шагу. Похоже, искали его. Надо же – искали… А ведь он больше не нужен казакам как проводник. Не нужен, да… Тогда почему же… ладно! Пора б и откликнуться, вон как раз идет кто-то, ломится кустами, словно на гоне олень.

Нет! Не к этому, губастому, – тот лесной народ за людей не считает. Лучше бы…

Ага!

С искреннею улыбкою отрок вышел из зарослей на звериную тропу:

– Здравствуй, сестрица Настя!

– Маюни! – Девушка радостно схватила подростка за плечи. – Где ж ты был-то, а? А мы тебя ищем повсюду.

Отрок тряхнул головой:

– И долго ищете?

– Да нет, только начали.

– А я – вот он. Чего меня искать?

– Так мы б уплыли б…

– Нагнал бы. Я же лесной человек, да-а.


Карасев Дрозд, счастливо избегнувший утопления и лютой смерти в кольцах речного змея, ночь провел на ветке кривой сосны, привязавшись к смолистому стволу поясом. А что, если и по земле такие же змеищи ползали, как та, что в воде? От страха Дрозд полночи трясся, стучал зубами и забылся лишь к утру. А утром проснулся от того, что дерево сильно трясло.

Прогоняя остатки сна, казачина потряс головою, пощурился от первых лучей восходящего солнышка, глянул вниз… и едва не околел от страха!

Внизу, прямо под ветками, жрала древесную кору страшенная рогатая ящерица размером с амбар! С чешуйчатой, серовато-зеленою, как была у давешней речной змеи, кожей, длинным, увенчанным грозными шипами хвостищем и приплюснутой головою с панцирем, похожим на свейский шлем!

Страхолюдина что-то лениво молотила огромными челюстями, а потом подняла морду и громко, словно недоеная корова, замычала. От сих мерзких звуков Дрозд едва не свалился прямо чудовищу на рога! Дернулся, ухватился покрепче за ствол да принялся истово молиться, прося заступы у Господа и всех святых, которых помнил.

Огромная ящерица беглого казака заметила, посмотрела, как показалось испуганному Карасеву, грозно и, плотоядно облизнувшись, ткнула сосну рогатой башкою. Дерево задрожало, а Дрозд, дабы не дожидаться верной гибели, спустился на пару веток вниз с другой стороны от чудища да, улучив момент, спрыгнул и бросился бежать со всех ног, не видя того, как вдруг появившийся в небе зубастый дракон с кожистыми крыльями, завидев бегущего казака, резко спланировал вниз и… Нет, не изрыгал адское пламя! Просто налетел, схватил бегущего Дрозда когтями да поднял в небо, словно орел-стервятник овцу. Замахал нелепыми, будто у летучей мыши, крыльями, размахом сажени в две, да понес схваченного бедолагу Карасева бог весть куда! Скорее всего, в свое гнездовье, на пищу жадным до свежего мяса птенцам, таким же зубастым драконам.

## Глава VI. Зима 1583 г. П-ов Ямал. Дорога к солнцу

Отметили Рождество, странное – теплое, даже без снега! Чем дальше к северу плыли казаки, тем Обь-река становилась шире, а вскоре впереди показалась синью без конца и без края. Низкий болотистый берег, густо-зеленый от покрывающих его высоких папоротников, причудливых кустов и деревьев, тянулся по левому борту, справа же били волны, и кроме них, не было больше ничего.

– Большая вода! – орудуя веслом, с испуганным восторгом воскликнул Силантий. – Окиян-море.

– Нет. – Кормщик Кольша Огнев рассмеялся. – То не море – просто широкая протока, губа.

– А ты откель знаешь?

– Па! Я про обдорскую землю еще дома слыхал, в Холмогорах, дак. В старину раньше хаживали!

– А, ты ж из поморов.

– И что ты слыхал? – заинтересованно повернул голову атаман.

Кормщик смутился:

– Да так, ничего такого, особенного. Обычная северная земля, как блин плоская. Почти полгода – ночь непроглядная, холод.

– Ночь непроглядная, – тихо повторил отец Амвросий. – Холод. Так здесь в этаку пору и должно быть. Одначе…

Священник протянул к берегу ладонь:

– Чувствуешь, атамане, какое тепло прет? И свет этот зыбкий… он даже ночью есть, я заметил. Поначалу думал – луна, но вчерась-то пасмурно было. И все равно – свет. Есть, есть там что-то такое!

– Золотое солнце?

– Оно…

Еремеев всмотрелся в даль, на сияющий волшебным светом горизонт, откуда шло и тепло, неведомое в этих суровых краях со дня сотворения мира!

– А видно, тут давно так, – обернувшись, молвила стоявшая у борта Настя. – Вон, травища-то разрослась! А еще дерева, папоротники.

В отличие от своих подружек Настена не любила сидеть в шатре, а повсюду совала свой любопытный носик. Вот и сейчас говорила о чем-то с притулившимся рядом Маюни. Остяк отвечал односложно – землю эту он толком не ведал.

– Тут другой народ когда-то жил, не наши. Но по одежде и по виду похожи, я их речь понимаю.

– Что за народ? – заинтересовался отец Амвросий.

Атаман тоже встал рядом – интересно было послушать.

Подросток повел смуглым плечом – он, как многие казаки, давно оторвал от рубахи рукава – жарко.

– Обычный народ – охотятся, морского зверя бьют, рыбу ловят. Себя называют ненэй ненэць, а родов у них не так, как сложилось у нас – Пор и Мось, – а очень, очень много. Было. Пока сир-тя не пришли.

– Да кто же эти неведомые сир-тя? – не выдержав, воскликнула Настя.

– Так я ж говорил уже. – Маюни невозмутимо прищурился. – Сир-тя – колдуны, явились когда-то с юга.

– Про то, что они волхвы, я помню, – усмехнулся отец Амвросий. – Только вот – все ли? Чем они живут, как выглядят?

– Про то никто не знает. – Юный остяк убежденно тряхнул светло-русой челкой. – Тех, кто знал, сир-тя давно извели, соседей у них нету – вот и некому рассказать.

Волна ударила в борт с такой силой, что Настя едва не улетела в воду, хорошо, атаман успел удержать девчонку – ухватил за талию, чувствуя под тонкой тканью рубахи нежное тепло тела, улыбнулся… Был бы один – поцеловал бы, а так все же сдержал себя: на глазах-то у казаков – негоже!

– Ой! – громко вскрикнула девушка. – Вот это волнищи.

Тут же окликнул атамана и кормщик, показал жестом – мол, надо бы сворачивать к берегу, поискать укрытия от непогоды.

И впрямь, ветер вдруг резко усилился, так что казаки едва успели убрать паруса.

– Сворачиваем, – распорядился атаман. – Всем на весла – курс к берегу.

Приказ поступил вовремя, мгновенно разбушевавшаяся стихия уже играла стругами, словно осенний ветер сухими опавшими листьями, волны били в корму, перекатывались через низенькие борта, обдавали холодными брызгами. Так неровен час и…

– Вон! – Обнимающий изогнутый штевень впередсмотрящий Афоня обернулся с радостным криком. – Тут, чуть левее, заводь! Уфф…

Парня чуть не смыло волной, едва-едва отплевался:

– Ох, спаси, Господи!

– Да где, левее-то? – озабоченно выкрикнул кормщик.

– Локтей на десять.

Ветер уже выл, налетал, швырял пенными брызгами, рвал с поднятого копья синий вымпел – «за мной» или «делай как я», атаман велел его поднять первым делом. Исполняя приказ, все восемь стругов разом повернули, резвее заработали веслами.

Заводь – небольшая, заросшая по берегам густыми кустами – представляла собой устье неширокой речушки, вполне достаточное для того, чтобы струги смогли укрыться, переждать непогоду.

Ветер нагнал косматые тучи, хлестнул злым дождем, налетая на низкий берег, обиженно зашипели упустившие верную добычу волны. Не было уже ничего: ни неба, ни реки, ни зарослей – одна сплошная туманно-белая взвесь.

Внезапно налетевшая буря резко усилилась, погнала вверх по реке бешеные, с белыми барашками волны, а прямо над головами казаков сверкнула молния! Загремел гром. С пушечным выстрелом ломались высокие сосны, падали на соседние деревья, на струги, на людей!

– О Нур-Тором, – стуча зубами от ужаса, молился Маюни. – О великие духи…

– Ничего, – Настя, как все, давно вымокшая до нитки, старясь перекричать неистовый гул стихии, утешала отрока, а заодно – и себя: – Ну, подумаешь, буря! Мы-то, слава богу, не в море, ага! А представь: в море были бы? Перевернуло бы или выкинуло на камни. Хорошего мало!

– О, Сяхыл-торум, великое божество грома…

Выл ветер! Ломались деревья. Били зарницами молнии, грохотал гром, а вскипевшая от натиска морских волн речка, казалось, сейчас повернет вспять.

– Господи, Иисусе Христе…

– Богородица-дева Тихвинская…

– Святый Николай Угодник…

– Великий Сяхыл-Торум…

И вдруг все кончилось! Так же резко, как началось. Стих ветер, успокоилась река, а в синем, враз очистившемся от туч небе радостно заиграло солнышко. Никакое не золотое и не злое – обычное, февральское… Только вот стояло оно низко-низко, и вязкое влажное тепло шло вовсе не от него, а откуда-то с противоположной стороны, с севера.

– Ну, слава Господу, обошлось. Помолимся, братие! Святый Боже, молю тя-а-а…

– О Сяхыл-Торум, могучий, о солнечная богиня Хотал-эква…

Наступила тишина. Лишь слышны были слова молитвы, а кое-где и птицы запели уже! По всему берегу лежали поваленные бурей стволы, плыли по реке, колотились о струги…

– Топляки-то отгоняйте, ага! – быстро приказал Еремеев. – Пошли-ка, отче, глянем на наших – что там да как.

– А можно и нам с вами? – Настя с рыженькой Авраамой переглянулись да тут же потупились, видно устыдясь собственного нахальства, юным девам отнюдь не присталого.

Ишь, напрашиваются!

– Неча с нами ходить, – охолонил атаман. – Полянку найдите да посушитесь лучше.

Приказ сушить припасы и порох получили на всех восьми стругах, слава Господу, ни один сильно не пострадал, лишь на двух судах упавшими стволами проломило корму да придавило нескольких казаков. Не сильно, не насмерть – кому руку сломало, кому – ребра…

Радуясь, что так легко отделались – благодаря Господу и атаману! – казаки с шутками и смехом принялись перетаскивать на берег припасы, кои тут же и раскладывали сушиться под огромными, буйно разросшимися папоротниками.

Девушки же, пройдя берегом шагов на сотню вверх по течению реки, дабы не смущать казаков, скинули мокрые рубахи да разлеглись на желтом песочке у самой воды – сушиться. Тихонько не лежали – ага, как же! – болтали, смеялись.

Авраама рассказывала про Маюни – как тот испуганно молился, а Настя паренька защищала: мол, моря никогда не видел, вот и боялся.

– А мы-то, можно подумать, море видали! – расхохоталась Авраама. – Одначе, девы, меня ж едва волнищей не смыло!

– И меня!

– И меня тоже едва не унесло в пучину!

– Господь упас и Пресвятая Дева! Не то плясали бы посейчас у царя морского – утопленницами.

– Свят, свят, свят! А помолимся-ко, подруги!

– Да-да, помолимся!

– Что, прямо так вот, нагими? – заплетая косу, дородная – кровь с молоком – Онисья недовольно прищурилась. – Разве в таком-то виде можно молиться? Платье-то наше еще когда высохнет.

Настена нахмурилась, пригладила каштановые, с прядями золотистыми волосы, головой качнула:

– Я так думаю, что молиться-то в любом виде можно. Лишь бы от сердца молитва шла. У нас ведь – от сердца, так, девы?

– Так!

– Так и помолимся же!

– Господи, святый Боже, благодарим тя…

– Богородица Дева…

Девушки молились, встав на колени прямо в песок, клали поклоны, крестились – простоволосые, нагие, одна красивее другой!

Три светленькие, с волосами как выгоревший на солнце лен, – осанистые Онисья и Владилена, худощавая, с конопушками Федора; пятеро чернявеньких – смуглые Олена с Аксиньей, маленькая Устинья, высокая, похожая на цыганку Глафира, ну и Катерина-краса с бровями собольими, с грудью большой, упругой… у рыженькой белотелой Авраамы, конечно, не такая грудь, да и у Насти… Но тоже ничего, упругие, сладкие… Ах, красивы девки, с тонким станом, со спинками гибкими, ровно у ласковых кошечек, у многих рядом с копчиком ямочки – так бы и погладить, ага! Кто-то, как Онисья, Катерина, Авраама, – белокожие, будто царевны или уж, по крайней мере, боярышни; кто-то смуглявый, как ханские жены, а вот у Настасьи кожа золотисто-нежная, шелковая и столь же нежная, крепкая, хоть и не очень большая, грудь с торчащими коричневыми сосочками, верно, сладкими-сладкими и на ошупь – упругими, нежными… так бы и поцеловать, обхватить губами, ласкать языком! А какая тонкая талия у Насти! И ребрышки кое-где выступают под кожею, особенно когда дева вот эдак потягивается… как только что потянулась… Ноги длинные, плоский животик с темною ямочкою пупка, а ниже… Вот девушка повернулась, покачивая стройными бедрами, подошла к воде, наклонилась…

Ах!!!

Маюни чуть сознанье не потерял от всего увиденного! Нет-нет, он вовсе не собирался за кем-то подсматривать, просто искал укромное место – помолиться своим богам… Искал-искал и нашел… то же самое, что и нагие красавицы девы! Теперь бы, конечно, уйти, поискать какую-нибудь полянку… да-да, уйти! Но… ноги что-то не шли, словно вросли в землю. Может быть – это и есть черное колдовство сир-тя? Может, оно уже прямо здесь, на этом берегу, началося?

Ушел бы отрок, да не шли ноги! Не шли…

Во еще одна дева подошла совсем-совсем близко к кустам, к прятавшемуся за ними – нет, он не прятался, просто стоял! – Маюни, перевернула распростертую на ветвях рубашку. Юный остяк как-то ее раньше не замечал, а ведь тоже очень красивая дева… как все здесь. Но эта – именно ему под стать: небольшого роста, худенькая, темно-русые густые волосы, глазищи синие, сияющие, словно в ночном небе звезды, смуглая кожа, а грудь такая аппетитная, что, кажется, взял бы – и съел. А на левой груди, у соска, ма-аленькая такая родинка. Если и будет когда-то хозяйка в доме у Маюни, то вот такая, как эта… Или такая, как Настя… высокая, стройная… Нет, про Настю – это просто мечты, а вот эта… Вот повернулась боком, руки подняла – и тоже видны под смуглой кожею ребрышки! – вот замерла, к чему-то прислушалась, наклонилась… и посмотрела, казалось, прямо парню в глаза! Маюни аж попятился.

– Что там такое, Устинья? Что увидала-то?

Ага, вот как ее зовут – Устинья…

– Да кажется, будто кто-то в кустах сидит, смотрит.

– Зверь, верно!

– Ой, девы… Мне что-то страшно! Вдруг там такая же рогатая ящерица с дойную корову величиной! Как сейчас выскочит, ка-ак даст хвостищем…

– Да ну тебя, Авраама! Вечно ты все выдумываешь, пугаешь.

Настя тоже подошла к кустам, всмотрелась, потом обернулась к подружкам:

– Сейчас все вместе – кинемся, посмотрим, ага? Если кто там и сидит, так он нас сам боится. А ну-ка, пошли!

Вот тут Маюни не выдержал – бросился наконец бежать, да не так, как лесной человек, – неслышно, а как русские бегают – аж весь лес трещит! По крайней мере, именно так пареньку и казалось. Может быть, от того, что так сильно билось сердце?

Позади, от реки, вдруг послышался крик:

– Ой, девы! Смотрите-ка – лодка!

Это крикнула Катерина, она вместе с цыганистою Глафирою и юркою, с конопушками Федорой оставалась у реки и шариться по кустам вовсе не собирались. Кому надо, тот пусть там и носится, а нам и тут неплохо!

– Вона, вона, из-за излучины вынесло…

– Ой, девоньки… А в ней ведь кто-то лежит!

– Надо казаков позвать!

Не в меру любопытные Настена с Авраамой, услышав такое, переглянулись:

– Зачем казаков? Сперва сами глянем!

Сказали и, забыв про того, кто, может быть, таился в кустарнике, со всех ног бросились к речке. Не останавливаясь, вбежали – с брызгами – в воду, подтащили челнок к берегу… с опаской глядя на лежащего в нем человека… непонятно, то ли мертвого, то ли…

Настя наклонилась, прислушалась:

– Нет, он дышит. Только слабо-слабо.

Странный был человек: голый по пояс, в оборванных самоедских штанах из тонкой шкуры оленя, он чем-то напоминал Маюни – такой же смуглокожий, маленький, узкогрудый… и чрезвычайно худой, словно его специально морили голодом. А вот широкое скуластое лицо с узкими закрытыми глазами вовсе не напоминало довольно приятную рожицу юного остяка – тот-то был по виду как русский, даже и волосы светлые, а вот этот… Узкоглазый, волосы – жесткие, черные, как вороново крыло, и даже еще чернее.

– Давайте-ка, девы, повернем его да водицей на лицо брызнем… ага… Господи, он еще и ранен!

Левый бок незнакомца был весь в крови, мало того, в ране торчал обломок стрелы, едва-едва заметный!

– Я все ж сбегаю, позову казаков…

– Беги. Устинья… Рубаху только надеть не забудь.

– Ой!

– И нам бы не худо одеться…

Первым на зов явился Маюни, а за ним уж – и атаман с отцом Амвросием, Афоней Спаси Господи и ландскнехтом Гансом Штраубе. Последний за свой веселый нрав и незлобивость пользовался большим расположением девушек, коих, как неоднократно заявлял, искренне любил всех… но почему-то особенно выделял статную светлоокую Онисью. Вот и сейчас, глянув на нее, облизнулся – ну до чего ж аппетитна в одной-то рубахе. Высокая-то грудь так и выпирает, соски сквозь полотно торчат! О святая Бригитта – ну как же такое вынести? Разве что ввязаться в какую-нибудь хорошую драку… либо шнапсу потребить немерено, так, чтоб орать гнусным голосом непотребные солдатские песни, размахивать кулаками, ругаться, а потом упасть под лавку да там и уснуть.

– Ах, фрейлейн Онисья, это вы лодку заметили?

– Мы все.

Настя обернулась:

– Тут раненый. Не знаю, что с ним и делать, – сейчас попытаемся перевязать, а уж там как Бог даст. Больно много крови у него вытекло. Там, в левом боку, стрела… думали вытащить…

– Не надо! – сразу же запретил отец Амвросий. – Тогда совсем кровью изойдет.

Смугленькая Устинья вдруг вскрикнула:

– Ой, ой! Он глаза открыл, кажется.

– Кто ты, человече? – склонился над раненым атаман.

Бедняга ничего не ответил, лишь со стоном закатил глаза.

– Постой-то, постой, ты только не умирай, ага… – Еремеев обернулся и жестом поманил Маюни. – Поговори с ним, может, он твою речь поймет.

Кивнув, отрок что-то быстро спросил… Раненый открыл глаза… что-то прошептал одними губами – ответил.

– Он из рода Харючи, – быстро перевел Маюни. – Охотник.

Перевел и снова наклонился, спросил что-то. Раненый застонал – девушки перевязывали – потом вытянулся… встрепенулся, даже привстал на одной руке, оглядывая столпившихся вокруг людей со вспыхнувшей в темных глазах надеждой. И стал говорить, говорить, говорить – облизывая тонкие губы, с надрывом, как будто очень хотел успеть что-то сказать, до того как…

– Что? – тихо перебил атаман. – О чем он?

– Сказал, что сейчас умрет – он чувствует… мы все чувствуем… Ага! Вот…

Несчастный вдруг резко замолк, поник головою, и узкие глаза его вновь закатились, на этот раз уже навсегда.

– Умер, – негромко промолвил юный остяк. – Он просил похоронить, я сделаю, я знаю, как хоронят у народа ненэй-ненэць – Харючи ведь их род, да-а.

Еремеев скорбно кивнул:

– Похороним. Жаль бедолагу! Он сказал, кто в него стрелял?

– Си-иртя… Так ненэй ненэць называют сир-тя, колдунов. Харючи – большой род, еще есть роды Вануйта, Вэнонгка, да много, – негромко пояснил отрок. – Все они раньше жили здесь. «Край земли» – «Я-мал» – так люди ненэй ненэць называют это место, потому что дальше уже – большая и соленая вода, покрытая льдами. Был голод, он, его семья и еще несколько сотоварищей с женами и детьми решили вернуться на свои бывшие земли, ныне занятые сир-тя. Действовали осторожно, в глубь Края земли не шли, но однажды во время охоты колдуны выследили их, погнались верхом на больших зубастых гагарах…

– Зубастые гагары? – Иван с удивлением покачал головой. – Это что-то новенькое.

– Охотники, – продолжал Маюни, – увели сир-тя от своего стойбища далеко в сторону, насколько смогли, пока их всех не убили, лишь только один спасся, уплыл на лодке, раненный заговоренной стрелою в бок. Поднялся сильный ветер, буря – вот и удалось вырваться… но не выжить.

– Так-та-ак. – Еремеев задумчиво почесал шрам. – Хорошая у этого бедолаги лодка!

– Их нерпичьих шкур… такой морской зверь – нерпа.

– И где же нам искать колдунов? – перебил отец Амвросий. – Где они напали-то?

– Напали недалеко, вверх по реке, у большого озера. А там дальше как раз и начнется земля злого солнца, обиталище ужасных драконов и черных колдунов сир-тя! Вы еще не раздумали туда идти?

– Нет!

– Зря я вам рассказал про золотого идола. – Отрок тяжело вздохнул и поднял глаза к небу. – Хотя нет, не зря. Черное колдовство рано или поздно наползет на всю землю, и сир-тя подчинят всех людей своей злой воле. Кто-то должен остановить их! Хотя бы попытаться, заручившись поддержкой богов, да-а!

– Хорошо сказано! – одобрительно кивнул отец Амвросий. – Остановим твоих колдунов, не бойся, парень. Со Христовым именем на устах разрушим их поганые капища, погасим гнусное злобное солнце…

– И идола золотого возьмем! – Герр Штраубе яростно сверкнул глазами. – Чувствую, много там золота… Знаменитому Кортесу и не снилось! Заберем!

– Но они ж колдуны! – вкинул голову Маюни. – Боюсь, битва будет трудной.

Ландскнехт скептически ухмыльнулся:

– Хэ, колдуны, мать их за ногу! Перед Кортесом и Писсарро целые царства стояли! Царства – против нескольких сотен испанских солдат, вооруженных похуже нас! И где они теперь, эти царства? Испанцы разнесли их в пыль… тому уж лет семьдесят будет. А злато да серебро до сих пор огромными кораблями вывозят – все не кончается. Вот и здесь хорошо бы так, помоги нам, Иисус и Святая Дева Мария! Доберемся до идола, доннерветтер! Подобно испанцам, разнесем проклятое колдовское царство в пыль!

– Вот это будет хорошее, богоугодное дело! – одобрительно кивнул отец Авмросий.

Иван задумчиво потрогал шрам:

– Значит, нам теперь вверх по реке, к большому озеру… А дальше поглядим.

– Дальше там ясно будет, – вдруг усмехнулся остяк. – Умерший сказал, с озера уже второе солнце видать, да-а.

Пока сушились, ловили к ужину рыбу да готовили ночлег, Маюни похоронил погибшего в его же лодке – вместо гроба, увы. Закопал неподалеку в лесу, управился сам и довольно быстро, а потом, как положено, долго читал молитвы – не своим божествам, а богам народа ненэй-ненэць, коих юный шаман тоже знал и чтил – они ведь когда-то покровительствовали именно этому Краю земли, Я-малу. Так было когда-то, до прихода сир-тя, и – Маюни верил – так будет! Иначе не будет вообще ничего… и нигде. Злое колдовство поглотит всех, и над всею землей вспыхнет черное кровавое солнце.

Челнок Маюни прорубил топором – испортил, так надо было, ведь в загробном мире, как верили ненэй-ненэць, все наоборот – и испорченная лодка тут же станет целой.

Там, в загробном мире, новопреставленному понадобятся вещи – нож, лук, стрелы… Юный шаман без колебаний пожертвовал незнакомому бедолаге собственный нож с костяной рукояткой, стрелы и даже запасную рубаху, точнее – оторванные от рубахи рукава, в загробном мире они, несомненно, превратятся в богато расшитую рубаху, кою будет не стыдно надеть и в праздник.

– О великий Нум, божество народа ненэй-ненэць, – опустившись на колени, Маюни тихонько ударил в бубен, – прими к себе своего сына. Я знаю, ты ждешь в жертву белого оленя, я не забуду, просто сейчас у нас оленя нет, но ты ведь подождешь, правда? И еще – поможешь против злобных сир-тя си-иртя, по-вашему. Говорят, они пришли с юга, а еще раньше жили в подземном мире, и их небом была наша земля. Теперь колдуны хотят, чтобы все стало наоборот, но так ведь не будет, да?

…С утра долго поднимались вверх по реке, вокруг расстилалась заросшая лиственными и хвойными лесами низменность, кое-где перемежающаяся пологими холмами и дюнами. Течение не было сильным – не горы, – но река изобиловала излучинами и мелями, приходилось быть осторожными.

Озеро показалось лишь к вечеру – большое, вытянутое в длину верст на пять и примерно в три версты шириною, оно таинственно мерцало в сумерках, отсвечивало неким светящимся фиолетовым цветом… святящимся, потому что на севере, отражаясь в воде, висело нечто! Некий пульсирующий сияющий сгусток. Он напоминал полную луну и столь же тускло сверкал, но сверкал своим, а не отраженным светом и всю ночь светился спокойно и тихо, словно кто-то прикрутил фитилек глиняной масляной лампы. А утром… Утром светило стало заметно ярче, а ближе к полудню вспыхнуло жаром, и в блеклом синем небе вдруг появилось два солнца. Одно – далекое – то, что всегда было, а второе – это! Непонятное и, по утверждению Маюни, злое.

И если нормальное солнце садилось и вставало, то это – нет, оно пульсировало, словно живое, меняло цвет, становясь серебристо-сиреневым ночью и пылающе-золотым – днем! Пылало, сверкало, излучало жар!

Казаки поначалу крестились, а потом привыкли, человек рано или поздно привыкает ко всему. Ну, светит и светит, на голову ведь не падает – и ладно! Один лишь отец Амвросий не переставал задаваться вопросами: что это и откуда? Рассуждал умозрительно, пытаясь опереться на тексты святого писания, ибо больше не на что было опереться, кроме туманных слов Маюни и глубоко личного впечатления.

Еремеев только рукой махнул – а пусть его светит, жить пока не мешает, наоборот…

На озере, у истока реки, и заночевали, а утром поплыли к тому берегу, оказавшемуся вовсе не в трех верстах, как вчера казалось, а куда как дальше. Причалили только к вечеру, обычное февральское солнышко уже скрылось за горизонтом, а это, волшебное, еще не начало гаснуть, испуская сгустки света и жар.

Разбив шатры и палатки, казаки отправились на видневшуюся у самого берега песчаную отмель – купаться. Атаман разрешил, чего уж, умаялись все за день, употели… однако настоял на том, чтобы выставить зоркую стражу.

– Сами видали, казаки, какие тут ящерицы да коркодилы плавают!

– Дак это не тут, атамане! Это ж там, позади, далече…

Потом пошли купаться девчонки. Озеро казалось умиротворенным, прекрасным – с теплой, прозрачной, светлой водою и рассыпчато-белым песочком пляжа.

Солнечный сгусток светился уже золотисто-оранжевым, вечерним, но девы все никак не могли накупаться – уж больно хорошо им было! И вокруг такая красота!

– Ах, девы, гляньте! – растянувшись на песке, счастливо смеялась рыженькая Авраама. – Как тут славно-то! Прямо рай. А может, и впрямь это он и есть – рай-то?

– Ангелов только не хватает, – обернулась Настя.

Раздетая, как все, она тем не менее зорко вглядывалась в прозрачные воды озера, держа под рукой выданную атаманом заряженную пищаль – ту самую, «хитрую». А мало ли? Вдруг да кто?

– Ой, Настена, – каким-то замогильным голосом вдруг произнесла Авраама, – ты б оглянулась, а…

– На песок все… и не визжите! – резко обернувшись, первым делом приказала Настя, а уж потом…

– Вдруг да оно на нас кинется?

Уж потом принялась внимательно разглядывать внезапно появившееся на бережку чудовище размером, наверное, с трех бычков-трехлеток! На четырех толстых лапах, голое, без всякой шерсти, с толстым, чуть загнутым кверху хвостом и прикрывавшим голову панцирем в виде широкого воротника или глухого шлема. Посреди морды торчал здоровенный рог!

– Это единорог, да? – дрожа, прошептала Авраама. – Вот так страхолюдина… А оно ведь может и к нам на отмель прийти. Бежим, девы!

– Цыть! – Настя немедленно отвесила готовой сорваться в панику подружке хлесткий и звонкий подзатыльник:

Бац!

Настолько звонкий, что и чудовище тоже его услыхало, повернуло голову…

– Батюшки-светы – единорог!

– Тсс!!!

Девы замерли, затаились, упав животами на теплый песок отмели. Внимание единорога они, впрочем, не привлекли – сделав пару шагов в воду, чудовище остановилось и с видимым удовольствием принялось лакомиться росшим по берегу тростником.

– Кушай-кушай, – хмыкнув, прошептала Настя. – Буренка! Девы, да оно ж траву ест, как корова, мы-то ему без надобности.

– Зачем же тогда такой рог?

– А зачем рога корове? Бодаться – вот и этот бодается… ути-ути… у-у-у…

Пожевав тростник, единорог зашел еще дальше в воду, опустил голову, ткнув рогом в песок, да, подняв со дна ил, довольно фыркнул.

– Ишь ты… тоже купается!

Несмотря на страхолюдный вид, рогатое чудище, похоже, отличалось весьма мирным и даже добродушным видом – не рычало, не оскаливало пасть, только фыркало да урчало, не обращая никакого внимания на притаившихся на мели девчонок. Те тоже осмелели и уже расхотели уходить – во все глаза смотрели на зверя:

– Говорят, повстречать единорога – к счастью, – тихо заметила Онисья.

Настя задумчиво усмехнулась:

– Правду сказать, мне единорог всегда каким-то другим виделся… не таким безобразным. Хотя… этот вроде хороший, смирный.

– Ой, девоньки! А что было бы, ежели б такого в телегу запрячь?

– Хо! Сказанула – в телегу! – рассмеялась рыженькая Авраама. – Да он, небось, хоть три телеги бы потащил, даже и пять телег, и не каких-нибудь, а больших базарных возов! Только хомут покрепче справить и дышла…

– А ты б его смогла запрячь-то?

– Да я кого угодно запрягу!

– Да мы видали, видали… Кормщика!

– Да ну вас, – обиженно фыркнула девчонка. – Все б вам зря смеяться.

– О-о-о-ой, девоньки-и-и-и…

Это протяжное «о-о-ой» Авраама произнесла с таким ужасом, что все девушки разом замолкли и в страхе вжались в песок так, что, казалось, хотели туда зарыться с головами. Показавшееся за деревьями существо было настолько ужасным, что напрочь перекрывало все впечатления от других ящеров. Огромный, размером даже не с амбар, а, пожалуй, с хорошую церковь, дракон с кровожадными глазками и усеянной многочисленными зубами пастью, в которую, верно, мог целиком поместиться не самых малых размеров секач, быстро бежал на двух мощных задних лапах. Позади змеился могучий хвост, передние же лапы чудовища, всего с двумя когтистыми пальцами, были несуразно маленькими, вовсе несопоставимыми со всем остальным телом. Они казались смешными, эти недоразвитые лапки-руки, вот только свирепый вид ужасного дракона отбивал всякую охоту смеяться!

Заслышав быстрые шаги хищника, единорог что-то заподозрил, повернул плоскую голову… и был тут же атакован выскочившим на берег ящером! Сделав длинный прыжок, кровожадная зверюга сразу же впилась травоядному ящеру в спину, брызнула кровь, несчастный единорог заревел, словно бык на бойне, взмахнул мощным хвостом, хлестнув дракона по зубастой морде. Хищник тоже взревел, громко и страшно, и, вырвав из спины единорога кусок кровавого мяса, наступил ему лапой на хвост, вдавил в песок так, что бедолаге некуда уже было деваться, и принялся жадно вырывать из спины куски, пожирая еще живого!

Стоял страшный рев, визг, вой… и вот послышалось хрипение – предсмертный хрип несчастного единорога, сожранного заживо почти наполовину. Кровожадное чудовище, чавкая и разбрасывая вокруг кроваво-красные брызги, пожирало теплую плоть – причем не жуя, просто вырывало куски и проглатывало, покуда не насытилось. А потом, сытно рыгнув, махнуло хвостом, свалив невзначай пару молодых елок, и, переваливаясь на мощных лапах, скрылось в лесу…

Бледные, словно саван, девчонки еще долго не могли сдвинуться с места, а когда пришли в себя… Из густых зарослей, видимо привлеченный запахом свежей крови, выскочил еще один дракон, по виду – почти такой же, как первый, только раза в полтора меньше и с черными полосами по хребту, словно у какого-нибудь кота. Гнусная образина живенько подскочила к останкам единорога и, как-то боязливо обернувшись – не вернулся бы тот драконище! – принялась пожирать оставшееся от пиршества мясо. Тварь жрала жадно, причмокивая и все время оглядываясь: вдруг да вернется тот, отберет, да и не загрыз бы и саму – а то ж запросто!

Кого-то из девушек от всего увиденного вдруг замутило, вырвало. Чудище сразу насторожилось, подняло голову… внимательно посмотрев на замерших в ужасе девчат… ухмыльнулось – точней, это Насте так показалось, что ухмыльнулось, и даже не просто так – а злорадно!

И, издав какой-то крик, похожий на увеличенное по громкости раз в пятьдесят чириканье воробья, с жадно раскрытой пастью ринулось к девчонкам!

Те завизжали и бросились врассыпную – бежать!

– Помогите-е-е-е!!!

Несмотря на весь испытываемый ужас, девушкам все же хватило ума разбежаться в разные стороны, что на какое-то время озадачило мерзкую тварь. Чудовище даже остановилось, помахало хвостом, задумчиво поводив окровавленной мордой, и наконец, выбрав себе жертву, стремительно бросилось следом за Авраамой. То ли эта девушка аппетитней других показалась, то ли просто была ближе всех…

Услыхав за спиной рычание, девчонка остановилась… замер и ящер, заурчал, игриво замахал хвостом, видать, был уже достаточно сыт, чтобы просто поиграть с добычею, как кошка с мышью.

Рыженькая бросилась было влево, в кусты, – оп! Гнусный дракон преградил ей дорогу одним прыжком – и снова стоял впереди, махал хвостом, ухмылялся… Тогда девушка попыталась броситься в воду – не вышло и там.

– Ах ты, ящерица проклятая! Издевляешься? Ну, погоди-и-и…

Позабыв про испуг, Авраама яростно наклонилась и, схватив первый попавшийся под руку камень – не такой уж и большой, – изо всех сил швырнула его в ящера.

Метнула метко – или просто повезло: камень угодил прямиком чудищу в нос! Дракон явно не ожидал такого, так и сел на хвост, обиженно мотая башкой… Потом взъярился, распахнул зубастую пасть…

Гулко прозвучал выстрел… Не-ет, не зря Настена прихватила с собой «хитрую» атаманову пищаль! Пуля угодила чудовищу в левый глаз… Но дракон не упал, а, наоборот, разозлился еще больше, и теперь уж, яростно ударив хвостом оземь, повернул на звук выстрела, к Насте…

Девушка словно окаменела, не могла с места сойти… Лишь когда ужасный ящер оказался уже буквально в паре шагов, отскочила в сторону…

Что-то громыхнуло над ухом… Залп!

– Вторая шеренга – огонь! – приказал звучный знакомый голос.

Снова прозвучал залп, и кровожадная тварь, заклекотав, словно обиженный тетерев, завалилась на спину, ломая деревья. Ударила последний раз хвостом, дернулась… и наконец издохла.

– У-у-х, – перевел дух Еремеев. – Эй, вы как, девы?

– Д-да ничего…

Забыв про свою наготу, Настя выбралась из кустов и уселась на песок, обхватив колени руками. Взгляд ее был устремлен в одну точку – куда-то вдаль, в светлое чистое небо, зубы выбивали нервную дробь.

– Ну-ну. – Передав оруженосцу Якиму пищаль, Иван уселся рядом, обняв дрожащую девчонку за плечи. – Ну, кончилось все уже, ага. Страшно было?

– Стра-а-а-шно…

– Еще б! Этакое-то чудище… Но ведь мы его завалили все же, справились! Я ж говорил: пули здешние твари боятся, мрут. Не переживай, Настена, пуль да порохового зелья у нас хватает! Пока…

До вечера успели проплыть по протоке и пересечь еще одно озеро, тоже довольно большое, но не вытянутое, а округлое, окаймленное маленькими озерками и болотцами с нежно-зеленой трясиной.

– Это хорошо, что трясина, – выходя на берег, заметил Иван. – Никакие драконы не пройдут. Вот тут ночлег и устроим.

– Не только ночлег, но и дневку. – Ганс Штраубе махнул рукой на два солнца. – Что-то мне не очень понятно, герр капитан, куда же дальше идти? Какой протокой плыть: по той, или по этой, или вон еще… Надо б разведку выслать, посмотреть, что да как.

– Добро, – подумав, кивнул атаман. – Так завтра и сделаем.

Ночь прошла спокойно – никто в лесах за болотами не рычал, в озере не плескался… ну разве что рыба под утро – ее и наловили: нельму, карасей, сигов. Молодые казаки, закатав порты, протащили по бережку сеть – вытащили полную рыбы.

– Видать, чудища тут не водятся, – глубокомысленно промолвил отец Амвросий. – Иначе б столько рыбы не было бы.

Священник обернулся, помахал руками девушкам:

– Ну, девы, эвон работы вам. Пеките на углях, ушицу варите.

– Да уж сварим, – засмеялась Онисья. – Соли бы только побольше…

Атаман быстро обернулся:

– Соль берегите, не так ее у нас и много. Ну что, собрались отрядцы? Тогда в путь – нечего тут рассиживать.

В разведку отправились три отряда, три десятка удалых казаков. Первый, прихватив с собой Маюни, возглавил сам атаман, второй – опытный вояка Василий Яросев, а третий – не менее опытный Штраубе. Выплыли на трех стругах, каждый отрядец выбрал себе протоку… разошлись, договорившись вернуться в лагерь к вечеру.

За себя Иван, как обычно, оставил отца Амвросия, а тот выбрал себе сразу двух заместителей – верного послушника Афоню и Силантия Андреева, мужика, может, и не слишком умного, зато надежного вполне – за то и десятником был назначен Силантий.

Афоня присматривал за караульными, дотошно проверяя сторожу, а под руководством Силантия свободные от караульной службы казаки – человек сорок – устраивали засеки в тех местах, кои вчера еще показались подозрительными атаману. Большинству парней работа не нравилась – пустое дело! Коли завтра все равно уходить – так к чему городить огороды? Тем более огромные драконы сюда все равно не пройдут – кругом болотина, трясина, а мелких-то тварей чего бояться? Они и сами такого многолюдства испугались, попрятались – ни одной животины не видно.

Зачем «огород городить» – то и сам атаман, и его опытные десятники понимали прекрасно: воин без дела ошиваться не должен! Никогда и нигде, иначе одуреет от безделья народец, разброд начнется и полезут в казачьи головы всякие дурные мысли. О том прекрасно знали десятники, да и отец Амвросий… вот только что касаемо Силантия… Нет, воин он добрый, храбрый, за спины не прячется, но… не семи пядей во лбу, не семи пядей.

Вот и сейчас молодые казаки – верховодил ими толстоморденький Олисей Мокеев, что из тамбовских посадских людей вышел, – Силантия подначивали: мол, давай-ко, дядько, мы всю работу побыстрей, на един рывок, сладим, а потом отдохнем немножко – рыбку половим, поохотимся.

Андреев поначалу хорохорился:

– Атаман приказал пороху зря не тратить. Супротив чудищ токмо, буде те объявятся.

– Так мы и не будем тратить, – ото всех заверил Олисей. – Луки возьмем, а уж стрелы-то всяко сладим.

Силантий почесал голову:

– Ну, ежели стрелы…

– А то! Ну, давай, показывай, дядько Силантий, где еще что сладить надобно?

Работали казачины истово, стучали топорами – только щепки летели. Засеки сладили – любо-дорого посмотреть, да все проворно, быстро – солнышко – то, свое, доброе солнышко! – еще и в небо не поднялося, едва-едва над лесочком дальним зависло. До вечера-то еще – у-у-у-у – полно времени!

– Ну что, дядько Силантий, мы на охоту, ага? В заводи уток полно – настреляем.

– Ужо идите, – любуясь сделанным, Андреев покладисто махнул рукой.

Хорошо ведь поработали казаки, до седьмого пота! Все, что надобно, сладили – почему б теперь и не поохотиться, не половить рыбку?

Оставленный за старшего отец Амвросий нынче ставил на берегу крест – большой и высокий, намереваясь устроить вечером торжественный молебен, а то как бы не подзабыли казаки Господа-то!

Проверив караульных, со всей истовостью пустился помогать священнику и Афоня, а чуть погодя к ним присоединились Силантий и еще несколько казаков из тех, кто постарше. Работы хватало: нужно было вырубить заранее присмотренные деревья, стесать топорами стволы, сладить перекладины, да сделать все гладко, красиво. Да! Еще натаскать с протоки камней – укрепить основание.

– Чтоб уж – на века! – поглядев в небо, размашисто перекрестился отец Амвросий, а следом за ним и все его помощники. – За-ради памяти всем нашим погибшим, Царствие им Небесное.

Казаки улыбнулись:

– Сладим, отче, сладим! Нешто разучились плотничать-от? Эх, Ослоп нынче с атаманом ушел, а так бы он это бревнище – один, да за милую душу!

– Ничо, и без Ослопа управимся, силенок хватит.

– Да уж хватит, святый отче, ага!

– Силантий! – Священник строго взглянул на Андреева. – Говоришь, казачин на охоту отпустил?

– Отпустил.

– Ну, раз уж управились – добре.


…Усевшись у самой воды, девушки чистили рыбу, бросая ее в большую кадку, а мелочь – так уж сразу в котлы, на ушицу.

– Эй, подруженька! Ты куда налима-то бросила? – глянув на светленькую, с конопушками Федору, строго прикрикнула глазастая Авраама. – Там же щучины!

– Так это…

– Нет, ну додумалась – налима в щучью уху! Налимья-то ушица в другом котле будет, эвон, у тя по леву руку.

Федора отмахнулась:

– Да знаю.

– Чего ж путаешь?

– Задумалась просто, ага.

И черноокая Олена задумалась, и темненькая смуглая Устинья: одна голавля к налимам бросила, вторая – окуня.

– Ой, девки, – вскинулась Авраама, нынче – в очередь – старшая по ушицам. – Вам что? Хвостищем по щекам надавать? Я могу… запросто!

Рассерженная девчонка потянулась к рыбине, и Настя едва успела схватить ее за руку – а то рыженькая и отстегала бы невнимательных, отвозила бы по мордасам рыбьим хвостом, как только что сказала, – запросто.

– Успокойся, Авраама, уймись, – негромко промолвила Настя. – Не со зла они.

– Да знаю, что не со зла. Впредь смотреть надо, куда что кидаешь! Ишь, задумчивые…

– Может, их лучше на ручей за водицей послать? На тот, что вчера видали… Водица там студеная, вкусная да и чистая – не то что в озере, вся в мути да в иле.

Авраама дернулась:

– А и пущай идут! Тут мы уж и без них управимся. Девки, возьмите кадки да крынки… да вон котел. С десяток раз сходите, вот и хватит водицы, а уж потом – за дровишками в лес.

Темненькие Устинья с Оленою, да с ними конопатенькая Федора, да еще похожая на цыганку Глафира – Федоре до пары – вчетвером за водой и пошли, прихватив с собой котел и большую – только вдвоем и таскать – кадку. Ручей не то чтоб был далеко, но и не так близко – с версту, а может, еще и подальше. Девы шагали берегом, по песочку, болтали.

– Ой, эта Авраамка – ну такая строгая, страсть!

– Ишь, рассердилась, будто кошка.

– Неужто и впрямь бы хвостищем ударила?

– А я б не стерпела! Я б ей показала – хвостище!

– И я б показала. Ежели б не Настена…

– Ой, девки, – замедлив шаг, неожиданно вздохнула Олена. – Хорошо им – и Настьке, и Ониське… про рыжую я и не говорю. У всех мужики на примете, клинья давно подбивают: к Авраамке – кормщик, немец веселый – к Ониське, а уж к Настене – сам атаман. А чем мы-то хуже?

Черные глаза девушки вдруг вспыхнули какой-то непостижимой страстью и тайным, даже вполне постыдным желанием.

– Да мы не хуже, – закинув за плечи косу, согласилась цыганистая Глафира. – Что нам, мужиков не найти? Вон, так и смотрят.

Худенькая Устинья закрестилась:

– Что вы такое говорите-то, а? Неужто чести девичьей захотели лишиться? Не пойми с кем… Ну, лишитеся… а потом? Стыд ведь! Срам! А потом, когда домой вернемся…

– А кто тебе сказал, что мы домой вернемся, чудо?! – вызверилась вдруг Олена. – Ты глянь, вчера чудовища чуть нас не сожрали, да тут много таких, и чем дальше, тем больше будет! И кто знает, что там еще впереди? А ты говоришь, домой… Вдруг да… Так и умереть – девственными? Я не хочу! Пусть и стыд, и срам – не хочу, и все! – Девушка уже почти кричала, из темных, с пушистыми загнутыми ресницами, глаз ее катились злые слезы. – Надоело! Все надоело, все! И поход этот, и страх, и то, и – несмотря на стольких мужиков рядом – безмужичье! Мы что, монахини, что ли? Жара эта надоела, косы… Вон Настька – умная… Знаете что, я тоже сейчас косу обрежу! И рубаху – снизу – повыше колен. Что глаза пялите? По́том уж вся изошла, жарко. Аксинья, дай-ка нож…

Олена хватанула острым клинком по толстой своей косе, обрезала… разлетелись темные волосы по плечам… То же самое мигом проделал и Глафира и, чуть подумав, конопатенькая Федора.

– Ну, теперь, девки, – рубахи!

Обрезали и рубахи все трое: Олена, Глафира, Федора…

А вот Устинья – не стала. Уселась в песок, уткнула в колени голову и горько заплакала. Худенькие плечи ее задрожали:

– Ой, девы-ы-ы… Что ж вы такие бесчестные-то, спаси вас Господь…

– Да не реви ты! Лучше делай как мы.

– Пусть ревет! – Олена жестко прищурилась и вдруг ухмыльнулась. – А ну-ко, девки, дайте мне ножик… И эту дуру подержите чуток… ага!

Сверкнул на солнце клинок – полетела в песок темно-русая коса Устиньи, мстительная Олена нарочно обрезала коротко, чуть ли не по самую шею. А потом – и рубаху – чуть ли не по самое то… Ну, не по самое, но гораздо выше колен, гораздо…

– У-у-у-у! – Устинья забилась в истерике. – Зачем вы, девы… Зачем? Я не пойду… никуда не пойду… такая… лучше утоплюсь!

Вырвалась, с неожиданной силою вырвалась – да бросилась было в озеро… Олена едва успела поставить подножку – и девушка свалилась в песок.

С укоризной взглянув на Олену, Глафира с Федорой принялись наперебой утешать:

– Ну, Устиньюшка, не горюй, не плачь – слезами-то не поможешь. И об утопленье – не думай, сама ведаешь: грех то! Большой грех! Неужто греховодницей помереть хочешь? Не хочешь ведь? Нет? Вот и ладненько. Ну, вставай уже, побредем за водицей, а то не дождутся.

Устинья покорно поднялась, с обрезанной косою, в оборванной короткой рубашке, взялась за кадку вместе с конопатенькою Федорою, понесла. Не плакала уже, но всю дорогу шла молча, глядя невидящими глазами бог знает куда.

– Э-эй, ты только не спотыкайся, Устинья!

Двое молодых нахальных парней во главе с Олисеем Мокеевым оторвались от других охотников – у нас, мол, свои утки – и быстро зашагали куда-то по низкому, густо заросшему камышом берегу.

– А мы куда идем-то, Олисее? – спросил один из парней – Кайлов Никеша, из недавних казаков, из строгановских, ни крымских татар, ни ливонской войны не видавший.

Так-то парень хоть куда – высокий, волосы русые, – вот только малость прыщав, да и бородка в крошках, и взгляд вечно виляет.

Второй, Онисим Гречин, тоже поддержал:

– Да, Олисей, – куда?

Дружок Никеши Онисим – из чусовских – росточком не удался, зато в плечах словно сажень косая. Коренаст, крепок, силен, а вот лицо совсем иное – узкое, будто у давно не кормленной лошади. Худое, недоброе с виду лицо.

А сам-то Олисей – круглолицый, красивый, девки заглядывались, а чего ж!

– Куда надо, туда и идем, – не оборачиваясь, бросил Мокеев. – Родничок я вчера заприметил. Не токмо я один, девки тоже видели – неужто за водой не пойдут? А тут – мы! Здрасьте, мол, давненько не виделись.

– Что, толоки устроим? – испуганно прищурился Гречин. – Все втроем навалимся?

Олисей ухмыльнулся и хмыкнул:

– А что, страх берет?

– Конечно, берет, – угрюмо кивнул Онисим, шерясь щербатым ртом с выбитым в жестокой кабацкой драке зубом. – Атаман приказал девок не трогать. И что с нами будет, коли мы на приказ сей наплюем?

Сбавив шаг, Мокеев неожиданно рассмеялся:

– А мы и не наплюем. Эх, дурак ты, Онисим, ну, как есть – дурень. Кто ж тебе сказал, что мы силком девок брать будем? Все по согласию, в охотку, лаской.

– Дак как же лаской-то? – непонимающе хмурился Гречин. – Ведь не захотят?

– Нет, ну дура-а-к! – сплюнув, снова захохотал Олисей. – И в кого ты такой дурень, Онисим? У тя глаз нет, что ли? Ты не видал, как на нас девы посматривают? Не все, да, но ведь есть и те, что смотрят… что перезрели уже давно, груди вон, словно дыньки спелые, через рубахи ломятся – так мужика испробовать охота! А нету! Атаман не велит забижать, не разрешает. А мы забижать не будем! Просто поговорим… договоримся… Только – тсс! Никому об этом. Чай, и иные охотники найдутся.


Ждать недолго пришлось – не успели казачки и воды вдоволь испить, как здесь, у родника, объявились девушки: три черноокие, чернобровые и четвертая – светленькая, с конопушками. У всех косы обрезаны, да и подолы – ноги заголены бесстыдно, особенно у одной…

Онисим аж слюну сглотнул, облизнулся.

– Здравы будьте, красули, – поднялся навстречу девушкам Олисей Мокеев. – Вижу, за водицей собрались.

– За водицей, за чем еще-то.

Ответив за всех, Олена с усмешкой прищурилась, окатив парней оценивающим жарким взглядом:

– А вы что без дела?

– А мы закончили уж, – широко улыбнулся Мокеев. – Вот, пришли испить водицы. Жарко… гляжу, и вы заголились совсем… И правильно! Такую-то красоту неча под сарафанами прятать!

– Жарко просто. – Олена все так же бесстыдно стрельнула глазами, повела выскользнувшим из надорванного ворота плечиком – смуглым, атласным…

С момента начала разговора Мокеев, распаляя ноздри, уже чувствовал, что явился сюда не зря. Одначе нетерпенья своего не выказывал, до поры до времени вел себя смирно.

– Тебя ведь Оленой зовут?

– Откуда знаешь? – вспыхнули зовущим блеском девичьи очи.

– Слыхал…

– Оленой. – Девчонка оглянулась на своих подруг. – А это – Глафира, Федора, Устинья…

– Эта – Устинья? – кивая на больше всех раздетую деву, промолвил Никеша Кайлов. – А я гляжу, ты, Устинья, смелая!

Устинья зарделась, голову опустила, хотела было уйти, да казак не пустил, схватил за руку.

– Красива ты, дева…

– Пусти!

– Ах, очи – словно озера синие…

– Пусти, сказала, ударю.

– Охолонь, охолонь, Никешко! – засмеялся, махнул рукой Олисей. – Испугал уж красулю совсем. Вы б с Онисимом что-нибудь рассказали – девы б послушали… А мы с Оленой покуда бы прошлись… Верно, Олена?

– А и прошлась бы…

– Так и пошли!

Мокеев протянул руку, улыбнулся так, как всегда улыбался только молодым да красивым девицам. Олена покусала пухлые губы, улыбнулась, подхватила казака под руку:

– Ну, и куда пойдем? Где гулять будем?

– А во-он туда, за кусточки…

Там, в мягкой траве-мураве, и прилегли – целоваться стали. Расчетливый в женском вопросе Мокеев поначалу решил разыграть из себя этакого скромника – юношу стеснительного, невинного и девичьим вниманием не избалованного. Так и целовался сперва – скромненько, едва-едва… Однако ж у Олены представленья оказались другими! Девушка впилась Олисею в губы с таким неожиданным пылом, с такой непостижимой страстью, что казачина сразу решил: вот оно, счастье-то! Вот оно и сладилось наконец… и даже куда быстрее, чем думалось.

Несколько ошалев от девичьего натиска, Мокеев, поглаживая стройные бедра Олены и забираясь все выше, принялся покрывать поцелуями шею, атласное плечико… рубашка соскользнула ниже, обнажив чудную, вздымающуюся от страсти грудь с твердым соском, налившимся любовным соком…

– Подними руки, – тяжело дыша, шепотом попросил казачина.

Томно прикрыв глаза, Олена молча подняла руки, и Олисей, живо стянув с девы рубаху, принялся ласкать упругое, ладно скроенное тело: с большой налитой грудью, стройной талией, манящим животиком, упругим и вместе с тем мягким, как только что вызревший в печи хлеб. Имелась в этой отдавшейся сейчас казаку деве какая-то уверенность в себе, явное стремленье руководить – даже и в любовном деле.

– Сядь… томным шепотом командовала Олена. – Теперь ляг на спину… вот так… ага… Перевернись, ага… Погладь мои бедра… не так… нежнее… Теперь давай! Ну же! Да, да, да!!!

Она была не тощей, но и не толстой, а такой, какой и должна быть женщина: с пухлыми налитыми ягодицами, большегрудой… Олисей, рыча, давил соски руками, рвал, пыхтел… будто сбивал на пироги взопревшее тесто! Давно, давно уж не было ему так хорошо, а уж об Олене и говорить нечего – она лишь пару раз вскрикнула, в самом начале, а дальше лишь томно постанывала…

– Ой! – Откинувшись, Мокеев удивленно глянул девчонке в глаза. – Ты что, девственна?

– А то ты не знал, – улыбнулась Олена. – Эх, казачина!

– Нет, я еще в Кашлыке слыхал, но… – Олисей неожиданно замялся, чего с ним – при общении с девками – сроду не происходило.

– Но не верил, – погладив казака по груди, спокойно продолжила Олена. – Дурачок! Нас ведь именно потому и берегли… Ну, что стоишь, одевайся, пойдем. Наши уж заждалися… Теперь, если хочешь, часто встречаться будем, ага? Хочешь?

– Хочу, – Натянув порты, Мокеев облизал пересохшие губы. – Ох и красива ж ты, Оленка!

Не выдержав, казак снова схватил девчонку в охапку, задрал рубаху, заголил стройные бедра, живот…

– Ну хватит, хватит… – едва успокоила дева. – Будет все потом, будет, ужо. Пошли, пора уж. Как бы не обыскались нас.

Они вернулись к ручью, но там уже никого не было, ни казаков, ни девок.

Лишь взмятая трава да на камнях… кровь!

Наклонившись, Мокеев растер алые капли меж пальцев, понюхал:

– Ну да – кровушка. Свежая!

– Так я же говорю – девственны мы, – улыбнулась Олена. – Не порчены. Однако ж интересно – кто тут с кем…

– Кровь. – Прошептав, казак вскочил на ноги и быстро осмотрелся.

Потом сунулся в траву, что-то подхватил…

– Ножны! Гречина ножны, Онисима – расписные, он ими хвалился всегда. Ох, нечистое дело! Вон и на траве – будто кого волокли… Вот что, Олена, я вдоль ручья пройдусь, в заросли, а ты тут в кусточках глянь, ага?

– Хорошо. – Девушка опустила веки. – Гляну.

Не успел казак отойти и десяти шагов, как со всех ног бросился обратно, услыхав протяжный вопль девы.

– Что такое, что?

– Вон, – дрожа, указала Олена. – Под кустом.

– Господи-и-и-и!!!

Увидев лежащих под кусточком напарников, Мокеев бросился к ним:

– А ну-ка, вставайте, братцы… Черт! А ведь им шеи переломал кто-то!

– А вон, кажись, след… Ближе к ручью, на песочке… Огромный!

– Где след?

– Я же говорю – на песке…

– Ага! Вижу…

Олисей склонился над следом, словно собака, осмотрел внимательно, понюхал, потом поднял голову и самым серьезным тоном изрек:

– Людоеды! Похоже, за нами и шли… Эх, караульщики, мать вашу за ногу… Бежим, Оленка, тревогу поднимать надо, ага!

## Глава VII. Зима 1583 г. П-ов Ямал. Девы

Маурр довольно урчал, перескакивая со ствола на ствол – о, урры прекрасно знали дорогу через трясину. Воспользовались ею и сейчас, подкрались, затаились в засаде у родника, сидели не шевелясь, выжидали: обязательно кто-то должен был прийти к роднику. И пришли! Трое мужчин и четверо женщин.

Они все были очень похожи на сир-тя, но не маги, нет – если б так было, они б про засаду узнали. Такие же высоченные, но слабые… Одна женщина удалилась с мужчиной, остальные остались. Мужчинам подкравшиеся Зурр с пучеглазым Аром ловко сломали шеи, женщинам же живо заткнули рты крепкой болотной осокою, ею же и связали руки, закинули пленниц за спины – каждому получилось по одной! – и бежать. Скорее, скорее – тайными тропами через трясины!

Не догонят, не смогут, даже сир-тя не смогли, а уж эти… Сир-тя всегда считали обитающих на побережье урров тупой скотиной. Да, были и глупые… но не все! Старейшина Харр, к примеру, умел даже вправлять сломанные руки и ноги – привязывал к ним палки, молил Небесных отцов. О, Харр знал многое! Но он был уже стар, уже проводил столько зим, сколько пальцев на руках и ногах и еще один. До такого возраста редко доживали урры, а Харр вот дожил. И умер – от колдовства сир-тя, те все ж таки добрались до болотного селения. Надо было, надо было уходить к большой воде, туда, где не жарко, где дуют прохладные ветры, где почти нет страшных зубастых ррагов – о, рраги не любят холода, нет! Зато его очень любят мохнатые умры, да только попробуй, умра завали – не такое простое дело! Харр умел. Устраивал засады, распределял, где кому стоять, что делать. Теперь Харра нет. Ни Харра, ни многих охотников, ни женщин – и это самое главное, колдуны истребили их первыми, чтоб род болотных урров прекратился совсем.

Узнав про чужих, Харр отправил следить за ними самых ловких – Маурра, Зурра и Ара. С момента рождения Маурр повидал столько зим, сколько пальцев на обеих руках, а Зурр с Аром – на одну зиму меньше.

«Будут женщины – будут и урры», – провожая, сказал Харр. Пока велел только следить… А дальше ничего приказать не успел – умер загадочной смертью. И теперь Маурр – старший. А из болотных урров осталось всего трое: Маурр, Зурр, Ар. Всего трое – меньше, чем пальцев на одной руке. Но у них теперь есть женщины! А значит, род болотных урров будет жить. Надо только понадежней укрыться среди болот, чтоб не нашли сир-тя… и эти, чужие…

Внимательно осмотрев следы и погибших, отец Амвросий времени даром не терял, тут же организовав погоню.

– Людоеды пробрались болотами, – задумчиво промолвил священник. – Значит, пройдем и мы.

– Да мы тотчас же! – вырвался вперед Олисей Мокеев. – Я этих тварей… своими руками… уфф… А ну, за мной, парни!

– Постой. – Отец Амвросий резко взмахнул рукой. – Поспешая, не надо спешить. Я наказал нашим девам сплести снегоступы… в них и пойдете. Сейчас принесут. Обещали быстро.

– Снегоступы?

– Ну да, по болотине только в них и идти.

Придумку священника снаряженные в погоню казаки оценили сразу же, как только ступили на зыбкие кочки. По примятой осоке угадывался путь похитителей, а кое-где, на склизкой глине, виднелись и следы босых ног. Трогая рукоять сабли, Мокеев нехорошо щурился да поторапливал парней:

– Скорее, робяты! Скорей.

Все и так торопились – скоро уже начинало темнеть, обычное, настоящее, солнце давно уже скрылось за вершинами деревьев, светило лишь колдовское, да и то вполсилы, словно шающий углями костер.

Шли молча, лишь чавкали по трясине снегоступы да пару раз вздувались и лопались какие-то болотные пузыри. Версты через две одно болото закончилось и почти сразу же началось другое – вот там-то идти было несравненно легче: то и дело попадались обширные сухие кочки и даже целые заросшие осокой и чахлым кустарником островки.

– Вон там – вешка! – Идущий впереди молодой казак Ондрейко Усов обернулся, показав рукой на росшую отдельно от всех камышину. – Ясно – вешка, камыш по отдельности не растет. Левей надо брать.

– Добро, – кивнул Мокеев. – Возьмем левее.

– Ишь, хитры людоеды-то, – промолвил кто-то из казаков позади. – Хитры да безмозглы: камышины вешками выставили, думали, никто не догадается, не поймет.

По вешкам добрались до островка, заросшего по берегам густым колючим кустарником и осокой. Чуть дальше шумели кронами невысокие сосны, длинные тени которых, падая наискось, пересекали весь островок.

– Вот здесь, похоже, придется заночевать, – негромко промолвил Олисей. – Чай, скоро и ночь.

– Фу! – Ондрейко Усов брезгливо фыркнул и тряхнул головой. – Ну и запашина! Будто в уборную провалился… Не чуете, что ли?

Мокеев, словно дикий зверь, наклонил голову, втягивая ноздрями воздух, и вдруг замер, просипел:

– А ну-ка, тсс! Слышите?

С другого края острова явственно донеслось чье-то довольное рычанье:

– Урр, урр, урр!

– Ну и кто это? Рысь? Кабан?

Потом кто-то громко хмыкнул… послышался хлесткий шлепок… и женский резко оборвавшийся визг!

– Вперед!

Выхватив саблю, Олисей бросился вперед, на звук, оставшиеся казаки, числом около дюжины, побежали за своим атаманом.

Картина, открывшаяся взглядам парней, вызвала такую жуткую ненависть и брезгливость, что могла закончиться только убийством проклятых людоедов, причем в самой жестокой – или, точнее, быстрой – форме.

Двое сгорбленных широкоплечих существ с несуразно большими головами, обросшими рыжеватым волосом, держали за руки распростертую на траве девчонку – Устинью, вырывающуюся, визжащую. Третий их сотоварищ – по виду, постарше и куда сильнее, усевшись на колени, ухватил пленницу за ноги и, сладострастно урча, делал с ней то, что казаки делали иногда с гулящими женками: грубо, с болью и кровью, насильничали, не обращая внимания на крики! Наоборот, судя по омерзительной ухмылке на задранной вверх зверообразной морде с длинным широким носом и зыркающими из-под массивных надбровных дуг маленькими и белесыми, словно у поросенка, глазками, это гнусное существо – у казаков язык не поворачивался назвать его человеком – получало явное удовольствие, даже прищелкивало языком и рычало. Несчастная девушка рыдала, бледное лицо ее казалось каким-то неживым, застывшим.

Выскочивший из кустов Олисей, видя такое дело, с размаху хватанул охальника саблей по шее! Срубленная голова человекообразной сволочи, подскакивая на кочках, улетела в трясину, приземистое тело еще по инерции сделало несколько похабных движений и повалилось на пленницу, щедро окатывая кровью ее нагое тело.

Два других людоеда попытались было бежать, да не успели: разгневанные казаки буквально изрубили их в куски!

– Эх, надо было хоть одного в полон взять, – помогая Устинье подняться, запоздало посетовал Мокеев. – Спытали бы гада… Все бы сказал!

– Ага, атаман, как же! – Молодой рубака Ондрейко Усов невесело усмехнулся. – Эта мразь и говорить-то толком не умеет. Их даже вогулич наш, Маюни, не понимает: рычат по-звериному – ры да ры.

Обмолвившись, Ондрейко назвал Мокеева атаманом, хотя тот был всего лишь десятником, – но в данном случае именно Мокеев отдавал приказы, обязательные для исполнения.

– Вы отвернулись бы… – Махнув рукой казакам, Олисей снял зипун, набросив его на голые плечи недвижно сидевшей в траве девушки. – Тебя как звать-то – Устиньей? Эй, эй! Да не молчи, отвечай же. Ну, хоть кивни, если говорить покуда не можешь.

Прикрыв рукою грудь, девчонка кивнула.

Она сейчас здорово походила на мальчишку – худенькая, грязная, с короткими растрепанными волосами с застрявшими в них листьями и травой. Живот и ноги девушки были в крови – от сволочи нахлестало, а может, и…

– Вон там лужица чистая – сходи вымойся. – Ласково обняв за плечи, Мокеев поставил Устинью на ноги и обернулся. – Ондрейко, проводи, токмо не засматривайся… Хотя не до тебя сейчас деве. Ох, бедолага, ох… Слышь, Устиньюшка, людоедов-то всего трое было?

– Да, – отрывисто отозвалась девчонка. – Трое. И нас… трое… было.

– Господи! – всплеснул руками десятник. – А где подружки-то твои? Неужто…

– Глафиру, – тихо промолвила Устинья. – Ее они… первую. Утром еще. Устроили толку… все трое… глумилися, а потом… потом… убили и… и съели! Сожрали! – встрепенувшись, выкрикнула девушка. – Сырой! Прямо у нас на глазах, Господи-и-и-и-и….

– Царствие Небесное Глафире, – истово перекрестился Олисей, а за ним – и все казаки. – Истинно мученическую смерть приняла дева… А еще конопатенькая с вами была?

– Федора… она здесь где-то. Людоеды ее в траву бросили, видать, приготовили на потом.

– Слышали? – живо обернулся Мокеев. – А ну, казаче, живо по траве пошуршали!

Федору отыскали уже ближе к ночи – у самой лужи. Ондрейко Усов и наткнулся, когда провожал Устинью мыться, да отошел деликатно в сторону, пошарил по кустам… Там и лежала конопатенькая, словно куль, травяными веревками связанная, с кляпом из болотной осоки во рту. Испуганная, дрожащая, исцарапанная…

Увидав Ондрейку и других казаков, девчонка ударилась в слезы:

– Господи-и-и-и-и… казачки-и-и-и-и…

Ондрейка погладил девушку по плечу:

– Ну, не реви ты… Все кончилось уже. Убили мы людоедов, ага.

– Глафира-а-а-а…. подруженка-а-а-а…

– Отомстили за подругу твою, – глухо промолвил Усов. – И за наших казачков, сволочью мерзкой убитых, тоже. Покромсали людоедов в куски! Хочешь, так к болотине подойди, полюбуйся.

Девушка тряхнула короткими волосами:

– Нет! Ой… А Устинья… ее тоже?..

– Жива Устинья, жива!

– Слава Пресвятой Деве!

– Иди вон, поговори с ней… утешь. Впрочем, тебя саму кто бы утешил…

На обратном пути, утром, нашли обглоданные останки Глафиры. Здесь же окровавленные косточки и захоронили, выкопав могилку руками, благо земелька оказалась мягкая. Сколотили крест, поставили да помолились, сняв шапки.

– Земля тебе пухом, мученица дева.

– Царствие Небесное…

Схоронив, пошли дальше, держась поставленных людоедами камышин-вешек. К обеду казаки и спасенные ими девы были на берегу озера, куда уже вернулись ушедшие на разведку струги.

Атаман и священник выслушали Мокеева, не перебивая. Хмурились, качали головами, а потом дружно перекрестились.

– Знать бы, где у той сволочи лежбище! – поиграл желваками Иван. – Не поленились бы, накрыли бы всех…

Отец Амвросий вздохнул:

– Этак все здешние болота прошерстить надоть! И то – вряд ли найдем. Мы пришлые – людоеды, как видно, тутошние, в любом месте пройти могут. Эх! Опростоволосились мы с трясиной-то! Не ждали с той стороны… До конца дней своих себя виноватить буду… эх!

Заскрипев зубами, священник перекрестился и, искоса глянув на толпившихся у стругов казаков, негромко молвил:

– Крест-то мы сладили. Там бы и молебен. И за упокой, и на благий путь.

Еремеев потрогал занывший вдруг шрам, покусал ус:

– Делай, отче! Я девам скажу, чтоб за Устиньей присматривали.

– То правильно, – одобрительно кивнул отец Амвросий. – И хорошо б ей дело какое-нибудь найти. Чтоб отвлекалась.

– Так ведь, отче, дел-то у всех дев нынче полным-полно! Дровишки, обеды да прочее…

– Все одно – пущай у нее наособицу что-нибудь будет. Чтоб не думалось. Вот хоть… – Священник помолчал и неожиданно улыбнулся. – Язычник наш младой, Маюни, пущай ее речи своей обучит – может, и пригодится, ага?

– Так он Настю учит уже! – вспомнил Еремеев.

Отец Амвросий прищурился:

– Ну и это – пусть. Сперва пусть – одну, потом уж – вместе. Боюсь, подружек своих бедолага Устинья долго еще стесняться будет… да и не токмо подружек – всех.

Священник как в воду глядел: стеснялась Устинья, не разговаривала ни с кем, даже не ела, лишь только испила родниковой водицы. Сидела молчком у костра, глядя, как чистят казаки пищали, потом поднялась, пошла к лесу…

– Ты куда? – дернулась следом Настя.

Устинья обернулась:

– В лес. Ягод хочу поесть. Одна. Ты не ходи за мной, ладно?

Сказала и так сверкнула глазищами, что Настя опешила: ну зачем на своих-то с такой злобою зыркать?

– Иди, иди, ладно. К обеду только вернись.

– Приду, – прошептала Устинья и, сделав пару шагов, тихо, себе под нос, продолжила: – Может быть. Кому я теперь, такая, нужна-то?

Настя не слышала ее слов, побежала к кострам, к стругам:

– Маюни не видали? Ну, проводника нашего?

– Не, не видали.

– Вроде к атаману пошел. Я слыхал, как звали.

– А атаман где, в шатре своем?

– Не, милая. Вона, у дальнего струга.

– Ага.

– Господи, прости меня, – опустившись на колени перед раскидистой елью, тихо молилась Устинья. – И ты прости, Пресвятая Богородица Дева. Не поминайте лихом рабу Божию Устинью, Федора-горшечника с Вычегды дочь. Сами знаете, как все вышло… Спасибо, что помогли… зря, наверное. Нечиста я теперь! – подняв голову к небу, с тоскливым вызовом выкрикнула девчонка. – Срамница! Грешница!

А что тут еще скажешь? Теперь уж нет жизни и не будет. Изнасилованная, обесчещенная… да еще не добрым молодцем, а каким-то страхолюдным чудовищем, омерзительной вонючей сволочью, гнусным похотливым людоедом! А даже и добрый молодец если б и был, все равно – бесчестье! На родной-то стороне – подалась бы в любую обитель, приняла бы постриг… ежели б смогла с этим жить. Ах, как мерзко все! И казаки – парни молодые, красивые – все видели. Жалеют ее, а про себя, видать, посмеиваются – бесчестная! Что бы им чуть попозже подойти… чтоб уже убили ее, сожрали бы. Лишь бы не жить… такой вот…

Да и как жить-то? И без того все девы к ней так себе относились, а уж теперь-то – и подавно. Опозоренная! Так и дома, когда еще батюшка с матушкой да сестры были живы, как-то показывали на лугу, на Ивана Купалу, девки на одну, шептались. Мол, зазвали ее как-то трое парней в избу да сотворили толоку… Кого ни попадя не затянут, знать, сама тоже грешна. Теперь уж ни замуж, ни на люди, даже в обитель навряд ли сунешься. Одна дорога – в гулящие, душу свою погубить… коли уж погублено, обесчещено тело. Да, в гулящие… либо…

Та девушка в омут бросилась, тогда же, на Ивана Купалу, позор с себя смертию смыла. Вот и у нее, сиротинушки, никому не надобной Устиньи, ныне такой же выход остался. Только он один. Тогда просто похоронят… Пальцами не будут показывать, пересмеиваться за глаза… Хоть и это, конечно, грех – но иного теперь не дано и не будет.

Сперва к озеру хотела Устинья, да потом передумала – слишком уж много там казаков, бросятся следом, вытащат… Нет! Хитрей дева сделала, не дура: у костерка сидючи, прихватила тайком чей-то кушак. Вот теперь-то он пригодится! Вон и дерево подходящее, надежный, крепкий сук… И вот эту гнилую колодину подтащить… оп… тяжелая! Ну, еще разок… ага…

Взобралась несчастная на колоду, кушак на сучок приладила, сунула в петельку голову, помолилась:

– Господи, Богородица Дева…

Помолилась… Да, очи зажмурив, прыгнула. Дернулось, забилось в петле юное девичье тело…

…У дальнего струга молодой атаман Иван Егоров сын Еремеев ныне собрал всех десятников: Ганса Штраубе, Яросева Василия, недавно назначенного Мокеева Олисея, Андреева Силантия и прочих. Конечно, и отец Амвросий пришел с послушником Афоней, коего веселый ландскнехт из Мекленбурга обзывал «верный клеврет». И осанистый Чугреев Кондратий уселся недалече, и даже Михейко Ослоп – и тот пожаловал, встал скромненько, на дубинищу свою огромную опираясь. Не звали, но и не гнали – атаман, глаза скосив, махнул рукой: пущай его слушает, может, что умное скажет – все ж не дурак парень, хоть и косая сажень в плечах и силища неимоверная, да «сила есть, ума не надо» – то не про Михея сказано!

Иван с видимым удовольствием чертил на белом озерном песке прутиком карту – как да куда идти. Все четко было прорисовано: сначала левой протокою до небольшой речки, там – вверх по реке десять с половиною верст, дальше – по равнине – волоком версты три, там и заночевать в заранее присмотренном разведчиками месте.

– Место хорошее, – покусывая светлый ус, докладывал Василий Яросев. – Каменистое, трава на солнце выгорела да реденьки кусточки – всякую тварь издалека видать. Драконов да ящериц величиной с амбар мы там не видали – может, там их и нету.

– Они заросли любят, – неожиданно подал голос Ослоп. – Я то давненько приметил.

Сказав, казачина потупился, застеснялся: без спроса слово молвить – к чему ж дерзость такая?

Атаман, однако, рукой махнул:

– Дело глаголешь, Михей. Что еще скажешь?

– Заросли да протоки, по берегам, где травища густая, – волнуясь – еще бы, все десятники да и сам атаман его внимательно слушали, не перебивали! – пояснил здоровяк. – Там эти ящерицы огроменные, с амбар, хвостатые, шипастые да с рогами. На вид страхолюдные да траву жрут, будто коровы. Коровы и есть, токмо с виду зело преужасны. На этих-то коров зубастые драконы охотятся, те, что на двух ногах ходят. Где коровищи – там и они. А коровищи – где трава, а трава…

– Поняли, поняли тебя, Михейко! Молодец. Слова твои мы все запомним… Ага! – Иван вдруг осекся. – А ведь ты дельную мысль высказал, главное – своевременную. Мы ведь как хотели идти? – Атаман наклонился и прочертил прутиком. – Здесь. Переночевали б на пустоши, переволокли струги с припасами вот к этому круглому озеру, переправились, там опять – вот он – волок. Но только уже не пустошь, а густые заросли. Там, как Михей сказал, «коровы». А раз коровы, значит – и драконы. Вдруг да внезапно выскочат, ухватят кого? Кругом заросли густые, выстрелить можем и не успеть.

– И тогда что же? – заинтересованно переспросил отец Амвросий. – Вижу, вижу, ты, атамане, иное что-то хочешь нам предложить?

Еремеев, шрам потрогав, кивнул:

– И предложу! Спасибо Михею…

Ослоп снова потупился – аж уши красными стали, до чего ж было приятно!

– Так вот, напрямик, как я только что показал – всего около двух десяток верст выходит, – деловито продолжал атаман. – А вот так… – он очертил прутом круг, – и все три десятка! По речке не вверх идем, к круглому озеру, а вниз, к морю, сплавляемся. А оттуда нам надобно будет к другому озеру – длинному – струги перетащить, пока не ведаю, какою дорогою, то на месте глянем. Вот там, у моря, как раз пустошь везде, ветра холодные дуют, а в холодных местах мы ведь никаких драконов не видели.

Силантий Андреев осклабился, мысль умную поторопился высказать:

– Видать, не любят холода-то драконы!

– Зато людоеды любят! – мрачно хмыкнул священник.

Олисей Мокеев дернулся, положив руку на эфес сабли, и со злой мечтательностью прищурил глаза:

– Вы мне только покажьте людоедов этих… ага.

– Увидим – убьем, – со всей серьезностью пообещал атаман. – Нечего тут всякой сволочи ползать. Что ж, все – за? Путь, предупреждаю, нелегкий – силенок много потребует.

Переглянувшись, казаки дружно кивнули:

– Согласны с тобой, атамане.

Еремеев вдруг почесал затылок:

– Ох, едва ж не забыл, братцы. Ганса Штраубе люди обломок на протоке нашли. Да видали, верно, уже – весла обломок. Я так полагаю, может, это народ Харючи – ненэй-ненэць – сюда на промысел хаживали. Помните того бедолагу-то?

– И весло, атаман, видели, и бедолагу помним – в лодке который был. Может, весло-то его?

– Может. Но вдруг чужое. Колдунов этих таинственных.

– У вогулича нашего надо спросить, – блеснул глазами Михейко.

– У остяка, Ослопе, – тут же поправил отец Амвросий. – А мысль недурна, да, спросим. Где наш язычник-то?

– Хм… – Иван задумался, но тут же вспомнил: – Я ж послал его к… ну да… Вернется – спросим.

…Повстречав на пути Настену, Маюни свернул в лес, именно туда, как пояснила девушка, ушла Устинья. Ягод поесть.

Юный остяк кивнул – знал же: под лучами злого солнца созрели уже на болотах черника с морошкою, некоторые казаки от атамана тайком уже ставили бражицу, пили, раздери их дракон! Вон оно, болотце-то, прямо не пойдешь – трясина. Куда дева могла свернуть? Могла ельником пройти, а могла рощицей – осины, березы… Эвон, вымахали-то.

Всмотревшись вперед, отрок едва не споткнулся от ужаса:

– О, Мир-суснэ-хум! Это что ж там такое-то?

Не старой осине, на суку, болталось что-то белесое…

Рубаха! А в ней…

Не думая больше, Маюни рванул с плеча лук, дернул стрелу – пустил, перешибив сделанную из кушака петельку.

Девичье тело в грязной, с оборванным подолом рубахе тяжело шлепнулось в грязь, парнишка бросился к осине со всех ног, подбежал, упав на колени, похлопал девчонку ладонями по щекам… Та дернулась, приоткрыла глаза, вздохнула…

Маюни обрадованно перевел дух:

– Слава тебе, о, Калташ-эква! Живая! Ну, вставай, хватит в грязи валяться, да-а.

– Ты… – Бледные губы Устиньи дернулись, в глазах встала тоска… и ненависть! – Ты – зачем?! Кто звал тебя, а? Кто?!

Встрепенувшаяся девчонка схватила опешившего отрока за тонкую шею, затрясла с недюжинной силою, словно б задушить хотела. Да, верно, и задушила бы!

– Эй, эй, пусти, да-а! Больно ведь.

– Больно ему… – Зашипев змеей, Устинья все же отпустила парня. И тут же поникла головой, всхлипнула, исподтишка бросив взгляд на перебитую стрелою петлю. – Из-за тебя теперь… снова.

– Извиняй, если помешал, да-а, – пожал плечами мальчишка. – Мимо проходил, вот. Спросить хотел. Просто спросить. А ты сразу душить начала! Однако!

Маюни почесал шею и поежился.

– Ну прости! – фыркнула дева. – Просто не надо было…

– Я понимаю. – Отрок мотнул светло-русой челкой и поклонился. – Ты, Устинья-нэ, собралась в небесные кущи, я видел, да-а. Прости, что тебе помешал. Прости, как-то так само собой вышло. Прости.

– Да ладно тебе кланяться-то, – натянув на колени рубаху, раздраженно бросила девушка. – Тоже, нашел боярышню… или царицу.

– Ты как царица, да! – вырвалось у парнишки. – Даже красивее, да-а! Очень, очень красивая ты, Устинья-нэ.

– Красивая, ишь ты. Только краса-то моя теперь никуда…

– Ах, не говори так, Устинья-нэ!

– Как-как ты меня называешь?

– Устинья-нэ. Нэ – по-нашему значит «девушка», «дева», – усевшись на корточки, охотно пояснил Маюни.

Большие, чуть вытянутые к вискам глаза отрока сверкали, точно два изумруда.

– Что пялишься? – Устинья недовольно отодвинулась в сторону, в самую болотную грязь.

Подросток не выдержал, хмыкнул.

Девушка тут же ожгла его взглядом:

– Смеешься?

– Да я… ты грязная очень… смешная… и красивая, да-а.

– Да что ты на меня уставился-то?! – Со слезами на глазах Устинья вскочила на ноги. – Иди отсюда давай. Ишь ты – смешная я, грязная… Еще забыл сказать: дура!

– А вот это я и хотел спросить, да-а. За тем и шел.

– Что-о? – Девчонка удивленно, уже без всякой досады и злобствований, округлила глаза: это ж надо же! За тем и шел. Узнать, дура или нет, – так, что ли?

– Угу, – охотно кивнул остяк.

Устинья окончательно опешила:

– И-и-и… зачем ты это хотел знать?

– Атаман поручил одно важное дело, – пояснил Маюни. – Вот я и не знал, справишься ты или нет. Если глупая, то…

– Я – глупая?!

Несостоявшаяся висельница взвилась, словно рассерженная рысь! Взметнулись копной обрезанные до плеч волосы, очи та-акой синевою сверкнули! Куда там атаману. Даже Маюни – в общем-то, не трус – и тот испуганно подался назад, едва не свалившись в трясину.

– Я – дура?! Ах ты ж, мелочь пузатая, сидит тут, рассуждает… Я… я тебя сейчас ударю, хочешь?

– За что же? – Отрок проворно отскочил за елку. – Я ведь просто спросил, да-а.

– Спросил он… – Несколько успокоившись, Устинья покусала губы.

Ах, как же она сейчас была прелестна! Юная, стройненькая, растрепанная, раскрасневшаяся от гнева, с синими пылающими глазами и упругой, вздымавшейся под тонкой рубашкою грудью.

Отрок аж по́том изошел. Весь.

– А ну, не молчи, отвечай! – Изловчившись, девчонка схватила Маюни за руку – тоненькую, смуглую… казалось: сожми покрепче – и переломится. Да и сам паренек был, в общем-то, хрупкий – как любой из его народа ас-ях и любой из братьев манси.

Устинья устыдилась:

– Извиняй, если больно… Но все равно: говори! Что за дело? Что сверкаешь глазищами? И впрямь думаешь, что дура? Ан нет! Я, если хочешь знать, даже псалтырь читать могу, если буквицы крупные.

Отрок хлопнул ресницами:

– В самом деле буквицы знаешь, да-а?

– Сказала же – знаю! Аз, буки, веди, глагол…

– У-у-у-у! – уважительно прищурился Маюни. – Теперь вижу – не дура. Атаман сказал: тебя моей речи учить, да-а. А я вот подумал: и речь народа ненэй-ненэць ты понимать будешь, как я, хоть немного. Научу. Раз ты умная – да-а.

…Поговорив с десятниками и наметив план дальнейшего похода, Иван уселся здесь же, на бережку, у дальнего струга, и, забывшись, начал рисовать прутиком на озерном песке. Точно так же, как только что чертил схемы – толковые, четкие, красивые. Он с детства любил что-нибудь чертить, рисовать: сторожевые башни, воинов с пушками и пищалями, всякие смешные рожицы, коров, птиц. Углем рисовал на дощечке да на старой печи, а лет в семь нарисовал на воротах пьяного сторожа Хвастушу. Да так похоже, что всякий Хвастушу узнавал, смеялся… Нет, не то чтобы Еремеев захотел бы вдруг иконы рисовать, хотя, наверное, и вышло бы – и очень даже неплохо, но… Вот до сих пор, едва только входил Иван в церковь, первым делом смотрел на иконы и не столько молитвы да жития святых вспоминал, сколько любовался: как краски смешались, легли, как лица ангельские выписаны, фигуры. Из-за этого Еремеев никогда не любил оклады – считал, что истинную красоту они под собой прячут! Из-за этого в юности даже с дьячком чуть было не подрался, а позже, уже будучи ратником известным, как-то на Москве увидел в доме одного богатого купца картину, написанную каким-то фрязином: горы, лес, море! И так все там было выписано – и травинки, и цветы, и облака – прямо как живое! Затосковал тогда Иван, в кабак пошел да напился – все думалось: а вот бы и мне так? А смог бы? Чтоб краски так вот на холстину легли, а потом, словно бы по какому-то непонятному волшебству, – ожили, заиграли! Как на картине у того фрязина – чувствовалось, как дул по полотну ветер, как нарисованные деревья дрожали. Что же, этот фрязин – колдун? Да нет, не колдун, «поэнтер» – «художник» – вот такое слово новое было.

Этой страсти своей Иван, став воеводой, стеснялся, старательно гнал из головы и никогда никому не выказывал. Никогда! Никому! Потому что знал: это слабость. А слабость воеводы неизбежно вела к гибели его самого и подчиненных ему людей. Быть слабым… нет, не так: не стесняться своих слабостей – это себе не многие могли позволить, только очень богатые и знатные люди. Почти никто.

Выгнал Иван из головы свою слабость… а она в сердце осталась! И когда разум отвлекся – на тебе! Пока атаман сидел да задумчиво смотрел на озеро, рука его, словно сама собой, вырисовывала прутиком на песке страшно знакомое личико… Вот милый подбородок, губки приоткрытые, тонкий прямой носик, очи с ресницами пушистыми, долгими, небольшие – стрелочками – брови, локоны… вот так вот они падают – водопадиком – на плечи. Эти – потемнее, а эти вот – светлые. Как их изобразить-то?..

Задумался молодой человек, замечтался, про все позабыв – только милое личико перед глазами видел, и даже легкие шаги позади не услыхал, не почувствовал…

– Ой! – чуть посопев, нерешительно произнесли за спиною. – А это… я, что ли? Господи… похоже-то как!

Резко обернувшись, атаман быстро стер сапогом рисунок и, строго взглянув на подошедшую Настю, недобро сверкнул глазом… нарочно недобро сверкнул, смущение свое скрывал, слабость:

– Ну? Что хотела?

– Ничего. – Пожав плечами, девушка нахально уселась рядом. – Ты Маюни спрашивал, атаман.

– Спрашивал.

– Они с Устиньей пришли только что. Я обломок ему показала, Маюни сказал – ненэй-ненэць. Их весло. Может быть, даже того, убитого.

– Ну, убитого – вряд ли, – улыбнулся Иван. – Мы уж от тех мест далече. А вот его соплеменники вполне могли сюда явиться на промысел. Встали где-нибудь на берегу да моржей с нерпами били. Пока не попались на глаза властителям этих мест.

– Властителям, – словно передразнивая атамана, эхом повторила Настя. – Интересно, какие они?

– А мне вот другое интересно, – воевода протянул руку к шраму, – как быстро мы их разбить сумеем? Пушек с пищалями у них, ежели Маюни не врет, нету. Одно колдовство, чары… Честно скажу тебе, Настасья, на моих глазах еще ни одно колдовство не спасало от пули. Да! Еще против колдунов молитвы есть… и отец Амвросий. Уж тот-то всяко с любым колдуном управится.

– Устинья сама не своя, – тихо промолвила Настя. – Но вроде ничего, чуток отошла, оправилась.

– Вы за нею приглядывайте.

– Будем. Только она с нами не разговаривает, все больше с Маюни.

…Казаки сделали так, как спланировали на круге: спустились на стругах вниз по небольшой речке до самого синего моря, сиречь – многоводной обской губы. Если б не злое солнце, кругом бы все было охвачено льдами месяца до июня, а к северу – едва ль не до августа. А так… Синяя гладь, высокое голубое небо, полупрозрачные облака, лишь только далеко на востоке, у самого горизонта, что-то блестело, так что было больно смотреть, – льды?

Суда повернули на север и какое-то время шли вдоль самого берега – искали замеченную разведчиками протоку. Нашли, вытащили струги на берег, разгрузили, поволокли, на всякий случай выставив охранение, хотя места здесь, как на круге и говорил атаман, были пустынные: голые изветрившиеся камни, лишайники и – чуть подальше от берега – высокая трава да кустарник. Там и сям пологие каменистые дюны сменялись большими синими лужами и зыбкой трясиною, однако опасаться было некого – вся округа просматривалась довольно хорошо, а сам атаман не расставался с подзорной трубою, время от времени внимательно разглядывая окрестности. Не-ет! Никакому дракону тут не спрятаться, не укрыться, даже коркодилу – никак. Да и холодно им здесь, и тех «коров» нету.

Разве что менквы подкрадутся, так только на свою голову – с людоедами у казаков разговор был бы коротким.

Так и вышло! Менквов первым обнаружил сам атаман – в трубу хорошо просматривались их унылые длиннорукие фигуры, несуразно большие головы, широкие плечи. Похоже, это были охотники: у каждого имелась заостренная палка-копье, иных орудий здешние людоеды не знали. Раве что камню края обобьют – вот и рубило. И по башке кому дать, и обтесать ту же палку…

– Одиннадцать. – Пересчитав, атаман передал подзорную трубу отцу Амвросию.

Священник обнаружил еще одного менква, двенадцатого, – тот чуть поотстал от других и двигался, заметно припадая на левую ногу.

– А… можно мне посмотреть? – смущаясь, глянул на подзорную трубу Маюни. – Чуть-чуть, да-а.

– Ну, взгляни. – Пожав плечами, атаман протянул парню прибор.

Взяв трубу, отрок благоговейно прошептал что-то, бросил быстрый взгляд в небо, словно бы ждал оттуда какого-то важного для себя знака, и только потом приложил окуляр к правому глазу:

– Ой!!!! Да они близко уже – тут!

Случившийся рядом Афоня громко расхохотался:

– Эх ты, лесовик! Это ж они в трубе близко, а на самом-то деле – далеко.

– Колдовская труба, да-а!

– Ничего в ней колдовского нету! Во фрязинской земле, в Венеции-граде, трубы такие делают. На Руси у нас иные мастерят сани, мечи, посуду… Понял?

Маюни резко кивнул и снова приник к окуляру. Отрок смотрел внимательно, совершенно не слушая слова Афони, а тот уже рассказывал ему про Венецию, про Италию и про чертовых католиков во главе с римским папой. Дошел бы и до не принятого православной церковью исхождения Святого Духа не только от Бога-отца, но и от Бога-сына, да только вот юный остяк, резко опустив трубу, нагнал атамана:

– Господин! Менквов вовсе не дюжина – их куда больше.

Еремеев протянул руку:

– Дай! Сам взгляну.

– Нет, господин, – покачал головой подросток. – Ты их не увидишь, даже волшебная труба не покажет, да-а. Они далеко, за во-он теми холмами. – Маюни кивнул на пологие дюны, тянувшиеся по всему побережью серо-зелеными волнами.

– Менквы оттуда идут, да-а. Оглядываются, носами водят – принюхиваются, прислушиваются… А то и остановятся, будто бы кого-то ждут. Большой отряд там, да-а!

– Отставить струги, – подумав, быстро распорядился атаман. – Пищали зарая-жай!

Силантий Андреев проворно подбежал ближе, поклонился:

– А как же пушки, атамане?

– Не понадобятся. – Еремеев небрежно отмахнулся. – Рано или поздно людоеды нас все равно заметят – струги не спрячешь. Поэтому нападем первыми.

– Вот это славно! – нехорошо ухмыльнувшись, потер руки десятник Олисей Мокеев. – Ужо посчитаемся с людоедами… за всех наших, за всех!

– Не увлекайся только, – погрозил десятнику пальцем отец Амвросий. – Людоедов тут может быть целое сонмище. Отгоним – и обратно к стругам.

– Не-ет! – вздрогнув, обернулся к священнику Маюни. – Менквов нельзя прогнать. Они все время будут идти сзади, выжидать момент. Надо убить всех, да-а.

– Разберемся. – Атаман погладил шрам и отдал приказ: – Василий, твой десяток обходит вражин слева, Силантий, ты – справа, Ганс – зайдешь им в лоб. А мы ударим по главным силам! Пищали заряжены?

– Заряжены, атамане!

– Первыми зачнут лучники, затем – откроем огонь. Все ясно?

– Ясно, господин атаман!


Защитного снаряжения никто не надевал – менквы не знали оружия, поражающего на расстоянии, даже копий не метали, не ведали и луков, разве что могли запустить каменюкой. Панцири, шлемы, кольчужицы – все ждало своего часа: появления новых врагов, тех, что когда-то зажгли второе солнце.

Голая каменистая местность прекрасно просматривалась, людоеды заметили казаков довольно быстро и стали вести себя так, как поступали они обычно при встрече с врагами: грозно зарычали, ощерились, кто-то, словно обезьяна, с гулкими воплями ударил себя кулаками в грудь, и после этих устрашающих действий менквы, пригнув уродливые головы, бросились на казаков, размахивая заостренными палками и камнями.

Тут уж приходилось менять план на ходу – больше нечего было таиться, посылать вперед лучников, и атаман приказал открыть огонь из пищалей.

Грянул залп. Потом еще один. Полетели стрелы. Почти весь вражеский арьергард был уничтожен первыми же выстрелами отряда Ганса Штраубе, однако людоедам из основной шайки все ж-таки удалось добраться до казаков – завязалась рукопашная, зазевавшийся молодой парень из десятка Силантия не то что пищаль перезарядить не успел – саблю не смог вытащить, когда налетевший с жутким воем менкв впился зубищами ему в горло! Перегрыз тут же – мощные челюсти сработали словно капкан на медведя, несчастный казак захрипел, падая на камни, а людоед принялся жадно лакать бьющую из перекушенной артерии кровь. Правда, подскочивший Силантий хрястнул мерзкую тварюгу прикладом по башке да потом еще несколько раз приложил сабелькой, шинковал, словно капусту, приговаривая:

– Вот тебе! Вот тебе, гадина! Получай, сволочина!

– Силанти-и-ий! Пригнись! – обернувшись, что есть силы закричал здоровенный, с окровавленной саблею Чугреев.

Силантий среагировал поздновато: пригнулся, да только неловко, большой, брошенный кем-то из людоедской сволочи каменюка ударил его в плечо с такой силою, что незадачливый десятник выпустил саблю и с воем покатился по земле. Тут бы его менквы и добили, кабы не меткие выстрелы атамана и его воинов.

Хорошо сработали лучники: времени на перезарядку пищалей уже не оставалось, проявив неожиданную сообразительность и ловкость, менквы очень быстро оказались рядом… тут-то их и сразили меткие казачьи стрелы!

Х-хэк! Х-хэк! – с придыханием орудовал своей устрашающих размеров дубиною Михейко Ослоп.

Трое вражин с проломленными черепами валялись на земле рядом, остальная сволочь приближаться к здоровяку опасалась, лишь издали кидались камнями, без особого, впрочем, успеха. Да и эти, сразу же замеченные атаманом, метатели очень скоро были поражены дружным и метким залпом.

Прошло совсем немного времени, а ожесточенная схватка уже подходила к концу. Людоедов оказалось около шести дюжин, из которых почти все были перебиты пылавшими ненавистью и праведным гневом ватажниками, лишь пять тварей попытались бежать, скрыться…

– Я догоню? – обернулся к Ивану Олисей Мокеев. – С парнями своими, ага?

– Давай, – кивнул атаман. – Заодно посмотри – что там.

Олисей взмахнул саблею:

– Ни одна тварь не уйдет! А ну, робяты… Отомстим за друзей наших, за поруганных дев!

Двоих беглецов Мокеев достиг быстро: завалил с ходу саблей одного, затем, почти сразу, – другого. Видя такое дело, остальные трое, прибавив ходу, скрылись за дюнами, и что там было дальше, Иван не видел, а лишь смутно догадывался, поджидая ринувшихся в погоню казаков Олисея Мокеева.

Они вернулись не так уж и скоро, атаман начал уже беспокоиться, собираясь отправиться за дюны лично, прихватив с собой Ганса Штраубе и дюжину добрых солдат.

– Не, атамане, – присмотревшись, ухмыльнулся отец Амвросий. – Не надо нам никуда. Похоже, идут. Ну, слава те, Господи!

Священник перекрестился, то же самое сделал Иван, а следом за ними и все остальные казаки.

– Что-то их мало, – закончив бинтовать плечо незадачливому Силантию, покачал головою Афоня. – Спаси, Господи, не случилось ли что?

Десятник Олисей Мокеев, сунув саблю в ножны, возвращался в сопровождении трех казаков… а ведь в погоню уходил весь десяток. Неужели проклятые людоеды все-таки смогли…

– Там, за холмиком, женщины, – приблизившись, устало доложил Олисей. – Я оставил казаков – присмотреть, мало ли…

– Молодец, что оставил. – Атаман задумчиво потрогал шрам. – И много там женщин?

– Их всех надо убить, – озабоченно промолвил Маюни. – Надо, чтоб менквов совсем-совсем не осталось на свете, да-а!

– Дюжина всего, все молодые девки. – Мокеев неожиданно улыбнулся. – Но это не людоедские девки, атамане. Не уродки – красули. Видать, пленницы, руки у них травой были связаны. Я велел развязать. Что делать будем, атамане? Сюда их вести или… куда захотят, отпустить?

Десятник нарочно докладывал негромким голосом, дабы не вводить в ненужное смущение казаков, непременно обрадовавшихся бы бесхозным девкам. И так кое-кто уже услыхал, протянул:

– Говоришь, красули?

– Правильно сделал, что не привел, – хмыкнув, заметил Еремеев. – Сами сходим, глянем, не бояре, чай. Ты со мной, отче?

– Конечно! – Отец Амвросий важно кивнул и поправил на груди крест. – Поглядим, что там за девы.

Пригладив бороду, Мокеев вдруг прищурился, ткнул перстом Маюни:

– Его надо взять. Девки на него похожи, такие же мелкие, невысокие.

Отрок хлопнул ресницами и обрадованно закивал:

– Конечно, я пойду с вами! А девы, верно, из ненэй-ненэць народа. Их ведь весло недавно нашли, да-а.

Иван с отцом Амвросием и Маюни, взяв с собой еще нескольких казаков, в том числе верного оруженосца Якима и напросившегося оглоедушку Михейку Ослопа, обходя валявшиеся тут и там трупы поверженных людоедов, зашагали следом за Мокеевым к дюнам.

С моря дул ветерок, легкий и прохладный, гнал по светло-синему небу белые кучевые облака, развевал красный шелковый плащ на плечах атамана. На дюнах местами росла чахлая травка, попадались и карликовые изогнутые березки, чертополох, одуванчики и мелкие соцветья ромашек.

Иван сорвал по пути одну, отрывал лепестки, совсем как в детстве, гадая:

– Любит – не любит…

Шедший впереди десятник обернулся, показав рукой:

– Вот, господине. Пришли.

Внизу, меж дюнами, на поросших седым мхом валунах и просто каменюках сидели юные девушки: худенькие, невысокие, черноволосые, со смуглыми скуластыми личиками, на которых явно читался испуг. Все девы были одеты в короткие оленьи рубахи – малицы, в штаны, в торбасы – мягкие сапожки из тщательно выделанной шкуры оленя. Глазки у всех – темненькие, у кого раскосые, а у кого – и не очень, кожа смуглая, но тоже не особо. Ладненькие такие девчонки, некоторые – так и вообще красавицы!

– Ну, здравы будьте, девицы! – подойдя, ласково поздоровался атаман.

Маюни быстро перевел – девушки поспешно вскочили и поклонились.

– Спроси: кто они и откуда? – распорядился Иван, присаживаясь на плоский камень. – Да пусть тоже садятся, в ногах правды нет.

Толмач что-то сказал, девушки уселись на корточки, одна из них – с круглым красивым лицом и черными косичками с красными ленточками, – принялась что-то быстро говорить, поглядывая почему-то на Ослопа.

– Нгано Харючи, Нгано Харючи, – разобрал Еремеев.

– Ану Карачей. – Маюни пригладил волосы. – Так их род зовется. Да, они из ненэй-ненець, невдалеке тут, на острове, жили, а сюда на лодках приходили охотиться, тут лежбище морского зверя, да-а.

– Охотились, понимаю, – покивал атаман. – А потом людоеды напали, так?

– Не совсем так. – Юный остяк внимательно выслушал девушек. – Сначала вырезали все их стойбище – там, на острове. Эти младые девы и юноши – они все в это время зверя морского ушли добывать. Кто добудет, кто выживет – тот и взрослый, жениться может, семью завести, да-а. Кто-то добыл, кто-то нет, но когда вернулись к себе – все жилища в стойбище были разрушены и сожжены, люди убиты. О нет, это сделали вовсе не менквы – куда им добраться до острова! Это сделали злобные колдуны сир-тя.

– Си-иртя, си-иртя, – в страхе закивали девушки.

– А потом они заметили в небе соглядатая сир-тя верхом на летучем драконе, – между тем продолжал Маюни. – И поняли, что колдуны все-таки добрались до них и не оставят в покое. И решили уйти, да-а. Здесь, на побережье, поселиться решили… Пришли менквы, напали. Не сами по себе – их натравили сир-тя. О, колдуны всегда предпочитают сражаться чужими руками. На то они и колдуны, да-а.

– А зачем эти сир-тя вообще разорили стойбище? – задумчиво поинтересовался отец Амвросий. – Ведь гораздо выгодней было бы просто заставить платить дань.

– Нет. – Выслушав девчонку, отрок помотал головою. – Не выгодней – наоборот. Род Ану Карачай могучий и живет далеко отсюда, эти же – лишь его небольшая часть. Их и убили, вырезали почти поголовно всех – чтоб другие оказались сговорчивее. Сир-тя хитры и коварны. Наверняка дали кому-то убежать – чтоб рассказали…

– Вот и девы эти…

– Нет. Они – плата менквам за верную службу.

– Несчастные девы, – перекрестился священник. – Они знали свою судьбу?

– Да.

– Отчего ж не пытались бежать?

– Они пытались. Но от менквов не убежишь. Людоеды выносливые, да-а.

Поправив на плече плащ, атаман погладил пальцами шрам, внимательно оглядывая спасенных от страшной участи пленниц:

– А что, сир-тя всегда используют менквов?

– Иногда. Когда надо. Когда не надо – убивают, да-а.

– А мы сейчас – в землях сир-тя? – уточнил отец Амвросий.

Маюни покачал головой:

– Может быть. А может быть, и нет. Девы не ведают. Знают только то, что раньше здесь колдунов не было.

– А сейчас, значит, объявились?

– Только соглядатаи на летучих драконах.

– Летучие драконы, – тихо повторил Иван. – Только этой напасти нам еще и не хватало. Ничего! Еще поглядим, кто кого. Пороха, да пуль, да ядер у нас на всех хватит!

– Кстати, – вдруг озаботился отец Амвросий, – спроси-ка их, отроче, используют ли здешние волхвы порох, пищали, пушки?

– Ничего такого у сир-тя нет. – Маюни покачал головою. – Есть только злобная колдовская сила. И желание подчинить себе весь мир! Бросить его к подножию своего злого солнца!

– Ну, весь-то мир – вряд ли выйдет, – с усмешкою усомнился атаман. – Силенок не хватит даже у колдунов. Тем более без пищалей, без пушек. Не-ет! Сказки все это, бред. Вот что, парень, про золотого идола их спроси. Не слыхали ли?

– Слыхали, – перетолмачил Маюни. – Говорят, многих людей из их рода в жертву тому идолу принесли. Огромный идол! Ужасный!

– Ужасно огромный золотой идол! – Еремеев повторил это громко, для всех. – Слыхали, казаче?

– Слыхали, атамане! – радостно откликнулись воины. – И раньше знали, что не зря идем!

Атаман кивнул остяку:

– Спроси, далеко ли идол тот?

– Там, где висит злое солнце. Прямо под ним. Ну, далековато еще, да-а.

– А что там? Города? Крепости? Замки?

– Они не ведают. Но говорят, что стойбища колдунов – там.

– Вот и мы покуда не ведаем, – тихо произнес Еремеев. – И это плохо. Ничего – чую, уже скоро узнаем. Разгоним всю сволочь языческую да идола златого заберем! Верно, казаче?

– Верно, атаман!

– Славно сказано!

– Заберем, а чего ж? За тем сюда и явились.

Удовлетворенно кивнув, Иван подмигнул казакам, улыбнулся и с удивлением посмотрел на девчонок, упавших вдруг на колени ни с того ни с сего.

– Чего это они, а?

– С нами просятся, – охотно пояснил Маюни. – Говорят, что в тягость не будут. Охотиться могут, зверя, птицу бить, стряпать…

– Та-а-ак… – Услыхав такую весть, атаман озабоченно почесал шрам.

Что ответить, он сейчас не знал, и вовсе не был уверен, что разрешит этим несчастным девушкам пойти… даже не рядом с ватагою – следом. И со своими-то женщинами не ведаешь иногда, что и делать, а тут еще и эти…

– Что уж тут говорить, – подумав, махнул рукой атаман. – Надо бы большой круг собирать. Одначе… я даже не сомневаюсь, как решат казаки. А то – к добру ли будет? Девы – слабость, а нам, ежели хотим добраться до идола, нужно быть сильными! Ты что скажешь, отче?

– Не нужно нам никаких дев, – со всей решительностью заявил священник. – Пусть куда хотят уходят. Так, отроче, им и скажи.

Маюни послушно перевел, и девы вновь упали на колени, многие даже заплакали навзрыд, протягивая к атаману руки.

– Говорят, без нас им – смерть лютая. Колдуны их в покое не оставят, обязательно натравят менквов. Или драконам в пасть попадут девы. И нам того же опасаться следует!

– Пущай за нас не переживают, – отмахнулся отец Амвросий. – Как-нибудь с Божьей помощью управимся – до того управились же! Нельзя! Нельзя, атамане, дев с собой брать, баба в походе – гибель.

– Знаю, что нельзя…

Иван надолго задумался, прекрасно осознавая, что взять с собой девушек означало ослабить ватагу, мало того – показать свою слабость как командира, потакать казакам не следовало бы… Однако отказ девам означал для них неминуемую гибель, и гибель лютую, куда бы несчастные ни пошли, где б ни остались. Где прохладно – там менквы, где жарко – драконы, а где-то еще и колдуны ошиваются. Куда ни кинь, всюду клин.

И тогда…

Тогда надобно слабость превратить в силу – да так, чтоб это почувствовали все, до последнего человека! И чтоб не сомневались, что принятое атаманом единолично решение – верное, и чтоб, ежели что, ведали, что наказание будет жестким. И что девы эти тоже знали бы свое место… кое им надобно строго указать.

– Слушайте, казаки, мой приказ, – откашлявшись, молвил воевода. – По христианскому милосердию – дев этих с собою берем! Иначе их и спасать не следовало. Маюни… скажи им…

Услыхав благую весть, девчонки снова зарыдали, теперь уже от радости, бросились с распахнутыми объятиями к атаману.

– Стоять! – жестко приказал тот. – Маюни, добавь, строго-настрого от моего имени предупреди, чтоб вели себя со всей скромностью, чтоб… На походе идут пусть следом за ватагой, пищальников в охранение дам. Ночевать будут с нами, тоже под прикрытием. О себе пусть сами заботятся…

– Они, господине, и о нас позаботиться рады.

Отец Амвросий, конечно, ворчал, и «верный клеврет» Афоня Спаси Господи ему поддакивал, но остальные казаки восприняли приказ атамана на ура! И вовсе не только потому, что спасенные девы оказались вполне симпатичными… О милосердии тоже было не худо помнить. Что ж они, нехристи бссердечные – девок на съеденье тварям бросать?

## Глава VIII. Зима 1583 г. П-ов Ямал. Небесный всадник

Невдалеке от битвы, меж дюнами, разведчики обнаружили заброшенное становище менквов: приземистая, вытянутая в длину хижина, точнее говоря, шалаш, крытый шкурами морских зверей поверх остова из костей и клыков товлынга. Близ жилища, вокруг остатков костра, валялись обглоданные человеческие кости, большинство – массивные, самих менквов, но попадались и косточки помельче – ненэй-ненэць.

Судя по всему, людоеды покинули становище довольно давно – ветер уже успел изодрать шкуры в клочки, разбросать кости. Лишь сложенная из серых камней пирамида, увенчанная большим черепом медведя, осталась нетронутой. Клыкастая медвежья голова была обложена черепами поменьше, человеческими, у каждого из которых сзади чернела большая дыра – как видно, менквы лакомились вкусным мозгом, пробив основание черепа, высасывали, быть может, еще у живых.

Помолившись, казаки разрушили ужасное капище, сбросив все кости и черепа в море, после чего с чувством выполненного долга повернули к своим и уже к полудню предстали перед атаманом с докладом.

– Капище, говорите? Черепа?

– Тако, атмане, – сутулясь, доложил Чугреев. Окладистую бороду его трепал долетавший с моря ветер:

– Поганое капище мы разрушили, помолились. – Молодцы! – Внимательно слушавший доклад отец Амвросий одобрительно кивнул и перекрестился. – Так бы и дальше. Все бы их капища порушить, людоедство гнусное извести!

– Кроме черепов да костей, что там еще интересного было? – полюбопытствовал Иван. – Необычного что-нибудь, что никак не могло у тупых менквов само по себе быть… Скажем, кольца золотые, браслеты, луки со стрелами?

– Не, господин атаман, ничего такого мы не видали.

– Совсем-совсем ничего?

– Я кое-что видал, – тряхнув соломенными кудрями, выступил вперед молодой казак Ондрейко Усов. – Не знаю, правда, обычное ли то али нет.

Еремеев насторожился:

– Так говори же, что?! А мы уж решим.

– Вот. – Ондрейко вытащил из-за пазухи тряпицу, развернул, высыпав на ладонь сероватый порошок, малость похожий на пороховое зелье.

Поглядел, улыбнулся и неожиданно лизнул порох языком:

– Солено!

Атаман протянул руку:

– Дай-ко попробовать!

То же самое попросил и священник: бросив щепотку в рот, скривился:

– И впрямь – соль. Только какая-то горьковатая, думаю, что морская.

– Что, людоеды умеют выпаривать соль? – удивился Еремеев. – Да не может быть! Это ж чан нужен железный или хотя б чугунок.

– Они могут просто на солнце выпаривать, – задумчиво пробормотал отец Амвросий. – На песке.

– На песке… – Тихо повторив, Иван потрогал шрам. – Выпаривать… да не могут они выпаривать, ни на сковороде, ни на солнце! Просто потому, что не из чего – водица-то в заливе пресноватая! Откуда ж соль?

– Может, источник какой есть…

– Или кто-то привез! Обменял…

– Да на что у людоедов этих менять-то можно? На черепа?

– На шкуры товлынгов… на пленников, – покачал головой священник. – Всяко может быть. А нам бы соль пригодилась! Посейчас-то есть еще запасы… а на обратный путь?

– Хорошо. – Еремеев спокойно кивнул. – Увидим людоедов, устроим налет на их стойбище – заберем всю соль.

Ондрейко Усов, услыхав такие слова, не выдержал, рассмеялся, затряс светлой небольшою бородкою:

– Вот это, атамане, дело! Я этих чертовых людоедов… Ухх!!!

…Волок оказался трудным: и далеко, и дюны да камни – всем пришлось попотеть, и казакам, и девам, прежде чем струги с припасами оказались на берегу неширокой протоки, уходившей куда-то в глубь полуострова и терявшейся в густых лесах, вне всяких сомнений населенных преразличнейшей омерзительной нечистью – зубастыми двуногими драконами да шипастыми ящерицами размером с избу. Путь впереди лежал не менее тяжкий и куда более опасный, нежели только что пройденный волок.

Вымотавшиеся за день казаки, поужинав дичью и печеной рыбой, сразу же полегли спать, даже песен не пели, не сидели, как бывало обычно, возле костров, не смеялись. Посоветовавшись с отцом Амвросием, Иван на следующее утро объявил день отдыха, что было воспринято всеми с нескрываемой радостью. Тем более и повод имелся, да еще какой – Сретенье Господне! Двунадесятый праздник, принадлежащий Господу, – память встречи (сретенья) младенца Иисуса Христа с благочестивым старцем Симеоном в Иерусалимском храме.

– Старцу Симеону было предсказано Духом Святым, что не увидит он смерти, доколе не увидит Христа, – нараспев благовестил одетый в праздничную, голубую с золотом, рясу отец Амвросий. – Переводя по приказу царя египетского книгу пророка Исайи, усомнился Симеон в том, что Спаситель родится от Девы, да и хотел было заменить слово «дева» на «замужняя женщина», но тут явился благочестивому старцу ангел красы неземной и рек, мол, он, Симеон, собственными глазами увидит и Богородицу-Деву, и сына ее – Спасителя нашего Иисуса Христа! Тако было!

Осенив благоговейно внимающий люд крестным знамением, священник благостно улыбнулся и, спустившись с небес на землю, стал изъясняться попроще:

– А в народе-то молвят, дескать, Сретенье – на Сретенье зима с летом встречаются, солнышко на весну-красну поворачивает.

Выстояв молебен, казаки и русские девушки причастились и уж дальше принялись праздновать кто во что горазд. Хмельного не было, бражку не успели поставить, веселились так, на трезвую голову – пели песни, прогуливались по бережку, спали.

С подачи Насти и Авраамы девы завели хоровод, завлекая туда молодых казаков и самого атамана. Кружили, переглядывались, пели:

Здоров Богу, хозяин!
Хозяюшко, наш батюшка!
Ты спишь, ты лежишь, пробуждаешься.
Отхутай-ка окошечко,
Окошечко немножечко,
Что у тебя в доме загадано?

Покружились, попели – втянули в хоровод и нерусских девок, и Маюни, – стали в Дрему играть: выбирали одного, тот выходил в центр круга, на левое колено опускался, а все протяжно пели:

Сиди, Дрема, сиди, Дрема…

А потом ка-ак заорут:

– Выбирай!!!

Тогда Дрема вскакивал, хватал за руку понравившуюся, или понравившегося, или вообще того, кто на глаза попадет, – вытаскивал из хоровода, кружил, потом оставлял вместо себя – Дремою, и начиналось все по новой:

Сиди, Дрема, сиди, Дрема… Выбирай!!!

То-то весело было, особенно когда Михейко Ослоп невзначай завалился, упал. Потом поднялся на ноги, растопырил пальцы, заворчал, как медведь:

– А вот я счас и выберу, ага!

Сказал – и выбрал, вытащил из круга круглолицую ненэцкую деву, красавицу с темными косами, ресницами пушистыми, как соболиная шкурка, и сияющими, словно звезды, очами. Аючей, так звали деву, Маюни ее русской речи учил, и девушка уже многие слова понимала. А как на Михейку смотрела! Шепнула даже:

– Ты сильный! Багатыр Ми-хей!

Чтоб не сконфузиться, не покраснеть, Ослопушко в ладоши хлопнул да затянул погромче:

– Сиди, Дрема-а-а!

И, странное дело, все в хороводе вроде бы одинаковы, кого хошь выбирай… а вот для некоторых словно бы других никого и не было, только избранные: рыженькая Авраамка, понятно, кормщика Кольшу Огнева выбирала, а он ее; Настя, сверкая глазищами карими, атамана из круга вытаскивала и иногда – Маюни, тот вообще у всех ненэцких девок шел нарасхват! Даже немец Ганс Штраубе – и тот в хоровод влез, вытащил статную Катерину, прильнул к груди…

– Сиди, Дрема!

Осанистые Онисья и Владилена – с косами толстыми, светлыми, а на солнышке золотыми – тоже без кавалеров не остались, кто только их не выбирал! И смугленькую Аксинью не забывали, и веселую, с конопушками Федору. А вот подружки ее, своенравной красавицы Олены, в хороводе не видали: та по бережку, у стругов, прогуливалась. Не одна, со щекастым десятником Мокеевым Олисеем.

И еще одна девушка не веселилась, не пела – Устинья. Все никак не могла отойти от испытанного не так давно ужаса, а более того – от позора. Сидела, грустила одна, потом в рощицу березовую пошла – зачем, кто знает?

Олена ее издалека увидала, нахмурилась, ухажера своего за рукав потянула:

– А ну, к хороводу пойдем.

– Ты ж только что говорила, что плясать не хочешь.

– Не хочу. – Упрямо склонив голову, девушка прошептала властно: – Но к хороводу пойдем.

Десятник пожал плечами:

– Как скажешь.

Оба подошли к веселящимся казакам и девушкам, вступили в круг, кто-то из казаков тотчас же выбрал Олену в Дрему, а та – Настю. Шепнула, за руку взяв:

– Там Устинья в березняке. Одна. Кто бы приглядел…

Молча кивнув, Настена хотела было подойти к Ивану, но тут же передумала, вытащила из хоровода Маюни, про Устинью шепнула. Подросток со всей серьезностью тряхнул челкой, улучив момент, вышел из круга, побежал в рощицу… Да там едва не наткнулся на целующуюся парочку – бугаишку Михейку Ослопа и черноокую Аючей, красавицу из кочевого народа ненэй-ненэць.

Аючей, упав в траву, уже стащила с себя оленью рубаху, лежала голая, не замечая вокруг ничего, кроме Михея. Что-то шептала, обнимала, ласкала…

Здоровяк тоже приговаривал:

– Люба ты моя… люба…

Сладостно застонала Аючей. Невдалеке, на березе, шевельнулась ветка. Туда и побежал Маюни, стараясь не спугнуть парочку… Хотя вспугнешь их сейчас, как же! Токующих глухарей ведь можно голыми руками брать.

Отрок обнаружил Устинью на поваленном бурей стволе – девушка сидела, уткнув голову в колени, и плакала.

– Ус-нэ. – Присев рядом, Маюни осторожно погладил девчонку по голове. – Ус-нэ.

Устинья враз встрепенулась, глазищами синими зыркнула:

– Тебя еще тут не хватало! Зачем пришел?

– К тебе, – моргнул отрок. – Я не буду мешать, даже говорить ничего не буду. Просто посижу рядом тихонько, да-а. Можно?

– А если скажу нельзя – уйдешь?

– Уйду. Во-он за то дерево.

– Тьфу ты! – Дева забыла про слезы. – Никак от тебя не отделаться! Ты чего такой прилипчивый-то, а? Не Маюни, а липучка, репей.

– Чего в хоровод не пошла?

Сказав, отрок весьма запоздало спохватился, что ляпнул лишнее. Вскочив на ноги, Устинья бросила с гневом:

– Иди ты к черту!

Плюнула, выругалась – да пошла прочь. Правда, почти сразу же обернулась:

– Мы, православные девы, не такие, как ваши… грешницы. Эвон, разобрали уже казачин – ни стыда ни совести! Кто их потом замуж возьмет, таких…

– Возьмут, – несмело улыбнулся подросток. – Еще как возьмут!

– Это бесстыдниц-то?! Порченых?

– У нас и у ненэй-ненэць другие обычаи, да-а. – Маюни покачал головой. – Если у женщины много мужчин – это хорошая женщина. А если приходит гость, ему хозяин на ночь свою жену уступит!

– Тьфу ты! – снова заплевалась Устинья. – Пакость какая.

Отрок повел плечом:

– Просто народу мало – нужна свежая кровь. Иначе вымрут все, выродятся…

– И откуда ты про все это знаешь?

Девушка рассерженно прищурилась, однако не уходила, словно бы ее тут что-то удерживало. Любопытство? Или что-то еще?

– Я много чего знаю. Мой дедушка шаман был, да-а.

– Язычник… волхв!

– Ус-нэ… – тихо промолвил юный остяк. – А ты куда сейчас собралася?

Устинья сверкнула глазами:

– Не твое дело! И… как ты меня назвал?

– Ус-нэ. «Нэ» – по-нашему «девушка». А «Ус» – Устинья. Просто Устинья – длинно слишком, да-а. Можно, я тебя Ус-нэ буду звать?

– Хоть горшком назови…

– Давно хотел тебе кое-что сказать… Можно?

Девушка пожала плечами:

– Говори.

– Ты очень-очень красивая, Ус-нэ, – взволнованно прошептал Маюни. – Красивая, добрая, умная. Воистину, счастливым станет тот, кто введет тебя в свой дом! Я вот чуть подрасту и… Ой! – Подросток замялся. – Прости, если обидел, да-а. Я вашу речь неплохо знаю, да вот только обычаи у народов всех разные: что хорошо у одних, у других – худо, часто бывает так… А можно, я с тобой пойду? Туда, куда ты собралася. Сзади пойду, хочешь – совсем-совсем на глаза попадаться не буду, да-а.

Устинья неожиданно рассмеялась:

– Если я тебя не увижу – тогда зачем спрашиваешь?

– Хочу, чтоб ты знала, да-а.

– Ну, тогда пошли… или здесь посидим, у березы. – Девушка вернулась обратно, уселась рядом с Маюни на поваленный ствол, улыбнулась задумчиво. – Знаешь, как-то непонятно: здесь ни комаров, ни мошек нет. А должны бы во множестве виться – тепло!

– Я тоже заметил, что нету, – тихо отозвался отрок. – Но не ведаю, почему так. Аючей говорит, потому здесь и олени тучные – не зря ненэй-ненэць сюда на охоту ходят, хоть тут и людоеды-менквы…

– Тут не только людоеды, – вздохнула Устинья. – Тут и драконы, и, говорят, колдуны.

– Нет. – Маюни дернул шеей. – Здесь, на берегу, – только товлынги и менквы. Драконам и колдунам тут холодно… Ус-нэ…

– Чего тебе?

– Сказать хочу… Так хорошо сидеть с тобой, да-а. Завтра, как поплывем, снова речи своей учить тебя буду… и речи ненэй-ненэць. Помнишь что-нибудь?

– Да что я – дура? – обиделась девушка. – «Эква» – «бабушка», «ас» – «широкий», «ях» – «река», «эрве» – «озеро», «мисс» – «лес»… теперь знаю и «нэ» – «дева».

– Ты умная, Ус-нэ. Скоро совсем хорошо по-нашему говорить будешь.

В синем вечернем небе светили две луны: одна настоящая, серебряный молодой месяц, и вторая – притихшее на ночь фиолетовое колдовское солнце. Никто – ни казаки, ни Маюни, ни ненэй-ненэць – не знали: зачем и как светит оно, почему угасает на ночь, чтобы вновь вспыхнуть жаркой яркостью днем? Наверное, так удобно его хозяевам, злобным колдунам сир-тя… в существование которых молодой атаман как-то все меньше верил. Нет, были людоеды-менквы, были драконы – все это реальное и, можно сказать, уже хорошо знакомое зло, но вот о колдунах Еремеев пока лишь только слышал, но не видел ни одного. Что, если они вымерли? Если менквы сами по себе напали на ненэй-ненэць? Тогда золотой идол… он есть ли? Но ведь есть второе солнце – вот оно, ночью – словно сиреневая луна! Есть необычайное тепло, лето посреди северной суровой зимы… чудо! Несомненное чудо. Значит, есть и другое чудо – огромный золотой идол. Есть! Не может не быть! Иначе о нем с такой уверенностью не говорили бы.

…Многие казаки провели эту ночь с ненэцкими девами, поддавшись действу их чар. Да и что там было поддаваться-то? Предались греху с радостью… потом, правда, многие молились, каялись. А на следующую ночь – снова… да и не только ночью.

Подобное грехопадение, конечно же, не укрылось от глаз главного блюстителя добродетели – отца Амвросия и его «верного клеврета» послушника Афони. Последний и докладывал и с каждым днем – все больше и больше:

– И этот не выдержал… и тот… И главное, вот на кого бы не подумал… так и он!

Нехорошими мыслями своими, выбрав удобный момент, священник поделился с атаманом на борту струга. Подсел рядом на корму, перекрестился:

– Грешат казачины-то! С девами языческими плотским утешениям предаются, души поганят! Что-то надобно делать, Иване. Епитимью на всех наложить? Ты-то сам как мыслишь? Аль посечь прелюбодеев плетьми да избавиться наконец от греховных дев, прогнать?

Еремеев улыбнулся, погладив пальцами шрам: надо всем этим он размышлял и без отца Амвросия, и даже пришел к неким выводам, на первый взгляд странным, но… придумать что-то лучшее вряд ли бы кто смог. Даже отец Амвросий, человечище умный, начитанный, и тот совета спрашивал – чего уж про всех говорить?

– Думаю, ничего с ними делать не надобно, – негромко промолвил Иван. – Ни с прелюбодеями, ни, упаси Боже, с девами. Потерпим! Нет, епитимью для особенно наглых – надо, чтоб порядок был. Каются пусть, молятся чаще… ну а насчет плетей… думается, сие лишнее. До идола златого, так мыслю, уже недолго осталось. Можно и перетерпеть, лишь бы промеж собой из-за девок не передрались – вот то будем беспощадно карать.

– Не передерутся, грешники. – Отец Амвросий хмыкнул в усы. – Дев-то сейчас больше стало… тем боле язычницы-то – сами греховодны весьма.

– Обычай у них такой, – вскользь заметил Еремеев. – Да и девы те нас совсем скоро оставят – на ту сторону, к морю уйдут, к своим.

– Это кто те сказал?

– Аючей. Круглолицая такая дева…

– Которая с нашим Осло… – влез было в разговор Афоня – больно уж хотелось доложить! – но, узрев вдруг вспыхнувший бешенством взгляд атамана, тут же замолк.

Знал Иван про Аючей и Ослопа, о многих других ведал и – поддерживая отца Амвросия – прелюбодеев на словах осуждал, грозил карами… но ничего для того не делал, вернее – делал вид, что не замечал. И от того всем было хорошо – и порядок нужный держался. Казаки знали, конечно, что догадывается атаман, но на рожон не лезли, особенно нагло не охальничали, распутством своим друг перед другом не хвалилися, да и грешили не на людях, тайно. Опасалися: а вдруг да что?! На то она и власть атаманская.

Ивана и самого влекло к кареглазой красавице Насте с такой непостижимой силою, что он даже стал стараться избегать ее общества как только мог, насколько это вообще было возможно в здешних условиях. По крайней мере, не оставаться наедине, все время быть на людях – уж это-то можно устроить, уж это-то – запросто. Только вот…

Только вот дело все в том, что Настя все эти неуклюжие попытки заметила! Еще бы не заметить, не дура ведь. А заметив, сделала выводы… и вовсе не те, которые нужны были б Ивану… да, собственно, он никаких таких Настиных выводов и не планировал, просто вел себя так, как, по его мнению, и должен был вести себя человек, взваливший на свои плечи недюжинную ответственность за других людей, да еще в столь непростых, совсем непривычных условиях, со всякими там людоедами, драконами и давно ожидаемыми пакостями колдунов… кои пока никак еще себя не проявили. Не считая второго солнца, разумеется.

Видя такое дело, Настя и сама стала игнорировать того, кого, по сути, давно уже считала своим… ну, если не суженым, то уж, по крайней мере, другом, из тех, настоящих, друзей, что судьба дарит так мало, иногда по одному, по два за всю жизнь, а чаще – ни одного. И вот этот человек… вдруг стал от нее отдаляться, прямо на глазах становиться чужим!

Настя уже и к костру атаманскому не присаживалась, так, проходила мимо, делая вид, что занята какими-то своими женскими делами, гордо голову вскидывала, хотя, казалось бы, какая в дочке посадского гордость – а вот поди ж ты, была!

Вечером болтала с другими девчонками, учила с Маюни язык, даже по ночам грустить себе не позволяла, лишь иногда, упав в траву, рыдала, не сдерживая больше давно просившихся на глаза слез. В голову все чаще лезли разные нехорошие мысли, одна дурнее другой. Настя прекрасно понимала всю их дурость, но ничего поделать с собой не могла – ведь ей, как любой другой девушке, очень хотелось любить и быть любимой, и вот, вроде бы, казалось все складывалось, все именно к этому и шло – да вот на тебе! Оборвалось, будто и не было. Ну как тут не зарыдать? Не на людях, нет, а вот так, наедине с собою, в кусточках…

Может, есть у него кто другой… другая? Нашел себе кого из язычниц – эти-то черноокие греховодницы не стесняются, честь девичью не блюдут… потому что у их народа совсем другие понятия о чести. Так рассказал Маюни…

Настя усмехнулась сквозь слезы: тоже мне, честь! Ложиться с кем ни попадя. Нет! Она-то так не могла! Ах, Иване, Иване…

– Настя! Настя-а-а-а! – послышались за спиной крики.

Маюни кричал, больше некому, заниматься звал. Вот ведь псинище мелкий, погрустить-поплакать не даст… Обойдется! Пусть Аючей да других греховодниц русской речи учит… Да Устинью свою.

Вспомнив Устинью, Настасья вдруг застеснялась своих слез, своего, быть может, надуманного горя, не шедшего ни в какое сравнение с тем, что выпало на долю Устиньи. Всхлипнув в последний раз, Настя вытерла глаза рукавом, подумав, а смогла бы она вот так, как бедная Устинья, после всего случившегося жить? Тяжело приходилось несчастной, что уж тут говорить, куда тяжелей, чем сейчас ей самой. И все же Устинья – Ус-нэ – находила в себе силы, даже потихоньку вспоминала, что такое веселый смех.

Вот ведь бедолага! А уж ей-то, Насте, грустить вообще грех. Самый настоящий!

– Маюни! – вскочив на ноги, закричала девчонка. – Устинья-а-а! Здесь я, здесь. Иду уже.

Все четверо учеников расселись, как всегда, на одном из стругов: Маюни, за старшего, – на корме, девчонки – Настя, Устинья, Аючей – внизу, на банках гребцов.

– Аючей сегодня начнет, – улыбнулся внимающим девам отрок. – Кое-что расскажет, а я вам перескажу. – Ну, начинай, Аючей, что сидишь-то?

– Ой! – Задумавшаяся о чем-то своем девушка быстро пришла в себя и промолвила: – Я ерв.

– Хозяин земли, – тут же перевел остяк.

– Ид ерв.

– Хозяин воды.

– Яха ерв.

– Хозяин реки.

– Ишь ты! – Настя подняла голову. – Ведь и по-вашему, по-остяцки, «ях» – «река», я помню. Выходит, ваша речь на ненэй-ненэцкую походит?

– Некоторые слова, – соглашаясь, кивнул Маюни. – Самые древние, да и то не все, да-а. Вот, к примеру, помните, как по-нашему «лес» будет?

– Мисс, – пожала плечами Устинья. – Простое слово, что тут помнить-то? «Мисс» – «лес» по-вашему.

Отрок довольно кивнул:

– Правильно. А у ненэй-ненэць «лес» – «пэдара» будет. Совсем не похоже на то, как по-нашему.

– Да, – вздохнула Настя. – Не похоже. Маюни, ты ведь волхвуешь, да?

– Я шаман и внук шамана! – Остяк с гордостью вскинул руки. – А что?

– Так… – поправив каштановые локоны, девушка отмахнулась, словно так просто спросила, невзначай, от нечего делать.

А вот Устинья кое-что поняла, догадалась – то Настена по глазам ее синим увидела. Как закончили ученье, отвела Настю в сторону да шепнула тихо:

– Что? С Иваном не так?

Настена вспыхнула было:

– Твое какое… – Но, вспомнив Устиньино горе, язык прикусила, утихла. Лишь плечиком повела: – Так, не так… прошло все уж.

– Не горюй! – утешила Ус-нэ… да, Ус-нэ – именно так почему-то назвал эту девушку Маюни.

Так «нэ» у остяков и значило – «девушка».

– Не горюй, говорю. Я ведь вижу, как тайком атаман на тебя поглядывает да вздыхает. Только виду старается не подавать. Ну а как ему себя вести прикажешь? Всех строжит, а сам…

– Ладно. – Обняв Устинью, Настя едва удержалась, чтобы снова не разрыдаться. – Благодарствую за утешение. Может, к костру какому пойдем сядем? Песен… ну, не споем, так послушаем.

– Ой…

Устинья мгновенно замкнулась, спряталась, словно улитка, в раковину, глаза опустила – мол, шла бы ты… Кто, может, и ушел бы, да только не Настя! Не на такую напала, шалишь!

– Пойдем, пойдем, посидим… ну же! Хочешь, так просто за деревьями у костра постоим… послушаем.

– Ну… – Устинья развела руками. – Разве что за деревьями…

– Вот и славно, подруженька! Вот и пойдем. Побежали!

…С каждым днем становилось все жарче. Душные испарения поднимались по утрам от многочисленных проток, болот и озер, стояли желтым маревом, окутывая струги и плывущих на них людей влажной, словно в бане, жарою. Рыбы в протоках стало заметно меньше, скорее всего поели коркодилы да мелкие водные ящеры, правда, Ондрейко Усов, сменившись как-то с караула, божился, что видел ползущую в реку огромную змеищу.

– Такая вот, словно бревно! – разводил Ондрейко руками.

Казаки смеялись, за глаза звали Усова вралем, позабыли, видать, драконов. А вот атаман не забывал, хоть и давненько уже не показывались зубастые, верно, потому, что струги почти все время шли морем, вдоль берега, где было вполне прохладно, и лишь только теперь, последние три дня, углубились в протоки – встречь колдовскому солнцу.

Кругом росли высоченные лиственницы, дубы и кедры, а подлесок оказался настолько густым, что невозможно стало разглядеть удобное для ночлега местечко. Заросли орешника, бузины, ивы, дрока, огромные – в два человеческих роста – папоротники и не уступавший им по размерам тростник – все это вызывало настороженность, а кое-кого так и просто пугало.

– Ишь, разрослися, – поглядывая на заросли, крестился Афоня Спаси Господи. – Ой не к добру, ой не к добру!

Слава богу, драконов не было, так же как травоядных «коровищ»-ящериц, правда, по ночам в лесу кто-то злобно рычал.

А как-то утром…

Висевшее в небе колдовское солнце уже начинало пульсировать, раскаляться, небо на востоке светлело, окрашиваясь алым цветом зари. Причалившие к берегу небольшого, вытянутого в длину озера струги отражались в спокойной воде, на берегу догорали разложенные еще с вечера костры, шаяли светло-фиолетовыми углями, вокруг начинали щебетать птицы, летали стрекозы, зажужжал откуда-то взявшийся шмель.

Поглядев на небо, Ондрейко Усов задумчиво почесал бородку и улыбнулся: ночка-то спокойно прошла, слава Господу! Еще немного – и надо окликнуть караульщиков, разбудить казаков, как только покажется истинное, родное, солнышко – а того уж недолго осталось ждать.

Как всегда ранним утречком, еще не наступила жара, от озера тянуло прохладой, и на душе почему-то было так спокойно, словно бы Ондрейко находился сейчас не бог знает где, а дома, в деревне, – примерно как в месяце июле отправились с мужичками за рыбой. Усов прикрыл глаза, невольно вспоминая недавнее прошлое – как тащили сетями улов, как, блестя чешуей, валились в лодку серебристые рыбины, как…

Что-то задрожало вокруг! На спокойной воде озера вдруг появились волны – отошли, ударились в другой берег, вернулись… А ветра, между прочим, не было, стояла полная тишь!

Вот снова что-то дрогнуло… потом еще раз… и – опять.

«Земля дрожала, Господи!» – осенило Ондрейку.

Неужто здесь земля трясется, как, говорят, бывает иногда в Персии или еще в каких землях? Тогда надо поскорей поднимать казачков, как бы не…

Вот снова… нет! Это совсем на землетрясение, на «трус земляной» не похоже! Скорее, напоминает чьи-то тяжелые шаги… словно какой-то великан ломится лесом! Неужто и в самом деле великан? Тогда в глаз ему из пищали…

Господи!

Молодой казак поднял глаза и замер, лишившись дара речи! Над лесом, над вершинами высоченных кедров, вдруг показалась приплюснутая, словно у ящерицы, голова на длинной змеиной шее.

И шаги… шаги! Вот от чего землица дрожала – от этого чудища!

С треском упали поваленные деревья, из-за кустов показалась огромная, десятка в полтора саженей, туша на четырех толстенных ногах, напоминавших колонны языческого храма, изображение которого Ондрейко как-то видал на фреске в одной из церквей.

– Люди, люди, вставайте! – выскочив из шатра, завопил проснувшийся Силантий.

Закрестился. Увидев огромное чудище, которое, верно, было не свалить и пушкой… Впрочем, смотря как стрелять!

– Пушкари – к дальним стругам, – распорядился быстро отошедший ото сна атаман. – Заряжать пушки и фальконеты…

А поздно уже было заряжать!

Не обращая внимания на казаков, чудовище, раздавив попавшийся на пути струг, медленно спустилось в озеро и, довольно заурчав, принялось обгладывать ветки росших рядом с водою деревьев.

– Герр капитан, пушки заряжены! – подбежав, шепотом доложил Штраубе. – Ждем приказа.

– Ждите. – Иван потрогал пальцами шрам. – Может, и не придется еще пальбу устраивать, похоже, уходит чудище.

Огромная зверюга и в самом деле неспешно потащилась, ступая по дну, обгладывая по пути ветки. Не брезговала и осокой, и тростником, и папоротниками…

– Тоже – коровища! – прижавшись к Ивану, прошептала Настя. – У нас, в Усолье, Параскевы Пятницы храм, высо-окой, так эта чуда – с него! Уж никак не меньше. А хвостище-то, хвостище-то – ох! Хорошо, что оно на нас не бросилось, видно – мирное. Ходит себе по бережку, травку да листья жует…

– Это ж сколько такому жратвы надобно! – машинально обняв девушку, Еремеев прижал ее к себе, словно стремясь защитить ото всех напастей. – Да ладно жратвы, он струг наш раздавил, не заметил.

– Все время жует, смотри-ка! – осмелев, дивились казаки.

– Такую-то утробу попробуй прокорми!

– Интересно, мясо-то у него вкусное?

– Должно быть, как у стельной коровы.

– Шея-то, верно, нежная, да и огузок… А вот хвостище, думаю, жестковат.

– Ну, так это на холодец токмо.

Туша чудовища скрылась за излучиной, а голова на длинной шее еще долго маячила, то поднимаясь, то опускаясь. Жрала!

– Ох, спаси, Господи, – перекрестившись, вздохнул Афоня. – Видно, многонько тут таких. У них тут это… пастбище. Отче! А не есмь ли то апокалиптический зверь, число которого в Писании указано?!

Отец Амвросий недовольно покачал головой:

– Нет – тако мыслю. Был бы то библейский зверь – мы б так не стояли. Пожрал бы всех, потоптал ножищами, хвостом бы разил! А этот… что ж – ест себе травку, пасется.

– Интересно, каковы ж у него пастухи?!

– Мыслю, он сам по себе, дикий.

– Так тут и стадо таких, может?!

– Может, – охотно согласился священник. – А может и не быть. Тут и одной-то такой зверюге едва прокормиться – вона, обглодано все. Ох ты Господи… А ну, казаче, помолимся-ка во избавление!

Все опустились на колени и молились до тех пор, пока над вершинами кедров не показалось родное холодное солнышко. Казаки молили Христа, язычники же – своих богов, и никто не мешал другому.

– Господи, Святый Боже…

– Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое…

– Великий Нум-торум…

– О, Я ерв, хозяин земли…

– Мир-суснэ-хум, слава тебе…

– Пэдара ерв, хозяин леса, спасибо тебе за то, что не дал стать пищей чудовищу!

– Колташ-эква, мать сыра-земля…

– Богородица, Пресвятая Дева…

– Аминь…

– Аминь.

– Аминь!

…Отремонтировать поврежденный огромной зверюгой струг не представлялось возможным – вся корма оказалась раздавленной в щепки, – поэтому казаки просто распределили пушки и припасы по другим судам да, взявшись за весла, с осторожностью тронулись в путь, выглядывая по берегам подходящую – идущую к злому солнцу – протоку.

– Таких чудищ их охотники и раньше видали, – переговорив с Аючей, доложил атаману Маюни. – Только издали. И сразу бежали к большой воде: где прохладно, где камни – туда чудовища не суются, там им холодно и есть нечего, да-а.

Выслушав, Еремеев махнул рукой:

– Ну, это мы и сами знаем. Ох, чую – совсем уж недолго нам осталось, совсем! Доберемся до идола златого, домой вернемся, а там…

Что касается этого «а там», то сие в голове у молодого атамана и у большинства его казаков было подернуто некой загадочной дымкой, сквозь которую проступали лишь самые размытые очертания того, чего бы хотелось, чтоб было. Ну, землицы, конечно, само собой – поместьице от Строгановых… уж верно, не поскупятся! С другой стороны, золотишка в достатке имея, можно и самому землицы прикупить, хоромы выстроить да жить себе, поживать, добра наживать! Ну и служить, без службы-то скучно. Землицу лучше в издолье раздать, в исполу – пущай кто хочет берет, крестьянствует, а уговоренную часть урожая – хозяину, Ивану свет Егоровичу, не псу какому-нибудь безродному – из детей боярских! Уж тогда-то поднимется род… Дети пойдут, внуки… Ох ты ж – для внуков-то еще обжениться надо! Тем более есть на ком… Вот, Настена, краса кареглазая, прикипела к сердцу сильно, другой и не надо вовек! И что с того, что из посадских людишек с Усолья? Кто ее нынче в Усолье помнит-то? Да и Иван там жить не собирался. И батюшка ее покойный, Колесов Стефан, не телеги делал, а… Пущай из обедневших дворян будет – хоть так, кто что узнает-то? Да-да, пусть не боярышня, пусть дворянка, особого в этом зазору нет. Ах, славно все выйдет, славно! Господи… совсем забыл: она ж полоняница, из полона татарского высвобождена – о том многие казаки рассказать могут, на каждый-то роток не накинешь платок! Хм… полоняница… Это, конечно, не красит. Однако и что с того? Тут дело не в жене, а в муже! Коль столь важный человек – атаман целый, помещик богатейший – полоняницу бывшую в жены взял, значит, он за нее ответственен, значит, чиста она, а кто думает иначе – для того сабелька вострая есть. Уж кого-кого, а собственную-то супружницу Иван защитить сможет. Так и будет все, сладится обязательно, и осталось-то всего ничего – идола златого забрать да капища колдовские порушить!

Кстати, ежели идол – златой, так его из чего-то сделали… значит – злато в сей землице есть. И немало – коль идол, как говорят, огромный. Эх, влез бы в струг!.. Ничего! Ежели что – переплавим, расплющим… А то и поделим – сразу же. Там видно будет. Поглядим.

Взятие златого идола представлялось Еремееву делом, конечно, опасным и трудным, но не особо. Да, драконы злобные и всякие прочие ящерицы – так пули-то, слава Господу, от них не отскакивают, а пороху хватит… должно хватить. Ну, если и закончится, так на обратном пути уже, где-нибудь у Камня. А там уж рядом – а от татар, буде набросятся, и стрелами да сабельками отбиться можно, а пуще того – делом воинским, правильным, казацкой удалью и отвагой.

Сладим с идолом! Привезем. Капища языческие порушим! Вот то поистине благое дело, тут отче Амвросий совершенно прав. Не токмо за-ради злата походец сей, но и слово Божие дикими язычникам несть! Покорим колдунов – можно и храм заложить, пустынь. А кто – как людоеды гнусные – слову Господню не внемлют, того и под корень. Извести!

…Найденная казаками протока оказалась довольно узкой – в некоторых местах струги едва протискивались, касаясь веслами берегов. Тут и там встречались завалы и длинные каменистые мели. Приходилось, засучив рукава, орудовать топорами, а потом тащить суда и припасы на себе. Слава богу, не взяли в поход по-настоящему больших пушек, самые тяжелые орудия весили около полста пудов – и с ними пришлось повозиться. Ну да не впервой, управились, правда, употели все, обессилели и долго восстанавливали силы на устроенной по приказу атамана дневке.

Вернувшаяся вскоре разведка доложила, что впереди столь же узенькая протока, потом – небольшой волок, а за ним – широкое озеро с большим каменистым мысом.

– Место хорошее, доброе, – докладывал Олисей Мокеев. – Земелька, похоже, худая – оттого редколесье: вербы, можжевельник, осины, особых зарослей нет. А вот по берегам да – заросли, как тут, еще и погуще.

– Зверюг по берегам не видали? – спросил атаман.

Мокеев пожал плечами:

– Да не видали, правда, возню какую-то слышали. Да там не такая уж и жара – озеро большое, верст в пять, ветер все время дует.

– Вот и добре, – покивал отец Амвросий. – Вот и добре, что ветер. Что делать будем, Иване?

Еремеев решительно взмахнул рукой:

– До озера надо дойти сегодня. А там, может, и дня два простоим – дозоры вышлем, узнать, где какие пути. Эх, пленников бы! Не людоедов, из колдунов хоть кого-нить.

– Людоедов-то мы не видали, – усмехнулся Олисей.

– Знамо, что не видали: они ни жары, ни драконов не жалуют.

Как решил атаман, так и сделали: прошли протокою, затем повернули в речку, оказавшуюся настолько каменистой и мелкой, что едва проволокли струги. А потом еще волок – умаялись казаки, словно черти, но работали, стиснув зубы, и особенно не ругались – всех златой идол манил! Почему-то чувствовалось: близко он уже, близко.

Когда суда наконец закачались на ласковых бирюзовых волнах, ватажники едва дышали. Обычное солнце уже начинало клониться к закату, а колдовское сжималось, тускнело, от росших на берегу деревьев протянулись двойные черные тени: длинные, с четкими очертаниями – к воде, и короткие, размытые – к волоку.

Вдалеке, верстах в трех, синел мыс.

Еремеев взял подзорную трубу, вгляделся:

– Да, местечко хорошее: каменюк много, реденький лесок. Ни один людоед не пройдет незамеченным, тем более – ни одна зубастая тварь. Эх, казачки, давайте-ка паруса! Ветер, слава богу, попутный.

Вздернулись на мачтах белые паруса, затрепетали на ветру стяги – бирюзовые, как здешние волны, с вышитым золотом божественным ликом и буквицами – «И.Х.». Под ветром суда шли хорошо, ходко, и казаки оказались у мыса очень быстро, даже и не заметили, как подошли.

– Паруса долой! – всматриваясь вперед, скомандовал атаман, глядя, как проворные парни уже встали на носах стругов с копьями и шестами – промеривали глубину, высматривали коварные камни.

Каменьев в воде хватало, имелись и мели, покуда нащупали удобный фарватер, подвели к низкому берегу суда, высадились – уже наступил вечер, начало быстро темнеть, так что едва успели развести костры, а шатры да палатки уже в сумерках разбивали.

Долго нынче не сидели, похлебали приготовленной девами ушицы да полегли спать, словно убитые. Одни дозорные, укрывшись за деревьями, до самого утра перекликались:

– Москва!

– Новгород!

– Усолье!

И еще один человек не спал – Маюни. Полежал немножко в шалашике, поворочался, потом вылез, уселся у догорающего костра и, уставившись в темноту вытянутыми к вискам зелеными глазами, надолго задумался. Злобные и коварные колдуны – сир-тя – не давали покоя парню! О, дед, шаман, рассказывал о них много… жаль, что Маюни тогда был еще совсем малыш, мало что понимал, хоть и внимательно слушал.

Они уже давно в их, колдовских, землях! Мерзкие людоеды-менквы, огромные ужасные звери: товлынги, зубастые драконы, толстоногий ящер с длинной шеей и маленькой головой… А где же сами сир-тя? Что, не видят чужаков, не знают про них? Может, и так… Но скорее – и видят, и знают, просто до поры до времени затаились, замыслили какую-то пакость, быть может, всю ночь напролет думают: как бы половчее напасть? Или заманить куда-нибудь в такую непроходимую трясину, что и не выберешься никогда, пропадешь, сгинешь, или… или готовятся вот-вот наслать какое-нибудь гнусное колдовство. Какое? Ах, знать бы!.. Жаль, жаль, толком-то ничего и не ведал о сир-тя Маюни. Знал только про колдовское солнце да про золотого идола. Ну… об этом многие из его народа знали.

Однако дед еще предупреждал, что сир-тя захотят захватить все! Все, до чего только смогут дотянуться, и подчинить себе всех людей. Сейчас они просто копят силы… может, казакам удастся, покуда колдуны еще не очень сильны… О, великий Нум-Торум! Если б удалось!.. Если бы!

Оглянувшись по сторонам, отрок отвязал от пояса дедовский бубен, стукнул пальцами по туго натянутой коже, звякнул бронзовыми подвесками… Бубен отозвался сразу же, словно только того и ждал – зазвенел, зарокотал глухо, словно бившие о берег волны. Маюни улыбнулся, погладил бубен, провел пальцами и вновь принялся молиться.

…Отец Амвросий, проснувшись на миг в своем шатре, прислушался и недовольно хмыкнул: опять этот язычник тешит бесов своим дурацким бубном! Младой, а упертый… так дед его был волхв, и сам себя парень волхвом называет – шаманом. К слову Христову глух! Вон, и сейчас не спит, лживых своих богов молит… чем он сам-то отличается от колдунов… которых, может, и нет вообще? Может, вымерли они все от мора да глада, сгинули – а златой идол остался. И капища… Капища – разрушить… А идола… идола – унести…

Уронив голову на кошму, священник снова захрапел под тихий рокот шаманского бубна.

А чуть поодаль проснулась в шатре Настя. Сперва полежала с закрытыми глазами, покуда не поняла, что проснулась, ушел куда-то сон, улетел, хотя еще вчера казалось, что можно проспать и несколько дней подряд. Казалось… Да вот, не спалось что-то – думалось. Об атамане думалось, об Иване, добром молодце, что давно уже смутил сердце кареглазой девы. Смутил, отдалился… но никак не хотел из сердца девичьего уходить. Вот и тогда, когда вдруг появилась та огромная зверюга, он ведь хотел защитить Настю, обнял, не оттолкнул… А потом… Потом вновь отдалился, даже не разговаривал больше. Может, потому, что делами важными занят был? Или… сердце остыло? Да и не загоралось вовсе, просто показалось все… показалось… Ну и пусть! Пусть она, Настя, простого тележника дочь, но свою гордость имеет! И нечего тут… нечего… Сама не заметила девушка, как навернулись на глаза злые слезы, как губы затряслись… Едва удерживаясь от рыданий, девчонка выскочила наружу, подошла к костерку, уселась рядом с Маюни:

– Можно я с тобой посижу? Я тихонько.

– Сиди, да-а.

Так и просидели до утра вдвоем, молча. Маюни лишь иногда трогал пальцами бубен, а Настя шевелила прутиком угольки да запекла остаток форели. Разломила кусок надвое, протянула отроку:

– На.

Так же молча и пожевали, прислушиваясь к перекличке дозорных:

– Славе-ен город Москва!

– Град Смоленск славен!

– Усолье!

– Вычегда!

– Кострома-а-а!

– Славе-ен город Москва!

Так и не заметили, как стало быстро светать, как вспыхнули почти разом оба солнца: одно – истинное – за деревьями, второе же почти прямо над головой.

– Эй, робяты! – нагнувшись, растолкал их Чугреев. – Вы тут спите, что ль?

И впрямь, уснули! Прям тут и прикорнули, у костерка оба, свалились на мягкий мох. Так и спали, обнявшись, а разбуженные громким голосом десятника, разом вскочили на ноги, смущенно щуря глаза:

– Ой!

Глянули друг на друга – и рассмеялись.

– Ой, Маюни, у тебя травищи-то в волосах, ух!

– Ты на себя посмотри, да-а.

– Ой! – Настя вдруг замерла, бросив удивленный взгляд в блеклое синее небо. – Что это? Летучий дракон?

Казаки и сам атаман, словно бы невзначай случившийся рядом, запрокинули головы, кто-то схватил пищаль, а Маюни, вздернув лук, живенько наложил на тетиву стрелу с перьями трясогузки.

В небе над озером, не очень-то высоко, расставив кожистые, словно у летучей мыши, крылья, парил бесхвостый, отвратительный с виду дракон с узкой и вытянутой, с каким-то уродливым гребнем сзади, мордой и двумя когтистыми лапами. Время от времени открывая пасть, дракон издавал омерзительный вопль, похожий на громкий крик выпи, впрочем, вовсе не это привлекло к себе вниманье казаков. На холке летающего чудовища, свесив ноги, сидел человек, судя по всему, внимательно осматривающий округу! Что за человек, во что одет, было не очень-то видно из-за бьющего в глаза солнца, однако Иван поспешно послал оруженосца Якима в шатер за подзорной трубою.

– Это-то что еще за чудо? – щуря глаза, переговаривались меж собою казаки.

– А крылья-то – саженей в пять!

– Не-е, помене – в четыре.

– Господи, а что там за рожа-то? Небось, татарин?

– Что-то не слыхал я, братцы, чтоб кучумовы татары драконов таких приручили!

– Может, из пищали его?

– А что? А ну, братцы… Атамане, ты как? Шарахнем?

– Ой – улетает, гляньте-ка!

– Словно слова наши услышал, ага.

Оруженосец Яким, подбежав к Еремееву, протянул трубу:

– Принес, атамане. Вот.

Иван быстро приложил окуляр к правому глазу, но было уже поздно, он только и смог рассмотреть бесхвостый огузок чудовища да спину его седока – то ли в панцире из костяных пластин, то ли просто в коротком кафтане и в круглой черной шапке с пришитым лисьим хвостом.

– Ну, оглянись же, сволочина, оглянись! – кусал губы Иван.

О чудо! Всадник вдруг обернулся….

Атаман не поверил своим глазам, узрев у хозяина дракона вместо лица зияющий темными глазницами череп!

– И вправду колдун…

Опустив трубу, молодой человек потер пальцами шрам.

– Что там, атамане, что? – допытывались казаки.

Иван с ухмылкою отмахнулся:

– Так, ничего особенного… Так…

## Глава IX. Весна 1583 г. П-ов Ямал. Как собаки, драконы

Иван подумывал было отправиться на разведку и самому, возглавив один из отрядов, однако появление всадника верхом на летучем драконе вконец спутало все его планы. Атаман никак не мог отделаться от мысли о том, что всадник тоже был разведчиком, соглядатаем колдунов сир-тя, и появился он здесь отнюдь не случайно.

И все же сидеть на мысу и ждать у моря погоды было бы непростительной тратой времени, поэтому Еремеев выслал казаков на разведку на двух стругах, а часть пушек и фальконетов велел снять, установив на берегу, между перегораживающими весь мыс камнями. Там же расположил и казаков с пищалями, оставив на стругах лишь небольшое количество воинов, в основном лучников, и несколько пушек – мало ли что за чудище появится вдруг из воды? Здесь хоть и мелководье, а предосторожность не помешает – не зря же соглядатай делал облет!

Вернувшиеся к вечеру разведчики во всех подробностях доложили обо всем, что им удалось увидеть. С их слов атаман начертил карту, особо выделив опасные места и волоки – на этот раз не такие уж длинные, зато опасные, проходившие через густые заросли папоротников и кустов.

Ближе к ночи разговор вновь зашел о соли, о менквах, которые то ли умели выпаривать соль из воды, то ли нет…

– Да, говорю ж вам, пресная вода-то! Какая из нее соль?

– Но откуда-то она у них есть! Откуда?

Вот этот вопрос хотелось бы выяснить, но еще больше хотелось поскорее добраться до золотого идола и, как выразился отец Амвросий, «до гнусных богомерзких капищ»!

– Что, правда мертвая голова у того, на драконе? – не уставал допытываться священник. – Ах, жалко, я не видал!

– Да и я, увы, видал мельком.

Покачав головой, Еремеев задумчиво скривил губы:

– Ну, явно череп под шапкою – аж кости блестят.

– А, может, просто маска, забрало, шлем?

– Может. Говорю же, не разглядел толком.

…Вопреки подспудным ожиданиям атамана, наступившая ночь прошла спокойно, лишь где-то в отдалении, в глубине полуострова, слышались приглушенные вопли и глухое рычанье какой-то зверюги. Впрочем, усиленная в два раза ночная стража ничего подозрительного не заметила – никто к мысу не рвался, не шел. Ночные птицы махали крылами, кричали… так они всегда кричат.

Иван задержался у костра, обдумывая свои дальнейшие планы и искоса поглядывая на другой костерок, соседний, где обычно собирались девушки ненэй-ненэць, а с недавних пор – и Устинья с Настей. Учили язык, понятно. Вот только почему кареглазая краса давненько уже к атаманскому костру не шла? Обиделась, что ли? Так на что обижаться-то? Вроде бы никаких злых слов Иван ей не говорил, не бросал недобрых взглядов. Прочему тогда? Чего дулась-то? Ну ведь явно дулась!

А вот пойти да и спросить прямо! Да-да, пойти, вот прямо сейчас… Еремеев дернулся было, но тут же уселся обратно на камень. Нет, не сейчас! Подождать, пока все казаки улягутся, нечего слабость свою на всю ватагу показывать. Отношения атамана с девушкой только их самих и касаются, нечего, чтоб кто-то другой об этом знал.

Медленно казаки расходились, медленно, видать, не очень-то утомились, да и ночь оказалась на удивление спокойная, звездная.

Черт! А вот и Настя с Устиньей к шатру своему пошли… Нет, Настя чуть задержалася, оглянулась…

Выйдя из-за кустов, Иван взял ее за руку:

– Постой.

– Так я и стою, – с усмешкой отозвалась девушка. – Сказать мне что-то хочешь? Говори.

– Сказать? Да… сказать…

Атаман вдруг растерянно потрогал шрам, осознав, что особо сказать-то ему нечего… То есть было что сказать, но… Иван этого сейчас стеснялся – казалось бы, такой решительный, волевой человек, командир, удачливый воинский начальник, а вот поди ж ты!

– Ну, говори же!

– Говорю… – Молодой человек наконец решился, но сказал вовсе не то, что хотел бы, зашел издалека, да так, что еще больше все отношения испортил:

– Слушай, Настя, ты бы про родителей своих меньше болтала.

Встрепенувшись, девчонка вскинула голову, ожгла взглядом, сначала недоумевающе, потом – почти сразу – зло:

– Чем это тебе родители мои покойные не угодили, а?!

– Да не в том дело, что не угодили… – сконфузился Иван. – И вообще не о них речь.

– Ты моих родителей языком своим не трогай, иначе… Не посмотрю, что атаман!

Разобиженная девушка скрылась в шатре, а Еремеев, помявшись, махнул рукой да вернулся обратно к костру, где и просидел почти до утра, а утром…

А утро выдалось славным!

От озера к бледно-голубому, едва тронутому полосками узких розоватых облаков небу поднимался прозрачный, сразу же таявший в лучах колдовского солнца туман, похожий на тот, что иногда бывает зимою, в погожий, с легким морозцем денек, светлый и не особо студеный. Над замшелыми, выглядывающими из воды камнями, над цветущими кувшинками и камышами, играя синими крыльями, летали стрекозы, рядом, ближе к зарослям малины и ежевики, беззаботно порхали разноцветные бабочки, жужжали пчелы, видать, где-то неподалеку, в дупле, было у них гнездо.

Пахло медвяным клевером, ежевикой и еще чем-то таким, пряным, от чего хотелось не просто вдыхать полной грудью сей густой, напоенный столь вкусными ароматами воздух, а ложками его хлебать, словно застывшую до холодца форелью ушицу.

Пора было собираться в путь, что все казаки и делали, да как-то вяловато, наверное, не очень-то хотелось расставаться с этим приглянувшимся местом. И все же – дорога звала, да и атаман подгонял, а пуще того – манил золотой идол.

– Господин атаман, – подбежала к Ивану рыженькая Авраама, – а можно мы выкупаемся? Мы быстро.

Еремеев уже собирался махнуть рукой, сказать, что, конечно же, можно, почему бы не выкупаться? Только вот надо побыстрее и…

И вдруг…

Вдруг показалось, что задрожала под ногами земля!

Что-то такое случилось, или…

– Ты тоже это чувствуешь, Авраама, или мне кажется?

– Что – кажется?

– Земля дрожит.

– Земля? Ах да… дрожит! Я это чувствую тоже! Ой…

Девушка вдруг побледнела, со страхом указывая куда-то за голову стоявшего спиной к лесу Ивана:

– Та-ам… та-ам… оно!

Оглянувшись, Еремеев сразу же углядел выползавших из леса ящеров, тупорылых, шипастых, приземистых! Не таких, конечно, огромных, как то чудовище, что жрало вершины кедров, но все же немаленьких, размерами, наверное, с три телеги, ежели их составить цугом, да еще по телеге сверху поместить! Чудовища не ревели, не мычали, вообще не издавали никаких звуков, а просто, упрямо опустив рогатые, прикрытые костяными нашлепками головы, шли прямо на струги. Шагали, мерно переставляя лапы и помахивая увенчанными квадратными шипами хвостами, перли неотвратимо, как смерть!

Ящерам преграждала дорогу россыпь камней, здоровенных замшелых валунов, в проходах меж которыми зияли пушки. Слава Господу, казаки еще не успели перетащить их обратно на струги!

Вскочив на один из валунов, атаман взмахнул саблей:

– Заряжай! Пищальники – укрыться и ждать команды!

– Есть, герр капитан!

– Слушаем, атамане!

– Господи… – забравшись на валун к Еремееву, размашисто перекрестился отец Амвросий. – Да ты только глянь. Тут их, похоже, сонмище!

– Яким! – Обернувшись, Иван подозвал оруженосца. – Живо трубу мне… и хитрую пищаль. Заряженную! Да, девок быстро на струги… и пусть отходят, на воде ждут.

Яким прищурился:

– А вдруг и там какая тварь, атамане?

– Там фальконеты есть, – отрывисто бросил атаман. – Насте скажи – она заряжать умеет. Да, скажи, пусть отойдут чуть в сторону, чтоб по ветру.

Кивнув, оруженосец ринулся исполнять приказ и вскоре вернулся, протянул своему господину подзорную трубу.

Иван всмотрелся:

– Мать моя… Да-а-а!

Чудовища шли ромбом или, лучше сказать, «свиньею». Впереди – приземистые, величиной с амбар, ящеры с тупыми рогатыми мордами и шипами, сразу за ними и по бокам – двуногие кровожадные бестии высотой с добрую колокольню, с огромными – с воз! – клыкастыми головами и смешными маленькими ручонками о двух, увенчанных острыми когтями пальцах.

А уж за сими ужасающими зверюгами, в центре, шла вся прочая сволочь, размерами куда как меньше, но, похоже, кровожадная ничуть не менее! Все раскрывали зубастые пасти, размахивали хвостами, рычали, мычали, пыхтели, издавали еще какие-то звуки, кои могли прислышаться любому нормальному человеку лишь в кошмарном сне!

Каких только тварей здесь не было! И такие же, как и двуногие драконы, только размерами чуть поменьше, да и видом посмешнее – плоскомордые, чем-то похожие на только что ощипанную утку. И совсем мелкие – относительно, конечно, – высотой примерно в сажень, с куриными лапами и змеиными мордами уродцы, и такие же по высоте, но подлинней, поизящнее, чем-то похожие на быстроногих ланей, и зубастые, с полосками по хребту коркодилищи, также – на куриных лапах, и совсем уж странные создания с челюстями, похожими на кузнечные клещи. Рычали, сопели, пыхтели!

А уж воняло-то от всех них – хоть нос затыкай!

Ох, чудища, ну надо же – каких только уродищ на белом свете ни бывает!

Атаман, впрочем, любовался тварюгами недолго: обернулся к артиллеристам, поднял сабельку и, когда до тварей осталось около двух сотен шагов, крикнул:

– Первый залп – в самых крупных. Целься! Огонь!!!

Пушки и фальконеты рявкнули разом, окутались густыми клубищами дыма, изрыгая огонь, выбросили разящие ядра. Гнусные драконы, издавая жуткие вопли, попадалали, запищали: кому-то оторвало башку, кому-то продырявило брюхо, и осклизлые вонючие кишки вывалились наземь. Какая-то зубастая тварь завалилась на спину, смешно дрыгая конечностями, завыла, выпуская фонтаном кровь…

– Огонь!

Грянули пищали, выбивая мелкую сволочь… И снова писк, и вой, и кровища…

– Заряжай! Целься! Огонь!

Следующий залп выбил оставшихся драконов и завалил пару тупорылых, с рогами и шипами, ящеров, правда, пара небольших ядер все ж таки от их костяных лбов отскочила, рикошетом ударив по мелкой сволочи.

Слава Господу, унося пороховой дым, задул ветер, иначе б пришлось ждать, и еще неизвестно, чем бы сие ожидание закончилось, кто бы там выскочил из плотной пороховой завесы – огромный зубастый дракон, рогатая ящерица размером с избу, с увенчанным квадратным шипом хвостищем, или жуткий коркодил на куриных лапах?

Впрочем, Иван, как опытный воин, безветрие тоже предвидел, посадив на высокую сосну корректировщиков – Афоню и Маюни, к ним были приставлены вестовые, так что и при отсутствии ветра палили бы несмотря на дым, и не на глазок, а туда, куда надо!

Ну а сейчас… сейчас вообще была красота! Чудовища тупо перли кучей, особо и цель выбирать не надо, просто пали! Вот казачки и палили, весело, с прибаутками. Еремеев только успевал командовать:

– Заряжай! Целься! Пли!!!

Бабах!!!

Вой! Писк! Мерзкий зубовный скрежет. И кровь! И вонючие сизые, с розовато-белесыми прожилками, кишки, оторванные головы, хвосты, лапы…

И холодный голос атамана:

– Заряжай! Целься. Пли!!!

Бабах!

Выбив крупное зверье, мелочь настигали плотными пищальными залпами, по сволочи палили и фальконеты, не давая прорваться ни одной твари: все прекрасно понимали, что в рукопашную-то с такими не пойдешь, не помашешь сабельками, да и панцирь и бронь не помогут – сожрут вместе с панцирем, не подавятся!

Лучники тоже делали свое дело, осыпая мелкую сволочь градом разящих стрел. Казачки, перезаряжая пищали, похвалялися:

– А вон щас энтого петуха завалю! Прям в брюхо попаду, спорим?

– В брюхо и дурак попадет, ты в голову попробуй!

– Да голова-от больно малая…

– И никакой это не петух. На утку больше смахивает.

– Таку бы утицу да мне на двор! Вот бы мяса было.

– Интересно, какие она яйца несет? Должно быть, здоровущие.

И снова голос атамана:

– Первый плутонг… Заряжай. Целься… Пли!!! Второй плутонг… Пли!!!

Чудовища, похоже, заканчивались, погрязнув в кровавом месиве из собственных тел. До конца не выбитая мелочь поразбежалась, попряталась за кустами, и только лишь некоторые шипастые «коровищи» упрямо ползли на камни.

– Сбоку, сбоку их надобно бить!

– Ганс! Обойди слева…

– Яволь, герр капитан!

Бабах!!!

Приземистое рогатое чудище размером с две телеги, верно, уже получило с десяток увесистых пуль, но все же не падало, ползло… хотя башка уже вихалялась на опущенной шее, а глаза затянулись мертвенной пленкою…

– Гляди-ко, – перезарядив пищаль, перекрестился отец Амвросий. – Сдохло уже, а ползет! Вот ведь дьявольская сила. Изыди, антихрист, изыди!

Словно внемля суровому призыву священника, рогатая тварь пошатнулась, упала на подломившиеся передние лапы, заваливаясь набок всей своей массивной окровавленной тушею.

Вот это была бойня так бойня! Чудища упрямо ползли, казаки стреляли… И во всем этом Еремееву виделось что-то неправильное… так просто не должно было быть! А как должно бы? А черт его знает как, но не так – точно!

– Атамане, сверху! – внезапно выкрикнул молодой казак Ондрейко Усов, указывая на появившегося в небе дракона.

Того самого бесхвостого ящера с вытянутой мордой и крыльями словно у огромной летучей мыши. Тот же дракон… И тот же всадник! С мертвой головою вместо лица.

– А ну-ка, Яким…

Спрыгнув с валуна, Иван взял у оруженосца «хитрую» винтовую пищалицу – по сути, аркебуз, – приладил поудобнее на камнях, примерился… И плавненько спустил курок.

Закрутилось колесико, выбивая искры, вспыхнул затравочный порох и…

Бабах!

Похоже, пуля угодила всаднику прямо в башку. Нехристь даже руками взмахнуть не успел – просто слетел с шеи крылатого ящера и мешком упал куда-то в траву меж деревьями.

И – странное дело! – тут же послышался гнусный и, как почему-то показалось Еремееву, довольный вой! Прятавшаяся в кустах хищная мелкая сволочь, выскочив на поле битвы, принялась жадно пожирать туши, иногда грызясь меж собой и не обращая никакого внимания ни на казаков, ни на выстрелы.

– Вот, – с удовлетворением промолвил Иван. – Вот так и должно было быть, чтоб друг друга жрали. А то перли, как мадьярские гусары! Яким! Дай сигнал стругам – пусть идут к берегу. Кстати, как там у них?

– Да вроде ничего, целы все.

– Вот и хорошо, вот и славненько.

Поискать тело упавшего с дракона всадника охотники нашлись быстро: вызвались и Мокеев Олисей, десятник, и Силантий Андреев, и Чугреев Кондрат, молодой Ондрейко Усов, и бугаинушко Михейко Ослоп, коему нынче так и не удалось показать свою силушку, отчего здоровяк держался стеснительно, конфузился, опустив очи долу.

– Смотрите! – предупредил казаков атаман. – Дело опасное – мало ли там какие твари бродят.

– Ничо, атамане, сладим.

Увы, с упавшим погонщиком дракона казакам не повезло: отыскались только обглоданные кости, не стали и собирать.

– Ну и черт с ним. – Махнув рукой, Еремеев зашагал к стругам, еще издали помахав рукой. – Как тут у вас, девы?

– Да ничего, отбились, – браво сверкнув глазами, доложила Настя. – Поначалу вроде все спокойно было, а потом вдруг полезли из воды всякие ящерицы да змеи – пришлось пострелять, правда, немного: они как-то быстро кончились.

– Ядра кончились? Пули?

– Да нет, – засмеялась рыженькая Авраама, опиравшаяся на борт струга рядом с Настей. – Чудища водяные кончились. Ой! – передернула плечами девушка. – А страшно было! Особливо как змеиная морда из воды поднялася, да на струг… Устинья ее – веслом ка-ак хайдакнет! Змеища и утонула. А другую – толстую, с дерево! – Настюха из ружья жахнула.

– Промахнулась, – скромно уточнила Настя. – Но на струги больше не лезли, так, рядом водица кипела… а потом как-то быстро успокоилось все.

Еремеев с улыбкою перекрестился:

– Ну и хорошо, что успокоилось, девы. Ничего, недолго нам уж осталось плыть.

…Перетащив пушки на струги, казаки взялись за весла и погребли к противоположному берегу озера, правда, на ночлег остановились не там, а верстах в четырех левее мыса, на небольшом островке, каменистом и настолько голом, что даже за хворостом пришлось сплавать на берег, в лес.

Немного отдохнув и расставив дозоры, атаман подозвал отца Амвросия, что-то шепнул. Священник довольно кивнул и, осенив казаков крестным знамением, громогласно объявил о вечернем молебне, не забыв предупредить отправившихся за хворостом парней, чтоб выбрали подходящие деревины для устройства Святого креста.

– А мыс тот предлагаю назвать – Кровавый! – неожиданно закончил святой отец. – А островок этот – островом Надежды и Веры.

– Остров Надежды и Веры, – повторив, покачал головой Еремеев. – Красивое название. А вот Кровавый… хотя, что ж, пусть будет. Седни стану чертеж рисовать – тако и запишу, обозначу.

Ругал, ругательски ругал себя атаман за то, что не захватил с собой в дальний поход ни чернил, ни краски, ни пергамента или хотя бы доброй немецкой бумаги. Чертил – ведь нравилось же! – карты лишь на песочке, прутиком… И вот все же надумал-таки хоть как-то исправить оплошность – чернила можно было сделать из сала и сажи, точнее – из углей, в перьях недостатка не было – хоть у того же Штраубе со шлема оборвать… да и птиц в здешних местах хватало. А вот вместо пергамента или бумаги решил атаман приспособить кусок паруса – запасного, снятого с тех стругов, что пришлось бросить еще на Оби-реке.

На атаманском же, головном струге, на забранной палубою корме и разложил Иван парусину, уселся, свечки по краям зажег. Начертил реку, залив, озера с протоками, затем, увеличив масштаб, тщательно вычертил озеро отдельно, обозначив и Кровавый мыс, и остров Надежды и Веры. Изобразил все старательно и красиво, подумав, пририсовал к мысу драконов…

Кто-то покашлял сзади:

– Экхе, эгхе…

– А, Ганс! – обернувшись, воскликнул Иван. – Ну, что скажешь?

Наемник глянул на карту и восхищенно присвистнул:

– Неплохо у тебя получается, герр капитан! Где-нибудь в Нюрнберге или Аугсбурге такое вполне можно издать… и получить очень неплохие деньги.

– Думаешь? – опустив перо, усмехнулся Еремеев.

Немец расхохотался:

– Уверен! Ты, герр капитан, еще и этих тварей бы изобразил – драконов. Не так вот, на карте мельком, а на отдельном листе, каждого.

– «На отдельном листе, на отдельном листе», – шутливо передразнил атаман. – Где я тебе листов столько возьму? Все паруса изорвать прикажешь?

– А вот, я слыхал, в Новгороде в давние времена на березовой коре писали. Небось, и сейчас еще пишут… те, кто победней.

– Может, и пишут, – Иван задумчиво почесал бороду. – Так тут и берез столько нет. Хотя… скажу девам, пусть, буде увидят, рвут кору-то.

– Вот-вот, скажи, герр капитан! – Штраубе зачем-то оглянулся по сторонам и понизил голос: – Но я не за этим пришел… По поводу битвы есть кое-какие мысли.

– Ну-ну? – оживился Еремеев, которому тоже не давала покоя явно проявившаяся в недавнем кровавом побоище несуразность… слишком там много было порядка, особенно – поначалу…

– Йа, йа, – волнуясь, закивал немец. – Вот и я говорю – орднунг! Порядок! Так быть не может. Слушай, герр капитан, – а ты схему битвы изобразить можешь? Вот прямо сейчас… хоть на моей старой рубахе, я живенько принесу… шнель!

– Ну… неси. – Еремеев потрогал шрам: ныл, ныл висок-то! – Только быстрее.

– Яволь, герр капитан! Я мигом.


Штраубе и в самом деле вернулся быстро, принес обрывок рубахи, разложил на палубных досках да, с разрешения атамана, сам же и начал чертить, поясняя:

– К примеру, в битве при Монтесильвано славный герцог Антон Брауншвейгский расставил свои войска так… Здесь вот – в острие клина – броненосная пехота и конница, также конница и по бокам, а в центре – ландскнехты, ополченцы, в общем, всякий сброд… Видно, да? Я стараюсь.

– Как тебе сказать, дружище Ганс? – усмехнулся Еремеев. – Ты, конечно, не Дюрер… был такой…

– Я знаю, кто такой Дюрер, герр капитан!

– Ну вот… Не обижайся, разобрать все же можно.

– Так вот, – ободренно продолжал ландскнехт. – Ежели мы заменим конных рыцарей огромными зубастыми драконами, броненосную пехоту – ящерицами с шипами, а ополчение – на мелкую клыкастую сволочь, что получим? А получим мы недавнюю битву на Кровавом мысу!

– Что ж, – тихо протянул Иван. – Полностью с тобой согласен, дружище. И полагаю, ты думаешь то же, что и я.

– Да, герр капитан! – с волнением на лице, Штраубе оторвался от схемы. – Чудовищ кто-то направлял. Кто-то весьма неглупый.

– И я даже знаю кто!

– Я тоже знаю, мой капитан. Увы, от него остались, как говорят у вас, кожки да рожки!

– Рожки да ножки, – с усмешкой поправил Еремеев. – Что же, выходит, драконы-то – как собаки? Кто-то их приручил?

– Так и выходит, – сухо кивнул немец. – Сам видишь, Иоганн, как собаки драконы-то! Хозяин у них есть…

– А как хозяина не стало, так все и кончилось, – почесав шрам, глубокомысленно изрек атаман. – Плохо! Этак нам любую пакость могут устроить. В любой момент. Эх… женщин бы куда спрятать. Так и думал, что зря их беру, зря!

– А зачем их прятать, друг мой Иоганн? – на тонких губах наемника вдруг заиграла хитрая улыбка. – Слава Святой Бригите, женщины наши вовсе не старые бабушки, а молодые и выносливые фрейлейн, не обделенные ни ловкостью, ни умом. О красоте я вообще молчу, поскольку к нашему делу это не относится. Все наши женщины, герр капитан, – это не обуза, а подмога, и весьма значительная. Как ловко они управились с водяными тварями! Это ж надо: чудищу по башке – веслом! Ой, держите меня… И ты еще за что-то себя коришь, друг мой?

– А ведь ты прав, Ганс! Ох как прав! Тем более каждый человек на счету ныне…

– Надо только, чтоб фрейлейн не… ну, это…

– Не понесли, ты хочешь сказать? – Атаман ухмыльнулся. – А и понесут, так что? Чай, девять месяцев мы тут бродить не будем, дело-то, чую, к концу идет… к золотому идолу!

– Ох, герр капитан… – Почесав длинный нос, Штраубе мечтательно прикрыл глаза. – Ежели тут хотя бы одна десятая часть того, что Кортес отыскал в Мексике… или Писсарро – в Куско! А я ведь чувствую, так и есть, уж можешь мне в этом поверить. И ты прав, недолго уже осталось… Надо бы научить фрейлейн стрелять…

– Уже мнози умеют.

– …и заряжать пушки, стрелы метать… Всех научить, капитан, не только русских девушек, но и тех, смуглянок… О, они весьма храбры, мой друг! Устроить из них отряды, назначить капралов… десятников… десятниц…

– Так и сделаем, Ганс, – довольно покивал атаман. – Так и устроим. Главное, зелье пороховое не промочить.

– Хватает пока зелья-то?

– Да покуда хватает. Но! Теперь оно – только для чудищ. Охота, людоеды – все стрелами.

– Тогда стрелы ладить надо.

– Сладим. Стрелы – не порох, чай. Да! – Иван неожиданно улыбнулся. – Думаю, чудовища нас теперь часто тревожить не будут.

– Не будут? – изумленно переспросил ландскнехт. – Почему же не будут?

– Потому, что мало их! – уверенно заявил атаман. – Тебе, Ганс, любой охотник скажет: – у каждого зверя своя землица имеется, в поле там или в лесу, и он с земли этой кормится, блюдет, метит, выгоняет других, потому что корма на двоих уже не хватит… Вот и чудовища, хоть они и страшны, и ужасны – а все ж зверюги, и корму им надо – во!

Еремеев широко развел руки и улыбнулся:

– Так что не может их быть слишком уж много, не может – просто кормиться негде. Так мыслю – мы вчера треть этих тварюг изничтожили… ну, не треть, так уж, по крайней мере, четверть. Думаю, и хозяева этих зверюг, коль уж они приручены, это тоже смекают, потому и спускать чудищ с цепи нынче будут только лишь в самом крайнем случае! А так… по-иному пакостить станут, ага.

– Мудро ты рассудил, капитан, – подумав, согласился Штраубе. – Действительно, так и есть… я ведь и сам охотник. Ну, что? Пойдем уже и к вечерне? Там и крест сколотили, и верный падре Амвросия клеврет Афонас заместо колокола народ созывает.

– Я-то пойду, а как же? – поднявшись на ноги, Иван спрятал улыбку. – А вот ты вроде как лютеранин…

– Лютеранин и есть, – ухмыльнулся ландскнехт. – Но службу послушаю с удовольствием. Окромя молитв собственных, еще и так к Иисусу Христу приобщуся. Думаю, особого греха в том нет, дело-то походное.

– Конечно нет, – спрыгнув с борта струга, атаман уверенно тряхнул головою. – Идем уже, вона, народ-то давно собрался.

…Оранжевая дорожка закатного солнца протянулась от островка к темному берегу, маячившему вдали в сиреневой вечерей дымке. Небо постепенно становилось насыщенно синим, тут и там зажигались звезды. Обычное, доброе, солнышко уже скрылось за грядою пологих холмов, и колдовское светило тускнело, готовясь возродиться второю луною. Зачем древние колдуны устроили так – непонятно. Может быть, неуютно им показалось без привычной всем смены дня и ночи, а может, волшебное солнце просто жило своей, особой, никому не подвластной, жизнью. И так могло быть, и сяк, и гадать тут особо не стоило – от гаданий этих все равно не изменилось бы ничего.

– Господи Иисусе Христе, иже еси на небеси-и-и-и… – взмахнув золотым кадилом, затянул, заблаговестил отец Амвросий: – Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое-е-е-е…

Иван слушал молитву благостно, как все кругом, склонив голову, испрашивая у Господа и святых покровительства и удачи. Да и не мог этот поход закончиться неудачей! Православные христиане против язычников – колдунов, людоедов! Ну и кому будет помогать Господь?

После молебна казаки расселись у костров вечерять, затянули песни, похлебали ушицы… Девы тоже запели – и русские, и ненэй ненэць, каждый свое, но в очередь…

– Эй, йэй… э-эй… – протяжно пела Аючей со своими подругами, и жаркое пламя костра отражалось в их темных, широко раскрытых глазах.

А еще – две луны отражались…

– Эй, йэй…

– Летела гагара, – тихо переводил Маюни. – Далеко летела, высоко, через всю землю, с одной большой воды на другую.

Настя повернула голову:

– Они про эту землю поют?

– Про эту. Это же их земля… была когда-то. А нынче вот одни побережья остались, да и то – не все, да-а.

– Выходит, если от одного моря уйти, да через колдовскую землю – к другому морю выйдешь?

– Выйдешь.

– А далеко ль то море?

– Не знаю. – Отрок наморщил нос. – Аючей говорила: раньше, в старину, на собачьей упряжке – семь дней пути, может, девять. А сейчас… пешком, верно, дольше.

– А что еще Аючей про то море рассказывала?

– Да ничего… Хочешь, так сама у нее спроси, да-а. Ты ж теперь их речь хоть немножечко понимаешь.

– Вот именно, что пока немножечко. – Вздохнув, Настя взяла парня за руку. – Вот что, Маюни, дружок. Ты меня подведи к Аючей… и сам не уйди – толмачить будешь. Уговорились?

– Ладно, уговорились, – подумав, согласился подросток. – Подведу, не уйду, да-а.

Хорошо пели девушки – протяжно, голосисто, звонко, от тех песен у многих казаков навернулись на глаза слезы, особенно когда светлоокая Онисья затянула о родном доме…

Ой, стоит изба да высокая-а-а-а,
На резном крыльце – красна девица,
У ворот, на лихом коне, добрый молодец.

А уж как стали расходиться, Настя дернула Маюни за рукав, в сторону костра девок ненэй-ненэць кивнула.

– Ох да, да, – встрепенулся от полудремы отрок. – Идем. Хэй, Аючей! Погоди-ка.

Поговорив с Аючей, уже в полной темноте пошла Настасья к своему шатру – мимо догоравших костров, мимо дозорных казаков с пищалями. Ночь была теплой, кругом стояла полная тишь и безветрие, а в бархатисто-черном небе, тронутом зияющими прорехами звезд, сверкали две луны: одна веселая, серебристая, а вторая – тускло-сиреневая, злая.

– Ой… – Засмотревшись, девушка едва не споткнулась. – И что ж они так сверкают-то?

– То не они, – откликнулся от костра знакомый голос. – В небо-то глянь – сполохи! Играют-то как… красиво!

Настя подняла голову и долго смотрела, как переливаются изумрудами и рубинами сполохи, волшебное сияние далеких северных земель, земель вечного льда и долгой полярной ночи.

– Давно хотел тебя спросить, Настя… – Начав, Иван тут же и замолчал, словно бы к чему-то прислушивался или что-то вдруг вспомнил.

– Ну, спроси, – не присаживаясь к костру, повернула голову девушка. – Только, господине атаман, быстро. Я спать хочу.

– Да я быстро, быстро, – как-то суетливо, вовсе не по-атамански, промолвил молодой человек.

Словно бы эта девушка, эти карие, с золотистыми стрелочками, глаза, эти губы… имели над Иваном такую власть, что не только Строгановым, но и самому батюшке-царю Иоанну Васильевичу не снилась!

– Ты это… читать, говорят, умеешь?

– Говорят… – насмешливо прищурилась Настя.

– Я серьезно спрашиваю, для дела!

– Ну… буквицы знаю, даже писать немного могу.

– Вот и славно! – поежившись, Еремеев зябко потер руки. – Ты б не могла б записывать все: где да как мы идем да что кругом происходит? Не каждый день, а когда время будет… у меня-то его, сама знаешь, почти что совсем нет. А грамотеев у нас… я да ты – и обчелся.

– Ну… – Девчонка немного подумала и согласно кивнула. – Попробую. Хоть не такая я и грамотейка, Но… раз надо.

– Надо, Настя! Очень надо. Землицу сию русскому государству, России-матушке, рано аль поздно прибрать под свою руку придется. Не нам, так потомкам нашим – вот им и чертеж, и записи. Что, где да как да где какие пути-дорожки.

– Да поняла я, поняла, сделаю все, – снова закивала девушка. – Чернила из углей можно… а писать на чем? Гм…

– На старых рубахах…

– Лучше уж на коре березовой, я знаю, как ее приготовить: батюшка покойный тоже на коре записи делал…

Настя вдруг замолчала…

– Ты что так смотришь-то? – напрягся Иван.

– Жду… когда ж ты меня батюшкой попеняешь!

– Тьфу ты, вот дура-то! – не выдержав, атаман разозленно пнул сапогом угли. – И впрямь – дура. Я ей о деле толкую, а она…

– Спасибо тебе, атамане, – поклонилась в пояс дева.

Не так просто поклонилась – издевательски, Иван это ощутил сразу.

– Да нет мне дела до твоего батюшки!

– Кто б иначе думал! Ну… все сказал, господин атамане? Тогда я спать пошла.

Вот и поговорили…

Проводив уходящую деву глазами, Иван сплюнул да тоже отправился спать. А что еще делать-то? Утром – в путь, следовало быть бодрым.

…С утра казаки распалили костры, подкрепились наскоро вчерашней рыбкой, ели загустевшую за ночь ушицу – нахваливали:

– Эх, хороши налимы-то, жирные.

– И стерлядь ничо! Эвон, кусмяги.

– Еще б, казаки, соли бы!

– Да-а, соли бы не мешало.

– Не мешало? Я так устал уже почти без соли есть, соскучился.

– Ничо! Возвернемся домой, ужо соли-то наедимся. Похлебаем соленых щец, рыбки покушаем.

Еремееву тоже хотелось соли, более того, он с недавних пор прекрасно знал, где ее раздобыть, пусть даже и не во множестве; но для этого нужно было вернуться на побережья, отыскать становища менквов, напасть, отобрать – соль-то у людоедов была, правда, неизвестно откуда. Хотя… и тут догадаться можно. Я-мал – Край земли – полуостров, с полночной стороны, с запада, его широкая Обская вода омывает, и соли там почти нет, а вот на востоке… на востоке – большая вода, море! И соли там – выпаривай, не хочу. Менквы, выходит, кочевали, переходили то на ту сторону, то на эту.

– Эй! Осторожней грузите, чай, не дрова! – погрозил кулаком атаман, завидев, как двое не особо-то сильных казачков в упряг втащили на корму фальконет, да тут же его и бросили с грохотом.

Парни испуганно поклонились, мол, бес попутал, дальше уж обращались с орудием благоговейно, словно с хрупким бокалом дивного венецианского стекла.

– Смотрите у меня! – Еще раз погрозив казакам, Еремеев прошелся вдоль стругов, стараясь заглянуть в каждый: перед отправкой в путь ничто, даже всякая мелочь, не должна была укрыться от внимательного хозяйского глаза.

Сразу, тут же, пока не отчалили, заново пересчитали бочонки с пороховым зельем, каменные и чугунные ядра, пули свинцовые. Огненного боя припасов хватало, но ежели б каждый день такую стрельбу устраивать, как на Кровавом мысу, то – на неделю, не больше. А так… так – месячишка на два, а уж этого-то времени, как все считали, хватало с избытком, чтоб и идола златого найти, и капища языческие порушить!

А вот что с колдовским солнцем делать – об том голова пока только у Афони Спаси Господи болела. Как раз вчера послушник про солнце злое и вспомнил, и ночью долгонько не спал, ворочался да раздумывал: как же это так получится, коли идола казаки заберут, капища разрушат… а солнце второе что же? Оно ведь тоже – языческое! Верно, волхвы поклоняются ему, пляшут вокруг, славословят, жертвы приносят… Тьфу!

От представленной во всех отвратительных и мерзких подробностях картины поклонения волхвов послушника замутило, тем паче что с виденьем своим он ничего поделать не мог – сон то был, а не просто видение! И такое, спаси, Господи, снилось, что ого-го… что епитимьи на месяц хватит! В навязчивом Афонином сне раскрашенные полуголые волхвы в жертву своему злобному солнцу почему-то приносили юных прекрасных девушек, естественно нагих, вытворяя с ними такое, от чего несчастный послушник молился все утро, да и на струг-то взошел с багровым от смущенья лицом.

– О, Афоня! – смеялись казаки. – Что у тя рожа-то как свекла красная? Небось, прикорнул у костра, вот и напекло.

Юноша ничего не отвечал, отмалчивался, лишь двигал веслом да с крайне серьезным видом всматривался в приближающийся берег, должно быть, высматривая там затаившихся зубастых драконов… а может, и волхвов… и прекрасных нагих девственниц!

– Тьфу ты, спаси, Господи, тьфу!

– Ты что расплевался-то, сын мой? – Укоризненно покачав головой, отец Амвросий поднял вверх большой палец. – И имя Господне всуе не хорошо поминать.

– Ох, батюшка, – оборачиваясь, болезненно скривился парень. – Все волхвы языческие мне видятся везде…

– Волхвы, говоришь?

– Волхвы, волхвы. – Афоня быстро закивал, всерьез опасаясь, что священник начнет допытываться глубже… а тогда придется либо ничего больше не рассказывать, либо врать, что опять же грешно.

Сидевшие на атаманском струге казаки мерно работали веслами и к беседе младого послушника с отцом Амвросием прислушивались не особо, все больше переговаривались между собой – дом родной вспоминали да соленые щи…

Даже атаману слушать сие надоело:

– Вот ведь, Господи, можно подумать, дома вы соль эту пудами кушали!

– Ну, не пудами, господин атамане… а все ж ели. Совсем уж без соли-то – разве еда?

– Распустились! – прищурился Еремеев. – Соли им подавай, ишь… Ладно, на обратном пути будет вам соль – берегом пойдем, пошерстим людоедские стойбища.

– Ах, атамане! – возрадовались казаки. – Вот то дело! И сабельками помашем, и добудем себе соль.

– Эй, Афоня! – Сидевший позади послушника молодой Ондрейко Усов, подмигнув соседним гребцам, ткнул парня промеж плеч. – Ты что на девок-то выпялился? Грех то!

– Что-что? На каких еще, спаси, Господи, девок? Да ну вас… Тьфу!

Афоня не зря конфузился, на девок он все-таки смотрел, поглядывал этак украдкою, особенно после того сна. А все дело в том, что осанистая, с большой пухлой грудью Онисья и смугленькая красотка Олена очень уж сильно напоминали парню тех девственниц из сна, которых… с которыми… ммм…

Вот послушник и пялился, смущался, да ничего с собой поделать не мог – а казаки дразнились. Вот уж, спаси, Господи, грешники-то!

– Шти бы лучше свои вспоминали, соленые… – обиделся на Ондрейку Афоня. – Оно не такое простое дело – соль. Вот, помню, работал я как-то у Строгановых на варнице, цыренщиком. Цырен – это такая большая сковородища, куда соляной раствор льют… Что, рассказывать дальше?

Послушник хитро прищурился, даже и вообще посмотрел куда-то далеко в небо, словно б ему было все равно: интересно казакам или нет? Ну, конечно, большинству интересно стало – отвлеклись…

– Рассказывай дальше, паря, послушаем ужо.

– Ну вот, так и я говорю… Ой!

Бросив весло, послушник вдруг вскочил со скамейки, привстал, указывая рукой куда-то назад:

– Эвон, эвон, там!

– Что такое? – Проворно вытащив из-за пояса подзорную трубу, атаман приложил окуляр к правому глазу. – Где?

– Вона, вон, атамане! Над дальним лесом.

– Да кого ты там видел-то? – Отвлекаясь от трубы, Иван недоверчиво покосился на парня.

– Волхва! – уверенно отозвался тот. – Того… верхом на летучем драконе!

Атаман усмехнулся:

– Так я ж его самолично… того…

– Так этот, верно, другой! Еще один. Соглядатай! Вона, за соснами, гадина, спрятался, укрылся. Ух, с пищалицы б его… жаль, далеко.

– Точно, сыне, волхва видел? – взяв послушника за плечо, строго переспросил отец Амвросий.

Высокий, хорошо сложенный, с красивым, обрамленным густой светло-русою бородою лицом, в развевающейся на вдруг поднявшемся ветру рясе, священник невольно притягивал к себе взгляды дев… не простые, грешные взгляды!

– Да видел! – Афоня быстро перекрестился. – Там он, над сосною, летел, будто бы и за нами… А потом вдруг исчез. Словно увидал, что мы его заметили.

– Лучникам быть начеку! – живо распорядился Еремеев. – И пищали держать готовыми к зарядке. Передать приказ по всем стругам!

Над водной гладью тотчас же раздались крики – казаки передавали со струга на струг приказание своего воеводы.

– Девы! Во все глаза смотрите! Что подозрительное увидите – сразу же доложить.

– Доложим, господине атамане.

Слава богу, не о чем было докладывать. Плаванье продолжалось спокойно, и даже когда струги, повернув, вошли в широкую протоку, казаков никто не тревожил – ни драконы, ни ящерицы, ни всякие там волхвы.

И позади никто в небе не маячил – девы специально посматривали, да никого не видали. Наверное, волхв верхом на гнусном летучем гаде отстал-таки… Либо улетел к поганому своему воеводе с докладом!

– Ничего, – ухмылялся, поглядывая на заросшие густым кустарником берега, атаман. – Пущай доложит. Пусть их воевода войско свое вышлет – разобьем! Кучумовы рати разбивали, разобьем и этих, верно, казаки?

– Так, атамане! Так!

Ничего подозрительного вокруг не появлялось, лишь лес по берегам начал редеть, в зарослях появились большие проплешины, белые от ромашек.

– Красиво как! – глядя на цветы, тихо промолвила Настя. – И хорошо… будто дома. Помнится, мы с девчонками на лугу…

– И мы ромашки рвали. Венки плели, веселились.

– Ох, девоньки… скорей бы все кончилось, а?

– Бог даст, кончится. Сам атаман сказал, что скоро.

Атаманским приказом девчонки на стругах даром времени не теряли: за весла, конечно, никто их не сажал, не женское это дело, но свободные от вахты казаки показывали, как заряжать пищаль, объясняли, как палить из пушек. Особенно старался Ганс Штраубе, хорохорился, еще с утра почистив камзол, поглядывал гордо:

– Это вот – банник, а это – шуфла. А то – пробойник. Пробойник, говорю, а не ухват! Не так его держат… иди-ко, красуля, сюда, покажу как…

Обняв девушку – кого-то из выводка Аючей, – немец, не особенно торопясь, показал, как следует действовать, невзначай ощупав всю деву… что той, в общем-то, нравилось, по крайней мере, освободиться от навязчивых объятий ландскнехта юная черноглазая красотка отнюдь не спешила, лишь глазенки закатывала: ах! И, конечно, по-русски – тем более по-немецки – ни бельмеса не понимала.

## Глава Х. Весна 1583 г. П-ов Ямал. Бунт

Пожалуй, это была вовсе не хижина, а полуземлянка, яма с натянутой на воткнутые в землю коряги и колья шкурой какого-то мохнатого зверя, скорее всего товлынга, однако кто-то из казаков утверждал, что: медведя. Место казалось странным: закрытое со стороны лесной чащи, с протоки оно довольно хорошо просматривалось, даже издали, вот и казаки сразу заметили.

– Заберем у них соль, – подняв руку, предупредил атаман. – Передайте Мокееву: пусть проплывет дальше и зайдет со стороны леса. Мы же – отсюда…

Струги укрылись у берега, под густыми, клонящимися к самой воде ивами, сквозь листву узкими желтовато-зелеными полосками проникали лучи колдовского солнца, отчего напряженные лица приготовившихся к сватке воинов казались раскрашенными, словно у дикарей.

Все ждали, и никто не спрашивал – что делать с людоедами, это было ясно и так…

В лесу, за хижиной, протяжно крикнула выпь: подавал условный сигнал Олисей Мокеев.

– Кричит, господине, – нетерпеливо обернулся Афоня.

Иван усмехнулся, погладил свой знаменитый шрам:

– Слышу… К бою! Весла на воду. Вперед!

Вылетев из зарослей, подобно бросившимся на добычу волкам, струги в три гребка миновали протоку, и выскочившие на берег казаки, во главе со своим атаманом, ворвались в стойбище кровожадных менквов.

Несколько человек зашли через входное отверстие, остальные просто прорубили шкуру саблями, впустив во всегда темное жилище людоедов яркий солнечный свет.

– Ну, сволочи! – закусил губу Ондрейко Усов…

Огляделся… и, озадаченно почесав затылок, опустил клинок. Полуземлянка оказалась пустой! Никого, ни единой души в ней не было, лишь валялись по всем углам какие-то старые кости да пыльные человеческие черепа. А сразу напротив входа стояли несколько обмазанных глиной корзин, почти доверху наполненных золою.

– Интересно, – пересыпая в руках серый порошок. задумчиво промолвил Еремеев. – Зачем им зола? Поля-то ведь удобрять не надо – не сеют, не пашут, охотой да разбоем живут.

– Верно, они ей поклоняются, спаси, Господи, – Послушник Афоня нервно перекрестился и на всякий случай отошел от корзин к выходу.

– А может, это и не зола вовсе? – сунув сабельку в ножны, Ондрейко Усов зачерпнул из ближайшей корзины горстью, понюхал… лизнул… и неожиданно улыбнулся:

– Солено! Да ведь это же соль, казачки!

– Точно, соль! – попробовав, подтвердил Афоня. – Три корзинки! Ну, атамане, теперя живем! Хорошо, мимо не проплыли.

Распорядившись доставить соль на струг, Еремеев, прихватив с собой нескольких парней, обошел вокруг стойбища, пошарил по всем кустам, однако не обнаружил ничего интересного, разве что встретился с десятком Мокеева.

– Как тут у вас?

– Ничего, атамане, пусто!

– И у нас… Да, а соль-то мы нашли! Что-то людоеды ее с собой не забрали… видать, бежали от кого-то впопыхах, просто не смогли забрать, бросили…

– Так, атамане, – согласно кивнул Олисей. – Места тут смурные, есть от кого бегать.

И в самом-то деле…

Почему да от кого убежали менквы – гадать не стали, просто прихватили с собой брошенную соль да поплыли дальше – не стоило терять понапрасну время, тщательно прочесывая заросли. Мокеев ведь смотрел… да и сам атаман. Ну да, может, какая-нибудь большеголовая сволочь и затаилась где-нибудь, зыркает сейчас глазенками злобными… да и пес с ним, пущай зыркает! Не до того, некогда. Да и удачно ведь вышло: соль-то – вот она, три корзины!

Места вокруг тянулись худые: заросли, жара, желтые болотные испарения, коричневая вода, но, самое главное, меньше стало речек с протоками – чередой потянулись мелкие, не связанные между собой озерца. Струги приходилось перетаскивать, хоть и недалеко – шагов на сотню, а то и того меньше, однако: разгрузи, сними да вытащи пушки, струг вытяни из воды, все перетащи, загрузи обратно… чтоб почти сразу снова проделывать то же самое.

– Да-а, – ворчал себе под нос Силантий Андреев, – этак мы до морковкина заговенья не доберемся! Да и… туды ль идем-то?

Молодой Ондрейко Усов смеялся в ответ:

– Туды, дядько Силантий, туды! Навстречь солнышку волхвовскому! Куда тут еще идти-то?

Так и шли – встречь желто-красному колдовскому солнцу, – тащили-перетаскивали струги, да так, что еще задолго до вчера уже и сил никаких не оставалось.

Видя такое дело, Еремеев не стал неволить своих людей: приказал подыскивать место для ночлега.

– Ох, то дело! – обрадованно переглянулись казаки. – Ужо отдохнем нынче, робяты.

Еще разок все же пришлось перевалить небольшой волок, больно уж местечко там приглянулось – островок на вытянутом в длину озерке с чистой прозрачной водою, прохладной и вкусной, – верно, на дне били ключи.

Все казаки выкупались, да и девы – конечно, только русские, другие-то воды боялись – страсть!

Понравилось всем.

– Вот это водичка! – радостно дрожала от холода рыженькая Авраама. – Совсем как в мае у нас!

– Иди ты – в мае! Смуглоликая Олена расхохоталась, выскочила из воды – с мокрыми распущенными волосами, нагая, оглянулась бесстыдно:

– Что-то казачки за нами не подглядывают? Даже Афоньки – и того не видать. Верно, и впрямь утомились.

– Так и мы утомились, – улыбнулась Настя. – Разве не так, девы? Только вот окунулись в водичку прохладную – и вроде легче.

Приспособив один из стругов, казачки прочесали озерцо сетью, наловили рыбы: хитрых хариусов, юрких налимов, важных толстобоких лещей, карасей, форель с серебристо-радужным брюхом, не говоря уж об окуньках да щуках – этих-то вообще без счета!

Живо разложили костры, затеяли ушицу – налимью, хариусовую, форелью. На углях запекли да развели водою мучицу для пресных – вместо хлеба – лепешек. Была еще мучица-то, оставалась, но тоже экономить приходилось, не так, правда, как соль, но все-таки.

А соли теперь вдруг оказалось много! Горьковатая, правда, ну да ничего – хоть какая. Да и досталась, почитай, даром, а дареному-то коню в зубы не смотрят.

Вокруг рвались в синее небо высокие, пахнущие вкусной смолою сосны, меж которых во множестве высились огромные, в три сажени, папоротники, перемежающиеся непроходимыми зарослями ольхи, вербы, ракиты.

Уютно дымились костры, отражались в прозрачной воде ставшие на якоря струги, тут и там виднелись разбитые шатры, шалаши, навесы. И вот, казалось бы – устали все так, вымотались, что, едва только объяви отдых, – полегли бы, уснули… Ан нет! Не тут-то было!

Кто-то, конечно, спал, подложив под голову руки, большинство же… Да почти все казаки просто валялись в траве, подкидывали в огонь ветки, слушали разные байки, шутили, смеялись, дожидаясь поспевающей на кострах ушицы.

А кое-кто – парочками – удалился в лес, туда, где не такая уж чаща. По бережку все пошли, к соснам. Первыми кормщик Кольша Огнев с Авраамкой своей удалилися – вот только что сидели у костра, ушицу помешивали, да глядь-поглядь – тишком-бочком – и нету. За ними Олена исчезла… И Олисей Мокеев – от соседнего костра зачем-то в лес отошел. Немец Ганс Штраубе берет бархатный с петушиным пером натянул, подошел к костерку, где девы сидели, да со всей галантностью поклонился:

– Не желаете ли, фрейлейн Онисья, пройтись? Вечер-то какой чудесный, а?

И эти ушли… И даже остяк Маюни с Устиньей-девой на мысу, у дальнего струга, сидели, разговаривали о чем-то своем. Почему бы и нет, коли свободное время выдалось?

Увы! Кареглазая красавица Настя так на атамана и не взглянула… а если и взглянула, то незаметно, искоса. Взяла ведро да пошла к озеру, за водою.

Иван, увидев такое дело, больше не думал – вскочил да тоже – к озеру… Нагнал девчонку у тростников:

– Нам поговорить бы, а?

– О чем нам с тобой разговаривать? – Повернувшись, девушка ожгла взглядом. – О батюшке моем, что тебе так не понравился?

– И о батюшке поговорим, Царствие ему Небесное. – Взяв Настю за руку, Иван заглянул ей в глаза – карие, с золотистыми искорками. – Но не сразу.

– Спасибо и на том! – Девчонка дернулась было, да Еремеев не отпускал, держал крепко.

– Пусти!!! – взъерепенилась Настя. – Кому сказала?

– Сначала скажи, что не убежишь, выслушаешь. – Атаман потрогал левой рукою шрам, взмолился: – Всего-то и прошу – выслушать спокойно, а потом… потом что хочешь делай. Ну?

– Баранки гну!

– Я ведь только хотел…

И такая тоска читалась в серых глазах атамана, такая глубоко затаенная боль, что красавица махнула рукою:

– Ладно, говори, чего уж там. Только водицы дай зачерпну.

Настя зашла в воду, босиком, в рубахе, до колен оборванной, – больно жарко, не до стыда, да и привыкли уже все, не пялились… ну разве что – послушник Афоня, парень забавный, смешной.

Пока девушка набирала ведро, Еремеев сунул руку за пазуху и, едва только возлюбленная его вышла на берег, пал перед ней на колени, протянув красивый – золотой, с загадочным туманно-синим сапфиром – перстень, добытый в Кашлыке и раньше принадлежавший какому-нибудь богатому купцу или мурзе.

– Вот, Настена… тебе!

– Хм… – Хитрая девушка сверкнула было глазами радостно, да тут же с собою справилась, глянула равнодушно. – Колечко, ага.

– Не понравилось?

– Да нет, почему же? Понравилось…

Настя вдруг бросила на Ивана такой взгляд, что молодой человек обмер – столько в этом взгляде было всего намешано: и недоверие, и интерес, и где-то затаенная ярость и… верно, что-то еще такое сладкое-сладкое, о чем Еремеев старался покуда не думать… но не думать не мог.

– К подарку обычно слова прилагаются. – Поставив ведро, девушка присела на плоский валун. – Так говори, не молчи.

– Батюшка твой… – собравшись с духом, тихо промолвил Иван. – И вообще родители…

– О-о-о-х! – Настена рассмеялась, но в блестящих янтарно-карих глазах ее вновь вспыхнули недоверие и грусть. – Опять батюшка… Нового ничего не придумал?

– Нет! – уверенно возразил молодой человек. – Ты же обещала выслушать? Вот и слушай. Хочу тебя попросить: никому больше не рассказывай, что твой почтенный батюшка – Царствие ему Небесное – из посадских людей, тележник…

– Н-ну ты и…

– Я кому сказал?! Слушай!

Атаман едва не сорвался на крик: ну до чего ж эта девчонка упрямая, прямо как… как та рогатая ящерица размером с добротную избу!

– Слушай и пойми, почему я о семье твоей разговор завел… Ведь не просто так! Ты ж у меня не дура…

– Не дура. – Опустив глаза, девушка покусала губы и тихо призналась: – Просто еще об этом не думала…

А ведь и вправду не думала, особенно – в последнее время, как-то не до того и было, работы невпроворот. Вот только сейчас и подумала: перстенек этот, о семействе сгинувшем расспросы, и эти слова – «ты ж у меня не дура»… «ты ж у меня»…

Неужели… А почему бы и нет? Чем она хуже Авраамы? Да, но Кольша Огонев – простой кормщик, а Иван – атаман, знатного – из детей боярских – рода. Родовитый человек, почти боярин… а она, Настя, кто? Обычная посадская девка, коим красная цена медяк за пучок – да и то в базарный день. И… раз атаман про семью, про батюшку покойного заговорил… неравнородственный брак получается… если болтать.

– Господи… – Усевшись рядом с Настей, Еремеев перекрестился. – Вижу, поняла наконец… Еще что-то говорить?

– Говорить! – любуясь подаренным перстеньком, тут же заявила девчонка. – Доброе слово – оно и кошке приятно…

– Тогда скажу. – Иван, заметно волнуясь, подвинулся к возлюбленной еще ближе и страстно, прикрыв глаза, прошептал: – Я люблю тебя, понимаешь? Давно люблю, еще с Кашлыка… И хочу, чтобы ты стала моей женой! Венчанной, законной супругой! Ты сирота, сватов заслать не к кому… потому сам, лично, твоей руки прошу! Добудем златого идола – того уж недолго ждать, – вернемся… и сразу же свадьбу сыграем! Строгановы землицы пожалуют… да, может, и сам государь! И будешь ты, Настена, боярышней. Род Еремеевых измельчал давно, но все же – боярский… и нынче поднимемся… вместе с тобой!

Высказавшись, атаман замолчал, ничего не говорила и Настя, так вот они и сидели, пока уже не начало темнеть. Иван не выдержал первым, спросил шепотом:

– Ну, что скажешь, а?

– Скажу, что батюшка мой – не простой тележник, – тихо промолвила Настя. – Не сам возы делал – мастерские имел и людишек дворовых.

– Вот! – Радостно засмеявшись, атаман обнял девчонку за плечи. – Вот! Так-то иное дело совсем – не тележник, а купец богатейший… пусть и не боярин, да по нынешним временам захудалым боярам с купцами-то родниться не зазорно. Тем более батюшка-то твой в государевом дворе был!

– Б-был… – охотно соврала дева. – А как же? Что мы, хуже других? Но… – Настя вдруг поежилась. – Там ведь, верно, списки имеются… Где-нибудь на Москве.

– На Москве, может, и имеются… – Иван крепко прижал возлюбленную к себе. – А у нас… Да ежели что ж, списки те и дописать можно… да и государь наш Иоанн Васильевич не вечен.

– Ой, Иване… – Настя зябко поежилась. – Я все же боюсь – подлог то…

– Подлог. – Еремеев развел руками, как будто бы разговор шел о какой-то совсем уж никому не нужной мелочи, решительно не влияющей ни на что. – Но я ведь хочу, чтоб ты моею женою стала! А ты?

Вместо ответа девушка повернула голову и крепко поцеловала Ивана в губы. Поцеловала с жаром, со страстью, молодой человек даже почувствовал, как напряглась под тонкой рубашкою упругая девичья грудь! Напряглась, встрепенулась, наливаясь соком томленья и неги… упали на глаза густые ресницы…

– Нет! – отпрянула Настя. – Я понимаю, у многих иные обычаи, а у нас – вот такие. Потому до свадьбы – ни-ни! Понял?

– Понял, – эхом отозвался Иван.

– Тогда пойдем уже… Постой…

Девушка снова принялась целоваться, никак не хотела отпускать суженого, хотя в глубине души и опасалась, вдруг что-то пойдет не так… гораздо дальше зайдет… зашло бы…

– Ну-ну, хватит… хватит уже. Господи… – Настя вдруг прислушалась. – Кто хоть там так орет-то?

И в самом деле, из-за сосняка, от костров, раздавались какие-то крики, звуки ударов, вопли и злобный, какой-то сатанинский, смех. Словно в кабаке во время хорошей драки!

– Н-нна!!! Получи, тварище!

– Ты кого тварищей обозвал, пес худой?

– Я – пес худой? Ах ты ж…

– А-а-а-а-а!!!

– У-у-у-у-у!!!

Настена, привстав, приложила к уху ладонь:

– Похоже, дерутся!

– Да, – озабоченно кивнул атаман. – Похоже, что так. Пойдем-ка! Хотя… нет. Иди-ка ты лучше к стругам.

Девушка гордо повела плечом:

– Нет, я с тобой. Где ты – там и я буду.

Остановившись, атаман взял девчонку за плечи:

– Пойми, там, похоже, заварушка серьезная. А на стругах – порох, пушки, пищалицы… Вдруг да кто-нибудь доберется, палить начнет? Иди на струги, мой приказ передашь: к тому берегу поскорей отходите.

– Хорошо. – Настя соображала быстро и тут же перестала ерепениться. – Передам. А дозорные на стругах меня послушают?

– Там Чугреев ныне за главного, он к тебе добре… Да и слова тайные скажешь, нынче – «Ревель и Нарва». Повтори!

– Ревель и Нарва, – послушно повторила девчонка. – Что тут запоминать-то?

– Ну, с Богом тогда!

Чмокнув Настену в щеку, атаман поспешно побежал к лагерю, не видя, как с большой тревогой в карих глазах суженая осенила его крестным знамением, попросив у Богородицы-Девы помощи и защиты.

Взять в жены худородную! Это ж надо… И это он, похоже, со всей серьезностью. Даже на подлог готов пойти… ради нее, выходит? Настя счастливо улыбнулась, обходя водою густые заросли ив. Выходит, так… если Ивану верить. А как же не верить-то, когда так хочется верить?! Да и не должен бы он врать – перстень вот подарил… как не так уж и давно Огнев Кольша кормщик – рыженькой Аврааме. Авраама-то была счастлива, хвасталась подружкам, а те – многие – по ночам тихо плакали. Не сказать, чтоб от зависти, просто хотелось, чтоб и им тоже повезло. И вот, Иван – Насте…

Ишь ты! Девушка все никак не могла поверить, то и дело трогая надетый на указательный палец перстень. Да, батюшка ее покойный, Царствие ему Небесное, имел-таки мастерскую, правда, одну, а не несколько… Да даже если и несколько, все равно ведь не в царский двор записан! Царский двор… так лет двадцать уже называли тех, кого когда-то кликали кромешниками или опричниками. Средь них разного люду хватало, были и бояре, и дети боярские, и дворяне, и купцы – взять хоть тех же Строгановых! Почему б и ее батюшке, Стефану, не быть? Чем он хуже Строгановых? Тем, что богатства поменьше?

– Эй, кто там шарится?! – строго окликнули со струга. – Отзывайся, не то щас пальну!

– Ревель! – поспешно выкрикнула девчонка. – Ревель и Нарва!

– Влезай! – Склонившись со струга, Чугреев протянул руку. – Случилось что? Коль с атамановым словом…

– Случилось! – облизав вдруг пересохшие губы, со всей серьезностью кивнула посланница. – Якоря поднимайте, к тому берегу велено всем отходить спешно.

– Иди ты! – не поверил было Кондрат.

– Ревель и Нарва! – В голосе Насти заиграли железные нотки. – А ну, исполнять! Живо!

– Да слушаюсь я, слушаюсь. – Чугреев повернулся, закричал в темноту: – Эй, робяты! Делай как я! С якорей снимайся.

Когда Иван подбежал к кострам, драка – а скорее, массовое побоище – уже разрослась не на шутку. Насколько мог оценить выбежавший из зарослей атаман – дрались все и со всеми, дрались остервенело, в охотку, а кое-где – уже и звенели сабельки!

– Н-на! Н-на! Н-на-а-а! – Какой-то лихой казак, усевшись на своего поверженного сотоварища, деловито лупил его окровавленными кулачищами по лицу. – Получай за все, вражина! За что меня катам хотел отдать?

– А ты меня? – Хрипя, поверженный злобно плевался кровью и пытался укусить бывшего за кулаки. – Из-за тебя плетей отведал, из-за тебя!

– Ах вы, курвищи, вы так? – Это уже кричали девы, вцепившись друг дружке в волоса, визжа, лягаясь…

Вот худенькая, с конопушками Федора, зафыркав, словно разъяренная кошка, с неожиданной прытью набросилась на осанистую белокожую Владилену, та отбивалась, тупо размахивая кулачищами, однако не тут-то было: отброшенная ударами Федора-вновь вскочила, кинулась – вцепилась руками в горло. Обе девушки упали в траву, оголяя тела, затрещали порванные рубахи… Кстати, девушки северного народа ненэй-ненэць уже давно сорвали с себя все одежки и со страшными криками дрались голыми, а некоторые – и кидались камнями, выкрикивая какие-то свои ругательства и окаянную языческую божбу.

Кто-то уже лежал бездыханным, кто-то, вопя, корчился в крови.

– Господи, да что же это такое делается-то? – Перекрестясь, Еремеев выхватил саблю. – А ну, прекратить! Кому говорю, хватит уже!

Голая красавица Аючей, зарычав, бросилась на него с дубиной да шваркнула так, что атаман едва увернулся! Левая грудь девушки была расцарапана, на животе, чуть пониже пупка, фиолетился, наливаясь желтизною, огромный синяк, ноги и руки покрывали кровавые ссадины, а широко распахнутые глаза сверкали каким-то невообразимо сумасшедшим, серебристо-сиреневым сиянием, словно вечернее колдовское солнце!

– Уйди, дева! – выбив саблей палку, закричал атаман.

Аючей снова набросилась – с голыми руками! Ну не убивать же ее, однако ж.

А ведь лезла! И эти горящие сиреневым пламенем глаза… Кстати, у всех дерущихся казаков – такие же!

– Хэк! Хэк!!! – крутил дубинищей Михейко Ослоп, отбиваясь сразу от десятка.

Отбивался не зло, а по необходимости – это было заметно.

– Эй, атамане! – заметив Еремеева, крикнул бугай. – Я ведь их покалечу тако! С ума все сошли.

– Хорошо, хоть мы с тобою пока в себе! – Атаман отскочил в сторону, увернулся от разъяренной девы…

Да что же с ней делать-то? Не рубить же!

Оп! Аючей вдруг остановилась, упала… схватившись за накинутый на шею аркан.

– Маюни! – Еремеев увидал выскочившего из кустов парня. – Ты-то хоть меня понимаешь?

– Угу! – Кивнув, остяк отцепил от пояса бубен. – Колдовство здесь, однако, да-а. Буду заговор класть… И это… надо вашего шамана позвать – вместе сильнее будет!

– Отца Амвросия? Позовем… А где он?

– У мыса, крест с Афоней ставят.

– Ага.

А побоище не прекращалось, казаки и даже сошедшие с ума девы набрасывались друг на друга с остервенелостью и злобой зубастых драконов, разве что еще не подирали павших, однако и до того, верно, было недалеко!

– Ух, суки-и-и! – размахивая саблею, блажил Силантий Андреев. – Вот я вас… сейчас!

Он вдруг бросился на девушек, тех, что мутузили друг друга в траве, захохотал, замахнулся…

– Я за святым отцом сбегаю, атамане, – выскочила неизвестно откуда Устинья, сверкнула очами… обычными, синими, без всякого-то там сияния серебристого, колдовского. – Я знаю, где он, мы видели.

– Беги, беги, дева!

– Хэк!!! – двинул дубинищей Ослоп.

Нападавшие на него казаки разлетелись, словно снопы в бурю, но тут же поднялись с прежней остервенелостью. Хотя… кто-то уже и не поднялся, стонал.

– Да что ж такое делается-то?!

Иван едва успел остановить Силантия, иначе бы тот изрубил дерущихся дев в капусту. Атамана Силантий не узнал, сверкнул злобно сиреневым взглядом, не говоря ни слова, склонил по-бычьи голову и бросился, подняв клинок.

Без особого труда отразив натиск, Еремеев все же попятился – с такой неистовой силою пер на него обезумевший десятник! Махал саблей, словно молотильным цепом, но так неутомимо и быстро, что Ивану пришлось немало попотеть, прежде чем удалость выбить клинок из рук Андреева, убить которого, к слову, атаман давно уже мог, да вот не хотел – рука на доброго казака не поднималась! Дев защитил, и ладно…

– Да куда ж вы лезете-то, Господи!

Девушки, поднявшись из травы, бросились на него – окровавленные, растрепанные, нагие…

Пришлось бежать – не убивать же!

– Да уймитесь вы! – бегая меж кострами, увещевал Иван. – Кому сказал, а?

Девы в ответ лишь рычали – страшные голые фурии со сверкающими сиреневым блеском глазами – и тянули к атаману растопыренные пальцы, словно драконы – когти. И страшно, не по-людски, выли:

– У-у-у-у!!!

– Господи Иисусе Христе-е-е!!!! И ныне, и присно, и во веки веков, аминь, аминь, аминь!!!

На поляне вдруг появился отец Амвросий с крестом в руках и поспешавшим позади бледным, как снег, Афоней.

– Господи, Святый Боже, уймитеся! Заклинаю именем святым!

Остановившись меж горящими кострами, священник принялся громко читать молитвы: медленно, важно, нараспев.

То же самое, стуча в дедовский бубен, делал сейчас и Маюни. Только молитвы читал другие.

– О, великий Нум-Торум, защити нас! А ты, мать – сыра земля Колташ-эква, и ты, злобный и коварный Куль-Отыр, заберите себе колдовскую силу, пусть она уйдет изо всех этих людей, провалится в сыру-землю и ниже – в обиталище твое, Куль-Отыр!

– Пресвятая дева Тихвинская…

– Великий Мир-Суснэ-хум…

– Святые столпники…

– Старик-филин Йыпыг-ойка, повелитель леса…

– Господи Иисусе Христе, спаси, сохрани и помилуй!

Мерно рокотал бубен. Плыл над поляною, над догорающими кострами звучный голос священника. Сверкал в лучах заходящего солнышка животворящий святой крест!

И что-то вдруг случилось! Первыми почему-то пришли в себя девы: тряхнув головами, огляделись вокруг, на себя посмотрели…

– Господи ты, Боже! Да что тут такое-то? И почему мы… такие… ой, девы, срам-то какой! Срамище!

Завизжав, девушки побежали к озеру – смывать кровь и грязь. А кто-то из подопечных Аючей уже и не побежал, не поднялся… Так же, как некоторые казаки, остались лежать в траве, устремив недвижные очи в быстро темнеющее небо. А те, кто отошел от дьявольского безумия, те встали на колени – и дружно молились.

Голос священника звучал средь костров, сверкал золотом крест. Рокотал бубен.

– Господи Иисусе…

– Великий Нум-Торум…

Успокоенные молитвами буяны дружно полегли спать – засыпали везде: у костров, в траве, на песке, возле вернувшихся к берегу стругов.

– Спаси, Господи, ни до пищалей не добрались, ни до пушек, – крестился Афоня. – А то натворили бы дел. Итак вона с полдюжины убитых.

– Да. – Еремеев сдвинул брови и тяжко вздохнул. – Повеселились. Что скажешь, отче?

– Подумать надо: отчего все? – спокойно отозвался отец Амвросий. – Язычник наш говорит: колдовство, чары! И язм, грешный, к тому же склоняюсь. Иначе что ж – съели чего? Грибами ядовитыми аль рыбою отравились?

– Так может быть, – подал голос Михейко Ослоп. – Вот я во прошлое лето яблоками зелеными объелся, так…

Маюни, подойдя, слушал всех с интересом, но тут не выдержал, возразил:

– Колдовство это, да-а! Сир-тя. Недаром их соглядатай на драконе летал рядом.

– Да спокойно могли и отравиться чем-нибудь! – упрямо стоял на своем Ослоп. – Места-то незнаемые! Рыбина какая не та в сети попалась, вот и…

– Ага! Ядовитый налим! – поддел Кольша Огнев, кормщик.

Не поддавшиеся чарам девчонки – Настя, рыженькая Авраама, Олена с Онисьею, Устинья – уселись у костерка, рядом, но в разговор не вмешивались – слушали, покуда сам атаман не спросил, обернувшись:

– А вы-то что скажете, девы?

– Чародейство! – тут же закивала Авраама, а вслед за ней – и Устинья с Онисьей.

– Да нет, – возразила Олена. – Думаю, съели чего-нибудь.

Лишь синеглазая опозоренная Устинья ничью сторону не взяла и, видно было, стеснялась говорить, но все ж здравую мысль высказала:

– Одно ведь другому не мешает! Наговоры да чары могли ведь на что угодно навести – хоть и на рыбу, на дичь.

– Подумать надо: почему на нас ничего не подействовало?! – волнуясь, воскликнул Михейко. – Потому что у костров не сидели да ничего там не кушали! Я вот в роще дубину новую вырубал… не успел даже – крик услыхал, прибежал, а тут такое! Ты, Кольша, где был?

– Да так… – замялся кормщик. – С Авраамою-девой гуляли.

– А мы слова новые учили, – поспешно пояснила Устинья. – С Маюни.

– И мы гуляли, – переглянулся Мокеев с Оленою.

Ганс Штраубе почесал нос:

– И мы!

Скосив глаза на Настю, атаман подавил улыбку:

– Мы тоже перекусить не успели. Как, впрочем, и дозорные.

– Да что ж теперь делать-то? – всплеснула руками смуглолицая красавица Олена. – Совсем, что ль, не есть?

– Что-то ведь можно есть. – Атаман погладил пальцами шрам. – А что-то нельзя. Точно – наговор это был, колдовство злое, силою молитвы Христовой прекращенное!

– Да-да-да, – охотно поддакнул священник. – Силою святого слова!

– И – бубна, – прошептал себе под нос, едва слышно, остяк, а уже громче высказался по поводу пищи: – Не могли они на рыбу заговор наслать – мы ведь ее не только в озере этом ловили, но и по пути, да-а.

– На что-то такое, чего у нас раньше не было, а потом вдруг появилось, – тихо промолвила Настя… и тут же сверкнула глазами: – Соль!

– Соль?

– А ведь правда и есть! – ахнул отрок. – Как же я сразу-то не приметил: корзины-то менквы делать не умеют! Значит, не их корзины-то, да-а. И вокруг хижины слишком уж чисто – ни костей, ни… эгм… того, что люди из себя выделяют. Жили бы там менквы – все вокруг загажено было б, да-а! И череп – слишком уж он был поцарапанный, пыльный, а менквы мертвым головам поклоняются, берегут.

– Я тоже об этом подумал. – Почесав бороду, Олисей передернул плечом. – Да как-то в голову не взял.

Выслушав всех, Еремеев протянул руку к березовому туеску с серой крупною солью, той самой, что недавно взяли в становище людоедов:

– Говорите – соль?

– Соль, соль! – неожиданно выкрикнул Маюни. – Мы ведь все о ней говорили, думали – как раз тогда соглядатай на драконе летал, Силантий-десятник его видел. Тот колдун мысли наши и подслушал, да-а! А потому уж сир-тя подсунули соль. А мы и взяли, да-а. И вот что вышло!

– Значит, соль… Испытаем на ком-нибудь?

– На мне испытайте! – без колебаний вскочила на ноги Устинья. – Только свяжите сперва крепко-накрепко.

Ослоп ухмыльнулся:

– Не боись, девица, свяжем как надо.

– Стойте, стойте! – поспешно замахал руками юный остяк. – Меня лучше берите, я не такой сильный, как… меня легче связать, да-а… Вот! – Подскочив к Михейке, отрок протянул руки. – Вяжи!

– Нет! – неожиданно возразил отец Амвросий. – Ты, парень, внук волхва и сам волхв – вдруг да не подействует на тебя или подействует, да не так? Рисковать не будем. Устинья, дщерь моя, ты хорошо подумала?

– Да, батюшка.

– Ну, подойди…

Подойдя к священнику, девушка опустилась на колени и наклонила стриженую голову. Священник тихо благословил, прочел молитву… Михейко Ослоп взял веревку…

– Нет! – подскочил Маюни. – Я сам свяжу. О, великий Нум-Торум… Не сильно туго, Ус-Нэ?

– Нет, – неожиданно улыбнулась девчонка. – Не сильно.

– Ну… – Вновь потрогав шрам, Еремеев подхватил туес. – Вот те соль…

– Да что голу-то соль есть? – ахнул Михейко. – Дайте вон рыбину…

– Не надо рыбы, – тряхнула темною челкой Устинья. – И одной соли хватит. Маюни, давай-ко, положи… на язык.

Отрок живенько насыпал соль – чуть-чуть, щепоточку; девушка улыбнулась, проглотила, прикрыла глаза…

– Эй, эй! – осторожно потрогал ее за плечо отец Амвросий. – Ты, дщерь моя, просто так не сиди – рассказывай: что да как. Голова не кружится ли… да что тебе видится?

– Не, не кружится. – Устинья подняла веки. – Только пить хочется, с соли-то.

– Сейчас, сейчас, принесу водицы! – Схватив пустой котелок, Маюни бросился к озеру.

Священник ласково погладил девчонку по голове:

– Так что ты видишь-то, дщерь?

– Вас всех вижу… вижу, мальчишка к воде побежал…. – Синие глаза девушки вдруг заволоклись серебристо-сиреневой поволокою, словно в глубине их вспыхнуло неистовое колдовское пламя.

– Вижу, вижу… все-ех! – Устинья с неожиданной силою дернулась, облизала губы и зыркнула вдруг на священника с такой жуткой яростью, что тот попятился, забыв про молитву и крест. – А-а-а-а! Кат строгановский, Онфимко! Ты зачем батюшку мово замучил, пес? Отвечай! Живо! – Девушка истошно закричала, рванулась, глянув на атамана. – А-а-а-а!!! И ты здесь, Семен Аникеевич?! На пленницу опозоренную пришел взглянуть! Мой полон – твоих рук дело, твоих… Не пошли ты меня тогда на торг… Ишь ты, Евдокию Лачинову, деву боярскую, в жены взял… молодуху – старик! Знаю, меня хотел, да я… да и род Лачиновых познатнее моего будет. Ах, Семен Аникеевич!!!

Устинья уже кричала так, что хотелось зажать уши, уже ясно все стало – соль! На ней, на соли людоедской, заклятье.

– Вижу, вижу толпу разъяренную! Все люди посадские: Митька Амросов, щитник, Костька Сиверов из артельных людей… солевары, рыбники… Все сюда, сюда, к хоромам твоим воровским, неправедным! Не спастись тебе, Семен Аникеевич… Беги, беги, старый дурень, а то поздно будет! Народец-то разъярен, с кольями, с топорами, с ножами… А неча было выпендриваться! Вот те кареты твои! Вот те хоромы! Ой, дурак, дурачинушка, ты что на крыльцо-то вышел? Кто те сказал, что посадские тебя уважают, все знают – что вор! Какое ж вору почтение? Разве только от тех, кто прикормлен, – от дворни… Ой, не верная у тя дворня, Семен Аникеевич! И жена твоя Евдокия давно на младого приказчика смотрит… на что ты ей, старый пес, нужен?

– Давай, отче Амвросий! – что есть мочи закричал Еремеев. – Твори молитву, твори! Как бы худа с девой не вышло!

Священник поднял крест:

– Силою слова Господня заклинаю тебя, дщерь…

Маюни схоронился невдалеке, за березками – чтоб не мешали. Вытащил бубен, ударил:

– О, Мир-суснэ-хум… О, Колташ-эква, мать – сыра земля… умм! Умм! Умм!!!

– Ага, Семен Аникеевич! Рвут тебя, ворюгу, рвут, палят хоромины… Огонь! Огонь! Кровь! Страшно-о-о-о!

Устинья вновь задергалась, извернулась, укусила Михейку за руку, хотела и священника цапнуть, да, наткнувшись взглядом на святой крест, вдруг замерла… головою поникла, заплакала…

– Нет мне теперь жизни, нет… боярская дочь… оболганная, опозоренная… И рода моего нет – все Строгановы, подлюки… Отомщу, ух, отомщу-у-у… у-у-у-у….

– Силою животворящего сего креста, спаси, Боже-е-е…

– Помоги же Мисс-нэ, лесная дева, и ты, Великий Нум-Торум, помоги…

– Рвите, парни, татя поганого Семку, рвите-е-е!!! Весь род их… Кровь, кровь! Огонь!

– Аминь! Аминь! Аминь!

– Умм! Умм! Умм!!!

Рокотнул бубен. Сверкнул на закатном солнце крест.

Устинья повалилась с ног, упала б, кабы не поддержали, положили у костерка на кошму.

– Уснула, дева-то, – благостно зажмурился отец Амвросий. – Помог животворящий крест.

– Пусть спит. – Иван мотнул головой. – А мы поедим… без соли. Всю соль надобно в озеро… нет, лучше в землю зарыть! Да… – Атаман с жалостью глянул на спящую девушку. – Посидите с ней кто-нибудь. Присмотрите.

– Я посижу! – спрятав бубен, выскочил из-за берез юный остяк. – Не беспокойтесь, присмотрю, да-а.

Казаки и девы – кого не настигло коварное колдовство сир-тя – уселись у костра, поели… без всяких последствий… и без соли, разумеется.

– Соль-то у нас и своя еще есть, – потрогал свой шрам Еремеев. – Немножко…

Посидели все, посмотрели на спящих да разделились: кто-то сейчас отправился спать, а кто-то – позже, под утро. Чтоб было кому присматривать и дозорных сменить – им ведь тоже покушать да отдохнуть надобно.

– Ох, Устинья… – Проводив Олену до шатра, толстощекий десятник Олисей Мокеев украдкой оглянулся на спящую деву. – Ой не жалуешь ты Строгановых, кормильцев наших, ой не жалуешь. Семену Аникеевичу, ишь, смертушки лютой возжелала… Боярская, говоришь, дочь? Ну-ну…

## Глава XI. Весна 1583 г. П-ов Ямал. Цветы зла

Никто из казаков случившегося буянства не помнил! Словно ничего и не было – поутру встали все, головы болели, правда, да синяки, ссадины… Кой у кого и ребра сломаны были, и руки!

– Ой, люди-и-и… – подозрительно оглядывая казаков, качал головой Василий Яросев. – Вы почто все такие побитые-то? Вот хоть ты, Ондрейко? Почто синяки-то? Подрался с кем?

– Ты на себя посмотри, дядько Василий! – Махнув рукой, парень озабоченно ухмыльнулся. – Там, у стругов, атаман с отцом Амвросием народ собирают. Может, разъяснят что? Ведь не просто же так синяки? А Семке Волку, грят, ногу едва не отрубили… Не пойми кто!

– Собирают, говоришь? – Яросев поспешно поднялся. – Это не худо, что собирают, ага.

Казаки – а следом за ними и девы – подтягивались к атаманскому стругу, на поднятой мачте которого развевался на ветру золотисто-голубой флаг с иконой Божьей Матери, сам атаман, в парадном, с золотыми пуговицами, кафтане васильково-синего немецкого сукна, поднялся на корму, где его уже дожидались священник с послушником Афоней. Отец Амвросий держал в руках Святое Писание, Афоня – горящую свечку из того запаса, что можно было тратить исключительно для церковных треб.

Собравшиеся казаки, разглядывая друг друга, недоуменно щурились, тут и там слышались удивленные возгласы:

– Эко, у тя, Семене, и рожа-то!

– Ты на свою посмотри!

– Ой… Игнате! Че с твоей рукой-то?

– Не видишь? Саблею какая-то тварь долбанула. Едва не оттяпала!

– Ой, братцы! А что такое вчерась было-то?

– Да не помнит никто. Вроде все как всегда, ушицу хлебали соленую!

– Видать, и впрямь случилось что.

– Любезные мои казаче! – перекрывая всех, громко прокричал Еремеев.

Летавший в собравшейся толпе гул тут же стих, щурясь от утреннего солнца, казаки выжидательно уставились на своего предводителя.

– Злое колдовство, насланное здешними волхвами, настигло нас вчера! – Атаман обвел всех пристальным взглядом и – уже тише – продолжал: – На соль заговор был наведен, порча, оттого схватились вы вчера друг с дружкою в драку, кой-кто – и за сабельки… хорошо, до пищалей да пушек не добрались!

– Господи, атамане! – выступив вперед, удивленно молвил Василий Яросев. – Рази тако может быть-то? Я вот, к слову сказать, ничегошеньки не помню!

– И я не помню! – Казачки вновь зашумели.

– И я!

– И я!

– Мы тоже не помним.

Еремеев повысил голос:

– И не должны помнить! Сказано вам: колдовство злое. А беде не верите… – насмешливо прищурился атаман. – Так друг на дружку взгляните-ко! Что видите? Ну?

Яросев поник головой:

– Ох, атамане… Неужто правда?

– Правда, казаче! – подняв над головою Писание, выступил вперед отец Амвросий. – Кабы не молитвы да крест святой, не знаю – угомонились бы? Верно, тогда только, когда друг друга бы перебили.

– Отца Амвросия благодарите, – зябко поежившись, подтвердил Иван. – Да Афонию-послушника… а девы ненэцкие – еще кой-кого… – Атаман быстро оглянулся на Маюни, скромненько примостившегося на носу струга.

– Вот что, дети мои! – Священник взволнованно перекрестил казаков Святым писанием. – Давайте-ко Господа нашего помолим да Святую Богородицу-Деву… за то, что к нам, сирым сиротинушкам, снизошли, от волхвовства поганого избавили! Миром Господу-у-у помо-о-о-олимся!!!!

Скинув шапки, казаки и девы разом повалились на колени, осеняя себя крестным знамением. Даже Аючей и ее компания – язычницы – и те поддались всеобщему искреннему порыву и так же слали молитвы… не только своим богам и покровителям-духам, но и Иисусу Христу, и Богородице. Раз уж они помогли, пусть тоже слова благодарственные получат. Да и не только слова…

Уже после молебна, как раз перед отправкою, Аючей и примкнувший к ней Маюни, в окружении языческих дев, за кусточками, принесли в жертву богам только что загарпуненную Аючей щуку – большую, зубастую.

– Верно, отец твой шаман был. – Кто-то из юных язычниц указал на привешенный к поясу остяка бубен.

– Не отец – дед, – грустно улыбнулся отрок. – Отец совсем молодым умер. Говорят – боги забрали, сам Нум-Торум.

– Оттого-то он и помог, ясно.

– И боги белых людей помогли!

– Это мы знаем, – кивнула Аючей, сверкнув черными очами. – Половина щуки – им. Всем богам – поровну.

– Справедливо, – оценил юный шаман. – Так и надобно делать, да-а.

…Струги неспешно плыли по длинному озеру с прохладной прозрачной водою – видно, здесь тоже били ключи, и это всех радовало. Казаки давно уже научились распознавать: коль вода в озере или протоке теплая, коричневато-зеленая, мутная – значит, водятся в ней и коркодилы лютые, и зубастые водяные драконы, и змеищи толщиной с бревно, и еще бог знает кто.

А холодную-то водицу этакие твари не жаловали, боялись, вообще холода не любили. Ведь и дома, на Родине, змеи да ящерицы уже по осени залегали в зимнюю спячку… так и эти – ужасные драконы о двух задних лапах, огромные рогатые ящерицы, невообразимого размера «коровищи» с длинными шеями и хищным взглядом.

– Злое волхвовское солнце дает жизнь всем здешним чудовищам, – сидя на корме рядом с кормщиком, вслух рассуждал отец Амвросий. – Не оно бы, не было бы и чудищ, все бы враз перемерзли, подохли бы.

– Правда и есть, отче. Подохли бы!

Поддакнув, Афоня Спаси, Господи вдруг высказал одну интересную мысль, весьма пришедшуюся по душе атаману, впрочем, и не только ему одному:

– А вот ежели б это солнце поганое потушить на какое-то время, выждать, пока все драконы сдохнут, а потом – опять зажечь! То-то рай был бы! Пшеничка бы вызревала, рожь…

– Тьфу ты, Господи! – неожиданно разозлился священник. – Уж кому-кому, а тебе-то, Афонасий, стыдно не понимать: сам же ведь и говоришь – солнце-то волхвовское, поганое, на погибель всему православному люду созданное! Погасить его, капища языческие разрушить – в том долг каждого христианина! Погасить! Чтоб не было больше никогда мерзкого творения Диавола! А ты предлагаешь – зажечь? Зачем? Душу сатанинским теплом тешить? Даже не душу – тело греховное… утробу.

Отец Амвросий даже вскочил на ноги, до чего разволновался, расчувствовался. Синие очи священника пылали жаром, пышные волосы растрепались, окладистая светло-русая борода победно топорщилась, в широких плечах играла недюжинная сила, несомненно направленная против всякого зла.

– Ох, отче… А ведь верно! – Устыдившись греховных собственных мыслей, послушник конфузливо потупил взор и покраснел столь густо, что казалось, об его щеки можно было бы зажечь свечу! – Господи, спаси, Господи, спаси… Прости мя, грешного.

…Озеро, по которому плыли струги, изобиловало мелкими островками, поросшими редкими сосенками и елями, и это тоже не могло не радовать: будет где на ночлег остановиться со всей безопасностью, напиться, выкупаться в прохладной водице, не опасаясь, что какая-то хищная тварь вдруг восхочет тобою поужинать. Никаких соглядатаев в небе не летало, правда, они могли запросто скрываться за деревьями, к каравану особенно не приближаясь.

Два зубастых дракона как-то появились на бережку, водили страшными головами, урчали, принюхивались, проявляя явный интерес к стругам. Пришлось шмальнуть из фальконетов – одному чудищу тут же оторвало башку, второму распороло брюхо – бедолага долго и жутко выл, пока кто-то его не загрыз наконец, но этого казаки уже не видали, уплыли.

После этого случая вся хищная зубастая братия держалась от каравана подальше, из чего атаман заключил, что драконы не так уж глупы и довольно быстро учатся… Чего никак нельзя было сказать о длинношеих травоядных «коровушках» с крупом величиной с боярские хоромы – те вообще не реагировали ни на что, вполне могли случайно раздавить струг своими огромными лапами или, махнув хвостом, разнести в щепки. Хорошо хоть, эти совершенно жуткие с виду тварищи – целая ходячая крепость! – не ели людей, да и вообще отличались довольно мирным нравом… правда, наряду с этим – и тупостью преизрядной. Корова – она корова и есть.

– Эй, атамане! Глянь-ко! – обернулся с носа впередсмотрящий Ондрейко Усов. – Вот так чуда!!!

– Левый борт – табань! – подскочив, закричал атаман. – Левее, левее берите!

Ну конечно, левее… куда уж левее-то, коли там хорошо видная мель, усеянная острыми камнями. Зато справа…

Справа был остров! Живой, тяжело дышащий, покрытый слизистыми чешуйками серовато-зеленой кожи, с длинной шеей, увенчанной несоразмерно маленькой головой, деловито обгладывающей верхушки высоких деревьев и папоротников.

– Черт! – выругался Еремеев. – И надо ж было ему сюда забрести… холодно ведь!

– Так он, видать, холода-то еще не почувствовал, – усмехнулся отец Амвросий… – Покуда до головы дойдет! Да и есть ли в такой головенке мозги? О-о-ой… Что творит-то!!!

Стоявшее наполовину в воде чудовище, не отрываясь от еды, вдруг махнуло хвостищем – то ли отгоняло кого, то ли так просто, от нечего делать…

Два струга выкинуло на мель, третий едва не разнесло в щепы…

Бабах!!! – рассерженно рявкнула пушка.

Что без приказа – понять можно, нервы не выдержали у казачков.

Пальнули – молодцы! – метко, вылетевшее из пушки ядро угодило чудищу прямо под хвост – вот смеху-то у казаков было!

А зверюга как жевала себе листочки, так и жевала, словно совсем ничего и не заметив! Да и правда, ну подумаешь, какое-то там ядро!

– Струги, струги перетаскивайте! – спрыгнув на мель, принялся распоряжаться атаман. – Фальконеты, пищали – заря-жай! В башку чудищу… целься! Да не вздумайте без приказа выстрелить: завалится, все под такой тушей и останемся!

Слава богу, чудовище не обратило никакого внимания на струги, на копошащихся около судов людишек. Ну, мелочь всякая суетится – что на них смотреть-то? Когда кругом так много вкусных мягких листьев, умм… умм… умм… А вот еще молодая кора!

Живенько – подгонять никого не надо было! – перетащив струги через мель, казаки с таким проворством заработали веслами, что за час пропыли верст десять… ну, может, чуть поменьше… А пока еще недалеко уплыли, услыхали позади жуткий вопль, переходящий в глухое урчание.

– Верно, напал кто-то на коровищу-то, – меланхолично заметил кормщик. – А струги-то поцарапали, атамане! Надо бы завтра все осмотреть.

Еремеев отрывисто кивнул – и без того знал, что многие суда требуют срочного ремонта:

– Дневку завтра устроим. Починим, ага.


«Коровищу» поминали недолго, да и назад особо никто не смотрел – вряд ли исполин вдруг бы погнался за стругами. А и погнался бы – так пушки на что? Отстрелили бы головенку живо!

Да все спокойно было позади… если не считать того, что вся рыба почему-то враз бросилась к берегам, а под водой появилось вдруг вытянутое – сажени в полторы – тело с длинной остромордой головой с усеянной мелкими зубищами пастью, с небольшим хвостом и ластами, словно у морских котиков или моржей. Таясь у самой поверхности воды, чудище целеустремленно плыло за стругами, благоразумно держась на почтительном расстоянии от судов. Не само по себе плыло, словно влитой, сидел на шее сей водной зверюги наездник, голова которого, в зеленом травянистом шлеме, едва торчала из воды. Впрочем, время от времени озерный всадник придерживал свою зубастую водную «лошадь» и, привстав, внимательно всматривался в уплывающий прочь караван.

…Казаки давно успокоились и почти до самого вечера плыли, присматривая местечко для ночлега. Расположившись на корме, Еремеев изредка посматривал в небо, крутя в руках уключину для весла.

Настя, выбравшись из «девичьего» шатра, подошла, уселась рядом:

– Пищалицу хочешь сюда приделать? Чтоб по драконам летучим палить?

– Ишь ты! – резко обернулся Иван. – Догадливая.

– Хорошо бы ее еще во-он на тот шест водрузить, ну, на носу который. – Настя показала рукой.

– На штевень, – тут же поправил кормщик.

Атаман отмахнулся:

– Целиться неудобно будет, в воду еще упадешь. Лучше б что-то вроде тележного колеса, а к нему – палка с уключиной. Что б и со струга вытащить можно было. Ах, жаль, нет у нас колес-то.

– Я могу сделать, – посмотрев вдаль, словно бы между прочим, заметила девушка.

– Ты?! – Иван изумленно дотронулся до шрама. – А ты умеешь, что ли?

– А нет, что ли? – подбоченилась Настя.

В карих, с зеленоватым отливом глазах ее заплясали дерзкие золотистые чертики.

– Я ж все-таки тележ… Мой батюшка мастерскими тележными владел! Вот я много чего умею…

– Ого! – ухмыльнулся кормщик. – Я смотрю, ты, Настена, у нас на все руки удала.

Посмотрев на корму, Еремеев нехорошо усмехнулся:

– Ты, Кольша, внимательней за направленьем следи, а то вона, на два лаптя от солнышка уже сбились.

– Ой! – прищурился не в меру разговорившийся кормщик, потянул весло. – И впрямь. Ничо, атамане, сейчас поправим.

– Тележное колесо не так-то и просто сладить, – между тем продолжала Настя. – Тут и глазомер нужен, и умение… Я – могу. Ой… не подумай только, что хвастаю. И в самом деле могу – только ты мне чертеж сделай.

– Сделаю, – с улыбкой кивнул атаман. – Прям у костра угольем и набросаю. Окромя чертежа, тебе еще что для дела надобно?

– Нож, топор, долото, тесало… Хорошо бы доски хорошие, ну, те, что для ремонта стругов… Немного и надо-то!

– Добро, добро, сыщем все, еще и людишек дам в помощь.

Девчонка замялась вдруг:

– Так, может, я и сама бы…

– Приказом не буду… Михейку Ослопа попрошу – не откажет. Согласна на Михейку-то?

– На Михейку? – Не выдержав, Настя хохотнула в кулак. – На Михейку – согласна! Только как бы он мне все не поломал, этакий-то медведюга.

– Не поломает, – с улыбкой успокоил Иван. – Он у нас и силен, и не глуп, да и рукастый – все, что покажешь, то и изладит.

Посмеявшись, Настя вернулась обратно к шатру: честной девушке с молодым мужчиной долго болтать не пристало.

Ах, конечно, Иван прекрасно понимал, кого бы хотела Настена себе в помощники… понимал, но не мог пойти, невместно то атаману! Возлюбленная тоже все хорошо понимала – не дура. Понимала, да… Но грустила оттого не меньше.

И, как вскоре оказалось – зря!

Вечером, тщательно рисуя на бересте чертеж, молодой атаман о чем-то толковал с отцом Амвросием, а потом с ним на некоторое время уединился – видать, что-то важное промеж собой обсуждали, даже Афоню-послушника прогнали подальше.

Священник первое время кривился, а потом махнул рукой, улыбнулся… видать, уговорил его в чем-то Иван. А и правда, чем он хуже Кольши-кормщика? Тот ведь с Авраамкой своей обручился тайно… Вот и атаман…

Уже темнеть начинало, да много времени все не заняло: Еремеев ни от кого не прятался, просто с чертежом берестяным подошел к Насте: пойдем, мол, что да как растолкую… Девушка со всей серьезностью кивнула, пошла…

А на дальнем струге уже поджидал их отец Амвросий в парадной, голубой, с золотым шитьем, рясе…

– Согласна ли ты, дщерь?

– Согласен ли, сын мой?

Вот так вот и совершили помолвку – буднично, в тайности, без гостей… Но как приятно было Насте! Девушка прямо сияла, да и Иван выглядел каким-то глуповато-радостным, так что даже священник не выдержал, рассмеялся:

– Э, ну и улыбка у тебя, Иване! Ну что – к кострам?

Атаман махнул рукой:

– Ты иди, отче… А мы пока тут… Вон, на лугу-то цветов нарвем.

…Настя выглядела не только счастливой, но и нарядной: белая, с вышивкою по вороту, рукавам и подолу, рубаха, синий сарафан с маленькими серебряными пуговицами, больше для красоты пришитыми, на ногах – красные татарские туфельки-черевички, украшенные мелким речным жемчугом. Все из Кашлыка трофеи!

Покачивался на мелких волнах стоявший у берега струг, сверкало оранжевым золотом клонившееся к воде солнышко – настоящее, родное… Другое – колдовское – солнце понемногу начинало пригасать, шаять, словно в костре дрова, да, как всегда вечером, переливаясь перламутрово-сиреневыми сполохами. И тоже ведь вроде бы ничего – красиво! Особенно – отражаясь в воде, вот уж настоящая сказка!

– Ах, до чего ж тут хорошо! – потупив взор, шепотом промолвила Настя. – И… просто не верится…

Она украдкой глянула на золотой, с загадочным синим сапфиром перстень, подаренный атаманом… да нет, уже не атаманом – суженым!

– Да… хорошо… славно… – Подойдя ближе, Иван обнял девчонку за талию, заглянул в очи – карие, с золотистыми чертиками…

Заглянул и кое-что в этих очах прочитал…

– Главное, мы тут одни… И цветы – вон…

Насчет цветов Еремеев был прав – на лугу их цвело множество, самых разных: розовый клевер, сиреневый иван-чай, желтые лютики, трехцветные фиалки, васильки, колокольчики, шиповник… А чуть ближе к рощице, средь соцветья ромашек, виднелись еще какие-то цветы, необычные, с распустившимися бутонами бархатисто-алого цвета и пряным запахом неги. Странные цветы… может быть, здешние, северные, порожденные жаром колдовского солнца?

Что же касается того, были ли влюбленные сейчас одни… Как посмотреть. Если вдруг заглянуть в небольшой омуток невдалеке от стругов, то там, глубоко в воде, можно было бы заметить мелкозубого ящера с ластами и вытянутой острой мордой. Ящер не ловил пастью рыбу, не выглядывал из воды, не смотрел плотоядно на Ивана с Настею, а просто сидел себе спокойненько, словно стреноженный, дожидавшийся своего хозяина конь.

Взявшись за руки, влюбленные шагали по колено в траве, кругом расстилалось разноцветье цветов, порхали бабочки и стрекозы, пели жаворонки, белели стволами березки.

– Словно у нас, в Усолье, – повернув голову, прошептала Настя. – Помнится, как-то на Ивана Купалу мы с девчонками на заливной луг пошли… А жарко было, мы сбросили с себя все да в речку – купаться… Только обратно собрались вылезать, глядь – а там парни! Не так просто пришли – качель ладят. А нам-то уже и холодновато стало, зуб о зуб стучит…

– И что? – улыбнулся Иван. – Прогнали парней-то?

– Не-а… – Девушка тихонько засмеялась. – Так, чуть в сторонке и выбрались… Парни глянули – аж чуть бревна в речку не упустили. А посмеялись да убежали! Ах, Иване, березки-то тут, ромашки… Прям как там, у нас!

– На наши места тоже похоже…

Атаман уселся в траву, потянул за собой Настю – девушка не сопротивлялась, уселась рядом, повернулась…

Приоткрытые губы влюбленных слились в поцелуе, напоенном запахом медвяных трав. Иван обнял суженую, погладил по плечам, по спине… спустил с левого плеча синюю лямку сарафана…

Закусив губу, порывисто сбросил с себя рубаху:

– Жарко…

– Мне тоже…

Сарафан полетел в ромашки, красные черевичики – в лютики…

Иван растянулся в траве, раскинув руки, и Настя, прикрыв глаза, прильнула к нему, с пылом целуя в губы…

– Ах, Иване… я так… так давно…

– Любушка моя… люба…

Каштановые локоны девушки упали атаману на грудь, в карих глазах сверкнули золотистые искорки, сквозь тонкую ткань рубашки обдало теплом, таким, от которого в прошлые времена Иван, верно, залился бы краской, а уж о Насте и говорить нечего!

Раньше, да… но не сейчас, не нынче!

– Подними руки, любушка…

Молодой человек медленно стянул с возлюбленной рубашку, отбросил в траву, кончиками пальцев лаская нежную шелковистую кожу… Вот волосы… вот нежная шейка… твердые ямочки позвоночника… еще одни ямочки, ниже…

Девушка застонала, снова прикрыв глаза:

– Ах, милый… ах…

Она не отворачивала лицо и ничего не стеснялась: чуть приподнявшись, сама положила ладони любимого на свою грудь, попросила:

– Погладь… так… так…

Потом перенесла теплые ладони суженого на талию, сама опустила руки вниз… прижалась животиком, пупком… со стоном выгнулась, чувствуя, как твердые и одновременно нежные объятья любимого уносят ее куда-то далеко-далеко в небо!

– Ах, милый…

– Люба моя, люба…

Как нравилась Ивану Настя! Всегда нравилась, еще с первой их встречи тогда, в Кашлыке. А уж потом… а сейчас… Смотреть в карие, такие родные глаза, гладить ладонями спинку, талию, ощущая жаркую кожу бедер, ласкать пупок… потрогать кончиком языка налившиеся соком соски, аккуратные, с мелкими пупырышками, от которых бросало в озноб… коричневато-розовые… ам! Сладкие, верно…

– Съем тебя сейчас! Всю!

– Это мы еще посмотрим, кто кого?!

Глаза девушки закатились, участилось дыхание, движенья стали порывистыми, страстными, словно того, что происходило сейчас, Настя ждала долгие годы… так ведь и ждала… И гладила теперь горячие плечи любимого, чувствовала его всего, и оттого было так приятно, так хорошо, так… что и не описать словами!

– Ах…

С приоткрытых, чуть припухлых губ сорвался слабый стон… Девушка затрепетала… И снова – стон… и закушенные почти до крови губы, орошаемые соленой терпкостью поцелуя, вроде бы такого греховного, но… такого долгожданного, такого, за который можно отдать всю себя… что сейчас Настя и делала, откровенно наслаждаясь – изгибаясь, подставляла под нежные пальцы любимого упругую, с налитыми соками грудь, ямочку пупка и еще те ямочки, что чуть пониже спины… Разгоряченное тело ее, столь хрупкое с виду, казалось Ивану настолько прекрасным, что молодой человек закрывал глаза – и боялся открыть! Не пропало бы все, не ушло! А вдруг – наваждение? Сон? И шарил руками… Вот – бедра, вот спинка, вот…

– Ага! А ну-ка… Ага…

Начинало темнеть, и терпкий запах цветов плыл в воздухе теплым благоухающим покрывалом, а длинные тени берез протянулись к стругам, словно протоптанные кем-то тропинки.

– Как пахнет! – расслабленно потянулась Настя. – На Ивана Купалу, на лугах, так же вот пахло, ах…

– Ты смотри, отцу Амвросию про Ивана Купалу не говори – обидится.

Молодой человек улыбнулся, погладил прильнувшую к нему девушку по плечам и, вытянув руку, сорвал багровый, с большими лепестками цветок, поднес к губам, понюхал.

На взгляд Ивана, никаким Иваном Купалой тут и не пахло, запах напоминал, скорее, распаренный березовый веник, с некоторой примесью дегтя или смолы. Впрочем, суженая почему-то считала иначе:

– Ах, сладкий какой аромат!

– Да ты понюхай лучше-то…

– Сладкий…

Девушка прикрыла веки, явственно ощущая аромат не столь уж и далекого детства… и словно оттуда, из детства же, в мерцающе-обволакивающем мареве сна выплыли вдруг бегущие среди ромашек подружки, те самые, из прошлых счастливых лет: пухленькая веселушка Агафья, задумчивая дочка лодочника Матрена, светлоокая Марьюшка… пономаря Патрикея дочь… или нет, пономаря дочкой все ж таки Агафья была… была… была…

А веники бы лучше в начале лета заготовлять, в конце-то совсем не тот веник, после первой же баньки лист летит, не держится – нет уже того, первозданного сока. Еще и замочить венички – казалось бы, такое простое дело – и то нужно умеючи, в нескольких водах, да вначале сполоснуть, вот тогда пойдет запах… такой, как сейчас: пряный и нежный запах березового листа, смешанный с шалфеем и чабрецом – эти травки можно тоже в кадку добавить, хоть многим то и не по нутру, а вот Иван любил… Зачерпнуть из кадки корцом, плеснуть на раскаленную каменку – и по всей баньке такой дух поплывет… плывет… плывет… перед глазами все плывет… тает…

Еремеев очнулся от плеска волн. Свет полной луны лился сверху прямо в глаза, а сам атаман почему-то лежал на дне узкой лодки… Даже, скорее, валялся, по рукам и ногам связанный! Голову ломило так, будто по ней колотили палками, приземистые фигуры гребцов раздваивались и словно бы колыхались в прохладном, пронизанном лунным светом воздухе…

Черт!

Стараясь не обращать на себя внимания, Иван пошевелил руками – связали надежно, нечего и говорить, молодцы… знать бы еще: кто вы? Хотя… догадки строить можно. Господи… Настя! Она-то где? Они ж на лугу вдвоем были, лежали в траве, тесно прижавшись друг к другу, нюхали багрово-красные цветы, пахнувшие баней…

Атаман повернул голову и увидел лежавшую позади себя Настю, девушка, похоже, спала, лежала недвижно и тоже – связанная. Вот так дела-а-а!

Пользуясь ярким светом луны, молодой человек присмотрелся к гребцам: длиннорукие сгорбленные фигуры с широченными плечищами и огромными головами, мощные челюсти – такими и сырое мясо – запросто! – маленькие, запрятанные под массивными нависающими бровями глазки.

Людоеды! Менквы! Тут и думать нечего, все очень хорошо видно… Значит, людоеды захватили их в плен, зачем – понятно. Сожрать, зачем еще-то! Для чего-то иного эти мерзкие тупые созданья пленных не брали… ну разве что девушек – позабавиться перед тем, как сожрать! Ах, Настя, Настя…

Надо что-то придумать, придумать что-нибудь… Иван едва сдержал стон: хорошо зная менквов, по поводу своей – и Настиной – дальнейшей судьбы молодой человек никаких иллюзий не строил. Нужно было просто вырваться и бежать, бежать, поначалу – куда глядели б глаза, лишь бы подальше от похитителей-людоедов… О Боже! Менквы, что же, умели долбить лодки? Что-то в их вонючих становищах ни одной лодки атаман лично не видел, да и другие казаки ни о чем таком не докладывали. А это ведь немалое искусство – не так-то просто сладить хорошую однодревку, прочную и вместе с тем легкую, вместительную. Да и управлять ею, особенно ночью, тоже не так-то легко.

Эта вот – довольно большой челнок, вместительный, кроме пленников, еще и двое гребцов менквов слаженно машут веслами… и еще должен быть человек на корме: направлять лодку широким веслом, задавать темп гребле.

Ну, вот он…

Еремеев приподнял голову… и вздрогнул, неожиданно для себя встретившись взглядом с сидевшим на корме неким запредельным существом – явно не менквом… а каким-то выходцем с того света… Ну и ну! Вот так кормщик! Весь какой-то высохший, на груди – ожерелье из змеиных и птичьих голов, а вместо головы – череп! Ослепительно белый, с пугающе пустыми глазницами… впрочем, нет, глаза все-таки имелись – обычные глаза, небольшие, сверкающие в свете луны пристальным вниманием и злобой.

Так это никакой не череп, ага… вернее, череп, но… Маска!

Сидевшее на корме челнока существо, недобро взглянув на пленника, внезапно подняло руку, что-то негромко сказало…

И веки Ивана внезапно налились тяжестью, голова же со стуком упала на днище лодки. Атамана вновь сморил сон, а Настя так и не проснулась.

Мерно гребли менквы, и узкий челнок неслышно скользил по темным водам озера, пока не свернул в узкую, заросшую по берегам непроходимым лесом протоку. Где-то впереди послышался угрожающий рев… Существо в маске-черепе, привстав, что-то гортанно крикнуло. Рев перешел в глухое ворчание, стих…

От этого рева Иван снова проснулся, но теперь уже вел себя похитрее, не дергался, не поднимал голову, просто слушал и – насколько мог – смотрел.

Сверху что-то блеснуло – свет луны отразился в ужасных, налитых кровью, глазах поганого чудища – омерзительного двуногого дракона с огромной, усыпанной зубищами пастью! В драконе этом, впрочем, ничего такого необычного не было, казаки уже повидали подобных немало и немало постреляли. Необычным было другое: широкий блестящий ошейник на толстенной шее зверюги! Ишь, как сверкнул… Господи… он что, золотой, что ли?

Чудовищная тварь явно подчинялась кому-то, кто-то закричал на нее из тьмы, словно погонщик на быка или лошадь… зверюга отошла, зашипела, отвалился, едва не упав в протоку, какой-то большой валун… за валуном протока продолжалась и дальше, только уже под землею, в длинной и узкой пещере, уходящей во тьму и освещенной тусклым пламенем факелов, отражавшихся в темной воде дрожащими оранжевыми звездами.

Сидевший на корме демон в маске из человеческого черепа, видать, снова почувствовал неладное, привстал и опять что-то крикнул… Атаман вновь впал в сон и уже не видел больше ни расширившейся пещеры, ни подземной пристани, ни вырубленных в скале ступеней, ведущих куда-то наверх.


Вырвавшись из лощины, сверкая саблями и наконечниками пик, летел по степи удалой отряд сотника Ивана Еремеева. Летел на врага – латных литовских ратников, с криками «За Русь-матушку!» и развевающейся небесно-голубой хоругвью с вышитым золотом изображением Божьей Матери.

– Постои-и-им за Русь! С нами Господь и Богоматерь!

Литовцы тоже что-то такое кричали, а где-то вдалеке, за кленовой рощицей, запоздало рявкнули шведские пушки. Выстрелы их опоздали, да и далеко они остались – слева, в балке… пущай! Латникам уже ничем уже не могут помочь…

А ведь могли бы! Коли б не хитрость сотника Еремеева – могли б… Впрочем, у Ивана и еще одна хитрость имелась…

Вот слева показался осинник, завалы, кусты…

– Труби! – на скаку обернувшись, яростно крикнул Иван.

Верный оруженосец Яким придержал коня и, выхватив рог, затрубил…

Кусты у бурелома зашевелились, грянул дружный залп, выбив из седел не менее дюжины литовцев! Вылетели из седел, повалились, грохнулись оземь – и латы не помогли. Да и не могли помочь – против мушкетной-то пули!

– С нами Господь!

Взмахнув саблею, молодой атаман повел свою сотню в атаку на поредевших врагов. Две рати сшиблись. Послышались крики ярости, зазвенели сабли… а вот кто-то выстрелил из пистоля…

Бабах!!!

Пуля пробила кирасу одного из литовцев, и буланый конь его, молодой, видать еще не привыкший к грохоту боя, заржав, помчался куда глядели глаза, унося с собой своего застрявшего в стременах всадника.

Вскоре все закончилось, даже быстрее, чем ожидал молодой сотник. Часть литовцев была убита, часть – сдалась в плен, уповая на милость победителей. Один из вражин – хмурый носатый немец-сержант в черненых латах, – отдавая Ивану палаш, спросил на вполне сносном русском:

– Как же так? Ведь у нас были пушки.

– Они-то вас и подвели. Сразу стрелять надо было!

– Я так и думал, герр капитан. Но… пан Владислав меня не послушал. Он ведь всех вас считает за быдло, неспособное к высокому воинскому искусству.

– Просчитался…

– Я вижу, герр капитан. Могу вас просить… э-э… принять меня и моих парней в свое войско? Обузой не будем, клянусь!

Еремеев вскинул глаза:

– Сражаться на нашей стороне? Что ж, буду рад видеть столь умелого воина в наших рядах, господин…

– Штраубе. Ганс фон Штраубе из Мекленбурга. Вы не расскажете о своей хитрости? Хотя… я уже догадался, йа-йа! Этот ваш… пе-ре-беж-чик… так?

– Так… Афоня его зовут, послушник, но тоже вот, как вы, – к нам подался.

Афоня тогда совсем мальчишкою был, никто не принимал за ратника – бродяжка и бродяжка. Оденет на плечо торбочку, ходит, подаяние собирает:

– Пода-айте Христа ради… Благодарствую, добрые люди, спаси вас, Господи.

Вот и к литовцам забрел – исполнял приказ сотника. Пан Владислав, командир вражеский, отрока сразу же допросить велел – человек-то с той стороны пришедший! Мало ли, видал что? Афоня и рад: все рассказывал, много чего видел. И где какие полки стоят, и где пушки… Еще и католические молитвы чел да прикидывался доминиканским монашком – уж такому-то сама Святая Дева Мария верить велела! Поверил и пан Владислав… А вот сержант Ганс Штраубе не поверил, раскусил перебежчика ушлый мекленбургский вояка, да только вот никто немца не слушал – а кто он вообще такой, чтоб пану командиру перечить?


– Пан атаман… эй! Да просыпайся же, господине!

Открыв глаза, Иван поднял голову, с удивлением разглядывая полутемную келью, с маленьким – едва пролезть кошке – оконцем под самым потолком, точнее говоря, сводом. Из оконца струился мягкий дневной свет, в углу же, у темного дверного проема, забранного плетеной циновкою, в высоком поставце, потрескивая, горел масляный светильник… блестящий такой, верно медный…

– Нет, атамане, – золотой!

– Что?

– Да-да! Из чистого золота. И у тебя золото будет… ежели правильно себя станешь вести!

Усаживаясь на узком ложе, Еремеев встретился взглядом с вошедшим в келью мужчиной в рваном, видавшем виды кафтане, босым… но – с висевшим на груди круглым сверкающим зерцалом.

– Тоже золото!

Щелкнув по зерцалу ногтем, мужчина оперся о шершавую, сложенную из обожженных на солнце кирпичей стенку, глядя на пленника со странной смесью пренебрежения, надежды и страха.

Бледное лицо, мосластое, вытянутое, словно морда давно некормленого мерина, реденькая рыжеватая бороденка, хитроватый прищур маленьких глазок…

– Карасев! Карасев Дрозд, – спокойно произнес атаман. – Так вот ты у кого, казачина.

– Здрав будь, атаман. – Шагнув вперед, Карасев поклонился. – Хорошо, что признал. Поговорим?

– Поговорим, – пожав плечами, покладисто согласился Еремеев. – Только ты это… руки-то мне развяжи… да и в нужник охота. Сколько я уже здесь?

– Не так уж, атамане, и много. – Задумчиво кривясь, предатель зачем-то оглянулся на дверь… точнее – на циновку, двери-то вовсе не было!

И так посмотрел, будто за этой циновкою кто-то стоял, кто-то такой, кто имел право здесь что-то решать…

– В нужник, говоришь? Добро, идем… Там проводят.

Провожатыми оказались все те же менквы – большеголовые, злобные и тупые. В корявых, больше похожих на медвежьи лапы, руках их виднелись короткие, с каменными наконечниками копья.

Дверной проем выходил прямо в пещеру, к воде, – стражи приняли пленника сразу, ощетинились копьями, повели – недалеко, впрочем.

Карасев лично развязал атаману руки, ноги же так и оставались связанными, крепкие веревки позволяли делать лишь ма-аленькие шажки – далеко не убежишь, да и… пока развяжешь… Нож бы!

Столь же быстро и молча менквы привели Ивана обратно в келью. Следом, малость помешкав, зашел и предатель… И опять атаман почувствовал чье-то присутствие за циновкой…

– Ты о ноже-то не думай, атаман, – ухмыльнувшись, неожиданно посоветовал Дрозд. – И о побеге не думай – не выйдет. Мысли твои тут – как на ладони для всех…

Тут Карасев замялся, а пленник продолжил:

– Ты хотел молвить – для всех волхвов, так?

– Ну… так, – быстро глянув назад, бросил предатель.

Иван погладил ноющий шрам:

– Я так мыслю – это те, о ком говорил наш остяк Маюни. Злобные колдуны сир-тя?

– Никакие они не злобные, просто себе на уме, – опасливо скривился казачина. – Сир-тя… да, так они себя и называют… с этаким придыханием – си-ирх-тя…

– Си-ирх-тя, – негромко повторил атаман.

– Да, вот так – похоже. – Карасев снова посмотрел на циновку, повернулся все с той же ухмылкою – то ли глумливою, то ли испуганной. – Это очень и очень могущественные волхвы, атамане! Вам с ними не сладить. Сам видал уже: тварями зубастыми владеют, будто скотом, людоедами помыкают, мысли могут читать! А уж золота у них…

– А вот это славно! – громко расхохотался Иван.

Чуть помолчав, снова повторил:

– Золото – это славно!

И, продолжая беседу, резко сменил тон:

– Тобой, я вижу, тоже помыкают: как людоедами…

Переветник дернулся и гордо выпятил грудь:

– Мной не помыкают! Я им служу! Как многие наши служат иным царям – свейским, литовским… Вот, к слову, Курбский, пресветлый князь…

– Ты, казачина, Курбского-то с собой не равняй! – повысил голос пленник. – Кто ты, а кто он? Он хоть князь да и Стефану Баторию служит, хоть и врагу, а мужу уважаемому, воину доброму… А ты вот служишь кому?

– Я ведь сказал уже! – нервно взвизгнул предатель. – Великому волхву сир-тя! Могущественному царю царей.

Еремеев пожал плечами:

– Ну служишь – и служи, кто бы против? Может, мы с казаками тоже б к нему на службу пошли… коли, ты говоришь, золота у него много. Вон и на тебя не пожалел!

– То – награда! – Склонив голову, Дрозд благоговейно погладил зерцало, в коем отражались горящий светильник и льющийся из оконца свет.

Циновка дернулась, вроде бы от ветра, хотя никакого сквозняка молодой атаман не чувствовал.

Стоит, стоит кто-то! Ла-адно, посмотрим, какой ты волхв… и как мысли читать умеешь! Прячешься? Значит, боишься? Или не время для встречи пока? Не время для встречи… Но золото бы – очень даже неплохо… очень хорошо… Золото… Золото! Золото!

Это слово пленник мысленно повторил про себя несколько раз, словно заучивающий азбуку школьник: «Аз, буки, веди, глаголь…»

– Золото будет и у тебя! – «посовещавшись» с циновкою, радостно напомнил предатель. – Я говорил уже!

– Так зачем было меня захватывать? – погладив шрам, неподдельно удивился Еремеев. – Договориться не проще было бы? Чем цветы колдовские сажать? Пришли бы ко всем казакам… посольство бы прислали… Ась? Что замолчал-то?

– Думаю, как сказать…

Атаман прищурился: ага, думаешь ты… Подсказки ждешь – так вернее.

Снова дернулась циновка. Плетенье-то так себе, из травы болотной… А что, дверь-то поленились сделать? На стражу, людоедов тупых, на колдовство свое понадеялись?

– Казаки, атамане, великим сир-тя не нужны, – вдруг ухмыльнулся, выставив вперед босую ногу, Дрозд. – Им только ты нужен.

– Зачем? – быстро поинтересовался Иван.

– О том скоро узнаешь. Не сейчас. Когда придет время. А сейчас – отдыхай. Скоро еду принесут, питье. Чувствуй себя гостем… а бежать не пытайся, не выйдет!

Еремеев покривился:

– Руки-то хоть развяжите. Коли уж гость…

Дернулась циновка.

– Развяжу, – живо подскочил переветник.

Подскочил, выхватил из-за пояса какой-то странный широкий ножик – медный, что ли? – и старательно и долго перерезал им веревки, даже утомился, бедолага, вспотел.

А ножики-то у них не ахти… Ладно! Покуда не думать! О золоте разве что… Да, о золоте. Золотой идол. Есть ли?

– Золотой идол – великое божество Темного солнца! – вдруг упав на колени, торжественно провозгласил Карасев. – Увидеть его – то честь великая, не каждому выпадает… Вот коли будешь достоин, тогда…

Циновка заколыхалась, словно от ветра… И впрямь – явственно потянуло сквознячком!

– Ладно, атамане! – поднявшись и отряхнув порты, молвил обычным своим голосом Карасев, без всякого почтения и страха.

Если что в нем и слышалось, то лишь безнадега… смешанная с определенной надеждой. Интересно… Колдуны всегда мысли читают?

– Хозяева-то твои, что ж, сапог для тебя не нашли?

– Дождешься от них, ага! – с неожиданной досадою выпалил Дрозд. – Скряги, не хуже Семена Аникеевича Строганова! Ой… но тебе, атамане, уж в этом не сомневайся, все что хочешь дадут. Особливо ежели скажешь, что со многими сильными мира сего знаком: с боярами столбовыми, думными дьяками, богатейшими купцами…

Иван приосанился:

– Я и к самому государю был зван когда-то!

– Вот-вот! Об этом тоже скажи.

## Глава XII. Лето 1583 г. П-ов Ямал. Праздник двух солнц

После ухода предателя Иван погрузился в долгую задумчивость, коей не прервал даже довольно сытный обед из печеной рыбы и жаренной на вертеле дичи. В качестве питья подали обычную воду и даже оставили кувшин в келье: вдруг да гость-узник захочет попить?

Пищу приносили стражники-менквы, договориться с которыми не представлялось возможным: они просто не понимали слов, а меж собой общались какими-то краткими криками, рычанием – да и то редко. Верно, колдуны сир-тя полностью подчинили себе сумрачное сознание людоедов, превратив их в некое подобие злобных цепных псов.

Не убежишь!

К тому же выход из пещеры, в протоке, сторожил свирепый дракон – жаль, пищали с собой у пленника не имелось, а то бы…

Итак – он зачем-то нужен колдунам, для того и похитили. Хорошо – не голого. В портах, в рубахе, в сапогах, но без кафтана… Что-то Иван совсем не помнил, как одевался… успел сам. Или – одели?

И нужен – он один, казаки так, мясо, их, скорее всего, перебьют или стравят промеж собой, наслав какое-нибудь коварное заклятье, как проделывали уже с солью.

Что же касаемо самого атамана, то, верно, здешние волхвы собрались привлечь его на свою сторону с помощью злата. Все просто. Могут еще надавить, используя Настю, если поймут, что девушка Еремееву так дорога… Да поймут, что тут понимать-то? Тогда… Иван погладил шрам… Тогда, может быть, нужно сделать так, чтобы их с Настеной связь выглядела случайным прелюбодеянием и не больше, что на самом-то деле до этой девушки – падшей порченой девки – атаману нет совершеннейше никакого дела. Так? Не совсем… Раз нет никакого дела, тогда к чему кормить и содержать пленницу? Гораздо проще деву просто убить, коли никакой особой ценности та не представляет… убить или отдать менквам, швырнуть, словно собакам кость, – вот вам за верную службу, пользуйтесь!

Нет, так тоже не пойдет, не годится… пусть Настя в глазах колдунов будет как есть – суженая, будущая супруга. Пусть, если захотят, и через нее надавят, все лучше, чем просто избавиться от девчонки.

Сир-тя вовсе не дураки, не-ет, будут использовать все слабости пленника… и их, эти слабости, нужно колдунам показать, выпятить. В первую очередь – злато, потом – власть, а затем уж можно и Настю. Чтоб не убили сразу деву, чтоб придерживали на всякий случай… А случаи могут быть разные! Не так-то и далеко казаки, а дракона зубастого, что вход сюда стережет, легко из пушки завалить можно, даже из фальконета… из пищали – если попасть в голову.

Бежать, бежать… только вот как? А сперва согласиться на предложения колдунов, ведь они же будут что-то предлагать, перебежчик Карасев Дрозд явно дал понять это. Согласиться, да… Но волхвы могут потребовать сделать что-то этакое в подтвержденье согласия, что-то такое, на что не будет никакой возможности согласиться. Тогда главное – потянуть время. Но и не затягивать, высмотреть все, побольше узнать… хоть через того же Карасева. Не очень-то он и жалует своих новых хозяев, скрягами вон называл… когда за циновкою никого не было. Значит, не всеведущи волхвы здешние, не всесущи! Да, правда и есть, что они, боги, что ли? Ну, наделены какими-то знаниями, колдовать умеют. Так мало ли колдунов да ведьм по городам и весям?! И что? Церковь святая православная всех таких – к ногтю! А в немецких землях их и вообще на кострах жгут – много не наколдуешь. Вот ведь и эти… солнце второе зажгли, а допрежь того – сюда, на север дикий, бежали. Боялись кого-то! Значит, не всемогущи, не-ет, шалишь, брат! Думается, и мысль не каждую подслушать могут, и не издалека, вблизи только… А о соли издалека услышали – так это потому только, что каждый казак о ней думал, мало того – мечтал, болтал с дружками.

Иван вдруг тихо засмеялся, как человек, вдруг осознавший очевидную вроде бы мысль, раньше почему-то не приходившую в голову. А ведь при всем их колдовстве волхвы напрямую на него влиять не могут! Иначе не пытались бы договориться, не держали здесь, не прощупывали с помощью Карасева – просто заколдовали бы как менквов да приказали что надо. Но, ведь нет этого, нет! Значит – не могут, значит – не так уж и хитры.

На следующий день, с утра уже, в келье вновь появился Дрозд. Вошел как положено, постучав, поклонился – уважение оказывали… не этот шпынь, хозяева его – колдуны.

– Здрав буди, господин атамане.

– Что? – едва скрывая презрение, ухмыльнулся Еремеев. – С утра уже пришел с разговорами?

Карасев охотно кивнул:

– А почто, атамане, зря время тратить? Ты меня слушай, слушай, я скажу, како надобно сделать, скажу…

Маленькие глазки предателя сияли торжеством, мосластое лицо кривилось какой-то слащавой улыбкою, Дрозд то лебезил перед атаманом, то, хорохорясь, хвастался могуществом своих новых хозяев и от всего этого делался столь мерзким, что вызвал недюжинное желание съездить кулаком по физиономии, от чего Еремеев еле-еле сдерживался, понимая, что если он и может получить от кого-то хоть какие-то сведения – так это только от перебежчика. Ну не от менквов же!

– Говори, говори. – Сделав над собой усилие, Иван поощрительно махнул рукою. – Про злато перво-наперво расскажи. Говоришь, много его, злата?

– На нас с тобой хватит, атамане! – с некоторым оттенком панибратства ответствовал переветник. – И еще останется.

Нынче Карасев был без своего украшения – золотого зерцала, – видать, надевал его только в торжественных случаях, к примеру – при первой встрече с пленником. Нужно же было произвести впечатление!

– Есть, есть у волхвов золотишко, – усевшись по-татарски, скрестив под собою ноги, потирал ладони Дрозд. – В том не сумлевайся.

Еремеев вмиг изобразил на лице самую искреннюю заинтересованность:

– А откуда они берут? Неужто на здешних реках моют?

– На здешних, – предатель непроизвольно оглянулся и продолжал уже чуть тише: – Но где точно – не ведаю, да и не любят колдуны о том говорить, золото для них как для нас Крест Святой!

– Тебя, я вижу, уже крестили, – хмыкнул Иван.

– Доверяют просто, – ухмыляясь в рыжеватые усы, обиженно дернул веком Дрозд. – А разговоры о злате не любят, чужих – так сразу же убьют.

– При тебе кого убивали?

– Да не видал тут никого чужого… Просто мыслю тако!

– Мыслитель!

Стальные глаза Еремеева смотрели на переветника внимательно и строго, будто бы ведал атаман что-то такое, от чего собеседник его вдруг покраснел, потупился, да вдруг, вскинув голову, бросил с обидою:

– Ежели ты про татарина думаешь – так то не я… Не я его, говорю. На лодке мы плыли, в кустах нашли… А из протоки змеища огроменная выскочила, татарина прямо в пасть, в кольца. Я – к берегу и бежать. Думал – упасся, ан нет! Там-то, в лесу, дракон летучий меня когтищами и схватил, понес куда-то… сюда вот, в град волхвовской притащил.

Карасев передернул плечами.

– Ужас! Вот тако я в плену и оказался. Думал сперва – убьют… Ничо! И тут можно жить, волхвы меня речи своей обучили, при себе оставили…

– Конечно, конечно, – покивал Иван. – Ты ж им все рассказал, все выложил.

– Они ж мысли читают! – Предатель дернулся и вдруг шмыгнул носом. – Правда, не все.

– Как это – не все?

А вот об этом Еремеев и сам уже догадался, рассудив, кабы могли бы колдуны все его мысли читать, так не стали бы подсылать переветника да за циновкой прятаться – и без этого все, что нужно, узнали бы.

Карасев от прямого ответа на столь важный вопрос уклонился, снова заговорил о золоте, о богатстве, о власти… а потом вдруг спросил:

– Так ты со мной, атамане?

– Ты хотел сказать – с волхвами.

– Нет, господине, – перекрестившись, ухмыльнулся Дрозд. – Я сам по себе. Что мне выгодно, то и делаю.

– С колдунами – выгодно?

– Пока – да, а там видно будет. Да не сумлевайся. – Переветник перешел на шепот: – Я тя научу, как себя с ними вести. Не все у них колдуны, да и хороших-то волхвов тут мало: почитай, раз, два – и обчелся. Что уж и говорить – деревня!

– Деревня, говоришь?

Погладив шрам, атаман посмотрел на предателя с легкой задумчивостью, сплюнул и, словно бы между прочим, спросил:

– А много ль у них городов, укреплений… Столица их где? О солнце колдовском что ведаешь?

– Ничего такого не ведаю, атамане, вот те крест! – истово перекрестился предатель. – Воли-то особой мне тут не дают. В оковах да под замком не держат, но и ходить разрешают не везде. Я ведь тут роблю – кирпичи из глины леплю, хоть кое-какое доверие от главного здешнего волхва заслужил.

– Это за что же?

– Так. – Дрозд посмотрел в сторону. – Нраву я доброго.

– Значит, ни о волхвах, ни о солнце не знаешь… Вот это хоть селенье – большое?

– Да не маленькое… – Пожав плечами, предатель пригладил бороду. – Но не такое уж и большое. Думаю, городов у них вообще нету, одни деревни.

– Так в этой-то сколько домов?

– У главного волхва – домище. – Карасев принялся загибать пальцы. – Большой такой дом, стра-ашный, ты, атамане, его сам увидишь вскорости. Еще с полдюжины домов поменьше – хижин, но с усадьбами, огородами. Отдельно для молодых воинов – особый дом, не всякий туда войти может, бабам так и подавно запрещено. В своем роду парни девок не трогают, считают за зло, а невест присматривают в соседнем селении.

– Понятно, – кивнул Иван. – У самоеди да у вогуличей-остяков бывает тако. Дикий народ!

– Могучий!!! – Карасев встрепенулся, даже плечи расправил, будто речь вдруг зашла о чем-то родном. – Ты, атамане, всей-то их силы не видал еще! Драконы зубастые, летучие ящеры у них заместо псинищ цепных, людоеды – в рабах…

– Видал я драконов, – презрительно прищурился атаман. – Один выстрел – вот того дракона и нету. Да и сильных-то колдунов – сам сказал: раз, два – и обчелся. А что, окромя колдовства, волхвы чем живут?

Дрозд повел плечом:

– Да по-разному. Крестьянствуют – рожь, пшеницу, овес выращивают, да огороды еще… Говорят, по три урожая в год собирают, землица-то благодатная. Охотятся еще, рыбу ловят. Парни младые за доблесть чтут шкуру дракона добыть! Не большого, конечно, малого. Ну, иногда и травоядную зверюгу завалят – мяса надолго хватит.

– И что, ящериц огроменных они на копье берут?

– Мелких – на копье, крупных драконами травят.

– А золото! Золото-то у них откуда?

Дрозд обхватил голову руками и болезненно скривился:

– Ты ж спрашивал уже, атаман! Не ведаю я. То их тайна великая, спросишь – голову вмиг оторвут!

– Ясно, ясно, – успокоительно покивал Еремеев. – Ты не волнуйся этак, лучше точно мне скажи: я им зачем сдался-то?

– Как зачем? – Переветник удивленно развел руками. – На свою сторону хотят привлечь, как вот меня. Служить себе заставить! Не согласишься, лютою смертию казнят – отдадут на растерзание дракону… А согласишься – злато, девки, власть – все у тебя будет!

Выслушав, атаман расслабленно присвистнул:

– Злато, власть… Звучит заманчиво. Ты говорил, остальные казаки им не нужны?

– Не нужны, господине. Рабов у них полно, им атаман нужен.

Чуть помолчав, Карасев прищурил глаза и, расправив плечи, спросил, не чинясь, прямо:

– Коли ты, атаман, согласен, так я живенько волхву главному передам – дале он сам с тобой говорить будет.

Еремеев задумался, погладил на виске шрам, посмотрел куда-то в угол затуманенным взором:

– Со мной дева была одна…

– Про деву ничего не знаю, вот те крест! – тут же заверил Дрозд.

Атаман покусал губу:

– А что тут обычно с пленницами делают?

– Что и везде, даже еще похуже. Думаю, с твоей еще ничего такого сотворить не успели. У главного волхва об ней сам спроси.

– Так когда?

– Про то только сам волхв и знает. – Набычившись, переветник вдруг вскинул глаза. – Ну, так что передать? Согласен?

– Да согласен, согласен, – быстро заверил Иван. – Коль угодил, как кур в ощип, так чего уж теперь ерепениться-то?

После ухода предателя Еремеев еще раз со всем вниманием осмотрел свое узилище, даже выглянул было за циновку… однако, наткнувшись на злобный взгляд караульщика-менква, поспешно убрался обратно. Запустит еще дубиной, чучело безмозглое!

Стены кельи были сложены из коричневато-красного кирпича-сырца, такой, видимо, и лепил переветник Карасев, маленькое квадратное оконце выходило в небо. И черт с ним! Все равно не пролезть.

Измерив шагами узилище – вышло пять на восемь шагов, – пленник в задумчивости уселся на ложе, из толстых досок-отщепов, узкое, накрытое грубой тканью – сермягою. Больше в келье ничего не было, ни скамейки, ни даже стола. Глиняную миску, в которой ему принесли еду, Еремеев поставил в угол и вот теперь не поленился, взял в руки да внимательно рассмотрел. Уродливая оказалась мисочка, кривая: что же, волхвы гончарного круга не ведают? А выходит, так…

…Карасев заявился лишь на третьи сутки после того разговора, весь при параде, важный – на груди золотом сверкало зерцало! Явился не один – с воинами, и на этот раз это были не менквы! Двое мускулистых молодых парней, всю одежду которых составляли набедренные повязки, широкие, с золотыми бляшками пояса да плетеные передники. На вид парни сильно походили на остяков или ненэй ненэць, разве что были чуть повыше да пошире в плечах. Плоские лица, узкие, с небольшой горбинкой носы, жесткие волосы цвета воронова крыла, покрытая загадочными рисунками бронзовая от солнца кожа. В руках воины держали короткие – размером в сажень – пики. У одного наконечник был из камня, у другого – из какого-то металла, скорее всего из бронзы.

«Господи, – ухмыльнулся про себя Иван. – Они ведь ни пороха, ни железа не ведают! Волхвы, мать их за ногу… Дикари, как есть – дикари!»

Выбравшись из подземелья по вырубленной в скале лестнице, вся процессия оказалась на небольшой площади, вокруг которой зеленели аккуратно огороженные грудами серых камней огороды, вдалеке же синел лес, а что было дальше, за лесом, то атаман не видел. Жалко, трубы подзорной под рукой не имелось… да и кто б позволил смотреть?

Меж огородами, там и сям, располагались крытые соломою хижины все из того же высушенного на солнце кирпича, а за хижинами…

За хижинами виднелось нечто такое, от чего узник слегка обомлел и даже попятился, пока не рассмотрел, в чем тут дело. Попервости-то показалось, будто прямо на него пялился огромный ящер с усыпанным квадратными шипами хребтом и длинным, тоже увенчанным устрашающими шипами хвостищем, каковой вполне можно было использовать вместо тарана при взятии вражеских крепостей! Забранная в костяной панцирь голова чудовища торчала как-то несуразно… неподвижно… да и хвост не дергался… лежал на деревянных подпорках! А вместо лап виднелась кирпичная стенка. Господи – это же просто дом! Большие и длинные хоромы, а шкура ящера – просто крыша! Надо сказать, весьма искусно выделанная.

Покрутив головой, Иван заметил еще одни, подобные же хоромы, с натянутой на крышу чешуйчатой шкурой какого-то водного хищника, с укрепленной прямо над входом вытянутой зубастою мордой. Вокруг сих хором бегали, метали копья, боролись молодые бронзовокожие парни…

«Дом воинов», – вспомнив разговор с Карасевым, догадался атаман.

В дом воинов его не повели, Дрозд, не оглядываясь, свернул на широкую утоптанную тропу, ведущую к «шипастым» хороминам, перед входом, остановясь, поклонился и, обернувшись, велел ждать.

Господи, вот позорище-то!

Еремеев едва удержался, чтоб не плюнуть, увидев, как предатель, опустившись на колени, буквально вполз в хоромы… и так же – пятясь – выполз. Недолго пришлось ждать!

– Заходи, атамане, – стряхнув пыль с колен, махнул рукой Карасев. – Великий волхв ждет!

Иван подбоченился:

– Это что же, и мне так вот вползать?

– Коли уж хочешь оказать почтение, то…

– Я не червь! – Гордо тряхнув головою, Иван решительно направился к мертвой башке ящера, под которой висела циновка, прикрывающая вход.

Господи… даже дверей у них нету! И эти дикари еще чего-то хотят?

– Атамане, ты поклонись хотя бы! – запоздало выкрикнул Дрозд, опять опустившийся на колени – видать, собирался вползти в хоромины следом за узником.

– Здрав будь, боярин! – Войдя, Иван все же из вежливости поклонился, так, слегка.

После ярких солнц в хоромине – вытянутой и длинной – казалось темным-темно, хотя дневной свет проникал через отверстия в крыше, точнее – в шкуре. Да и светильники по обеим сторонам горели тусклыми разноцветными огоньками: синими, зелеными, красными…

«Ишь ты! – подивился про себя Еремеев. – Миски не могут сделать, а это… да и плошки-то, похоже, из чистого золота! И треножники… нет, те все-таки медные».

– Падай! – не поднимаясь с колен, прошипел позади Дрозд. – Падай ниц, говорю… Ну или хотя бы кланяйся!

Иван обернулся:

– Так ведь вроде поклонился уже. Да и никого тут не вижу.

– Туда, за циновки, иди… Слева, где синие огоньки светят.

– Дорожка, значит? – погладив шрам, улыбнулся пленник. – А ты что вперед не идешь?

– Не положено то, не можно. – Предатель набычился, но с колен так и не встал. – Пойду за тобой следом.

– Ты, верно, хотел сказать – поползешь?

Язвительно усмехнувшись, атаман спокойно зашагал вдоль синих светильников, чувствуя, как позади, поспешая, пыхтит-ползет Карасев.

Хмыкнув, Иван замедлил шаг, обернулся – вовсе не потому, что собирался подождать переветника, просто спросил с затаенной усмешкою:

– А что воины-то за нами следом не пошли? Волхв не боится? Руки-то у меня развязаны, а охраны никакой.

– Тьфу ты, тьфу-ты! – испуганно заплевался предатель. – Тсс!!! Никогда больше так не говори. Здесь, в хоромине этой, повсюду глаза и уши, всюду стражи… отравленные кинжалы, копья острейшие, стрелы заговоренные…

Ага, отметил для себя Еремеев, луки у них все же есть.

– Ну, не стой, атамане, – яростно зашептал предатель. – Иди же! Великий волхв не любит ждать.

– Так идем, ты что застыл-то?

– Поклониться не забудь… А лучше – на колени пади.

– Ага, как же!

– Ой, Господи, Господи… вот ведь гордыня-то… Все! Пришли уж. Вон туда, прямо за занавесочку, заходи.

Спрятав презрительную усмешку, атаман отдернул рукою циновку… и вдруг получил сильнейший удар!

Словно бы кто-то хряснул ему по лбу дубиною или уж, по крайней мере, здоровущим – словно у Михейки Ослопа – кулаком, да с такой силою, что аж искры из глаз!

Иван так и сел, словно оглоушенный бык, едва не повалился навзничь. Некоторое время так и сидел, мотал головой, ничего не понимая: вроде никто его и не ударял, ничья тень прочь не метнулась, да и на голове – узник ощупал тщательно – не угадывалось ни крови, ни шишки… Да и в мозгах вдруг перестало шуметь. Господи… что ж это такое было-то?

В разгоняемой оранжевыми огоньками светильников полутьме вдруг послышался голос… потом – скрипучий нехороший смех.

– Великий волхв приветствует тебя, – зашептал на ухо Дрозд. – Глаза-то подними, атамане.

Иван вскинул голову, посмотрел вверх – именно оттуда и слышался голос. На высоком, поблескивающем золотыми бляшками троне, почти под самой крышею, сидел человек в длинных, с отливом, одеждах, на руках и ногах его переливались златом массивные браслеты, грудь украшало драгоценное ожерелье из маленьких золотых черепов, и такой же череп скалился, белел из-под лисьей шапки. Снова мертвая голова… вернее сказать – маска.

Ох, какой жуткий холод сквозил из-за той маски, как страшно сверкали запрятанные в пустых глазницах глаза!

Атаман попытался было подняться на ноги, но что-то его не пускало, пришлось так и остаться сидеть. Что ж, пусть – в ногах-то правды нету.

– Приветствую тебя, волхв!

Жмущийся позади толмач – переветник – что-то забормотал: перевел, видимо.

Из-под черепа вновь послышался голос – неприятный, скрипучий, уверенный, голос человека, привыкшего повелевать.

– Великий волхв говорит, что мог бы уничтожить тебя одним взглядом, – перевел Дрозд. – И ты уже это почувствовал.

Ага, набычился Иван, так вот что это было! Однако…

– Великий волхв рад, что ты все осознал. И еще он сказал, что, может быть, когда-нибудь обучит тебя их речи… но пока еще – рано. Такую честь надобно сперва заслужить.

– Ты заслужил…

– Я ж говорил – они мне доверяют!

– Угу, угу… Что он там еще говорит?

– Ой… – Опомнившись, предатель испуганно икнул. – Спрашивает, в самом ли деле ты знатного рода? Отвечай правду, волхв сразу же распознает ложь.

– Конечно, знатного, – повел плечами Иван. – Из детей боярских я, чего тут скрывать-то?

– И ты вхож к своим высшим вождям?

– Чего-чего ты сказал, Дроздище?

– Хм… – Толмач на секунду задумался. – Царь-батюшка тебя жалует ли? Строгановы? Купцы? Ну, мы ж говорили уже про то.

– Вот так и скажи.

Карасев послушно перевел и, выслушав в ответ длинную тираду, повернул лицо к Еремееву:

– Великий волхв спрашивает, будешь ли ты служить ему верой и правдою в обмен на их покровительство, злато и власть?

– Передай – я много попрошу злата! Хватит ли?

В ответ из-под черепа послышалось жуткое карканье – по всей видимости, великий волхв изволил смеяться. А отсмеявшись, что-то проскрипел.

– Говорит, злата у них для тебя хватит. Только исполни в точности то, что они велят.

– Они?

– Над сим волхвом еще другие волхвы есть – чином постарше, могуществом колдовским побогаче.

– Так что я должен делать-то?

Волхв говорил, скалясь своей жуткой маскою-черепом, Карасев переводил, иногда запинаясь, то ли от страха, то ли от неумения, но, в общем, картина вырисовывалась весьма нехорошая. Как понял Иван, с недавних пор волхвам становилось все теснее в своей земле, да и, имея такое могущество, можно было бы попытаться завоевать и другие царства, подчинив своей злой воле воевод, купцов богатых, бояр… и, страшно подумать, – самого государя!

– Так почему ж только нашу-то матушку-Русь?! – не выдержав, выкрикнул Еремеев. – Другие-то земли чем для вас хуже?

– Просто они дальше, – негромко пояснил Дрозд.

– Дальше? – Узник засомневался. – А татары? Кучум?

– Так вы первые сюда явились, говорит волхв. Пришли бы татарские рати – пошли бы на татар. Только потом все равно на Русь повернули б!

– Да что их туда так тянет-то?

– Проведали кое-что… но об этом тебе не надобно знать.

Иван сглотнул внезапно набежавшую слюну:

– Понятно. А другие страны? Речь Посполитая, Швеция, Дания?

– Дотянутся руки и до них, и очень быстро. Но сперва раз уж так вышло – Русь.

Вот тут, как понял узник, великий волхв сир-тя наконец-то перешел прямиком к делу, переветник едва успевал переводить:

– Сначала ты уничтожишь своих воинов – они не нужны, мы поможем тебе, укажем как. Вместо них в твою землю пойдут те, кто должен пойти. Ты должен ввести их к воеводам, к боярам, к купцам…

Иван прикрыл глаза – замысел колдунов засиял перед ним во всей своей пугающей ясности: используя свои гнусные чары, сир-тя задумали подчинить своей власти все страны, и начнут они с земли русской. Просто околдуют всех влиятельных людей, власть, заменят Бога на идолов… Кровушку, если надо, прольют… Правда вот, хватит ли у сир-тя людишек?

– Хватит. Все женщины будут рожать для нас.

Ах, вон оно что!.. Дьяволы! Черт… они ж мысли могут угадывать… не думать больше, не рассуждать, лучше про Настену спросить – давно пора бы.

– Свою женщину ты увидишь, – зловеще прошипел колдун. – И уже очень скоро. В праздник двух солнц мы подвергнем тебя испытанию на верность. Как мы уже испытали его…

При этих словах предатель дернулся и тяжко вздохнул – видать, непростое было испытание.

– Покуда я так и буду в келье? – громко спросил Иван.

– Ночью. Днем – будешь работать.

– Это что еще? – Атаман гневно нахмурил брови. – Кирпичи мне укажете лепить? Я – воин, вождь!

– Обучишь наших молодых воинов, – покладисто хмыкнул волхв. – Всему тому, что знаешь и умеешь сам. И еще… в войске твоем есть два шамана. Их надо убить. Прежде, чем всех остальных.

Вернувшийся в свою келью Иван уж конечно же прекрасно понимал, о каких именно шаманах идет речь: об отце Амвросии и Маюни, именно их моления спасли казаков от заклятья, наведенного колдунами на соль. Ага! Выходит, и священник, и юный остяк для волхвов опасны, не такое уж и могучее их черное колдовство. Ишь ты, взять с собой колдунов, чтоб всегда были близ нужных людей… А чары-то долго не держатся, да. И мысли волхвы читают не все – только самые-самые. Читали б все – зачем бы им толмач понадобился?

Утром за узником зашел Карасев, весь какой-то унылый, невыспавшийся. Угрюмо кивнув, пожаловался на ноющий зуб.

– Что ж волхвы-то тебя не вылечат? – издевательски вопросил атаман.

Предатель скривился, словно бы съел что-то кислое:

– Ага, дождешься от них. Только бы для себя все… Никому не верят!

– Не верят? – переспросил Иван. – А мне-то вчера поверили на слово. Ну, этот, верховный волхв, поверил.

Дрозд невесело хмыкнул:

– Ага, поверил, как же! Ах, атамане, не верят они никому, даже своим крестьянам. Колдунов ко всем приставляют, чары-то обновлять надо. Но чары сильные. Особенно, говорят, в столице их, где солнце и златой идол. Но я там не был.

«Ага, – смекнул про себя Еремеев, – верно, чем дальше от темного солнца, тем чары слабее».

– И тебе они не поверили, атамане, – продолжал переветник. – Скоро в капище свое позовут, там обряд выполнять заставят…

Узник насторожился:

– Что еще за обряд?

– Того не ведаю. Для каждого, верно, свой. Сам все увидишь.

– А у тебя какой был?

Дрозд отмолчался, ничего не ответил, как раз уже наружу поднялись, оба солнца в глаза ударили.

– К воинам тебя отведу, – снова вздохнул Дрозд. – Учить их будешь, а я – толмачить. Эх, хорошо тебе!

– Чем хорошо-то?

– Тем, что мне еще кирпичи лепить.

– А, – догадался Иван. – Вот ты с чего такой хмурый. Что – трудно лепить? Великих сил требует?

– Да… – переветник поморщился. – Ежели б не урок… А урок – сорок кирпичей, не сделаешь – плетей получишь.

– Ого как! – всплеснув руками, хмыкнул атаман. – Я смотрю, тут не забалуешь.

– Смейся, смейся, – пробурчал Карасев едва слышно, себе под нос. – Поглядим еще, кто последним смеяться будет.

Дом молодых воинов, вытянутый и накрытый чешуйчатой шкурой ящера, располагался чуть в стороне от огородов, ближе к реке или озеру – какая-то водная гладь сверкала на солнцах.

– Куда речка-то течет? – сворачивая следом за предателем на узкую тропку, словно бы между прочим, поинтересовался узник.

Дрозд ответил уклончиво:

– Того не ведаю. Знаю токмо, что до речки все равно не дойти – трясина, болотина, даже колдуны туда не суются, ни конному, ни пешему не пройти, даже дракону зубастому не перепрыгнуть. Потому и не охраняет болото никто, так, слабенькое заклятье наложено, чтоб трясина тягучей была.

– Интересно… – Глядя на реку, Иван приложил руку к глазам. – А за речкой-то что? Зачем ее охранять-то?

– Да я ж говорю, что не охраняют!

– Но, ведь если б трясины непроходимой не было, так, верно, и охраняли бы?

– Умх, – озадаченно хмыкнул предатель. – За речкой-то другое селение, вон, видишь?

Присмотревшись, Еремеев и в самом деле увидал за рекою дрожащие дымки и… огромного – с трехэтажные хоромы – ящера, травоядную «коровищу» с длинной вытянутой шеей. Шея торчала над рекой неподвижно, из чего ушлый атаман тут же заключил, что никакой это не ящер, а снятая с него шкура, крыша какого-то гнусного капища или дома.

– И что такого в том селении? – Еремеев прищурил от солнца глаза, подумав вдруг, что по этой реке, ежели плыть против течения, можно вполне попасть в озеро, к своим. Лишь только перебраться через трясину и… Вот она, свобода-то! Осторожнее, осторожнее, не надо заинтересованность свою выказывать.

– В деревне той здешние парни жен себе берут, – ухмыльнувшись, пояснил переветник. – Я уж говорил, на своих не женятся, потому как – родичи все тут. Но, ежели кому из волхвов какая дева по нраву придется – на то не смотрят, берут.

Иван засмеялся, подумав, что будь он на месте этих вот молодых парней, воинов, так давно б протоптал к девкам тропку, проложил бы какую-нибудь потайную гать. Или у колдунов парни – тупые как менквы?

– Ну, вот, пришли, – обойдя дом, оглянулся Дрозд. – Принимай, воевода, воинов. Они уж о тебе предупреждены все.

Воины… Еремеев едва сдержал смех, увидев перед собой дюжину узкоплечих голенастых подростков… Ну, волхв! Называется – на те, Боже, что нам не гоже. Обучай, а мы поглядим: вдруг что из таких лоботрясов и выйдет?

– Ну что же… – покусав губу, чтобы не рассмеяться, атаман внимательно присмотрелся к воинству.

Всем лет по пятнадцать – семнадцать… набедренные повязки, узорчатые пояса с засунутыми за них кинжалами, похоже, что медными, в руках плетеные щиты с узорочьем и усаженные острыми осколками камней деревянные палицы – в умелых руках оружие очень даже действенное. Правда, только не против латников!

Один, повыше и, чувствовалось, посильнее других, с золотым наручем и нагловатым взглядом, держался как-то наособицу, кривил губы. Ла-адно… И не таких обламывали.

– Это десятник, что ли? – Иван взял Карасева за локоть. – Спроси!

– Десятник.

– Тогда какого ж ляда не докладывает?! Ась? Не слышу, говорю, доклада…

– Они не понимают, – поговорив с парнем, озадаченно пожал плечами Дрозд.

– А если – в ухо? Так и перетолмачь!

Наглый паренек неожиданно со всей поспешностью поклонился, покосившись на атаманский кулак, и что-то отрывисто выкрикнул, сверкнув темно-карими, словно переспелая вишня, глазами.

– Они согласны докладывать… Только не знают как.

– Не знают – научим. – Ухмыльнувшись, Иван потер ладони. – Ну, для начала поглядим, что отроци сии умеют. Скажи, Карасище, пущай бегут за мной… и сам не отставай, ага! Ясно все? Тогда побежали.

Побежали по всей деревне, петляя, вперед вскоре вырвался десятник – иного Еремеев и не ожидал, погоняя остальных прихваченной где-то на пути палкой:

– Вперед, вперед! А ну, поднажми, ослище! Да не вздумай мне останавливаться!

Так вот и пробежали кругами верст пять – особенно-то атаман ныне не зверствовал, – упарились все, кое-кто аж шатался, а на Карасева так и вообще жалко было смотреть: употел, бедолага, бороденка всклокочилась, и даже казалось, что съехала набок.

– Ох, атамане, – отдышавшись, взмолился Дрозд. – Может, какое другое ученье попробуешь?

– Попробуем. – С готовностью кивнув, Иван подозвал десятника и жестом указал на валявшееся невдалеке бревно – мол, несите.

Принесли, деваться некуда, коль уж оказались отданными в учение самим верховным волхвом.

– Ну вот. – Усевшись на бревно, Еремеев вытянул ноги. – Так-то лучше будет. Теперь поглядим, как вы дубинками орудуете. А ну, кто на меня? Не, не, не все сразу – троих будет в самый раз. А! Ты уже хочешь…

Иван одобрительно потрепал десятника по плечу и указал пальцем:

– А еще – ты и ты… Дубину мне дайте! Да не бойтесь, не покалечу. Казак детей не обидит!

Парни бросились в схватку со всем пылом, размахивали дубинами, орали, толпились, мешая друг другу, – только вот толку от всего этого было мало, удары падали в пустоту, а то и просто отскакивали от дубинок сотоварищей. Несколько раз, правда, десятник пытался зайти сзади – не удалось, Иван, чай, тоже не лыком шит: опыта воинского хватало, тем более, чтоб увернуться от таких пеньков!

Оп! Улучив момент, атаман выбил дубину из рук десятника, затем походя – этак слегка – зацепил по пальцам остальных. Обронив свое оружие, парни завыли, задули на пальцы…

– Ладно. – Опустив дубинку, Еремеев поманил жестом десятника. – Иди-ка сюда… Покажу кое-что… А вы, бездельники, – оглянувшись, атаман погрозил кулаком, – внимательно чтоб смотрели, каждого заставлю повторить! Ты… Смотри, как палицу да щестопер держать надобно… Сначала сжал, поднял, а вот пошел замах… вот, смотри-смотри, здесь главное – верно в цель направить, потом уже мало что получится изменить, оружие-то тяжелое, само идет – дальше только придерживай, и силы впустую тратить не надо. Вот. – Иван воткнул в землю палку. – Попробуй-ко!

Парень подкинул на руке дубинку, ударил по этой палке – ловко! Вогнал в землю!

– Вот, видишь, как надо! Молодец.

Похлопав десятника по плечу, Еремеев подозвал остальных, не поленясь, проверил каждого, показал, а вот удар не ставил – мало ли еще, с этими дитятями казакам придется схватиться, всякое ведь статься может… в селении-то золотишко есть, правда, не так много, но для поднятия духа в самый раз придется.

Десятнику – звали его Кар-Имбр или как-то вроде – похвала пришлась по душе, парень приосанился, выпятил грудь, расправил плечи.

На том сегодня и закончили – пленнику до обеда учить дозволялось, тем более, у толмача после обеда своя работа – кирпичи лепить.

– А я и без тебя могу, – ухмыляясь, заверил предателя Иван. – Подумаешь, слов не знаю… Так тут слова-то и не нужны, все, что нужно, и показать можно. Ты волхву-то о том скажи, буде спросит.

– Скажу ужо…

Переветник выглядел как-то не очень – так и не мог до конца отдышаться после забега и, верно, со страхом думал о завтрашнем дне.

– Ты парням-то объяви – завтра подольше побегаем! И вообще каждый день бегать будем.

…То ли верховный волхв и в самом деле поинтересовался у Карасева ходом учения, то ли сам предатель, убоявшись постоянного бега, выспросил, уговорил, но уже на следующий день узнику было дозволено учить молодежь одному, без всякого переводчика-соглядатая, который теперь лишь провожал Ивана к дому молодых воинов да ближе к вечеру забирал, отводил обратно в келью. Пленник лишь ухмылялся и гонял парней без устатку… правда, позволял отдохнуть, расслабиться, поваляться на травке, а вечерком уже и так – посидеть, поточить лясы. Один раз у огородиков посидели, потом – в рощице, а уж опосля и к болотине подошли, там, в ракитнике, завалились, на заречную деревню посматривая.

Ох как глазенки-то у юнцов сверкали! Позабыв про усталость, парни подшучивали друг над другом, толкались, смеялись, да то и дело кивая на ту сторону, цокали языками. Хаживали к девкам, хаживали… не может такого быть, чтобы нет! А, значит, была и тропинка тайная, гать.

– Ох, мать моя! – Атаман не смог сдержать удивления, увидав внезапно вынырнувшую из трясины змеиную морду величиной… как три физиономии щекастого Олисея Мокеева! Вот так змеища! Чешуйчатая, с желтым немигающим взглядом, черным раздвоенным языком, с добрую деревину толщиной. Надо сказать, мерзкая животина вела себя довольно мирно, даже более того, если б атаман знал, как змеи улыбаются, то сказал бы, что вот эта змеюга улыбалась и, наверно, вот-вот готова была завилять по-собачьи хвостом… А парни-то ее не боялись, привечали! Вот один – смуглый, худющий, с черными пронзительными глазами и почему-то светловолосый – сбросил с плеча мешок, достал кусок мяса да, размахнувшись, швырнул… Будто собака, змеища ловко поймала кусок пастью и, тут же проглотив, довольно рыгнула.

– Хой, хой, Нгыленко, хой! – Смеясь, черноглазый, шутя, замахнулся на змеюгу палкой – мол, хватит уже вкусненького, а то пасть слипнется.

Змея, видно сообразив, что больше ей нынче ничего не перепадет, помотала башкой, зашипела, словно поддатая водой каменка в бане, и, сверкнув чешуйчатыми кольцами, скрылась в черной, подернутой ряскою болотной водице.

– Нгыленко, – кивая на змею, улыбнулся черноглазый, словно хвалил свою кошку. – Хой.

Нгыленко – надо же, какое имечко… Или это так всех этих змей кличут? Жаль, не спросить: язык сир-тя, конечно, чем-то походил на речь народа ненэй-ненэць, атаман даже понимал некоторые слова, но, увы, общий смысл разговора терялся. Жаль, не учил, жаль… была ведь возможность, сел бы вместе с девками – с Устиньей, с Настей…

Эх, Настя, Настя… где ж тебя держат-то, дева?

Между тем, проводив взглядами змеюгу, парни вновь заговорили о девках – о ком же им еще говорить? Все кивали на тот берег, а десятник Кар-Имбр что-то такое рассказывал, делая недвусмысленные жесты и похотливо щурясь… Потом, кивнув на маячившую в болотной дымке деревню, что-то быстро спросил у черноглазого.

Тот, закусив губу, чуть подумал… и отрывисто произнес:

– Синид, ракус… русед… хой! Выхан.

– Русед ой выхан? – немедленно переспросил Кар-Имбр.

– Выхан. Выхан, ойд.

Слова заклинания показались атаману знакомыми, где-то что-то подобное он уже слышал… Эх, Маюни бы сюда! Да и Настя, верно, кое-что поняла бы.


Заявившийся вечером Карасев выглядел куда лучше, нежели вчера, после бега. Розовенький, довольный – видать, выполнил на сегодня норму, никто не мешал.

В келью шли не спеша, болтали, предатель зачем-то жизнь свою прежнюю вспоминал, Оку-речку…

– У Витовта литовского боярин был такой, Ондрей Истома, а сыне его – Истомин Карась – к московскому великому князю отъехал, вот от него-то наш род и пошел…

Услышав такое, Иван едва не захохотал во все горло – ишь ты, родовитый боярин выискался! Да о боярах Карасевых никто никогда и нигде слыхом не слыхивал! Врет Карасище, как сивый мерин врет!

Вслух, однако же, Еремеев ничего такого не сказал, а, улучив момент, поинтересовался: умеют ли колдовать юные воины? Они ведь тоже сир-тя, так ведь должны бы? Ты-то ведь все тут ведаешь.

– Должны, да не все, – показывая свою осведомленность, важно кивнул Дрозд. – Колдовать – не простое дело, склонности надо иметь. Ну, помаленьку-то многие могут, а вот по-настоящему… ой не все. В отряде твоем парнишка есть черноглазый, Кай-Ырв зовут. Вот он – может.

– Слушай, еще про Настю спрошу…

– Про деву твою не ведаю, вот те крест! – Предатель перекрестился на старую осину, росшую невдалеке от входа в подземелье. – Знаю только одно, что жива. А тебе вот что волхв великий передать велел: через два дня – Праздник Двух солнц, так что готовься – посвящение твое будет. Готовься, атамане, готовься. Коль удачно все пройдет, будешь как царь, жить, а коли нет… увы, прямо скажу – не сносить тебе головы… да, верно, и мне вместе с тобою.

Через день атаман снова привел молодых воинов на болото, черноглазый Кай-Ырв вновь кормил свою змеюгу Нгыленку, парни хохотали, друг дружку подначивали, десятник Кар-Имбр, цокая языком, показывал на маячившую вдали деревню, хвастался, потом подошел к черноглазому…

Иван навострил уши.

– Выхан, ракус, синид.

– Выхан, ракус, синид. – Атаман на всякий случай повторил про себя заклинание.

Под ложечкой как-то нехорошо ныло, не добру. Что еще эти чертовы колдуны удумали?

А поданное к ужину мясо не ел – в простыню завернул аккуратненько да меж ветвями осины запрятал: пущай пока полежит, вдруг для чего и сгодится. Прежде чем к дереву броситься, Дрозду сказал, мол, приспичило срочно. Переветник лишь рукою махнул – бывает.

Смеркалось, в быстро темнеющем небе загорались первые звезды, и колдовское солнце повисло над рекой тусклой сиреневою луною, истинный же месяц – серпом скромненько притулился рядом.

Капище располагалось на самом краю селенья, у леса, просто так поблизости появляться запрещалось, за чем зорко следила стража, и Еремеев, бегая с молодежью, всегда делал в том месте круг и толком ничего разглядеть не мог, как ни старался.

Языческий храм, невеликий и неброский издали, вблизи производил самое гнусное впечатление, как, впрочем, и положено капищу. Крытый шипастой шкурою, с грудами человеческих черепов по углам, а вместо входа – раскрытая пасть дракона, усеянная острейшими клыками!

Из пасти, из темной утробы капища, тянуло тяжелым запахом крови. Вокруг жарко пылали костры.

Облаченный в длинные одежды, в позолоченном черепе-маске, Великий волхв встретил неофита у входа, вся остальная языческая паства – мужчины, женщины, дети – в нетерпении толпились поодаль, явно ожидая чего-то нехорошего. Но самое пакостное было вовсе не это – перед входом была разложена мохнатая шкура товлынга, на которой, разведя ноги, сидела какая-то старая бабища, абсолютно голая, желтая, с висящими едва ль не до бедер грудями, кожными складками и крючконосым морщинистым ликом, страшным как смерть. Ей-богу, и маска-череп смотрелась б на сей образине куда лучше!

– Хоргой-ервя – великая мать всего здешнего рода! – с почтением поклонившись бабище, пояснил Дрозд. – Кланяйся, атамане, кланяйся, чай, шея-то не заболит, а голова с плеч скатиться может! И волхву поклонись, не забудь, и великой матери…

Переветник и сам вновь принялся кланяться, низко-низко, потом еще и на колени пал. Лоб бы не расшиб, хороняка!

– Сказал бы, чья она мать… – поклонившись, пробормотал про себя Иван.

Старуха зашипела, словно давешняя болотная змеюга Нгыленко, волхв же, кивнув маской-черепом, что-то сказал.

– Сегодня в жизни твоей знаменательный день, атамане, – тотчас же перевел Дрозд, благоговейно глядя на колдуна, лица которого, скрытого зловещей маской, похоже, не видел никто.

– Тебя нынче примут в великий род Дакха-Кайд… если ты покажешь, что того достоин. Согласен ли ты принять испытание?

Пленник молча кивнул – что ему еще оставалось делать?

– Ты должен стать мужем и сыном великой матери Хоргой-ервя, тем самым родиться снова…

– Это как? – засомневался Иван. – Что я должен с этой старухою делать?

– То же, что и с любой другой женщиной. – Карасев осклабился и почесал грудь. – Усердно и на виду у всех. Что поделать, такой уж обычай…

– Ни хрена ж себе…

– Тихо! Волхв говорит, допрежь того, как ты прикоснешься к великой матери и родишься вновь, ты должен убить себя прежнего…

Нет… просто убьешь того, кого увидишь в храме. Меч возьмешь там же. Отрежешь голову, вынесешь и бросишь ее к ногам Хоргой-ервя! Все, иди! Волхв велит, да и народишко уже устал ждать-то. Потом ведь, опосля всего, – пир! Ох, атамане, ты такого пира еще не видел.

– Рад буду посмотреть. Да! Голову-то отрезать – дело небыстрое.

– А никто и не торопит! Волхв сказал, что ты со своей прежней жизнью проститься можешь… так же, как вступить в новую.

– Что?

– Там поймешь как. Иди уже! Ну!

Потрогав ноющий шрам, атаман шагнул в пасть дракона… Внутри храма тускло горел светильник, прямо напротив входа тускло блестел вкопанный в землю идол со скалящимся черепом вместо лица и вздыбленным детородным органом, не столь уж и большой, но исключительно мерзкий, похоже, что из чистого золота. Рядом с идолом виднелся воткнутый прямо в землю кривоватый меч, а у самых ног божества, на ворсистой шкуре, была распростерта привязанная ко вбитым колышкам нагая красавица дева.

Настя!

## Глава XIII. Лето 1583 г. П-ов Ямал. Светлячки

Иван не рассуждал – действовал сразу, нечего тут больше было раздумывать. Схватил из земли кривой, с золоченой рукояткою меч, явно татарский – сабля даже, не меч, – разрубил связывавшие девушку путы, схватил за руку:

– Пора, Настена! Бежим! Нечего нам тут больше делать.

– Ой! Слава богу, голос знакомый услышала! – Девчонка быстро вскочила на ноги. – А я уж колышек один расшатала, острый… ударила бы в глаз тому, кто пришел.

– Ну не ударила ведь…

– Не успела…

– Эх, жаль, идолище не прихватить, – покосившись на тускло блестевшую статую, посетовал атаман. – Ничего, скоро явимся – все здесь наше будет! Давай-ко поторопимся, люба.

Пленники делали все очень быстро – не тратя времени даром, сразу же ринулись в заднюю часть храма, темную, с тяжелым и приторным запахом крови, который здесь, похоже, не выветривался никогда. Разрезав клинком шкуру, Еремеев выглянул наружу… здесь, позади храма, росли огромные папоротники, чертополох, бурьян и крапива. Туда, прямо в заросли, и бросились беглецы – Иван и нагая Настя. Бежали куда глядели глаза, на колючки да крапиву внимания не обращали, не до того!

Наконец молодой человек остановился, взяв за руку суженую, вскинул глаза:

– Во-он то чудище видишь? Шипы при луне блестят.

– Чудище?! – дернулась Настя. – Так мы что, к нему в пасть идем?

– То младых воинов дом, шкурой шипастой накрытый. – Атаман улыбнулся с самым беспечным видом, как будто основная часть дела была уже далеко позади. – Здесь-то я все пути-дорожки знаю. Бегали!

– Бегали?

– Потом расскажу. Пошли, нам туда, для начала – во-он к той осине. Мясо там заберем.

– Ты так есть хочешь?

– То не для меня, мила.

В черном небе с желтыми прорехами звезд тускло светилось сиреневое ночное солнце, и серебряный серп молодого месяца отражался в реке, далеко впереди, за лесом, за непроходимой трясиной, куда беглецы и вышли некоторое время спустя.

Чуть переведя дух, Настя обернулась, прислушалась:

– А тихо ведь! Неужто еще не хватились?

– Так мы очень быстро бежали! – тихо засмеялся Иван. – Одначе скоро хватятся, пора нам и в путь.

Девушка присмотрелась, прислушалось – впереди что-то чавкало, бурлило… вот с треском лопнул надувшийся болотный пузырь… резко вскрикнула выпь…

– Здесь же трясина! Ты знаешь гать?

– Заклинание знаю… и того, кто сию гать охраняет. Его-то мы сейчас и позовем.

Ухмыльнувшись, молодой человек подкинул на руке кусок мяса и, облизав губы, громко позвал:

– Нгыленко, хоп! Хэй, Нгыленко!

Трясина тут же забурлила, казалось, у самых ног, и вынырнувшая змеиная голова повисла в воздухе ночи, плотоядно сверкая желтыми глазами.

– Ой! – отпрянув, перекрестилась девушка. – Это кто еще? Давай-ка его саблей!

– Не надо его саблей, животина добрая. Дорогу нам показывать будет!

– Дорогу?!

– На, Нгыленко, на!

Размахнувшись, Еремеев швырнул кусок мяса прямо чудовищу в пасть. Змеища звучно рыгнула, взбаламутила воду кольцами и вдруг исчезла, напоследок махнув хвостом. Беглецы выжидательно притихли, стояли так довольно долго, но ничего не происходило!

– Ну? – не выдержала Настя. – Чего животина твоя дорожку нам не показывает?

– Ах ты ж! – Волнуясь, Иван хлопнул себя по лбу. – Заклинание-то забыл! А ну-ка…

Выставив вперед левую ногу, атаман звучно произнес слова, подслушанные у воинов:

– Выхан! Ракус! Синид!

Потом, выждав немного, повторил еще разок:

– Выхан! Ракус! Синид…

Заклинание гулким эхом разнеслось по болоту…

Настена хмыкнула и неожиданно засмеялась.

– Ты что это? – удивленно обернулся молодой человек.

– Думаю, никакое это не заклинание, – девушка уверенно качнула головой. – Я эти слова знаю, они почти такие же, как в речи остяков или ненэй-ненэць. Маюни-отрок учил.

– Ну-ну-ну? – озабоченно потрогал шрам Иван.

– Выхан – зеленый, ракус – желтый, синид – голубой.

Атаман покачал головой:

– Ну, и при чем тут цвета?

– А ты на болотину глянь!

Впереди, в булькающей тьме, засветились, вспыхнули разноцветные огоньки – красные, зеленые, синие, желтые, – словно в трясину вдруг упали разноцветные звезды. Впрочем, любоваться ими беглецам было некогда – судя по донесшемуся со стороны капища жуткому вою, побег уже заметили.

– Думаю, нам туда, на зеленый. – Показав рукой, Настя решительно вошла в воду.

Иван тотчас же последовал следом, да вдруг поскользнулся, едва не завалившись в трясину.

– Сапоги-то сыми, – оглянувшись, посоветовала девчонка. – Гать под ногами – ужас до чего скользкая.

По этой вот скользкой гати беглецы и пошли, полагаясь на Господа, на самих себя, на удачу.

– Интересно, что это? – вглядываясь в огоньки, шепотом гадал Еремеев. – Светильники разноцветные? Свечки?

– Сам ты свечка! – Настя тихонько рассмеялась. – Светлячки! У нас на лугах, помнится, иногда их целое море! Так и сверкают во тьме, будто звезды, стрекочут – чики-чи, чики-чи…

– Звезды не стрекочут, люба!

– Не заедайся! Ведь сверкают же!

И впрямь, светлячки. Вот – красноватый, на толстой, воткнутой во мшистую кочку палке с раздвоенным концом, а вот, чуть левее, – оранжевый…

– Нам не туда, Иване, – придержала атамана невеста. – Нам по правую руку, где желтенький.

Идти было неудобно, узкие, угрожающе прогибавшиеся под весом путников жерди, невидимые под ряской и черной водою гати, так и норовили выскользнуть из-под ног. Хорошо хоть, сапоги атаман сбросил, шел теперь, лишь иногда вполголоса ругался:

– Ах ты ж, дьявол! Ну и бревнышки тут… все какие-то склизкие, хилые… Какой там у нас следующий-то светлячок?

– Голубой. Во-он он, далече…

Обойдя тусклый голубовато-синий огонек, беглецы неожиданно уткнулись в твердую, заросшую камышами и папоротниками землю.

– Ишь ты, – с облегчением улыбнулся атаман. – Похоже, пришли, ага. Ты как, люба?

– Господи, что это? Ой…

Еремеев моментом обернулся, сжав в руке саблю, готовый защитить суженую от любого зла – от злых колдунов сир-тя, от людоедов, да хоть от самого черта!

– Глянь. – Настя прижалась к его плечу, кивнула на болотину.

В трясине, освещаемые тусклым фиолетовым солнцем ночи и звездами, бурлили змеи!!! Некоторые – здоровущие, толстые, не хуже Нгыленко, другие же тощеватые, настоящие жердины… жердины…

– Господи! – вдруг осенило Ивана. – Так ведь мы по этим змеюгам и шли! Ни по какой не по гати.

– Я тоже догадалась. – Девушка отозвалась едва слышным шепотом. – Вот так колдовство, однако…

– А ты говорила – не заклинание!

– Это просто твой гостинец сработал!

Оба посмеялись, обнялись, глядя на игравших в болоте змей.

– Ну? – негромко спросила Настя. – И куда теперь?

– В ту сторону, – Еремеев уверенно махнул рукой. – Там не так уж и далеко наши… В лесищах драконы могут водиться, хорошо бы лодку найти или, на худой конец, плот. Тут недалеко деревня, у самой реки… а раз у реки, так должны быть и лодки, никак не может быть, чтобы не было.

– Тогда пошли, милый, искать.

Выйдя к реке, беглецы вскорости обнаружили бревенчатые мостки и привязанные к ним лодки – обычные долбленки, даже с веслами на дне, – видать, сир-тя воров не боялись. Им вообще тут некого было бояться.

– Ну, поплыли. – Отвязав челнок, Иван помог забраться в него Насте, сам уселся на корму и взмахнул веслом. – С Богом!

– С Богом! – Перекрестясь, девушка обернулась. – Там еще одно весло есть, дай-ка. Тоже грести буду.

…А в селении колдунов поднялся большой переполох, причем, как ни странно, с явным оттенком ожидания и злобной радости, объясняющимся, впрочем, довольно просто: предстоящей охотой за исчезнувшими пленниками и их жуткой казнью! В том, что беглецов очень скоро поймают, никто из жителей колдовского селенья не сомневался, единственное, что пугало – как бы болотные змеи не сожрали их раньше… Да не должны бы сожрать, змеи-то на охоту заговоренные, охраняющий вход в пещеру дракон тоже прикормлен.

Рано или поздно чужаки будут пойманы, а уж потом… Вот насчет «потом» мнения разделялись: одни предлагали просто скормить беглецов дракону, другие – то же самое, но предварительно содрав с еще живых кожу. Что же касаемо предварительных пыток – то тут почти никаких разногласий не имелось. Все предвкушали зрелище, бегали, смеялись, одна лишь всеми забытая старуха – великая мать Хоргой-ервя, – плюясь и злобно шипя, поковыляла в свою хижину.

А Великий жрец, отправив воинов искать беглецов по всему селенью, велел привести к себе Карасева.

– О могучий!.. – Жалобно завопив, предатель пал ниц перед храмом. – Я их… загрызу… найду… поймаю!..

Темные глаза колдуна, мерцавшие в пустых глазницах надетой на лиц бесстрастной маски из человеческого черепа, не выражали ни досады, ни гнева, одно лишь холодное недоумение.

– Это как же так вышло? – жестом отстранив подбежавших стражников, вкрадчиво поинтересовался жрец. – Ты же клялся, что вождь белых людей – теперь наш?

– Но… – завилял предатель. – Он же еще не прошел посвящение…

– Думаю – и не мог пройти! – Жрец щелкнул пальцами, и двое слуг проворно притащили сделанное из берцовых костей кресло-трон, скалящиеся черепа на спинке и подлокотниках трона, казалось, взирали на Карасева с усмешкою, намекая на скорую участь предателя.

– Ашлак Кала, вожак наших воинов, как-то говорил, что ему нужно чучело для отработки ударов. Чучело мы набьем сеном, а кожу для него возьмем… ты не догадываешься с кого, подлый менкв?

– Не-ет, не-ет, не надо! – Заверещав, Дрозд бухнул лбом оземь. – Я вам еще пригожусь… Я-а… я-а единственный, кто все знает о казаках… о чужаках, что зарятся на ваше злато. Больше о них никто-о не знает, никто-о…

– Замолчи! – брезгливо отмахнулся жрец. – Посидишь пока в темнице, под присмотром менквов. Ха-ха, будешь кормить дракона! А я пока подумаю, что с тобой делать. Вижу – бесполезный ты человек.

– Я… я полезный! Буду полезным, клянусь!

– Увести. – Волхв махнул рукой стражам и подозвал пробегавших мимо парней: – Ну, как там у вас? Поймали уже?

– Еще нет, о великий! Но мы ловим.

– Плохо ловите! Солнце уже разгорается, тает луна… И наши всесильные боги требуют жертвы! Не будет чужаков… будет кто-нибудь из вас. Ищите!


…Это оказалась не та река, на которую рассчитывал Еремеев: уже давно рассвело, беглецы плыли долго, но никаких стругов не видели. Хотя, скорее всего, за это время казаки успели сделать не один переход. Верно, сперва искали пропавших, без всякого сомнения прочесали все, обнаружили Настасьин сарафан, рубаху, атаманскую саблю с поясом, вот и решили, что кто-то сожрал нечастных. А что? Тех, кто мог бы сожрать, здесь водилось в достатке!

Лазурью блестела вода, в лазурном ясном небе сверкали два солнца, сидевшая впереди Настя гребла не покладая рук, голая спина ее взмокла от пота, волосы слиплись.

– Эй, Настена, – потянувшись, атаман ласково потрепал девушку по плечу, – ты так все это время в келье и сидела?

– Угу, – не оборачиваясь, буркнула Настя. – Хорошо хоть, кормили, а так… думала, завшивею вся.

– Хорошо б выкупаться.

– Хорошо бы… – Не переставая грести, девчонка обернулась, сверкнула очами карими, улыбнулась. – Поищем местечко?

– Поищем. – Еремеев тоже в ответ улыбнулся, кивнул. – Вон там, кажется, островок подходящий… или излучина. А песочек-то, глянь, – желтый… горячий… мель!

– Там, на мели, и окунемся, – обрадованно заявила Настя. – На глубину не пойдем… Как змей этих болотных вспомню, аж до сих пор мураши по коже… брр!

– Где-где мурашки?

Хохотнув, Иван с нежностью погладил девушку по спине, дотянулся и до груди, потрогал, поласкал пальцами…

– Милый… – опустив весло, оглянулась суженая. – Мы ж купаться собрались…

– Одно другому-то не мешает, люба…

Разгоряченные любовью, беглецы едва дождались, когда лодка ткнулась носом в песок, выскочили, побежали на мягкую, под раскидистой сосной, травку…

– Ах, милый, милый…

Голая Настя поддалась зову страсти с неожиданным в такой ситуации пылом, может быть, просто хотела забыться, отвлечься хотя бы на миг… и миг растянулся, расширился, поглотив собою весь окружающий мир!

Сбросив одежду, Иван ласкал нежное тело любимой, чувствуя ее руки на своих тронутых легким загаром плечах. Кажется, как давно он был лишен всего этого – упругой, с коричневатыми торчащими сосками груди, стройных бедер, темной ямочки пупка, нежной шейки и губ… томных, раскрытых, зовущих к поцелуям!

Влюбленные слились друг с другом, и соленый вкус поцелуев исходил томною негою тел, жарких и чарующе нежных.

Иван только начал, а уж дальше все делала Настя, ничего не стесняясь, лишь прикрывая глаза… не от стыда – от страсти. Девушка бурно отзывалась на ласки, ласкала сама, прижимаясь к суженому своим прекрасным телом… Вот перевернула Ивана на спину, уселась, сжала бедра… отпрянула, нагнулась, царапая твердыми сосками широкую атаманскую грудь… Молодой человек застонал, закатив очи, провел ладонями по горячим бедрам, погладил талию, дотронулся до груди… и прижал к себе деву так крепко, словно не хотел больше расставаться с ней даже на миг!

– Милый… – закрыв глаза, стонала Настя… растрепанная, милая, такая, без которой не жить…

– Люба моя, – давно потеряв голову, шептал Иван. – Люба…

…Оба очнулись, когда солнце уже клонилось к закату. Кругом зеленела трава, пели жаворонки, сверкали синими крыльями снующие тут и там стрекозы, а в высоком голубом небе медленно проплывали ослепительно-белые сахарные облака, некоторые походили на волшебный замок, иные – на барашка, а какие-то – на клочковатую бороду неведомого небесного великана.

– Красиво как, – улыбнулась Настя. – Купаться-то будем?

– Ну!

– Тогда побежали… Стой!

Девушка вдруг дернулась, застыла, распахнув глаза, словно бы увидела на реке что-то ужасное… Так ведь и увидела!

– Та-ам… та-ам…

Успокаивающе обняв суженую за плечи, Иван присмотрелся…

Прямо из воды, на мели, торчала чья-то гнусная зеленовато-серая башка с усыпанной острейшими даже с виду зубами пастью и хищным взглядом расположенных по бокам желтоватых глазок. Сие выползшее на мель существо сильно походило на коркодила, только вместо лап виднелись широкие, словно у моржей, ласты, а по всему хребту, от головы до кончика мощного хвостища, проходил небольшой гребень.

– Господи, – не отрывая взгляда от зверя, тихо промолвила Настя, – а вдруг он сейчас на нас бросится? Вон, пасть уже разинул… зубищи-то! И как смотрит… только что не облизывается.

– Тихо! – вдруг насторожился Иван. – Кажется, земля качнулась, чувствуешь?

Дева настороженно прислушалась:

– Ага… Вот еще! Словно шаги… идет кто-то…

– Дракон!!! Пригнись, милая… не дыши, не шевелися… Авось пронесет, Господь поможет!

И в самом деле, бежать было уже поздно, да и некуда – в реке поджидал ластоногий коркодил с раскрытой пастью, на берегу же откуда ни возьмись возникла огромная фигура двуногого – с маленькими хилыми ручонками-лапками – ящера, того самого ужасного дракона, коего могла взять только пушка… ну, или пищаль в случае удачного выстрела.

Бух!

Мощная лапа чудовища с острыми когтями размером с локоть едва не наступила на обоих… высоко, над сосною, проплыла башка с разверстой пастью, пенная слюна хищника упала прямо на голову Ивану… Бедолага едва не захлебнулся:

– Тьфу ты, тьфу!

Огромный дракон – пожалуй, такого высоченного – с добрую колокольню, не менее! – беглецы еще и не видали – присел на задние лапы… Еремеев хорошо видел, как под желтовато-серой пупырчатой кожей напряглись мускулы – истинные канаты, коими можно привязывать морские суда!

Зловонное дыхание чудовища, казалось, отравило вокруг все, дракон присел… притих на мгновенье…

– Давай на тот берег, я – влево, ты вправо… Бежим!

Толкнув невесту в бок, Иван вскочил на ноги…

Огромный дракон прыгнул, издав такой мощный рев, что у беглецов заложило уши! Прыгнул к мели, нагнулся, словно курица червяка, схватив поперек хребта жуткого притаившегося коркодила огромными своими зубищами! Жертва зашипела, забила хвостом, стараясь ударить ящера по глазам, дернулась… и затихла… Послышался противный хруст – дракон ломал зубами коркодиловы кости, – капнула оземь кровь, растеклась красноватой лужей… рядом, едва ль не на Настю, свалились сизые, покрытые дурно пахнущей слизью кишки…

Бухх!!!

Снова гигантская лапа! Шаг… довольное урчание – словно разом мурлыкало десять тысяч котов…

Затмевая оба солнца, проплыла над камышами черная тень, захрустела между делом сбитая мощным хвостом сосна… Перешагнув протоку, дракон исчез на том берегу, в зарослях.

– Ушел, кажется… – Настя облизнула губы. – Господи, спаси, сохрани и помилуй!

Иван снова обнял суженую, успокаивая, прижал к себе, по голове погладил:

– Да-а… плохо в лесу без пушки!

Упрямо наклонив голову, Маюни исподлобья взглянул на Олисея Мокеева, вчера, на кругу, выбранного атаманом вместо исчезнувшего Ивана.

– Не дам казаков! – Поиграв желваками, новоявленный ватажный вожак бросил на юного остяка полный нескрываемого презрения взгляд. – Кому говорю: не дам!

– Тогда я сам останусь, пойду искать, да-а, – Парнишка покусал губы и добавил еще пару остяцких слов, прямо-таки взбесивших бывшего десятника.

– Да проваливай, морда нерусская! – покраснев лицом, заорал Мокеев. – Кому ты тут нужен-то? Все равно путей здешних не ведаешь, и без тебя куда надо дойдем.

Услыхав шум, к атаманскому стругу подошел отец Амвросий, остановился, искоса поглядывая на колдовское солнце, пригладил бороду:

– Пошто, дети мои, кричите-спорите?

– А, святый отче. – Обернувшись, Олисей прищурился, толстые щеки его, казалось, совсем застили глаза. – Язычник наш казаков себе требует. Дескать, погибшего атамана надобно еще поискать. А чего его искать-то, коли ясно: зверь какой-нибудь съел, чудище! Был бы жив, давно бы нашелся.

– Он жив, – погладив привешенный к поясу бубен, тихо промолвил отрок. – Я чувствую.

– Чувствует он! Мхх… Да катись ты…

– Обожди! – Священник повелительно взмахнул рукой.

Честно сказать, выбор казаков ему не очень-то нравился – Олисей Мокеев, конечно, воин умелый, в ратном деле хитрый… именно что хитрый, а не мудрый… каким, несмотря на молодость, был пропавший Иван.

Управлять людьми – большое искусство, тут одной хитрости мало, и ладно еще – десятком командовать, а тут – сотня! Не было у Мокеева подобного опыта, а была лишь нахрапистость да наглость.

Подумав, отец Амвросий повернулся к Маюни и негромко спросил:

– И как же ты искать мыслишь?

Отрок пригладил упавшую на глаза растрепанную русую челку, улыбнулся уголками тонких губ:

– Атаман, может, в плену, да-а. Менквы подобрались, забрали или сир-тя. А вдруг выберется? И куда придет… придут… их же двое, да-а? Где нас искать будут? И как пойдут? Вдвоем – не ватагой, да и пищалей у них с собой нет, а вокруг драконы, ящеры, змеищи. Атаман умный, да-а – берегом пробираться будет, Аючей сказала, отсюда до полночного моря три дня пути, путь она знает, отправит кого-нибудь из своих дев – показать.

– Слыхал, Олисее? – выслушав, ухмыльнулся святой отец. – Он не казаков, он девок просит. Девок-то дадим, все одно не наши.

– Еще б и казаков. – Маюни снова набычился. – Ну, хоть парочку. С пищалями, да-а! Вдруг дракон нападет? Да и так, знак атаману подать – иногда постреливать будем.

– Пищальников ему, ишь! – зло ощерился Олисей. – А ведь кажный воин у нас на счету, кажный! И ладно бы дело верное было, а то ведь – блажь.

– Вдвоем плохо искать, да-а. – Юный остяк упрямо гнул свою линию. – Вдвоем не найдем и пропадем сами. Еще пищали… и лодку бы!

– Во, видали? Лодку ему! Скоро цельный струг попросит.

– А ведь не так уж много и просит парень, – с неожиданной задумчивостью пробормотал себе под нос святой отче. – Пищалицу можно и дать – одну да казачка – одного, не больше. А уж девки ненэйские нам и вовсе без надобности, пущай хоть всех забирает, прости, Господи, грех от них один!

– Так ты, святой отец, все же…

– Тако решил! – Отец Амвросий повысил голос – еще не хватало, чтоб какой-то выскочка ему тут указывал.

Ну, выбрали казачки горлопана… может, даже на свои головы выбрали, но главное-то слово все равно – Божие!

Так подумал священник, вслух же произнес примирительно:

– Десятки, Олисее, рушить не буду, пищальником своего человечка дам – Афонасия! Парень знающий, добрый и атамана прежнего зело уважал.

Мокеев засмеялся, пренебрежительно махнул рукой:

– Ну, Афоня-то пусть себе ходит, потеря невелика. Пищаль ему «хитрую», атаманскую, дать?

– Там поглядим… Иди же, Олисее, распорядись… Да! И не забудь лодку! Вон, на Силантия Андреева струге челнок… или у Чугрея… пущай там и берут, не убудет.

– Как скажешь, святой отец. – Пожав плечами, бывший десятник вразвалочку зашагал к собиравшимся в путь казакам.

Воины снимали шатры, грузили в струги припасы, шутили. Лишь верный атаманов оруженосец Яким был невесел, да еще Михейко Ослоп, да Ондрейко Усов, Чугрей… да Василий Яросев… да девы все… Даже Ганс Штраубе, вечно веселый немец, и тот угрюмился да, не хохотал, как обычно.

– А ну-ка, сядь-ка рядом со мной, отроче. – Усаживаясь на коряжистый ствол поваленной ветром осины, отец Амвросий внимательно посмотрел на Маюни. – Говоришь, чуешь, что жив атаман?

– Чувствую, – уверенно отозвался остяк. – Нерадостен Куль-Отыр – не пришел в царство смерти наш атаман, нет его там, да-а.

– А коль найдешь ты его… или не найдешь – как нас догонять собрался?

– Как все охотники. – Отрок повел плечом. – Знаки за собой оставьте, ага. Лоскутки цветные в ветвях, кору на стволах подрубите…

– Сделаем, – уверенно обещал отец Амвросий. – Самолично за тем прослежу, не сомневайся.

Добрым отроком сей остяк был, священник ничего худого про него сказать не мог: и ловок, и скромен, и не дурак, одна вот беда – и беда большая – язычник, истинного Бога не ведающий! И это вот с лихвой перекрывало все остальное.

Силантий Андреев отдал челнок без лишних вопросов, дал и пищаль, и пули, и пороху. Снарядившись, в лодку без лишнего шума уселись четверо: Маюни с послушником Афоней, с ними – проводником – молодая девчонка Нэснэй, посланная Аючей, и… худенькая смуглая красавица Устинья. Опозоренная.

Девка сама напросилась: раньше-то ее атаман утешал-поддерживал, да Настя, да Маюни – с ними она и общалась как прежде… Да вот сгинул атаман, и Настя сгинула… а теперь и остячонок в путь-дорожку собрался…

Вот и, гордость девичью отбросив, – иные усмехались: чести уж нет, к чему и гордость? – попросила Устинья с собою взять: мол, обузой не буду.

– Сам атаман, Иван Егорович, меня огненному бою учил… Еще одну пишалицу дайте!

Тут уж Мокеев, услыхав, взъярился:

– А вот не пищаль тебе, дурища, а…

– Охолонь!

Тяжелая рука Михейки Ослопа опустилась новоявленному атаману на плечо, да так, что едва не придавила, едва не вогнала в землю.

– Охолонь, говорю… Есть тут пищалька одна, вон…

Бугаинушка кивнул на молчаливого Якима, верного оруженосца пропавшего атамана, коего на поиски никто и не думал отпускать – больно уж умелый ратник, жалко такого терять. Яким и сам понимал все, тем более, как почти все казаки, не верил в то, что Иван еще жив.

– Вот тебе, дева… – Опустившись на правое колено, оруженосец протянул уже усевшейся в лодку Устинье «хитрую» атаманскую пищаль – винтовую, с колесцовым замком. – Заряжать как, ведаешь?

– Ведаю. – Девушка сглотнула слюну. – Иван Егорович самолично показывал…

– И вот еще… – Яким вытащил из-за пояса подзорную трубу. – Мыслю – вам сгодится.

– Благодарствуем…

– Ну, да храни вас всех Господь! – перекрестил всех священник. – Доброй дороги.

– И вам доброй дороги. Бог даст – скоро свидимся.

– Дай Боже – нагоните с атаманом уже…

– Помоги, Господи и Пресвятая Богородица-Дева!

А может, и поможет Господь – сыщется лихой атаман Иван свет Егорович, найдется живой и здоровый? На то некоторые где-то в глубине души надеялись… многие же – не надеялись, а вот о пропавшей Насте не вспомнил никто – не женское было на дворе время! Баба – тем более незамужняя девка – не значила в те времена абсолютно ничего. Станок для рождения детей, придаток для ведения домашнего хозяйства… а уж что-то большее – женщина любая – никто, и звать ее никак. Век такой. Такая эпоха.


Опасаясь драконов, Иван с Настею продвигались по реке с осторожкою. Орудуя веселом и памятуя летучих драконов с соглядатаями-седоками, молодой атаман частенько поглядывал в небо… и не менее часто – на голую спину сидевшей впереди суженой… Поглядывал да загадочно улыбался… Как-то обернувшись, девушка улыбку эту заметила, устыдилась… Да под вечер, отдыхая, нарвала травы – сплела что-то вроде накидки, травою же и подпоясалась.

– Это чтоб я не таращился зря? – расхохотался Иван.

– Дурачок! Что же я – так и буду ходить нагою? Срам ведь, прости, Господи, грех.

– Ах ты ж моя люба…

– Ох, милый… давно спросить хочу: мы куда сейчас поплывем-то?

Еремеев покусал губы, думая, как получше объяснить деве задуманное:

– Понимаешь, Настюшка, колдуны, конечно, вскорости погоню вышлют – знают ведь, где искать. У наших! Нагонят или в пути перехватят, и мы от них никуда не скроемся: все же чужие здесь, а колдуны – дома. Да и наших, думаю, на том месте давно уже нет – поискали нас, поискали да в путь-дорожку тронулись вновь. Чего ждать-то? Так вот я и подумал: река-то, ясно, на полночь, в море течет, Аючей как-то рассказывала, что есть в той стороне – невдалеке, дня два-три пути – море… Большая соленая вода – так она говорила, вроде бы стойбище их там когда-то было. Вот мы туда и пойдем – там прохладно, ни драконов, ни ящеров, ни змеюг нету… Да и лодку волоком тащить не надо – не утащим ведь… Обойдем, на север сколь можно продвинемся, а дальше уже отыщем протоку – и к солнцу. Колдуны нас в той стороне уж точно искать не будут, так?

– Так… – Настя вдруг задумалась. – Постой! Мыслю, ты ведь давно в ту сторону плыть решил… и мне ничего не сказал – почему?

– Потому, – опустив весло, Иван нахмурил брови, – про соль вспомни! Как все про нее думали, говорили… и что потом вышло?

– Да-а-а… – чуть помолчав, протянула девушка. – Колдуны умеют мысли читать… Не всегда, не все, а только такие вот… когда много, когда все разом…

– Догадливая ты у меня, люба! – Атаман с улыбкой протянул к суженой руки – обнять, приласкать…

Настя вдруг пристально посмотрела куда-то ему за спину, через левое плечо, словно бы заметила там что-то такое…

– Снова дракон? – потянулся Иван за саблей.

– Дракон, – без особого испуга покивала девчонка. – Только летучий. Вон там, над деревьями… далеко.

– Где? – Молодой человек живенько обернулся, прикрыл глаза от солнца рукою. – Ага, вижу. Летит, гад, высматривает! Там, где мы и были бы…

Беглецы так и заночевали в лодке, приткнувшись к небольшому мыску, уснули, крепко прижавшись друг к другу, и с утренней фиолетово-алой зарницею уже пустились в дальнейший путь, не тратя понапрасну столь драгоценное время.

Задул встречный ветер, пахнувший свежестью и соленой водою, стало заметно прохладнее, непроходимые заросли по берегам постепенно сменились хвойным редколесьем, лиственницами и чахлыми кустами смородины и малины. Сняв с себя рубаху, Иван протянул ее Насте:

– Надень!

– Да пустое…

– Надень, говорю. В лихоманке свалишься – что я с тобой делать буду?

– А ты как же?

Девчонка все же нехотя надела рубаху, снова взялась за весло. Иван поиграл мускулами, улыбнулся:

– Не устала грести-то?

– Не-а. Да и теплей. Ой… смотри-ка!

Забыв про весло, Настя кивнула влево, где за лиственницами, за кустами малины замаячили огромные шерстистые туши с могучими бивнями и длинными хоботами-носами.

– Товлынги, – промолвил Иван. – Так их Маюни называл.

Девушка с опаской покосилась на зверюг:

– Ах, милый, хорошо, что мы в лодке.

– Товлынги людей не едят. Мирные.

– Я не про то. – Настя покачала головой с разметавшимися от ветра волосами и, оглянувшись, тихо пояснила: – Где товлынги, там и людоеды-менквы.

– Ничего, – поспешно успокоил атаман. – Менквы, чай, не драконы! И без пищали управимся – саблею!

– Лучше уж не нарваться бы!

– Да, это лучше. Ну, Господь даст… А клинок-то татарский, глянь. – Еремеев протянул суженой саблю. – Видишь, тут вязью буквицы, видно, Аллаха да Магомета славят.

– Красиво, – рассматривая эфес, улыбнулась девушка. – И злато, и каменья играют. А уж клинок… узоры словно изнутри проступают!

– Дамасская сталь, тройная ковка! – забрав у Насти оружие, улыбнулся Иван. – У нас такие клинки харалужными или булатными называют. Дотронуться нельзя, до чего острый! Любого людоеда напополам развалит, ага.

Девчонка при этих словах поморщилась:

– Ой, смотри не накаркай, милый!

– Да ладно тебе.

…Иван все же накаркал: не успели беглецы проплыть и пары верст, как с лесистого берега полетел брошенный в лодку камень! Затем еще один, и еще – просто повалились градом, пара мелких попали в борта, крупные же грохнулись рядом с берегом, поднимая пенные холодные брызги.

Менквы уже не прятались больше за деревьями, выскочили, радостно гомоня и потрясая зажатыми в мощных ручищах камнями. Ну до чего же отвратительные создания – приземистые, длиннорукие, с несуразно большими головами, с вытянутыми вперед мордами. Толстоносые, почти без подбородков, с массивными надбровными дугами, угрюмо нависающими над маленькими, горящими лютой злобой глазками…

Ох, как же они орали! Как верещали, прыгали, вопили!

– Радуются чему-то, сволочи, – направляя челн на середину реки, выругался Иван. – Чему интересно? На том берегу вроде их нету…

– Ага, нету!

С противоположного берега тоже полетели камни! Один даже ударил в лодку, да с такой силой, что чуть было не потопил утлое суденышко сир-тя!

– Ах вы, тварищи! – Погрозив менквам кулаком, Еремеев снова направил челнок к середине, благо река была широкая.

– Надо бы от них оторваться, Настена! Погребем?

– Погребем, милый!

Беглецы навалились на весла с таким рвением, с каким только могли. Казалось, лодка стрелой полетела вперед, ничуть не уступая в скорости идущему под хорошим ветром стругу, однако…

Однако проклятые людоеды не отставали! Неслись по берегу с проворством и неутомимостью ланей, ловко перепрыгивали валуны, с хрустом продирались кусточками и все швыряли, швыряли свои каменья!

– Вот ведь, гадины, – ругался Иван. – Ничего! Мыслю, речка-то скоро еще шире станет… а там и море – не достанут ни за что! Только скорей бы…

Закусив до крови губу, Настя молча орудовала веслом, не отвечала… видно было, что силы девушки уже на пределе. Да что там говорить – утомился и атаман, утирал пот со лба, на берега косился…

А менквы не отставали, неслись, орали… Словно загоняли оленя!

Загоняли…

– Иване! – обернувшись, в ужасе закричала Настя. – Впереди – перекат, камни…

– Ничего. – Упрямо набычившись, молодой человек крепче сжал весло. – Прорвемся! Не бойся ничего. И не греби больше!

Резко сузившись, река впала в лощину меж двумя каменистыми холмами, течение стало стремительным и бурным, утлую лодчонку с беглецами кидало так, что, казалось, вот-вот опрокинет или швырнет, шарахнет изо всех сил о какой-нибудь коварный, выступающий из воды валун, разнесет в щепки!

Не покладая весла, Иван едва успевал уворачиваться от камней, направляя лодку в стремнину… туда, где вода потемнее… пару раз уже трещали борта, но покуда Бог миловал, неслись, не тонули, не разбивались…

– Ай! Камень!

– Держись!

Сделав мощный гребок, атаман завалился набок, думая о том, чтобы не переборщить, чтоб не черпануть воды с лишком…

А вот снова перекат! Веслом, живо – в струю!

Ох как водицей окатило! Протащило днищем о камни. Слава богу, челнок оказался крепким, выдюжил, вынырнул, понесся по бурному течению дальше.

Мокрая Настя едва успела выдохнуть – как снова порог, камни… А впереди…

Впереди вдруг замаячила ширь! И менквы, похоже, отстали.

– Ну, слава те, Господи, кажись, пронесло!

Настя перекрестилась…. И едва не вылетела из челнока, со всей скорости ткнувшегося носом в обширную каменистую отмель.

– Ах ты Боже, – вылезая, посетовал Еремеев. – Придется тащить.

– Боюсь, не придется, – Настя отозвалась каким-то упавшим голосом… словно на похоронах или поминках.

Иван вскинул голову и потянулся за саблей: по берегам реки к отмели, гнусно визжа и потрясая копьями, бежали менквы.

– Бросаем челнок! – Взмахнув саблей, Иван схватил невесту за руку. – Бежим по воде – живо. Ты плавать-то умеешь?

– Я? Да я на Ивана Купалу…

– Ну вот и славно.

Поднимая брызги, беглецы побежали по отмели вниз по теченью реки, за их спинами радостно ухали настигавшие добычу людоеды, а впереди ждала неизвестность.

– Если не сможем уйти… – повернув голову, прокричала Настя. – Ты сначала меня… саблею… Не хочу, чтоб…

– Беги, люба! Беги! Вона, уже чуть поглубже… Маюни говорил – менквы плавают плохо, боятся воды…

Река и впрямь сделалась глубже, вот уже дошла беглецам до пояса.

– Поплыли! – выбросив мешавшую саблю, радостно крикнул Иван. – Ныряй, люба! Ныряй!

Собственно, и не надо было уговаривать. Настя уже нырнула, поплыла… рядом с нею вынырнул и Иван, сплюнул воду… Обернулся…

– А людоеды-то отстали!

– Надолго ли?

– Ничего… еще немножко – и в лесок. Там укроемся – ищи-свищи. Уфф… А водица-то холодненька!

– Зато… ух… зато никаких тварей там нету.

– Это верно… – Иван нарочно все время говорил, видел: суженая уже выдыхается. Еще немного и…

– Саблю жалко, хорошая. Да гадов-то слишком уж много – ну, одного б, двух зарубил…

– Все… – захрипела Настя. – Не могу больше. Сейчас на дно пойду…

– Держись за меня, люба. – Оглянувшись, атаман подставил руку. – Ну, к какому берегу плывем? К левому…

И тут вдруг где-то в отдалении, за лесочком, ударил выстрел! Затем, сразу, – еще один.

Беглецы с надеждой прислушались, переглянулись…

– Ого! – широко улыбнулся Иван. – Кажись, стреляет кто-то. Не наши ли казачки палят? Где вот только?..

– Там. – Девчонка мотнула мокрыми волосами. – По правому берегу, за ельником.

– Ну, значит, нам туда. Плыви, люба!

## Глава XIV. Лето – осень 1583 г. П-ов Ямал. Острог

При нововыбранном атамане казаки, как было и при старом, по возможности останавливались на ночевку на островках, коими изобиловали многочисленные озера, или в редколесье, там, где дул ветер, где не было липкой болотной жары и густых, переплетенных меж собой, зарослей, столь любимых зубастыми драконами, ящерицами величиной с амбар, толщиной с дерево змеищами и прочей плотоядной тварью.

Молодой казак Ондрейко Усов по указанию атамана и отца Амвросия первым делом, едва только струги приставали к незнакомому берегу, старательно метил деревья видными издалека знаками: то вешал высоко на ветках приметные цветные лоскутки, то срубал с толстых стволов кору – свежая отметина тоже была хорошо заметна.

О прежнем атамане, конечно, горевали немало, но нашлись среди казаков и такие, кто даже радовался новому вожаку, постепенно окружавшему себя сонмищем прихлебателей и дружков.

– Ужо, – на привалах бахвалился Олисей, – идола златого добудем – вы все боярами станете. А уж остальные как Бог даст.

Темноглазая Олена с едва не вылезавшей из рубахи тугой упругой грудью довольно кивала, поддакивала, иногда даже и словечко кой за кого замолвляла, а могла и облить помоями, сгнобить – запросто. Как хозяйка держалась, никого не боясь… лишь отца Амвросия все же немножко побаивалась.

Все дружки-прихлебатели сидели по вечерам наособицу, своим – атаманским! – костром, лучшую пищу ели, даже поставили на одном из стругов бражицу из малины да ежевики – при таком-то тепле живенько ягоды вызревали, а брага – еще быстрей.

– Пейте, братие! – ухмыляясь, самолично разливал Мокеев. – И ты, Олена, пей!

Солнце тускнело, выкатилась в небо луна. Жарко горели костры, отражаясь в темной воде оранжевыми дрожащими звездами.

Подняв серебряный кубок, среди прочего добра взятый казаками на саблю еще в Кашлыке, Олена глянула на атамана, улыбнулась устами медовыми:

– За тебя, Олисее! За атамана нашего лихого… а иного нам и не нужно. Так, казачки?

– Так, так! – дружно подхватили прихлебатели. – Слава атаману Олисею Мокееву, слава!

Вроде и немного-то их и было, дружков, всего-то около дюжины, а все остальные казаки их, честно говоря, побаивались, промеж собой называя «ближний круг». Только некоторые не боялись, презирали открыто, да и к костру атаманскому редко шли, даже когда и звали. Средь них, само собой, священник, отец Амвросий, да Василий Яросев, десятник, да бугаинушко Михейко Ослоп, ну и весельчак Ганс Штраубе… Силантий Андреев же вел себя нерешительно – новоявленного вожака не поддерживал, но и открыто выступать не решался.

А Мокеев уже свои порядки завел: дружков из «ближнего круга» в караулы не ставил, каждому по ненэцской деве дал и подумывал уже и к полоняницам бывшим подобраться… да покуда отца Амвросия, гад толстощекий, побаивался.

Олисей жил с Оленой открыто, никого не таясь, даже на людях тискал ее без стесненья… Кто-то плевался, кто-то ругался, а кто и рукой махнул – пусть его тешится, лишь бы до идола дойти да взять лихим ударом!

– Слава атаману, слава! – обновив бражицу, снова закричали прихлебатели.

Олена, отпив из кубка, чмокнула расплывшегося от нагуленного жирка Мокеева в щеку, шепнула:

– От немца бы десяток забрать надобно, разжаловать – что нам, своих, русских, десятников не найти, что ли? Вон хоть Семенко!

Семенко Волк – молодой, да ушлый уже, паренек с бегающим взглядом и кудрявым темным вихром – довольно осклабился да громче других атаману здравицу закричал, а потом и вовсе бухнулся на колени едва ль не в костер, рванул на тощей груди рубаху:

– Ах, атамане, на все для тебя готов! Хучь в огонь, хучь в воду.

– Вот-вот, – обняв захмелевшего вожака, с жаром зашептала Олена. – Ты присмотрись к пареньку, Олисей, паренек верный, наш… не какой-нибудь там, прости, Господи, немец!

Мокеев вальяжно махнул рукой:

– Быть тебе, Семка, десятником!

– Коли одно дело сладишь… – сверкнув очами, продолжила дева.

Тихо промолвила, едва услыхать, да Семенко прозвище свое недаром получил – чуткий был, что надо услышал.

Присел рядом на бревнышко, зашептал:

– Только прикажи, матушка-атаманша, все для тебя слажу.

– С утречка подойди, я скажу, что делать.

Не забыл Семенко Волк, с утречка, едва засветало, подобрался к шатру атаманскому, покашлял, позвал тихонько:

– То я, Семен, матушка-атаманша.

Знал, сам-то Олисей дрыхнуть может долго, а вот дева его, жонка невенчаная, коли что задумала, не проспит, не отступит.

Вот и сейчас не проспала, вспомнила:

– А, ты… Хорошо, что пришел. Сюда, к пологу присядь…

Шатер атаманский вдалеке от других стоял, опять же, как его костер – наособицу, чтоб не докучали, не мешали.

Дрогнул полог золоченый, Олена высунулась, очами сверкнула да тихонько, шепотом, молвила:

– Седни на струг-то не торопись, потом на челночке нагонишь, тут будет для тебя одно дело. Дело тайное, важное.

– Все, матушка, исполню, – истово перекрестился Волк. – Говори, чего делать-то?

– Ондрюшку Усова, дурака, что в десятники заместо тебя метит, знаешь?

– Знамо, знаю, матушка. Одначе не дружимся мы, нет.

– Оно и хорошо, что не дружитесь. Слушай, дело какое к тебе…

…Отец Амвросий нынче поднялся пораньше – рясу в водице выстирал, мирскую рубаху надев, да так в мирском опосля и остался, хоть и грех, да не ходить же в мокром. А к обеду, Бог даст, высохнет ряса-то.

Повесив рясу на корму, под ветер, священник и оглянуться не успел, как запели трубы, возвещая отправление в путь. Взмахнули веслами казаки, отчалили струги – в добрый бы и путь…

Господи!

Святой отец хотел было благословить всех, протянул руку ко висевшему на широкой груди кресту… Ан ничего там и нету! Священник тут же и вспомнил: когда рясу-то постирать снимал, повесил цепь с крестом на кусточек… Да так ведь там и забыл, видать, бес попутал. Ай, нехорошо…

– Ай, Кольша… – Обернувшись к кормщику, отец Амвросий скорбно покачал головой. – У нас у каких стругов еще челноки остались?

Кормщик задумчиво почесал бороду:

– У новоатаманского…

– Это мне – даром, – с презрением отмахнулся священник. – Даже и просить не стану – позориться. Еще у кого?

– Кажись, у Силантия… ну да, у него есть, – Огнев показал пальцем, – вона, за кормою привязан. Покричать?

– Покричи, сын мой, покричи, – обрадованно закивал святый отче. – Надобно мне к берегу метнуться вскорости – взад-назад.

Новоатаманский струг, расцвеченный яркими вымпелами, следуя во главе каравана, уже скрылся за излучиной, следовало поспешать, дабы потом спокойно нагнать струги. Да ведь, пока суд да дело… Пока до Силантия докричались, да покуда он, сообразив, что к чему, челнок отвязал, послал казачка с веслами:

– Прыгай, святой отец! Вдвоем-то куда быстрее домчим!

– Спаси тя, Господи!

Священник вновь потянулся было к кресту, да конфузливо махнул рукою:

– А ну-тко, дай-ко весло, сыне…

Прошло совсем немного времени, когда разогнавшийся челнок ткнулся носом в песок у места прежней ночевки.

– Ты, сыне, тут обожди. Я живо!

Окинув взглядом кусточки, отец Амвросий заприметил сверкнувший на солнышках крест и быстро побежал к находке, едва не споткнувшись о плоский, незаметный в воде камень. Сдернув с ветки златую цепочку с крестом, священник облегченно перекрестился с самой искренней благодарностью Господу, десятнику Силантию да дожидавшемуся в лодочке казачку. Перекрестился, глянул в синее небо… и обмер, заметив ловко спрыгнувшую с дерева фигуру!

Затаившись, священник внимательно присмотрелся, гадая: кто б это мог быть? На менквов вроде бы не похож… колдун? Чернявенький такой, с чубчиком… ишь, стоит, оглядывается.

О Боже!!!

Да это же казак с новоатаманского струга! Из круга мокеевского ближнего человече – молодой да ушлый Семка Волк! И чего он тут делает? Тоже что-то забыл да вернулся? Вон и челнок в камышинах… Не сам ли атаман и послал верного своего клеврета? Интересно, за каким, прости, Господи, чертом, Семка Волк по деревам лазит? Да еще и дерево такое приметное, корявая, с толстым стволом, сосна с узловатыми ветками. А на ветках… на ветках какие-то красные лоскутки… Лоскутки!

Ну да, их же Ондрейко Усов и должен был на видном местечке вывесить – не для пропавшего атамана, так для Афони и прочих… Эх, Ондрейко, Ондрейко! Священник вдруг покачал головой – куда ж ты знаки-то привесил? Совсем не к тому дереву, надо-то к осине, что у самого мыса – ведь туда казачки и двинулись, к излучине… Так ведь на осину-то Ондрейко и вешал, он-то, отец Амвросий, самолично все видел! И… что же тут такое деется-то?

Да ничего! Обыкновенное предательство, что священник, человек, жизнью битый и опытный, видал уже не раз! Яснене-енько все, поня-а-атно. Новому-то атаману старый – зачем? Власть возвращать обратно? Ага-а-а… хитер, хитер Мокеев, предусмотрителен, хоть и не верил в возвращение Ивана, да на всякий случай стерегся! Ох уж и сволочина, хуже дракона зубастого! А Семка этот… вот и правильно прозвали – Волк.

Между тем, сделав свое подлое дело, молодой казак пригладил рукою чубчик, прыгнул в челнок и, не оглядываясь, погреб на середину реки, догоняя ушедшие вниз по реке струги.

– Та-ак, – глядя ему вослед, покачал головой священник. – Одна-ако… Однако все исправленья требует.

Дождавшись, когда Семкин челнок скроется за излучиной, отец Амвросий вырвался из кустов и, подойдя к сосне, деловито поплевал на руки…

– Ах, Господи, дела наши мирские…

Священник – еще довольно молодой, полный сил мужчина – взобрался на дерево ничуть не менее ловко, нежели казачина Волк, и, сняв лоскутки, столь же быстро спустился… побежал к мысу, к осине, на которой лоскутки те и вывесил… как еще с утра сделал Ондрейко Усов.

– Ну вот… Так-то лучше будет! Так-то.

Шмыгнув носом, отец Амвросий довольно потер руки и, вполголоса напевая псалом, направился к ожидавшей его лодке.


– Эгей!!! – мчась на звук выстрела, что есть мочи закричал Еремеев. – Эгей! Господь с вами-и-и-!!! Богородица-Дева, радуйся!

Атаман кричал так нарочно, чтоб тем, кто стрелял – свои! свои же! – стало ясно, кто к ним бежит. Молодой человек держал Настю за руку, не отпуская, тянул за собой через овраги, через неширокие каменистые ручьи, через густые заросли можжевельника.

Странно, но людоеды за беглецами больше не гнались – то ли потеряли, то ли просто были уже пуганные выстрелами и несмотря на все свое скудоумие прекрасно соображали, что к чему.

Да-а, скорее всего – пуганые…

– Эгей, православные-е-е!!! Эгей! – остановившись слегка перевести дух, еще громче закричал Еремеев.

Покричал, подмигнул тяжело дышавшей от усталости суженой, прислушался… и вскоре услыхал ответные крики! Ну да, невдалеке, за ельником, явно кто-то был! Уже стало слышно, как затрещали ветки…

– Эй, православные! – снова выкрикнул Иван и осекся, увидев выглянувшую из ельника девчонку в рыжей лисьей шапке, с плоским круглым лицом и черными, вытянутыми к вискам глазами.

– Господи, Боже… – Зачем-то заслоняя Настю, Еремеев удивленно посмотрел на девушку. – Ты кто?

– Я – Нэснэй, – неожиданно улыбнулась та. – Так мое имя.

– Это ты, что ль, стреляла?

– Стрелять? Да, да. – Девчонка сорвала с плеча лук – показала.

– Тьфу ты… Из пищали кто стрелял, спрашиваю? – устало рассмеялся Иван. – Пищаль, понимаешь? Бух! Бух!

– Бух, бух! – Дева радостно закивала. – То Спаси, Спаси… Маюни, да-а!

– Маюни?! – Бросившись к незнакомке, атаман обрадованно схватил ее за плечи. – А где он? Где Маюни, где? Подожди-ка… а ты случайно не из Аючей рода?

– Аючей! – громко повторила девчонка. – Та-ак! Атаман!

– Ну, слава Богу, признала.

– Атаман! Атамане! Господи, глазам своим не верю. Атаман! И Настя с ним – живая!

Радостно вопя и потрясая ружьями, из ельника выскочили двое – Афоня Спаси Господи и Устинья… за которой, с луком в руках, бежал улыбающийся остяк.

– Живы все, живы… А мы ведь надеялись, Господа молили… ага!

– Ой, как вы похудели, да-а.

– А ты-то у нас всегда худой был! – Обняв Маюни, Еремеев вскинул отрока на руки, закружил. – Боже, счастье-то какое – нашлись!

Устинья с Настей тоже уже обнялись и вовсю целовались:

– Ах, подруженька! Живая! Жива!

– Други! – вдруг поднял руку Иван. – За нами людоеды гнались… Кабы не подкрались, не напали бы.

– Не нападут! – Пригладив растрепанные космы, Афоня недобро прищурился. – Они нас, спаси, Господи, боятся.

– Боя оружного испугались?

– Его. – Послушник тихонько засмеялся и, осенив себя крестным знамением, продолжал далее: – Людоедов тут одно семейство кочует. На нас третьего дня напали – мы и уложили с полдюжины, остальные убегли. Теперь, как выстрел услышат, десятой дорогой обходят, дураки-дураки – а иногда и умные.

– Вот и славно, что так, – дотронувшись до шрама на правом виске, Еремеев повторил еще раз: – вот и славно.

А затем уже поинтересовался по поводу остальных и, узнав, что их еще придется догонять, ничуть этому не удивился.

– Знаки будут за собой оставлять? Вешки?

– Лоскутки, – улыбнулась Устинья.

Всегда застенчивая, а после того прискорбного случая даже нелюдимая и робкая, здесь, в лесах, да еще в столь небольшой компании, девушка расцвела: приобрела уверенность, гордость, по всему чувствовалось – здесь ее слушали, здесь кое-что значило ее слово.

– Это Устинья велела почаще палить, – негромко пояснил послушник. – Особенно – ночью.

– А с чего вы решили, что мы побережьем пойдем?

– Так а как еще-то? Спаси, Господи, не драконам же в пасти. У вас, кстати, одежка какая-никакая есть?

Глядя на мокрый голый торс атамана, Афоня улыбнулся и махнул рукой:

– Да сыщется. Зипун свой отдам – на Настену налезет. Там вон, в ельнике, у нас шалашик, костер…

– Людоедов, значит, не боитесь.

– Говорю же – не сунутся! Ох, атамане, – вспомнив вдруг, с некоторым смущением доложил послушник, – а ватажники-то нового вожака выбрали. Прям на кругу десятника Олисейку Мокеева и избрали. А он уж, спаси, Господи, загордился – фу-ты, ну-ты!

– Лучше бы Яросева Василия избрали, коли уж на то пошло. – Еремеев вновь потрогал шрам.

– Или – отца Амвросия, – сверкнул глазами Афоня.

– Отца Амвросия нельзя – он лицо духовное.

– Тогда Ганса!

– Так тот и вообще – немец.

Атаман ухмыльнулся, глядя на переодевшуюся в мужское платье невесту, и, покусав губу, молвил:

– Догоним вначале своих, а уж потом разберемся, что там да как.

– Ой, господине, – тряхнула челкою подошедшая Устинья. – Мыслю – разбиратися долго придется. Нехороший Мокеев человек, недобрый и до власти жадный вельми. Так же, как дева его, Оленка.

Иван с удивлением вскинул глаза:

– Так они поженились, что ли?

– Ага, поженились, как же! В грехе живут, блуд блудом. Отец Амвросий уж сколько им говорил, указывал, чтоб не на людях, без вызова… А все будто о стенку горох!

Махнув рукой, Устинья поплотней запахнула накинутую поверх рубахи жилетку, кожушок из оленьей шкуры с меховой выпушкой. Красивый такой кожушок, с узорами… Где-то атаман уже его видел… Ну да! Видел. Маюни в таком щеголял, правда, на голое тело. А теперь вот – Устинье отдал… или подарил… ишь ты!

– Маюни, друже, – обернувшись, подозвал Иван. – Тебе от нас благодарность глубокая. Не научил бы ты Настену речи ненэй-ненэць, нипочем бы мы от колдунов не выбрались, в болотине б утонули… или хуже еще.

– Господи, со святыми упаси! – сверкнув глазами, перекрестился Афоня. – Так вы у колдунов были?!

– У них, – спокойно кивнул Еремеев. – В узилище. Насилу выбрались.

– Так это…

– После расскажу, друже! Ну… или по пути. Где, говоришь, у вас костерок-то?


Они нагнали ватагу дня через три, именно столько дней казаки, отправив разведку, стояли лагерем на краю большого болота, протянувшегося неизвестно на сколько верст. Челноки еще издали заметил караульный – Ондрейко Усов, завидев атамана, обрадовался, аж в ладоши хлопнул:

– Вот ведь, Господи, радость-то какая, ага! Ну-у-у… теперя пир закатим!

Иван улыбнулся:

– Закатим, а чего ж?

Махнув рукой караульщику, вся честная компания поплыла дальше, к стоявшим у низкого берега стругам, к шатрам…

– Господи, глазам своим не верю! – подбежав, распахнул объятия отец Амвросий. – Атаман! Атамане! Нашелся! Пришел… Вот ведь радость-то! Эй, гляньте-ка, кто пожаловал!

Казаки и девы, радостно гомоня, обступили вернувшихся:

– Ох, атамане! А мы уж и не чаяли.

Часть ватажников, впрочем, никакой радости не испытывала, правда, таковых было немного… а многих верных друзей Еремеев что-то не видел. Ни Якима, ни немца Штраубе, ни Михейки Ослопа, ни…

– Ну, здрав будь, Иване, – с кислой улыбкою на толстощеком лице подошел к Еремееву Олисей Мокеев. – Меня вот тут, пока ты где-то бегал, казачки на кругу атаманом выкрикнули. Не знаю уж, любо то тебе али нет. Теперь уж сложу с себя властушку, раз уж ты есть…

Сказав так, Мокеев сдержанно поклонился, стоявшая же за ним Олена и не скрывала злобы, шептала себе под нос с ненавистью:

– Явился, ишь… ждали тебя тут, ага…

– Цыц! – отведя деву в сторонку, прикрикнул Олисей. – Молчи, дура, да кланяйся.

Олена сверкнула глазищами:

– Чего это я дура-то? Это ты дурень! Тебя ведь все казачки, на кругу, выбрали…

– Вот то-то и оно – выбрали, – невесело ухмыльнулся Мокеев. – А Иванку Строгановы назначили! И припасы, и струги, все здесь – строгановские. Потому их слово – указ.

– Да где эти Строгановы-то…

– Говорю ж! Молчи, дурища.

Десятник замахнулся было на глупую жонку, да, наткнувшись на злобный взгляд, опустил руку, глянул по сторонам да куда более тише промолвил:

– Там поглядим, Олена, как еще все сложится. Там поглядим…

К вечеру вернулись разведчики – Чугрей с Якимом, Василий Яросев, Силантий Андреев, Михейко Ослоп, немец… Увидели атамана… То-то было радости! То-то песен у костра попели, посмеялися. А утром Еремеев собрал круг. Вышел, плечи расправив, поклонился ватажникам:

– Знаю, вы вместо меня Олисея избрали. Что ж, казак он добрый и, раз выбрали, знать, люб вам.

– Не хотим Олисея! – выкрикнул Михейко, тут же поддержанный многими казаками.

– Не хотим! Не хотим! Ты – наш атаман, Иван свет Егорович, и иного не надобно!

Снова поклонился Еремеев, за доверие казачков поблагодарил, насчет же Мокеева так молвил: пущай, мол, молодшим атаманом будет, а так – десятком своим командует.

С тем все ратники согласились, Мокеев тоже поклонился в пояс – и кругу, и истинному атаману, даже руку к сердцу приложил… а глаза-то недобро бегали.

После подтверждения своей власти Иван внимательно выслушал доклады разведчиков. По их словам выходило, что преградившее путь стругам болото тянется неизвестно на сколько, конца краю ему не видно, не обойти пешему, суда не перетянуть.

– Трясина, господине, жуткая! Ни островков, ни лесков не видать аж до самого колдовского солнца! – почесав бороду, сообщил Василий Яросев.

Ганс Штраубе покивал:

– Думаю, герр капитан, обратно к морю идти надо. Болотину эту морем только и обойти.

– Что ж, – выслушал Иван, – морем так морем.

– Обратно, атамане, возвращаться придется – тут к морю ни реки, ни протоки нет.

Казаки выглядели разочарованными: еще бы, сколько шли, струги тащили – и все зря… Ни золота пока не добыли, ни капищ богомерзких не разрушили – о последнем больше всего сетовал отец Амвросий.

– Капищ, говорите, не разрушили? – прищурился атаман. – Золота не добыли? Погодите – будет вам все, и уже очень скоро. Историю свою вам сейчас поведаю – для всех, чтоб знали, на что идете. Есть у волхвов здешних злато, есть и капища, все это очень даже недалече есть.

Ватажники при таких словах воодушевились, шапки в воздух бросили, загомонили радостно – наконец-то начнется то, ради чего сюда и тащились! Золото… капища…

– Веди нас, атамане! Веди!

– Порушим вежи колдовские!

– Капища поганые пожжем!

– Злато да дев себе добудем, в шелках будем ходить, в бархате!

Дождавшись, когда не на шутку разошедшиеся казаки угомонятся, Еремеев тут же созвал малый совет – для решения конкретных вопросов по нападению на селенье сир-тя.

Все собралися у озера, на дальнем мысу: десятники, святой отец, Михейко…

Иван, как в прежние времена, вновь рисовал прутиком на песочке:

– Вот болотина, вот хижины их, домишки их, это вот – молодых воинов, а это – капище. Тут вот – река, за ней – еще одна деревня. Там засаду выставим.

Мокеев ухмыльнулся:

– А сами через болото пойдем?

– Частью… – погладил шрам атаман. – Да не сомневайтесь, кое-что придумаем.

…Ближе к обеду казачьи струги пустились в обратный путь, на поиски во всех подробностях описанных Еремеевым колдовских селений. Иване примерно помнил дорогу, да и Настя помогла – вспоминала, показывала:

– Вон, вон, в ту проку, да! А там – влево.

Так и плыли до самой темноты, а, когда встали на ночлег, атаман костры жечь не разрешил, всех предупредил строго:

– Хорониться надо. Спугнем! И вот еще… сейчас, перед сном, всем говорить о дороге к морю. Мол, к большой воде идем, наконец-то.

Конечно, вряд ли на таком расстоянии колдуны могли подслушать мысли, но тем не менее Иван все же лишний раз перестраховывался – не знаешь ведь, что от этих чертовых волхвов ждать.

Еремеев вспомнил вдруг безобразно нагую старуху мать Хоргой-ервя, Верховного колдуна в зловещей маске-черепе, переветника Карасева… Вспомнил. Покачал головой. Да, заглянув в девичий шатер, позвал Настю, вдругорядь весь путь уточнил, а потом влюбленные еще долго шептались… и целовались даже, а чего ж?

А утром атаман, самолично отправившись на разведку вместе с верными казаками, всем остальным велел плести из краснотала и бредины гати.

– Господи. – Прощаясь с милым до вечера, Настя покусала губы. – Гати эти…

– Болото-то неширокое – пройдем! – засмеялся Еремеев.

Девушка озабоченно нахмурила брови:

– Болото-то неширокое, спору нет… А ты не забыл ли, кто в болотине той живет?

– Не забыл, не забыл. – Хохотнув, атаман чмокнул суженую в щеку. – Жалко, конечно, тварюшек… ну да что уж.


И вот наконец настал тот день, который так ждали все казаки, на который уповали, лелеяли в самых сокровенных своих мечтах! Стояло хмурое раннее утро, накрапывал дождик, за плотными серыми тучами огненным желтым шариком разгоралось колдовское солнце, другое же – хорошее, доброе солнышко – еще и не встало, еще алело, золотилось зарею за брединою, за вербами, за высокими папоротниками.

Для начала Иван переговорил с отцом Амвросием, а затем – тайно – с Маюни. И того и другого просил об одном и том же, оба и покивали – и священник, и юный шаман: сделаем, мол, а как же!

…Первый отряд под личным командованием атамана на двух стругах свернул в левую протоку и скрытно от чужих глаз высадился на заросшем буйной растительностью бережку. Куда идти дальше, атаман точно не знал, однако уверенно полагался на слух, так и казакам своим наказал – слушайте, мол.

– А чего слушать-то, атамане? – шепотом поинтересовался Афоня.

Иван улыбнулся:

– Увидишь… То есть – услышишь, я хотел сказать.

И в самом деле, где-то неподалеку вдруг послышалось глухое рычанье, а потом вдруг раздался некий громкий звук, чем-то похожий на коровье мычание, только не мирное, а с некоей затаенною злобой.

– Ну, вот, – вскинув на плечо «хитрую» свою пищалицу, атаман погладил шрам. – Нашли, что искали.

– Кто это, Иване? – шепотом поинтересовался священник. – Дракон?

– Драко-он, кто ж еще-то. – Еремеев ухмыльнулся и, поудобнее перехватив пищаль, глянул на своих спутников. – Одначе идем потихоньку… Да подождем наших – когда еще весточку подадут.

– Должны бы – вскорости, – перекрестился священник.

– Должны…

Таясь в зарослях, ватажники осторожно пробирались на ворчанье дракона, пока не увидали ужасную, возвышающуюся над гигантскими папоротниками и деревьями голову с усеянной острейшими клыками пастью. Чудовище размером с небольшую церковь, видно что-то почуяв, вытягивало шею, принюхивалось и, словно петух, царапало когтистыми лапами землю.

– Теперь ждем! – Примостив пищаль на толстой ветке, Еремеев приложил палец к губам.

Все затаились. Ворчал, ворочая безобразной башкою, дракон. За папоротниками, за деревьями в синих разрывах дождевых туч показалось желтое доброе солнце.

А откуда-то издалека вдруг донесся пушечный выстрел! Потом еще… и еще… Целая канонада.

Ящер напрягся, повернул голову…

– Вот и славненько. – Тщательно прицелясь, Иван выстрелил, попав зубастой сволочи в глаз!

И тут же, почти сразу, бухнули пищали остальных казаков. Пораженный свинцовыми пулями дракон заверещал, словно тысячи свиноматок на бойне, дернулся, нелепо подпрыгнул и, с хрустом ломая деревья, тяжело завалился наземь.

Из-под окровавленной серовато-зеленой туши исполина едва успели выпорхнуть жаворонки и еще какие-то мелкие птички, во множестве гнездившиеся в окрестных кустах.


– Огонь! – взмахнул палашом Ганс Штраубе. – Зар-ряжай! Поживей, поживей, братцы!

Снова грохнули пушки, содрогнулись от отдачи струги. Ядра летели в болото, взбаламучивали вязкую ряску, разрывали на кровавые куски огромных змеюг, обитавших в трясине.

Змеищи, впрочем, не будь дуры, расползались кто куда, лишь бы побыстрее покинуть вдруг ставшее таким опасным болото. А пушки все палили, всю реку заволокло клубами порохового дыма, густыми, серовато-белыми, непроглядными. Поднявшийся ветер медленно уносил дым к противоположному берегу, куда тоже смотрели пушки – правда, еще не стреляли, ждали…

– Ну, хватит! – Покосившись на валявшиеся вдоль реки тут и там куски растерзанных змей, Олисей Мокеев махнул рукой Штраубе. – Хватит, говорю, палить, немец! А вы… – младшой атаман повернулся к ватажникам, – ну, казачки – с Богом!

Казаки в момент выскочили из стругов, закидали трясину плетенками, замостили гать и с ходу ринулись в бой под прикрытием пищалей и пушек – те без всякой жалости жахнули по деревне, в щепки разнося убогие хижины волхвов, во многих местах занялись пожарища, поднялись, потянулись к небу столбы черного дыма.

– О, Великий Нум-Торум! Корс-Торум, повелитель воинов… – Выполняя данное атаману обещание Маюни мерно колотил в старый дедушкин бубен, призывая на помощь духов и добрых богов.

– О, Мир-суснэ-хум… Колташ-эква, мать сыра-земля… умм, умм, умм!

Нападавшие перебрались через трясину вполне благополучно, только несколько человек увязли, да еще на двоих напали уцелевшие после обстрела змеищи, живо порубленные на куски острыми казацкими саблями.

Полуголые воины волхвов, выстроившись на околице, ощетинились копьями… и рухнули после первого же пищального залпа… а уж потом пошла рукопашная! Тоже не сулившая сир-тя ничего хорошего – ни железа, ни стали эти дикари не ведали, полагались лишь на прирученных драконов да на колдовство… а, как выяснилось, по-настоящему-то колдовать умели лишь немногие.

– Вперед! – бросив дымящуюся после выстрела пищаль, что есть мочи завопил Мокеев. – В клинки их, гадов! В сабли! Приказываю не щадить никого.

Поправив на голове шлем-мисюрку, Семенко Волк хищно осклабился:

– А девок, атамане?

– Девок – в полон! – захохотал десятник. – Потом поделим. Смотрите, не упустите никого. И в хижинах гляньте… Но потом – огня!

Возглавив нападенье, вовсе не лишенный храбрости Олисей сразу же взял на клинок сунувшегося молодого воина, затем зарубил второго, третьего… а уж на четвертом-то и совсем вошел в раж и, казалось, больше ничего уже не видел – одну только кровь да затаившийся в глазах врагов страх. Страх и ненависть.

– Коли вражин, р-руби-и-и-и!!!

– На, гадина, получай!

– В каре – стройся! Заря-жай… Целься… Пали!!! Заря-жай…


Золота не было! Мокеев с преданными ему казачками уже обшарил какой-то длинный, крытый шипастой шкурой дракона дом и несколько хижин. А золота не нашел! Не видел даже, если не считать блестящие бляхи на груди воинов… Ну, хоть что-то!

– Давай их, сюда стаскивай, – указав саблею на вытоптанное местечко перед длинным домом, Мокеев хохотнул и с презрением сплюнул себе под ноги. – Ну что, волхвы? Где ж все чародейство ваше? А нету!

– Господине… – кинув в общую кучу трофейный золоченый нагрудник, подскочил к десятнику Семенко Волк.

Кудрявый чуб его выбивался из-под стального шлема, темные глаза сияли каким-то злобным торжеством, жаждой крови и нескрываемой алчностью.

– Чего хотел? – с удовлетворением взглянув быстро растущую кучу добра, Мокеев обернулся.

– Там… – Семенко показал рукой. – Один убежал к болоту. Тоже в нагруднике. Золотом! Ты, атамане, велел…

– Погодь, – с ухмылкой прервал десятник. – Сам его достану. Разомнусь… а то надоело тут. Капище еще не нашли?

– Нет, господине.

– Ну, как только отыщете, скажешь.

Поигрывая саблею, Олисей вальяжно, не торопясь, спустился к трясине, еще издали заметив сидевшего на коленях дикаренка – тощего и совсем еще юного парня со смуглою кожей, с золотой бляхою на груди и кинутой в траву палицей. Перед сим вражиной, хвостом в болотине, лежала дохлая змеюга с вывалившимся раздвоенным языком и бессильно раскрытой пастью. Жуткую голову твари парень держал в руках, поглаживал и… плакал, то и дело приговаривая:

– Нгыленко, Нгыленко, у-у-у… у-у-у…

«Конечно, можно бы его и в плен взять… – подходя, подумал десятник, – да ведь сам же и приказал, чтоб в живых – никого, окромя девок. Так что уж…»

Мокееву показалось на миг, будто бы что-то дернулось перед глазами, поплыла и почти сразу исчезла сиреневая дрожащая дымка. Парень оглянулся – сверкнул глазищами с такой лютой злобою, что казак, недолго думая, взмахнул с оттяжкою саблей…

Срубленная голова, подняв грязные брызги, упала в трясину, однако сам юный колдун вдруг поднялся на ноги, мертвая голова змеи в руках его вдруг сверкнула взглядом – ненавидящим, черным… Мокеев явственно ощутил какую-то непонятную, внезапно возникшую слабость. Пальцы сами собою разжались, упала в траву тяжелая сабля… А змея все смотрела, пристально, не отрываясь, да и сам десятник никак не мог оторвать взгляда от этих жутких пылающих глаз… то ли змеиных, то ли – все же – человеческих! Странно, но кровь из обрубленной шеи колдуна вовсе не хлестала…

Господи, помоги!!!

Прошептав молитву, Олисей почувствовал прилив сил и, не тратя зря времени, живенько выхватил из-за пояса кинжал…

…Снова змеиный взгляд! Ожег, словно стегнул кнутом!

…казак дернулся, замычал… и с силой вонзил кинжал себе в сердце!

– Вон, ступени… туда! – указав саблею выход, атаман ринулся первым, чувствуя, как следом за ним рванулись остальные казаки, оставив позади, в глубине пещеры, убитых выстрелами менквов и даже одного неосторожно сунувшегося колдуна… впрочем, колдун то был или нет, никого особо не интересовало. Просто кто-то из казаков оглянулся на шум и сразу махнул саблей…

На небольшой площади перед старой осиною было пусто, а со стороны болота доносились выстрелы, звон сабель и торжествующие крики казаков.

– Спаси, Господи, кажись, ломят наши! – прислушавшись, довольно прошептал Афоня.

– Вон их капище. – Иван указал клинком на приземистый, крытой шипастой шкурой храм со входом в виде разверстой пасти дракона. – Молись, отче! Думаю – там колдуны. Надо много молиться.

Важно кивнув, священник взял в руки крест и, трижды осенив им вход в капище, принялся читать молитву.

– Пленных не брать, – обернувшись, еще раз предупредил атаман. – Увидите кого – стреляйте. Не давайте на колдовство времени!

Он предупредил вовремя – из пасти как раз выскочили двое в черепах-масках, что-то завопили, забили в бубны… у казаков дернулось все перед глазами, поплыло…

– Господи-и-и Иисусе Христе-е-е… Богородица-Дева-а-а… – подняв повыше крест, громко затянул отец Амвросий.

И тотчас же раздались выстрелы.

Упали наземь поверженные освященными пулями колдуны. Исчезла дымка…

– Ну, – Еремеев усмехнулся, – теперь пора и в капище! Молитесь, казачки! Держите наготове сабли.

В черненом панцире, в шлеме с пером, атаман имел вид доблестного конкистадора, наконец-то прорвавшегося к кровавым пирамидам индейцев. Об отце Амвросие нечего было и говорить – не переставая молиться, священник посматривал на проклятое капище с таким видом, словно бы собирался сровнять его с землей одним своим взглядом.

Заглянув в пасть, Иван ловко перепрыгнул торчащие драконьи зубы и, оказавшись в храме, замер, дожидаясь остальных.

– Что-то темновато, – встав рядом, хмыкнул Михейко Ослоп.

Поводя саблей, Иван поправил на голове шлем, ухмыльнулся:

– Жаль, факелов не захватили.

– А зачем факела, атамане? Сейчас!

Здоровяк ударил секирою… вроде бы и не замахивался особо, а накрывающая храм драконья шкура порвалась, расползлась, словно гнилая сермяга. Хлынувший в капище солнечный цвет отразился от золотого идола, вовсе не огромного, но такого… увесистого.

– Ох ты ж, мать честная! – поставив секиру, удивлено присвистнул Ослоп. – А вон еще, на стенках золотишко… и в углу…

В углу вдруг метнулась чья-то тень!

Михейко поднял секиру…

Тень поспешно бухнулась на колени:

– Не надо-о-о. Я ж свой, свой… Карасев Дрозд, ага.

– А вот этого – в плен, – приказал атаман. – Ну, что, Карасище – о колдунах что-нибудь скажешь?

– А нету колдунов, – предатель скривил тонкие губы, длинное, мосластое лицо его, казалось, еще больше вытянулось – то ли от разочарованья, то ли, наоборот, от облегчения.

– Нету колдунов, – снова повторил предатель. – Не так и много их в этом селении было. Двоих – небольшой силы – вы только что пристрелили – я слышал!.. хорошо, в плен не надумали брать. Сбежали бы, отвели бы глаза – все-таки колдуны, хоть и слабенькие.

– А старшой волхв? – вспомнил Иван. – Тот, что со мной говорил… Он-то, что?

– Думаю, сбежал, господин… Как выстрелы да крики на болоте услышал – так и сбежал, улетел верхом на драконе, – предатель так и не поднимался с колен, а на вопросы отвечал с охотою и во всех подробностях. – Окромя старшого да тех, что вы пристрелили, еще опасна старая ведьма Хоргой-Ервя да один волхвенок из воинов… ежели еще не убили, так я потом покажу.

– А ну, давай, покажи, – дождавшись, когда обыскивающие храм казаки выкинут наружу все золото, включая идола, Еремеев махнул рукой. – Пошли, пошли, поглядим…

…Налетевший ветер уже окончательно разнес, раскидал тучи, в чистом прозрачном небе сияли два солнца, а со стороны болота поднимался, уходя к морю, зеленовато-серый пороховой дым. Канонады было не слышно, разве что так, звучали кое-где одиночные выстрелы. Согнав в кучу пленных – в основном, конечно, пленниц, – казачки шарились по хижинам, выкидывая на улицу добро. К разочарованию многих, золота в селении оказалось не так уж и много… Но оно все ж таки было!

– Ничо, – вытирая о траву окровавленную саблю, азартно кривил губы Семенко Волк. – Еще и другие селенья имеются – до них доберемся тоже! Золотишко-то есть – вон оно.

Эту идею – поискать да пограбить окрестные селенья, поддерживали все ватажники – иначе зачем в земли колдунов и явились?

Разве что отец Амвросий… тому-то было не до золота – вооружившись секирою, он, с деятельной помощью Михейки Ослопа и Афони, радостно, с молитвами крушил храм.

– Не быть тут капищу поганому во веки веков! Слава Господу, крест святой на сем месте воздвигнем в честь победы нашей славной над иродами! Ах ты ж, зубищи-то! Даже секира не берет.

– Дай-ко я, отче… дубинкою! Х-хэк!!!

В три удара раскрошив гигантскую челюсть, Михейко, поставив наземь ослоп, довольно прищурился:

– Ну, вот, всего и делов-то! Афоня, давай-ко огниво – пожжем эту страсть богомерзкую.

– Да-да, – охотно закивал священник. – Пожжем!

– Ой, гляньте-ка, казачки! – глянув в небо, вдруг закричал Силантий Андреев. – Летит, собака, летит!

Все подняли головы, увидев, как с дальней околицы деревни, тяжело махая кожистыми крыльями, поднялся в небо летучий дракон с седоком на шее.

– Ага, вот он, великий волхв, – Еремеев недобро прищурился. – Не успел сбежать-то. Якимко, давай заряжай…

Увы, винтовая пищалица атамана заряжалась долго, раза в три медленней, чем обычная. Из обычных-то да, палили уже – но все, конечно, мимо, а вот Иван припоздал… выстрелил вослед улетавшему колдуну… да плюнул:

– И черт с ним! С победою вас, казачки!

Понимая, что волхвы их вряд ли оставят в покое, да и золото колдовское так просто не взять, казаки задумали ставить острог. Расположиться основательно, так, чтоб ни одна тварь не достала за крепкими стенами, воротами, башнями… А уж оттуда, из острога совершать дерзкие вылазки, рейды… в остроге же и злато хранить.

– А вот когда до главного идола доберемся, тогда и домой можно будет, – при полном одобрении высказал общую мысль атаман. – Ну а пока – золотишко потихоньку подбирать будем. Курочка по зернышку клюет.

Ставить крепость решили на берегу моря, на полночь, в той стороне, где часто дули холодные ветра, где не водились ужасные драконы, змеи толщиной с дерево да ящерицы с церковь величиной! Бродили лишь шерстнатые товлынги да глупые менквы, коих казачки не опасались нисколечко. А что их опасаться-то? Ежели что, пулей – да в лоб! К тому же и лес рос вокруг хороший – крепкие сосны, лиственницы, ели, было из чего строить. Вот и строили! Основательно – для себя.

Месяца за два разграбили еще одну колдовскую деревуху, золотишком разжились, к тому времени выстроили уже и стены, и несколько изб… и церковь, куда первыми вошли новобрачные – рыженькая Авраама да младой кормщик Кольша Огнев. Как раз в августе на День Преображенья Господня… На свадьбе гулеванили все и долго пели песни, смеялись, хороводы водили. Даже предатель Дрозд, из-под стражи на время выпущенный, и тот радовался. Хорошо, сразу-то не казнили, а уж теперь… Теперь и надежда уцелеть появилась – как-никак он единственный хоть что-то знал про волхвов.

Уже отошедшая от позора Устинья о чем-то шепталась с Маюни, ушлый немец Штраубе развлекал шутками ненэцьких девиц, даже жестокосердная красавица Олена после гибели младшого атамана Мокеева грустила недолго, быстро замену нашла. Семенко Волк – казак молодой, справный, чубатый, что об Олисее грустить? Правда, еще не атаман Семенко, не десятник даже… ну да ничего – станет. Никуда не денется!

Сватались на Марье, сватались на Марье
Трое сватовья, трое сватовья! —

весело пели захмелевшие от браги казаки.

Трое большое, трое большое,
Первое сватовье, первое сватовье!

Атаман, послушав, поднялся из-за стола, на крылечко вышел да смотрел, как в сиреневом небе загорались звезды. Стоял себе, думал… Потом вдруг – резко – заглянул обратно в избу, подозвал жестом троих – Яросева Василия, Чугрея да немца.

– Ганс, Василий, други… Дело для вас важное есть!

– Что за дело?

– Говори, герр капитан. Исполним!

– В соседней избе девы гуляют… Вы б зашли да кой-что спросили… Ну, отца-то с матушкой у Настены нет, так вы хоть у девок…

– Поняли, герр капитан! – в голос захохотал Штраубе. – Конечно, пойдем, спросим.

Спрашивал, правда, не он – Яросев, все обычаи старины чтивший. В двери постучал, вошел, девам притихшим в ноженьки поклонился:

– У вас товар, у нас купец… Иван свет Егорович, князь и Настена Стефановна ваша – княгинюшка… Атаман наш руки ее просит, чтоб вскорости – честным пирком да за свадебку!

Настя, услыхав, очи карие опустила… закусила губу – что делать сейчас, не знала: плакать от счастия или, наоборот, смеяться?