# Хладные легионы

Ричард К. Морган

Рингил Эскиат бежит от своего прошлого и семьи, которая отреклась от него, от работорговцев, которые жаждут его смерти, и, по-видимому, от самих темных богов, которые проявляют к нему интерес, но смысла в их действиях не больше, чем когда-либо. Объявленный вне закона и изгнанный с северной родины, Рингил понимает, что может направиться лишь в одно место – Ихельтет, сердце южной Империи, где, возможно, его приютит Арчет, некогда боевая соратница Рингила, а теперь – высокопоставленная советница императора. Но у нее есть собственные проблемы, как и у ее гостя, телохранителя Эгара Драконьей Погибели. И вместо того чтобы получить желаемую передышку, Рингил оказывается в самом центре новых заговоров и сомнительных альянсов. Старые враги строят козни, былой порядок прогнил и рушится, и хотя никто еще не знает об этом, город Ихельтет вот-вот взорвется, ведь прямо с неба уже рухнул посланник былых хозяев этой земли и принес весть о том, что всему живому в мире скоро придет конец.

> «Хладные легионы» посвящаются V.,

> благодаря которой мне есть за что держаться

> Говорю тебе: они там, в городе, не в игры играют.

> Дж. Р. Р. Толкин. Две башни[1]


## Глава первая

Добравшись до опушки леса за Хинерионом, Джерин увидел, как впереди дрожит воздух над поросшей кустарником равниной, и понял, что настал переломный момент.

Это их последний шанс: жизнь или смерть.

– Мы там изжаримся, – сказал он остальным тем вечером, когда они сидели в цепях и ждали кормежки. – Слыхали, о чем болтают надсмотрщики? До Ихельтета по меньшей мере шесть недель, и все на юг, с каждым шагом жарче. Думаете, ублюдки будут давать нам больше воды или еды, чем уже дают?

– Конечно, будут, идиот, – Тигет, бледнокожий грузный горожанин – явно слишком, мать его, ленивый, чтобы желать свободы любой ценой, фыркнул и шумно высморкался. Как и половина бедолаг, скованных цепью, он простудился. Тигет растер сопли на земле и сердито зыркнул на Джерина. – Ты что, не соображаешь? Нас хотят продать в Ихельтете. Как у них это получится, если мы не доживем, изголодаем и превратимся в скелеты, пока прибудем туда? Может, ты слишком молод или туп, чтобы такое понять, чмо болотное, но это торговля. Умерев, мы не принесем ни гроша.

«Чмо болотное».

В некоторых районах Трелейна этого оскорбления было достаточно, чтобы мгновенно получить формальный вызов на дуэль следующим утром на поле у холма Бриллин. В других местах за такое просто тыкали ножом под ребро и швыряли в ближайшую реку. Как и в остальных гранях городской жизни, предполагать можно одно и то же обо всех, но богатство и статус определяли последствия. Поэтому выше или ниже по течению, в Луговинах или портовых трущобах, истина была такова: ни один житель Трелейна не допустит болтовни о том, что в его жилах течет кровь болотных обитателей.

Джерин вырос на болотах и не поселился бы в городе ни за какие деньги. Он пропустил оскорбление мимо ушей, как делали сородичи с тех самых дней, как он себя помнил.

«Сейчас слишком многое стоит на кону».

– Ты когда-нибудь видел, как рыболовецкие суда заходят в гавань, Тигет? – спросил он ровным голосом. – По-твоему, все до единой рыбы в их сетях попадают на рынок?

За спиной Джерина раздраженно зазвенела цепь. Жесткий сердитый голос в сгущающейся тьме спросил:

– При чем тут рыба?

Еще один горожанин, чьего имени Джерин не помнил, и который, в отличие от Тигета, выглядел исхудалым трудягой. За весь недельный марш он сказал от силы пару слов; на привалах проводил время, уставившись в пространство и двигая сжатыми челюстями, будто у него между зубами застряли последние волокна табака.

Как и большинство собратьев по несчастью, он, похоже, не осознал чудовищность того, что с ним сделали.

– Он несет какую-то хрень, – глумливо отозвался Тигет. – А разве может быть иначе? Я хочу сказать, гляньте на него: болотный недоносок, совсем как те, что на рынке Стров гадают или показывают фокусы, потешая толпу. Читать-писать не умеет и считать наверняка может только до пяти. Он понятия не имеет, что на самом деле волнует торговцев.

Джерин мрачно улыбнулся.

– Ну, поскольку тебя и всех остальных, скованных цепью, продали за долги, я думаю, в этом смысле мы похожи.

Тигет выругался и бросился на него. Звякнула цепь, коротко и слабо, и тут же раздался протестующий хор: движение помешало остальным отдыхать. Тощий ухватил Тигета сзади, и пальцы толстяка дергались в паре дюймов от лица Джерина, пока Тигет не сдался и не рухнул на прежнее место.

– Сиди тихо, мудила долбаный, – прошипел тощий. – Хочешь, чтобы погонщики на нас кинулись? Хочешь закончить, как Барат?

Взгляд Джерина невольно метнулся к искореженным пустым кандалам, которые они тащили с собой на цепи. Верзила Барат, портовый сутенер по роду занятий, попал на аукцион тем же путем, что и Джерин – через суд за уголовное преступление. Сутенер, как выяснилось, пырнул ножом аристократа, который гостил в трущобах и жестоко обошелся с одной из его девушек. Означенный аристократ имел связи в Луговинах, и он устроил так, что стражники, эти пропитые ленивые жопы, в кои-то веки взялись за дело: начали задавать вопросы и проломили пару несговорчивых голов. Кто-то заговорил, Барат угодил в тюрьму, где вместо того, чтобы покаяться, плюнул обвинителю в родовитую харю и попал на цепь. В общем, старая, всем горожанам известная песенка.

Сутенер относится к проданным за долги рабам с высокомерной неприязнью и первые три дня похода изводил их взрывами необдуманного насилия, которые обрывались внезапно, с отработанной, свойственной любому головорезу легкостью и переходили в насмешки. По какой-то причине Джерина он почти не трогал, но цепь была достаточно свободной, чтобы дотянуться по меньшей мере до четырех-пяти собратьев по несчастью. В конце концов его поведение перестало веселить погонщиков и начало раздражать, так как создавало хаос.

На третий день, после пятой или шестой стычки, пара-тройка конных надсмотрщиков и владельцев каравана поехали назад вдоль цепи, чтобы посмотреть, из-за чего сыр-бор. Среди последних была женщина, и, после того как надсмотрщики, пустив в ход пинки и ругательства, восстановили порядок, она подозвала их бригадира, наклонилась в седле, чтобы с ним поговорить, а потом отправила к товарищам с потемневшим от досады лицом. Джерин не услышал ни единого слова, но понял, что произойдет, как понимал, когда ветер на болотах вот-вот переменится.

Он предпочел не делиться знаниями с Баратом, а сутенер был, по-видимому, слишком тупым или упрямым жителем портовых трущоб, чтобы догадаться самому. Позже, в тот же день, он затеял еще одну драку.

Погонщики взялись за него на следующий день, во время полуденной стоянки, когда всем разрешили облегчиться, и случилось это на противоположном берегу реки от Парашаля. Четверо мрачных мужиков с обветренными лицами и глазами, которые блестели как слюда, надвинулись все вместе, вооруженные длинными деревянными дубинками. Они повалили Барата и вскрыли кандалы болторезами, которые носили на поясе, точно оружие. Неотвратимость их действий вынудила сутенера фыркать и брыкаться как испуганная лошадь.

К тому моменту, конечно, было слишком поздно.

Они затащили Барата, лягающегося и вопящего, в ближайшую рощу и там забили до смерти. Это было достаточно близко, чтобы остальные рабы все слышали: сильные удары по чему-то мягкому, какие раздаются, когда мясник рубит тушу; жуткие высокие вопли, очень быстро перешедшие в мольбы и булькающие стоны; и в конце концов тишина, которая была хуже всего, потому что звуки избиения продолжались. Джерин повидал немало жестокостей как на болотах, так и на улицах Трелейна, но даже по его меркам это убийство длилось целую вечность.

Менее закаленные люди на цепи, в том числе жертвы издевательств Барата, склонили головы и уставились в землю, где сидели. Один или двое, прижав пальцы ко рту, боролись с рвотными позывами. Джерин старательно изображал насмешливое презрение, но быстро понял, что и сам дрожит от эмоций.

«Или, – сказал он себе, чувствуя легкое головокружение, – я просто заразился от Тигета насморком, прокляни его Хойран».

Вскоре шум прекратился, из-за деревьев вышли погонщики, гогоча и скаля зубы, как сытые волки. Дубинки они несли, ухарски закинув на плечо. Один лениво крутил болторез туда-сюда, задевая высокую, по колено, траву. Режущие кромки инструмента, испачканные в крови, ярко блестели в лучах полуденного солнца.

А позже невысказанная мысль поселилась в голове каждого молчаливого пленника; она тоже «ухмылялась», словно в цепи появился новый товарищ с черепом вместо головы: на месте Барата мог оказаться любой.

– Да, кстати, – мрачно сказал Джерин, когда Тигет затих под суровым взглядом тощего. – Думаете, это единственные пустые кандалы, какие придется увидеть на цепи? Каждый день опоздания на рынок в Ихельтете – денежки, утекающие сквозь пальцы этих уебков. По-вашему, они будут останавливаться или замедлять ход всякий раз, когда кто-то не выдержит жары на равнине?

– Они должны нас продать, – обидчиво огрызнулся Тигет. – Не в их интересах…

– Они должны продать кого-то из нас, о, знаток торговли. Достаточное количество, чтобы окупить поход. Я ведь об этом уже спрашивал: по-твоему, капитану рыболовецкого судна есть дело до пары рыбок, потерянных у причала на разгрузке?

– Сколько тебе лет, сынок? – с любопытством спросил кто-то.

Джерин осклабился во тьму, как умели только беспризорники.

– Пятнадцать. И вопреки тому, что заявил наш знаток торговли, считаю я получше, чем до пяти. Я насчитал тридцать пять верениц рабов в караване, тридцать две головы в каждой. Это тысяча сто двадцать, минус Барат, и вы видели, что с ним случилось. Думаете, кто-то сто́ит лишней воды или ожидания, пока они будут нянчиться с нами? Идея простая, парни: маршируй или сдохни, а отстающих приберет Хойран. Вы больше не граждане, а рабы. Если упадете, вас, быть может, пару раз пнут, чтобы посмотреть, подниметесь ли. Если нет… – Он развел руками в кандалах и пожал плечами. – От вас избавятся, бросят умирать на том же месте.

– Может, ты и прав, – медленно проговорил тощий. – Или нам просто нравится думать, что так случится с кем-то другим. Проклятье, это и впрямь может случиться с кем-то другим. Сюда-то мы все добрались.

Среди сбившихся в кучу фигур на цепи пронесся шепот согласия. Но когда он стих, тощий уставился на юг, и по лицу было видно: собственные доводы не кажутся ему убедительными.

– Никогда не бывал в пустыне, – отрешенно проговорил он. – Даже не видел ее.

Кто-то яростно чихнул.

– Я уже видел, как маршируют или умирают, – сказал другой раб, сидевший поодаль. Половину его лица покрывали жуткие шрамы от плохо заживших ожогов, настолько сильных, что даже в слабом свете виднелись сморщенные контуры рубцовой ткани, когда он двигал головой. – На войне, во время отступления от Раджала. Малый прав, все так и происходит. Раненых оставляли там, где они падали. Вынуждали нас идти мимо, слушая, как бедолаги взывают о помощи, умоляют. Просят не оставлять их на поживу ящерам. И ведь мы в тот раз были не рабами, а гражданами, солдатами!

Тигет издал раздраженный возглас:

– Это не одно и то же – была война! Даже сравнивать нельзя с…

– Что такое, толстяк? – Тощий пленник уставился на Тигета с открытой неприязнью. – Надеешься, какая-нибудь богатая вдова из Ихельтета купит тебя, чтобы сделать писцом или дворецким, потому что ты у нас грамотей? Считаешь, что слишком хорош, чтобы вкалывать в шахте или таскать кирпичи, пока не сдохнешь?

– Не-а, он для такой работы слишком жирный, – глумливо произнес кто-то.

– Он и для вдовы слишком жирный, – раздался другой голос. – Разве что она купит его вместо подушки.

Рабы рассмеялись, негромко и зло. Тигет обиженно молчал.

– Он не будет толстым к тому времени, как мы туда доберемся, – тихо проговорил ветеран Раджала. – После марша, который нас ждет, он будет таким же обожженным солнцем, покрытым волдырями и сломленным, как остальные. Если выживет.

После его слов воцарилась тишина. Пленники смотрели друг на друга, медленно осознавая смысл сказанного. Большинство из них, несомненно, после ареста и продажи повидало достаточно примеров будничного насилия, а некоторые, моложе и посимпатичнее – как Джерин, – стали жертвами неизбежного группового изнасилования в темнице, как женщины, которые теперь маршировали, скованные отдельными цепями. Но, в общем и целом, этим людям еще не приходилось сталкиваться с мыслью, что они умрут.

Слабый, лихорадочный холодок пробежал по спине Джерина, когда он понял, что до сих пор и сам об этом не думал. Взвешивая один за другим планы, позволяющие выбраться отсюда, он предвидел множество плохих исходов, но ни один из них не был связан с его собственной смертью. Он представлял различные жестокости, опираясь на увиденное или услышанное во время посиделок у костра. Снова и снова погружался в воспоминания об изнасиловании в камере долговой тюрьмы, понимая, что это может повториться – кто знает, сколько раз. Он даже поразмыслил, не сумев подавить дрожь, о кастрации, которая, как говорили, была вполне вероятной для рабов-мужчин в Ихельтете.

Однако он не подумал о том, что жизнь может закончиться. В глубине души не верил, что его самого могут оторвать от цепи и бросить, что он будет беспомощно кричать вслед остальным рабам, исчезающим в блеске пустынного солнца. Он, Джерин Ловкие Пальчики, пятнадцати лет от роду, едва начавший жить, останется лежать на песке, слишком слабый, чтобы пошевелиться и хоть что-нибудь сделать, не считая тихих молитв, обращенных к Темному Двору, Хойрану или Даковачу, Квелгриш или Хорчалату, Фирфирдар – или, мать твою, к кому угодно, лишь бы услышали, – и уговоров, льющихся из него со скоростью полного ведра на веревке, выскользнувшего из усталых пальцев в колодец, и с той же скоростью будет ускользать надежда; он станет молить о том, чтобы его спасли, а потом – чтобы просто нашли, и не важно, новые работорговцы или бандиты; в конце концов все перейдет в мольбы о том, чтобы жажда и жара прикончили его до того, как он почувствует первые осторожные, быстрые тычки и рывки, когда кружащиеся над его дергающимся телом стервятники спикируют вниз, намереваясь выклевать глаза…

Он содрогнулся – долбаная простуда! – и окинул печальным взглядом товарищей по плену.

Тощий посмотрел на ветерана Раджала.

– Ты, шрамолицый. Доживешь до Ихельтета?

Ветеран поморщился. Из-за шрамов зрелище получилось неприятное. Джерин вспомнил о статуях с бивнями и клыками, которые видел в озаренном свечами полумраке храма Хойрана у Южных ворот Трелейна. Люди говорили, злых духов привлекает деформированная, уродливая плоть. Отец как-то сказал ему…

Ветеран пожал плечами:

– Наверное. Лучше верить, что все получится. Если не веришь, тебе крышка.

– Точно.

– Послушайте, – проговорил Джерин, отчаянно пытаясь избавиться от дрожи, вызванной внезапным страхом. – Я не говорю, что большинство из нас не выживет. Дело в другом.

Ветеран обратил к нему изуродованное лицо. С приходом ночи длинная мерцающая полоса в небе, изогнутая как скимитар, проступила отчетливо, рассекая тучи над головой и проливая мягкий неровный свет на все, что Темный Двор счел достойным освещения. Отблески этого света отразились в глазах бывшего солдата, чей внимательный взгляд устремился на Джерина.

– А в чем? – спросил он тихо.

Происходящее странным образом напоминало постановку, один из тех маленьких уличных спектаклей, которые он помогал устраивать на рынке Стров, чтобы собрать публику или выдоить прохожих, взывая к сочувствию. Неужели на вопрос ветерана можно ответить единственным правильным образом? Даже если так, Джерин понятия не имел, каким должен быть ответ. Юноша огляделся и увидел, что собратья по несчастью смотрят на него.

Он прочистил горло.

– Мы не привыкли к пустынной жаре. И половина из нас уже страдает от насморка, будь он неладен. Мы заболеем и от усталости начнем спотыкаться. Несколько дней похода по равнине со жратвой, которую нам дают, не заботясь о том, кто выживет, а кто нет, – и ни один не будет в состоянии совершить побег. Это наш последний шанс.

– Побег? – Тигет сопливо фыркнул. – Ты, тупой долбаный…

Выживший с Раджала отвесил ему затрещину. Тигет взвизгнул и от удара перевернулся на бок. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но ветеран вперил в него свирепый взгляд, и толстяк передумал. Затем бывший воин с изуродованным лицом опять повернулся к Джерину. Поманил его закованной в кандалы рукой.

– Если у тебя есть идея, малый, сейчас самое время ею поделиться.

## Глава вторая

Вдоль передней кромки взмывшего вверх лезвия блеснул солнечный свет, а затем оно проворно двинулось обратно.

Эгар Драконья Погибель хмыкнул. Чуть склонил голову набок и почувствовал, как сталь царапает кожу. Строго приказал себе не шевелиться и уставился в потолок цирюльни.

Это оказалось труднее, чем он помнил.

– Не извольте беспокоиться, господин, – промурлыкал цирюльник и большим пальцем ловко снял с лезвия пену, стряхнул ее в тазик. Наклонился поближе, чтобы еще раз провести инструментом по намыленной шее Драконьей Погибели, и от сосредоточенности в его голосе зазвучали напряженные нотки: – Вы теперь в Ихельтете, коронованном владыке цивилизованных городов. В этом кресле сидели гостившие у нас сановники со всех уголков известного мира. И ничье горло не пострадало.

Эгар гневно покосился на цирюльника одним глазом – задача не из простых, когда голова повернута под таким углом.

– Я этим не в первый раз занимаюсь, знаешь ли.

– Что ж, господин, тогда вам будет приятно услышать, что нас двое. – Цирюльник опять вытер бритву начисто и повернул голову клиента в другую сторону. – Вот так, и не шевелитесь. Спасибо. Должен заметить, не припоминаю, чтобы мне раньше доводилось обслуживать вашу достопочтенную особу. Меня рекомендовал кто-то из ваших степных собратьев?

– Мои степные собратья не заплатили бы такие деньги.

Действительно, большинство маджаков в Ихельтете оставались бородатыми, как у себя дома, на северных равнинах. Зачем тратить кучу денег, чтобы соскрести с лица волосы, которые все равно отрастут через неделю? И вообще, зачем брить бороду? Она от солнца защищает, верно? Щекочет девок, чтобы знали – с ними был мужик, а не мальчишка. Ее можно подстричь, коли понадобится – если в имперской бригаде наемников, куда ты записался, действуют строгие правила на сей счет. А в остальном…

Наклонившись, чтобы изучить дело рук своих, цирюльник слегка нахмурился.

– Позвольте не согласиться, господин. На прошлой неделе у меня побывали ваши собратья. Молодые парни, и судя по разговорам, недавно в городе.

Эгар хмыкнул.

– Видать, им платят лучше, чем платили мне в их возрасте.

– Возможно. Насколько я помню, они были в одеяниях гвардейцев Цитадели.

– Гребаной Цитадели?!

Он бросил быстрый взгляд на цирюльника – уж не оскорбился ли тот? Имперцы были до нелепости щепетильны в вопросах религии, постоянно ссылались на придуманную клириками книгу, расписывающую все правила, и к их нарушениям относились без юмора. Обычно Эгару было плевать на чьи-то задетые чувства, но не стоит сердить человека, который держит бритву у твоего горла.

– Как вам сказать, господин… – Погруженный в работу цирюльник явно забыл о религиозном рвении. Он провел бритвой от глаза Эгара к уху; его движения были такими же плавными и отработанными, как голос и добродушные банальности, которые он произносил. – Ряды Священной гвардии сильно поредели во время войны. Множество праведников стали мучениками.

– Да что ты говоришь.

Эгар видел кое-какие боевые действия с участием мучеников во время южной кампании, от них даже его бывалой наемнической душе делалось не по себе. Мужчины и мальчики, которым едва исполнилось двенадцать-тринадцать лет, бросались на ряды ящеров с возгласами из Откровения на устах. Большинству в лучшем случае удавалось нанести единственный удар, прежде чем рептилии-пеоны приканчивали их когтями или зубами. Они тысячами умирали на поле боя, оглашая его воплями, пока командующие надзиратели следили за происходящим и возносили молитвы о победе.

На выступе скалы рядом с Эгаром другой командир наемников-маджаков сплюнул в грязь и покачал головой:

«И они еще называют нас берсеркерами?»

Что ж, в этом суть Ихельтета. Он убаюкивает цирюльнями и банями, книгами и сводами законов, а потом, внезапно, когда совсем не ждешь, хваленые атрибуты имперской цивилизации отваливаются, как тряпично-глиняная маска состоятельного прокаженного, и ты вдруг оказываешься лицом к лицу со скалящейся жутью, что таилась под ней, – с жестокими и самодовольными кочевниками, уверенными в собственном превосходстве и в том, что вера позволяет им насаждать господство везде, где получится.

«Не слишком обольщайся на наш счет, – как-то раз рассудительно сказала ему Имрана. – Не будь Черного народа, мы, скорее всего, так и остались бы кучкой кровожадных конных племен, грызущихся за территорию».

Цирюльник закончил орудовать бритвой, вытер лицо и шею Эгара влажным полотенцем и принес горящую свечу, чтобы подпалить волосы, растущие из ушей. Это был болезненный процесс: поджечь на долю секунды и потушить, прижав ладонь; повторить. Но Эгар стоически терпел, не протестуя. Скоро ему исполнится сорок, и об этом не хотелось вспоминать каждый раз, глядя в зеркало. Волосы в ушах, седина в бороде и шевелюре, морщины на лбу и щеках, которые никогда полностью не исчезали, как бы не менялось выражение лица, – все накапливалось, и Драконьей Погибели это было не по нраву.

А еще ему не нравилось то, как часто он об этом думает.

Последние пару лет в степи он почти не замечал перемен, потому что маджаки – не считая шаманов – почти не пользовались предметами с отражающими поверхностями. Но теперь, снова оказавшись в имперском городе, Эгар был вынужден вспомнить, что в Ихельтете хорошие зеркала высоко ценились, считались признаком богатства и утонченности. В домах и общественных зданиях их множество, с изукрашенными на любой вкус рамами. Они подстерегали в коридорах и салонах, куда ни сунься. У Имраны зеркал было особенно много – как Эгар полагал, ввиду ее положения при дворе и необходимости поддерживать безупречную внешнюю красоту. «В конечном итоге, – сказала она ему с легкой горечью однажды вечером, когда они сидели лицом к лицу в ванне с благоухающей водой, – несмотря на богатство, мудрость, связи и друзей при дворе, я по-прежнему женщина. И как бы меня не судили, все сведется к проклятой геометрии моих форм и тому, насколько она приятна глазу. Изгибы скул и ягодиц – вот моя судьба».

«Сдается мне, ты недооцениваешь парочку других своих достоинств, – лениво пророкотал Эгар, не скрывая похоти, и потянулся вперед, чтобы обхватить ладонью одну из опущенных грудей и потеребить сосок большим пальцем. Он не желал вторить ее серьезному тону. – От макушки до пят ты весьма приятна моему глазу. И кое-каким другим частям тела тоже, если вдруг не заметила».

Она слабо улыбнулась в ответ. И – как он и рассчитывал, собственно, – обхватила рукой набухающий член, плавающий у него между ног.

«Несомненно, того же эффекта добилась бы любая трактирная шлюшка вполовину моложе меня и в незашнурованном платье, просто коснувшись этой самой части тела. Прошлого не вернуть, Эг. Надо жить тем, что есть теперь. А я теперь старая. Практически карга».

Он фыркнул. «Тебе и сорока нет, женщина».

Впрочем, в глубине души Драконья Погибель подозревал, что уже пару лет как есть. По правде говоря, он никогда об этом не задумывался. Много лет назад, когда они встретились, вокруг бушевала война и все старались жить сегодняшним днем – да, тогда все было иначе. Тот факт, что Имрана на несколько лет старше, придавал ей темное экзотическое очарование и вызывал трепет, которого маджак ранее не испытывал, кувыркаясь в обычных борделях со шлюхами. Возраст и придворное изящество были пьянящим ароматом, окутывающим ее, вызывая у Эгара возбуждение и сводя с ума, как пачули или розовое масло, наполняя неуемным, неописуемым голодом.

Теперь, когда мысли о возрасте подкрадывались и к маджаку, ее сражения с тем же врагом в авангарде беспокоили его больше, чем он хотел признать.

«Да, Драконья Погибель. Это беспокоит тебя почти так же, как хрен с гербом, которого она взяла себе в мужья. В этом ты тоже не любишь признаваться, верно?»

«А-а. Этот».

«Этот, этот – рыцарь-командор Сарил Ашант, только что вернувшийся из Демлашарана, где упрямо и эгоистично не позволил повстанцам, чей бунт подавлял, себя прикончить. Взял и вместо этого приехал домой, осененный славой, предъявил законные права на награду – две недели увольнительной, с исполнением супружеского долга каждую ночь…»

«Хватит уже, Эг».

– Что-нибудь еще, господин? – Цирюльник стал отряхивать его воротник и плечи, что, строго говоря, не требовалось. – Может, массаж?

Эгар решил, что жестокое обращение с ушами стало пределом его возможностей на сегодня. И помещение цирюльни вдруг показалось слишком тесным. Он покачал головой, с усилием прогнал мрачные мысли. Встал с кресла, начал искать кошелек. Увидел, как свежевыбритый верзила в зеркале делает то же самое. Мысль опять застигла его врасплох: «Вот дерьмо, седины-то сколько!» Чтобы не молчать, отсчитывая монеты, он сказал:

– А мои соотечественники, они часто сюда приходят?

– Регулярно, господин. – Цирюльник принял плату. – Что-нибудь им передать?

Драконья Погибель уставился в зеркало, стараясь не показать внезапно нахлынувшую усталость. Что он мог им сказать? Какое послание передать молодым людям, охваченным той же идиотской, нерушимой уверенностью в себе, которую он испытывал, когда явился в этот город пару десятилетий назад?

Может, что-то вроде «наслаждайтесь, пока можете, потому что все продлится недолго»?

«Требуйте хорошей платы за потраченные годы жизни»?

Если они регулярно бреются в Дворцовом квартале, значит, усвоили этот урок лучше, чем он мог бы его преподать.

Мужчина в зеркале нахмурился. Цирюльник ждал ответа. За предательской усталостью скрывалось другое ощущение, неугомонное, словно дым; как дух, призванный, но еще не обретший формы. Эгар не смог подобрать ему название.

Встряхнувшись, он избавился от него.

– Не нужно, – сказал он и вышел на улицу, залитую палящим солнцем.


Некоторое время он шел куда глаза глядят, позволяя людскому потоку нести себя через Дворцовый квартал и успокаивать. Мимо проходили женщины в ярких накидках, будто конфеты, которых слишком много, чтобы выбрать одну, и он упивался этим зрелищем, как пьянящим ароматом духов. Рабы и слуги в ливреях тех или иных придворных сгибались под тяжестью носилок с грудами товаров пятифутовой высоты, а везунчики несли запечатанные послания из одного благородного дома в другой. Прошел вельможа, за которым по пятам шла свита, как шумные чайки летят за кормой рыбацкой лодки. Тут и там попадались небольшие отряды городских стражников, чьи кирасы ослепительно блестели на солнце. Встречались и нищие, а также уличные поэты, недостаточно грязные, уродливые или отталкивающие, чтобы их прогнали с этих улиц.

С рынка поблизости доносились смутные запахи фруктов и цветов, невнятные возгласы торговцев, расхваливающих товар.

Жара навалилась словно одеяло. Пыль слабо колыхалась под ногами прохожих.

Эгар перемещался по улицам, как пловец по течению, некоторое время наслаждаясь отчетливым, пронзительным удовольствием от того, что просто находится здесь, вернулся на место, которое мог больше и не увидеть. Но потом этого стало мало. Его взгляд неизменно скользил вверх и на запад, к величественным, затененным деревьями белым особнякам на Портовом холме. К одному конкретному особняку с мозаичным куполом в южной части, увенчанным башенкой-фонарем – наверное, прямо сейчас она…

«Хватит, Драконья Погибель. Ну, в самом деле. Угомонись».

Слишком поздно. Его взгляд остановился на полированной крыше «фонаря», которая блестела словно клинок, извлеченный из промерзших ножен. Настроение маджака испортилось. Он почувствовал, как разгорается беспричинный гнев.

«…прямо сейчас, наверное, отсасывает ему в той большой кровати…»

«Пора повзрослеть, Эг. Ты знал, что тебе придется с этим жить. Кроме того… – тут в нем проснулись коварство и проницательность степного кочевника, хоть Драконья Погибель и сам не знал, может ли теперь называть себя таковым, – слишком мало времени до молитвы, чтобы заниматься такими вещами. Он набожный ублюдок, не забывай. Она говорила тебе об этом».

Словно в подтверждение его мыслей, из какой-то оставшейся позади башни донесся призыв к молитве. Эгар заслонился кривой ухмылкой, как надежным щитом. Память об Имране была неразрывно связана со щемящим и бескрайним, словно горизонт, чувством, которое вызывал этот звук.

В те ранние дни, когда страсть вспыхивала между ними при каждом прикосновении и многозначительном взгляде, посягательство на святой час молитвы распаляло ее, будто пропитанный маслом фитиль. Широко распахнутые глаза, приоткрытые губы, напряженная смесь потрясения и наслаждения на лице – все от того, что он с ней делал, и какое время для этого выбрал. Иногда Эгар ловил отголоски воспоминаний о тех днях, и этого хватало, чтобы затвердеть до самого корня.

А потом, устроившись поудобнее в упряжке взаимного притяжения, они проводили вечера после соития на одном из балконов ее квартиры, оплетая друг друга скользкими от пота конечностями, слушая вечерний призыв и наблюдая, как солнце плавится в слоях раскаленного, пропитанного пылью воздуха над западной частью города.

Его улыбка померкла, стала уродливой под гнетом текущих событий. «Какая разница, что он долбаный рыцарь-командор – настанет день, Драконья Погибель, и ты просто…»

Он ухватил эту мысль за загривок.

«Ну, хватит уже».

Пора в другое место. Да, точно пора.


Привычка увела его на юг, к Бульвару Невыразимой Божественности. Вряд ли Арчет уже вернулась из Ан-Монала, но можно поболтать с Кефанином, пока ее нет. Поглазеть на Ишгрим, если она соблаговолит появиться. В любом случае, уныло напомнил себе Эгар, его работа – следить за их безопасностью; они с Арчет вежливо притворялись, что он расплачивается за долгосрочное гостеприимство, работая ее неофициальным охранником.

Не было уговора, что его обязанности сведутся к тому, чтобы быть заметным и чтобы каждый замечал, что он маджак. А также о маленьких кошельках с серебром, которые регулярно появлялись в карманах его одежды, когда ее возвращали после чистки и раскладывали в его комнатах.

Эгар всеми силами старался не чувствовать себя домашним псом.

Правда заключалась в том, что после рейда Цитадели на дом Арчет прошли почти три полных сезона, и все шло так, что вряд ли те же враждебные силы могли попытаться его повторить. Менкарак и иже с ним отступили. В Ихельтете установилось шаткое равновесие: будто в небе над городом повисли огромные весы, при этом одна чаша с медными гирями расположилась над императорским дворцом, а другая – над утесом, где высилась крепость Цитадели.

По доброй воле никто не хотел это равновесие нарушать.

Он опять ощутил знакомое чувство: беспокойство, не поддающееся определению.

«Конечно, Драконья Погибель, ты мог бы найти себе настоящую работу».

Он мог бы, и с таким-то титулом не было недостатка в предложениях; людей, именуемых Драконьей Погибелью, искать следовало большей частью на кладбище – те немногие, что остались в живых, были рассеяны по огромной Империи. Любой из расквартированных в городе полков убил бы за возможность назначить его командиром или даже офицером-знаменосцем. Но командный пост – пускай и синекура – означал ответственность, необходимость посещать парады и сотню других утомительных полковых дел, связанных с теми или иными военными финтифлюшками, а ему хотелось быть на каком-нибудь залитом солнцем балконе, трахаться с Имраной или пить и трепаться с Арчет. Настоящий командный пост был еще хуже – судя по тому, как все обернулось, его наверняка отправят на юг, в Демлашаран, чтобы там он посылал на верную смерть вновь обманутых и плохо вооруженных молодых мужчин, которые загадочным образом не навоевались в прошлый раз.

Война; последующие годы в степи в роли вождя – все это по-прежнему его угнетало. Застряло в горле, лежало камнем в желудке, словно непереваренная еда наутро после славной пирушки. Эгара не волновало, если за оставшуюся жизнь ему не придется никем командовать. Он уже отдал достаточно приказов другим людям.

«Пусть тупые уебки сами во всем разберутся, для разнообразия».

Он появился дома у Арчет в таком неважном настроении. Покинув многолюдную улицу, приостановился в прохладной тени под аркой ворот, чтобы вытереть пот со лба и шеи. Два молодых охранника, стоявших там на страже, опасливо ему кивнули. Опасливее, чем стоило ждать – он пару раз играл с ними в кости после дежурства.

Эгар заставил себя улыбнуться:

– Как делишки, ребята? Госпожу Арчет не видали?

Дозорный слева покачал головой:

– Пока не слыхали о ней, господин.

Эгар пожал плечами. Что ж, все дороги ведут к Кефанину.

Он пересек залитый солнцем мощеный двор, вошел в дом и немного побродил там, пока наконец не обнаружил евнуха, который беседовал с Ишгрим в одном из закрытых садовых двориков в задней части особняка. Эгар не расслышал, о чем они говорили, но брюзгливый настрой маджака наводил на мысль, что эти двое подозрительно спелись для девушки с такими формами, как у Ишгрим, и мужика без яиц. Рабыня смеялась, то и дело отбрасывая длинные волосы цвета свечного воска с глаз. Ее выпуклости непростительным образом колыхались под желтой льняной рубахой, натягивая ткань на бедрах и в груди. Кефанин сделал замысловатый жест обеими руками, вытряхнул откуда-то красный шелковый платок и растопырил пальцы так, что он повис между ними. Маленький каскад белых лепестков розы пролился на каменную скамью. Ишгрим ахнула и захлопала в ладоши, будто маленькая девочка. От движения ее груди приподнялись и выпятились – совсем не как у девочки, конечно. Зрелище вызвало волнение у Эгара в паху.

Совсем не то, что ему сейчас нужно.

Он кашлянул, оповещая о своем прибытии:

– Привет, Кеф.

Евнух поспешно вскочил.

– Мой господин.

– Арчет не видать?

– Нет. Будь все как обычно, я бы уже ждал ее возвращения, но…

– Но когда она отправляется в тот дом, полный призраков, никто ни хрена не может предсказать. – Голос Эгара прозвучал грубее, чем ему хотелось. – Да?

Кефанин дипломатично поджал губы:

– Не желаете освежиться, господин?

– Мне и так хорошо. – Эгар покосился на Ишгрим и в очередной раз подивился самообладанию Арчет. Будь девушка его рабыней – к тому же подарком императора, разве можно придумать более законный повод для обладания? – он воспользовался бы этим телом много месяцев назад. Она у него вспыхнула бы, как небо над степью в грозу, улыбнулась бы хоть разок, а то вечно ходит по дому с таким видом, будто волочит за собой ведро помоев.

Ишгрим покраснела и завозилась на каменной скамье.

– Ты ему расскажешь? – тихим голосом спросила она.

Тишина. Эгар увидел, как они переглянулись.

– О чем речь?

– Да так, пустяки. – Кефанин пренебрежительно взмахнул рукой. – Не стоит…

– О чем речь, Кеф?

Мажордом вздохнул.

– Ну ладно. Похоже, нам светит еще одна стычка с клириками. Цитадель пожелала напомнить о своем существовании.

– Они опять приперлись?! – Эгар ничего не заметил, когда вошел, и от осознания этого факта его охватил странный стыд. «Никудышный из тебя пес, Эг». – Ребята на воротах ничего не сказали.

Кефанин пожал плечами.

– Мы их взяли взаймы во дворце. Они не хотят лишних хлопот.

Опять это долбаное шаткое равновесие. Эгар вспомнил, какие настороженные взгляды бросали на него гвардейцы. Ощутил, как губы растягиваются в свирепом оскале.

– Они что, думают, причиной лишних хлопот буду я?

– Мой господин, не знаю, если…

– Предоставь это мне, Кеф.

Эгар сказал это, уходя. Теперь им овладела буря разнообразных эмоций, в самом центре которой было то самое смутно знакомое и не подавляемое беспокойство. Он решительным шагом пересек комнаты и залы особняка. Прошел через залитый сиянием внутренний двор. Под сенью арки с ее мимолетной ласкающей прохладой, мимо испуганных гвардейцев – «Мудаки!» – и все без единого слова. Опять на улицу с ее шумом и гамом.

Теперь, будучи сосредоточенным, он заметил их без труда: под одной из акаций, посаженных двумя рядами в центре бульвара. Худощавая, одетая в серое фигура надзирателя, а подле него, в дарующей прохладу тени – неизменная пара вооруженных людей; дешевые мышцы и профессиональные хмурые рожи, легкая кольчуга под накидками с гербом Цитадели; на бедрах – короткие мечи в ножнах.

Увидев, что сквозь толпу прохожих к ним направляется здоровенный маджак, оба мужчины, как по команде, положили руки на мечи. Эгар кивнул с мрачным одобрением, давая понять, что все видит, и встал перед надзирателем точно столб.

– Вы ошиблись домом, – сказал Драконья Погибель тоном светской беседы.

От гнева лицо клирика покрылось пятнами.

– Да как ты смеешь…

– Нет, вы меня не расслышали. – Эгар продолжал говорить терпеливо и вежливо. – В Цитадели явно произошла ошибка. Пашла Менкарак не держит вас в курсе. Посылая сюда, он сказал, как опасно стоять под этим деревом?

Надзиратель невольно бросил взгляд на ветви, простирающиеся над головой. Эгар любезным жестом опустил правую руку ему на плечо, чуть выше ключицы, и ткнул в нее большим пальцем. Надзиратель сдавленно взвизгнул. Его охранники запоздало встрепенулись: один вскинул мускулистую руку и схватил Эгара за левое плечо.

– Эй, хва…

Драконья Погибель рубанул правой ладонью и почувствовал, как ключица надзирателя хрустнула, словно ветка для растопки. Клирик завопил и рухнул, путаясь в своих одеждах и задыхаясь от боли. К тому моменту Эгар уже повернулся к охраннику, который его схватил. Вывернул нападающему руку, воспользовавшись трюком маджакского рукопашного боя, и ткнул его физиономией в ствол дерева. Другой охранник отреагировал на миг позже положенного и сделал не то, что надо, – вытащил меч. Эгар навалился плечом, пустив в ход весь свой вес, прижал руку с оружием к груди нападающего и основанием ладони ударил того в висок. В последний момент что-то заставило его сбавить силу удара, и наемник Цитадели упал, только оглушенный.

Между тем наемник, которого Драконья Погибель ткнул лицом в дерево, еще был на ногах и, невзирая на струящуюся из разбитого носа кровь, решил обнажить сталь. Он успел вытащить клинок из ножен на ширину ладони, когда маджак повалил его, пнув по ногам. Охранник упал на землю как подкошенный. Эгар шагнул ближе и пнул его по голове. Этого, вроде, оказалось достаточно.

Позади него надзиратель все еще визжал и метался на земле, путаясь в одеяниях, словно выброшенная на берег манта. Вокруг начала собираться заинтересованная толпа. Эгар бросил взгляд вверх и вниз по улице, высматривая подкрепление, но его не было, поэтому он занял позицию и от души пнул разодетого гостя из Цитадели в живот. Вопли прекратились, их сменили рвотные позывы. Эгар пнул еще раз, выше, и ощутил, как под сапогом ломаются ребра. Потом он присел рядом с надзирателем, схватил его за шиворот и подтащил ближе.

– Слушай сюда, – мрачно проговорил маджак и поднял голову клирика повыше, для пущей доходчивости. – Будь внимателен, повторять не стану. Видишь то окно? Второй этаж, третье от арки? Моя комната. С видом на эту самую улицу, да. Знаю, у твоих друзей и хозяйки этого дома были стычки в прошлом, но мне на прошлое плевать. И, главное, я не хочу однажды выглянуть из этого окна и узреть твою хмурую рожу. Понял?

Клирик начал сквозь зубы:

– У меня есть законное право…

Эгар пощечиной выбил из него остаток фразы.

– Мы тут не обсуждаем права, дружище. По-твоему, я похож на законника? Мы говорим о вежливой и разумной личной просьбе, обращенной от меня к тебе и твоим бородатым приятелям. Держитесь подальше от этого дома, мать вашу. Сообщи это Менкараку и убедись, что все всё знают. Потому что любого, кто не узнает, мне придется отделать – вероятно, сильно. А если ты сам сюда вернешься… – Драконья Погибель воткнул ноготь указательного пальца надзирателю под подбородок и приподнял его лицо. Посмотрел прямо в глаза, чтобы усилить эффект. – Ну, тогда я тебя убью. Дошло?

По выражению лица Эгар рассудил, что да.

Он встал, окинул взглядом корчащиеся тела и толпу зевак. Резко объявил:

– Представление окончено. Не на что смотреть.

Внезапно в словах эхом отразилось неуловимое чувство, которое сопровождало Эгара весь день – оно наконец выскользнуло из тени и приняло узнаваемую форму.

«Скука, – с легким потрясением понял он. – Драконья Погибель, тебе… скучно».

## Глава третья

Позже, когда Ленту заволокло густеющими тучами и остатки дневного света превратились в тускнеющее оранжевое марево над западными рощами, надсмотрщики принялись разводить костры. На обширной низине, где ютились тридцать пять верениц рабов, жмущихся друг к другу в усиливающемся ночном холоде, тут и там вспыхивал трут. Джерин смотрел, как загораются огни, и считал: четыре, нет, пять костров среди рабов и еще один, поменьше – там, где надсмотрщики разбили свои палатки. Ни один из них не был расположен достаточно близко, чтобы озарить или согреть мужчин, прикованных к той же цепи, что и он сам, – лишь слабые отблески время от времени ложились на бледные городские лица, вроде физиономии Тигета, да блестели глаза, когда кто-то поворачивал голову. Большей частью рабы выглядели бесформенной и безликой темной массой во мраке.

В горле у Джерина появился комок, в глазах защипало. Он внезапно ощутил себя неумелым и беспомощным.

Пришлось подавить это чувство. «Сейчас не время».

Надсмотрщики, не занятые кострами, стали кормить и поить своих подопечных. Они по двое-трое двигались между рабами, время от времени раздавая небрежные пинки и тычки, чтобы освободить проход. Те, кто занимался цепью Джерина, были в грубовато-приподнятом настроении и потому шмякали холодную кашу в неглубокие деревянные миски с разумными потугами на точность, утруждая себя раздачей кусков черствого хлеба вместо разбрасывания, время от времени ворчливо изрекали похвалы, каких могла бы удостоиться воспитанная собака. Джерин списал это на отсутствие Барата: когда смутьяна сняли с цепи и оставили гнить, надсмотрщики перестали обращать на них внимание, и это хорошо. Предположительно, теперь все они – рабы и погонщики – могли думать лишь о том, чтобы спокойно добраться до конца пути.

Джерин с трудом проглотил желеобразную кашу, пожевал уголок своего куска хлеба. Тяжело сглотнул, перевел дух, опять сглотнул и…

Внезапно начал задыхаться.

Он задыхался – дергался – бился в конвульсиях в цепях, так что кандалы раздирали его запястья и лодыжки. Рабы вокруг в панике отпрянули, насколько позволяли собственные оковы. Вдоль цепи раздались громкие крики:

– Что за…

– Смотрите, смотрите, у него при…

– Трясучка! Это трясучка!

– Уберите его нахрен от ме…

– Яд, яд!!!

– Не трогайте еду!

– Выплюнь, малый. Выплюнь сейчас же!

А потом раздался новый голос, полный ужаса:

– Одержимый, одержимый! Темный Двор им овладел. Хойран грядет! Не позволяйте ему прикасаться к себе, он порвет цепи, как…

– Хойран, Хойран! Покайтесь, это…

– Хойран явился!

– Назад, назад…

Прибыли погонщики. Джерин почти не осознавал их присутствия, его поле зрения превратилось в скопище пляшущих осколков, а шея спазматически дергалась туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда… В горле собиралась слюна – он отчаянно кашлял и плевался, чувствуя, как она становится пеной на губах. Чей-то смутный силуэт склонился над ним, чей-то кулак ударил наугад и попал в висок. Спина Джерина выгнулась дугой, из горла вырвался глухой рев. Второй погонщик присоединился к первому.

– Да не так, мудила. Хватай его за…

– Ага, сам попробуй…

– Просто удерживай его на месте, мать твою!

Кто-то сел верхом на Джерина, попытался прижать его руки к земле. Кажется, этого погонщика он уже видел – в вязаной шерстяной шапке, седой и лысоватый, с морщинистым лбом и встревоженным взглядом. Сбоку маячило другое лицо, более молодое и сердитое. Охваченный припадком, с пеной у рта, Джерин заметил, как второй погонщик поднял кулак, на котором блеснул металлический кастет. На этот раз он целился аккуратно, выбирая угол удара, который точно должен разбить юноше лицо.

В ночном воздухе взметнулось что-то тонкое и блестящее, упало на голову молодому погонщику – Джерин знал, это цепь. Он сбросил личину припадочного, как потрепанный плащ – сколько было таких представлений на рынке Стров, – резко сел и ткнулся носом в шею пожилого погонщика, словно любовник.

И впился в нее зубами.

Погонщик завопил и попытался его сбросить. Юноша с кастетом ударил мимо цели и попал напарнику в плечо. Потом цепь натянулась, и его повлекло назад. Джерин, продолжая кусать второго погонщика за шею, вцепился в него еще и руками. Другие рабы, прикованные к цепи, столпились рядом, чтобы предотвратить отступление. Погонщик теперь мычал и шатался, пытаясь их распихать. Он никак не мог скинуть Джерина с себя. В суматохе шапка сползла с его лысеющей головы, потом упала и затерялась. Джерин держался, хоть от случайного удара у него из носа текла кровь. Он продолжал грызть, дергать и работать челюстями, а на шее старика росла рваная рана. Кожа, сухожилия, клочки разодранной плоти – наконец показалась тоненькая и влажно-пульсирующая трубочка артерии. Юноша сплюнул и разжал зубы. Погонщик отпрянул на подгибающихся ногах, уставившись на Джерина широко распахнутыми глазами и разинув рот, словно в мольбе. Он прижал руку к ране на шее, ощутил, насколько она велика, почувствовал, как жизнь, быстро пульсируя, утекает сквозь пальцы. Застонал и рухнул, издав невнятные звуки.

– Хватайте его долбаный болторез! Сейчас же!

Это был ветеран Раджала, который, стиснув зубы, пытался перепилить горло молодого погонщика цепью. Он намотал ее на кулаки, чтобы хоть немного уменьшить давление на кандалы, но Джерин все равно увидел, что ветеран разодрал себе запястья от усилий. Погонщик дергался и дрыгал ногами в поисках опоры. Однако тусклые звенья цепи уже впились в его горло, и глаза вылезли из орбит, когда он начал задыхаться, с ужасом осознавая, что умирает. Джерин метнулся к нему и схватил висящий на поясе болторез. С непривычки инструмент поддавался с трудом, но юноша попробовал перекусить собственные кандалы на лодыжках.

– Ублюдки! – Тяжелый удар по плечу. – На землю, ты, кусок дерь…

Джерин зашатался, но не упал. Третий, только что прибывший погонщик зарычал и снова ударил его дубинкой. На этот раз юноша рухнул в грязь. Погонщик, тяжело дыша, на мгновение замер над ним с поднятой дубинкой, но опустить ее не успел – его схватили остальные рабы. Там, где он упал, раздался жуткий, пронзительный вопль. Скованные цепью люди навалились на него грудой.

– Освободи меня, сынок. Быстрее.

Тощий протягивал к нему руки. Джерин мгновение колебался, затем приладил болторез к оковам. Напрягся и свел рукоятки так, что от усилий заныли предплечья. На один тошнотворный миг показалось, что болторез не поможет. Потом металлическое кольцо поддалось, согнулось и сломалось.

– Хорошо, хорошо… – Тощий почти ворковал. – Сраная гильдейская сталь. Только глянь, дерьмо какое. До чего же в Эттеркале скупые кузнецы.

Второй браслет поддался почти так же легко, а затем тощий выхватил болторез из мокрых от пота рук Джерина. Он держал эту штуку как оружие. У юноши пересохло во рту.

– Давай, – рявкнул мужчина. – Протяни руки.

Джерин будто услышал отцовский голос и повиновался в оцепенении. Тощий, приложив болторез к его оковам, разломал оба браслета, один за другим, мощным нажимом. Потом почти так же быстро он освободил сперва ноги Джерина, затем – собственные. Сорвал сломанные кандалы, выпрямился и расхохотался – в этом внезапном яростном всплеске радости было что-то звериное. Он так неистово похлопал Джерина по плечу, что юноша едва не упал.

– Охренительно, сынок. Никогда не видел ничего подобного.

Поодаль остальные рабы, добыв болторезы других погонщиков, пререкались во тьме, не понимая, кого первым освобождать – себя или друг друга. Шрамолицый ветеран Раджала поднялся от тела убитого им человека, словно призванный колдуном дух. Выпростал цепь из зияющей алой раны на горле погонщика и протянул руки. От такого зрелища у Джерина по спине пробежала дрожь. Ветеран нетерпеливо потряс цепью.

– Так и будете стоять и поздравлять друг друга всю долбаную ночь? – прорычал он и кивком указал туда, где за пределами скопища рабов царила суматоха. – У нас пара минут до того, как здесь объявится кто-нибудь с мечом. Ну же, быстрее!

Джерин проследил за его жестом и понял, что ветеран прав. Темные фигуры двигались вдоль цепей с паникующими рабами, пытаясь найти источник волнения. У большинства в руках были факелы или головни, в спешке вытащенные из походных костров. Кое-где тускло блестели обнаженные клинки.

Тощий приложил болторез к оковам ветерана и разломал их с прежней легкостью. Ветеран нетерпеливо стряхнул сломанные браслеты, наклонился и стал высвобождать ступни.

Позади в ночи раздался крик:

– Вон там! Цепь Монкгрейва!

– Они… Взять их! Они на свободе! Мать вашу, бегом туда и…

Все еще склонившись над ножными браслетами, ветеран повернул голову в ту сторону, откуда доносились голоса. Джерин увидел, как он скривился и кивнул самому себе. Потом медленно выпрямился, потер освобожденные запястья, перевел дух и хмыкнул будто в удивлении.

– Лучше убирайся отсюда, – сказал он тощему.

– Я, э-э, но…

Ветеран аккуратно забрал у него болторез.

– Ступай. Забирай мальца, уходите вон в ту рощицу, и побыстрее, пока можно.

– А ты?

Ветеран указал на царящий вокруг беспорядок и других рабов, которые пытались освободиться во тьме.

– Дружище, если кто-то не выиграет нам еще чуток времени, все завершится быстрее, чем священник кончает.

– Тогда я тоже останусь.

– Ты воевал? – спросил ветеран с той же аккуратностью, с какой забрал инструмент.

Тощий замялся. Опустил голову и медленно ею покачал.

– Бронь по профессии, – сказал он. – Я был… Я кузнец.

Ветеран кивнул.

– Так и думал. Проворно железо режешь. Слушай, в этом нет ничего постыдного. Не могут все орудовать сталью, знаешь ли, кто-то должен ее ковать. Но лучше придерживаться собственного ремесла.

Он рассеянно крутанул болторезом, проверяя вес. Инструмент засвистел как коса. Кузнец уставился на него, и изуродованное лицо ветерана исказилось в гримасе, отдаленно напоминающей улыбку. Он махнул новообретенным оружием туда, где начинался лес.

– Пошевеливайтесь, оба. Бегите к деревьям. – Улыбка превратилась в жуткий оскал. – Я скоро вас догоню.

Они отвернулись от лжи, невероятного обещания на его изуродованном лице, и побежали.

Человек с лицом в шрамах смотрел, как они уходят. Проклятия и звуки падения позади него оповестили о том, что первые вооруженные мечами надсмотрщики пробиваются к сердцу мятежа. Его улыбка постепенно исчезла. Посреди хаоса, где люди рвались на свободу, дергали цепи и кричали, чтобы им дали болторез, он повернулся к вновь прибывшим. Двое, оба с мечами, у одного в поднятой руке факел. Ветеран почувствовал, как глубоко под зарубцевавшимся ожогом подергивается мышца.

– Ты! – Первый надсмотрщик увидел его, поднял факел повыше и всмотрелся. Ткнул мечом. – На колени, твою мать. Быстро.

Ветеран пересек разделяющее их пространство тремя быстрыми шагами, не обратил внимания на меч, войдя в зону досягаемости, и не успел надсмотрщик сообразить, что происходит, как бывший раб навис над ним.

– Мы их бросили, – сказал он таким тоном, будто что-то объяснял ребенку.

Болторез, взметнувшись со скоростью крыла мотылька, превратился в размытое пятно и врезался в голову надсмотрщика.

Тот пошатнулся; удар раскроил ему лицо, разбил глазницу и вышиб глаз. Факел отлетел в сторону в ворохе искр. Погонщик издал прерывистый вой, выронил меч и рухнул на колени. Ветеран уже повернулся к напарнику, ударив и его болторезом по лицу, в обратном направлении. Надсмотрщик отскочил, перепуганный; из его ран потекла кровь, а меч он держал словно магический амулет против демонов. В припадочном свете упавшего факела ветеран двинулся на него, рыча.

– Приказ был такой, – сказал он сбитому с толку надсмотрщику и врезал своим оружием по голове раз, другой, пока тот не упал. – Нас заставили их бросить!

На миг он застыл будто изваяние между двумя поверженными врагами. Оглянулся в неровном свете факела, словно едва очнулся от сна.

Второй из вооруженных надсмотрщиков лежал на спине, его голова была повернута набок, а череп – разбит как чаша. Одна рука, сжатая в кулак, лежала на колене, другой он ощупывал раздробленное лицо, трясясь. Он рыдал и что-то бормотал. Ветеран увидел выпавший из его руки меч, хмыкнул и бросил болторез. Поднял оружие, взвесил в руке пару раз, потом ухватил обеими руками, взмахнул и опустил на шею раненого надсмотрщика. Сносный палаческий удар – клинок рассек хребет и большую часть шеи, труп безвольно обмяк на земле. Ветеран размял руки, с отработанной точностью вытер лезвие меча и на миг задержал взгляд на деле рук своих.

– Мы одолевали милю за милей, но продолжали слышать, как они кричат нам вслед, – сообщил он мертвецу.

Вновь послышались крики, что-то будто промчалось сквозь ночной воздух, и раздался неистовый, бессвязный вопль. Ветеран резко обернулся и увидел, как еще один надсмотрщик замахивается на него кистенем. Бывший раб плавно, словно в трансе, отодвинулся и позволил шипастой гире на цепи увязнуть в травянистой земле. Потом шагнул к надсмотрщику, как жених к невесте, и рубанул мечом на уровне живота, пока тот пытался высвободить свое оружие.

– Некоторые из них проклинали нас, – буркнул он одновременно с ударом.

Надсмотрщик заорал, когда сталь рассекла кожаный колет и вонзилась в плоть. Ветеран рванул клинок на себя и разрезал врагу живот, вытащил меч из-под ребер у самого хребта.

– Некоторые, – продолжил он небрежным тоном, – просто плакали.

Позади трупа человека, которого он только что распотрошил, показались еще три фигуры с факелами, вооруженные сталью. Они не спешили нападать, видя трупы товарищей на земле и понимая, что здесь случилось нечто серьезное; встали плечом к плечу и наблюдали.

Но за их спинами показались другие.

Ветеран крепче перехватил меч, нацелил его на надсмотрщиков и дернул головой, приглашая их выйти вперед. В свете факелов, окутанный тенями, он выглядел огромным.

Изуродованное лицо исказилось в ухмылке. Он спросил:

– По-вашему, я похож на гребаного раба?

И хотя в конце концов его одолели, задавив числом, никто из тех, кто услышал этот вопрос, не дожил до рассвета.

## Глава четвертая

В углу двора росло дерево из железного сплава; сморщенная металлическая кора поблескивала в лучах послеполуденного солнца. От ствола падала резкая черная тень, похожая на пролитые чернила, и дробилась на ветвящиеся речушки, которые разбегались по каменным плитам, словно что-то искали. Арчет сидела вне их досягаемости, у противоположной стены, вытянув ноги в сапогах, спиной чувствуя тепло облитого солнцем камня, – и смотрела, как струйки темноты подбираются к ней. Она грызла яблоко, сорванное в другом внутреннем дворе и с другого дерева – такого, с чьим существованием людям было куда проще примириться.

«В Ан-Монале ничего не растет, – шепотом говорили они друг другу, и это суеверие носилось по Ихельтету как ветер. – Там нет ничего живого».

Как большинство вещей, в которые верили люди, идея была далека от истины. Да, дерево из железного сплава не было живым в общепринятом смысле, но каждый год синевато-черные листья на его стремящихся к небу ветвях ржавели с приближением зимы, сперва покрываясь крапинками и пятнышками, затем меняя цвет на пурпурно-алый, переходящий в бледно-оранжевый и наконец чистейший серебристо-белый, после чего они рассыпались и превращались в мерцающий пепел на ветру. А потом, каждую весну, листья опять выскальзывали из твердой коры, будто крошечные клинки из ножен, и раскрывались веером, словно дарующие победу карты в руках игрока.

Тихий металлический процесс продолжался с тех пор, как Арчет себя помнила, то есть уже почти два века; и несмотря на множество дурацких пророчеств, что такие вещи прекратятся с уходом кириатов из мира, после того как последние огненные корабли ее сородичей наконец погрузились в кратер Ан-Монала и в сердце Арчет возникла незаживающая рана, дерево ни разу не сбилось с ритма.

Она, в общем, не удивилась, могла бы сразу сказать пророчествующим священникам, что это чушь. Народ ее отца гордился тем, что создавал процессы и артефакты, которые не нуждались в руководстве к действию.

«Мы есть то, что созидаем, – сообщил ей Грашгал загадочно в те быстротечные месяцы между концом войны и Уходом. – Нас склонили к познанию силы старше и темней познания как такового, а потом – давным-давно – изгнали из рая. Обратной дороги нет. Единственный способ одержать победу над этими силами – созидать. Созидать достаточно хорошо, чтобы, оглянувшись на тропе изгнания, ставшего плодом наших собственных действий, узреть приемлемый вид».

«Если обратной дороги нет, – с мольбой спросила она, – почему вы уходите?»

Но к тому времени споры стали бесполезными. Грашгал мог повлиять на Совет капитанов не больше, чем сама Арчет. От последствий войны что-то в кириатах надломилось, что-то привело их в ужас, который до сих пор оставался для нее по большей части загадкой. Они хотели уйти. Проведя тысячи лет на одном месте, снова строили планы, рисовали карты и просили у машин совета в вопросах, с которыми их собственные слегка поврежденные умы не могли разобраться. В мастерских Ан-Монала опять вспыхнуло яростное сине-белое пламя сварочных ламп, и каскады искр цвета киновари и золота лились вдоль изогнутых бортов огненных кораблей в сухих доках. Покрывшиеся пылью Кормчие пробудились от раздумий, поразмыслили над заданными вопросами и решили, что задуманное можно воплотить в жизнь.

Она невольно бросила взгляд налево, через двор, к арочному входу и вьющимся тропинкам, что уводили к мастерским. Призрачные отзвуки металлического звона затихли, когда полукровка вернулась в настоящее, вновь ощутила резкий кислый вкус яблока на языке и тепло солнца на коже. Утром она была в мастерских – побродила среди заброшенных пусковых башен и козловых кранов, постояла там, разглядывая несколько оставшихся огненных кораблей, окутанных тенями и паутиной, пока знакомые слезы – те самые, которые она подавляла уже несколько месяцев, – не хлынули из глаз, обжигая щеки, словно едкий кириатский раствор, с которым дочь Флараднама была невнимательна.

Следом явилось опустошение, но катарсис не случился.

«Это кринзанц, Арчиди. – На сей раз, уезжая из города, она осознанно не взяла с собой ни крошки. Путешествие продлится два дня, ну, ладно, три – ведь ничего страшного не случится, да? Вот и ответ на ее вопрос. – Если ты опять попытаешься так резко его бросить…»

Она прочистила горло. Снова укусила яблоко и прикрыла глаза от заходящего солнца. Ветви на дереве начинали расти низко – лишь самую малость выше человеческого роста – и расходились в стороны и вверх, образуя замысловатый узор. Он, как знала Арчет, был связан не с замыслом какого-нибудь скульптора и не с его навыками, но с определенными математическими размышлениями, которые народ ее отца вкладывал в сердца своих машин как песню. Она вспомнила, как качалась на этих ветвях в детстве и однажды весной попыталась оторвать новый листок – к ее величайшему изумлению тот оказался раскаленным на ощупь.

Она с плачем побежала к матери, чтобы та смазала снадобьем и перевязала обожженные пальцы, а в ответ на свои вопросы получила обычное человеческое объяснение.

«Это магия, – спокойно растолковала мать. – Дерево волшебное».

Отец не спешил избавлять Арчет от заблуждений, пока она не стала подростком. Может, не хотел ранить чувства жены, или ему просто было легче воспитывать дочь – та росла грубой и темпераментной, пока она искренне считала его некромантом, дочерна обожженным во время путешествия по жилам Земли. Впрочем, с этим заблуждением Арчет довольно быстро разобралась сама: к примеру, если тело Флараднама и впрямь окрасилось в черный во время странствий по искаженным пространствам, как объяснить ее эбеновую кожу, если ей никогда не разрешали подходить к потоку лавы или кратеру в Ан-Монале ближе, чем на сто шагов? Смысла в этом не было, а она с ранних лет стремилась к поискам смысла.

С того же юного возраста Арчет понимала, что в отношениях родителей скрыта какая-то тайна, словно незаметный глазу пузырь магмы, что кружится в оке Ан-Монала. Спорадические извержения, которые вызывала эта тайна, пугали девочку, и она знала, что магия – одна из тем, неизменно приводящих к всплеску напряженности.

«Я же тебе столько раз объяснял! – кричал Флараднам однажды вечером, когда Арчет, которой полагалось спать, тайком выбралась из постели, чтобы почитать при свете сферической лампы на стене лестничного пролета. – Никакой магии, никаких чудес, никаких ангелов или демонов, подстерегающих неосторожных грешников. Прекрати заполнять ее голову невежественным мусором. Прекрати заковывать ее в цепи».

«Но надзиратели говорят…»

«Надзиратели то, надзиратели это! – Что-то стеклянное с громким звоном разбилось о стену. – Надзиратели лгут, Нантара, они лгут всем вам! Просто оглянись вокруг, на дерьмовую камеру пыток, которую вы зовете своим миром. Неужели ты считаешь, что этим местом правит благой владыка всего сущего? Неужели ты правда думаешь, что там, наверху, кто-то присматривает за вами?»

«Откровение учит нас жить так, чтобы мир стал лучше».

«Да ты что? Расскажи это Девятому Племени».

«Ох… Ты меня и в этом обвинишь? – Нрав у матери Арчет был тоже весьма пылкий, и теперь она перешла в наступление. – Ты, который помог Сабалу Завоевателю атаковать их, спланировал поход и вместе с ним отправился во главе армии на битву, чтобы увидеть, как все случится? Ты, вернувшийся домой с ног до головы забрызганным кровью младенцев?!»

«Да не убивал я детей! Мы не хотели…»

«Ты знал. – Теперь в голосе Нантары зазвучали отголоски мрачного язвительного смеха – Арчет, которой было то ли восемь, то ли девять, уже умела различать интонации выговоров и знала, что сейчас на устах матери пробудилась пугающая улыбочка, которая оповещает о разгорающемся гневе. – О, ты знал. Ты болтаешь про ложь, но ты знал, что он собирается делать. Тебе это до сих пор по ночам снится».

«Тебя там не было, Нантара. У нас не осталось выбора. Нельзя построить империю без…»

«…детоубийства».

«Цивилизация не возникает в одночасье. Приходится…»

«Ты читаешь мне нотации про невежество и ложь. Взгляни на себя без самообмана, Нам, и скажи мне, кто из нас двоих погряз во вранье».

И так далее.

Таким образом, несмотря на суровое здравомыслие, Арчет рано научилась обходить тему магии стороной, пропускать ее мимо ушей; впоследствии избавиться от этой привычки оказалось очень трудно. Когда Флараднам и Грашгал начали в своей характерной манере – урывками, рассеянно – обучать ее кириатским наукам, стало ясно, что первые пятнадцать или около того лет жизни оставили на ней несмываемое клеймо. Магия по-прежнему казалась… ну, магией, даже когда таковой не была. И что-то в глубине ее души – наверное, что-то человеческое, унаследованное от матери – попросту желало принять магию как есть, оставить в покое, а не мучиться, пытаясь вникнуть в суть. Спустя много десятилетий – когда смерть матери, чья человеческая жизнь достигла предела, осталась в прошлом – Арчет время от времени чувствовала, что смотрит на кириатские технологии глазами Нантары. За два века она так и не сумела до конца избавиться от трепета, который внушала испускаемая ими противоестественная мощь.

– Ты задумалась, дитя мое? Или тебе просто плохо без наркотика?

Мрачный и язвительный бестелесный голос донесся сквозь разогретый солнцем воздух до ее ушей. Будто сама крепость Ан-Монал с ее глубоко укоренившимся фундаментом заговорила с последней, кто остался от народа кириатов.

Она закрыла глаза.

– Манатан.

– Догадаться легко, не правда ли? – Как обычно, голос Кормчего, покровительственный и успокаивающий, звучал почти по-человечески, но в конце каждого слога интонации чуть понижались, словно у говорящего перехватывало дыхание, и он вот-вот мог сорваться на крик. Будто в любой момент – прямо посреди фразы – осмысленная речь могла превратиться в пронзительный визг стали на точильном колесе. – Или ты теперь веришь в ангельское присутствие и божественную благодать Откровения? Местные уже забрались тебе в голову, дочь Флараднама?

– У меня есть собственное имя, – огрызнулась она. – Может, время от времени будешь им пользоваться?

– Арчет, – покладисто согласился Кормчий. – Ты не могла бы оказать любезность и присоединиться ко мне в кабинете твоего отца?

Нужная дверь была в стене позади Арчет, почти рядом с тем местом, где она решила посидеть. Полукровка повернула голову и взглянула на черную, усыпанную заклепками массивную плиту. Потом опять устремила взгляд вперед и на некоторое время погрузилась в созерцание заходящего солнца. И снова принялась грызть яблоко.

– Если это задумано как неповиновение, дочь Флараднама, у тебя плоховато получается дать мне сдачи. Возможно, стоит отказаться от трезвенности – это не лучшая стратегия на данный момент. От нее никакого толку. А ты еще слишком молода и уязвима.

Она проглотила полный рот яблочной мякоти.

– Чего тебе надо, Манатан? Уже смеркается.

– А твоя свита у реки не станет ждать? Что-то я сомневаюсь, госпожа моя кир-Арчет.

Титул сочился иронией, или, по крайней мере, так казалось – с Кормчими невозможно знать наверняка. Но остальная часть фразы Манатана, несомненно, представляла собой образец преуменьшения. Не стоило и на миг сомневаться, что имперский речной фрегат «Меч божественного правосудия» останется на месте, пока госпожа кир-Арчет из клана Индаманинармал не решит прервать свое общение с прошлым в Ан-Монале, в какое бы время дня или ночи это ни случилось. На капитана судна и командира отряда морских пехотинцев сам император возложил обязанность беречь ее жизнь как собственные, и хотя святой надзиратель, сопровождающий экспедицию, в теории не был связан приказом светского владыки, он молод, неопытен и явно испытывал к ее персоне безграничное почтение. Ничего удивительного: пусть кириаты давно ушли из мира, их статус и мистический ореол сопровождали Арчет, как аромат духов сопровождает придворную даму. Сменится множество поколений, прежде чем слава кириатов – а вместе с ней и положение Арчет – ослабеют.

Время от времени она задавалась вопросом, как это будет – когда последнее поколение тех, кто помнил кириатов и их уход, окажется в могиле, и воспоминания о ее народе останутся лишь в томах имперской библиотеки.

Будет ли она в здравом уме к тому моменту?

Тень железного дерева протянулась и наконец коснулась мыска ее сапога.

– Дочь Флараднама, – резко сказал Манатан.

– Да-да. – Она оторвалась от стены и встала. Швырнула огрызок яблока через двор. – Я тебя слышу.


Речной фрегат изначально предназначался для использования не кем иным, как его величеством Акалом Химраном Великим, который до вмешательства советников хотел назвать корабль «Крокоёбом»; выделенные ему каюты выглядели лучше особняков некоторых местных аристократов, у кого Арчет гостила за время странствий. Сын Акала, Джирал, ныне Джирал Химран II, после смерти отца ступал на борт фрегата всего пару раз, но не приказал его списать или переоснастить для других целей. Обстановка со всей ее царственной роскошью осталась нетронута. В салоне была библиотека во всю стену, по другую сторону – ниша, предназначенная для карт, а также стол на дюжину человек рядом с широким кормовым окном. По углам, будто часовые, высились богато изукрашенные астролябии и телескопы, на стенах висели портреты важных исторических деятелей из императорского рода Химранов.

То, что самые древние из них были лишь овцекрадами и горными бандитами, притворный художник деликатно проигнорировал, так что все предки носили не соответствующие эпохам венцы или короны для придания их образам должного величия. Озаренные светом зажженных ламп, они создавали в каюте что-то вроде торжественного темного фона для собрания, созванного Арчет.

Не менее серьезные лица смотрели на нее из-за стола. Может, галерея портретов оказывала именно то влияние, которое замыслили ее устроители, или дело в близости Ан-Монала и всего, что воплощал громадный вулкан с его призраками. Сенгер Хальд, командующий морскими пехотинцами, сидел мрачный и бдительный, слегка отодвинувшись от стола, чтобы видеть дверь – он даже здесь не был до конца уверен, что в комнату не ворвется кто-нибудь, желая атаковать собравшихся. Лал Ньянар, капитан фрегата, не выказывал столь явного напряжения. Но необходимость держать судно подле одного из жутковатых железных причалов покинутой гавани Ан-Монала явно вызывала у него неприятные чувства, и прочие корабельные офицеры переняли их. А Ханеш Галат, назначенный Цитаделью святой надзиратель, просто выглядел нервным и расстроенным – неудивительно, ведь он догадывался, как сильно его «любят» светские командиры экспедиции. От того что Цитадель стремительно приходила к доктринальной позиции, согласно которой кириатские Кормчие были демоническими существами, заточенными в железо, чтобы помешать им искушать или как-то иначе сбивать с пути истинного сынов Откровения, лучше не становилось.

«Не то чтобы я, э-э, на самом деле считал этот догмат истинным, – однажды вечером Галат поспешил заверить Арчет, стоя у фальшборта, пока фрегат поднимался вверх по течению реки к Ан-Моналу. – Разумеется, Откровение время от времени пересматривается, опираясь на мудрые дебаты и молитвы. Но я не вижу причины, по которой следовало бы принимать каждое предложение Учителей просто потому, что они его сделали. И, э-э, знаете, я на самом деле с восторгом отношусь к той роли, которую ваш народ сыграл в возвышении Ихельтета и обретении им святого предназначения».

«Это очень просветленная позиция, – Арчет обещала императору вежливо вести себя с надзирателем. – Буду держать ее в секрете, когда мы вернемся. Не хочу, чтобы у вас возникли неприятности с вышестоящими».

Он покраснел и перестал приставать к ней с разговорами.

Этого Арчет и добивалась, но теперь ей пришло в голову, что настроить его против себя было не очень мудро. Полукровка сомневалась, что он может из принципа выступить против Ньянара и Хальда, если те ее поддержат – так называемый «высший моральный авторитет» надзирателя на поверку оказывался довольно слабым, когда ему противостоял суровый прагматизм имперских потомственных офицеров, – но, несомненно, он способен охладить священнической водицей любой энтузиазм, который она сумеет разжечь в этих мужчинах, уже испытывающих серьезные сомнения по поводу того, какой оборот приняли события.

– У нас мало людей, – заметил Хальд. – И мы не знаем, с чем имеем дело. Не разумнее ли вернуться с этой новостью в Ихельтет и там организовать должным образом подготовленную экспедицию?

Он был прав, если не считать того факта, что в нынешних обстоятельствах Джирал ни за что не одобрил бы такую экспедицию, не связанную с обеспечением безопасности северных границ или сдерживанием бунтующих религиозных идиотов в Демлашаране. И хотя молодому императору не было дела до переделанных на иной лад суеверий, которые Цитадель выдавала за новую догму, к Кормчим он тоже не испытывал особого почтения; считал, что доверять им столь же разумно, как вверить свою жену какому-нибудь степному кочевнику. И в этом он в кои-то веки был подлинным представителем народа, которым правил. Ан-Монал неспроста гнил и пустовал.

Поэтому ей не стоило возвращаться к Джиралу с таким известием, и Хальд, скорее всего, это понимал. Арчет заговорила, тщательно подбирая слова, позволявшие найти компромисс:

– Командир, мне не кажется, что эта операция требует большой военной силы. Не вижу ничего такого, с чем наши люди не сумели бы справиться. Манатан выражался расплывчато, но…

– Да уж, расплывчато, – пророкотал Ньянар. – Посланник, которому нужен эскорт. Цитата, конец цитаты. Маловато сведений, чтобы принять решение.

– И тут ничего полезного… – Второй помощник капитана мрачно кивнул, указывая на карту, разложенную на столе. Плотный желтый пергамент, закрепленный двумя тяжелыми серебряными пресс-папье в виде туш убитых драконов, изображал окрестности реки И’Хела по всей ее длине – от Ихельтета вдоль побережья, мимо громады вулкана, где был построен Ан-Монал, и дальше, в глубь континента. Края там простирались большей частью засушливые и пустые. На карте не были обозначены поселения. – Если это посланник, откуда он явился?

– Может, из Шактура? – попытался помочь кто-то.

– Они уже представлены при дворе, – возразил Хальд. – И вообще, если посланник проделал путь от Великого озера, с чего вдруг ему сейчас понадобился эскорт? Мы глубоко внутри имперской территории. По сравнению с восточными болотами, это парк развлечений.

– Тогда с юга?

Ньянар пожал плечами.

– Та же история. Любой, кто пришел из пустыни, должен был одолеть более труднопроходимую местность. Посланнику, который зашел так далеко, не требуется наша помощь на последнем отрезке пути.

– Если только он не в беде, – внезапно предположил Ханеш Галат.

Все уставились на надзирателя. Он покраснел, ошарашенный собственными словами не меньше остальных.

– Я хочу сказать, – продолжил Галат чуть увереннее, – что посланник и его спутники, возможно, проделали такой дальний путь, но испытали лишения и не могут идти дальше без нашей помощи. В этом случае Откровение обязывает нас отправиться навстречу.

Арчет осознала, что от удивления разинула рот. Откашлялась.

– Ну, в каком-то смысле, – проговорила она.

За столом воцарилось неловкое молчание. Это была инстинктивная реакция в вопросах, касающихся доктрины. Никто из людей, ценящих свое положение в обществе Ихельтета, никогда добровольно не подвергал сомнению догматы Откровения, особенно после того, как к ним воззвал уполномоченный надзиратель. Однако…

– Меня беспокоит, – осторожно сказал Хальд, – что это может быть уловкой. Или даже засадой. Кормчий сказал, что гонец ждет нас. Разве не так, моя госпожа?

– Будет ждать, – уточнила Арчет. – Да, верно.

Командир морской пехоты взмахнул рукой.

– Да. Будет ждать или уже ждет. Так или иначе, моя госпожа, как можно узнать об этом, не принимая в расчет колдовство?

– Мне неведомо, – призналась Арчет. – Высокий кирский – мягко говоря, сложный язык, а Кормчие нередко выражаются цветисто. Может, я просто не очень хорошо перевожу.

«Ага, Арчиди – и еще возможно, что это бред сивого ящера. Возможно, ты сказала людям ровно столько, сколько им положено знать, потому что иначе заручиться их поддержкой будет еще труднее. Возможно, есть детали и вопросы, которые им лучше оставить в покое, не в последнюю очередь ради того, чтобы ты сделала то же самое и сосредоточилась на блистательной новости, которую сообщил тебе Кормчий.

На этой, о да, блистательной новости…»


– Дочь Флараднама. – Напряженный голос Манатана звучал мрачно в прохладном воздухе отцовского кабинета. Тени на стенах, широкие лучи тускнеющего света из высоких окон, за которыми умирал день. – У меня послание для тебя.

– Какое еще послание? – Она все еще была невнимательна и думала лишь о том, как бы языком вытащить застрявший в зубах кусочек яблочной кожуры. Рассеяно окидывала комнату взглядом и, как всегда, задавалась вопросом, где именно в ней спрятан Кормчий. Ей так и не удалось выведать у Флараднама эту тайну.

– На мой взгляд, довольно важное. – Было невозможно понять, звучит ли в голосе Кормчего раздражение. – Раз посланник решил проделать этот путь, чтобы лично его тебе доставить. Итак, он будет здесь – в большей или меньшей степени. И… – Арчет послышались нотки скрытого веселья. – …он будет ждать тебя.

В углу комнаты зажегся красноватый огонек и развернулся в парящую карту. Арчет подошла, разглядела на ней Ан-Монал, конус вулкана и город на западном склоне. Дорогу к гавани, реку, огибающую вулкан и устремляющуюся на восток, в глубь империи. В той части вспыхнули желтые символы, чей смысл полукровка не поняла: они будто отметили дугообразный путь через пустыню и завершились пульсирующей отметкой в пятидесяти или шестидесяти милях вверх по течению.

– Вот здесь? – Она покачала головой. – Но тут ничего нет.

– Значит, тебе лучше поторопиться и забрать его оттуда, верно? А то еще проголодается.

Арчет провела рукой сквозь призрачный огонь, не в силах подавить дрожь изумления, которая возникала всякий раз, когда прикосновение не обжигало. Она выросла среди таких вещей, но если некоторые аспекты отцовского наследия сгладились благодаря использованию на протяжении многих лет, то другие по-прежнему вызывали потрясение, когда она с ними сталкивалась.

Полукровка инстинктивно потерла руку.

– И ты говоришь, что посланник явился ко мне?

– Можно сказать и так. В каком-то смысле он явился ко всей человеческой расе, считая несколько ответвлений, которые больше не могут восприниматься как люди в полном смысле слова. В эпоху перемен трудно подбирать нужные слова. Давай сойдемся на том, что родословная делает тебя лучшим претендентом на роль получателя послания.

Арчет шагнула прочь от ярко светящейся карты. В ней пробудилось беспокойство.

– И ты не можешь просто передать мне его сам?

– Увы, не могу.

Тревога ощущалась все сильнее, будто в животе у нее застряла плотно сжатая пружина. Кормчие нечасто признавали свои ограничения – как правило, они с мрачной самоуверенностью заявляли о собственном превосходстве, и даже когда Арчет казалось, что она обнаружила границу, которую они не способны преступить словом или делом, в ответ обычно звучала уклончивая тарабарщина того или иного рода.

– Не можешь или не хочешь?

– Что касается тебя, дочь Флараднама, я не вижу практической разницы между тем и другим.

– Серьезно? А как насчет того, что я не отправлюсь на встречу с посланником, так как думаю, что ты нечестен со мной?

– Ну, послание адресовано тебе. – Будто сам Ан-Монал пожал огромными каменными плечами. – Вот и решай сама.

Тишина собиралась, словно окутанная тьмой паутина в углах комнаты. Карта горела во мраке.

– Послушай, – наконец произнесла полукровка. – Там много сухих пустошей. Мы можем потратить много дней на поиски.

– Тебе будет дан знак, – лаконично ответил Кормчий. – Наставления ищи на востоке.

Слова прозвучали как легкая насмешка над текстом Откровения, и больше Манатан ничего полезного не сказал. Попытки выяснить что-то еще натолкнулись на мягкое предостережение: «Не трать время, дочь Флараднама». Арчет, которая уже видела такое поведение у Кормчих, сдалась, вышла во внутренний двор, хлопнув дверью, и отправилась седлать коня. До гавани было несколько часов езды, а она хотела успеть до темноты.

Но по пути вниз, устало покачиваясь в седле, она опять почувствовала странное ощущение в животе, которое приняла за тревогу, и поняла, что ошиблась. Поняла, что это чувство согрело ее, распространилось по всему телу, и теперь кровь взволнованно и ритмично пульсировала в жилах, а в груди нарастало нетерпение, от которого перехватывало дыхание.

Она цокнула языком, побуждая коня пойти рысью.


– Может, это и ошибка перевода, – сказал Лал Ньянар, – но мы ждем сигнала, обещанного Кормчим, а его нет и нет. Одно это должно заставить задуматься.

– Именно этим мы заняты, – Арчет взмахнула рукой, указывая на железную набережную за окном и мерцающие на причале костры. Нетерпение в ней бурлило – пришло время закругляться. – Никто не говорит, чтобы мы снялись с лагеря и отправились вверх по реке прямо сейчас. Утро наступит достаточно скоро, однако еще осталось время составить разумный план.

– Если…

– Взять, к примеру, карты, – Арчет плавно перебила Ньянара, не дожидаясь, пока он перейдет к действительно серьезным возражениям. – Я отлично понимаю, капитан, ваше беспокойство по поводу нашей способности безопасно перемещаться в верховьях реки в это время года. Но разве мы не располагаем картами для такого случая?

Капитан заметно рассердился.

– У меня нет опасений по поводу навигации, моя госпожа, но…

– Отлично. Значит, сосредоточимся на подходящих для высадки местах вдоль южного берега в районе, указанном Манатаном. Я могу отдать это дело в ваши умелые руки?

Она позволила тишине довершить начатое. Ньянар окинул собравшихся взглядом, ища поддержки, затем сдался. Даже Хальд не собирался прямо возражать советнице императора, которая явно приняла решение.

– Я в вашем распоряжении, госпожа, – сказал капитан, медленно склонив голову.

– Отлично. Командир Хальд, что касается вас, я думаю…

Вспыхнула молния.

Она пришла с востока, резкая и блистающая, такая яростная, что от ее удара, казалось, широкое кормовое окно должно разбиться вдребезги. Синевато-белое сияние беззвучно затопило каюту, изгнав все тени без остатка. Оно омыло их лица, заставив померкнуть нерешительный желтоватый свет ламп, годный лишь для изучения документов. Оно заставило их замереть.

И погасло.

Арчет услышала снаружи крики людей Хальда и матросов. Увидела, как сидящие вокруг костров вскочили, рассмотрела каждую деталь происходившего на набережной в тускнеющем свете странной молнии. На палубе, над головой, загрохотали чьи-то шаги. Невнятные, растерянные речи зазвучали тут и там. Внезапная вспышка тем временем померкла, и они, погрузившись во мрак, заморгали, глядя друг на друга.

– Какого хера?.. – От потрясения Хальд на миг забыл о придворных манерах и продемонстрировал свою солдатскую суть.

– Что это было? – спросил кто-то дрожащим голосом.

Арчет не ответила. Она уже все поняла и не нуждалась в подтверждениях, сказанных вслух. Поэтому молодому Ханешу Галату, на чьем лице отразились ироничное хладнокровие и чувство юмора, которых полукровка раньше не замечала, осталось лишь податься вперед и констатировать очевидное.

– Полагаю, – сказал он, глядя на нее через стол, – это и есть ваш так называемый знак. Видимо, посланник Манатана прибыл.

Вслед за его словами раздался гром.

## Глава пятая

Охота продолжилась с наступлением ночи.

Сначала вокруг царили паника и смятение, звучали вопли и возбужденный лай псов, остававшихся на цепях в лагере. В подлеске трещали ветви: те, кому удалось освободиться, ломились что было сил вверх по лесистому склону. Позади сквозь густеющие заросли мерцали тускнеющие огни костров. Горло Джерина саднило от тяжелого дыхания; кровь текла по лицу, исхлестанному ветками, которые задевал идущий впереди кузнец. Юноша следовал за ним, ничего не замечая, и ужас перед псами подгонял его словно плетью.

Он их видел во время похода: огромные волкодавы, серые и косматые, с удлиненными мордами и кривыми ухмылками, которыми они одаривали рабов, беспокойно расхаживая туда-сюда на поводках. Псы вызывали первобытный страх. В детстве, на болоте, он однажды видел, как такие собаки загрызли человека – бедолага сбежал из плавучей тюрьмы в эстуарии и в отчаянии пробирался домой, ведомый слепой надеждой отыскать убежище. Джерину было четыре или пять лет, и звуки, которые издавал обреченный, когда волкодавы рвали его на части, сохранились в уголке памяти, что отведен для ужасов более жутких, чем те, которые можно описать словами.

С воспоминанием пришла и осознанная идея.

Он схватил кузнеца за рубаху, потащил в сторону и за свои старания снова получил веткой в лицо. Выплюнул сосновые иголки, вытер нос и выдавил:

– Подожди… да остановись ты наконец!

Тяжело дыша, оба остановились в сухом овраге, окруженном молодыми деревьями и густым подлеском. Они стояли, поддерживая друг друга, не в силах отдышаться. Справа кто-то ломился сквозь заросли, но слишком далеко, чтобы они могли что-то рассмотреть, и он быстро удалялся, судя по затихающим звукам. Прохладное, пахнущее сосновой смолой спокойствие окутало обоих. Внезапно липкий ком каши в желудке Джерина кувыркнулся и послал горячую волну в горло. Юноша согнулся пополам, его вырвало. Кузнец вытаращил глаза.

– Какого хрена ты меня остановил?

Но он не двинулся с места.

– Плохо. – Джерин все еще стоял, согнувшись и упираясь руками в колени, его сотрясали кашель и рвотные позывы. Струйки соплей и слюны серебристо поблескивали в тусклом свете, да и голос был тоненьким как ниточка. – Бежать вот так. Плохо. У них псы.

– Я, блядь, слышу псов. От кого, по-твоему, мы удираем?

Джерин покачал опущенной головой, все еще тяжело дыша.

– Нет, ты меня послушай. Мы должны найти… – Он сплюнул, взмахнул рукой. – Воду, ручей или вроде того. Надо сбить их со следа.

Кузнец тряхнул головой.

– Чего? Ты еще и знаток по убеганию от псов?

– Ага. – Джерин выпрямился, дрожа. – Верно. Почти всю жизнь бегаю от Трелейнской стражи и их шавок по болотам. Доверься мне. Мы должны найти воду.

Кузнец фыркнул и пробормотал что-то невнятное. Но когда Джерин поглядел по сторонам, выбрал направление и опять начал пробираться сквозь спутанные заросли, товарищ последовал за ним без возражений. Может, в знак благодарности за то, что трюк с конвульсиями и пеной изо рта сработал, или просто поверил его словам. В городе о болотных обитателях болтали всякое, многие верили, что они могут учуять воду по запаху и привести к ней. Джерин взял себя в руки и попытался поверить в этот миф, явно известный его спутнику-горожанину.

А потом украдкой выдавил кровь из небольшого пореза на лице, смешал со слюной на подушечке большого пальца и тихонько подул на получившееся месиво. Чуть слышно пробормотал короткую молитву Такавачу, которую выучил еще на коленях у матери: «…Соленый Владыка, повелитель теней и ветров переменчивых, из хладной обители ветра, с запада явившийся, услышь меня ныне и протяни мне неправедную длань свою…»

Может, благодаря детской привычке, пробужденному ею всплеску самообладания или мимолетному воспоминанию о материнском тепле – так или иначе, подлесок расступался перед ним чуть проще, ветви деревьев и колючие кусты меньше царапали и без того израненную кожу, а земля под ногами стала твердой, позволив ступать увереннее.

Лес разверзся и поглотил их.


Они наткнулись на ручей примерно через час, заслышав тихое журчание текущей воды и увидев неровную ленту, отражающую небесный свет, на дне неглубокой долины. Звуки погони будто удалились на север, и беглецы замерли в седловине между холмами, что возвышались над речушкой. Одарив друг друга радостными улыбками, они помчались вниз между деревьями, и обоим дышалось легче оттого, что они теперь следовали более продуманным путем. Это было немного похоже на пробуждение от кошмара. Страх покидал их разумы, освобождая место для новых мыслей – теперь стоило подумать не только о том, как обогнать псов, и теперь Джерин начал ощущать раны, оставленные на запястьях и лодыжках кандалами. Руки и ноги у него тряслись, словно в лихорадке, а в горле скрежетало от дыхания.

Достигнув берега, они упали на колени и принялись жадно пить.

– Ты знал, что мы ее найдем? – спросил кузнец, когда настало время перевести дух. – Ты правда унюхал воду, как и сказал?

Джерин покачал головой – он сам ничего не понимал. Ему как будто… помогла какая-то сила. Юноша провел грязными руками по мокрым волосам. Поморщился, когда от воды защипало язвы на запястьях.

– Надо уйти с берега, – сказал он. – Пойдем по центру реки вверх или вниз по течению. Собаки не смогут за нами последовать.

– Как долго? Вода, мать ее, холодная…

– Долго. – Джерин уже брел вперед, по икры в воде. – Они пустят собак по обоим берегам, чтобы найти запах, но на это уйдет время. И им придется выбрать направление. В любом случае это дает нам шанс спастись. Я знаю некоторые другие трюки, но сперва нужно одолеть хотя бы часть пути. Идем.

Кузнец с ворчанием встал на ноги. Он присоединился к Джерину посреди ручья, неуклюже идя по камням на дне.

– Ладно, болотный мальчик, – сказал он. – До сих пор у тебя все здорово получалось. Поглядим, что ты еще…

Он запнулся. Выражение его лица исказилось от недоверия и боли. Он издал беспомощный звук, потянулся к Джерину, а потом прижал руку к груди, откуда на шесть дюймов высовывался наконечник арбалетного болта, торчащий из его внезапно окровавленной куртки.

– А ну, ни с места!

Крик донесся с излучины реки ниже по течению. Джерин резко повернулся к югу. Свет Ленты озарил троих надсмотрщиков, которые с трудом двигались против течения, по бедра в воде, возле дальнего берега и ведя за собой на цепях двух псов. Чернота и серебро, очертания мужчин и собак, плеск воды вокруг них. Человек с арбалетом стоял поодаль – он опустил разряженное оружие и, уперев в плоский валун на берегу, неуклюже взводил тетиву для нового выстрела.

Изо рта кузнеца хлынула пузырящаяся кровь. Его взгляд остановился на Джерине.

– Лучше беги, – гортанно произнес он и рухнул в воду лицом вниз.

– Стоять, раб, или мы тебя пристрелим!

Джерин увидел, как из-под плавающего тела кузнеца потек кровавый дым, увидел мокрые складки его куртки на спине и жестко торчащий из нее арбалетный болт. У излучины стрелок еще возился со своим оружием. Мир покачнулся под ногами Джерина, словно палуба ялика в неспокойной воде.

Он развернулся и побежал.

Вверх по течению, шесть неистовых скачков, и прочь из реки, то и дело падая на четвереньки и оставляя влажные отпечатки на валунах, а потом – вверх по мягкому земляному склону в лес, в заросли. Он слышал, как сзади и внизу спустили псов, как надсмотрщики сыпали ругательствами, с плеском пересекая реку. Охваченный паникой, Джерин лишь раз бросил взгляд через плечо и увидел, как река баюкает распростертое тело кузнеца, а псы с яростным лаем мечутся туда-сюда у валунов, не в силах выбраться на берег.

Он снова попал в тиски кошмара.

Склон был крутым, ему приходилось то и дело вставать на четвереньки, чтобы не покатиться кувырком вниз. От смолистого запаха сосен перехватило горло, когда он вскарабкался наверх. Надсмотрщики большей частью были крупными крепкими мужчинами – иначе не сумели бы заниматься таким ремеслом. Среди деревьев он, скорее всего, уйдет от них. Но псы…

Через пару минут они разыщут путь наверх.

Подъем стал менее крутым, деревья поредели. Склон перешел в широкую седловину между двумя холмами, которая со стороны реки превращалась в каменистый, выветренный обрыв. Среди камней завывал холодный ветер, от которого промокшая одежда заледенела, и юноша промерз до костей. Пошатываясь от усталости, Джерин побежал вдоль вершины.

Но что-то темное встало у него на пути.

Сердце молодого болотника и так грохотало в груди, но оно будто покрылось коркой льда, когда он заметил впереди черную фигуру. На миг почудилось, что это чучело из кривых кусков коры и веток, обожженных пламенем дочерна. Фигура резко выделялась в свете Ленты, на фоне гладкого, открытого пейзажа на гребне холма. Джерин невольно остановился и лишь тогда понял, что видит перед собой человека – высокого воина в плаще, с торчащим над левым плечом яблоком широкого меча и высовывающимися со стороны правого бока ножнами. Воин стоял, скрестив руки на груди, и чего-то ждал.

«Надсмотрщик!»

Но незнакомец был не из их числа, и каким-то образом, невзирая на панику, Джерин это понял. Он уставился на изможденное лицо, которое, вероятно, когда-то было красивым, но теперь его уродовали напряженно сжатый рот, пустые глаза и тонкий шрам, змеящийся вдоль челюсти, – такие оставляют непокорным шлюхам в Трелейне. Во взгляде, устремленном вперед, эмоций было не больше, чем у рыбака, наблюдающего за неподвижной леской.

– Даковач? – прохрипел юноша. – Это ты?

Мужчина шевельнулся, бросил на Джерина любопытный косой взгляд.

– Нет, – ответил он на удивление мягким голосом. – И я его здесь тоже не видел. Ты ждал встречи с кем-то из Темного Двора?

– Я… – Джерин вздрогнул и чихнул – громко, внезапно, как удар прибоя о скалы возле мыса Мельхиар. – Я молился о заступничестве Соленого Владыки.

Незнакомец брезгливо вытер дублет одной рукой.

– Так ты с болот?

– Д-да. Я был…

Позади раздался скрежет когтей по камню и горловой вой собак, заметивших добычу. Насквозь промокший Джерин заметался и увидел, как на него несется первый пес из своры – оскаленные клыки, тугие мышцы под серой шкурой, – почувствовал, как рвется из горла крик…

Рядом с ним мечник что-то произнес на незнакомом языке. Джерин краем глаза заметил, как он поднял руку и быстро нарисовал в воздухе знак.

Пес взвизгнул.

И остановился, рыча, в дюжине ярдов. Он рявкал и щелкал клыками, но не приближался. Мечник со шрамом на лице шагнул вперед, нарисовал новый знак и опять что-то сказал. Поманил пса пальцем и указал ему на край обрыва. Зверь поднялся, торопливо захромал туда, посмотрел вниз, еще раз оглянулся на фигуру в плаще и кинулся в пропасть. Раздался долгий вой, за которым последовал треск ломающихся ветвей, – и тишина.

Остальная свора завыла в унисон с павшим вожаком, но не стала приближаться. Они ползали туда-сюда на брюхе у опушки, пока мечник не сделал еще два нетерпеливых шага им навстречу, не заговорил и не сделал новый знак – и собаки, скуля, уползли под прикрытие леса, а потом сбежали.

– Теперь, – сказал незнакомец мягким голосом, – может, ты скажешь мне свое имя, парень?

– Джерин, – с трудом выговорил молодой болотник, все еще дрожа. – Меня называют Ловкие Пальчики, потому что я с детства…

Воин повернулся и нетерпеливо взмахнул рукой.

– Я уверен, это увлекательная история. Расскажешь позже. Ты из каравана рабов?

– Да. Мы сбежали. Но они идут за мной по…

– Об этом не беспокойся. Твоя судьба только что изменилась, Джерин Ловкие Пальчики. Я…

Что-то ударило Джерина в бок, и пришла жуткая боль. Юноша моргнул. На миг показалось, что мечник проткнул его клинком. Он споткнулся и неуклюже сел на камни, вытянув ноги, словно младенец. Тупо посмотрел вниз и увидел торчащий из-под ребер наконечник, вокруг которого текла кровь. Поднял на своего нового товарища взгляд, полный изумленного страха и чего-то до нелепости похожего на замешательство. Он чувствовал себя медлительным, как муха в патоке, и глупым. Он нерешительно улыбнулся.

– Вот дерьмо, они…

Теперь в глазах, которые были мертвыми словно камни, что-то вспыхнуло. Мечник издал резкий звук, похожий на сдавленный всхлип, и резко повернулся, протягивая одну бледную руку вверх, к яблоку меча. Клинок вышел из ножен боком – какой-то хитрый трюк, рассеянно подумал Джерин, видать, они открываются по всей длине – и блеснул в свете Ленты.

Два надсмотрщика добрались до вершины. Арбалетчик уже готовился к следующему выстрелу, а второй держал меч двумя руками, прикрывая товарища – он тяжело дышал, но был готов к бою.

– Сбежавший раб, – пропыхтел первый надсмотрщик. – Нет нужды вмешиваться, славный господин.

– Но я уже вмешался, – ответил новый товарищ Джерина жутким дрожащим голосом. – Я сын свободных городов, как и этот парнишка. Это все как-то не очень похоже на свободу, по-моему.

Арбалетчик закончил взводить тетиву, сунул новый болт в паз и с явным облегчением поднял оружие.

– Я не буду болтать с вами о политике, господин, – сказал первый надсмотрщик, теперь увереннее. – Я не принимаю законы, а просто делаю свою работу. И если вы не хотите позавтракать той же бурдой, какую отведал этот раб, позвольте нам забрать скальп и уйти своей дорогой. Просто будьте хорошим гражданином и отойдите в сторонку.

– Но у тебя нет оружия, чтобы меня заставить.

Казалось, в пространстве между ними пробежала молния. Джерин, наблюдая за происходящим, увидел, как арбалетчик выронил заряженное оружие, будто оно обожгло ему руки, и недоверчиво вытаращился на свои пустые ладони. Другой погонщик поднял меч, но расслабил пальцы, и тяжелый клинок вывалился из его рук на каменистую землю.

Фигура в плаще достигла их быстрее, чем мучимый жуткой болью Джерин успел перевести дух. Казалось, пространство вокруг мечника складывалось, как картинка на странице книги, позволяя ему перешагивать через смятые края. Клинок из вороненой стали взметнулся, рассек живот арбалетчика, взлетел вновь и проткнул другому погонщику горло. Брызнула кровь, черная в свете Ленты, и оба упали, задыхаясь и испуская предсмертные вопли.

Что-то шевельнулось в тени деревьев. Третий надсмотрщик вышел на вершину склона с коротким мечом в руке. Голос у него был хриплый от натуги и полный гнева.

– Парни, какого хрена вы сделали с моими псами? Они же совсем…

Он резко остановился и замолчал, увидев трупы товарищей и то, что над ними стояло. Его голос поднялся на целую октаву, став пронзительным:

– Ты кто та…

– Ты как раз вовремя, – прохрипел мечник, и сверкнул вороненый клинок. Третьему погонщику хватило времени, чтобы моргнуть при виде металлического блеска перед лицом, затем мир вокруг пошатнулся, перевернулся и закружился; мимо пронеслись сосны, тучи и клочки озаренного светом Ленты неба – в этот миг он решил, что его вытолкнули за край обрыва, но потом был болезненный удар, поле зрения начало необъяснимо тускнеть, в разинутый рот попала земля, и взгляд остановился на том, что в последнее, ускользающее мгновение жизни он смог – или не смог – опознать как собственный, конвульсивно дергающийся и истекающий кровью обезглавленный труп…

Мечник, проследив взглядом за упавшим телом, снова повернулся к Джерину, который по-прежнему сидел на земле, раскинув ноги; его голова уже начала бессильно клониться вперед. Мужчина в плаще присел перед парнишкой, осторожно потрогал рану вокруг наконечника болта и поморщился. Положил клинок и приподнял обвисший подбородок парнишки. Джерин на мгновение тупо уставился на него, затем детская улыбка коснулась уголков окровавленного рта.

– Уже не больно, – пробормотал он. – Нам удалось сбежать?

Мечник откашлялся.

– В некотором смысле. Да, у тебя получилось.

– Славно…

Они еще немного посмотрели друг на друга. Из уголка улыбающегося рта Джерина потекла кровь. Мечник это увидел и, отпустив его подбородок, приложил ладонь к исцарапанной грязной щеке.

– Я могу что-нибудь для тебя сделать, малый?

– На болотах… – неразборчиво пробормотал умирающий. – Соль на ветру…

– Да?

– Мама говорит…

– Да… Джерин, тебя ведь так зовут? Что она говорит, Джерин?

– …говорит, не надо… слишком сильно приближаться…

Мечник опустил одно колено на землю. Подождал. Спустя некоторое время из глаз парнишки потекли слезы, оставляя расплывчатые пятна на рубахе.

– На хуй… – проговорил он со слезами. – Шли бы они все на хуй.

И больше не поднял головы.

Рингил Эскиат продолжал держать ладонь у щеки Джерина, пока не убедился, что парнишка мертв. Затем он поднял меч и тихо встал. Некоторое время смотрел на худенькое тело, потом повернулся к обрыву, за которым вдалеке виднелись огни походных костров рабского каравана.

– А вот это, – сказал он задумчиво, – я наверняка смогу устроить.

## Глава шестая

Как было велено, Кефанин разбудил Эгара перед рассветом. Маджак спустился позавтракать, хотя был не голоден, и вышел во внутренний двор, где небо из черного постепенно превращалось в темно-синее. До восхода оставался по меньшей мере час, и в воздухе царила пустынная прохлада. Эгар вдохнул полной грудью и, пересекая двор, с удивлением обнаружил, что ступает бодро и пружинисто, в отличие от вчерашнего дня.

«Это потому, что у меня есть цель».

Причем она появилась впервые за много недель.

Он прогулялся по бульвару, где в такую рань еще не воцарился буйный хаос. Горстка торговцев с тележками; рабы с вязанками дров для кухонных печей; купец седлал коня, собираясь куда-то отправиться спозаранку. Однажды мимо Эгара прошла колонна солдат, направляющаяся на смотр. Когда они обогнали Драконью Погибель, он узнал их песню и приветливо улыбнулся – это были Горные Вольные Мародеры. Он пару раз сражался с ними бок о бок, ему нравились обычаи этих ребят, а также свойственное им презрение ко всему городскому. Они больше любых других имперских солдат напоминали его собственный народ – из тех времен, когда это не было чем-то плохим.

Они потопали дальше, следуя ускоренным маршем за конным капитаном, и Эгар остался позади в тусклом свете. Песня затихла в утреннем воздухе.

Через пару сотен ярдов Эгар покинул бульвар, пересек реку по мосту Серой гривы и пустился по длинному, извилистому взвозу Бессмертной славы. Он достиг вершины как раз в тот момент, когда солнце высунуло свой заново выкованный сияющий край над восточным горизонтом. Приостановился, чтобы перевести дух – м-да, надо бы поскорее начать серьезные тренировки, а то он несколько месяцев по-настоящему напрягался только с Имраной, затем повернулся и окинул взглядом длинные пустые стены зданий, оставшихся позади.

Казармы Объединенных иррегулярных войск – ряды бойниц вдоль верхних уровней, четырехугольник плаца за высокими железными воротами. Там уже кто-то двигался в рассветных сумерках, парами повторяя стилизованные боевые движения, пока сердитый наставник сыпал оскорблениями.

Эгар ухмыльнулся от этих звуков и отправился заявить о своем прибытии.

Пятеро алебардщиков на воротах оказались Имперскими Сынами Пустыни – южанами, покрытыми ритуальными шрамами, стройными и такими темнокожими, что их можно было перепутать с кириатами, если не смотреть в глаза. Приблизившись, Эгар взглянул каждому в лицо – заурядные юнцы, ничего особенного, – выделил сержанта по поясу и дружелюбно кивнул.

– Хочу повидаться с командиром Дарханом, – беззаботно проговорил он. – Скажи ему, что пришел Драконья Погибель.

Это заставило их встрепенуться, чего он и добивался. Сержант почти невольно поклонился и взмахом руки велел одному из своих людей отправиться с известием. Наблюдая за происходящим, Эгар лениво задался вопросом, что эти конкретные «сыны пустыни» думают про бардак в Демлашаране. Ритуальные шрамы у них на щеках были хорошим знаком – Цитадель эту практику не одобряла, – и все они будто чувствовали себя удобно в новой экипировке, хотя он ожидал другого. Придворные сплетни, которые скармливала ему Имрана в последнее время, кишели историями о переименованном полке – прежнее название, Святые Сыны Пустыни, сочли двусмысленным в том, что касается объекта преданности, – и о том, как набожные офицеры отказываются носить или тайком портят новые униформы.

«Ну да. Придворные сплетники. Совсем как гребаные старухи у костра».

– Эг? – донесся радостный рев от ворот. – Эг, который надрал ебучему дракону зад? Заходи, дружище! Где ты пропадал? Я думал, работаешь вышибалой в каком-нибудь дешевом борделе – наконец нашел свое призвание.

Дархан по прозвищу Молот раздобрел, но в черном войлочном доспехе наставника по-прежнему выглядел внушительно: его борода была подстрижена до состояния, отдаленно напоминающего ухоженный вид, седеющие волосы убраны назад и связаны в хвост. Он оперся о ворота одной рукой, небрежно держа в другой деревянный посох. Эгар прошел через неплотный кордон алебардщиков и поднял кулак в знак приветствия. Дархан ответил тем же, и Эгар увидел, что его костяшки сбиты и кровоточат.

– Хорошая работа, – сказал Драконья Погибель, кивком указывая на «ранение» друга. – Что случилось, старик? Новобранцы слишком проворны для тебя?

Дархан фыркнул.

– Ага, один маленький засранец так и подумал. Теперь лежит, думает дальше. Преподал ему урок на тему «Как терпеть боль».

– Маджак?

– Да, и что еще хуже – такой же мелкий последыш-скаранак, каким был ты. – Просчитанное оскорбление на тему племени сопровождала знакомая Эгару свирепая улыбка. – Откуда вы такие беретесь, пастушки восточные, а? Едва выскочив из материнской утробы, ведете себя так, словно владеете картой всего долбаного мира и того, что в нем есть.

– Это называется «гордость», Дарх. Но, конечно, я не жду, что изнеженный горожанин, ишлинакский мудак, вроде тебя, поймет, что она собой представляет.

– Горожанин, говоришь? – Наставник-маджак бросил посох и вскинул кулаки, изображая готовность к бою. – Старый мудак, говоришь?

– Вы же сами называете кучку лачуг у реки «городом», так что…

– Ах ты, щенок болтливый! – Дархан изобразил медленный удар по голове Эгара. Драконья Погибель блокировал его кулак, и оба, сцепившись, стали «бороться» в воротах, словно пара молодых буйволов в брачный сезон. Стражники-южане наблюдали с одинаково мрачными непонимающими физиономиями. Да и как они могли понять? Для такого нужно родиться маджаком. Дома, в степях, ишлинак и скаранак не могли друг с другом поговорить, не обнажив клинков. Но первая мудрость, которую Дархан Молот вколачивал в крепкие черепа кочевников, попадавших к нему на обучение, заключалась в следующем: «Здесь нет ни скаранаков, ни воронаков, ни ишлинаков, все вы – просто сыновья невежественных матерей с одного и того же безымянного буйволового пастбища, и ваши милостивые имперские наниматели относятся ко всем с одинаковым презрением. Знайте – они правы, так что оставьте племенную тарабарщину за порогом, и начнем делать из вас солдат, ага? Хорош кивать, мать твою, это здесь называется „риторический вопрос“».

Дархан избавился от захвата – Эгар ему позволил – и яростно хлопнул Драконью Погибель по плечу.

– Охуенно рад тебя видеть, Эг. Ну, заходи, заходи – и взгляни на идиотов, с которыми мы работаем. Может, вспомнишь что-нибудь.


Еще как вспомнил.

По всему тренировочному двору в нарастающем утреннем свете молодые мужчины, разбившись на пары, двигались туда-сюда с воплями и залпами ударов посоха о посох. Дархан, стоя у южной стены с кружкой горячего бульона в раненой руке, другой рукой указал на своих подопечных.

– Примерно месяц, – задумчиво проговорил он. – Это лучшее, на что я могу рассчитывать, прежде чем из дворца придет приказ и их чохом отправят в Демлашаран. Казармы опустошают с той же скоростью, с какой я обучаю. Думаешь, эти будут готовы?

Эгар, который уже осушил и отставил в сторону собственную кружку, сидел на корточках у стены. Он наблюдал за новобранцами, прищурившись. Посреди рядов какой-то недотепа запнулся и выронил посох. Наклонился, чтобы поднять оружие, и напарник наткнулся на него. Еще одна пара тренирующихся остановилась, чтобы посмеяться над беспорядком. Наставник поспешил вмешаться, крича.

Эгар поскреб бритый подбородок.

– Кажется, это называется «риторический вопрос»?

Дархан отхлебнул из кружки и поморщился.

– Ага. Дело в том, что региональное командование заявляет, дескать, отборные войска не нужны, чтобы разобраться с неприятностями – не то, чтобы у Джирала были лишние элитные подразделения, со всей этой демонической хренью в северных болотах, – поэтому они возьмут всех наших выпускников. Главное – побыстрее. Их послушать, это обычные бригады смертников из пустыни, но…

– Но их очень много.

– Точно. – Дархан уставился на ряды стажеров, которые снова построились. – Помнишь рептилий-пеонов?

Эгар хотел рассмеяться, но едва не подавился собственным смехом.

– Пытаюсь забыть.

– Еще бы.

– Да брось, у них были клыки, когти и хвост, ударом которого можно сломать ногу. Тут все иначе, разве нет?

– Будем надеяться. – Дархан одним глотком допил бульон и вылил осадок в грязь тренировочного двора. – Так что ты здесь делаешь, Эг? Работу ищешь, или как?

– Не работу, друг. Просто кое-какие сведения.

– О чем?

Эгар опять прищурился на разгорающийся свет над двором. Теперь, когда солнце взошло и рядом оказался собеседник, новообретенная целеустремленность вдруг показалась слегка нелепой.

– Ты что-нибудь слышал о наших собратьях, которые работают на Цитадель? То есть постоянно работают. Носят их плащи и так далее.

– Цитадель?! – Дархан моргнул. – Не припоминаю такого. Я бы ни за что не забыл. Но вообще шайка святош не очень жалует наших. Ты где такое услышал?

Эгар неопределенно взмахнул рукой.

– Да так. Ветром принесло. Я просто хочу разобраться – подумал, вдруг… – Он опять взмахнул рукой.

– Что вдруг? – Дархан глядел на него вопросительно. – Какая твоя выгода в этом деле, Эг? С какой стати тебе не все равно?

И действительно, с какой?..

«Давай, Драконья Погибель. Изложи свою мысль так, чтобы собрат-степняк тебя понял».

– Понимаешь, Дарх… – Медленно и внятно. Он облек идею в слова впервые с того момента, как она возникла, и был приятно удивлен, что они прозвучали не так глупо, как ожидалось. – Я сейчас работаю телохранителем у одной важной придворной шишки. Она чуток повздорила со священниками. Это было в прошлом году, но не похоже, что все про всё забыли. Я просто ищу черный ход. Пытаюсь подсобрать сведений – может, упредить неприятности, если кто подсобит изнутри. Я подумал, другой маджак меня поймет и поможет.

– Или нет, – с сомнением ответил Дархан. – Тут у нас по-прежнему в ходу кой-какие правила, Эг, даже сейчас. Деньги взял – должен драться. По крайней мере, этому я своих учу.

– Да, но за долбаную Цитадель?! – Эгар бросил взгляд на своего старого учителя. – Ладно тебе.

Повисло молчание, только над двором летали вопли и раздавался беспорядочный стук посохов. Дархан некоторое время глядел на своих подопечных.

– Ты с Марнаком встречался? – отрешенно спросил он.

– Конечно. В прошлом году, в степи. – Эгар хохотнул, скрывая внезапное сожаление. – Старый хрен не думает стареть.

– Он не думал вернуться с тобой на юг?

– И не мечтай. Ему в степи хорошо, Дарх. – Эгар не стал уточнять, что обстоятельства его собственного отъезда не позволили Марнаку тем или иным образом выразить свои предпочтения. – Полагаю, он нашел свое место в мире.

Дархан хмыкнул.

– Он когда-нибудь говорил тебе, что мы сражались по разные стороны в паре битв, когда он был на жалованье у Лиги? Когда мы были молоды?

Эгар такого не помнил.

– Нет, никогда, – ответил он легкомысленным тоном. – Ты на что-то намекаешь?

– Я намекаю, Эг, что было время, когда Марнак мог бы убить меня, случись нам встретиться на поле боя, и он это сделал бы, не моргнув глазом. То же касается и меня – Империя платила деньги, и я убивал ее врагов. И по-прежнему убиваю, если приходится. Если эти враги окажутся маджаками – и даже ишлинаками, – печально, но ничего не поделаешь. – Дархан повернулся к Эгару и устремил на него пристальный взгляд. – Не упирай слишком сильно на то, что мы одного роду-племени, вот на что я намекаю.

Драконья Погибель без спешки поднялся на ноги.

– Звучит как предупреждение, Дарх. Ты пытаешься что-то мне сказать?

На мгновение их взгляды встретились. Дархан фыркнул, покачал головой и ухмыльнулся, глядя себе под ноги. Снова посмотрел на Эгара, продолжая улыбаться.

– Ты идиот, Драконья Погибель, вот что я пытаюсь сказать. Ты и твои понятия о преданности… В один прекрасный день они тебя погубят. Послушай, пару десятилетий назад Лига воевала с Империей, да? Потом пришли ящеры и перевернули все вверх дном, так что мы стали друзьями в великом союзе людей. Но после мы, Лига и Империя, снова начали друг друга убивать, как было всегда.

– Не напоминай, Дарх. Я потому и вернулся домой.

– Да, но теперь ты здесь. Видать, все пошло не так, как ты рассчитывал. Жизнь в степи оказалась не такой, какой ты ее запомнил?

Эгар скривился.

– Не спрашивай.

– Ага. Так я и думал. Ну вот, как я и сказал – ты вернулся, и все складывается так, словно дворец и Цитадель могут немножко повоевать. И что такого, мать твою, Эг? Политика. Это пройдет, как ящеры и война. Выкинь из головы, отойди в сторонку, если сможешь. По крайней мере, позаботься о том, чтобы не остаться без жалованья.

– Мне уже заплатили, Дарх. – Эгар поклонился – официально, в стиле одного из ихельтетских конных кланов, сцепив пальцы обеих рук на уровне груди так, чтобы получилось нечто вроде плоского двойного кулака. Это было первое, чему учили новичков в имперской боевой машине. Первый физический урок, который им преподал Дархан Молот. – Ты хоть в этом сделал меня умным. Ну, ладно, мне пора. Потрясти клиентов, навестить шлюх, и всё такое. Но окажи мне услугу: если все же услышишь что-нибудь о том, что священники нанимают маджаков в свои отряды, пошли мне гонца. Я живу на бульваре Невыразимой Божественности, номер девяносто один.

– Понял. Ишь ты, Бульвар…

– Это временно, пока я своим жильем не обзаведусь.

– Валил бы ты отсюда.

– Я серьезно. – Эгар подмигнул. – Не забудь о моей просьбе. Я угощу тебя пивом.

– Да уж, если это и впрямь твой адрес, ты купишь мне целую бочку. Долбаный придворный щенок. Убирайся, пока я не пошел с тобой, а то вдруг у вас там, на Бульваре, есть нужда в человеке, который будет кормить псов или чего еще.

Они опять стукнулись кулаками.

– Рад был тебя повидать, Дарх. Спасибо за бульон.

– Эй, я всегда готов помочь ученику, который попал в передрягу. Это же пустяк для меня. Кружка с кашей.

– Нет, правда – гостеприимство, достойное предков.

– Если ты судишь по своим предкам, то да.

Эгар ухмыльнулся, развел руками, на прощание изобразил в адрес Дархана непристойный шаманский жест и ушел. Он был на полпути через двор, когда Молот его окликнул. Эгар остановился, повернулся и приготовился услышать какую-нибудь похабность в адрес своего племени.

– Чего?

– Мне кое-что пришло на ум. – Пожилой наставник легко перекричал вопли и удары, которыми сопровождалась тренировка с посохами. – Может статься, ты пришел не туда. Если и впрямь хочешь разобраться в истории с Цитаделью и маджаками, ступай в «Погонщика пони». Там все тот же народ собирается.

Эгар нахмурился.

– В том же месте? Под Мостом Черного народа? Я думал, оно сгорело много лет назад.

– Верно, сгорело. Но его отстроили заново. Открылось пару лет назад. Теперь зовется «Голова ящера».

– Зашибись, как оригинально.

Дархан пожал плечами.

– А что делать? Голова у них действительно есть.

## Глава седьмая

Имперский торговый легат был от случившегося не в восторге.

– В Ихельтете, когда рабов заковывают в кандалы… – Он втянул носом воздух, вглядываясь в рассветную серость, что медленно разливалась над низкорослой растительностью. – …они в кандалах и остаются.

Поппи Снарл подавила желание воткнуть нож ему прямо под ухоженную козлиную бородку. Это нетрудно: он стоял всего в паре шагов, был выше на полтора дюйма и к тому же, как большинство знакомых ей имперцев, выглядел манерным и надушенным, словно шлюха-трансвестит из портовых трущоб, но с претензией на придворный лоск. Бесполезный кусок дерьма. Никакой от него пользы, с самого начала похода только и делает, что жалуется на условия и без конца превозносит Ихельтет. Это ее достало. Она не любила имперцев с их паршивой заносчивостью и в лучшие времена. А это все: петухи еще не пели, ночь, никто не спал, почти вереница мужского товара сбежала, погибла или покалечилась, потеряв ценность, без малого дюжина погонщиков мертвы или умирают и еще дюжина пропадает где-то в холмах – к «лучшим временам» точно не относилось.

И все же Поппи немалым усилием воли заставила себя не сжимать рукоять ножа для чистки фруктов, которым снимала кожуру с яблока, и нацепила мягкую дипломатичную улыбку – все равно что накрасила губы. Она, как и остальные, нуждалась в благосклонности этого человека. Статус привилегированного поставщика Империя давала с трудом, а Трелейн был не единственным городом в Лиге, который боролся за такое положение теперь, когда Либерализация позволила возобновить торговлю. «Будь милой, – наставлял ее Слаб Финдрич за праздничной трубкой перед отъездом. – Пусть почувствует свое превосходство, если потребуется, чтобы получить его подпись на пергаменте. Так идут дела, смирись».

«Ага, тебе легко говорить, – огрызнулась она. – Не ты будешь с ним тащиться по дороге целых два месяца».

Финдрич устремил на нее взгляд свинцовых глаз. Он не очень любил истерики.

«Мы теперь законные торговцы, Поппи. – В хриплом от курева голосе было такое же свинцовое спокойствие. – Так положено».

Ну да, положено. Будто снова война. Надушенные гребаные имперцы стояли вокруг, как священники на оргии, в то время как она и ее наемники из Лиги пытались наложить жгут на рану беглеца. Легат Финдрича и его высокомерные телохранители и пальцем не шевельнули за ночь, разве что разглядывали свои драные ногти в свете костра.

До чего высокомерные ублюдки.

Ладонь, держащая нож, зачесалась. Поппи ограничилась фантазиями, воткнула нож глубоко в яблоко и отрезала блестящий кусок. Пожевала и проглотила.

– Конечно, – мягко произнесла она, – я буду весьма признательна нашим более опытным коллегам с Ихельтетского рабского рынка за любую науку. Такова одна из причин этой поездки. Но прямо сейчас, боюсь, мы…

Снаружи палатки раздались шаги.

– Моя госпожа?

– Иргеш. Доброе утро. Мы можем наконец подвести итог?

Главный погонщик нырнул в палатку. После ночной охоты глаза у него были красные, лицо выглядело усталым.

– Э-э, нет, моя госпожа. Все еще не хватает восьми. И… с вами кое-кто хочет повидаться.

– Со мной? – Она приподняла ухоженную бровь. – В такую рань? Он из Хинериона?

– Не уверен, моя госпожа, – сказал Иргеш и, заметив на ее лице признаки раздражения, поспешно добавил: – Он… точно не из простых. Благородного происхождения наверняка.

Снарл вздохнула.

– Ну ладно. Скажи, я сейчас выйду. Но если это командир хинерионского пограничного отряда, они, мать их за ногу, опоздали.

– Да, моя госпожа.

Иргеш с явным облегчением покинул палатку. Снарл отложила яблоко и нож, вытерла руки салфеткой.

– Мы послали в Хинерион гонца, как только все началось, – пробормотала она. – У командира была целая долбаная ночь, чтобы вытащить своих людей за ворота, – и вот он явился, когда мы все сделали сами. Иногда я спрашиваю себя, зачем мы налоги платим.

Императорский легат погладил подбородок:

– Как я неоднократно говорил, достойные купцы, как вы, только выиграли бы от распределения имперских отрядов вдоль торговых путей. Рука дружбы, которую мой император был бы счастлив протянуть, если бы вы убедили Ассамблею Лиги в том, что она необходима.

Снарл бросила на него безрадостный взгляд.

– Да, точно. Вы много раз об этом говорили.

Она разыскала плащ и накинула на плечи. Мельком бросила взгляд в крошечное зеркало: макияж осыпался, глаза покраснели от бессонной ночи, приметы возраста не скрыть… Поколебавшись мгновение, Снарл раздраженно взмахнула рукой, плюнула и оставила все как есть. Она вышла навстречу заре, не проверяя, идет ли легат следом.

Он пошел. Снарл услышала, как хлопнул полог позади, пока шла мимо прогоревшего костра и погонщиков на страже. Вереницы съежившихся рабов тянулись в серые рассветные сумерки и, к счастью, после хаоса вчерашней ночи наступила тишина. Им пришлось как следует избить три или четыре другие вереницы соединенных цепью людей, кроме загадочно распавшейся, потому что известие о побеге распространилось по каравану. Вспоминая о случившемся, Снарл подумала, что все могло закончиться гораздо хуже. Полноценным бунтом, как в Парашале в прошлом году.

– Осталось восемь, – проговорил легат, догнав ее. – Это не такие большие потери. Я посоветовал бы прекратить поиски, сняться с лагеря и, не тратя драгоценное время, продолжить путь.

– Нет, – сквозь зубы ответила Снарл и заметила вновь прибывшего аристократа: он разговаривал с Иргешем и горсткой имперцев возле костра у подножия холма, на котором стояли палатки. Она направилась вниз и стала объяснять, с трудом балансируя на грани вежливости. – Боюсь, я так не работаю. Не знаю, как вы в Империи справляетесь с такими вещами, но мы останемся тут, пока не узнаем, что случилось со всеми беглецами.

– Но восемь рабов, госпожа Снарл. Такая маленькая потеря…

– Мои потери, господин легат, включают большую часть той вереницы, считая эту восьмерку или нет. И я ничего не могу с этим поделать. А вот что я могу, так это позаботиться о том, чтобы ничего подобного не повторилось! – Она перевела дух, чувствуя нарастающий гнев. Плотно сжала губы, помолчала. – Нам нужно преподать остальным урок, и быстро, как только взойдет солнце. Чтобы все усвоили раз и навсегда: никто – слышите, никто! – не может сорваться с цепи в одном из моих караванов и остаться в живых.

Легат что-то пробормотал на тетаннском. Она недостаточно хорошо знала язык, но догадалась, что это оскорбление. Ей было все равно. Если Хинерион прислал кого-то на помощь, есть шанс выбраться отсюда сегодня. Если нет, она оторвет яйца командиру пограничного патруля. Снарл подошла к тлеющим углям костра и ощутила слабую волну тепла, которое еще исходило от него, смягчая утреннюю прохладу. Перевела дух, собираясь заговорить.

Вновь прибывший ее не заметил – он стоял лицом к костру, раскинув руки, явно чувствуя холод и пытаясь согреться, пока угли не погасли. Роскошный черный парчовый плащ укрывал широкие плечи мечника и, кажется, из-под него выглядывал кириатский клинок в ножнах, закрепленных на спине. Снарл моргнула: против собственной воли, она была очень удивлена. Если оружие настоящее, а не дешевая копия, которые после войны мастерили чуть ли не в каждой кузнице Лиги, ее гость и впрямь из благородных. Никто другой за пределами Империи не мог себе позволить кириатскую сталь, а в свободных городах она означала статус «выше некуда». Даже в Трелейне жила лишь горстка мужчин, которые…

– Привет, Поппи.

Она застыла. Голоса хватило для узнавания, но потом гость медленно повернулся.

И показал лицо.

Она еще в Трелейне слышала, что он изменился. Об этом говорили те, кто видел его или заявлял, что видел. Байки были почти одинаковые: лицо со шрамом, пустой взгляд, жуткий вид – прежний облик юного воина, отбросившего Чешуйчатых с городских укреплений, сожрал какой-то недуг, не имеющий названия ни в одном из человеческих языков. Она пренебрежительно хмыкала – ту же ерунду рассказывали про любого уличного бандита, болотного контрабандиста или прибрежного пирата, которого Стража не сумела привлечь к ответственности. Ничего удивительного, ведь нужно как-то объяснить, почему ты встретился лицом к лицу с преступником и позволил ему уйти. Почему он, несмотря ни на что, продолжает ускользать из твоих неуклюжих правоохранительных пальцев. Почему не хватило людей. Почему охотники за головами не сумели выполнить порученное им дело.

«Жуткий вид». О да. «Окутан чарами и тенями как нелюдь. Проходит сквозь стены».

Ахинея.

«Все может быть, – признался Финдрич, когда они беседовали на эту тему однажды вечером, ранней весной. – Мы потеряли нашего покровителя-двенду, который точно умел проходить сквозь стены, и молва твердит, что Рингил его прикончил. Люди говорят…»

«О, люди говорят! Люди? Слаб, хватит нести ерунду. С каких пор невежественные толпы не убаюкивают себя сказками и историями об исполнении желаний? Ты правда думаешь, что мы сумели бы управлять этими идиотами так, как управляем, если бы они не питали такую любовь к байкам, рассказываемым по ночам у костра?»

Она знала Рингила Эскиата, вероятно, лучше кого бы то ни было и не считала, что он сильно отличается от надменного болвана-аристократа, которым оставался всегда. Ну, чуть повзрослел и ожесточился за годы войны – а с кем было иначе?

Но теперь, когда их взгляды встретились, уверенность Поппи Снарл пошатнулась.

– Рингил, – проговорила она светским тоном, хоть это и было нелегко. – Тебя я должна благодарить за импровизированное восстание?

– Нет. Они все сами провернули.

Он говорил тихо, почти шептал, и пустыми глазами смотрел будто сквозь нее. Его длинные черные волосы были собраны в небрежный хвост, а шрам, про который все говорили, оказался белой как кость волнистой полосой вдоль челюсти, явно выставленной напоказ. В этом жесте ощущался намек на оборону. А еще с их последней встречи он похудел.

– Что ж… – Она рассмеялась, просчитывая ситуацию. Он пришел в лагерь один, даже не надев доспех под плащ. – Признаюсь, Гил, я не ожидала увидеть тебя здесь.

– Да, полагаю, так и есть.

– Ты же в курсе, что за твою голову назначена награда?

Он кивнул.

– Пятнадцать тысяч флоринов. Братья Силета приходили за ними в прошлом месяце.

Где-то между лопатками Поппи Снарл пробежал холодок. В Трелейне множились слухи – буйные, как сорняки в заброшенном саду, – о том, куда девалась семейка Силета. На улицах говорили, они на болотах, прячутся от Стражи. Или сбежали в Парашаль к одной из кузин, которая там заправляет борделем.

Либо их сожрали демоны.

Говорили многое, и это нужно было снова и снова просеивать, очищая от суеверий, выдумок и наглой лжи. После просеивания осталось сверкающее зерно истины: братья Силета, самые жестокие и грозные из бандитов портовых трущоб, бесследно исчезли.

Она пожала плечами, скрывая свои чувства.

– Думаю, они не последние.

– Наверняка. Деньги-то немалые.

Подошел имперский легат.

– Я правильно понимаю, что мы болтаем с преступником?!

Рингил бросил на него равнодушный взгляд.

– Ты кто такой?

– Я не собираюсь…

– Он представляет интересы Империи, – коротко ответила Снарл. – Ребята, с которыми ты успел потрепаться, – его охрана. А теперь, пожалуй, тебе лучше рассказать мне, что ты здесь делаешь.

Все тот же пустой взгляд.

– Сама не догадалась?

– Нет, не догадалась. – Она опять подавила слабую дрожь. Попробовала зачерпнуть силы в собственном гневе. – Если быть до конца честной, Гил, до сих пор я думала, что ты уполз обратно, в тот сраный городишко в горах, который спас во время войны. Туда, где тебя все еще считают кем-то вроде героя и не возражают против того, что ты трахаешь их сыновей.

– О, они возражают, Поппи. – Тонкая улыбка. – Даже там, будучи обязаны мне жизнями, они очень возражают. Но что они могут поделать? Сына нельзя контролировать, как дочь. Не посадить под замок и не избить до полусмерти, как жену. Во всяком случае, когда ему исполнится пятнадцать, такое точно не пройдет. Слишком велика вероятность получить сдачи.

– И клеток в этом… как его… Виселичном Проломе нет, верно?

– Виселичные Воды. Пролом – перевал над городом. И клетка у них была. Висела над городской площадью. – Лицо Рингила помрачнело. – Но в первое же лето я ее снял.

Ненадолго воцарилась тишина. Иргеш и имперские телохранители переглянулись. Все будто чего-то ждали.

– Очень… эксцентричный поступок, – наконец сказала Снарл. – Полагаю, удивляться не стоит. Но ты не ответил на мой…

– Я пришел убить тебя, Поппи.

Тишина нагрянула ревущим прибоем. Рингил ощутил поворотный момент, кружащий голову словно лихорадка – казалось, весь мир со свистом крутанулся вокруг своей оси. Украшенная аккуратной бородкой челюсть легата отвисла, руки имперских солдат – «Подсчитаем их – два, три, четыре!» – плавно легли на рукояти мечей. Иргеш уже шагнул вперед – судя по стойке, в бою от него особой угрозы не будет, но он не доверял Рингилу с момента, как увидел, что хозяйка напряглась, узнав гостя. Все встало на свои места, как кусочки решенной головоломки, геометрия момента и грядущего сражения определилась: тепло умирающего костра у Рингила за спиной именно такое, каким он его желал; мужчины и то, что они совершенно точно собрались делать в следующие несколько секунд, и где-то вовне голос Ситлоу над соленой черной пустотой, точно эхо меж прибрежных утесов.

«Я знаю, что в тебе увидела акийя, Гил. И вижу, кем ты можешь стать, если позволишь себе это».

Он увидел сигнал легата – тот еле заметно шевельнул пальцем, но для чувств Рингила это движение было подобно предсмертному воплю на поле боя. Он услышал, как вокруг раздается тихий скрежет имперских клинков, покидающих ножны. Почувствовал, как надвигается битва словно стена подпитанного маслом пламени.

Перестал сдерживаться.

Кинжал из драконьего зуба выпал из левого рукава в ладонь, и Рингил, ухватив его лезвием вниз, уже поворачивался, вскинув правую руку мимо уха к выступающему навершию Друга Воронов за плечом. Шершавая рукоять меча будто приклеилась к его изогнутой ладони и нетерпеливо ринулась навстречу его движению. Рингил потянул, и кириатские ножны, разделившись вдоль, выпустили Друга Воронов на свободу.

Имперцы тоже обнажили оружие.

Он упал на одно колено. Движение было неосознанным, словно им овладел ураган неких сил. Рингил смутно ощутил, как над головой просвистел кавалерийский скимитар. Он будто разделился пополам вдоль линии, рассекающей середину грудной клетки: драконий зуб нырнул влево и вонзился в бедро ближайшего имперца, Друг Воронов двинулся вправо и ударил в ответ на взмах скимитара. Кажется, попал куда-то между глоткой и животом – Рингил двигался слишком быстро, чтобы рассмотреть точнее, к тому же ему было все равно.

Крики.

И где-то далеко – смех Ситлоу…

Он оставил кинжал там, где тот был, и вышел из низкой стойки. Взялся за Друга Воронов обеими руками, поменял хватку. Отбил пару клинков верхним краем меча и отвоевал себе несколько шагов пространства на поле боя. Кириатская сталь опять нетерпеливо ринулась вперед и лизнула Иргеша по лбу, от чего надсмотрщик взвыл и отпрянул, когда кровь хлынула ему в глаза. Порез острием – не смертельный, даже не нанесший большого урона, но охваченный алой паникой, вопящий Иргеш не мог этого знать, и ему было не суждено понять свою ошибку. Рингил блокировал клинок еще одного имперца, развернулся и, оказавшись за спиной противника, зацепил ногой его щиколотку. Сильно дернул, и имперец упал, распростерся посреди дымящихся углей костра. Взвизгнул, попытался укатиться, и его плащ загорелся в дюжине мест. Рингил атаковал Иргеша, отбил неуклюжий блок саблей и вонзил меч надсмотрщику в брюхо. Повернул, потянул назад. Надсмотрщик издал новый звук, низкий и скрежещущий, и Друг Воронов освободился, породив фонтан крови и того, что Иргеш ел на завтрак.

Рингил завертелся, рыча, словно ихельтетский боевой кот перед прыжком. С описавшего дугу кириатского клинка полетели капли крови, мелкие, как летний дождик.

Имперцы пятились от существа, оказавшегося посреди них.

Один лежал мертвый или умирающий, а то и просто в шоке от первого тычка снизу вверх, в грудь – Друг Воронов полюбил кость не меньше плоти, и Рингил сам не знал, насколько глубокой получилась рана. Другие были не в лучшей форме: один катался в кострище и вопил, пытаясь себя потушить, второй едва держался на ногах, с кинжалом Рингила в бедре. Лишь последний был невредим – Рингил двинулся ему навстречу.

Но они были имперскими солдатами, телохранителями почтенного имперского чиновника. Их вылепили из теста получше, чем погонщиков Поппи Снарл, и они превзошли ожидания Рингила. Тот, что катался в костре, сбросил плащ и выбрался из ловушки, через пару секунд должен был оказаться на ногах. Солдат с ножом в ноге неуклюже тянулся вниз, но глядел при этом на Рингила так, словно был голоден. Невредимый имперец шагнул вперед, прикрывая товарища, и остановил атаку Рингила. Клинки встретились с мрачным скрежетом. Солдат вырвал драконий кинжал из своей плоти, лишь раз застонав сквозь зубы. Выпрямился, все еще оскалившись, и потащился обратно в бой.

«Твою мать».

Краем глаза Рингил увидел, как Поппи Снарл высматривает посреди сбившихся в кучу рабов своих людей.

И ее глаза широко распахиваются от шока.

На это нет времени. Он встретил двух имперцев, что стояли на ногах, зигзагом стали, отбил оба клинка, но получил порез вдоль ребер; если раненая нога и беспокоила одного из противников, в бою это не проявлялось. Рингил злобно пнул его, целясь в колено. Промахнулся, не стал тратить время на новую попытку, поспешно отпрянул и заметил, как сбоку размытым пятном надвигается обгорелый; взмахнул мечом, встречая атаку.

Едва успел.

Друг Воронов блокировал чужой клинок, словно живой, принял удар на себя. Зазвенел и задрожал; сталь атакующего соскользнула с него, а направление атаки сдвинулось на судьбоносные пару дюймов. Рингил покорился клинку, развернулся, инстинктивно вскинул руку и что-то схватил – пряжку на куртке, какой-то жесткий тканевый край, – а потом рванул на себя, лишая противника равновесия. Имперец пролетел мимо него, спотыкаясь. Рингил сделал ему подножку и уложил на землю. Не было времени довершить начатое Другом Воронов – остальные уже нападали, так что он ограничился пинком в висок.

И тут же почуял, что сзади, на уровне головы, надвигается стальное лезвие…

Неуклюже прыгнул в сторону, через распростертое тело, и едва опередил имперский скимитар. Почувствовал, как острие зарылось в волосы, собранные в хвост, ощутил прохладный ветерок от движения клинка. Неловко приземлился, едва дыша, лишь наполовину уверенный, что его голова еще на плечах.

И развернулся, приняв защитную стойку. От понимания, как близка была смерть, его лицо озарилось напряженной улыбкой.

Оставшиеся два имперца ринулись вперед. Труп павшего товарища их замедлил. Но позади них легату наконец удалось вытащить собственный меч, и он взмахнул им не так, чтобы совсем неумело. И Поппи Снарл ползала на коленях в грязи у Иргеша, ища его оружие. Рингил почувствовал, как равновесие смещается, ощутил, что цель ускользает, и…

Нечто черное как ворон пронеслось мимо.

Будто мать успокоила непослушных мальчиков, но с неимоверной скоростью. Опять что-то промчалось мимо Рингила, оставив в воздухе след, и два солдата резко остановились: из них торчали стрелы с черным оперением. Горло и глаз, грудь и живот.

Люди Эрила предпочли не рисковать.

«Ага… и еще они не спешили».

Имперцы задергались, забулькали и упали, мертвые или смертельно раненые, это уже не имело значения. Вокруг их тел взметнулись облачка пыли. Человек у ног Рингила застонал и дернулся, но не попытался встать.

Рингил перевел дух. Окинул взглядом свою победу.

Легат, вцепившись в меч, принял неуверенную защитную стойку. Поппи Снарл, присевшая возле убитого погонщика, моргала в изумлении от произошедшего. А посреди моря жмущихся друг к другу рабов к ним шли люди Эрила. Они были в одежде погонщиков, которых убили ночью, или рабов-беглецов, под видом которых вернулись в лагерь. Их вооружение – собственное ли, украденное – было весьма пестрым, но среди него имелось по меньшей мере полдюжины изогнутых луков, чьи тетивы из осторожности были натянуты наполовину. Сам Эрил вел собирающийся отряд, держа в каждой руке по ножу, и на его лице виднелись пятна крови – следы недавней рукопашной битвы.

Рингил проворно перешагнул через человека, которого ударил ногой по голове, пинком отправил Снарл в грязь, проходя мимо, и приставил острие Друга Воронов к горлу легата.

– Брось это, – предложил он.

Меч выпал из пальцев ихельтетца. Рингил опустил Друга Воронов и дождался, когда подойдут люди Эрила. Встретился взглядом с Поппи Снарл, наблюдавшей за ним с земли. Удивился всплеску ненависти, которую по-прежнему испытывал к этой женщине.

Раскрасневшийся имперский легат решил немного побушевать.

– Это… возмутительно! Вы хоть представляете, кто я такой?

Рингил повернулся к Эрилу.

– Мы представляем, кто он такой?

Головорез из Болотного братства пожал плечами.

– Какой-то мудак-торговец из Империи, да?

– Я легат, посланный к вашим соотечественникам самим императором Ихельтета и напрямую уполномоченный им!!!

Рингил кивнул.

– К несчастью, это правда. Видишь брошь у него на плече? Ихельтетская дипломатическая печать. И готов поспорить, что у него есть…

Он схватил легата за левую руку.

– Ага, кольцо тоже. – Он с отвращением отпустил руку легата. – Это последний гребаный раз, когда я доверяю шпионам Братства собирать для меня важные сведения.

Эрил смутился. На протяжении месяцев, пока они досаждали трелейнским работорговцам, он как мог добивался для Рингила услуг со стороны Болотного братства, но Братство не очень желало сотрудничать. В конечном итоге, если отбросить в сторону хрень про «сынов свободного города, поклявшихся служить ему», они были преступниками, пытавшимися добиться уважения, и устроенный Рингилом террор им не более выгоден, чем работорговцам. А Эрил, если не брать в расчет кровавый долг, был просто вышибалой среднего звена, действовавшим в одиночку, вечно в опасности и с ограниченным влиянием.

«Удивлен, что все продолжалось так долго».

«Что ж, все-таки ты спас ему жизнь».

Рингил вздохнул и задумчиво огляделся. На востоке разгорался рассвет, слабо окрашивая опушку леса и песчаную местность ниже. От ночи остались бледнеющие лохмотья тьмы на западе, и окружающие Рингила рабы вместе с их новоявленными спасителями глядели на него тысячей глаз.

Имперский легат. Просто великолепно.

– Возможно, – продолжал кипятиться ихельтетец, – теперь вы осознали серьезность своей ошибки.

– Нет никакой ошибки, – сказал ему Рингил.

Поппи Снарл схватили, заставили встать и, не отпуская, подвели к Рингилу. Над ней глумились, ее лапали – Снарл хорошо справлялась с возрастом, пользуясь благами Либерализации и доходами от нового занятия. Ее глаза и волосы по-прежнему блестели, жесткое лицо поражало красотой, а на всех положенных местах фигуры имелись выпуклости. Наемники не упустили возможности пощупать наиболее выдающиеся. Она билась и плевалась, ее одежда порвалась. Кто-то – он потерял счет тем, кого нанимал Эрил; вроде это Бантир? или Хенгис? – поднял драконий кинжал из пыли, аккуратно вытер и поднес ему. Уважительно поклонился, вручая оружие. Рингил рассеянно его взял и спрятал.

Снарл боднула одного из тех, кто ее схватил, и он едва не упал. Другие отозвались гоготом.

– А она с норовом!

– Скоро с этим разберемся. Распялить ее как следует, и все.

– В очередь становись, приятель. Ты не…

Они притихли, когда приблизился Рингил. Он все еще держал Друга Воронов наголо. Снарл оскалила на него зубы.

– Твою мать, Гил, ты что творишь?

Он ненадолго устремил на нее задумчивый взгляд.

– Я лишь посланник. Имя Шерин тебе о чем-нибудь говорит?

– О, ради Хойрана! Слаб так и сказал, что ты… – Снарл опять забилась в руках мужчин. – Это впрямь из-за твоей дуры-родственницы? Знаешь, когда Финдрич мне об этом сказал, я не поверила. Ответила, что ты слишком умен для такого дерьма, и должна быть другая причина. Да что с тобой случилось, Гил? Раньше ты был игроком.

Рингил ударил ее по лицу. Кто-то из его людей глумливо ухнул в знак одобрения. Он ощутил, как подступает смутная тошнота.

– Я задал тебе вопрос, Поппи.

К тому моменту она знала, что вот-вот случится и что ее карта бита. На лице Поппи отразилось вызывающее неповиновение, закаленное улицей. Она плюнула в него, и в слюне виднелась кровь – должно быть, от удара Снарл прикусила щеку. Она изобразила жуткую улыбку, похожую на оскал черепа.

– Сам-то что думаешь, герой? По-твоему, я веду учет каждой сраной рабыни, которую покупаю, и помню каждую проданную за долги шваль, что попадает в мои сети?

– Эта конкретная сраная рабыня была моей родней.

– И что с того? Тебе кажется, я собственными глазами видела, как ее ломали? Что за херня, Гил, повзрослей наконец. Это бизнес. Думаешь, меня такие вещи волнуют?

Рингил вспомнил, где и как он нашел Шерин. Вспомнил, что с ней сделали.

Он посмотрел в глаза Поппи Снарл и не увидел там ничего, что мог бы победить.

– Забирайте ее, – сказал он деревянным голосом. – Делайте, что хотите. Но оставьте в живых.

Толпа наемников разразилась одобрительным ревом. Рингил застыл, наблюдая, как ее тащат прочь и начинают рвать одежду там, где уже появились прорехи. Она издала низкий горловой рык и забилась в их руках. Грудь вывалилась наружу, ее тотчас схватили и укусили, как фрукт. Снарл завопила от чистейшей ярости. Кто-то раздвинул ей ноги, жестко схватил за промежность. Новый вопль, на этот раз переходящий в рыдания, и наемники снова загоготали, слыша и видя происходящее. А потом Снарл унесли прочь, сомкнувшись над нею, будто крысы на гниющем мясе.

Рингил стоял и смотрел.

– Хенгис. – Внезапно вздрогнув, он ожил и схватил наемника за руку, пока тот не отправился присоединиться к насилию. – Хенгис!

– Дженгтир, мой господин.

– Дженгтир. – Рингил резко кивнул. – Я не шучу. Если она умрет, умрет и тот, кто будет в этом повинен.

– Конечно, господин, не переживайте. Я об этом позабочусь. Я, знаете ли, из нежных.

Дженгтир ухмыльнулся, высвободил руку и исчез.

Рингил повернулся спиной к бурлящей толпе мужчин, оседавшей вокруг женщины, которую он отдал на поживу. Ему захотелось вытереть рукой лицо, но это был слишком рискованный жест. Он поймал взгляд легата: тот вытаращил глаза.

– Какого хрена ты уставился? – прорычал Рингил.

– Вы не имеете права так поступать, – прошептал имперец на тетаннском, возможно не осознавая, что говорит вслух. – Император…

– Что «император»? – Рингил тоже перешел на тетаннский, приблизился к легату и ударил его в зубы навершием Друга Воронов. Имперец упал, Рингил встал над ним и закричал, перекрывая раздающийся позади шум: – Что сделает твой император? Скажи, что сделает ваш гребаный Джирал?!

Легат приложил руку к разбитому рту и, не веря собственным глазам, уставился на алую кровь, капающую с пальцев. Рингил резко присел рядом с ним и понизил голос до едкого, насмешливо-доверительного шепота:

– Насколько я знаю уебка Джирала Химрана, единственное, что он сделает, узнав о случившемся, – устроит в гареме постановку, воплощая свои фантазии, а сам расслабится и будет смотреть, пока у него не встанет достаточно, чтобы присоединиться. Но вы не переживайте, ваше превосходительство, это будет уже не ваша проблема.

Поппи Снарл позади них завопила и зарыдала, а насилующие ее мужчины взревели от похотливого удовольствия. Легат это услышал и уставился на Рингила так, словно тот был демоном, выползшим из трещины в земной коре в ответ на колдовской зов. Имперский посланец попытался отползти подальше от худого, изуродованного шрамом лица и того, что увидел в глазах Рингила, но он лежал на собственном плаще и не мог ни во что упереться. Каблуки его сапог скользили по шелковой подкладке.

– Что ты… – пробормотал он, цепенея от ужаса. – Что ты… творишь?!

Рингил отложил Друга Воронов и вытряхнул из рукава драконий зуб. Свободной рукой схватил легата за голову и сильно оттянул ее назад. Наклонился так близко, что почувствовал кислое от ужаса дыхание имперца – так близко, словно хотел поцеловать.

– Я отменяю рабство, – проговорил он.

И перерезал легату горло.

## Глава восьмая

Они отчалили от железной набережной через час после рассвета – довольно неторопливое начало по военным меркам, но Арчет хотела, чтобы небо достаточно просветлело и люди окончательно успокоились. Она стояла у правого борта и смотрела, как «Меч божественного правосудия» дрейфует вдоль изгиба речного русла, начинает поворачивать, подчиняясь течению, а потом напрягается и вздрагивает, когда по обе стороны корпуса команда пускает в ход весла. Под палубой раздался гулкий удар ходового барабана, от которого задрожали даже доски под ногами полукровки, а потом она услышала, как распорядитель завел песню, задающую ритм:

Тащи-ка башку сутенерова сына
– Успели казнить! Успели казнить!
И лучшую шлюху тащи для почина
– Сучат наплодить! Сучат наплодить!
Тащи мой кошель, что украл сутенер
– Там пусто внутри! Там пусто внутри!
Тащи мне…

И так далее.

Она слушала, отрешившись от прочих мыслей, и слабая признательная улыбка играла на ее губах, а потом знакомые слова будто растворились в ритмичном потоке звуков. Неплохой выбор матросской песни – покидая берег с такой брутальной бравадой, некоторые могли воодушевиться и забыть, как накануне отправились в постель, бормоча о колдовстве и демонических явлениях.

Впрочем, проснулись они с теми же мыслями.

Фрегат тащился вверх по течению под барабанный бой. Небо на юго-востоке алело от утренней зари, хотя солнце еще пряталось за длинным плечом Ан-Монала. Арчет облокотилась на перила и, прищурившись от яркого света, смотрела на далекий дым.

Он не изменился с восхода – единственная тонкая колонна, будто нарисованная углем, словно ремесленник прочертил линию на сияющей синей плитке небес. Проснувшись утром, она услышала разговоры мужчин, заметивших эту линию. За окном ее каюты потихоньку нарастал серый свет с востока, а с ним и встревоженные возгласы, которые превращались в маленькую бурю споров и растерянных ругательств, пока Сенгер Хальд не спустился по трапу и грозным рыком не вынудил всех заткнуться.

Если у него и были собственные опасения, он хорошо их скрывал. Задачи были подтверждены, лагерь вдоль причалов собран, фрегат загружен для отплытия. Морские пехотинцы работали достаточно сноровисто, но Арчет слышала, как они вполголоса обмениваются фразами, проходя мимо ее каюты на причал. Большей частью они были набожными людьми, на свой грубый лад, а происходящее слишком сильно напоминало кое-какие наиболее зловещие пророчества из глав Откровения, посвященных Последней Битве за Божественное. Ночью вспыхнул демонический огонь, и теперь нечто горело на востоке. Выводы напрашивались сами собой.

Солнце выскользнуло из-за вулкана как раскаленная монета, отделилось от горизонта и начало подниматься. Арчет зевнула и подумала, что надо бы выпить еще кофе. В своей огромной каюте спала она плохо. Вовсе не спала на самом деле: всю ночь ворочалась с боку на бок, то погружаясь в дрему, то пробуждаясь, словно фрегат, бороздящий штормовое море. Вот еще одна «выгода» от того, что она бросила кринзанц. Арчет не помнила, что ей снилось, за исключением того, что во сне пришел отец – выглядел он плохо и все предупреждал о какой-то угрозе, чью суть и форму она не смогла осознать.

«Ты должна попытаться, – вспомнились ей его мольбы. – Только не бросай попытки».

Она видела большие грубые руки, которыми он упирался в стол с разбросанными картами, и глаза, поблескивающие во мраке. А за окном раздавался тонкий стон – то ли кто-то страдал от боли, то ли работала кириатская машина, неведомая ей, или то и другое разом.

«Если ты не попытаешься, то кто же? Кто остался, Арчиди?»

И внезапно полукровка поняла – с той резкой уверенностью, что приходит лишь в снах, – что он мертв, и она следующая, и то, что стонало за окном, приближалось, и скоро оно прижмется к стеклу, заглянет в комнату. И она…

Проснулась. Сон прервался резко – сломался как ветка под ногами.

Арчет уставилась во тьму, заполнившую каюту.

И так далее, снова и снова, пока ночь не истерлась на острых зубцах шестерней в ее мыслях. Пока рассвет не просочился в окно, словно бледное, невнятное спасение, и не одарил ее временной целью в жизни.

От второго зевка Арчет чуть не вывихнула челюсть. Моргнула из-за солнечного света, поняла намек и спустилась на камбуз. По пути обратно, обеими руками держа теплую кружку, она столкнулась с Ханешем Галатом.

– Доброе утро, моя госпожа.

– Ага… – Арчет уже прошла мимо него по трапу, поднимаясь наверх. Попыталась не расслышать, как он бормочет позади:

– Могу ли я, э-э, присоединиться?

Полукровка издала невнятный звук, который надзиратель, видимо, принял за согласие. Он проводил ее до ограждения борта и прислонился там, на дипломатичном расстоянии от ее правого локтя. Проговорил неловко:

– Красивое утро.

Она глядела на проблески оранжевого золота на поверхности реки, на блеск движущихся весел. «Кринзанц, кринзанц – продам душу за четверть унции». Безупречная вежливость потребовала усилий.

– Наверное.

– Я, э-э-э… – Галат медлил и от этого выглядел до странности молодо. – Понимаете, я родом с севера, из окрестностей Ванбира. Нам с солнцем не очень повезло.

«Вам вообще в последнее время не везет», – чуть не сказала Арчет.

Сцены разгрома Ванбирского восстания промаршировали в ее голове, будто колонна похотливых троллей. Вопли, дым, горящие сельские лачуги и задыхающиеся от дыма и мольбы фигуры, которых пиками швыряли назад, когда они пытались выбраться наружу. Головы, которыми играли в мяч на мощеных улицах городов. Дети, которых бросали с верхних этажей и насаживали на мечи ради забавы. А их матери рыдали и выли, пока их насиловали, обеспечивая привычный имперским солдатам отдых.

Таков был приказ императора, и его исполнили в точности. Акал Великий хотел привести пример, преподать урок: вот что происходит, когда у пограничной имперской провинции появляются мечты о независимости. Все, кто побывал в тех местах, согласились, что урок ванбирцам преподали с диктаторской мощью – хотя подробности, конечно, были сильно переработаны, сообразно изысканным нравам придворных. Что касается самого императора, который старел и все сильнее слабел от ран, полученных на войне, то Акал не смог поехать с армией в Ванбир и не увидел собственными глазами те разнообразные способы, коими его солдаты покрывали себя славой.

Арчет, которую назначили придворным наблюдателем за происходящим, со злобной радостью ликвидировала этот пробел, в точности поведав больному императору обо всем, не упустив ни одной детали и кое-что повторяя на всякий случай; а он лежал на постели, обессиленный, что-то бормотал про «необходимость» и не хотел встречаться с ней взглядом.

После того как на престол взошел наследник и при дворе начались роптания против Джирала, она, на удивление, испытала к недовольным жгучее презрение: их воспоминания об отце молодого императора явно отличались избирательностью.

И она была почти рада, когда Джирал воздал им по заслугам.

Почти.

– Вы приехали в столицу молодым? – спросила она Галата, чтобы прогнать воспоминания.

– До восстания, да. – Может, он заметил тень, что пробежала по ее лицу. Он откашлялся. – Мне было девять, когда я стал избранником Учителей. Это большая честь для моей семьи.

– Да, наверное.

– Именно так. «Служение ближнему может принимать разные формы, но те, кто служит Откровению, имеют привилегий сверх меры».

Арчет встретила это заявление с каменным лицом.

– Несомненно.

– Но при всем этом, я думаю, отец предпочел бы увидеть меня в мундире. Мы – семья потомственных военных.

– Тогда ваш отец, наверное, в восторге от того, в каком направлении теперь развиваются наставления Учителей. «Каждый верный приверженец будет считать себя воином за дело праведников, несущих не только слово Откровения, но и его святой меч».

Ханеш Галат снова откашлялся.

– На самом деле по поводу скрытого значения последнего образа ведутся некоторые дебаты.

– Пашла Менкарак считает иначе.

Еще одна неловкая пауза, на этот раз достаточно долгая, чтобы Арчет оглянулась проверить, не ушел ли Галат. Он смущенно отвел взгляд.

– Арх-надзиратель Менкарак, э-э, весьма ученый человек. Прекрасный знаток Откровения и проницательный толкователь доктрины. Отличный писатель, среди Учителей – один из лучших. Но я уверен, он согласился бы с тем, что его мнение – лишь мнение смертного и, следовательно, потенциально ошибочно.

– Вы с ним встречались?

– Э-э-э, не лично.

– Мне не показалось, что он мог бы с таким согласиться.

Между ними воцарилась тишина, и она подумала, что, вероятно, сейчас он разозлится. Но не тут-то было. Он стискивал перила руками, топтался, но не двигался с места, будто привязанный. Арчет чувствовала, как он мысленно подбирает слова, отбрасывает и снова ищет нужные. В лучшем настроении она могла бы ему помочь.

Но она была не в лучшем настроении.

– Это, э-э-э, разочарование в нынешних представителях Откровения… – наконец попытался он. – Я ему не удивляюсь.

– В самом деле?

– Да. Я прекрасно понимаю, что ваши недавние взаимодействия с Цитаделью не были, скажем так, дружественными. Я… мне об этом рассказали.

Последнее прямое общение Арчет с представителем Цитадели заключалось в том, что она перерезала ему горло среди бела дня и посреди бульвара. Она проговорила ровным голосом, не отрывая взгляда от проплывающего мимо берега:

– У вас дипломатический подход к словам, надзиратель Галат.

– Да, э-э-э, благодарю. – Он не смотрел ей в лицо. Но, кажется, раздобыл в себе немного храбрости и продолжил, краснея: – Мы не все согласны с арх-надзирателем Менкараком, моя госпожа. Мы не все полны ненависти. Возможно, вам следует иметь это в виду.

А потом, к удивлению Арчет, он оставил ее одну.


Незадолго до полудня «Меч божественного правосудия» врезался в илистую отмель, не указанную на картах, и намертво застрял.

Все случилось без предупреждения – корабль внезапно содрогнулся, а потом откуда-то снизу донесся жуткий звук, напоминающий стон, словно они врезались в огромного осла. Палуба сильно подпрыгнула и накренилась. Арчет зашаталась от удара и чуть не шлепнулась на задницу, но твердая рука Сенгера Хальда на плече помогла ей удержать равновесие. Пара молодых морских пехотинцев, стоявших неподалеку, и впрямь упали, развеселив товарищей. Где-то внизу лошади в отведенных им каморках выразили протест. А на гребной палубе раздались крики и стоны гребцов. Они были опытными речниками и понимали, что значит этот звук.

Распорядитель заорал:

– Табань! [2] Табань, кому говорю! Раз! Два! Гребите как следует, а не как бабы!

Арчет и Хальд пробрались по наклоненной палубе к ограждению борта и выглянули наружу. В мутной коричневой воде они ничего не увидели, но было ясно, что, несмотря на увещевания распорядителя, гребцы старались напрасно.

– Ну же! Моя младшая сестра гребет лучше вас, суки! Табаньте, как надо, мать вашу! Раз! Два!

Весла раз за разом погружались в воду, и она будто вскипела. Распорядитель гребцов оскорблял их все сильнее. Так продолжалось пару минут, а потом они услышали, как Лал Ньянар со своего поста на носу кричит, чтобы они остановились. Мгновение спустя он вышел на палубу, сверкая глазами.

– Мы застряли, – Ньянар констатировал очевидный факт. – Придется высадить отряды людей на берег и тащить судно на веревках. Единственная хорошая новость в том, что мы недалеко от цели. Это изгиб русла, и прямо напротив нас, на другом берегу, приличный участок галечного пляжа.

Хальд пожал плечами.

– Тогда, полагаю, отсюда и начнем.

Они с Ньянаром разделили людей, оставив большую часть с кораблем, чтобы помогали его тащить. Оставшиеся спустили на воду три шлюпки, погрузили на них через люк в корпусе необходимое снаряжение, лошадей Хальда и Арчет, а потом, работая веслами, пересекли русло реки и высадились на галечном пляже. Пришлось пережить несколько напряженных моментов, когда гигантский пустынный крок с шумом вошел в воду выше по течению и проплыл, как любопытное бревно, мимо лодок. Сенгер Хальд поставил на каждой корме людей с заряженными и взведенными арбалетами, поручил другим успокоить лошадей, сам же незаметно удвоил ритм песни, под которую двигались весла. Сперва крок будто сомневался, стоит ли пойти за ними к берегу, но в конце концов взмахнул желто-черным бронированным хвостом и поплыл вниз по течению в поисках более легкой добычи.

Когда тварь уплыла, все, кто был в лодках, перевели дух.

– Долбаные твари… – пробормотал один из молодых морпехов.

Его спутник, сидящий с противоположной стороны, был старше, его виски и бороду уже посеребрила седина. Он хмыкнул и стиснул зубы, налегая на весло.

– Считай, тебе повезло, сынок. Ты поглядел на тупую ящерицу, а кое-кому из нас пришлось столкнуться с умными.

Наклонившись для следующего рывка, он встретился взглядом с Арчет.

Она не помнила его лица по военным годам. Может, на линии фронта они стояли рядом, а может, и нет. Там были тысячи лиц, и большинство уже мертвы. Скорее всего, она просто стала чем-то вроде символа – чернейшее кириатское лицо, осанка, глаза; воспоминание об ушедшем времени, когда в час величайшей нужды человечества мужчины и женщины, похожие на нее, стояли во главе каждой армии, которую Ихельтет отправил на поле боя.

– Ганч, – сказал кто-то из сидящих дальше, – почему бы тебе, блядь, не отдохнуть от военных баек, а?

Все рассмеялись, включая Ганча.

Они высадились без дальнейших происшествий. Морпехи все еще обменивались обеспокоенными ухмылками, пока с плеском выпрыгивали за борт, где воды было по колено, и тащили лодки на берег. Воцарилось слишком громкое веселье, послышались грубые шутки, но всем пришлось взять себя в руки, когда Сенгер Хальд приказал построиться и выбрал двадцать человек, которых отправил в разведку. Он кратко изложил им суть поисков, а остальным велел разбить лагерь у лодок, после чего оседлал коня и бросил на Арчет, которая уже сидела верхом, полный сомнений взгляд.

– Что ж, моя госпожа, давайте покончим с этим.

Они ехали по безмолвной пустыне, отслеживая дым. Вокруг простирались древние, изломанные потоки лавы; пустынная местность, куда ни кинь взгляд, не обещала укрытия от солнца. Сперва вокруг рос какой-то низенький кустарник, но, по мере того как они уходили от реки по плавно поднимающимся окрестностям Ан-Монала, даже такая растительность исчезла. Вулкан высился в небесах у них за спиной, словно некий живой и бдительный страж. Хальд больше не пытался завести беседу; единственными звуками, которые нарушали тишину, были стук копыт, позвякивание упряжи и хрустящий топот морпехов, марширующих позади.

Они нашли дерево примерно через час. Это был кальдерный дуб, произрастающий на склонах Ан-Монала. Обычно в такой засушливой, скупой на тень местности подобные деревья выглядели величественно и радовали глаз.

Но этот дуб превратился в обгорелый остов.

Сенгер Хальд натянул поводья и поднял руку. Звук марширующих ног затих. Они остановились вблизи от почерневшего скелета дерева. Глядеть особенно было не на что – листва полностью сгорела, но обуглившиеся ветки еще тлели в кристально-чистом воздухе на фоне голубого неба. Арчет подвела коня ближе, наклонилась и потрогала рукой ствол. Пальцы испачкались в саже и покрылись густым слоем пепла.

Морпехи позади забормотали. Она изучила пепел на пальцах и незаметно для остальных прислушалась.

– Эти деревья не горят, мать твою.

– Да что ты говоришь? Древесина горит. Любая, так или иначе.

– Погоди, Трат – он прав. Мой старик вырос на лавовых полях к северу от Оронака. Он всегда говорил, что на такой дуб можно вылить два галлона лампового масла, но у него только самые тоненькие ветки чуток скукожатся.

– Ну? И как такое случилось? Я хочу сказать, ты видишь то же, что и я, верно?

– Вижу, ага. И мне это не нравится.

– А чего ты ожидал? Монал таращится нам в спину, мы топаем вслед за этой черной головешкой. Думал, мы…

– Заткнись на хрен, мужик! Сержант идет, он тебя услышит.

Полукровка перестала подслушивать и позволила словам уплыть, как уплывают листья по течению реки. Но она знала, что они на нее смотрят – чувствовала быстрые взгляды украдкой, словно булавочные уколы на шее и плечах. И хотя сержант действительно прошел к началу колонны и рявкнул что-то про тишину в строю, она знала: этой ночью в лагере все будут рассказывать друг другу байки у костра, мифы про Вулкан и Вулканный народ, про какого-нибудь дядю, который однажды – нет, только послушай! – когда был молод, и кириаты…

И так далее.

– Вы этого ждали? – негромко спросил Хальд.

Она покачала головой.

– Такого – нет, не ждала.

Несказанное слово повисло в воздухе между ними.

«Дракон».


Это был не дракон.

На самом деле ничего подобного.

За первым деревом обнаружились другие, схожим образом уничтоженные огнем, и следы его воздействия вели к колонне дыма в центре разверзшейся на просторном уклоне Ан-Монала дыры, похожей на широкую и неглубокую чашу. Здесь уцелевшие деревья были сожжены до высоких зазубренных пней, напоминающих колья и клонящихся под странными углами. Вдоль верхнего края «чаши» красноватая пустыня почернела от жара, а ниже, ближе к ее центру, чернота уступала место бледному стекловидному веществу, которое переливалось на солнце всеми цветами радуги.

Столб дыма безмятежно поднимался над какой-то кучей на самом дне чаши. Это был завершающий штрих, придающий месту зловещее сходство с маленьким вулканическим кратером.

Арчет спешилась и встала на краю, глядя вниз.

«Мы проделали такой путь… ради этого?»

От мерцания горячего воздуха и расстояния форма центрального объекта выглядела дрожащей и нечеткой, но Арчет подумала, что он смахивает на груду шлака, какие порой возникали рядом с кириатскими машинами из черного железа подле их заводов к югу от Монала.

«Манатан, если это шутка в духе Кормчих, я возьму кувалду и разворочу твои внутренности нахуй».

Если ей удастся их найти.

– Оставьте лошадь, – устало сказала она Хальду. – Она все равно не сможет идти по этой поверхности. И скажите своим людям, чтобы были осторожны – там будет скользко, как на камнях у водопада.

Сенгер Хальд спешился и присоединился к Арчет. Прикрыл глаза ладонью, окидывая кратер взглядом.

– Похоже на кириатские валы в Хангсете и Ханлиаге, верно?

– На первый взгляд, да. Кириатские укрепления создают с помощью высоких температур, а тут прошлой ночью, похоже, и впрямь было очень жарко.

Она еще немного подождала, пока Хальд отдаст приказ сержанту, щурясь от марева и радужного сияния стекла. В Хангсете она видела, как рептилии-пеоны пытались карабкаться по укреплениям, возведенным инженерами ее отца; им удавалось преодолеть в лучшем случае два-три ярда, затем поверхность становилась слишком скользкой, и твари, дергаясь и рыча, падали обратно в море, беспомощно царапая когтями стеклянный склон.

Она спросила себя, разглядывая чашу, не является ли и та своего рода защитой.

– Собираешься провести в созерцаниях весь день, дочь Флараднама?

На мгновение потрясенной Арчет показалось, что голос заговорил с ней одной. Ощущение интимного шепота на ухо было таким же, как когда Манатан обращался к ней в крепости Ан-Монала. Но потом Арчет увидела, как напрягся Сенгер Хальд, а морпехи начали озираться, схватившись за мечи, и поняла, что звучный ироничный голос со слегка искаженными интонациями услышали все.

– Да-да, я обращаюсь к тебе. – Голос был повыше, чем у Манатана, почти женский, и граничащая с безумием нотка выделялась в нем резче, сильнее. – К тебе и толпе туземцев, которую ты приволокла. Вы не могли бы хоть изобразить, что спешите на помощь? Манатан утверждал, что в трудную минуту на тебя можно рассчитывать, но, сдается мне, это было преувеличение.

Бородатое лицо Хальда, стоящего рядом с Арчет, было напряженным и бдительным.

– Моя госпожа?

– Все в порядке. – Арчет подняла руку, изображая спокойствие, которого не чувствовала.

– Оно знает ваше имя, госпожа.

– Еще бы, – язвительно произнес голос. – Твое имя оно тоже знает, Сенгер Хальд. А также имена всех твоих людей, за исключением дылды с дуэльными шрамами, который в силу определенных причин использует псевдоним и не помнит, как его звали когда-то. На твоем месте я бы его проверил – элитному имперскому подразделению не подобает иметь в своих рядах такого человека.

Арчет оглянулась на морпехов. Они все хватались за амулеты или делали знаки, отводящие беду. Дуэльные шрамы были у многих; поди разбери, кого имел в виду голос, но недоверчивые взгляды замелькали тут и там. Кто-то должен был взять ситуацию в свои руки, да поскорее. Она откашлялась и слегка приподняла подбородок, за неимением точного направления, куда следовало обратить лицо.

– Ты посланник, которого обещал Манатан?

– Нет, я просто демонический голос посреди пустыни. – Со дна кратера раздался громкий треск. – Разумеется, я посланник, дочь Флараднама. Разве ты не видела дым? А теперь, будь добра, спустись и устрой какой-нибудь транспорт до Ихельтета. У меня крайне важное дело.

В самом центре, посреди марева, что-то зашевелилось.

## Глава девятая

Они все еще насиловали Поппи Снарл, когда красный край солнца оторвался от зарослей кустарника с восточной стороны горизонта.

Рингил сидел на возвышении рядом с палатками надсмотрщиков и слушал, устремив взгляд навстречу утреннему светилу, будто ловил ветер. Он исчерпал весомые поводы отвлечься от происходящего: долго и тщательно чистил Друга Воронов, потом вложил его в ножны на спине; понаблюдал, как разношерстная команда наемников Эрила проверяет трупы погонщиков и имперцев, перерезая глотки по необходимости, но чаще просто шаря по карманам; обыскал палатку Снарл в поисках чего-нибудь, хотя бы отдаленно полезного, перевернул там все ящики и сорвал печати с пергаментных свитков, просмотрел витиевато составленные документы, которые оказались ошеломляюще банальными или зашифрованными.

Все было бессмысленно – звуки изнасилования преследовали его, чем бы он ни занимался, крики Снарл перешли в рыдания и наконец в низкие редкие стоны; в мужчинах схожим образом поубавилось веселья, будто им было не так уж приятно делать то, что они делали, не встречая сопротивления.

Он уже слышал все это на войне.

Подошел Эрил и присел рядом. Рингил кивнул, но не посмотрел в его сторону.

– Как у нас дела?

– Довольно неплохо во всех отношениях. Мы потеряли в бою семерых и еще четверых не досчитались – возможно, заблудились в лесу. Пара раненых. Паргиля, толстяка, помнишь? Ему руку сильно разрубили, наверное, врач оттяпает, когда доставим парня к нему. Но идти он пока может. А еще одного придется нести: ему всадили клинок в брюхо. У остальных – обычные порезы, ничего серьезного.

Рингил подсчитал в уме.

– Осталось восемнадцать.

– Девятнадцать. Еще старикан, которого мы взяли в гавани Хрешим на прошлой неделе.

– Точно. Совсем про него забыл.

Тишина – и где-то поодаль тихие, приглушенные звуки, которые издавала Поппи Снарл. Пыхтение мужчин. Эрил будто что-то прочитал по лицу Рингила, пока они слушали. Откашлялся.

– Хочешь, чтобы я их остановил?

Рингил бросил на него взгляд, от которого болотник вздрогнул. Эскиат опять уставился на восходящее солнце.

– Я имел в виду… – нерешительно проговорил Эрил. – Ну, ты сказал, что не хочешь, чтобы она…

– Умерла? – вырвалось у Рингила. Он с усилием вырвался из серых краев собственных мыслей. – Поппи Снарл начинала в портовых трущобах. Ей и десяти не было, когда она присоединилась к Невестам Ила. К пятнадцати она ими руководила. Чтобы такую убить, нужно что-то посерьезнее группового изнасилования.

Эрилу показалось, что в этих словах прозвучало невольное восхищение. Он покачался на корточках, снова откашлялся.

– Ладно, но… эти парни, они не то чтобы… э-э… мы маловато им заплатили, а нанимать пришлось быстро, так что они не из самых…

– Солдаты насилуют, – отрезал Рингил. – Сколько бы им ни платили. В этом их суть. По-твоему, я в первый раз вынужден слушать…

Осекся, сжал челюсти. Вскочил так резко, словно его подбросил какой-то механизм, невидимый Эрилу. Прошептал:

– На хрен это дерьмо.

И сошел по склону к месту, где еще один в короткой грязной очереди двигался вверх-вниз на распростертом обнаженном теле Снарл. Наемник спустил бриджи до самых сапог, пояс с мечом и ножнами поспешно швырнул в сторону. Он издавал гортанный звук всякий раз, когда вонзался в женщину под собой.

Рингил схватил его за всклокоченные волосы и оттащил прочь. Услышал сдавленный визг и швырнул в сторону, прямо на брошенный пояс с мечом.

– Хватит.

Наемник, которому прервали удовольствие, вскочил, насколько позволяли спущенные штаны, одной рукой прикрывая еще стоящий и пульсирующий член, а другой нащупывая рукоять меча. Его лицо превратилось в маску ярости с узкими щелочками глаз. Он сдавленно выкрикнул:

– Ты! Ублюдок…

Пальцы отыскали рукоять меча и вцепились в нее.

– Ну давай, – сказал Рингил. – Дай мне повод.

Он не отвел взгляд. Два удара сердца надеялся, что наемник не отступит. Потому что его – он это чувствовал по дрожи, которая охватила все тело, – можно было уделать голыми руками.

Член наемника съежился и сморщился, повис, как шея ощипанной и зарезанной курицы. Пальцы соскользнули с рукояти меча. Он отвел взгляд, слабо хихикнул.

– Все в порядке. Забудь. – Он неловко привстал, дернул штаны вверх и поднялся. – В любом случае ничего не потерял. На пристани в Балдаране случалось прижать бабу и получше.

Рингил поджал губы, провел языком по краю передних зубов. Ему все еще хотелось убить этого человека.

– Оденься, – резко бросил он. Большим пальцем указал себе за спину, коснувшись костяшками пальцев рукояти Друга Воронов. – Ступай и займись тем, за что тебе платят. Начинай снимать кандалы с этих людей.

Наемник помедлил, облизнул губы. Что-то радостное пришло ему в голову, и он повеселел. Застегнул бриджи, наклонился и поднял меч. Когда он выпрямился, Рингил шагнул ближе и схватил его за плечо. Приблизил его лицо к своему и вперил жесткий взгляд.

– И не трогай женщин. На сегодня хватит удовольствий. Поймаю тебя с кем-то еще – подрежу поджилки и брошу тут, гиенам на поживу. Понял?

В напряженном молчании он ощутил, как у наемника воняет из рта: словно из склепа. Свободная рука Рингила сжалась в кулак.

– Я спрашиваю: ты меня понял?

Наемник сглотнул и опустил глаза. Молча высвободился из хватки Рингила, отступил назад.

– Да понял я, блядь, понял – чего еще? Оставь меня в покое. Что я такого сделал, а? Что я, блядь, сделал?

Он поплелся вниз по склону, сердито дергая свой пояс с мечом, слишком высоко сидевший на талии. Рингил повернулся и окинул взглядом остальных, дожидающихся своей очереди.

– Вы тоже. Веселье закончилось. Мы освободим рабов и накормим. Дженгтир, позаботься, чтобы все прошло как надо.

Мужчины с сомнением переглянулись. Дженгтир откашлялся.

– Мой господин, это… займет много времени. Мы не…

– Я выгляжу так, будто мне нужны твои сраные советы?!

Дженгтир дернулся. Он повернулся и что-то пробормотал остальным, взмахом руки указал вниз по склону. Они пошли, но не быстро и бросая возмущенные взгляды через плечо. Рингил ловил каждый взгляд и отвечал сурово. Он чувствовал, как бразды правления уплывают из его рук. Но ему было по большому счету все равно.

У его ног раздался слабый кашляющий смех.

Он посмотрел вниз. Поппи Снарл, дрожа, приподнялась на локте и попыталась спрятать ноги под себя. Ее рот был разбит, в уголке быстро наливался синяк и подсыхала струйка крови. Один глаз заплыл и почти не открывался, а на обнаженном теле тут и там виднелись следы укусов.

– Ты потерял вкус к мести, Эскиат? – Поппи обняла себя руками за плечи. Она начинала трястись, но все равно глядела на него снизу вверх и вызывающе. – Вы, охуенно богатые детки, все одинаковые. Как доходит до дела, сразу хвосты поджимаете. Испорченный тупой маленький извращенец из Луговин – вот каков ты на самом деле. Финдрич и остальные сильно в тебе ошибаются. Ты мягкий, как гной из прыща.

– Это не моя месть, – отрешенно проговорил он.

– О да. – Она оскалила зубы и плюнула ему под ноги. – Бедняжка Шерин. Значит, она пожелала, чтобы все вышло так?

– Нет. Она просто попросила, чтобы я тебя убил. – Рингил вытащил из рукава драконий кинжал. Присел рядом со Снарл. – Но она ничего не говорила о том, чтобы я защищал твою честь до последней минуты.

– Честь. – Из горла Поппи Снарл вырвался жуткий булькающий смех. – О, какие интересные правила жизни у другой половины человечества. Честь?! Ты правда думаешь, что это первый раз, когда меня изнасиловали? Или, по-твоему, десятый? Двадцатый?

– Мне плавать, Поппи.

– Иди на хер, Эскиат. Думаешь, я дожила бы до четырнадцати лет в портовых трущобах, если бы сломалась так же легко, как твоя сучка-кузина? Скажи своим родственникам Эскиатам, что я как женщина в десять раз круче Шерин, пусть и в два раза старше. Передай им это от меня.

– Не передам, – тихо ответил Рингил. – Я им скажу, что ты сдохла, рыдая и умоляя о пощаде.

– Ты всегда был сраным лжецом. – Она вздернула подбородок, обнажила горло и ухмыльнулась. – Чего ждешь, жеманная дрянь? Прикончи меня наконец.


Он оставил ее тело там, где оно лежало, и спустился вниз, к вереницам рабов, которые ей принадлежали. Вокруг него туда-сюда ходили злые наемники с болторезами, освобождая пленников и бросая к их ногам черствый хлеб. Ни один из проходивших мимо не встретился с ним взглядом.

«Люди под вашим командованием способны возненавидеть вас, – однажды написал он в трактате о современных способах ведения войны, который так и не был опубликован. – И кто может их винить? Они видят, как вы пьете хорошее вино и едите мясо, пока им приходится питаться кашей. Они спят, укрываясь мешковиной, а вы – шелками. Они обходятся ржавыми поношенными кольчугами, а вы сверкаете изготовленными на заказ доспехами. А когда начинается битва против известных врагов человеческого рода, они знают: если офицер угодит в плен, его, скорее всего, ждут пирушки благородных командиров с противоположной стороны фронта, после чего – выкуп и благополучное возвращение домой. Их же наверняка будут пытать, искалечат или убьют.

Кто в таких обстоятельствах – если не распалить его иллюзорную племенную гордыню, пообещав возможность изнасилований и грабежа, – не возненавидит своего командира?»

Конечно, когда появился Чешуйчатый народ, все изменилось. Ящеры не делали разницы между солдатской плотью и благородной – она явно имела для них одинаковый вкус. Натыкаясь вновь и вновь на очаги с потрескавшимися и почерневшими человеческими костями, которые твари обычно оставляли в своих лагерях, солдаты Лиги неожиданно обрели леденящее душу понимание того, что все они – люди, и им противостоит один и тот же враг. Они больше не сражались за то, чтобы воткнуть флаг на бессмысленной высоте или отомстить за то или иное оскорбление, которое нанесли друг другу в бесконечных сварах благородные семьи либо отцы городов, коим принадлежало все, что видел глаз.

Они сражались, чтобы их не съели.

Когда молодой Рингил Эскиат – на тот момент занимавший должность-синекуру младшего офицера по связям с маджакскими наемниками на службе Трелейна – это ощутил, его захлестнула холодная и чистая ясность, словно он окунулся в водопад Трелигаль. Другие командиры из благородных семейств Лиги в ужасе шарахались от такой перемены, а Рингил принял ее с готовностью и обнял, как мускулистый торс случайного любовника в переулке.

И это помогло ему пройти войну, позволило выйти против ящеров в Виселичном Проломе, где он рассчитывал погибнуть, но стал героем.

А потом, в тошнотворном будто похмелье утреннем свете, озарившем их победу над Чешуйчатым народом, обещание грядущих перемен – как и уйма тех самых мускулистых любовников из переулка в течение многих лет – покинуло его и исчезло навсегда.

В тот раз ему потребовалось время, чтобы осознать случившееся. Он был еще молод и действительно верил в перемены. Но, по мере того как нормы менялись, возвращаясь к прежнему или становясь адски похожими на то, что было, эта вера стала ему мешать. Позднее она его чуть не убила. Хотя на самом деле подвела куда ближе к смерти, чем когда-либо удавалось Чешуйчатому народу – в конце понадобилось вмешательство Арчет, чтобы спасти его и дать понимание: они уберегли человечество от ящеров, чтобы означенное человечество могло вернуться в ту же яму невежества и угнетения, где пребывало раньше, и барахтаться там в свое удовольствие.

Он ушел.

Прочь от почестей и предложений, затрещавшего по швам единства Лиги и Империи; прочь от тысячи мелких свар и стычек из-за территории, в которые выродилась война. Он выплюнул, как мог, ее послевкусие и, кроме других бессмысленных занятий, сел писать свой трактат.

Итак, ненависть. Раз она опять обрела сраную популярность.

«Но ненависть, – напоминал он своим предполагаемым читателям, молодым и перспективным командирам из благородных семейств, – это любопытное чувство, часто сродни любви, а в действительности напоминающее любовь в той же степени, в какой отражение в кривом зеркале дешевой комнаты страха напоминает вас. Что еще любопытнее, в раскаленном добела аду битвы, истинной комнате страха, где люди убивают и умирают ради неопределенных причин, иной раз можно пройти сквозь это зеркало. Совершите такой переход, найдите способ оказаться на другой стороне – и ненависть, которую к вам питают солдаты, тоже может преобразиться в чистую всепоглощающую любовь, ради которой они последуют за вами, готовые отдать жизнь».

Рингил признавал, что это невероятно странное заявление, и все же он видел подобное в ревущем хаосе войны не раз; магию, проворную словно ртуть – впрочем, то же можно сказать о многом из случившегося с ним в те годы. Сколько ему довелось пережить хаотичных, чудесных и странных событий…

Но то была война, и прошлого не вернуть.

Здесь и сейчас, на заросших кустарником приграничных землях за пределами Хинериона, с оборванной бандой самых дешевых наемников, на каких хватило его похудевшего кошелька, преображений не будет, не случится ничего удивительного.

Он был заперт в зеркале и знал это.

Поэтому Рингил наблюдал за освобождением рабов, стараясь не испытывать то же чувство, которое явно испытывали его люди: это была колоссальная трата времени.

Он старался вообще ничего не чувствовать.

Сами рабы, похоже, большей частью погрузились в схожее оцепенение. Некоторые вскакивали, едва с них снимали кандалы, хватали себя за отросшие бороды и убегали к опушке леса по одному, по двое, то и дело оглядываясь на бегу; другие – в основном, женщины – хватали освободителей за руки и пытались их целовать или плакали. В ответ они получали испуганные ругательства или пожимание плечами. Но таких было меньшинство. Большинство просто брали еду и жевали, не сходя с места, продолжая таращиться в пустоту, открытую за время плена. Возможно, они не верили в реальность происходящего; вероятно, думали, что это трюк. Или, быть может, их не волновало ни то ни другое. Если они и понимали, что свободны, это не представляло для них особой ценности.

Рингил-то знал толк в свободе, которую мог предложить этот мир, и все же странным образом оказался здесь, опустошенный и с кровью изнасилованной женщины на руках. Он невольно задался вопросом, так ли сильно эти люди ошибаются.

Солнце взошло на востоке и прогнало остатки ночной прохлады. С ними отступили и события, произошедшие на рассвете, будто трупы Снарл, легата и их людей были мусором, оставшимся после битвы в призрачной реальности, существующей параллельно с реальным миром. От этой мысли пришли воспоминания, заставившие Рингила задрожать. Он стряхнул дрожь и попытался впитать немного тепла, дарованного новым днем. Но в ушах у него стучало – он скорее ощутил это, чем услышал, – и в глазах как-то резко потемнело. Он опять задрожал и мрачно спросил себя, уж не простудился ли.

Позади захрустели камешки под чьими-то быстрыми ногами.

Он резко повернулся, вскинув руку к навершию Друга Воронов. Увидел, как Эрил бежит навстречу с вершины холма и на бегу машет рукой, указывая на запад.

– Всадники!

Он сосредоточился, будто в ужасе очнулся от навеянного фландрейновой трубкой сна. Тихое постукивание в ушах разлилось в утренней тишине и обрело истинную суть: этот звук был ему известен по полусотне прошлых битв – дрожала земля под копытами тяжелой кавалерии, несущейся галопом.

Эрил уже орал во все горло:

– Вса-а-а-адники!!!

Вокруг Рингила наемники услышали и подхватили крик:

– Берегитесь, всадники!

– Всадники!

– Твою мать, тяжелая кавалерия!

Отчаянные вопли заметались над равниной, словно молнии перед грозой, а потом наемники со всех ног бросились бежать, пробираясь среди сгрудившихся рабов, стараясь поскорее добраться до опушки леса или до лошадей – любого укрытия, какое мог предложить горизонт. Рингил попытался схватить одного, когда тот несся мимо, но от набранной наемником скорости его развернуло, и в итоге он остался с пустыми руками. Мужчина побежал дальше, продолжая орать:

«Тяжелая кавалерия!»

Рингил видел, как она обращала в бегство и более опытных людей. Бронированные кони устрашали любого сильнее злого колдовства. Еще до возвышения Ихельтетской империи и основания противостоящей ей Лиги тяжелая кавалерия раз за разом становилась решающим доводом в бесконечных войнах за территорию между наомскими городами-государствами. Она разносила вдребезги любые защитные сооружения и уничтожала боевой дух без остатка. Даже маджаки, бывало, сдавались под натиском бронированных всадников. Ждать, что эта кучка отбросов выдюжит против такого врага… бессмысленная затея, от которой он отказался и бросился вверх по склону, навстречу Эрилу. Повернулся и взглянул на запад – в направлении, указанном болотником.

– Вон там. Слева от утеса, где обрывается опушка леса.

Детали еще было не разглядеть, но Рингил увидел бледное кипение пылевого облака. Да, сомнений нет.

– Хинерион, – мрачно проговорил он. – Значит, гонец до них добрался.

– Похоже на то, – Эрил внимательно разглядывал пыль и лесистую местность, отделявшую их от того места, где она поднималась. – Кони в броне не смогут проехать сквозь эти заросли, они слишком густые. Им придется держаться дороги.

Рингил кивнул.

– Значит, успеем оседлать лошадей.

– Уже оседланы. За палатками. Идем, я поручил старику за ними присмотреть.

Они побежали вверх по склону. Разыскали старика из Хрешима, который стоял между двумя лохматыми кобылами, пряча лицо под грязной егерской шапкой. Он не держал поводья, но легко прижимал ладони к голове каждого животного и ворковал с ними, бормоча тарабарщину, от которой у Рингила свело зубы. Старик поднял голову, когда командир приблизился, и в рассветных лучах в одном его глазу вспыхнул красный отблеск.

– Значит, драки не будет, сир?

– Не будет, – коротко ответил Рингил.

– Жалость какая. А я-то, старый пень, уже представил себе, как славно погибну, сражаясь по правую руку от героя Виселичного Пролома.

Рингил остановился, с подозрением вгляделся в продубленное всеми ветрами лицо старика. Насколько он мог припомнить, ни он сам, ни Эрил не говорили о его истинной личности никому из наемников, завербованных в последние недели. Но старик ответил невинным взглядом, ничто в его лице не говорило о насмешке или обмане.

«Нет времени на эту хрень, Гил».

– Это не Виселичный Пролом, старик. – От воспоминаний голос прозвучал напряженно. – И война закончилась. Мы сделали то, ради чего пришли сюда. Пора уезжать.

Старик почтительно опустил голову.

– Очень славно, господин. И, как видите, ваши лошади готовы. Лучшие, каких я смог найти.

Рингил заметил что-то на земле позади старика и двух кобыл. Он обошел ту, что стояла справа, чтобы получше рассмотреть. Увидел три трупа – судя по разнокалиберному оружию и обтрепанной одежде, это были наемники из его собственного отряда. Остальные лошади отодвинулись от мертвецов на всю длину привязи и теперь беспокойно фыркали и ржали, что сильно отличалось от поведения двух, которых выбрал старик. Рингил поглядел на трупы, потом – на меч старика, закрепленный на спине очень похоже на то, как он сам носил Друга Воронов. Нахмурился.

– А где твоя лошадь?

Старик криво усмехнулся.

– О, мне не понадобится лошадь, чтобы избежать поимки, господин. У меня есть другие средства, получше.

– Да? Например?

«…Гил, мать твою, времени нет…»

Старик снова усмехнулся и молча коснулся полей егерской фуражки, будто это все объясняло. Рингил пожал плечами, взял поводья лошади слева, отвел ее чуть в сторону и вскочил в седло. Сомнительно, что старик легко избежит поимки, будь он егерь или нет – с хинерионской пограничной стражей шутки плохи. Однако он был не в настроении спорить. Ему следует думать о том, как удрать самому.

– Что ж, тогда я тебе обязан, – Рингил отсалютовал старику. – Удачи.

– И вам удачи, господин.

Старый егерь сопроводил слова поклоном, и Рингил опять не понял, насмехаются над ним или нет. Он бросил взгляд на Эрила, который тоже был в седле, но головорез из Болотного братства не подал вида, что заметил нечто странное. Рингил выкинул случившееся из головы и направил лошадь вперед.

– Позаботься о себе, старик, – угрюмо бросил он напоследок. – Это еще возможно.

Он проехал мимо трупов, мельком взглянул на один из них и тотчас об этом пожалел. Быстро перевел взгляд на опушку леса, выискивая сломанную сосну и тайное узкое ущелье, что начиналось за ней, – там шла тропа, которая позволила им попасть в лагерь у реки. Это была козлиная тропка, не предназначенная для езды верхом, но умелые и осторожные всадники могли по ней пробраться.

«Да уж, лучше суметь. – Губы Рингила изогнулись в мрачной ухмылке. – Иначе нам несдобровать».

Барабанная дробь приближающейся кавалерии уже не была далекой, и когда Рингил посмотрел на север – туда, где дорога выходила из редеющего леса, – ему показалось, что он заметил, как пустынное солнце блестит на броне где-то посреди листвы. Он пнул кобылу и пустил ее легким галопом.

Старик стоял и глядел им вслед, слегка улыбаясь.

Внизу, на ровной земле, не успевшие сбежать рабы копошились в вялом подобии паники, которая охватила их освободителей. Рингил и Эрил быстро проехали сквозь этот бардак, направляясь к приметной сосне. В основном все убирались с их пути, но один молодой наемник – Рингил видел его в очереди к Снарл – остался на месте и занес боевой топор, которым явно не умел пользоваться. На голове у него косо сидел дешевый шлем, а лицо побелело от страха. Он шагнул вперед, крича:

– Не смей нас оставлять, ты, ублюдочный кусок…

Рингил подтолкнул лошадь влево, ногой ударил наемника в грудь и поскакал дальше.

У опушки Эрил натянул поводья и оглянулся. Покачал головой.

– Тяжелая кавалерия сделает из этих парней фарш.

– Значит, им заплатили по заслугам, – прорычал Рингил и, наклонив голову, въехал на тропу.

Но когда над ними сомкнулись деревья, он опять подумал о трупах, которые лежали вокруг старика, и содрогнулся. Один из наемников упал лицом вверх, его голова безвольно откинулась в сторону, демонстрируя аккуратно рассеченное горло, из которого вытекла вся кровь. Это не отличалось от сотни других тайных убийств, которые Рингил видел за многие годы. Но глаза на грязном лице наемника были широко распахнуты, и отражало это лицо…

За более чем десять лет военной службы Рингил никогда не видел, чтобы ужас так явственно запечатлелся в человеческих чертах.

Низко висящая ветка задела плечо. Солнечный свет пронзал кроны деревьев, покрывая землю пятнами. Где-то в тишине леса птица призывала пару.

Рингила снова пробрал озноб.

Он встряхнулся. Чихнул.

«Простудился. Определенно, простудился».

## Глава десятая

Мост Черного народа, один из Девяти Вековечных Даров, которые кириаты преподнесли династии Химранов, предназначался именно для того, о чем говорило его название: он пересекал Ихельтетский эстуарий с таким архитектурным высокомерием, что когда Эгар увидел его впервые, челюсть у него упала, как трап с корабля. Блестящее черное железо, подвешенное в воздухе и простирающееся от берега до берега, словно радуга какого-то темного владыки, или лук, вырезанный из чистейшей ночи, а потом оструганный, отполированный и изогнутый сообразно предназначению силами, которые невозможно вообразить. Тысяча стеклянных тросов, каждый толщиной с руку лучника, ниспадали с конструкции двойными рядами, блестя и светясь в лучах солнца, удерживая в воздухе пролеты, достаточно широкие для того, чтобы две дюжины воинов в броне свободно ехали рядом.

Со временем Эгар привык к чуду, как и к самим кириатам. Все это было частью жизни в большом городе. Но Мост еще долго отбрасывал на него тень в более насущном смысле. Прое́зжая часть, которую он удерживал над водой, подходила к берегу с северной стороны в тридцати футах впереди, соединяясь с землей через семь кварталов. А внизу, у воды, в тени моста, стояла «Удача погонщика пони» – старая покосившаяся таверна, названная в честь молодого торговца лошадьми из ранней городской истории, которому здесь посчастливилось спасти часть своего товара от утопления. Или что-то в этом духе. Байки и легенды, связанные с лошадьми, в Ихельтете изобиловали, и через какое-то время сливались воедино. Так или иначе, эта самая таверна давно стала известным притоном наемников и вольных уличных бойцов, а также местом, где можно раздобыть любые сведения на профессиональную тему. Офицеры-вербовщики регулярно там выпивали, главари банд и мелкие торговцы то и дело заглядывали, чтобы оценить имеющиеся таланты, а за пару монет нуждающиеся спецы по части насилия всегда могли оставить за стойкой имя и адрес крыши, под которой им доводилось ночевать.

Большую часть своей наемнической жизни в Ихельтете молодой Эгар считал домом «Погонщика пони», а не казармы или квартиры любовниц, где ему случалось обитать в перерывах между военными походами. Позднее, имея чин и собственное офицерское жилье, он то и дело сюда возвращался, чтобы провести за выпивкой летний день, в тени Моста казавшийся тусклым. Случалось, покидал заведение на рассвете – выходил, пошатываясь и опираясь на двух служанок, запрокинув голову, чтобы поглядеть на возведенную иномирцами конструкцию, которая вздымалась все выше, выше, выше… И, как правило, терял равновесие, падал на задницу, переполненный сбивающим с толку, подпитанным хмелем ощущением чуда, неизменным спутником этого зрелища.

А когда после войны он по-настоящему отправился домой, и через несколько лет приехал собрат-скаранак с новостью, что – кроме прочего – «Погонщик пони» сгорел дотла, Эгар удивился ностальгии, от которой сжалось нутро.

Если бы он знал, что местечко отстроили заново, зашел бы сюда первым делом. И не только для того, чтобы раздобыть нужные сведения.

«Будет тебе, Драконья Погибель. Прошлого не вернуть. Надо жить тем, что есть теперь».

Теперь он видел перед собой простое, но не уродливое двухэтажное каменное строение с белой штукатуркой. Несущие балки верхнего этажа торчали из каждой стены на пару футов, и древесина явно недостаточно подверглась влиянию погоды. Эгар заметил кое-где на балках красные пятна, оставшиеся от гильдейских плотницких печатей. На пыльной земле между таверной и кромкой воды стояли такие же грубо сработанные столы, а новое название было выписано на обращенном к берегу фасаде дешевыми позолоченными буквами высотой с фут. Позолота поблескивала в лучах восходящего солнца, творя под мостом иллюзию маленького рассвета.

Как и говорил Дархан, с одной из балок на углу таверны на короткой цепи свисала маленькая железная клетка. Внутри была выставленная на всеобщее обозрение отрубленная голова ящера: мумифицированная, черная и печально скособочившаяся, словно чересчур большая репа, забытая в дальнем углу кладовки. Кто-то срезал губы существа, чтобы продемонстрировать клыки, но вид все равно получился жалкий. Эгар скривился, рассматривая трофей.

– Это Чешуйчатый, – торжественно произнес чей-то голосок рядом с ним.

Он посмотрел вниз и увидел мальчишку лет пяти, с грязным лицом и сальными волосами, торчащими в разные стороны. В руке, шершавой и покрасневшей, пацан держал мокрую намыленную тряпку.

Эгар кивнул.

– Точно.

– Но он дохлый.

– Ага, я заметил. Ты его убил?

Мальчик посмотрел на него, как на чокнутого.

– Мне семь лет.

– А, ну да. Тупой вопрос. – Эгар подавил зевок и огляделся по сторонам. – А твой папаша где обретается?

На юном лице отразилось смущение.

– Мой папа умер. Похоронен с почестями, его грехи прощены.

Слова были явно заученные. Наверное, мальчишка не понял его вопрос, решил, что маджак спрашивает, не витает ли дух его отца над землей в ожидании надлежащей похоронной церемонии.

«Обретает», «витает» – да уж, с нюансами тетаннского у Эгара всегда были проблемы.

– А-а. С почестями, говоришь. Значит, он был солдатом?

Смущение сгладилось, уступив место растущей гордости, которой мальчика явно обучили так же тщательно, как и предыдущей фразе.

– Мой отец погиб на войне, сражаясь с драконами. Он умер, защищая императора и его народ.

– Славно. Значит, есть чем гордиться. Послушай, а кто из здешних…

– Гадрал? Гадрал?! – Не то чтобы это был гневный рев, но мальчишка дернулся, словно голова в клетке вдруг открыла глаза. – Если ты опять вышел потрепаться со своими засранцами-дружками, я тебе так задницу надеру, что…

Говоривший вышел на порог и осекся при виде Эгара. Уставился на него, прищурив глаза от утреннего солнца.

– Помощь нужна, приятель?

Тон был не очень любезный.

Эгар не спешил с ответом, изучая мужчину в дверях таверны. Крупный по ихельтетским меркам, массивный, некогда мускулистый, но теперь потихоньку заплывающий от возраста и более легкой жизни. Обожженное солнцем лицо в морщинах и складках, но что-то от бывшего военного в нем осталось – причем что-то посерьезнее минимальных требований для вербовки. В одной лапище, покрытой брызгами крови, он небрежно держал мясницкий нож.

Эгар кивнул на грубый клинок.

– Суп варишь?

Их взгляды скрестились, и трактирщик тоже оценил увиденное. Нож опустился, повис в вытянутой руке.

– Вроде того. В конце недели у нас подают рагу. Хочешь попробовать?

– Начну с пива. Рагу в свой черед.

– Конечно. – Мужчина кивком пригласил войти. Шагнув через порог, Эгар направился к табурету у барной стойки, а хозяин «Головы ящера» продолжил орать на мальчишку. Но теперь в его криках было меньше пыла, и он скоро вошел в таверну.

– Твой пацан? – поинтересовался Эгар, пока ему наливали пинту.

– Еще чего. Мой умер с оружием в руках в Шеншенате, когда пришли ящеры. Это сынок моей шлюхи. Довесок, так сказать. Кто-то должен кормить маленького засранца.

– Точно.

Хозяин таверны поставил полную кружку на стойку перед маджаком.

– Рагу будет через некоторое время. У меня есть хлеб и масло – пригодится, пока ждешь.

– Звучит неплохо.

Хозяин скрылся за грязной занавеской, прикрывающей вход в кухню, и оставил Эгара наедине с пинтой. Из-за занавески доносились тихие голоса, звон тарелок, а потом – глухой, повторяющийся стук мясницкого ножа о деревянную доску. Драконья Погибель сидел в затхлом, пахнущем пивом полумраке; сквозь закрытые ставни просачивался пыльный свет. Он отхлебнул пива – вроде неплохое.

Вскоре вышла высокая изможденная женщина с подносом, на котором лежали хлеб и масло. Она резко остановилась, увидев Эгара, но быстро взяла себя в руки и поставила еду на стойку. Она взяла с него один элементаль за еду и пиво, когда он безропотно расплатился, вздохнула с облегчением и вышла на улицу. Эгар услышал, как она что-то шепчет мальчику.

Когда хозяйка вернулась, он беззаботно сказал:

– Неужто здесь не бывает таких, как я?

– Что? – спросила женщина слабым голосом.

– Ну, степняки. Они тут появляются? Мне стало интересно, потому что…

– Не так рано, – сказала она и убежала обратно на кухню.

Эгар поднял брови и вернулся к пинте. Из кухни снова донеслись приглушенные голоса. Мясницкий нож ударил один раз – точно вонзился в дерево. Хозяин таверны вышел из-за занавески, сердитый.

– Что за херня? Я же сказал, она моя шлюха. Я не говорил, что к ней можно подбивать клинья.

Эгар осторожно отставил кружку и посмотрел на мужчину.

– Я просто хотел поболтать, – мягко проговорил он. – Там, откуда я родом, благоразумные мужчины имеют право поговорить с женщиной, и это ничего такого не значит. Ты показался благоразумным, когда я сюда пришел, но, наверное, я ошибся.

Хозяин таверны замялся. Солнечный свет просачивался в зал с низким потолком. Воцарившуюся тишину нарушал только доносящийся ритмичный стук: где-то капало пиво из краника на поднос. Пауза затягивалась.

А потом закончилась.

– Ну, ладно… – Хозяин нелюбезно пожал плечами. – Забудем. Мой брат служил на перевале Дхашара и рассказывал, что ваш народ впрямь позволяет женщинам творить, что вздумается. Они у вас болтают, как мужчины, верхом ездят, оружие носят, и все такое.

– Всякое бывает, – согласился Эгар.

– Да, но здесь такое дерьмо не пройдет. Тут у нас Ихельтет, империя. Мы цивилизованные. И, если честно, меня заебали неприятности от твоих сородичей, которые сюда приходят. – Помолчав, он ворчливо и с неохотой добавил: – Без обид.

– О, я не обижаюсь. А что за неприятности?

– Пару недель назад случилась большая заварушка. Высадили два окна, одна из моих служанок потеряла палец. Пришлось вызвать Стражу. Как я уже сказал, меня это достало. Те, кто живет в цивилизованном городе, должны вести себя цивилизованно. Верно?

Эгар скривился. Насколько он помнил, драки в «Удаче погонщика пони» были частью атмосферы.

На самом деле кое-какие из его лучших драк…

– А из-за чего произошла ссора?

– С хуя мне знать? – Хозяин таверны принялся раздраженно тереть стойку зловонной тряпкой. – Какая-то ваша племенная херь. Я ж по-северному не говорю, ага? Все, что я знаю: они сидели, пили и орали, как обычно, а потом вдруг начали размахивать кулаками и ножами. Половина из них была в одеждах Цитадели – это вообще…

Он взмахнул рукой, беспомощным жестом выражая свои чувства относительно того, что мир перевернулся вверх тормашками.

– Маджаки на службе у Цитадели, значит? – с нарочитой небрежностью проговорил Эгар, потягивая пиво. – Необычно.

– Ага, рассказывай. Когда я был пацаном, чужакам не позволяли даже войти в храм, не говоря о том, чтобы платить им жалованье.

Так оно и было. Эгар застал конец той эпохи, когда прибыл в Ихельтет полтора десятилетия назад. Эпохи, когда множество таверн носили название «Голова маджака», подкрепленное железными клетками вроде той, что болталась на фасаде этого заведения. Он вспомнил, как бурной летней ночью сжег одно такое до основания в квартале Пряностей. Вместе с разношерстной компанией других кочевников, с которыми они отгуливали увольнительную. Летняя жара, разогретый выпивкой накал страстей – не хватало только сухой деревяшки. И громила-ишлинак с топором в руке заорал, что там, в клетке, висит башка его родного дяди, со сгнившими глазами, почернелая…

Они ворвались туда с топотом, пылая звериной яростью. Разбивали лица и мебель, рвали одежду на женщинах, хватали факелы из кронштейнов на стене. Рычали, подбадривая друг друга. Швыряли эти самые факелы за стойку, в переполненный общий зал. Солома на полу вспыхнула, и через миг языки пламени взметнулись до пояса.

А потом раздались нестройные крики, воцарился хаос и все в панике ринулись к дверям.

Он вспомнил, как выбрался наружу и стоял, ухмыляясь, глядя на разгорающийся пожар. Вспомнил, как языки пламени вырывались из окон и лизали низко нависающий карниз. Голова в клетке жарилась, пока балка не прогорела настолько, чтобы перестать выдерживать вес, и клетка рухнула на мостовую, вся в огне. Бревна крыши занялись – дешевое, плохо высушенное дерево, – быстро прогорели и с грохотом рухнули внутрь. Наблюдавшие за происходящим маджаки радостно взревели.

Красно-оранжевые искры закружились на ветру с ароматом корицы.

На следующий год Акал Великий, который был проницательным законотворцем, издал указ. Война против Лиги привела тысячи наемников-маджаков на юг – теперь оскорблять их не позволялось. Названия таверн изменились.

Никто не знал, что случилось со множеством голов. Впрочем, большинство из них на самом деле не принадлежали маджакам.

– …ему, блядь, надо было вести себя поосторожнее. Вот и все, что я хотел сказать.

Эгар моргнул, выныривая из воспоминаний. Запах несвежего пива, косые лучи света сквозь ставни. Кажется, он пропустил мимо ушей здоровенный кусок из того, что рассказал хозяин таверны.

– И чего?

– Да ничего. Слушай, пойми меня правильно. У меня на твоих соплеменников обид нет. Честное слово. И я продолжаю обслуживать Харата, как всех прочих, будто ничего не случилось. Мне просто кажется, любой должен помнить, кто он есть, и все. Нельзя принимать такие решения, потому что ты озабоченный. Если он на самом деле хочет перейти в нашу веру – лады, возражать не буду. Откровение говорит, каждый может сделать выбор, даже чужеземец. Но потом нельзя передумать и пожелать все вернуть, как было, лишь потому, что твоя маленькая шлюха тебя бросила и трахается с кем-то еще. Это отступничество, серьезная хрень. И зря он бочку катит на тех, кто служит Цитадели, за то, что они не хотят с ним знаться.

– Так… – Эгар быстро прикинул, что мог пропустить. – Ты хочешь сказать, что Харат начал драку?

– Я хочу сказать, что он тут был – и все. И я знаю, как он себя ведет, когда рядом другие маджаки. Орет про старых богов и то, что Цитадель полна дерьма. Нельзя так говорить и не получить по морде.

– Это точно. – Эгар в задумчивости подвигал кружкой взад-вперед на стойке. – А ты знаешь, где он сейчас кантуется?

Хозяин таверны бросил на него удивленный взгляд.

– Да. А тебе какое дело?

Драконья Погибель пожал плечами.

– Он похож на парня, которого я ищу, только и всего. Сын кузины матери, и имя сходится. Та еще бестолочь, но меня попросили проверить, как у него дела. Ничего такого. Семья. Сам понимаешь.

– Еще бы.

– Он сюда приходил? Ну, после драки.

Хозяин таверны ненадолго уставился в пустоту. Наверное, вспоминал, сколько маджаки переломали, устроив заварушку.

– Поищи на Ан-Моналской дороге, по другую сторону Моста, – сказал он наконец. – Я слышал, Харат живет над лавкой ростовщика.

## Глава одиннадцатая

Они дошли до реки без приключений, ориентируясь на издаваемые ею звуки и время от времени видневшиеся с тропы, сквозь листву, проблески воды, в лучах солнца казавшейся металлической. Некоторое время они следовали вдоль восточного берега, пока наконец в ста ярдах ниже по течению от последних быстрин и порогов тропа не вышла из зарослей и не приблизилась к кромке. Это был тот же брод, которым они воспользовались по пути в лагерь; уже знали, что глубина там максимум по пояс. И все же Рингил спешился и некоторое время стоял в высокой траве, наблюдая. Он сказал самому себе, что проверяет дальний берег, прежде чем пересечь реку, – нет ли признаков засады.

«Становимся нервными в преклонные годы, верно, Гил? В чем дело – ты вдруг захотел умереть от старости в своей постели?»

«Я пока не планирую умирать».

Это был прекрасный день, сонный от жары и жужжания насекомых. Поздний утренний солнечный свет лежал на воде пятнами – слишком яркими, чтобы смотреть на них прямо. Рингил прикрыл лицо рукой, сощурил глаза и взглянул на деревья на противоположном берегу. Около тридцати ярдов – легкий переход для лошадей, плыть не нужно.

Если кто-то и прятался среди деревьев, вел себя очень тихо.

«Среди деревьев никого нет, Гил, и ты это знаешь. Мы имеем дело с местным ополчением и пограничным патрулем, а не с разведывательным отрядом легкой пехоты. Они остались в лагере Снарл, убивают твоих людей и, наверное, рабов – для полноты картины. Посмотри правде в глаза: ты удрал, на тебе ни единой царапины».

Тем не менее он взял лошадь под уздцы и повел в воду, медленно ступая, готовый в любой момент отскочить, использовать ее тело как прикрытие, если на дальнем берегу появятся ополченцы с арбалетами. При каждом шаге он проверял опору на дне реки и не спускал глаз с зеленых зарослей.

Позади него Эрил спешился и двинулся следом.

Они пересекали реку молча, брели сквозь тихие завихрения в воде, достигавшей талии. Вокруг царила причудливая, нагретая солнцем тишина – казалось, она существовала отдельно от приглушенного рева порогов выше по течению. Пара птиц громко пререкалась, гоняясь и пикируя к поверхности в паре футах от них. Сосновые иголки и какой-то ярко-желтый лесной мусор скользили вместе с потоком. Это было…

Рингил не заметил, как труп оказался рядом. Мягко врезался в него, увлекаемый течением. Одна рука обвилась вокруг бедра, будто в последнем усилии измученного пловца.

– Твою мать!

Он выругался, словно получил удар кулаком. Нервы были на пределе после утренней бойни, и Рингил накрутил себя еще сильнее, разглядывая лежащий впереди берег; он вздрогнул, как девица из хорошей семьи, впервые в жизни коснувшаяся стоячего члена. Отпрянул, вскинул руки и, потрясенный, чуть не свалился.

Ему едва хватило ума отпустить поводья и не утопить собственную лошадь.

«Ради Хойрана, Гил. Возьми себя в руки».

Он вновь обрел равновесие, потянулся к лошади и подозвал ее, цокая языком. Мертвец продолжал льнуть к нему, будто нарочно. Слегка раздосадованный своим девчачьим испугом, Рингил откашлялся и оглядел труп, плывший лицом вниз. Он увидел промокшую одежду с собравшимся на спине воздушным пузырем и копну гладких темных волос. Арбалетные болты торчали из спины, опереньем кверху.

Тайное и усталое побуждение, от которого веяло войной, заставило Рингила наклониться и взять труп за плечо. Он мягко оторвал от себя неживую руку и перевернул мертвеца в воде лицом вверх. Ну и что? Невзрачное наомское лицо лет сорока, изможденное от нелегкой жизни, с парой мелких шрамов, которые не выглядели полученными в бою. Острый конец болта на ладонь выступал из груди. Плавающая рука, которая мгновение назад «обнимала» Рингила за талию, выглядела загрубелой, со следами тяжелого труда, а еще – со свежими язвами от кандалов на запястьях. Раны в воде побледнели и сделались беловато-розовыми.

Труп открыл мертвые черные глаза, уставился на Рингила и прошипел:

– Лучше беги.

На этот раз от потрясения он подобрался, по венам будто пронесся ледяной поток, а голову сжали холодные тиски; хватка на трупе усилилась, словно он хотел утопить мертвеца. Рингил услышал, как в его собственном горле что-то заклокотало.

На плечо опустилась рука.

– Ты в порядке, друг?

Голос Эрила, встревоженный. Наемник с лошадью догнал Рингила и с любопытством смотрел на спутника. Рингил моргнул, и вокруг под лучами солнца, падающими как клинки, что-то изменилось. Он опустил взгляд на тяжелую ветку с черной корой, которую сжимал мертвой хваткой. У ветки был скрюченный сук, и она покачивалась на воде, стремясь уплыть вместе с течением.

Просто кусок дерева.

– Наверное, с обрыва смыло, – сказал Эрил. – Там, среди порогов, я видел много застрявших веток. Кусок такого размера… наверное, целое дерево упало, засело между камнями и теперь гниет, разваливается на части.

Рингил откашлялся.

– Ага.

Он отпустил ветку и шагнул в сторону, позволив течению ее унести. Поглядел, как она плывет к следующему изгибу реки – поднятая «рука» при движении покачивалась, будто прощаясь с ним.

Когда она исчезла из вида, Рингил опять прочистил горло.

– В зарослях пусто, – резко сказал он и снова повел лошадь вперед, к берегу, одолевая остаток брода.


– Думаешь, можно рискнуть и выйти на караванную дорогу?

С высоты они видели ее оттуда, где сидели – дорога выглядела тонкой бледной линией, змеящейся через лесистые возвышенности к востоку от Хинериона, многократно теряясь в лесу и затененных долинах на пути к северу. Рингил сощурился от солнца, будто на таком расстоянии мог различить блеск доспехов и копий на проезжей части. Он помотал головой.

– К этому моменту городская стража лютует. Заставы через каждые пять миль, если не меньше, придирки к каждому человеку с мечом и без веской причины для путешествия. Я не хочу с боем прорываться через это.

Эрил хмуро кивнул. Для него это была дорога домой.

– Но на юге будет то же самое, верно?

– На юге будет еще хуже. Когда власти Ихельтета узнают, что случилось с их легатом, нам повезет, если это не обернется полномасштабным дипломатическим инцидентом. Пограничный патруль, вероятно, пыжится изо всех сил – на случай, если командир гарнизона в Тланмаре выйдет из себя и решит, что пора устроить карательный пограничный рейд… раз этак шесть. – Рингил прижал большой и указательный пальцы к глазам, которые начали болеть. Потом обхватил руками колени, уперся в них подбородком и вздохнул. – По правде говоря, бардак. И мы застряли посреди него.

– Точно. – Эрил пожал плечами и встряхнулся как мокрый пес. Лег на спину на плоский наклоненный камень, где они сидели. Он был флегматичным человеком, не склонным беспокоиться из-за вещей, которые не изменить. Закинул руки за голову и посмотрел на блестящее голубое небо. Зевнул и закрыл глаза. – Так что, я думаю, мы подождем.

Рингил бросил на напарника завистливый взгляд. Терпение никогда не было его сильной стороной – он кое-чему научился на войне, потому что там спешка могла убить, однако во всем, что не касалось основ самосохранения, привычка по-настоящему не прижилась, и с возрастом, вопреки предположениям, лучше не стало. Ему тридцать один – и он по-прежнему готов кинуться с головой в любую авантюру, если покажется, что из нее можно выпутаться.

Впрочем, иной раз это было необязательно.

Он уставился на бледную гранитную плиту, на которой стояли их сапоги с вывернутыми голенищами и сохли на солнце. Мокрые носки они разложили рядом. Камень под подошвами голых ног был теплым на ощупь и гладким. Приятное чувство, как и мягкий ветерок с запада, смягчающий жару, а также осознание того факта, что они хорошо выбрали наблюдательный пост: отсюда открывался превосходный вид до самой долины, где текла река, которую они пересекли, включая заросшие соснами склоны по обе стороны. Любые неприятности можно было заметить, прежде чем они доберутся до вершины, потратив целый час.

Они до отвала наелись черного хлеба и вяленого мяса из седельных мешков, напились холодной воды из бурдюков, которые наполнили в реке.

Среди деревьев раздавалось пение птиц, а лошади, пасущиеся на поляне в некотором отдалении, пофыркивали.

В сотне ярдов над ними в кристально-чистом воздухе завис ястреб.

Снарл мертва, как и планировалось.

«Что же тебя гложет, Гил?»

Он снова взглянул на Эрила, опять ощутил укол зависти и внезапно понял, из чего та произрастает.

Братство занимало странную нишу в Трелейне: спекулировало хваленой исторической родословной, чтобы не получить ярлык – в сущности, справедливый, – позволяющий опознать в нем банду организованных преступников. Это значило, что время от времени Братьям приходилось идти на уступки, если какой-нибудь особенно жестокий случай вымогательства или убийство достаточно выводили из себя Канцелярию и элиту из Луговин, чтобы те прибегли к услугам правоохранительных сил. Будучи солдатом Братства, Эрил привык отсиживаться после дела на болоте с доверенными слугами или в захолустном портовом городишке на побережье, пока его мастер ложи не сгладит ситуацию в городе. Все упиралось в терпение – в конечном итоге Эрил возвращался домой.

«У тех, кому есть куда возвращаться, все будет славно».

Трелейн.

Он инстинктивно взглянул на север, хотя отсюда смотреть следовало, скорее, на северо-запад. Трел-а-лахейн, Благословенный Приют на Трелле, прославленная купеческая столица, чьи великолепные стены и башни поднимаются из туманов, надежно запрятанные посреди лабиринта притоков и болот в устье великой реки. Трелейн – владыка Лиги, повелитель северных городов-государств и ближайший претендент на звание имперской столицы, какой мог найтись за пределами Ихельтета. Трелейн, неоспоримое культурное и политическое сердце цивилизованного севера.

«Выкинь это из головы, Гил. Отпусти».

Гингрен отрекся от него перед Канцелярией. «Мой сын, будь он героем войны или нет, в своей недавней деятельности вышел далеко за рамки. Долговое рабство является устоявшейся опорой нашего общества, без которой нельзя гарантировать экономическое благополучие города. Решение было принято и обращено в закон со всеми надлежащими церемониями, и ни один гражданин, каким бы привилегированным ни являлось его положение, не может этого отрицать. Ни один человек, рожденный в Луговинах или нет, не может терроризировать достопочтенных торговцев, занимающихся законным ремеслом».

Ломать им ноги, сжигать их дома, убивать их агентов. И все такое прочее.

«Таким образом, я отныне и навсегда изгоняю своего сына Рингила из дома Эскиат и объявляю его вне закона на территории Трелейна».

Они разместили копии декларации рядом с плакатом «разыскивается» на рыночных площадях и перекрестках по всему городу; печать клана Эскиат стояла на пергаменте рядом с печатью Канцелярии, заверяя, что Гингрен не будет тайно искать кровной мести, если какой-нибудь охотник за головами расправится с Рингилом. Впрочем – даже сейчас это вызвало мрачную улыбочку на губах Рингила – было трудновато найти трелейнского охотника за головами, который смог бы прочитать что-нибудь еще, кроме награды, написанной крупными цифрами в верхней части плаката.

В дополнение к письменному описанию имелся портрет – не лестный, но точный. Длинные черные волосы, зачесанные назад; длинный белый шрам, словно небрежная закорючка, перечеркивающая тонкие черты. Изящные губы изгибаются книзу, и морщин куда больше, чем Рингилу хотелось бы. Глаза казались мертвыми. «Известно, что он носит кириатскую сталь и маджакский кинжал из драконьего зуба».

О том, что он «рыцарь-выпускник Трелейнской военной академии», на плакате не было ни слова. Да уж, незачем пугать претендентов. Упор делался на вознаграждение в пять тысяч флоринов и громкие сплетни о том, что клика работорговцев из Эттеркаля утроит награду за быстрый результат. Молва и жадность, подкрепленные бедностью и отчаянием, которые война оставила после себя, должны были позаботиться об остальном.

Он не вернется домой.

Рингил еще некоторое время разглядывал свои выставленные на просушку сапоги. Позади него Эрил тихонько захрапел. Он вздохнул и повертел головой, разминая шею. Прищурил глаза от яркого солнца.

Прохладная тень упала ему на лицо.

– Итак, знаменитый Рингил из дома Эскиат.

Он вздрогнул. Распахнул глаза и, сломя голову, наполовину ослепнув от внезапной вспышки солнечного света, кинулся в сторону – туда, где на гладком камне лежал Друг Воронов в ножнах.

В глубине души он знал, что зря тратит время.

И все равно застыл, припав к земле, одной рукой схватившись за рукоять, а другой – за нижнюю часть ножен, как учил Грашгал, чтобы клинок, вырвавшись на свободу через особым образом сконструированный разрез вдоль боковины, не отсек пальцы.

Он заморгал и стал озираться в поисках говорившего.

– Или Рингил из Виселичного Пролома – более справедливое имя?

Что-то случилось со светом. Будто он вошел в особняк в Луговинах ярким летним днем, и внезапно нагрянул мрак, который не рассеится, пока глаза не привыкнут к перемене. Будто день был чем-то вроде бледно-голубой ткани, насквозь промокшей от нагрянувшего ливня.

Фигура в плаще стояла менее чем в полудюжине ярдов и наблюдала за ним.

Шляпа с обвисшими полями скрывала лицо, на котором до странности трудно было разглядеть хоть что-то – позже Рингил вспомнил лишь улыбку, плотно сжатые тонкие губы и холодный изучающий блеск в глазах. Приглядевшись, он увидел, что плащ, потертый и покрытый пятнами, состоит из кожаных заплаток – их оказалось так много, что было трудно понять, осталось ли что-нибудь от изначального материала. Грубый, сшитый вручную руками моряка, с попадающимися тут и там вышитыми рунами против бунта на корабле и штормов. Он вспомнил, как Эгар бормотал, сам себе не веря, пока их несло течением на украденном пароме: «…плащ и шляпа морского капитана, все дела; он будто выскочил прямиком из долбаной легенды. И стоял передо мной».

И перед самим Рингилом.

Без оружия.

Ни один человек – никогда и ни за что! – не смог бы так к нему подкрасться.

Рингил чуть расслабился, но не вышел из боевой стойки и не отпустил Друга Воронов. В груди и руках у него что-то пульсировало – он понимал, что должен дрожать, но не дрожал, и причудливое ощущение пугало его сильнее, потому что он не знал, куда это его заведет. Мир вокруг изменился, даже птичьи песни звучали тише, словно их заглушало присутствие этого… существа. Взгляд Рингила метнулся к лежащему на камне Эрилу: черты лица наемника смягчились, он спал и, по-видимому, не должен был проснуться, пока незнакомец не уйдет.

«Что ж…»

Он вынудил себя снова взглянуть на прибывшего – с усилием, словно сгибал железную кочергу. Глаза под шляпой смотрели холодно, с любопытством. «Морской капитан» чего-то ждал.

– Ты опоздал, – жестко сказал Рингил.

Плотно сжатые в улыбке губы чуть расслабились, показались зубы.

– Ты меня ждал?

Рингил покачал головой, и этот крошечный жест будто помог ему восстановить самоконтроль. Он призвал жуткое и бесстрастное, как пропасть, спокойствие откуда-то из известняковых глубин собственной сути и воспоминаний о Ситлоу.

– Не я. Один человек, которого я встретил этой ночью, – пацан с болот по имени Джерин. Он просил тебя о помощи у реки. Перед смертью он сказал мне, что просил Соленого Владыку о заступничестве. Точнее, умолял, судя по тому, в каком он был состоянии. Так в чем дело, Соленый Владыка, у тебя со слухом плоховато? Или нам нужно громче выкрикивать свои молитвы?

Существо глядело на него внимательно и слегка изумленно, как на фигляра с трелейнского рынка Стров, чье представление оказалось чуть менее надоедливым, чем обычно.

– Неужели тебя и впрямь расстроили оставшиеся без ответа молитвы этого мальчишки, Рингил Эскиат? Или дело в другом мальчике и молитвах, прозвучавших давным-давно?

Рингил так сжал рукоять Друга Воронов, что побелели костяшки.

– По-твоему, я расстроен? Когда я расстроюсь, Соленый Владыка, ты об этом узнаешь.

– Я должен воспринимать это как угрозу?

– Как хочешь, так и воспринимай.

Одной из составляющих странного гула в его руках, груди и крови точно был страх, надвигающийся призрачный ужас перед сущностью, что стояла в полудюжине ярдов. Но Рингил был хорошо знаком со страхом и теперь, кроме этого чувства, ощущал и другие, столь же темные, от которых в жилах пела кровь – он их приветствовал, к ним привык. И хотя ему еще не доводилось встречаться лицом к лицу с кем-то из Темного Двора – до недавнего времени не верил, что этот самый Двор существует, – он повидал вещи, которые другому вывернули бы душу наизнанку, а его душа не очень-то пострадала.

Он вдохнул сосновый аромат, источаемый лесом, задержал дыхание и выдохнул, словно дым от хорошо свернутого кринового косяка. Уставился на Даковаша, Соленого Владыку, широко распахнутыми глазами и не отвел взгляд.

Воцарилась такая тишина, словно мир еще не родился.

Рингилу показалось, что на мгновение уголок рта под нависающими полями шляпы чуть изогнулся. Проблеск угрюмого изумления мелькнул и пропал – и было еще какое-то чувство, которому он не смог подобрать названия. Последовавший за этим вздох прозвучал – для его вышколенных Луговинами ушей – слегка фальшиво.

– Ты действительно считаешь, что это подходящий способ разговаривать с клановым божеством?

Рингил пожал плечами.

– Если ты желал почитания, следовало явиться, пока проситель не умер.

– А тебе не приходило в голову, что я мог услышать молитвы Джерина Ловкие Пальчики, услышать их отголоски задолго до того, как они прозвучали, вообще до его рождения, и послать кое-кого на помощь?

– Я там был. Если ты и послал кого-то, он не пришел вовремя.

– Ну вот, сам сказал: там был ты.

Рингил сузил глаза.

– И какого хера это значит?

Существо пожало плечами, словно передразнивая его.

– Как хочешь, так и понимай.

Слова надолго зависли в пространстве между ними, где остались лишь гранит и тьма. Наконец Рингил наклонился и аккуратно положил Друга Воронов на камень рядом с собой. Выпрямился и почувствовал, как по телу пробежал озноб. Скрестил руки на груди.

– Чего тебе надо, Соленый Владыка?

– Ах. Все-таки это была просчитанная наглость. Нет никакого риска в неуважении к Темному Двору, если тот в тебе нуждается, да?

Рингил продолжал пристально глядеть на существо в плаще и шляпе, игнорируя бегущий по венам холодок.

– Нет смысла уважать повелителя демонов, который не является, когда его зовут.

Кажется, в глазах Даковаша что-то блеснуло.

– Очень смешно, – внезапно раздался у самого уха интимный шепот, хотя существо не двинулось с места. – А что, если ты ошибаешься, малыш Гил Эскиат? Что, если ты не прав, и мы в тебе нуждаемся не так сильно, как ты думаешь? Что тогда? Вдруг я решу списать убытки, обидеться и расплавить на хрен твои кости прямо сейчас, и ты при этом будешь еще жив?!

Словно охваченный кошмаром, который не прекратился после пробуждения, Рингил почувствовал, как все начинается: жжение, пробирающееся по голеням и предплечьям, вдоль хребта прямиком в кишки, будто падающее в колодец ведро; первые проблески истинной боли, погребенные глубоко под кожей; мимолетное предвосхищение того, как все случится, как он будет метаться и дергаться в конвульсиях, орать без умолку, пожираемый пламенем изнутри…

– Ну что, теперь тебе получше?

От внезапного натиска он падает на колени. Дыхание перехватывает, словно воздух наполнился едким дымом…

Его рывком переносит в другое место.

Нежный прохладный ветерок и тусклые серебристые сумерки, про которые чутье и смутные воспоминания подсказывают: они неподвластны Соленому Владыке. Рингил дышит тяжело, всхлипывая, но боли не чувствует. Он стоит на коленях в самом центре знакомого места – олдрейнского круга камней, окутанного туманом, и над ним высятся бесстрастные грубо обработанные монолиты, испещренные пятнами темного мха и трещинами, заросшие у основания.

На миг он чувствует, как что-то в его душе оживает от этого зрелища.

«Ситлоу…»

Но круг пуст. Все, что здесь произошло, давно закончилось. Даже если камни были свидетелями того, что он, кажется, вспоминает, сейчас им нечего сказать по этому поводу. Рингил поднимается из высокой травы, влажной от тумана, и ее шуршание прерывает тишину. Бриджи на коленях промокли от холодной росы. Он стоит, снова чувствуя болезненный комок в горле, но на этот раз никто ничего ему не сделал, кроме него самого.

Он запрокидывает голову, проверяя, не облегчит ли это боль, но ничего не помогает.

Высоко в темном небе висит умирающее, рябое солнце Ситлоу – «лунна», как он называл эту маленькую штуковину – и льет свой второсортный свет. Клочья рваных туч несутся с той стороны, которая могла оказаться западом, то и дело заслоняя тусклое светило, иногда пряча его почти целиком. Это ветер, думает он, быстрый ветер увлекает тучи за собой. Но внезапно появляется чувство, будто лунна с головокружительной скоростью мчится своим курсом, а небо неподвижно.

На мгновение он теряет равновесие и едва не падает.

«Ситлоу!»

После Эннишмина он возвращался в Серые Края – в олдрейнский мир, куда впервые попал вместе с Ситлоу, – гораздо чаще, чем готов признаться себе. Он знал, что там можно встретить мертвецов и других, менее достоверных призраков – отголоски тех, кто мог бы жить, тех, кем они могли бы стать, случись все… иначе. И поэтому – словно принявшись расшатывать поврежденный зуб в десне страха – он отправился на поиски. Иногда обкурившись кринзанца и сходя с ума от невнятной скорби, которую уже не мог сдерживать; иногда беспредельно трезвый и собранный, ощущая холодную ясность ума, которая пугала сильнее безумия. Он отправился на поиски мертвых, и они стали приходить к нему толпами, как в прошлый раз. Они рассказывали ему о своей жизни, представляли свои альтернативы, и выходило так, что он – ну, конечно! – запутался, никто из них не умер, это чушь, они живые, как и он сам. И разве он не понимает, что…

С мертвецами бессмысленно спорить. Он рано этому научился. Если с ними спорить, они сердятся, творят вихри гнева и отрицания, тревожащие саму ткань реальности Серых Краев; если проявить неосторожность, они утащат тебя за собой и повредят тонкие механизмы рассудка, что позволяют крепкой хваткой держаться за собственную версию мира и отличать реальное от нереального. Лучше позволить им идти своим путем, а самому – держаться своего. Чтобы с этим справиться, нужно особое состояние ума – что-то вроде слегка туманной и бездумной похмельной уверенности наутро после ночи, полной кринзанца и дешевого вина. Нужно принимать все как есть и двигаться дальше.

Продолжать поиски.

Он так и не нашел Ситлоу. Он не знает почему и понятия не имеет, что мог бы сделать или сказать, случись все иначе. Они ведь расстались не на хорошей ноте, как ни крути…

Но поиск – навязчивая идея, глубокая, настойчивая тяга, в которой смысла не больше, чем в соленых течениях вблизи от мыса в Ланатрее, где расположена летняя резиденция его матери. Мальчишкой он не раз заплывал слишком далеко и попадал в неумолимую хватку потока. Не раз видел, как берег превращается в узенькую линию, прорисованную углем на горизонте, и спрашивал себя, сумеет ли вернуться на сушу живым.

Однажды, после смерти Джелима, он позволил уходящей от берега волне забрать себя, наплевав на то, что может случиться потом.

Потом, насколько он мог припомнить, вода понесла его наверх, невзирая на все попытки утонуть, словно чьи-то влажные мускулистые руки подталкивали его шею, грудь и бедра; и каким-то образом к закату, когда над зыбью сгущалась темнота, он обнаружил, что берег снова потихоньку приближается. Будто океан от него отказался. Течение выплюнуло его за несколько миль от пляжей. Он проковылял через полосу прибоя, полумертвый от усталости, а волны жестоко толкали сзади – это было похоже на удары отцовской ладони, загрубевшей от рукояти меча.

– Да, и я сомневаюсь, что ты когда-нибудь задумывался о том, чьи это были руки, верно? – язвительно спрашивают у самого уха.

Рингил неистово вертится на месте, но видит лишь скользнувшую между двумя стоячими камнями тень в плаще, которая исчезает быстрее, чем он успевает сосредоточить на ней взгляд.

Но голос никуда не девается:

– Ты и впрямь никогда не задавался вопросом, что не позволило тебе утонуть?

Холод обволакивает шею сзади, незаметный и хваткий. Рингил ощущает влажное прикосновение перепончатых пальцев, которые стойко толкают его наверх.

Он вздрагивает от прикосновения. Стряхивает его. Не может вспомнить, настоящее это воспоминание или Даковаш вернулся в прошлое и поместил его туда.

– Ну да, конечно. Я все это выдумываю. Мерроигай там не было, ты доплыл до берега сам, ты же у нас ого-го какой пловец. – Голос Соленого Владыки крадется позади камней, не совсем в ногу с мелькающей тенью фигуры. И в ней, и в голосе ощущается сердитое беспокойство, как в мерцании и потрескивании масляной лампы, которая вот-вот погаснет. – Ебаные смертные. Знаешь, это… меня уже тошнит от этого дерьма. Где уважение? Где благоговейный трепет? Я думал, уж ты-то, Рингил Эскиат, не такой, как все…

Долгая пауза. Фигура замирает между двумя монолитами, обратившись к Рингилу и прижимая к груди бледную руку. Лицо под шляпой скрыто во тьме, лишь блестят зубы и глаза, как у волка. Вновь раздается скрежещущий голос:

– Посмотри на меня, Эскиат, мать твою, посмотри. Если с уважением не срослось, почему бы тебе не вспомнить об инстинкте самосохранения? Я один из лордов Темного Двора. Я, мать твою, повелитель демонов. Ты хоть представляешь, что я делал с плотью и душами людей в тысячу раз могущественнее, чем мог бы стать ты, лишь потому, что они огрызались так, как это делаешь ты, словно у тебя есть на то сраное право? Посмотри на меня. Я Даковаш. Я украл – когда был молод, когда весь этот драный мир был молод, – я украл огонь у Высших Богов и выковал из него новое оружие против них. Я командовал ангелами в бою, вызвал из тьмы демонов с крыльями летучих мышей, чтобы свергнуть старый порядок. Я пересек пустоту, словно песенку спел, чтобы этот старый порядок наконец рухнул. Я сломил ублюдков в битве над изгибом мира, когда никто другой не смог – и не захотел – этого делать. И ты вознамерился меня осуждать?! Из-за пятнадцатилетнего болотного отродья, которому не хватило духу поднять меч и защитить свою сраную жизнь? А что я должен был сделать? Научить его драться?! – Соленый Владыка вскидывает руку и скрюченными пальцами рубит тьму в пароксизме раздраженного недоверия. Где-то позади него, в Серых Краях, грохочет гром. – Что? Найти какой-нибудь гребаный монастырь где-нибудь на горе, заплатить за его питание и жилье в течение десятилетия среди добрых монахов-воинов – и все ради того, чтобы он вошел в силу, исполнил свое предназначение и стал Избранным? Не мели ерунды, Эскиат. Ты правда думаешь, что все устроено так?

– Я не знаю, как оно устроено, – невыразительным голосом отвечает Рингил. – Это ведь ты здесь повелитель демонов.

Рука Соленого Владыки падает.

– Тогда поразмысли на эту тему, почему бы и нет? Примени свой безупречно вышколенный ум ко всем бредовым легендам о «герое с великой судьбой», которые вы, люди, обожаете друг другу рассказывать. Ты действительно думаешь, что в этом мире, на этом шарике из грязи, похожем на скотобойню, где войны и лишения повергают народы и государства в бесчеловечную жестокость и невежество, где власть имущие обучают сыновей науке смертоубийства, а дочерей обрекают на воспроизводство, пока утроба не треснет – ты правда думаешь, что богам такого мира нечем заняться, кроме как тратить долгие годы на подготовку какого-нибудь выбранного наугад худородного придурка, чтобы потом вершить его руками свои грязные делишки?

– Я… – Рингил подавляет внезапный порыв оглушительной дерзости, вспыхнувший внутри как пожар, – …понятия не имел, что время – столь драгоценный товар среди членов Бессмертного Дозора.

Тишина пульсирует среди камней, окутанных мхом и туманом. Потом Даковаш хмыкает, будто вспоминая о чем-то неприятном.

– Мало кто теперь нас так называет.

Рингил пожимает плечами.

– Мало кто умеет читать. И мало кого волнуют события за пределами тех, что помещаются в его куцую избирательную память.

Кажется, в ответ на это тень улыбается.

– В твоих словах я слышу горечь, герой. Неужели?.. Рингил нервно взмахивает рукой, борясь с вновь подступившим холодом в костях.

– Но ведь не я жалуюсь на отсутствие благоговейного трепета, верно? А также на нехватку времени для воплощения моих бессмертных замыслов.

Опять тишина. Обрамленный с обеих сторон безмолвными монолитами, Соленый Владыка будто изучает Рингила сквозь прутья клетки.

Наконец он говорит:

– Ход времени нарушен, Рингил Эскиат. – В его тихом скрежещущем голосе слышится то ли признание, то ли уступка, то ли глубочайшая усталость. – Границы возможного дрейфуют вокруг нас, былые определенности похоронены и забыты. Коты больше не могут считаться живыми или мертвыми.

При чем тут коты?

– Нити перепутались, и бабочка-шаман на севере взмахивает гребаными крылышками, призывая бурю, которой никто не ждал. Хаос сгущается, точно бредни дурного писаки. Мы устраняем негативные последствия, но правила ведения боя изменились. Думаешь, нам это нравится больше, чем тебе? Нас тоже ухватили за яйца, герой. Мы сражаемся наполовину вслепую, ничего не работает – не работает так, как надо, – все идет кувырком. И это значит… – Даковаш пожимает плечами. – Скажем так, в подобной ситуации хватаешься за любые инструменты, какие окажутся под рукой. Кстати…

Словно острый осколок тьмы, Друг Воронов, все еще в ножнах, проносится сквозь мрак, вырвавшись из бледной длани Соленого Владыки, пролетев через стоячие камни, и падает на длинную, спутанную ветром траву у ног Рингила.

– Постарайся больше его не ронять. Он тебе понадобится.

– Я… – Рингил стискивает зубы, обуреваемый чувствами и ощущениями – страх, гнев, усиливающийся озноб, – которые не может разделить, – не твоя игрушка.

Но в пространстве между двумя камнями, куда Рингил переводит взгляд от Друга Воронов, пусто. Лишь слабый ветерок блуждает там, словно следуя за мечом, и овевает его лицо прохладой.

От ветерка в тумане остаются следы, будто чья-то рука лениво движется в воде.

Соленый Владыка ушел.


Рингил открыл глаза и увидел слепящее голубое небо.

Сморгнул проступившие от внезапной яркости слезы. Приподнялся на локтях и потер глаза. Он снова лежал на плоской скале под заходящим полуденным солнцем. Друг Воронов был рядом. Он перевернулся и судорожно потянулся за мечом. Обнаружил, что дрожит, несмотря на дневное тепло. И это была не просто дрожь – лихорадочный озноб сковал кости и поселил в душе мучительное желание свернуться в клубок. Он закашлялся, и горло будто резануло бритвой.

«Отлично… – Тут Рингил вспомнил, что ночью мальчишка на него чихнул. – Только болотной заразы мне не хватало».

Он встал на ноги и огляделся по сторонам. Верхушки деревьев, качающиеся на ветру, густо поросшие лесом склоны и недостижимая дорога на север, вьющаяся между ними. Над этим простором сгущалась синяя дымка.

Тени успели немного удлиниться.

Чуть дальше, на камне, гортанно храпел Эрил, заслонившись одной рукой от солнца, но в целом – ничуть не изменившийся с того момента, как Рингил на него смотрел в последний раз.

Парящий ястреб исчез. И никаких признаков Даковаша. Все это могло быть – «Ну да, конечно…» – сном.

«Хаос сгущается, точно бредни дурного писаки».

Он посмотрел на запад, нахмурившись.

«Эй, ладно тебе. Это же просто ерунда…»

«Ерунда? – Он повертел-покрутил внезапно мелькнувшую мысль, готовясь оценить ее по заслугам. – А у тебя есть план получше, Гил? В твоем-то состоянии?»

Он сдержал новый приступ озноба, плотнее завернулся в плащ и присел рядом со спящим Эрилом. Тихонько присвистнул, зная, что так наемника из Болотного братства можно разбудить без суеты.

И верно, глаза Эрила от этого звука открылись, точно он сомкнул веки секунду назад. Ладонь уже лежала на рукояти ножа.

– Да?

– Выдвигаемся, – сказал Рингил.

Эрил без возражений встал, но не выпрямился во весь рост. Огляделся по сторонам, увидел, что ничего не изменилось, и с любопытством уставился на напарника.

– Я что-то пропустил?

– Нет, – коротко отозвался Рингил. – Ты ничего не пропустил. Но у меня появилась идея, как нам выбраться отсюда.

## Глава двенадцатая

Оно называло себя Анашаралом.

Арчет в жизни не видела ничего подобного. Кормчие ее юности были большими и в лучшем случае видимыми наполовину – как правило, они прятались в стенах или корпусах и переборках огненных кораблей, словно крысы-помощники из сказок или книги на полках говорящей библиотеки. Они вовлекали тебя в торжественные беседы, иногда решали твои проблемы – или, по крайней мере, объясняли, почему не могут этого сделать, – и могли управлять множеством аспектов кириатской действительности способами, которые она так и не научилась считать не магическими. В детстве у Арчет сложилось впечатление, что некоторые Кормчие испытывают слегка пугающее покровительственное удовлетворение, направляя ее, причем далеко не всегда по путям, одобренным родителями.

Но у них было кое-что общее: они не могли двигаться.

Позже, когда инженеры начали разбирать некоторые из старых огненных кораблей, готовясь покинуть этот мир, она поняла, в чем дело: составные части Кормчих вышли на свет и оказались похожими на гигантские железные органы и петли кишечника, удаленные хирургическим путем. Ангфал, Кормчий потерпевшего крушение флагманского корабля – в грубом приближении его название звучало как «Песней пронзающий лаву, будто лепесток осенней розы на обжигающем ветре позднего лета», – теперь висел на стенах ее кабинета в Ихельтете, неприятно напоминающий громадного паука, который просачивается из соседней комнаты. Но впечатление было в лучшем случае мимолетным – без посторонней помощи Ангфал мог передвигаться в той же степени, в какой на это способен пузатый бочонок эля, ожидающий, пока его вытащат из погреба таверны.

А у Анашарала были конечности.

Эта деталь его облика не бросалась в глаза. Арчет и восемь морпехов, которых Хальд отправил вместе с ней, неуклюже пересекли стеклянную поверхность в нижней половине кратера, двигаясь так, словно шли через холодную воду по каменистому берегу, и растерянно уставились на нечто, весьма похожее на заплесневелый недоеденный пирог, который кто-то по ошибке опять сунул в печь. Тепловое мерцание исходило от полусферического шишковатого серого панциря с аккуратной трещиной посередине. Дымилась серая корка, а там, где пробежала трещина, сочился белесый туман, который изливался на стеклянистую землю и полз по ней клочьями, источающими слабый колдовской холод. Заглянув в пространство, освобожденное туманом, они увидели внутри полость примерно четырех футов в поперечнике, похожую на раскрывшуюся розу, у которой выдрали сердцевину. Там, в самом центре, туда-сюда покачивалось нечто вроде огромного яйца.

Мужчины отпрянули, стараясь не ступать в лужи холодного тумана. Посмотрели на Арчет, ожидая указаний. Она пожала плечами, а потом произнесла, обращаясь к пустоте:

– Мы не понимаем, как тебе помочь.

– Да, минуточку.

Опять раздался громкий треск. Пара морпехов заметно вздрогнула. Целая четверть сломанной серой корки внезапно отвалилась в сторону, как кусок брошенного осиного гнезда. Из образовавшейся дыры, точно громадный краб в поисках пищи, выползло существо, что раскачивалось внутри.

Раздались проклятия. Солдаты попятились еще сильнее. Арчет старалась не следовать их примеру, так как это выглядело бы не очень хорошо.

Крабоподобное существо наконец вылезло наружу и рухнуло на землю, где некоторое время лежало, подергивая конечностями, словно измученное усталостью. Кое-кто из морпехов поспешил снять с плеча алебарду и взять ее наизготовку.

– Право слово, в этом нет необходимости, – сказал тот же нечеловеческий голос. – Нагарн, Хиран, спасибо. Можете убрать эти штуки.

Алебардщики разинули рты друг на друга и, потрясенные, опустили оружие. Крабоподобное существо приподнялось, покачалось из стороны в сторону и снова рухнуло. Арчет присела, чтобы рассмотреть пришельца поближе. Три фута в поперечнике в самом широком месте, верхняя часть – гладкая, безликая и серая, если не считать рассеянных по ее поверхности оптических приспособлений размером с ноготь большого пальца, мягко светящихся синим или белым. С первого раза можно было без труда решить, что перед тобой громадный металлический гриб, выращенный кириатами, но это до момента, когда он начинал шевелиться. Впрочем, в движениях этого создания Арчет заметила какую-то несуразность. Конечности выдвигались из углублений в нижней части, но толку от них было мало – казалось, они не приспособлены поддерживать такую тяжесть.

– Чтобы меня поднять, понадобятся три или четыре человека, – проговорило существо тотчас, будто прочитав ее мысли. – Предлагаю соорудить что-то вроде носилок.


Она узнала имя существа, пока они тащили его, кряхтя от натуги, вверх по склону кратера. Позже, когда соорудили упомянутые носилки из попон и двух алебард и отправились назад к реке, она узнала и смутную, пространную и довольно невероятную историю его жизни, рассказанную на архаичном высоком кирском. Чтобы все понимать, пришлось сосредоточиться, и Арчет быстро от этого устала. Как большинство знакомых ей Кормчих, Анашарал любил звук собственного голоса и, похоже, избытком скромности не страдал.

– …и в обмен на эти услуги благодарный король закинул меня в небеса, поместил среди звезд, чтобы я с той поры своим блеском направлял всех путешественников с добрым сердцем.

– Правда? – Арчет ехала следом за носилками, сгорбившись в седле. – Тогда что ты делаешь здесь?

Прозвучало резче, чем хотелось. Неумолимая жара пустыни, взгляды, которые морпехи постоянно бросали на нее, и бормочущий кусок заколдованного железа – все усиливало нарастающее раздражение Арчет. Но хуже всего было другое: она поняла, что когда Манатан заговорил о посланниках, ей пришло в голову, будто он имеет в виду кириатов, сказочным, невероятным образом вернувшихся из жил земли, в которых они исчезли.

А вместо кириатов полукровка получила… это.

– Я не думаю, дочь Флараднама, что ты или кто-то из твоих, э-э-э, друзей сможете хоть отдаленно постичь сложность решений, вследствие которых мне удалось упасть на Землю именно сейчас. Я говорю о командных решениях, принимаемых в пространстве столь холодном и пустом, что твое тело мгновенно превратилось бы в глыбу льда, а кровь вскипела бы в жилах.

– Ты хотел сказать, что я замерзла бы насмерть.

Анашарал, покачиваясь в носилках из попон в такт движениям морпехов, ненадолго замолчал. Сухой и ритмичный хруст марширующих ног с обеих сторон продолжился, но даже носильщики, удивленные внезапной тишиной, начали бросать взгляды на Кормчего.

– Ты же сам упомянул холод, – прибавила Арчет, поворачивая нож в воображаемой ране.

– Думай, что хочешь. – Словно стрелки часов перевели назад – она не смогла понять, стал голос угрюмым или насмешливым. – Это не повлияет ни на что важное. Твоя точка зрения так же привязана к Земле, как у любого смертного. Я, с другой стороны, видел взлеты и падения королевств на всех континентах и на протяжении веков, стал свидетелем упадка олдрейнов и кровавого возрождения человечества, следил за мельтешением жизней, похожим на полет семян одуванчика, и за тем, как люди пытаются освоить почти – но не целиком и полностью – непостижимую математику бытия, и я советую тебе не мучиться, пытаясь разобраться во всем этом или во мне. Просто следуй моим указаниям и постарайся не отставать.

– Мы тебя несем, как же я могу отстать?

– Да, а лошадь несет тебя, но это не повод обучать ее основам арифметики.

По-видимому, удовлетворенный этой отповедью, Анашарал опять погрузился в молчание и не издал ни звука, пока они не достигли лодок. Там он не отказал себе в детском удовольствии и перепугал морпехов, которые столпились вокруг носилок, желая поглядеть, что товарищи принесли из похода. Кормчий стал называть их по именам, задавать конкретные вопросы на безупречном тетаннском: Ганча спросил, продолжает ли болеть шрам от укуса рептилии-пеона в зимнюю пору, Храндана – лучше ли служить на речном фрегате, чем в Хангсете, а Шалага – как ему понравилось в Демлашаране, и так ли там все плохо, как люди говорят. Это был самый вопиющий пример бахвальства, какой Арчет могла припомнить, даже по меркам Кормчих – и, как все подобные трюки, это выглядело завораживающе.

В конце концов Сенгеру Хальду пришлось обнажить клинок и рявкнуть на подчиненных, чтобы занялись своими делами и приготовились вновь погрузиться в лодки.

Но были и хорошие новости: Лалу Ньянару удалось снять «Меч божественного правосудия» с мели. Капитан встретил их у открытого люка, пока лошадей заводили внутрь – он потирал руки, явно довольный собой. В косых лучах солнечного света, падающих в трюм сквозь отверстие в корпусе и озаряющих влажный полумрак, плясали пылинки. Пятно света легло яркой полосой на довольную физиономию Ньянара.

– Итак, что вы нашли?

– Они нашли меня, – заявил Анашарал. – И это заняло у них достаточно много времени.

Ньянар вздрогнул и уставился на кусок металла, который морпехи заносили на его корабль в носилках из попон. Было видно, как он пытается установить связь между этой недвижной штуковиной и раздраженным голосом, который только что раздался над самым ухом.

– Оно как Кормчий, – объяснил ему Сенгер Хальд, переходя с прыгающей на волнах лодочки на борт фрегата. – Оно называет себя Кормчим, упавшим с небес.

– Но… оно такое маленькое?

Хальд красноречиво развел руками. Оба мужчины посмотрели на Арчет.

«Отлично… можно подумать, я знаю об этом больше вашего».

Она изобразила уверенность.

– У нас нет причин сомневаться в его словах. Узнаем больше, когда отвезем его в Ихельтет.

– Да, но… постойте-ка. – Ньянар махнул морпехам-носильщикам, и те с явным облегчением опустили свою ношу на палубу. – У нас нет причин доверять этому существу, чем бы оно ни было. Вдруг это демон-обманщик? Злой дух, заточенный в железе.

– О, прелестно…

– Оно не может перемещаться без посторонней помощи, – коротко объяснила Арчет. – Не думаю, что мы в опасности.

– В физическом смысле – возможно. А как насчет наших душ?

– Лал Ньянар, если бы тебя слышал Махмаль Шанта. Что бы он подумал о человеке, которого когда-то называл своим самым многообещающим учеником? И самым многообещающим… соумышленником?

Взгляд Ньянара снова метнулся к Кормчему. Теперь его страх был очевиден, и упоминание Шанты усугубило ситуацию. Он повернулся к Арчет с каменным лицом.

– Это мой корабль, госпожа. Мои люди. Если я позволю поднять на борт нечто демоническое, кто знает, какую власть оно обретет над всеми нами. Я такого не допущу.

Пылинки плясали в лучах света. Во мраке тихо поскрипывал корпус фрегата. Мужчины ждали – кто-то стоял в прохладе трюма, кто-то сидел в лодках, покачивающихся на волнах на солнцепеке. Все смотрели на Арчет.

Как обычно…

Она вздохнула.

– Ладно. Где Галат? Давайте узнаем, что по этому поводу думает надзиратель – а потом, может, отправимся наконец домой.


Она ожидала, что надзиратель будет настаивать на закрытом допросе, каюте, где их с Анашаралом оставят наедине, или даже шатре на иссушенном жарой берегу, чтобы уберечь фрегат от любой потенциально возможной демонической заразы.

Но Галат был почти беспечен в деталях. Он предложил перенести Анашарала на мостик, где холщовый навес защищал от солнца, позволяя ветру свободно гулять туда-сюда. Это удобно для всех. И должно было позволить людям, не занятым своими обязанностями где-то еще, услышать обсуждение и убедиться, что предводители, духовные и военные, действовали в их интересах.

«Зашибись, – думала Арчет, выслушивая его с бесстрастной маской согласия на лице. – Истинный верующий».

В конце концов «Меч божественного правосудия» встал на якорь, а Анашарала поместили на ритуальный коврик в тени парусинного навеса на командной палубе, напротив Ханеша Галата, который церемонно преклонил колени на похожем коврике, а рядом с ним уселся, скрестив ноги, писец из Цитадели. Эти двое задали несколько формальных вопросов, а потом писец взял перо и свиток. Ньянар, Хальд, Арчет и еще несколько старших офицеров фрегата сидели рядом на подушках, расположившись полукругом. Небольшая стайка моряков и морпехов, которым нечем было заняться, слонялась внизу, на главной палубе, прислушиваясь к обрывкам фраз, приносимых ветром.

Галат начал дознание с официального представления всех заинтересованных лиц, а затем прямиком отправился в дебри витиеватых клерикальных умозаключений. Арчет, не в состоянии сидеть неподвижно дольше пары минут, бродила вдоль борта, обращенного к берегу, внушая себе, что царапающее, нетерпеливое желание вернуться домой не связано с ломкой от кринзанца. В голову лезли образы из спальни в ихельтетском доме: деревянный ящичек с косяками у кровати, ароматный дым в прохладном ночном воздухе, ледяной прилив в голове, и Ишгрим, с милым видом сидящая на скамеечке у окна, как иной раз бывало, или распростертая на скомканных простынях, обнаженная, сладострастная, надувшая губы, чего не было никогда, но однажды – о да, однажды день придет, и…

Арчет встряхнулась. Ее тело не утруждало себя деликатностью, заявляя о своих желаниях.

Но, может, Манатан прав. В ее распоряжении много веков, чтобы отвыкнуть от крина. А прямо сейчас…

– …так что в любом реальном смысле тебе придется признать, что я не могу доказать вам свою истинную суть. Демон – произвольный термин, не столько определение, сколько признание пробела в понятийном аппарате, который…

Сейчас ей пудрили мозги.

А вот Ханеш Галат, похоже, наслаждался.

– Но в Откровении ясно сказано…

– Да, ваше Откровение предлагает текстовые критерии для определения демонической сущности. Но только в свете так называемого «искажения природы», другими словами, действий, совершаемых демоническими сущностями, а также в свете человеческого восприятия «противоестественного и негативного влияния» этих самых действий на человеческую сферу и физический мир. Таким образом, демон, который не действует ни в человеческой сфере, ни в физическом мире, или, по крайней мере, не дает повода воспринимать неестественные и негативные воздействия в этих сферах, не может считаться демоном как таковым. В этом отношении, хотя текстуальная интерпретация чуть сложнее, то же самое можно сказать об ангеле с аналогичными наклонностями.

Галат моргнул.

– Хочешь сказать, демонов и ангелов можно принять друг за друга?

– Нет, я говорю, что демонов и ангелов – как и людей – нельзя определить с безупречной точностью, по крайней мере, во временной сфере, если не учитывать действия, которые они в этой самой сфере совершают. Отсутствие власти над временем у каждой из упомянутых сторон ведет к тому, что определить их невозможно, пока кто-то не предпринимает конкретные действия, доступные для понимания людей. И в этом смысле, поскольку таков источник определения, именно акт следует подвергать осуждению, но не того, кто его совершил.

– Но ведь ты также настаиваешь – или, по крайней мере, намекаешь, – что ангелы и демоны не являются неизменными духами!

Сенгер Хальд закатил глаза. Лал Ньянар украдкой взглянул на заходящее солнце, оценивая его положение над горизонтом.

– Ну, если отследить этот вывод до соответствующего текстового заключения в Откровении-в-Ханлиаге, да, – учтиво ответил Анашарал. – Но я задаю тебе вопрос: неужели это столь смелый шаг? Я не предлагаю ничего, что уже не было подробно рассмотрено в Ашнальских стихах. Ограниченность временного знания всеми признается без вопросов, как и несовершенство человеческих чувств в восприятии или даже воображении духовной сферы. Дух по своей природе непознаваем с точки зрения земной души, поэтому Откровение – что в нем и признается – пристрастно.

– Однако следует учитывать поведение существ, которые не являются людьми, – Галат перечислил, загибая пальцы. – Косвенные свидетельства, которые мы получаем, наблюдая за животными в их естественной среде обитания. Собаки крадутся и воют, пауки и другие паразиты испытывают влечение к…

– К твоему сведению, лошади на меня совсем не реагировали.

– Нет, они нервничали, – встрял Хальд, ухватившись за возможность сдвинуть дело с мертвой точки.

– Это из-за деревьев, – небрежно проговорила Арчет, переходя к ограждению борта со стороны кормы. Собравшиеся на главной палубе люди давно нашли себе более увлекательные занятия и разошлись. – Их испугали дымящиеся ветки. Если на корабле возникнет пожар, они будут вести себя так же.

– Вообще-то сжигание деревьев можно рассматривать как искажение природы, – заметил Галат, но было видно, что у него не лежит душа к выводу, который из этого следовал.

– А разве люди не сжигают древесину ради собственных, естественных целей?

– Да, но этим целям присущи…

Так продолжалось до тех пор, пока солнце не опустилось за край навеса и не начало светить им в глаза. Возможно, заметив это, Галат поспешил сделать несколько заключительных официальных замечаний, процитировал пару стихов из Откровения-в-Шактуре, а затем торжественно приветствовал Кормчего, назвав его «дозволенным существом».

Писец подписал свиток и промокнул чернила.

Остальные почувствовали себя так, будто с них сняли чары. Хальд, Ньянар и офицеры встали, морщась, начали разминать затекшие конечности, а потом отправились вниз, на главную палубу. Ханеш Галат остался сидеть, глядя на Анашарала, как завороженный.

– Поразительно, – пробормотал надзиратель. – Результаты… они поразительны.

– Что ж, я так понимаю, мы вне подозрений, – сказал Анашарал, обратившись к Арчет на высоком кирском. – Эти идиоты больше не будут нам мешать?

Заслышав язык Черного народа, Галат посмотрел на Арчет, но даже если у него и были какие-то подозрения, их затмевало явное изумление, сквозившее во взгляде. Арчет сделала небольшой ободряющий жест, затем обратила внимание на Кормчего, лежащего на ковре. Его панцирь тускло поблескивал в щедрых лучах вечернего солнца. Она подошла ближе. Перешла на язык предков.

– Если ты имеешь в виду Цитадель, то да, с ней все ясно. Чин этого человека позволяет ему вписать свое мнение в Каждодневный Канон. Это не то же самое, что Канон Откровения, такое в граните не высекают. На уровне Учителей могут возникнуть споры. Но они маловероятны. Прямо сейчас Цитадель пытается поймать религиозную рыбку в другой мутной воде.

– Ну и ладно. Да уж, «неизменные духи». Идиоты.

Впервые со времен войны она видела, чтобы Кормчий относился к Цитадели как-то иначе, нежели с полным безразличием, и почувствовала укол любопытства.

– Я и не думала, что это так важно для тебя. Они же не могут причинить тебе никакого вреда.

– Нет, но важно добиться кое-какого сотрудничества.

– Сотрудничества в чем?

Длинная пауза.

– Сейчас это не важно, дочь Флараднама. Важно поскорее вернуться в Ихельтет.

Арчет, которая стояла над железной штуковиной, отчаянно захотелось ее пнуть.

– Да, ты это уже говорил. Но не объяснил почему.

– Почему? – Голос Кормчего внезапно сделался резким. – Потому что, дочь Флараднама, приближается нечто темное. Вот почему. И оно уже почти здесь.

## Глава тринадцатая

«Хинерион, – как однажды написал знаменитый поэт Скимил Шенд, – сам по себе скорее не город, а слабое, отдаленное эхо столицы, своего неизменного объекта для подражания. Это культурный и архитектурный крик, которому не хватает убежденности, низкосортная плаксивая песенка малолетнего уличного попрошайки, который, быть может, где-то услышал Великую Ораторию и умеет кое-как копировать ее наиболее очевидные ноты, но не имеет ни воспитания, ни образования, позволяющего по-настоящему понять, что он пытается воспроизвести. Хуже того, этот попрошайка водит знакомство с ребятами, чье происхождение даже сомнительным не назовешь: оно, вне всяких сомнений, инородное. Ибо Хинерион почти в той же степени принадлежит Южному Бедствию, в какой и Лиге. Да, номинально он расположен на ее территории, но скажите это смуглолицей толпе, заполняющей его улицы и болтающей на пестрой смеси языков, в которой наомский чтят не больше тетаннского; скажите это имперским купцам, чьи суда под чужеземными флагами толпятся в гавани, и наемникам, которые, размахивая жалкими бумажками, разгуливают по улицам так называемого города Лиги, словно по мощеным бульварам самого Ихельтета. Говорят, Хинерион – город приграничный, и оттого жизнь в нем такая, какая есть, но судя по тому, что вижу я на каждом шагу, эта граница тонкая и насквозь пропитана гноем, как грязная повязка на ране, которая, вероятно, никогда не заживет».

Рингил знал Шенда: трахнул его пару раз в молодости, в занавешенных нишах на модных развратных вечеринках в складском районе, и был склонен не относиться к язвительности поэта чересчур серьезно. Как и многие мастера слова, Ским был тонкой натурой и в тот момент, когда писал эти строки, находился в Хинерионе в ссылке, которая, очевидно, далась ему нелегко. Оказаться в опале в Трелейне легче легкого: шаг вперед – и ты впадаешь в немилость, будто в открывшийся под ногами потайной люк. Тебя вышвыривают из дома в верховьях реки по обвинению в «призывах к мятежу» или какой-нибудь схожей ерунде, вынуждают отчитываться перед Комитетом по защите общественной морали, а те щедрые покровители, что недавно тебя поддерживали, быстро исчезают один за другим. Да, пробуждение вышло не из легких, и Рингил, который в достаточно молодом возрасте обрел врага в лице Комитета, без труда мог вообразить, какой урон это нанесло хрупкому самолюбию Шенда. Какой резкий и холодный ветер отчаяния засвистел в образовавшейся дыре. Можно написать – если таков талант, доставшийся от природы – практически что угодно, особенно заискивая перед кем-нибудь, чтобы избавиться от этого холода. А анти-ихельтетская риторика была достаточно безопасным средством снискать расположение трелейнской верхушки. Если же благоразумно добавить приправу в виде подхалимских восхвалений в адрес столицы и ее напыщенных старейшин – кто знает, чего удастся добиться, заручившись помощью друзей, которые доведут написанное до сведения нужных людей.

В случае с Шендом на это ушло почти три года, но постоянный поток писем друзьям и семье, где громко провозглашались любовь к Трелейну и ужас от того, как его культуру уродует иноземная, наконец сделали свое дело. Поэт отправился домой после полного помилования и сделки с Университетом, в рамках которой его письма опубликовали под одной обложкой, озаглавив «Моя далекая любовь». Рингил прочитал эту книгу, взяв ее с собой в северный экспедиционный поход, и впоследствии часто подтирал ее страницами зад.

Хотя в одном Шенд был прав: Хинерион – действительно город-дворняга, бурлящая мешанина влияний севера и юга, которая никому по-настоящему не принадлежит и состоит из людей, держащих путь то ли в одну, то ли в другую сторону.

Это была одна из тех вещей, которые Рингилу во время предыдущих визитов больше всего понравились в этом месте.

А нынче город идеально подходил для того, чтобы в нем спрятаться.

Поэтому они проехали через ворота Черных Парусов в сумерках, затерявшись в толпе прибывших на кораблях, чьи владельцы не имели разрешения входить в главную гавань и были вынуждены причалить в полутора милях от городских стен. Вспомогательная гавань выглядела убого: вереница причалов, тянущихся от немощеного берега в сторону глубоководья, да множество хлипких деревянных лачуг вдоль грунтовой дороги в город. Таверна, бордель и лавка судового поставщика – больше взглянуть не на что, а Городская стража демонстративно отказывалась здесь кого бы то ни было защищать. Имея это в виду, большинство капитанов нанимали дешевых охранников, чтобы не давать в обиду свои суда на якоре и сопровождать пассажиров и груз в город и обратно. Видавшие виды головорезы и испытанная в деле сталь, которую они несли, были обычным зрелищем на дороге Черных Парусов, так что Эрил и Рингил не слишком там выделялись. Оба выглядели грязными и неряшливыми после странствий; Рингил спрятал черный парчовый плащ, сменив его на дешевую шерстяную накидку из лавки. Еще он туго обвязал ножны Друга Воронов разрезанной на ленты попоной; навершие, рукоять и гарду измазал сажей и пеплом от костра. Теперь никто не смог бы сказать, что это за оружие. Лицо он тоже испачкал в саже, чтобы замаскировать шрам и лихорадочную бледность, которую востроглазый часовой мог принять за симптом чумы.

«Судя по тому, как я себя чувствую, это вполне может быть сраная чума».

«Хорош ныть, герой».

Он стиснул зубы, чтобы сдержать дрожь, и понадеялся, что его пустой и лихорадочный взгляд сойдет за обычную профессиональную отрешенность человека, избравшего ремеслом насилие.

Он зря волновался. Караульный наряд у ворот, скучая и зевая, удостоил их с Эрилом лишь беглым взглядом, пока капитан брал пошлину и клал в карман. Их даже не попросили спешиться. Скрещенные пики поднялись, и капитан взмахом руки велел проезжать.


Стоило миновать ворота, как на дорогу выскочили зазывалы – большей частью мальчишки не старше десяти лет.

– Комнаты, господа, комнаты. Прекрасный вид на океан.

– Конюшни имперского уровня, обученные в империи конюхи…

– Прекрасные вина, господа, и подают их прекрасные женщины. У них немалый опыт в обращении с горлышком бутылки, вы же понимаете, о чем я?

Рингил, понукая лошадь, поравнялся с Эрилом.

– Найди что-нибудь поближе к гавани, – пробормотал он. – Но не так близко, чтобы нам пришлось ее нюхать. С видом на причалы – я хочу знать, что там пришвартовано.

Эрил кивнул.

– Будет сделано.

– Потом встретимся на главной площади. Контора охотников за головами, под южной колоннадой.

– Хорошо. – Эрил пригляделся к нему. – Ты в порядке?

– Нет, – дрожащим голосом ответил Рингил. – Но прямо сейчас ни хрена не поделаешь. Увидимся там.

Он направил лошадь в сторону от главной улицы, на один из более крутых и менее оживленных переулков, которые вели прямо в центр Хинериона. Лошади это не очень понравилось, но Рингил, пока они спускались, гладил ее по шее и успокаивал, как мог, пусть даже все это время по его телу то и дело пробегали сильные судороги, рождаясь где-то за грудиной и уходя вдоль конечностей.

– Мы с тобой вдвоем, девочка, – бормотал он. – Мы с тобой вдвоем.

Внизу, у южной колоннады, он подавил дрожь с усилием, будто отложил непонравившуюся книгу, и спешился у коновязи конторы охотников за головами. Привязал там лошадь, дал монетку ошивавшемуся неподалеку мальчишке, чтобы присмотрел, и вошел под сень крыши, которую поддерживала колоннада. Двери конторы были широко распахнуты; желтоватый свет фонарей лился на мостовую, и повсюду стояли или сидели мужчины в поношенной одежде числом около дюжины. Их профессия заявляла о себе блеском дешевой зазубренной стали: вот топор, закрепленный на широкой спине, выглядывает из-за плеча; вот меч, чей владелец вместо ножен прицепил к поясу веревочную петлю; вот пара мерзких парашальских ножей, а вот и маджакское копье-посох – с десяти шагов видно, поддельное.

В целом, мужчины были под стать оружию: грязные, покрытые шрамами и битые жизнью.

«Ну… только не думай, что сам сейчас выглядишь блистательно, Гил».

Собравшаяся компания, похоже, пришла к тому же выводу. Они взглянули на него без любопытства, когда он вышел на свет, признали за своего и вернулись к разговорам вполголоса и играм в кости, занимавшим их ранее. Один седой и бородатый пожилой воин дернул в его сторону подбородком, что вполне могло означать дружелюбие.

Рингил ответил таким же кивком и заговорил по-наомски, но с сильным ихельтетским акцентом:

– А многолюдно тут сегодня. Что-то приключилось?

– Ты не слышал? – Бледный мечник с повязкой на глазу отвлекся от маленького спора, который вел с владельцем фальшивого маджакского копья. – Этим утром какие-то подонки с большой дороги расправились с большим караваном рабов. Менее чем в десяти милях от городских стен. Средь бела дня, блядь. Освободили около пятисот рабов и поубивали нахуй остальных. Где же ты пропадал, приятель? Весь долбаный город гудит от таких новостей.

Рингил взмахнул рукой.

– Пришел через ворота Черных Парусов полчаса назад. Ларанинтал из Шеншената. Впервые за год вернулся на территорию Лиги. О скольких головах мы говорим?

– Всех и каждому достанет, – проворчал кто-то, грубо копируя южный акцент Гила и нарочно коверкая наомскую грамматику, как часто делали имперцы. Словно мелькнул клинок и обнажились в презрительной ухмылке зубы. Но потом возобладало скучающее и язвительное высокомерие. – Просто займи свое место в сраной очереди, южанин.

Вслед за этим замечанием раздались сдавленные смешки. Похоже, их центром была компания, играющая в кости. Кубики прогремели и покатились, и мужчина, который их бросил, посмотрел на Рингила, проверяя, обиделся ли тот. Судя по напускному равнодушию во взгляде, ему было все равно.

– По меньшей мере двадцать, а то и тридцать голов, – поспешил сообщить бородач. – Никак иначе, ведь караваны хорошо охраняются. Похоже, пограничный патруль прикончил около десятка, сражаясь с арьергардом, но остальные убежали.

Рингил отвел взгляд от игрока в кости и заглянул в контору, где позевывающий клерк корпел над открытым фолиантом с пером в руке. Позади него суетилась еще парочка, с бухгалтерскими книгами и свитками. Несколько охотников за головами предпочли устроиться внутри – они сидели у края комнаты и наблюдали за бумажной работой.

– Итак… – От необходимости сдерживать дрожь было проще изображать ихельтетский акцент, потому что он стискивал зубы, и наомские слоги звучали гортанно. – Пятьдесят разбойников прячутся в лесу. Звучит довольно расплывчато. Это все, что у них есть?

Наемник с повязкой на глазу возбужденно покачал головой и отбросил длинные жидкие патлы с лица. Если не обращать внимания на вертикальный шрам, который виднелся сверху и снизу повязки, словно протыкая ее, он выглядел моложе, чем сперва показалось Рингилу.

– Нет, приятель, это не все. Говорят, этими парнями командовал колдун – какой-то напичканный магией говнюк из Трелейна, с клинком Черного народа. Говорят, его на севере уже разыскивают за измену, и там за его голову назначена награда в двадцать пять тысяч флоринов!

– Двадцать пять тысяч… – с придыханием повторил Рингил, тщательно изображая недоверие. – Быть того не может.

– Я серьезно, старик. Пограничный дозор взял пленных, их доставили в Крепость и сейчас допрашивают. Кое-кого из рабов тоже. Такие слухи ходят. Ебучий колдун, да-да. – Молодой охотник за головами кивком указал на клерков. – Спроси сам, если мне не веришь.

Рингил скептически посмотрел на него, пожал плечами и переступил порог открытых дверей, войдя в освещенную лампами контору.

Клерк поднял глаза:

– Слушаю?

– Человек снаружи говорит, вы охотитесь на колдуна.

– Это не подтверждено. – Клерк отложил перо и устало потер глаз полусогнутым пальцем. – Прошлой ночью случился налет на караван, шедший по Трелейнской дороге, и нападавшие еще на свободе. Наверное, их очень много. Мы ждем имена.

– Сколько платите за головы?

– Пятьдесят. За живого сотню. Может, позднее цена поднимется, если владельцы каравана сами выставят награду.

– За живого? – Рингил скривился. – В Тланмаре мне платили сотню, и без разницы, живая была добыча или мертвая. Причем в имперских элементалях в пересчете это будет сто двадцать флоринов, да уж, почти то же самое.

Клерк пожал плечами.

– Так езжай обратно в Тланмар и работай там. Здесь ты получишь пятьдесят флоринов за голову, сотню – за пленника. Тебя включить в список, или как?

Рингил изобразил сердитую нерешительность, краем глаза заметив, как увлеченные зрелищем наемники в углу комнаты подталкивают друг друга локтями и ухмыляются. Он решил, что спектакль удался, прочистил горло и сделал оскорбительный жест.

– Ну ладно. Включай меня в список, да. Ларанинтал из Шеншената. Капитан, в отставке, 62-й имперский призыв. Записывай.

– Да уж, вот тебе и жизнь в отставке… – негромко сказал один из охотников за головами. – Так, приятель?

Остальные посмеивались, тихонько и безразлично. Рингил повернулся к говорившему. Увидел плащ и куртку военного образца, выданные Лигой и знававшие лучшие дни, меч в кожаных ножнах на поясе и еще один, обнаженный, на спине. Лицо и выбритый череп мужчины хранили следы от клинков; часть уха он потерял. Но в его лице не было вызова, и свое замечание он сделал, похоже, не желая оскорбить.

– Я служил общему делу, – жестко проговорил Рингил, придерживаясь роли. – Я служил моему императору и защищал мой народ. Этой платы мне достаточно.

Бритоголовый кивнул.

– Ага. И теперь ты охотишься на бандитов в чужой стране, по пятьдесят флоринов за башку.

– Не вздумайте буянить, – предупредил клерк. – Только начните, и ваши имена будут вычеркнуты из списка. Это и тебя касается, Клитрен.

Охотник за головами отмахнулся.

– Да никто не собирается буянить, чернильная твоя душа. Мы все обычные трудяги, обмениваемся слухами и ждем имена, чтобы приступить к работе. Я правильно говорю, Шеншенат?

Рингил коротко кивнул и повернулся к столу.

– Насчет этого колдуна. Снаружи говорят, в Трелейне за него дают двадцать пять тысяч флоринов.

– Я тебе уже сказал, – проговорил клерк, не переставая строчить в своем журнале и не глядя на Рингила. – Это не подтверждено. Все, что нам известно на данный момент – это то, что предводителем бандитов был северянин, и у него, возможно, есть кириатский клинок.

– А описание есть?

– Ага. Высокий, страшный, со шрамом на лице.

Со стороны охотников за головами опять послышались сухие смешки. Этому описанию соответствовали по меньшей мере трое из находившихся в комнате и, наверное, половина тех, кто ждал снаружи. Этакая карикатура, годная для баек, рассказываемых у костра.

«В этом нынче твоя суть, Гил. В этом суть».

Перо царапнуло по странице журнала, и клерк потянулся к чернильнице. Бросил взгляд на Рингила, словно удивляясь, что тот еще не ушел.

– Вот и все, готово. Ты в списке. Возвращайся на заре или садись и жди, сам выбирай.

– Вы ждете имен до рассвета?

– В Крепости умеют допрашивать, – встрял бритоголовый наемник. – Не думаю, что хоть кто-то из этих ребят с большой дороги выстоит. Там ведь есть и раненые, и просто трусы. Они точно все сломаются.

«Никаких сомнений».

Рингил уже видел, как допрашивают пленников, и кое-кто из них не был трусом. В конечном итоге это не имело значения. Ломались все.

«О да. Ломались и говорили в точности то, что, по их мнению, хотели услышать мучители. Я это сделал, да, я виновен, да. Отравил, да, все верно. Зарубил, да, прям как вы говорите, и клинок бросил в море. Я это сделал с помощью черной магии, конечно, вы правы – с помощью магии и крошечных сраных феечек».

Он по достоинству оценил людей, которых нанял – «…а потом бросил, Гил, давай не будем забывать об этой мелочи…» – и знал, что большинство из них выложат все, что им известно, при первом обжигающем прикосновении раскаленного железа к плоти. Что ж, удачно, что они мало знают. Нехватка подробностей должна разозлить дознавателей, которые в подобных обстоятельствах находятся под сильнейшим давлением – от них требуют результатов, – и жуткая логика ситуации подтолкнет их к тому, чтобы пренебречь обычными правилами и убедиться, что пленники и впрямь ничего не утаили. Поэтому бедолаги будут страдать, несмотря на изначальные признания, выкрикивать любые имена и факты, какие останутся нетронутыми в бурлящем месиве ужаса и боли – да еще и приукрасят их сотней безумных способов, стремясь угодить мучителям. Правда или ложь, здравый смысл или бред, да что угодно, если пленнику – вопящему, рыдающему, трясущемуся – покажется, что поток чуши уменьшит мучения, остановит – «…умоляю, хватит!» – овеянный мраком подземелья кошмар сломанных костей и раздавленной, опаленной плоти.

В общем, да: пленники скажут, что с ними был колдун-северянин с волшебным мечом и шрамами на лице; они скажут, что это был имперский ренегат в полном кириатском доспехе во главе взвода пограничной легкой пехоты; они скажут, что это были гребаные степные кочевники, стоит лишь намекнуть. Любые крупицы истины во всем этом будут испорчены и искалечены до неузнаваемости.

– Слухи, ложь и дым от костра, – резюмировал он позже, когда они с Эрилом сидели в таверне за пряным вином, очистив тарелки. – Сейчас это все, что у них есть.

Головорез из Болотного братства кивнул.

– Думаешь, так и останется?

– На какое-то время. Они думают, что где-то в лесу прячется пара десятков деморализованных бандитов. Многие крутые охотники за головами, нетерпеливые ребята, убеждены, что такой шанс упускать нельзя. Утром они отправятся в поход, выслеживать добычу.

Эрил выломал длинный осколок кости из птичьей тушки на блюде между ними, откинулся на спинку скамьи и начал ковырять в зубах. Поглядывая на него, Рингил вдруг к собственному удивлению вспомнил, как то же самое делал Эгар, и – в той же степени неожиданно и внезапно – почувствовал, что глаза увлажнились.

«Какого хрена?..»

Драконья Погибель уже несколько месяцев не посещал его мысли.

Он сморгнул слезы. Гребаная простуда.

Эрил вынул осколок кости изо рта и задумчиво указал им на товарища.

– А если они сообщат в Трелейн? Подтвердят выкуп за твою голову и развесят по всему городу рисунки?

Рингил покачал головой, устало попытался собраться с мыслями.

– Даже если так, это займет какое-то время. На путь туда и обратно у особо важного курьера уйдет почти неделя. А обычную почту будут доставлять и того дольше. Между тем у них есть задачи посерьезнее.

Его спутник нахмурился.

– Например?

– Например, нужно скрыть убийство имперского легата. Я тебе гарантирую, что сейчас в Крепости все обгадились по уши. Им нужно, чтобы никто ни о чем не узнал, и подольше, пока не станет ясно, как вести себя с командиром Тланмарского гарнизона, когда он нагрянет с визитом. Это пограничный город. Им есть что терять, если запахнет жареным.

– На площади про легата никто не говорил?

– Никто. Будто ничего не было.

Эрил хмыкнул. Он был профессиональным преступником и понимал, к чему все идет. Рингил налил им обоим еще вина.

– Как-то так. И кое-что еще. – Он поставил кувшин на стол, взял свой кубок и изучил содержимое без особого энтузиазма. Одной из любимых тем для нытья Шенда было то, что Хинерион не славился виноделием. – Эти ребята заполучили почти тысячу рабов, которые слоняются по окрестностям, не имея видимого владельца. Это куча деньжат для города, если их сумеют оприходовать, пока хозяева в Трелейне не узнали.

– Ух ты.

– Ага. Хочешь знать мое мнение? В ближайшие дни ты увидишь открытый аукцион для городской казны. И я сомневаюсь, что они пошлют официальных гонцов в Трелейн до того, как разберутся с этим делом.

– Значит, у нас есть немного времени?

– Ну да. – Рингил глотнул вина. Скривился и опять убрал кубок подальше. – Немного есть. Итак… ты нашел в гавани что-нибудь подходящее?

Наемник из Болотного братства указал осколком кости на окно с дешевым стеклом, возле которого они сидели. Комнатушка в общем зале таверны располагалась на первом этаже гостиницы, и снаружи совсем стемнело; но даже сквозь грязное кривое стекло и освещенный фонарем мрак можно было разглядеть лес мачт над крышами соседних домов.

– У южного причала стоит каравелла под знаменем с изображением болотной маргаритки. Имя отсюда не разглядеть даже через подзорную трубу, но корабль не выглядит знакомым. – Он пожал плечами. – Ничего удивительного. Половина торговцев из Трелейна цепляет эти знамена, чтобы отпугнуть пиратов.

– Но они должны платить взносы, верно?

– Взносы, ага. – Эрил скривился. – Полная ерунда, вот что они такое. Когда я был мальцом, все в городе знали наперечет названия и оснастку каждой посудины, ходившей под маргариткой, и можно было не сомневаться, что в команде там все до единого свои, из Братства. А теперь… – Он опять пожал плечами и воткнул осколок кости в тушку птицы. – Теперь это знамя – обычная тряпка, которую можно купить.

Рингил попытался проявить хоть какое-то воодушевление. Еда чуть сгладила симптомы загадочного недуга, а от корабля под знаменем с болотной маргариткой повеяло долгожданной удачей. Будто темная владычица Фирфирдар, сидя на своем железном троне, сдула призрачное семечко с пальцев им навстречу, и оно, заплясав, озарило путь.

– Ну смотри, – рассудительно проговорил он, сдерживая нарастающую дрожь. – По меньшей мере корабль вышел из Трелейна и в какой-то момент туда вернется. Надо это учесть и поторговаться, или, быть может, чуток надавить на капитана… Я бы сказал, мы почти дома.

Эрил кивнул.

– Надавить, ага. Я ему так надавлю, что…

Кто-то торопливо постучал в дверь комнатушки. Оба мужчины напряглись и обернулись на звук. Рука Эрила без суеты скользнула под куртку. Рингил расстегнул рукав, в котором прятал кинжал из драконьего клыка.

– Да?

Дверь приоткрылась. Мальчишка, который обслуживал их раньше, высунул из-за косяка голову и костлявое плечо.

– Господин Ларанинтал? – выпалил он, от волнения коверкая тетаннские слоги. В свете лампы на бледном лице поблескивали капли пота. Рингилом овладела хладнокровная готовность к драке.

– Что такое?

– Э-э-э… Кое-кто хочет вас видеть, господин. Это… э-э-э… – Мальчик сглотнул и облизнул губы. – Это солдаты, господин.

## Глава четырнадцатая

Лавку ростовщика он нашел без особого труда: на этом участке Ан-Моналской дороги их было несколько, но лишь в двух сдавались комнаты наверху. С учетом времени, которое понадобилось, чтобы по одной из лестниц взобраться на Мост Черного народа и перейти кириатское творение от края до края, на поиски ушло немногим больше часа.

Ростовщик, жилистый старик с повязкой на глазу, купился на «семейную историю», как и трактирщик из «Головы ящера». Он взмахом руки велел Эгару пересечь затхлую лавку и выйти на задний двор. Там шаткая наружная лестница вела к ряду дверей на втором этаже, под карнизом.

– Вторая комната, – хрипло проговорил старик. – Скажи, что сегодня вечером он мне понадобится.

Эгар поднялся по ступенькам. Пару раз постучал костяшками пальцев по выгоревшим на солнце доскам.

– Какого хрена тебе нужно? – прорычали внутри на плохом тетаннском.

«Кажется, у кого-то похмелье».

Эгар ухмыльнулся и ответил по-маджакски:

– Разве можно так разговаривать с братом?

Внезапно наступила тишина. Эгару показалось, что он слышит скрип – будто кто-то встает с койки. Он ощутил, как чья-то рука аккуратно берет оружие, прислоненное к стене.

– Харат? Давай не будем начинать знакомство с ерунды, сынок.

Голос за дверью зазвучал опять, тоже по-маджакски.

– Чего надо, братец?

Юношеская издевка и ишлинакский говор, чуть сгладившийся за время, проведенное вдали от степей. И густой, безошибочно узнаваемый дух недоверия. Эгар заговорил, тщательно подбирая слова:

– О, это долгая история. Может, я сперва куплю тебе чего пожрать и пинту пива?

– Тебя прислал этот урод Алнарх? Если он хочет моей смерти, пусть придет и все сделает сам – если у него яйца еще есть.

– Никто меня не присылал. Я просто хочу задать тебе пару вопросов. Про драку в «Голове ящера».

Шаги по доскам внутри. Эгар рассудил, что другой маджак в добрых трех футах от двери и, вероятно, чуть в стороне. Он бы принял те же меры предосторожности. Если дверь внезапно распахнется вовнутрь, нужно пространство для маневра.

– Видишь ли, я сам невеликий поклонник Цитадели. Подумал, вдруг ты мне поможешь.

Тишина. Скрипнула половица. Наконец Харат прочистил горло.

– Я не расслышал твоего имени, брат.

– Эгар. Из скаранаков. Меня кличут Драконьей Погибелью.

То ли кашель, то ли смех.

– Ну да, конечно…

– Слушай, ты! – Эгаром овладел внезапный приступ неподдельного гнева. – Дверь сраную открывать будешь, или как?

Опять установилась тишина, но ее тон изменился, и Эгар понял, что победа близка. Он стал ждать. Внутри сдвинулся засов. Дверь из выбеленных досок открылась вовнутрь – с неохотой, на ширину ладони, – и в щели показалась сердитая физиономия молодого маджака. Жидкая борода, длинные нечесаные патлы и налитые кровью глаза. Харат из племени ишлинаков уставился на Драконью Погибель мутным взглядом и, похоже, не осознал угрозы.

– Любой, кто скажет тебе, что драку начал я, врет как сивый мерин.

Эгар кивнул.

– Я потому и пришел, чтобы расспросить. Не хочешь меня впустить?

Юноша без особой любезности пожал плечами и открыл дверь шире. Отступил на пару шагов и вытянул перед собой обе руки, словно продавец, демонстрирующий товар, или человек, позволяющий Городской страже себя обыскать.

– Конечно. Осторожно, низкая притолока.

Комната за дверью, расположенная под самой крышей, была душной и тесной. Выпрямиться в полный рост в ней можно было только в самом центре. Харат заполнял пространство, просто потому что стоял посередине – он был крупным малым, все еще по-юношески стройным, но с широкими плечами и бедрами от многолетней езды верхом и тренировок с копьем-посохом. За ним Эгар увидел низкую койку под крошечным окном, испачканные и мятые простыни, изношенную матерчатую занавеску, которая самую малость приглушала врывающийся в комнату солнечный свет. В углу стоял ночной горшок, но медвежий дух пропитал здесь все без остатка.

– Поделитесь теплом очага и истиной сердца, преломите хлеб и отведайте пищи под небом, что одно на всех. – Ритуальные обезоруживающие фразы вообще-то не действовали за пределами степи, в городе, но Харат все равно пробормотал нужные слова невыразительным тоном: – Тепло моего пламени – твое тепло.

– Как благодарный сородич, я занимаю свое место.

– Ну да… – Харат показал разделочный нож, который держал за спиной. Взмахнул рукой с виноватым видом, потом сунул нож в чехол на поясе и зевнул. Он стоял посреди комнаты в рубашке и бриджах, которые не снимал со вчерашнего дня, его волосы даже по маджакским меркам выглядели всклокоченными. Их разделял целый ярд, но Эгар все равно ощутил, как от парня несет перегаром. – Осторожность не повредит, знаешь ли. В этом гребаном городе даже братьям нельзя доверять. Я не про маджаков из других краев, ребят вроде тебя – с вами всегда все было сложно, да? Я про ишлинаков, кровную, мать ее за ногу, родню.

Эгар скорчил гримасу, которая, как он надеялся, выражала сочувствие. Большей частью он просто старался не вдыхать источаемый Харатом смрад.

– По правде говоря, я ушам своим не поверил, когда услышал.

– Да уж, старик, такие дела. – Харат побрел обратно к койке и плюхнулся на нее так, что заскрипели доски. – Сраный Ихельтет… Прям впивается зубами, ага. Иногда жалею, что узнал об этом месте. Все из-за Алнарха, а ведь я с ним познакомился еще в Ишлин-ичане. Знавал его родню в степи. Ну да, он уже тогда был болтливым придурком, но ему всегда можно было довериться в драке. Я не сомневался, что он защитит братскую спину.

– Мне сказали, он перешел в их веру, – рискнул заметить Эгар. – Правда, что ли?

– Ага, такая вот хрень. – Харат почесал живот сквозь рубашку. – Ну вообще-то мы все перешли – от таких деньжищ не отказываются. Не обратишься – тебя не наймут, и мы такие: и чего, бля? Все равно что жениться на воронакской шлюхе или бабе из другого племени; придется потом делать подношения ихним остромордым ледяным божкам, иначе ее семейка ни за что не взглянет в твою сторону, ага? Здесь та же ерунда. Типа, представление: ты посвящаешь свой клинок служению ихней книжке. Читаешь стишок, нюхаешь благовония, и дело с концом.

– И что пошло не так?

– Да хрен его знает. Мы поссорились несколько месяцев назад из-за рабыни. Маленькая такая штучка из Лиги, с вертлявым задом – ты ведь понимаешь, о чем я, да?

Эгар рассеянно кивнул – перед его внутренним взором заплясал неестественно яркий образ Ишгрим.

Ишлинак устало ухмыльнулся.

– Ты себе не представляешь, брат, какие у ней были сиськи. И когда я ее оприходовал, Алнарху это не понравилось. Он и в лучшие времена был ревнивым придурком. Но тут… – Харат провел ладонями по лицу и запустил пальцы в шевелюру. Тряхнул головой. – Он странно вел себя задолго до того. Будто всерьез поверил в это их Откровение. Заводил разговоры о нем, и у него делался такой взгляд… Приказывал нам при нем не поминать Небожителей в ругательствах. Нес какую-то ерунду – дескать, это оскорбляет ангелов. И прочая хрень. Я думал, остальные его приструнят – пару человек ему родня куда ближе меня, Ларг так вообще двоюродный брат или что-то в этом роде. Но они просто все ему прощали. И когда появился Менкарак…

– Менкарак? – выпалил Эгар и запоздало сообразил, что повел себя неправильно. – Ты хочешь сказать, Пашла Менкарак?

– Точно. – Харат посмотрел на него снизу вверх. – Слушай, скаранак, не пойми меня неправильно, но какого хрена тебе здесь нужно?

– Да все как обычно. – Драконья Погибель попытался изобразить беспечность наемника. – Подрядился охранять одну придворную дамочку, а у нее какие-то дрязги с Цитаделью. Ладно, всякое бывает, но потом я узнал, что святоши нанимают братьев, а это кое-что новенькое. Я и не думал, когда соглашался на эту работу, что буду драться с соплеменниками.

Харат угрюмо пожал плечами.

– Деньги есть деньги.

– Ага… Кстати, о деньгах – старикан внизу сказал, что сегодня вечером ты ему понадобишься. Если понимаешь, что он имел в виду.

Ишлинак скривился.

– Еще бы.

– Отрабатываешь проживание?

– Выбиваю долги. – Харат зевнул и взмахнул рукой. – Гребаный город. Но мне надо платить за жилье, сам понимаешь.

– Да, в твоем возрасте я разок-другой этим занимался.

– Не стану притворяться, что мне это сильно нравится. – Молодой ишлинак взял ночной горшок, заглянул в него, опять скорчил рожу и поставил обратно. – То приходится лупить юнца, возвращая деньги, которые он одолжил, чтобы купить кольцо или впечатлить приятелей. То – как на прошлой неделе – стращать военную вдову, которая попыталась прокормить детей, когда налог на рис взяли и удвоили. Чаще всего я просто стою за спиной у старого хрыча, сложив руки на груди. С вдовами этого обычно достаточно. Денег у них нет, поэтому они приглашают его за занавеску или велят это сделать какой-нибудь из дочерей. Ему это нравится, и чаще всего он прощает долг. Но, твою мать, если бы я в Ишлин-ичане знал, что буду так зарабатывать на хлеб…

– Деньги есть деньги, – напомнил ему Эгар.

– Да, но их получается маловато. К тому времени, как он списывает арендную плату, мне остается хорошо если пару монет в день. – Лицо Харата изменилось, внезапно сделавшись моложе. – А ты правда Драконья Погибель?

– Правда.

– Смелый, значит?

– И удачливый, – сказал Эгар, пресекая тему. – Ты не думал поднять ставки? Отправиться в Демлашаран, заработать денежку там?

Харат бросил на него сердитый взгляд.

– Так я туда в прошлом году дважды ездил. Мне хватило. Сраная дыра. Ты сам-то бывал?

– Во время войны. – Эгар пожал плечами. – Наверное, все изменилось.

– Не знаю, что там было раньше, но теперь… Вот что я тебе скажу, Драконья Погибель: они там все на хрен спятили. Наверное, от жары.

Эгар вспомнил жару: она напоминала тяжелого бронзового идола, изображающего толстяка, которого приходилось всюду таскать на своем горбу, и жирные полированные бедра обвивались вокруг шеи, давили на грудь. В степи летом бывали знойные деньки, но они не шли ни в какое сравнение с тем, что он испытал в Демлашаране. И Харат сказал правду: местные жители были в основном чокнутые. Он ни в чем не винил ишлинака, сам туда по доброй воле не вернулся бы.

Даже ради того, чтобы поглядеть на кости долбаного дракона.

– Если хочешь знать, что я думаю, – пробормотал молодой ишлинак, – в Демлашаране Империя впустую тратит время. Сколько бы людей там ни положили, одолеть местных не получится. Тем ребятам больше нечем заняться, кроме как вешать друг друга за неправильно произнесенные слова из Откровения, пропади оно пропадом. Лучше бы отправиться домой прямо сейчас. Да там и нет ничего стоящего. Это впрямь дыра. Ничего не растет, везунчикам удается разводить коз. Так отдали бы им этих коз, гребаные каменные храмы и тарабарские тексты вместе с акрами бесполезного песка. Ну, кому все это нужно?

Эгар огляделся в поисках места, где можно присесть, но в комнате была только койка. Ему вдруг стало тесно.

– Когда в следующий раз буду при дворе, передам твой стратегический совет.

Харат бросил на него голодный взгляд.

– Ты правда работаешь на аристократку, да?

– Ага. Как я и сказал.

– И она хорошо платит?

Эгар кивнул.

– Очень хорошо. Может, пообедаем?


Они нашли таверну на улочке, круто сбегающей вниз, с видом на Мост и устье реки. Харат, похоже, бывал здесь в дни мотовства – до того, как Менкарак его уволил. Два маджака заняли столик на балконе. Заказали эль, чтобы притупить похмелье Харата.

– Вообще-то он это сделал не лично, – продолжил рассказывать ишлинак, выныривая из пенной шапки на кружке. – Алнарху приказали все мне передать. Он и передал, с оскалом от уха до уха, сучонок. Сказал, дескать, раз я «не могу себя вести как правоверный», мне нет места среди тех, кто охраняет имущество Цитадели. Будто он сам не набросился бы на ту рабыню, удели она ему хоть взгляд.

– Так все случилось из-за девки?

Харат уставился на реку.

– Ну, типа того. Как я уже говорил, Алнарх был какой-то дерганый задолго до того, но от истории с рабыней окончательно двинулся. Ебанутый псих. Будто не мог другую выбрать.

– Другую?

– Ну да, там же целое стадо. Есть и мальчики, для тех, кому такое интересно.

Эгар нахмурился.

– «Там»? В Цитадели?

– Да нет же – в Афа’мараге. – Харат большим пальцем указал себе за спину, куда-то вверх по течению реки. – В старом храме коневодов, у шлюзов. Менкарак приказал его снова открыть весной. Жуткое местечко. Ты о нем не знал?

– Нет. И что там делают, в этом Афа’мараге? Кроме того, что держат рабов.

– Хрен его знает. Я никогда не присматривался к происходящему, мне хорошо платили за то, чтобы я сторожил ворота и носил еду рабам. Алнарх и Ларг вызвались добровольцами для дежурств в святилище – подлизывались к Менкараку, как обычно. – Молодой ишлинак покачал головой. – А я решил обойтись без очищающих молитв и заучивания всякой хрени. Кому это нужно?

Принесли еду. Харат на нее накинулся, а Эгар смотрел, как он ест, и для вида ковырялся в собственной тарелке. На самом деле он обдумывал услышанное. Сопоставлял ворчливый рассказ Харата с тем, что уже знал из инструкций Арчет, полученных в прошлом году, а также придворных слухов, пересказанных Имраной. Пытался собрать из этого расклад, на который можно хоть что-то поставить.

Надзиратель Пашла Менкарак – сын великого надзирателя Анвара Менкарака, да и сам ныне большая шишка. Громкий голос посреди молодой поросли убийственно серьезных засранцев-священнослужителей, которых взращивали в Цитадели. «Прославленный автор церковных мнений и толкователь священных текстов», – пару месяцев назад зачитывала ему Имрана придворное официальное сообщение, которое получила из вторых рук. Она признавала, что некогда он был хитрым политическим игроком, а теперь открыто критиковал Империю, говоря о неудачных попытках завоевать территорию неверных, имевших место после войны. Монаршие гонцы подозревали его в прямых связях с демлашаранскими вожаками, но, похоже, пока ничего не могли доказать. А учитывая, как складывались отношения между дворцом и Цитаделью, прямо сейчас Менкараку ничто не угрожало.

В прошлом году у Арчет произошла стычка с этим козлом, и император ее поддержал. Момент был неприятный: казалось, напряженность между дворцом и Цитаделью вот-вот приведет к расколу. Но среди церковников нашлись здравомыслящие, которые заставили Менкарака извиниться, после чего он уполз в нору, зализывать раны и обдумывать месть. Больше прямых столкновений не было, но Арчет полагала, что с той поры за каждым грозным жестом со стороны Цитадели стоял Менкарак или надзиратели, разделявшие его кретинские взгляды.

Чем бы маленький говнюк ни занимался в старом храме выше по течению реки, на это стоило взглянуть.

– Ты не мог бы меня туда провести? – спросил Драконья Погибель.

Харат замер, поднеся вилку ко рту.

– Куда? В Афа’мараг? Сомневаюсь. После того как меня вышвырнули, Алнарх запретил остальным иметь со мной дело.

– Я и не думал заходить через парадную дверь.

– А-а. – Медленный кивок. Ишлинак сунул еду в рот и ухмыльнулся, не переставая жевать. – Ладно, я тебя понял. Такое можно устроить. Храм древний, разваливается на части. Там куча мест, где пробраться внутрь можно с помощью одной гнутой булавки. Я тебе покажу, если хочешь.

– А как насчет пойти со мной?

Харат замялся. Проглотил еду и откинулся на спинку стула.

– В чем дело, скаранак? Зачем ты хочешь туда попасть? Я серьезно. Друг, если ты ищешь дешевую киску из Лиги, я могу сводить тебя в пару…

– Дело не в девках, – перебил Эгар и поспешно добавил: – И не в мальчиках. Как я и сказал, Менкарак угрожает той, кого я охраняю, и мне нужно какое-то преимущество перед ним. Я лишь хочу туда пробраться, немного поразнюхать, вдруг чего найду. Потом я уйду, не поднимая шума.

– Я не хочу драться с кем-то из ребят, что там остались. Я не обнажу клинка.

– И не придется.

– Они же раньше были моими друзьями, верно? И остались бы ими, если бы не Алнарх. Та заварушка в «Голове ящера» случилась только потому, что я купил Элкрету выпивку, а Алнарх велел ему все вылить. Вот хер какой.

Эгар подался вперед.

– Сынок, взгляни на меня. Мы не станем драться с твоими друзьями. Мы вообще ни с кем не будем драться. Проникнем туда, осмотримся, может, зададим рабам пару вопросов и уйдем. Если сделаем все верно, никто не догадается, что мы там были. Но мне нужно, чтобы ты показал, как туда попасть, и прикрывал меня, пока я внутри. Если согласишься, оплачу тебе жилье до конца месяца и прибавлю еще пятьдесят элементалей наличными. Какое-то время тебе не придется колошматить вдов.

Харат снова принялся за еду. Пожал плечами. Усмехнулся, отламывая кусок хлеба.

– Лады, дружище, что тут говорить-то? Я весь твой. Деньги есть деньги.

– Деньги есть деньги, – согласился Эгар. – И я добавлю еще двадцать, когда закончим. Хочешь знать, для чего?

– Конечно. – Ишлинак небрежно взмахнул рукой, не отвлекаясь от тарелки. – Валяй удиви меня.

– Чтобы ты держал рот на замке. Не разболтал спьяну в «Голове ящера», как вломился в храм Цитадели с Драконьей Погибелью на пару.

В ответ раздалось уклончивое хмыканье.

– А байка-то неплохая. Стоит нескольких кружек пива.

– Эй. – Эгар щелкнул пальцами у него перед носом. Заставил взглянуть себе в глаза. – Слушай сюда, ишлинак. Двадцать. Сверх оплаты. Рот на замке. Я хочу, чтобы ты поклялся на крови.

– Да ладно, ладно, Драконья Погибель. Расслабься. Я тебе просто голову морочу. Клянусь кровью, на, получай.

– Хорошо.

Эгар опять откинулся на спинку скамьи, уставился на Мост Черного народа и реку, пока его спутник ел. День перевалил за середину, и полуденная жара спадала, предвещая вечер. Драконья Погибель глядел на оживленные потоки, движущиеся по эбеновой поверхности моста: повозки, всадники, тьма пешеходов. Кое-где на солнце блестели шлемы и кольчуги солдат. Рабы, покрытые пылью, спотыкаясь, вереницей брели в город: их долгий путь подошел к концу.

Он ухватил мысль за хвост. Снова взглянул на Харата.

– Эта рабыня… Думаешь, она что-то знает?

Ишлинак, не отрывая взгляда от тарелки и продолжая жевать, ухмыльнулся.

– О, она много чего знает, брат. У нее в запасе парочка таких трюков, ой-ой-ой…

Он покачал головой в смущенном восторге.

– Даже так?

– Даже так. – Харат проглотил прожеванное и потянулся за хлебом. Перегнувшись через стол, взмахнул рукой, в которой сжимал оторванный кусок. – Слушай, должен признаться, что за последние пару лет у меня девок было больше, чем у старшего сына вождя за всю жизнь. Я, наверное, побывал в каждом борделе от Дхашары до Демлашарана. И все равно это был один из самых славных перепихонов, какие у меня случались.

Эгар такое уже слышал – Уранн свидетель, он и сам нес такую же чепуху, когда ему было столько лет, сколько Харату. Но на всякий случай…

– Она попросила у тебя что-нибудь взамен?

Ишлинак рассмеялся.

– Еще бы, а ты как думаешь? Чтобы я ее оттуда вытащил. О чем еще может просить рабыня?

– И что с ней случилось?

Харат принялся вымазывать подливу оторванным куском хлеба, пожал плечами и не поднял глаз. Потом покачал головой, жуя.

– Не знаю, я ее больше не видел. А что?

## Глава пятнадцатая

Рингил и Эрил посмотрели друг на друга. Их мечи с плащами и прочим остались в комнатах. Эскиат произнес негромко и беззаботно:

– Солдаты, значит.

Эрил демонстративно откинулся на спинку скамьи.

– И чего им надо, малый? Это Стража?

Мальчик покачал головой и опять облизал губы.

– Нет, милорды. Они наемники.

Во взгляде, который он устремил на двух клиентов, сквозила мольба. Война здесь закончилась не так давно. Стены Хинериона неплохо держались в битвах с Чешуйчатым народом, но последовавшие приграничные стычки между имперцами и Лигой обошлись местным дорого. Оттого все трактирщики в этих краях мудро считали, что от мундиров или номинальной преданности кому бы то ни было ничего не зависит: если видишь человека с оружием и шрамами, считай, перед тобой голодный дикий пес. Покорми и напои с опаской, веди себя так осторожно, словно несешь драконьи яйца, и никогда – никогда! – не становись между соперничающими стаями.

– Ладно, – сказал Рингил, вставая. – Сейчас мы выйдем и поговорим с ними. Переживать не о чем.

Выбираясь из-за стола, он на мгновение задался вопросом – пусть жалость к себе и была в его положении роскошью, – не обиделся ли демонически коварный Даковаш на смертного наглеца и не подставил ли его, нашептав план с приездом в Хинерион и вселив надежду, чтобы «колдуна-северянина» поймали тут, будто крысу, и швырнули в темницу, где он подохнет, вопя от ужаса.

Его пробрал озноб.

«Гребаная простуда…»

В главном зале, с его дымным воздухом и озаренным свечами мраком, он разглядел с полдесятка массивных фигур, рассеявшихся по всему помещению. Их силуэты украшали безошибочно узнаваемые выступы торчащего оружия у бедер и над плечами, а посетители таверны инстинктивно их сторонились. Один или двое лениво издевались над клиентами и обслуживающими их девушками. Чмокали губами и делали вид, будто что-то всасывают, пока служанки с подносами, нагруженными посудой, протискивались мимо, стоически терпя неизбежное щупанье. Громила, вооруженный боевым топором, подсел к каким-то бедолагам и обращался к ним с притворным дружелюбием и назойливыми замечаниями, которые требовали капитулировать с жалкой улыбкой либо оскорбиться и полезть в драку.

Проходя мимо, Рингил задел плечо наемника бедром с такой силой, что тот запнулся, не договорив, и чуть не упал, когда локти съехали со стола.

– Эй!

От неожиданности вопль оказался высоковат для грозного рыка. Но потом наемник вскочил с пугающей грацией умелого бойца, повернулся и, схватив Рингила за руку, рванул его обратно.

– Какого хе…

И осекся, встретившись взглядом с обидчиком.

Они находились достаточно близко, чтобы вонючее дыхание наемника осело на лице Гила – тот ничего не говорил, просто смотрел, – словно нечто вещественное, и он почувствовал, как смрад застывает, пачкая кожу.

На краткий миг показалось, что у него за спиной выросли черные крылья.

Наемник сдался. Опустил глаза, убрал руку. Отвернулся и пробормотал:

– Смотри, куда прешь.

– То же самое можно сказать и о тебе, Венж, – добродушно пророкотал знакомый голос. – Ты говорил, что во время войны служил в егерском полку. Разве там не учат постоянно следить за окружающим пространством или другой похожей ерунде?

Это был тот самый бритоголовый удалец из конторы охотников за головами. Он возник рядом с наемником, вооруженным топором, предостерегающе вскинув руку поперек груди товарища – жест выглядел в равной степени сдерживающим и защитным. Он был выше, чем Рингилу показалось во время того разговора; улыбался с уверенностью человека, привыкшего быть главным в любой комнате.

– Как дела, Шеншенат?

– Все, э-э-э, нормально.

– Я Клитрен. Из конторы охотников за головами.

Рингил напомнил себе о необходимости изображать ихельтетский акцент.

– Помню. Пришел за мной?

– Да, тут такое дело… – Охотник за головами дернул себя за изуродованное ухо. – Понимаешь, кое-кому из нас надоело ждать, пока Крепость вывесит список. Мы выдвигаемся на рассвете – посмотрим, удастся ли выманить эту бандитскую мразь из леса, а насчет имен побеспокоимся потом. Я подумал, вдруг ты захочешь присоединиться.

Из-за лихорадки Рингил соображал туго.

– Я?

– Ага. Я горжусь тем, что разбираюсь в людях со стальным нутром. Мы в чем-то похожи – тебе доводилось командовать. У тебя есть звание, опыт. Будем рады, если ты поедешь с нами.

– Э-э-э… – Рингил бросил взгляд на Эрила. Головорез из Болотного братства пожал плечами.

– Твой приятель может присоединиться, – быстро прибавил Клитрен. – Я не знал, что ты с компанией. Думал, придешь один. У тебя, знаешь ли, вид одиночки. Но этот малый, судя по всему, может постоять за себя. Мы и тебя приглашаем, друг.

Эрил склонил голову. Рингил ничего не сказал. Клитрен перевел взгляд с одного на другого.

Молчание затянулось.

– Итак, э-э-э, слушай сюда, – деловым тоном сказал охотник за головами. – Делим вознаграждение поровну – все, считая твоего приятеля, – плюс мы с тобой берем капитанскую десятину с того, что удастся захватить. Согласен?

Рингил сделал над собой усилие, поднес руку к подбородку и потер щетину, словно обдумывая предложение. Он тянул, сколько мог, хоть голова и шла крýгом от перспективы на заре отправиться в погоню за самим собой.

– Да, – наконец проговорил он. – Ну, это. Приемлемо. Ставка. Ничего так. Значит, на рассвете?

– Ага. Собираемся у Пестрых ворот. Знаешь, как туда добраться?

– Да, я… Пестрые ворота. Конечно. – «Прекрати мямлить, Гил. Соберись, мать твою». – Это у восточной стены. Да.

– Так ты в деле?

Рингил кое-как взял себя в руки.

– Я там буду, да.

– Славно. – Охотник за головами окинул своих людей торжествующим взглядом. – Я вам говорил, ага? Имперец не упустит шанс подзаработать. Ну, Шеншенат, давай пожмем друг другу руки.

Рингил сжал загрубевшую ладонь мечника, собрав все силы и нацепив улыбку. Ответное пожатие Клитрена было лишь вполовину слабее укуса боевого пса.

– Вот об этом я и говорил. – Охотник за головами опять обращался скорее к товарищам, чем к Рингилу. – Старая добрая магия Альянса, прямо как во время войны. Теперь нас не остановить, да?

Другие его поддержали, но без воодушевления. Наемник с топором сердито молчал. Клитрену явно было плевать. Он отпустил раздавленную кисть Рингила и небрежно взмахнул рукой.

– Не обращай внимания на эту банду слабаков. Пришлось уговаривать их больше двух часов, чтобы не сидели на жопе в ожидании, пока город развяжет кошель, как девственница, что никак не может снять рубашку. Если бы мы так себя вели, когда пришли Чешуйчатые, на этом побережье сейчас не было бы города.

– Эй, ты. – Наемник с топором вперил взгляд в Клитрена. – Я, блядь, воевал за свой город. Я был на стенах Трелейна, когда пришли ящеры и я отшвырнул их назад, в океан. А потом меня отправили с отрядом наводить порядок тут, потому что вы, пограничные крысы, не могли удержать линию фронта. Так что не хрен строить из себя бывалого воина.

Клитрен склонил голову. На его лице медленно расцвела ласковая улыбочка. Наемник с топором ее увидел, но лишь через пару секунд понял, в чем дело. Он находился в Хинерионе, и большая часть его товарищей – судя по тому, как они нахмурились, – были родом отсюда. Замечание про «пограничных крыс» им явно не понравилось.

– Венж, – мягко проговорил Клитрен. – Ты сварливый старый хрен. Если бы ты не обращался так ловко со своим топором, мне пришлось бы тебя убить. Мы все знаем, что ты женился на дочери «пограничной крысы», так почему бы не смириться наконец с тем, что ты больше не живешь в столице? И давайте оставим нашего друга Шеншената в покое, чтобы он хоть немного поспал. До рассвета не так уж далеко.

Это был мастерски исполненный трюк. Напряжение испарилось, на лицах охотников за головами появились улыбки. В полумраке таверны раздался гогот.

– О, боль изгнания… – насмешливо и не очень тихо произнес кто-то.

Одурманенный лихорадкой Рингил бросил гневный взгляд на говорившего, а потом сообразил, что насмешка адресована не ему. Он успел заметить суету за одним из столов; сидящие там отвернулись или попрятали лица за кубками. Рингил посмотрел на Венжа, чье лицо выражало готовность к бунту. Наемник с топором пару секунд глядел ему прямо в глаза, а потом фыркнул и повернулся к Клитрену.

– Мы здесь закончили? Можем убраться из этой дыры прямо сейчас?

Клитрен пожал плечами.

– Конечно. Мы получили то, за чем пришли, верно? Увидимся утром, Шеншенат. Пестрые ворота, не забыл?

Рингил кивнул.

– Я буду там на рассвете.

Охотники за головами ушли, исполненные мрачной уверенности и не сказав больше ни слова. Посетители таверны проводили их боязливыми взглядами, такие же молчаливые. Они протолкались к выходу через толпу клиентов, распахнули главную дверь так, что она врезалась в стену, и многим пришлось, ныряя под притолоку, придерживать оружие на спине, чтобы не задеть ее.

Рингил и Эрил смотрели, как они уходят.

– А у тебя талант заводить друзей, верно? – с каменным лицом спросил головорез из Болотного братства.

Рингил бросил на него кислый взгляд. Дверь захлопнулась за последней широкоплечей спиной, и в зале тут и там опять пошли разговоры, словно прорастающие на поле сорняки.

– Итак, – сказал Эрил. – В гавань?

– В гавань.


Шкипер «Милости Королевы болот» налил им рома из потертой кожаной фляги, всячески демонстрируя, что рад знакомству. Но актер из него был никудышный.

– Конечно, любой из Братства цветка в трудную минуту может рассчитывать на помощь…

Он неопределенно взмахнул рукой, будто рассчитывая, что какая-то деталь обстановки каюты, где они сидели, станет подтверждением его верности знамени с изображением болотной маргаритки, под которым ходило судно. Машинально проследив взглядом за этим жестом, Рингил ничего подходящего не обнаружил. Каюта была довольно убогая, тесная и пахнущая гнилью – как и весь корабль или, по крайней мере, та его часть, какую они успели увидеть.

– Хорошо, – резко ответил Эрил. Он осушил стопку и поставил обратно на стол. – Рад слышать. Нам потребуется каюта на время всего путешествия, как можно дальше от любопытных глаз. Выходим на рассвете.

Шкипер моргнул.

– На рассвете?..

– Да. Ты сказал, груз уже в трюме.

– Груз-то в трюме. – Шкипер с явным трудом вновь напустил на себя капитанский вид. – Но мне нужно подумать и о других пассажирах.

Эрил подался вперед.

– Хочешь сказать, для нас нет каюты?

– Нет-нет, брат, все совсем не так. На борту «Королевы» четыре каюты, и для меня большая честь разместить вас в… э-э-э…

– В двух из них, – подсказал Рингил.

Шкипер сглотнул.

– Да. В двух. Но все равно еще одна занята, э-э-э, знатной дамой, которая собирается присоединиться к нам не раньше позднего утра.

Эрил встрепенулся.

– Знатная дама, говоришь?

Они с Рингилом переглянулись. Рингил пожал плечами, понюхал свою порцию рома и осторожно вернул стопку на стол, не притронувшись к выпивке.

– Я разберусь, – сказал он.

Чуть позже, медленно шагая прочь из гавани с парой матросов покрепче, которым предстояло сыграть роль носильщиков, Рингил пожалел, что не последовал примеру Эрила и отказался от угощения. Пусть спиртное и было неважнецкое, оно бы обожгло горло и живот и, вероятно, помогло бы ему закрепиться на этой мощеной улице и в окружающей реальности. А еще – избавиться от тошнотворного ощущения, что мир просачивается сквозь пальцы. Так или иначе, теперь ему приходилось справляться с навязчивым предчувствием, будто ночной Хинерион вот-вот съежится и исчезнет, как аляповатый задник для пьески-моралите, который швырнули в костер в конце сезона; и когда это случится, он останется дрейфовать в одиночестве посреди удушливой серой пустоты, откуда нет пути назад.

«Это лихорадка, – терпеливо сказал он себе. – Можно подумать, заболел в первый раз. Пару дней, немного морского воздуха, чтобы прочистить голову, и будешь опять сообразителен и сногсшибателен, как портовая шлюха на крине».

Кринзанц… Рука машинально потянулась к карману, где был припрятан наркотик.

«А это идея».

Впрочем, нет. Он завел с самим собой долгий и нудный спор о том, стоит ли использовать часть стремительно уменьшающегося запаса, чтобы побороть заразу, подхваченную от чихнувшего мальчишки-раба. В конечном итоге жесточайшая бережливость возобладала. У него остался последний кусочек крина размером с большой палец, и кто знает, когда удастся купить еще. Следуя вдоль берега при попутном ветре, «Милость Королевы болот» может добраться до Балдарана через пару дней, но Балдаран – городок странный, там полным-полно ухоженных храмов и благочестивых козлов-магистратов. Когда Рингил был там в последний раз, «вредоносные вещества» оказались запрещены во имя поддержания общественного порядка.

После Балдарана – Раджал, на расстоянии почти в два раза большем, и каждый ярд побережья там станет обжигающим напоминанием о битвах на песке, пропитанном кровью. Он бы вовсе не сходил на берег в Раджале, если получится этого избежать.

Ну, а потом…

Потом…

«Время принять решение, Гил».

Улица повернула направо, и над весело освещенными окнами показалась вывеска постоялого двора «Передышка героя»: подозрительно чистый рыцарь беззаботно возлежал на ковре из трупов ящеров. Название было написано у него над головой красными с позолотой буквами. Что ж, шкипер умел прокладывать курс – по крайней мере, на суше. «Как пройдешь семь перекрестков, сверни в кривой переулок налево и следуй за факелами до поворота, где справа будет храм. Постоялый двор – на углу с противоположной стороны. Одиннадцатая комната. Спроси госпожу Квилиен из Гриса».

До сей поры все тютелька в тютельку.

Рингил проверил, не отстал ли его крепкий эскорт – моряки едва тащились, чтобы не опередить человека, который их нанял, – и внезапно понял, как медленно шел, поднимаясь от гавани по пологим улицам. Он коротко кивнул спутникам и чуть постоял посреди улицы, чтобы перевести дух. Мир вокруг угрожающе раскачивался. Поле зрения по краям сделалось серым; он чувствовал себя больным и опустошенным.

Это ощущение пришлось скрыть, изображая, будто он изучает замысловатые статуи на фасаде храма: обычно свирепый Хойран с бивнями и клыками здесь выглядел чуть более утонченным и скалился не так сильно – наверное, сказывалась близость юга, предпочитающего религиозные фигуры с демонстративно человеческой внешностью. Не считая чересчур мускулистых плеч и тревожной зубастой улыбки, здешний Хойран выглядел почти как ихельтетский святой, воздевший руки в благословении. По обе стороны от него на барельефе были изображены другие члены Темного Двора, похожие на отряд крутых наемников, чьи услуги Темный Король предлагал нуждающимся. Их божественный облик тоже оказался смягчен, но большая часть оружия и символов власти соответствовала более северной традиции. Странное дело – с левой стороны от Хойрана в ряду фигур осталось пустое место. Рингил был слишком взбудоражен, чтобы присмотреться и понять, кого не хватает.

В тусклом свете уличных факелов фигура Даковаша слегка наклонила голову и подмигнула.

«Показалось».

Он выровнял дыхание, бросил взгляд через плечо и успел заметить, что моряки наблюдают за ним с любопытством. Они отвернулись, как только он оглянулся, притворились, что в ярко светящихся окнах «Передышки героя» есть что-то интересное. Изнутри постоялого двора донесся взрыв смеха. Это прозвучало достаточно безобидно. Рингил перевел взгляд с одного матроса на другого, откашлялся и повернулся спиной к погруженному во тьму храму.

– Что ж, надо с этим разобраться, – мрачно пробормотал он. – Приступим?

Подошел к двери постоялого двора и распахнул ее. Встал на пороге. Ему навстречу хлынул сбивающий с толку поток болтовни и смеси ароматов жаркого и кофе. Теплый желтый свет, словно кошка, пробежал у него между ногами и пролился на булыжную мостовую позади. Рингил стоял и таращился внутрь, как пришелец из другого, более холодного, мира.

В свете ярких ламп и люстр, за столиками, накрытыми скатертями, сидели хорошо одетые мужчины и женщины, поедая ужин с неторопливой уверенностью людей, которые никогда в жизни не испытывали голода. Им прислуживали официанты в веселеньких алых ливреях, а одетые более строго наемные охранники с дубинками, небрежно висящими на поясе, стояли неподалеку от барной стойки. Пол был усыпан опилками, а не соломой, и – Хойран свидетель! – на отгороженном ширмой помосте в дальнем конце зала кто-то бренчал на струнных инструментах.

Когда Рингил вошел, сидевшие за столиками медленно взглянули на него, а потом без особой тревоги вновь обратили внимание на еду. Легкие улыбки, пожатия плечами, редкие равнодушные замечания. Если меч у него за спиной и заметили, это не вызвало и тени беспокойства, которое Рингил увидел в другой таверне, куда наведался Клитрен с приятелями. Вообще, сидящая за одним из столиков молодая женщина в атласном платье повернулась к Рингилу и уставилась на него с откровенным и довольно-таки хищным интересом, но в конце концов веселое удивление и стройные увещевания друзей вынудили ее вспомнить про ужин.

Рингил ответил слабой улыбкой и направился к барной стойке.

– Я ищу госпожу Квилиен из Гриса. Мне сказали, она поселилась здесь.

Бармен вытер тряпкой столешницу. Изучил Рингила и его спутников, бросил косой взгляд на ближайшего наемника. Втянул воздух сквозь зубы.

– Она вас ожидает?

– Нет. Но если она планирует завтра утром отправиться в путь на «Милости Королевы болот», ей необходимо со мной увидеться. – Рингил кивком указал на лестницу возле бара, ведущую на второй этаж. – Одиннадцатый номер, верно?

Бармен отложил тряпку.

– Ждите здесь.

Он вышел из-за стойки и, наклонившись, что-то пробормотал на ухо одному из мужчин в униформе. Тот взглянул на Рингила, явно не впечатлился увиденным, но пожал плечами и, покинув место за стойкой, поднялся по лестнице. Его шаги прогрохотали по галерее второго этажа, затем стихли. Рингил ждал, рассматривая людей за столиками. Дерзкая женщина в атласном платье послала ему еще пару лукавых взглядов и что-то прошептала друзьям. Он рассеянно поискал знаки мужского внимания в том же духе, но безрезультатно.

– Может, выпьете что-нибудь, пока ждете?

Рингил хотел сказать «нет», но вспомнил стопку, к которой не притронулся на борту «Милости Королевы болот», и сожаление, испытанное за время пути по крутым улочкам, колышущуюся серую пустоту, что не оставляла его в покое. Он по-прежнему ощущал себя так, словно был недостаточно крепко привязан к тому, что происходило за пределами его охваченной лихорадкой головы.

«Можно подумать, алкоголь поможет».

«Да пошло оно все. Перед битвой надо выпить чего-то укрепляющего, верно? – Он вспомнил Флараднама после битвы при Раджале. Вспомнил, как кириат поднял железную флягу, и на его мрачном черном лице, покрытом морщинами и шрамами, прорезалось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. – Исцелись или сдохни, Гил».

– Ром, – сказал он и указал на носильщиков. – Им тоже.

Бармен поднял бровь, но выставил стаканы и наполнил их без возражений. Рингил бросил на стойку несколько монет и, заслышав над головой топот, бросил взгляд на лестницу. Наемник спускался, его мясистая физиономия выглядела растерянной.

– Можете подняться. – Он явно не верил в такой поворот.

Рингил хмыкнул, будто другого и не ждал. Заглотил ром – на этот раз неплохой – и опустил пустой стакан на стойку донышком кверху.

– Оставайтесь здесь, – велел он матросам.

Дойдя до конца галереи второго этажа, Рингил свернул направо и оказался в узком коридоре с дверьми по обе стороны и небольшими люстрами через каждые десять футов или около того. В зыбком свете свечей тесный проход будто слегка раскачивался, создавая ощущение, что постоялый двор – на самом деле корабль, который вышел в море. Рингил с трудом устоял перед желанием на ходу упираться руками в стены.

Дверь в одиннадцатый номер была приоткрыта.

Он встал как вкопанный. Что-то черное и бесшумное просачивалось сквозь слои простуды и алкоголя, и Рингил размял пальцы правой руки, а левой потянулся расстегнуть рукав, под которым прятался драконий кинжал. Коридор был слишком узким, чтобы доставать Друга Воронов – любой бой в таких условиях будет ближним и отчаянным до вспотевших ладоней.

«Только этого сейчас и не хватало».

Рингил придвинулся ближе к дальней стене, чтобы рассмотреть происходящее за приоткрытой дверью. В коридоре воцарилась тишина и черной водой хлынула ему в уши. Он наблюдал с фаталистическим спокойствием, как расширяется зазор между дверью и косяком, а дверь медленно и бесшумно открывается, демонстрируя комнату.

На пороге стоял пес, навострив уши, и пристально смотрел на Рингила. В темноте светились янтарем глаза. Длинная серая морда, «воротник» на горле – густой и блестящий, словно зимний шарф его матери.

«Пес? Да это натуральный волк, Гил».

Рингил уставился в янтарные глаза. Если бы он не был так одурманен лихорадкой, мог бы воспользоваться икинри’ска – словами и жестами, которые позволили ему одержать верх над сворой у реки, мудростью болотников, полученной от…

…Хьила, промелькнуло в голове, молодого, крепко сложенного и одетого в лохмотья князя-бродягу со страстным взором – Хьила, который, невзирая на уклончивые речи, каким-то образом тебя знает, и вот он наливает тебе вина из меха, в его глазах мелькает чувство, которое ты читаешь без труда, он приглашает тебя остаться и признает, что да, слышал про Трел-а-Лахайн, его предки были там правителями, но это теперь мертвое легендарное прошлое, дружище, оно рухнуло под натиском неведомого зла с юга тысячу лет назад – а потом он ведет тебя к белым руинам на болотах, чтобы доказать свою правоту…

Серые Края были полны такой ерунды, превращающей знания о мире в груду обломков; полны людей и мест, которые не могли и не должны были существовать, и еще – болезненных отголосков того, что ты хотел найти, но не сумел. Однако со временем можно усвоить урок, свыкнуться с болью, позволить течению нести себя и воспользоваться тем, что оно способно предложить по пути; например, прилечь в шатре болотников, словно угодив в собственную детскую фантазию о побеге, или нет – возлечь там с каким-нибудь князем-бродягой со страстным взором, тем самым князем, от которого слабо пахнет влажной землей и древесным дымом, который владеет всевозможными полезными колдовскими трюками с растениями и животными.

А когда ты проснешься, спустя дни и ночи, которые никто не удосужился подсчитать, твоего спутника рядом не будет, а вместе с ним исчезнут шатер, повозка и прочие неряшливые странники, и Серые Края поблекнут, выгорят, уступив место густо залакированному реальному миру – той его части, куда тебя занесет во время блужданий во сне. Но даже тогда аромат вашей близости останется на твоей коже, и икинри’ска, в твоей реальности не более чем миф и болотное суеверие, никуда не денется из памяти, оказавшись подлинным, словно клинок…

Волк, или пес, которому это все, возможно, наскучило, дернул ухом и отвернул длинную серую башку. Зевнул, будто выставляя напоказ гладкие белые клыки, захлопнул пасть с глухим стуком и вернулся в комнату. Рингил, заподозрив, что ром все-таки был плохой идеей, двинулся за зверем, ступая осторожно и не спеша.

В задней части комнаты железная «гармошка» с плотными муслиновыми занавесками отгораживала угол для умывания и одевания. Пес подошел к переднему краю ширмы, заглянул за нее и будто запрыгнул на спрятанную там высокую платформу. Плохо различимая тень скользнула по ткани, и послышался томный женский голос:

– Вы хотели меня видеть?

Рингил откашлялся.

– Я прибыл с «Милости Королевы болот». Наш отъезд перенесли на более раннее время.

– Неужели? – В вежливом тоне скользнули резкие нотки. – А я-то думала, что отплытие состоится не раньше, чем на борту завтра утром объявится ваша покорная слуга. Ваш капитан становится ненадежным, если посулить ему полный кошель.

– Он не мой капитан.

– И все равно он ненадежен.

– Вероятно, моя госпожа. Мне сие неведомо. – Призрак придворных манер с трудом попытался самоутвердиться, стоило Рингилу открыть рот. Эту часть себя он время от времени вынимал из чулана, словно потертую реликвию молодости, и всякий раз удивлялся, как сильно по ней скучает. – Но хоть я сообщаю эту новость с прискорбием, должен заметить: если ваша светлость не явится на борт до рассвета, боюсь, корабль отплывет без вас. Я привел людей, чтобы облегчить транспортировку багажа.

Короткая пауза.

– Так-так. Ко мне прислали странствующего рыцаря. А я, полагаю, повела себя не слишком вежливо.

Опять какое-то движение за муслиновыми занавесками. Госпожа Квилиен из Гриса вышла из-за ширмы и направилась к Рингилу, одной рукой вытирая буйные темные кудри. Не считая красного фланелевого полотенца на голове, она была совершенно голая. Она протянула ему свободную руку и…

Голая?!

Она проделала это с таким апломбом, беспредельным отсутствием волнения или стыда, что несколько секунд, пока Рингил не увидел перед собой протянутую руку, он просто не осознавал наготу как факт. Наверное, мужчина с более традиционными предпочтениями заметил бы ее быстрее – эти молодые груди, живот и бедра, выставленные напоказ, – но все равно он сомневался, что такой мужчина был бы готов к полнейшему безразличию, которое это создание проявляло к собственной обнаженности. Рингил знавал многих успешных шлюх, включая аристократок, и кое-кто действительно мог провернуть такой трюк, приди к ним в комнату правильный посетитель. Но у тех женщин в основе представления всегда был игривый взгляд, наклон головы и прочие интимные сигналы, сообщающие о том, каковы ставки в этой игре. Они пускали в ход собственные тела и демонстрировали свою доступность, в точности как полководцы выдвигают на поле битвы войска, и церемоний с приказами в этом деле было не меньше.

А эта женщина не пользовалась своим телом – светлокожим и хорошо сложенным – как оружием.

Госпожа Квилиен из Гриса носила его, будто дешевое платье, которое одолжила у подруги и накинула буквально минуту назад.

– Вы хотели меня видеть, – просто сказала она. – Итак, я здесь.

– Я… э-э-э… – Рингил механически взял протянутую руку и прижал к губам, пытаясь собраться с мыслями. Госпожа Квилиен из Гриса, определенно, сошла с ума. – Благодарю, моя госпожа. Но осмелюсь предложить, чтобы вы не были так, э-э-э, открыты, когда мои носильщики придут забрать ваш багаж.

– О, они мне не понадобятся. – Квилиен отняла руку и поднесла к лицу. На мгновение показалось, что сейчас женщина ее понюхает или лизнет, но потом она опомнилась. – Видите ли, я путешествую налегке.

Другой рукой она продолжала придерживать красное фланелевое полотенце на голове, будто пытаясь остановить поток крови из недавно полученной раны. Она улыбнулась Рингилу из-под тряпки и массы влажных волос, но в этом жесте было что-то отрешенное – словно Квилиен лишь недавно научилась улыбаться. Она наклонила голову, но движение было резким, неэлегантным, к тому же его сопроводил громкий щелчок. В зыбком свете Рингилу показалось, что красное полотенце действительно пропиталось кровью; тогда странное поведение дамы могло свидетельствовать о том, что какой-то жестокий удар по черепу повредил ей мозг. Она продолжала улыбаться, широко и бессмысленно. На зубах блестела слюна. Она будто глядела сквозь него на что-то еще.

Рингил ощутил краткий всплеск некоего чувства, принял его за жалость и вернулся к изначальному вердикту: это тронутая из провинциальной аристократической семьи, которая стыдится держать ее поблизости или отправить в какой-нибудь из новомодных дурдомов, что появились в Парашале после войны. Семьи, достаточно богатой, чтобы вместо этого оплачивать бесконечные паломничества по святыням и храмам, где исцеляют недуги – главное, подальше от Гриса.

Где бы этот самый Грис не находился.

– Вы совершенно уверены, что…

– Вы весьма добры, безымянный рыцарь. Но заверяю вас, что все вещи, необходимые мне в путешествии, будут в моей каюте, когда я в нее войду.

Возможно, у нее собственные носильщики. Пускай и воображаемые. Или…

Да какая разница? Все больше ощущая себя человеком, оказавшимся не в том месте, Рингил удовлетворился вежливым кивком.

– На рассвете, – напомнил он Квилиен.

– Да. На рассвете. – Это прозвучало почти рассеянно – ее интерес к нему, казалось, внезапно исчез. Она смотрела ему за спину и немного вниз. – А вам стоит уйти, потому что вас ждут. Было приятно познакомиться.

Она опять протянула руку, ладонью вверх, но как-то странно – словно думала, что рука принадлежит Рингилу, а не ей. Когда он взял ее руку и поднес к губам, Квилиен взглянула на него с равнодушным удивлением, будто понятия не имела, что ее конечность может так двигаться.

Рингил нацепил любезную улыбку, отпустил руку и поклонился. Поспешно вышел из комнаты в коридор. С удивлением обнаружил, что какое-то время не дышал.

Не то чтобы его особо тревожило безумие – Хойран свидетель, во время войны он повидал достаточно, чтобы привыкнуть.

А в Серых Краях оно было, по большому счету, ключом к выживанию.

Но где-то, в сраном провинциальном захолустье, достойном собственного владыки-аристократа, родственники Квилиен из Гриса ели, пили и спали под крышей имения, зная, что она блуждает по миру, пробираясь наощупь, насколько позволяет затуманенный рассудок, и каждый новый день ее жизни похож на ветхий гобелен. Они это знали, они это допустили, и жили с этим, как соучастники преступления, в богатстве и спокойствии. Возможно, они время от времени про нее говорили, напряженно и смущенно, и их бескрайнее самодовольство колыхалось, как океан под натиском шторма, обнажая рифы памяти и тревоги. Или, может, по приказу какого-нибудь патриарха, ее имя произносили только шепотом.

В любом случае они ее бросили, сочтя такую стратегию лучшей.

«По крайней мере, у нее есть пес».

Забавно: про пса он совсем забыл.

## Глава шестнадцатая

Когда они вернулись, его императорское сиятельство Джирал Химран II как раз устроил казнь предателей в Палате разоблаченных секретов.

По приказу Арчет Анашарала все равно доставили во дворец. Она знала императора с той поры, как он был мальчишкой, следила за его восшествием на трон – по-видимому, с меньшим количеством иллюзий, чем у остальных придворных, потому что лишь ее не шокировали начавшиеся чистки, – и она знала, что он потребует встречи с Кормчим, как только услышит о нем.

Может, даже казнь отложит.

Поэтому она – пусть и без воодушевления – отправилась прямо в Палату по украшенным статуями мраморным коридорам Салакского крыла императорской резиденции. Она шла, углубляясь в недра дворца, навстречу крикам, а жажда кринзанца резала нервы словно ножами. Гладкие стены стремящегося вперед коридора изгибались, мерцая тусклой роскошью – большей частью в приглушенных нефритовых и янтарных тонах, но кое-где виднелись яркие медные или черные прожилки, и повсюду были натыканы военные трофеи: картины и скульптуры, привезенные со всех уголков Империи, расставленные по нишам или прибитые к стенам в местах, которые для этих целей не очень подходили.

От полированного камня эхом отражались вопли и мольбы о пощаде, обгоняя друг друга посреди коридоров, кидаясь на Арчет из засады за углом, словно призраки побежденных мертвецов, каким-то образом застрявшие в мраморном сердце уничтожившей их империи.


Салакские каменщики и архитекторы, построившие Палату разоблаченных секретов – так гласила история, – совершили тихое самоубийство, выяснив, для какой цели используют их творение. Арчет тогда была ребенком и не знала наверняка. Когда она выросла, заподозрила куда более прагматичную подоплеку этой байки: его императорское сиятельство Сабал Химран I приказал убить мастеров, чтобы никто никогда не разузнал, какие архитектурные уловки и тайны они с такой любовью вложили в то, что построили.

«Он точно был на такое способен, этот злобный старый ублюдок».

Сабал Завоеватель – первый из Химранов, кто действительно заслужил называться императором. Он умер, когда Арчет была подростком, во время подавления какого-то бунта на восточных окраинах пустыни. Но она помнила, как он поднимал ее, малышку, и какое было выражение на его ястребином лице: словно девочка в его руках – невероятно ценная ваза, которую можно разбить об пол одним быстрым и жестоким движением, пока все отвлеклись.

Много лет спустя она спросила об этом отца, когда скорбь, вызванная смертью матери, выволокла воспоминание из глубин памяти. Но Флараднам и сам был сильно опечален, поэтому обсуждать Сабала – да и любые другие темы – не хотел, отделываясь горькими односложными ответами. «Он бы не посмел, – вот и все, что Арчет удалось вытянуть из него. – Мы были ему нужны – мы всегда и всем были нужны, как и сейчас. Вся эта долбаная династия опирается на нас, как на костыль. И Сабал знал, что я вырвал бы его сраное смертное сердце, если бы он тронул хоть волосок на твоей голове».

Флараднам пережил свое горе и в конце концов задвинул его в дальний угол – или, по крайней мере, научился игнорировать в течение длительного времени, но они так по-настоящему и не обсудили Сабала. Жестокости, случавшиеся на заре Империи, были неразрывно связаны в его сознании со смертью Нантары, и стоило этой теме всплыть в разговоре, как он тотчас переводил беседу в другое русло. И потом, была еще эта «долбаная династия», о которой стоило побеспокоиться – Арчет подросла достаточно, чтобы ее допустили в Совет Капитанов и дали собственную роль в незаметном управлении ихельтетскими делами, которое служило кириатам миссией, средством для достижения иных целей или просто увлечением. Отец снова и снова повторял, что у них есть важные дела.

Так что забудем Сабала Завоевателя, ибо на трон взошел его сын – Джирал I, неуверенный в себе вежливый мальчик, с которым маленькая Арчет играла в пятнашки в садах и коридорах Ан-Монала и во дворце в Ихельтете. Его авторитет владыки был далек от гарантированного. Флараднам и Грашгал потратили десятилетия на подавление узурпаторов, укрепление границ и законов, выковывая из новенькой Империи инструмент, хотя бы отчасти годный для постоянного руководства политикой в регионе, и закаляя его.

А после Джирала I был Сабал II – определенно, реинкарнация деда, жестокого и проницательного, блестящего полководца. В Ан-Монале все вздохнули с облегчением и отступили, дав ему возможность вдосталь помахать мечом.

Потом пришел Акал Великий – наверное, лучший из всех.

И вот настал черед Джирала II. За грехи Арчет он достался ей одной. Иногда она спрашивала себя – как сейчас, – отчего бы не плюнуть на все?

Но старые привычки умирают с трудом.

Она одолела последний поворот коридора с его стенами из молочного, испещренного прожилками камня – в лицо ударили по-настоящему громкие пронзительные вопли, ей едва удалось не вздрогнуть, – и, пройдя под тяжелым мраморным изгибом входной арки, вышла на Выступ Чести.

Участники казни заметили ее прибытие не сразу – все внимание было сосредоточено на деле, и с учетом того, какие звуки издавали осужденные, она могла въехать на боевом коне в полном доспехе и все равно остаться незамеченной. Она насчитала около двадцати человек в общей сложности: палачи и подмастерья в мрачных серо-фиолетовых нарядах своей гильдии, пара судей в мантиях, следящих за исполнением приговора, и несколько аристократов с крепким желудком, которым захотелось выслужиться перед императором.

Палата разоблаченных секретов.

В других обстоятельствах это помещение можно было бы признать блистательным и красиво обустроенным. Выступ Чести был одним из трех тупых мраморных «языков» – Честь, Жертвенность, Мужество, старая триада ценностей ихельтетских конных племен, – которые выдавались из стен закрытого круглого бассейна пятидесяти ярдов в поперечнике через равные промежутки. Солнечный свет падал сквозь искусные отверстия в высоком куполе потолка – мрамор сверкал и блистал там, где его касались лучи. В других местах на стенах мерцали отблески воды, прохладные волнистые узоры из света и тени. Обычно в центре водоема стоял на якоре плот с шатром из редких пород древесины и шелка – личное пристанище императора, куда можно было добраться лишь на лодочке, управляемой шестом, потому что ни один пловец не выжил бы в этих водах.

Но сейчас плот был прочно пришвартован к Выступу Жертвенности, подальше от казни. «Ну да, кому охота испачкать в крови шелковые навесы. Стирай их хоть целую вечность, все равно пятна останутся». А четверо из приговоренных предателей – трое мужчин и женщина – достаточно удалились от Выступа Чести на плотиках для казни и дрейфовали дальше.

Арчет пыталась не смотреть на происходящее. Она сосредоточилась на спине Джирала, чей роскошный императорский плащ, охряно-черный, выделялся на матовом фоне палаческих одежд. Она сдержала дрожь и поклялась себе, что больше никогда не попытается так резко порвать с крином.

– Мой повелитель.

Безнадежно – ее слова потонули в воплях пятого приговоренного, который рвался и метался, пока его пытались приковать к последнему плоту. Арчет вдруг похолодела: этот человек был ей знаком. Хотя под следами плети и раскаленного железа, под маской ужаса, исказившей лицо, было трудно разглядеть…

Она откашлялась – в горле будто застрял комок – и попыталась еще раз, повысив голос:

– Мой повелитель!

Джирал повернулся. Тяжелый шелковый плащ скользнул по мраморному полу. Красивые черты императора слегка затуманились, лоб был нахмурен, как у человека, вынужденного разбираться в бухгалтерских книгах, хоть и не испытывающего особой любви к этому делу. Но в голосе не было напряжения. Он привык к подобным зрелищам.

– Арчет, вот и ты. Мне сказали, что ты скоро прибудешь. Но – как видишь – я сейчас немного занят.

– Да, сир. Я вижу.

Последний плот для казни был старым, серым и покореженным из-за многократных погружений; пластины, которыми к нему крепились кандалы, покрывала оранжевая, будто лишайник, ржавчина. Плот выглядел – не в первый раз подумала Арчет – щедрым клиновидным куском сыра с плесенью: широкий в верхней части, чтобы голова жертвы торчала в паре футов над водой, а в нижней суженный, чтобы скованные и кровоточащие ноги оставались погруженными в воду.

Обитатели бассейна были умны – Махмаль Шанта клялся, что однажды видел, как они использовали тактику заманивания, охотясь на тюленят у пляжей Ханлиагской Россыпи, – и они знали, что звук подводных гонгов свидетельствует о начале казни. Уже утром должны были проникнуть сюда через узкие отверстия в основании Палаты и с той поры ждали где-то под поверхностью воды.

Они должны были изголодаться к тому моменту, как первая доска упала в воду.

И Арчет поняла, что больше не может бороться с порочным желанием, не может отводить взгляд. Она посмотрела на воду – туда, где уже плавали четыре доски с их жутким, вопящим, красным и скользким, извивающимся грузом.

В дикой среде черный ханлиагский осьминог обернул бы щупальца вокруг такой большой добычи и затащил ее поглубже, чтобы утопить и разобраться без спешки. Но с плавучими досками и кандалами твари ничего не могли поделать, поэтому оплетали плотики, рвали прикованных людей щупальцами с неистовой силой, неуклюже кусая клювами. Кожа сходила пластами, а с нею – большие и малые куски плоти, под которыми в конце концов обнажались кости. Рвались кровеносные сосуды – у некоторых везунчиков крупные, что приводило к смерти. Еще порой случалось, что жертва задыхалась, если щупальце или тело осьминога оказывались на лице. Но большинство ждала долгая и медленная смерть посредством хаотичного сдирания кожи и истязания плоти. Твари были размером с дворцовых гончих – иначе они не протиснулись бы через вентиляционные отверстия Палаты. И даже их совместных усилий, как правило, не хватало для милосердного конца.

Джирал наблюдал за ней.

Полукровка вынудила себя не отводить взгляд: брызги крови, взмахи щупальцев, похожих на толстые черные кнуты, мягкие пурпурно-черные тела, гроздьями присосавшиеся к доскам и плоти или ползающие по ним. Вот человеческий глаз, распахнутый немыслимо широко, вот разинутый рот – толстое щупальце его заслоняет, но лишь на миг, и когда преграда уползает, жертва вопит, вопит, во…

Она повернулась, чтобы встретиться взглядом с Джиралом. Нацепила маску небрежного самообладания и сосредоточилась на ней. «Потихоньку, Арчиди, потихоньку». Посмотрела ему в глаза и ощутила остроту момента, словно тот был ножом, приготовленным для броска. Военный трюк: сдвинь посторонние шумы прочь, на край восприятия, как боль от незначительных ран, если битва требует собранности.

Джирал нетерпеливо взмахнул рукой.

– Ну?

– Мы нашли нового Кормчего, мой повелитель. Он сообщает об угрозах городу и Империи.

– Новый Кормчий? – Брови Джирала взмыли вверх. – Новый?!

– Именно так, мой повелитель.

Джирал снова посмотрел на последнего осужденного, который еще бился в руках тюремщиков, пока те заковывали его в кандалы. Кажется, император о чем-то размышлял. Затем он снова перевел взгляд на нее.

– Арчет… ты же не пытаешься спасти от казни своего старого приятеля Санага, верно?

«Вот оно что».

Окровавленное вопящее лицо сменилось в ее памяти другим, будто кто-то жестко вправил вывих. Бентан Санаг. Ну, конечно, в темнице его обрили, и от страданий он выглядел измученным. Впрочем, он не был ей «приятелем» – они знали друг друга лишь косвенно, через Махмаля Шанту и Гильдию кораблестроителей. Громкоголосый идеалист, блестящий мастер своего дела, что, скорее всего, и сохранило ему жизнь во времена правления Акала, но, в отличие от Шанты, ему всегда не хватало инстинкта самосохранения. Он нравился Арчет, пару раз им удалось хорошо поболтать и развлечь друг друга на приемах. Но она давно знала, что его дни сочтены, и держалась на расстоянии.

– Ибо Пророк свидетель, – продолжил Джирал с мученическим вздохом, – его славная женушка написала каждому придворному, с кем ему случилось поделиться взяткой, пытаясь смягчить приговор. Мы тут по уши увязли в пергаментах со следами слез. Ты, наверное, тоже есть в списке.

Он ошибался. Наверное, отстраненность Арчет не прошла незамеченной. «Нет смысла привязываться к людям, – с горечью сказал ей пьяный отец однажды ночью, через пару месяцев после смерти матери. – В один распрекрасный момент они берут и умирают!» Или, может, дело в ее черной коже, глазах и вулканической родословной.

«Или ты пропустила письмо, Арчиди. Обдолбалась кринзанцем, предавалась мрачным думам в Ан-Монале, пряталась в пустыне…»

– Я не знала, что Бентана Санага осудили, мой повелитель, – сказала она ровным голосом.

– Нет? – Джирал уставился на Арчет, как ей показалось, с раздражением. – Не знала?

– Нет, мой повелитель.

Вопли. Эти вопли…

Внезапно Император Всех Земель закатил глаза и прорычал:

– Ох, перережьте наконец ему глотку.

Палачи застыли. Переглянулись. Санаг почти высвободил одну руку.

– Повелитель?.. – осмелился переспросить один палач.

– Ты меня слышал. Хватит тратить мое время, пытаясь приковать его и спустить на воду. Просто перережьте горло, я это засвидетельствую, и мы все отправимся куда-нибудь, где не так… шумно.

Они опять переглянулись. Беспомощно пожали плечами. Санаг тоже застыл, затих, хотя другие приговоренные продолжали кричать. Было трудно разглядеть выражение его лица.

– Ну? Что же вы медлите?

– Да, мой повелитель! – Старший палач встал по стойке «смирно». Обнажил кинжал милосердия, подошел к Санагу и присел у его головы, в то время как остальные прижали руки и ноги к доске. Арчет в последний раз заметила окровавленное лицо, поймала непостижимый взгляд, а потом массивная рука палача заслонила обзор. Она не увидела, как клинок рассекает плоть Санага. Но на серое дерево хлынул поток крови, а брызги запятнали пронизанный медными жилами мрамор почти у ее ног.

Джирал окинул взглядом собравшуюся компанию и кивнул.

– Хорошо. Молодцы. – Над водой все еще раздавались пронзительные крики, безумное эхо металось среди мраморных стен, наполняло воздух, выискивало уши с упорством роя жалящих насекомых. Джиралу пришлось повысить голос: – Ну что ж, вот и все – можно уходить. Спасибо всем, вы свободны. Керншал, пусть кто-нибудь здесь приберется.

Придворный мрачно кивнул. Джирал уже отворачивался от него.

– Что ж, Арчет, пойдем взглянем на твоего Кормчего?

– Да, мой повелитель. Благодарю.

– О, забудь, – с кислым видом отозвался Император Всех Земель. – С превеликим удовольствием.

Они вышли. Пронзительные крики неслись им вслед.


Следуя инструкциям Арчет, Анашарала разместили в Садах королевы-супруги. Это была пристройка к верхним уровням дворца, которой почти не пользовались с той поры, как одиннадцать лет назад любимая третья жена Акала умерла при родах, – тихое, почти забытое пространство с пыльными колоннадами и пальмами, шуршащими на ветру и похожими на призраков белыми статуями в салакском стиле, стоящими тут и там. Внутренние части были окутаны тенями и выглядели таинственно, словно заброшенные руины, а не элементы большого строения. Тропинки посреди зарослей никто не подметал, их покрывали опавшие листья, а кроны самых больших деревьев простирались над головой, творя лоскутное одеяло из теней. Хорошее место для встреч вдали от любопытных глаз. По доброй воле сюда никто не наведывался: некоторые говорили, что призрак королевы-супруги под вуалью еще можно увидеть в определенные ночи: она бродит по садам с завернутым в прозрачную ткань окровавленным мертворожденным ребенком в руках.

Пройдя сады насквозь, гость попадал на залитую солнцем белокаменную террасу с балюстрадой, увитой плющом с розовыми цветами. Там были широкие гранитные скамейки, другие статуи и длинные выступающие балконы. Оттуда открывался вид на запад, где город был как на ладони, а над широкими водами эстуария разливалось солнечное сияние.

Кормчего поместили на центральную скамью у балюстрады среднего балкона. Рядом неуверенно стоял на страже отряд Трона Вековечного. Гвардейцы напряглись, увидев, кто идет. Их командир шагнул вперед.

– Мой повелитель, я…

– Расслабься, Ракан, это всего лишь мы. Не веди себя, как на параде.

– Да, мой повелитель. – Арчет и впрямь казалось, что Нойал Ракан в последнее время ведет себя слишком неестественно, будто доставшийся от брата пост – шлем и мундир, которые ему велики. Время от времени ей становилось жаль парня. Он был совсем молодой и скорбел по-детски, всей душой. Но последние семь лет он служил в личной гвардии императора, а полковые обычаи Трона Вековечного, корнями уходящие в семейные традиции конных кочевников, были в этом смысле однозначны.

– Вот наш новый металлический друг, да? – Джирал обошел вокруг Кормчего, глядя на него искоса и с любопытством. – Должен заметить, внешне он не особенно впечатляет.

– Не презирай нищего и седого калеку на углу, – с сарказмом процитировал Анашарал. – Ибо кто знает, какие имения и королевства он когда-то называл своими. Жизнь – долгий сон, конец которого нам неизвестен, и, быть может, этот нищий – лишь предчувствие, удачное предупреждение, коему еще можно внять.

– О, так он и Писание знает. – Император пожал плечами. – Впрочем, они все его знают, верно? Что ж, Кормчий… Мне сказали, ты хочешь меня о чем-то предупредить?

– Не тебя лично, Джирал Химран. Твой народ.

Долгая пауза. Ракан и остальные гвардейцы демонстративно глядели в сторону. Арчет еле сдержала ухмылку.

– Я обязательно все передам. – В голосе Джирала звучали резкие нотки. – А теперь, может, ты расскажешь мне, в чем дело?

– «Предупреждение» – не самое подходящее слово. Лучше рассматривать это, как тактическую возможность. Шанс опередить противника.

– Ты говоришь о Лиге?

– Вовсе нет. Я говорю о том, по сравнению с чем ваши с Лигой пограничные споры покажутся жалкими детскими драками, какими они всегда и были. Я говорю о тьме из легенд; буре, что рождается прямо сейчас; давным-давно похороненном кошмаре, который вот-вот разбудят. Я говорю о конце твоей империи, Джирал Химран.

Так что лучше присядь рядом и выслушай меня.

## Глава семнадцатая

В баре он купил двум матросам еще по стаканчику и велел возвращаться на корабль – перетаскивание тяжестей не требовалось. Они не слишком расстроились. Заглотили выпивку, вытерли рты и, по-матросски лаконично кивнув напоследок, исчезли. Сам Рингил пить не спешил: он уперся локтем в стойку и пытался сделать так, чтобы помещение перестало время от времени расплываться. Недолго наблюдал за сытыми клиентами, пытаясь пробудить в себе хоть каплю неприязни к ним, но душа к этому не лежала. На самом деле ему хотелось лечь и заснуть.

«Ну да, ну да. Раз такое дело, зад в седло, и поехали, Гил».

Он оттолкнулся от барной стойки – простое движение оказалось неожиданно трудным, – заплатил за выпивку и направился к двери. Вышел на улицу, недолго постоял в переменчивом свете факелов. По другую сторону с фасада храма на него скалился Хойран. Рингил криво ухмыльнулся в ответ божеству, перевел дух и тряхнул головой, как промокший пес. Улица в ответ качнулась, словно призывая к падению. Рингил с трудом удержал равновесие, выждал, пока все снова не улеглось, и пустился в путь по наклонной булыжной мостовой, шаг за шагом.

Нужно добраться до гавани. Подняться на борт «Милости Королевы болот».

К этому времени Эрил должен был вернуться в таверну, где они остановились, решить вопрос с продажей лошадей за любую цену, какую можно получить так быстро и так поздно. А когда взойдет солнце и у Пестрых ворот поймут, что ждать бессмысленно, «Милость Королевы болот» будет далеко в море, никто ее не догонит, и ему не придется планировать дальнейшее бегство.

Каюта, койка и выход в море на рассвете, пока он спит.

Это было похоже на маяк, зовущий его.

– Рингил Эскиат!!!

Он резко повернулся. Запоздало сообразил, что имя – ловушка.

«Дурень, дурень, какой же я идиот…»

– Так, так, так. – Венж, наемник с топором, стоял по другую сторону перекрестка, свирепо оскалив зубы в подобии улыбки. У него за спиной виднелись очертания полдюжины или больше головорезов. – Я так и думал, что не очень этот акцент похож на ихельтетский. Так и думал, что эта морда мне знакома.

«Война, война, мать ее, война». Он когда-нибудь перестанет встречаться с людьми, знающими его в лицо по какой-то кровавой стычке?

– Послушай… – неуклюже начал Рингил.

– Это ты послушай. – Венж сплюнул. – У меня еще есть родня в Трелейне, и она всякое рассказывает. Рингил Эскиат заделался черным магом, обратился против собственной семьи. За его голову назначена награда – за освобождение рабов и убийство торговцев. И внезапно у нас колдун-северянин с мечом грабит караваны рабов. Не нужно особого ума, чтобы понять, что к чему.

– Повезло тебе, – тихо сказал Рингил.

Кажется, за спиной Венжа кто-то добродушно рассмеялся. Впрочем, это не поможет, как дойдет до дела. Он выпрямился и попытался принять грозный вид.

– Ты уверен, что хочешь этого, егерь?

В глазах охотника за головами что-то блеснуло.

– Кто старое помянет…

– Да что ты говоришь. Я могу притвориться, что ничего не случилось, Венж, ты тоже. Просто повернись и уйди.

– Просто уйти. – Тон охотника был небрежным и насмешливо-рассудительным, будто он и впрямь обдумывал идею. Внутри у Рингила все сжалось. – Да, мы это можем – верно, парни? Возьмем и уйдем… от двадцати пяти тысяч флоринов награды. Конечно, почему бы нет?

– Их пятнадцать.

Венж усмехнулся.

– Один хрен, и так сойдет.

Одобрительный рык за его спиной прозвучал как прибой. Значит, выхода нет. Рингил размял пальцы правой руки. Просчитал углы атаки, чувствуя себя безнадежно слабым. Воспоминание о сражении в лагере Снарл, случившемся всего-то этим утром, поблекло, как невероятная мечта о скорости и мощи, байка старого солдата о юности и славе, которых никогда не было. Ему придется обнажить Друга Воронов, потому что драконий кинжал против этой компании не поможет. Их слишком много, они слишком круты. А к тому же, мать их за ногу, еще и слишком близко…

Венж прочитал его мысли по лицу и кивнул.

– Ну что, сдашься? Или нам придется подрезать тебе поджилки и тащить волоком.

«Пошло все на хрен. Пусть они тебя убьют».

Но он знал – не выйдет. Не в его нынешнем состоянии и не с таким численным перевесом. Перспектива колоссальной награды заставит людей Венжа пойти на любой риск и принять любые раны, лишь бы взять его живым. Они возьмут в тиски, навалятся толпой, и рано или поздно…

Он потянулся за Другом Воронов.

Движение вышло лихорадочным и быстрым – Рингил понукал собственное тело, как мог.

И тотчас стало ясно, что он все испортил.

В том, как он схватился за эфес и неуклюже потянул клинок из ножен, сквозила истина. Это были усталые и лишенные изящества движения человека, который не хочет драться. Венж просек, в чем суть, едва Рингил начал маневр. Он завопил и прыгнул, пытаясь схватить противника за правую руку, прежде чем тот успеет опустить клинок, приняв защитную стойку. Рингил неуклюже увернулся, пнул и не промазал. Охотник за головами взвизгнул и упал, растянулся на мостовой. Он лежал и сыпал ругательствами, а его приятели бросились в атаку. Их оружие блеснуло в темноте.

Рингил очертил Другом Воронов унылую дугу и сумел блокировать первый меч. Зазвенела сталь, но от удара он пошатнулся. Притворился, что это был рывок назад, попытался отвоевать пространство для сражения. Не повезло: они напирали, как свора возбужденных псов. Он низко взмахнул мечом, пытаясь их отпугнуть, но ребята были тертые калачи: они с ухмылками пропустили финт и снова ринулись в атаку. Рингил парировал, как мог. Позади толпы Вендж встал на ноги, вынул топор и орал нечто воодушевляющее.

Что-то стальное прорвалось сквозь оборону – он не увидел что и как, но почувствовал, как от удара в левое колено онемела нога. Затем подогнулась, и выпрямить ее он не смог. Друг Воронов дрогнул. Он увидел чью-то изборожденную шрамами физиономию с глумливым оскалом. Его схватили, вывернули запястье; кто-то ринулся вперед и сильно, быстро – раз-два! – ударил его в солнечное сплетение. Он мог выдержать первый удар, но от второго рухнул на колени, словно олень, подбитый из пращи. Качнулся, успел заметить, что потерял Друга Воронов, и упал на бок, со скрипом выпустив воздух из ушибленных легких. Кто-то ударил его ногой по голове; другой рассмеялся и сплюнул на мостовую рядом с его лицом. Он услышал далекий голос Венжа: охотник за головами за что-то отчитывал своих людей.

– По-вашему, я похож на гребаного раба?

Нет, это не Венж. Голос был пустым и невыразительным, и, казалось, исходил из пустоты прямо над ухом Рингила. Он повернул голову, взглянул вверх. Ничего не увидел. Но остальные тоже это услышали: возбужденный шум их голосов внезапно утих.

– Какого хрена?.. – произнес кто-то.

– По-вашему, я похож на гребаного раба?

Что-то шевельнулось во мраке ближайшего переулка. Рингил, по-прежнему еле дыша, не мог разглядеть, что там такое.

– Эй! – Венж шагнул вперед. Его сапоги оказались прямо перед лицом Рингила, который корчился на мостовой, как червь. – Это не твое собачье дело, приятель. Спрячь клинок и уматывай, пока цел.

– По-вашему, я похож на греб…

– Да заткнись ты наконец!

– Лучше беги, – произнес другой голос, на противоположной стороне улицы. Рингил ощутил, как от него веет холодом, но был так одурманен, что не понял почему. – Лучше беги.

– Ну все, – мрачно сказал Венж. – Я тебя предупредил.

– На болотах, – произнес третий голос, такой же холодный и равнодушный, как первые два, – ветер пахнет солью.

Звуки шагов, раздающиеся непонятно откуда. Свист меча в ночном воздухе. Один из людей Венжа выдал поток ругательств, но в его голосе звучал просыпающийся ужас. Рингил отчаянно крутил головой, пытаясь что-нибудь разглядеть. Кажется, слева во тьме виднелась черная фигура.

– Шли бы они все на хуй, – сказал третий голос, и Рингил вздрогнул всем нутром: он внезапно вспомнил, где слышал эти слова.

Вендж взревел:

– Иди сюда, ты, ублюдочный…

Что-то темное пришло в движение во мраке. Будто вихрь налетел с трех сторон на компанию охотников за головами.

Раздались жуткие вопли. Рык Венжа внезапно превратился в завывание кастрата.

И горячие, влажные брызги полетели во все стороны, словно начался один из ливней, которые в сезон дождей случались в Трелейне. Ощутив их на лице и брусчатке рядом с собой, Рингил смутно осознал: кровь.


Он пришел в себя, задыхаясь от вони опорожненного кишечника. Закашлялся, перевернулся на брусчатке и наткнулся на еще теплый труп, что было знакомо. Колено болезненно пульсировало, недалеко шумело море. На пару мгновений Рингил растерялся, запутался в старых воспоминаниях – подумал, что еще лежит среди убитых на побережье Раджала. Охваченный паникой, подавил рождающийся в горле кашель. Сердце бешено забилось. Если Чешуйчатые рыщут по волнорезам в поисках выживших…

Нависшая громада здания на углу, булыжная мостовая. Слабый свет уличных фонарей. Рингил моргнул. Воспоминания нахлынули во всей уродливой красе.

«Больше никаких Чешуйчатых, Гил. Мы их всех убили, вспомнил?»

Он с трудом сел. Кашель накинулся с новой силой, сдержать его не удалось. Рингил сдался, и его грудную клетку сотрясли такие спазмы, что пришлось опереться на труп, пока они не прекратились. Когда приступ закончился, в горле остался мерзкий кислый привкус. Он харкнул, сплюнул, вытер рот и огляделся по сторонам.

Не побережье Раджала, конечно; однако тот, кто здесь потрудился, мог бы преподать Чешуйчатому народу урок свирепости. Приятелей Венжа раскидало по круто уходящей вниз улице – куски мяса, лужи крови… Труп, на который опирался Рингил, лишился обеих ног ниже коленей и одной руки. Другие выглядели хуже. Он заметил тело, разорванное надвое пониже грудной клетки, и другое – превращенное в груду маловразумительных ошметков, будто над ним поработал мясник. Сам Венж полулежал у стены: глотка выдрана, глаза слепо уставились на собственные потроха. Обеими руками он по-прежнему крепко сжимал топор. Прочее оружие валялось на мостовой, бесхозное – впрочем, нет, кое-что сжимали руки, отделенные от тела.

Над улицей висел слабый запах опаленной плоти и металла. Так воняло на рынке рабов, где клеймили людей.

– Интересно, – пробормотал Рингил, большей частью для того, чтобы не слишком задумываться об увиденных мельком спасителях. Он похлопал труп по уцелевшему плечу и оперся на него сильнее, помогая себе встать. – И очень кстати. Думаю, я…

– Эй!

Посреди улицы маячил Клитрен, запыхавшийся от бега. На лице охотника за головами пятнами дешевой краски проступило неприкрытое изумление, пока он обозревал последствия бойни. Потом он схватился за меч на поясе. У Рингила екнуло сердце: ну вот, все кончено, сейчас Клитрен его прикончит, не дав отыскать Друга Воронов, не говоря о том, чтобы выставить защиту. Он встретил взгляд охотника за головами и осознал, что отупело качает головой.

«Хватит, хватит…»

– Клянусь яйцами Хойрана, Шеншенат. Кто это сделал?

– Я… э-э-э… – Тут Рингил внезапно повалился вперед, и Клитрен, отпустив рукоять клинка, метнулся вперед как раз вовремя, чтобы подхватить его и удержать от падения. Каблуки сапог Рингила скользили по брусчатке и царапали ее; он искал опору, но ноги вдруг сделались как стебельки болотной травы. Охотник за головами попытался его успокоить.

– Эй, тише, Шеншенат, тише. Я с тобой.

Он осторожно опустил Рингила на землю. Ощупал, проверяя, нет ли ран. Рингил оттолкнул его.

– Я в порядке… просто порезы. Меня чем-то стукнули по голове.

Клитрен кивнул и убрал руки – в этом жесте было нечто до странности утешительное. Он присел рядом с Рингилом, продолжая разглядывать побоище.

– Видел, кто это сделал?

– Засада. Очень быстро… – пробормотал Рингил, а потом почувствовал, как надвигается новый приступ кашля, и поддался ему, выжал из него все, что мог. Слабым кивком указал в сторону. – Вон из того переулка. Как гребаные демоны.

– Но… – Охотник за головами нахмурился. – Их, наверное, было много?

– Не видел. Не успел разглядеть, – слабым голосом произнес Рингил, не забывая про ихельтетский акцент. – Не знаю.

Клитрен огляделся и заметил Венжа. Рингилу показалось, что его губы в тот момент плотно сжались. И, кажется, в глазах что-то блеснуло.

– Так он тебя разыскал, да? Венж. Сказал, что ему понадобилось?

Нахлынувшая осторожность походила на озноб. Рингил покачал головой и двинулся наугад, прощупывая путь:

– Он меня нашел, да, в таверне, наверху. Но не сказал, что стряслось. Дескать, нечто важное. Но на нас напали раньше, чем он успел объяснить.

– В таком случае, куда вас всех понесло?

Он не вышел из роли и опять тряхнул головой, словно пьяный.

– Н-не знаю. Может, на площадь. В контору. Он казался… возбужденным.

Клитрен присел на корточки.

– Хрень какая-то. Он оставил мне записку в гостинице. В ней написано, что он возвращается в таверну, чтобы поговорить с тобой о чем-то важном. И чтобы я искал его там. Ну, я пошел туда, а мне сказали, что он отправился в гавань и велел следовать за ним. Я – в гавань, там – ни души, и какая-то пьяная причальная крыса сообщает, дескать, компания бравых парней ушла по той улице. Я даже услышал звуки битвы, но не успел добежать…

Рингил кивнул. Ночью звон стали и стоны умирающих могло унести по меньшей мере на полмили. Он начал вставать и обнаружил, что к ногам возвращается сила.

– Все закончилось так быстро, не успеешь и поссать, – честно сказал он. А потом прибавил, мысленно извинившись перед Эгаром: – Слушай, кажется, я видел копья-посохи. И кто-то завыл. Ты не слышал?

– Степные головорезы? – На лице Клитрена отразилось сомнение. – Ты думаешь? Ну да, тут работали какие-то дикари, но я не слыхал про маджакские роты в наших краях с окончания войны. И никого из них в городе не видел.

– Может, мне показалось. Я же по башке получил. – Рингил побродил туда-сюда в поисках Друга Воронов и обнаружил его в луже крови. Вытер, как мог, тряпкой, которую подобрал с трупа, неуклюже засунул обратно в ножны на спине. Проверил, не выпал ли драконий кинжал из рукава, и немного ослабил крепление. Окинул улицу взглядом – нет ли свидетелей?

– Твою мать, Венж. Как же так.

Клитрен стоял около трупа охотника с топором и пристально смотрел на него. Когда Рингил подошел и встал чуть сзади, Клитрен бросил на него машинальный быстрый взгляд – привычка, выработавшаяся за годы сражений, – а потом опять погрузился в мрачные раздумья над павшим товарищем. Ссутулился, будто подставляя затылок. Рингил понял, что медлит.

– Ты давно с ним знаком?

Клитрен пожал плечами.

– Четыре… нет, пять лет. Для нашего дела это долго, верно? Он сюда приехал из Трелейна за киской, в которую втрескался, пока носил мундир. – Клитрен присел, чтобы быть лицом к лицу с трупом. Вздохнул и подпер подбородок кулаком. – Иногда он бывал высокомерным маленьким засранцем. Но в заварушке лучшего товарища за спиной и придумать нельзя. Он пару раз точно спас мне жизнь.

– Значит, мы теперь не отправимся к Пестрым воротам.

– Нашему плану все равно каюк. Ты разве не слышал? – Клитрен поднял голову и взглянул на Рингила. – Я думал, слышал. Он не мог об этом не услышать – может, потому и заторопился куда-то…

Сердце Рингила забилось чуть быстрее.

– Что я должен был услышать?

– Мы получили весточку из Крепости. – Охотник за головами произнес это почти равнодушным тоном, словно ему было все равно. Он не сводил глаз с ран Венжа. – Никто не выйдет за пределы городских стен до новых распоряжений. Говорят, у некоторых рабов из каравана, ограбленного вчера, чума.


И вот ты падаешь в разверзшуюся под ногами пропасть.

Ничего нового в этом нет. По меньшей мере последние десять лет жизни ты провел, гадая, какой конец тебя настигнет. До того ты был слишком молод и полон жизни, чтобы по-настоящему верить в собственную смерть, но война все изменила.

На войне ты привык воспринимать смерть как нечто повседневное и обыденное, кроющееся за каждым плохо рассчитанным ударом меча или неверным шагом. Беспощадный жнец был рядом с тобой в вопящем хаосе битвы, косил друзей и врагов без разбора, время от времени бросая взгляды в твою сторону и ожидая малейшего промаха или намека – дескать, устал от этого дерьма, забери меня отсюда. А после битвы жнец приходил к тебе, сытый, погруженный в тихие раздумья, скалился с застывших лиц воинов, павших в муках, маячил за спиной вместе со слабеющими криками и плачем раненых, которым никто не в силах помочь. Беспощадный жнец был твоим другом и исповедником, он желал близости – и хоть все затянулось, ты знал, что этот коварный соблазнитель рано или поздно тобой овладеет.

Просто не таким способом.

Клитрен без единого звука рухнул под ударом драконьего кинжала. Опомнившись, Рингил осознал, что воспользовался рукояткой, и хотя в коротких волосах охотника за головами виднелась кровь, Клитрен точно должен был выжить, чтобы вновь сразиться с кем-нибудь. Наверное, в этом был смысл.

Гавань. Ему срочно нужно в гавань!

Там, где в ночи тусклой полосой зажглась Лента и над морем распростерлось иллюзорное спокойствие, под которым скрывалась жажда странствий, – тихонько и нестройно плескались волны у свай и прерывисто поскрипывали, натягиваясь, причальные канаты, не позволявшие волнам унести суда. На одном конце набережной тихие пьянчуги притулились на сваленных в кучу рыболовных сетях, словно три баклана, бормоча себе под нос матросские песни и передавая друг другу флягу с вином. Рингил быстро проковылял мимо, и один из трех приятелей пьяно его поприветствовал, а двое других, более осмотрительных – или просто более трезвых, – на него шикнули. Дальше, в густой тени, которую отбрасывала стена таможни, он услышал пыхтение и гортанные ритмичные звуки: какому-то матросу отсасывали задешево. Кажется, во тьме даже собралась очередь.

Эрил, повиснув на перилах «Милости Королевы болот», курил криновый косяк. Увидев Рингила, он выпрямился, бросил сигаретку в щель между бортом и пристанью и сошел по трапу, кривясь от ухмылки. Рингил вскинул руку, предостерегая. Покачал головой.

– Лучше стой, где стоишь.

Улыбка сползла с лица Эрила. Он окинул взглядом темную пристань в поисках врагов и тихо спросил:

– Неприятности?

– Можно и так сказать. – Рингил потрясенно понял, что самое сильное из обуявших его чувств – не что иное, как смущение. – Скажи капитану, чтобы собрал команду и отчалил. Пришла пора уйти, как уходят контрабандисты.

– А наша пассажирка?

– В городе объявлен карантин по чуме, Эрил. Если вы прямо сейчас отсюда не свалите, они перекроют гавань, и уже никто не сможет удрать.

– Чума?.. – Наверное, во второй раз за все время знакомства Рингил увидел во взгляде Эрила неподдельный страх.

– Ага. Похоже, кое-кто из рабов был заражен.

Наемник из Братства все понял. Страх в его глазах сменился чем-то другим.

– Ты…

– Да. Похоже на то.

Наступило молчание, которое отдаляло их друг от друга, словно трап уже подняли и «Милость Королевы болот» двинулась прочь от берега.

Рингил заставил себя улыбнуться, но понял, что выглядит ужасно.

Эрил откашлялся.

– Мой двоюродный дядя в Парашале заразился в двадцать восьмом году. Говорят, выжил.

Рингил кивнул. У всех есть далекие дяди, которым посчастливилось пережить чуму. Это было дешевое и банальное утешение, фраза, которую произносят у постели больного, словно вручая ему потертое одеяло, которое и так собирались выкинуть.

– Ну да, – сказал он. – Такое бывает.

В маджакских землях, рассказывал Эгар, жертву чумы иной раз удавалось вырвать из когтей болезни, если племя находило – читай, в постоянной племенной суматохе степей, захватывало живьем в бою – подходящую замену, которой предстояло занять место изначального страдальца. Если парящему над больным духу чумы предлагали соответственно мужчину или женщину сравнимого статуса или крови, он забирал подношение и уходил прочь. Заболевший не просто выздоравливал, а делался сильнее, чем прежде. Часто такие люди становились вождями или даже шаманами. Подобные выздоровления, как правило, происходили в одночасье – а иной раз, если шаман пользовался благосклонностью Небожителей, и до того, как проводили обряд жертвоприношения.

«Хороший фокус, если удается его провернуть».

– Мой долг… – начал Эрил.

– Аннулирован. Я попросил тебя помочь швырнуть горящую головню в Эттеркаль, и это неплохо получилось. Хватит, больше не надо убивать работорговцев.

Головорез из Братства не сдержал проступившее на лице облегчение. Он взмахнул рукой, и жест вышел неуклюжим.

– Я… э-э-э… продал лошадей.

– Хорошо. Получил за них хоть полцены?

Эрил с преувеличенным гневом помотал головой.

– Не-а, отымели меня в зад. Всего триста монет за каждую, и это вместе со сбруей. Хозяин гостиницы – тот еще говнюк, даже во сне умеет удваивать выручку. Вот, держи.

Он достал кошель, шагнул было вперед, чтобы передать, и опомнился. Остановился на трапе, как вкопанный. Рингил кивнул и протянул к нему открытую руку.

– Все в порядке. Я еще не заразный.

Эрил поколебался, затем швырнул кошель через разделявшее их пространство. Это был хороший, сильный бросок: кошель точно перелетел через край причала. От веса и удара ладонь Рингила заныла.

Они стояли и смотрели друг на друга.

– Что ты собираешься делать? – наконец спросил наемник.

Рингил взвесил кошель в руке.

– Не знаю. Может, напьюсь. Не беспокойся обо мне, Эрил. Лучше ступай и пни капитана под зад. Поднимайте паруса, пока можно.

Сказав это, он отвернулся, потому что искушение в виде подгнившего от морской влаги края трапа, лежащего на причале, было слишком сильным. «Милость Королевы болот» возвышалась в четырех футах от набережной, и стремление пересечь этот символический зазор на пути к безопасности одолевало, словно криновая жажда. Промедлив еще немного, он бы так и поступил: попытался уговорами пробиться на борт, невзирая ни на что, заслонился бы от очевидной и безжалостной истины вымученными доводами, начал врать самому себе, как делали все: «…никакая не чума, лишь сильная простуда, закончится через пару дней, когда морской воздух прочистит голову…»

И все такое.

Он скривился. Даже собственные мысли звучали умоляюще.

Рингил двинулся прочь.

Он прошел всего три шага, а Эрил уже окликнул его:

– Сир…

Он остановился. Моргнул, заслышав обращение. За последние восемь месяцев он ни разу не слышал, чтобы Эрил так с кем-то разговаривал. Обернулся.

– Чего?

– Я, э-э-э, хотел сказать… Вся хрень, которую про вас несут, ну – растлитель юношей, извращенец… Я просто хотел сказать… Всегда знал, что они – кучка лживых мудаков. Знал, что это неправда. Никакой вы не педик. – Он сглотнул. – Сир.

Рингил вспомнил, сколько раз против собственной воли поглядывал на голый зад и бедра Эрила с чувством куда худшим, чем меланхолия, когда они купались в реках по пути на юг. Вспомнил глухую боль, скрывавшуюся за похотью.

Опять заставил себя улыбнуться. С трудом.

– Ты тоже, Эрил. Ты тоже. Мы настоящие мужчины, оба. А теперь убирайся отсюда, пока не поздно. Возвращайся домой. Счастливого пути.

Он опять повернулся спиной к трапу и «Милости Королевы болот» и больше не останавливался.

## Глава восемнадцатая

Когда они приблизились к черной громадине шлюзовых ворот, лодочник втащил весла и бросил якорь. Тот плюхнулся в воду и исчез в глубине. Лодка тихонько поплыла по течению темной реки, а потом остановилась, когда натянулся якорный канат.

– Все, господа хорошие. Дальше я не поплыву.

– Мог бы хоть ближе к берегу подойти, – предложил Эгар.

Лодочник покачал головой.

– За это я рискую поплатиться не только лодкой. Цитадель несколько месяцев назад расставила охранников на той стороне, вокруг храма. Видите факелы? Если они застукают меня в такой поздний час и увидят ваши замаскированные физиономии, у-у-у… Понятно, какие выводы они сделают, да?

Он любезно улыбнулся обоим маджакам, словно намекая, что сам уже все выводы сделал – эй, без обид, у каждого свой способ зарабатывать на жизнь.

– И? – прошипел Харат. – Хочешь сказать, мы туда поплывем?!

– Ну, если очень хочется, можно и так. – Лодочник указал большим пальцем себе за спину. – Но вон там, на шлюзовых воротах, есть лестница. Придется прыгнуть, но я думаю, вы справитесь.

Эгар предоставил Харату возможность попробовать первым – жилистый молодой маджак, избавившийся от остатков похмелья, отлично справился, – а потом заплатил лодочнику, как договорились.

– Пару часов. Если мы не вернемся, жди. О потраченном времени не пожалеешь.

– Понял, господин. – Ихельтетец сунул монету под куртку и нагнулся, чтобы помочь Эгару пробраться на нос лодки. – Удачного вам вечера.

– Ага, и тебе того же.

Он прыгнул – вышло неуклюже, тяжелая веревка с узлами, висевшая на плече, потянула в сторону. Он ухватился за лестницу одной рукой, но крепко и повис, пыхтя от усилий, а потом качнулся, чтобы не болтаться туда-сюда, словно дверь сарая, и нащупал ногой ступеньку. Перевел дух – влажный воздух пах смолой, – а потом начал тихонько подниматься туда, где припал к верхней части шлюзовых ворот Харат, одетый в черное, как грабитель, и с лицом, вымазанным угольной пылью. Ишлинак еле заметным кивком указал на берег.

– Четверо, – пробормотал он. – Как и раньше. Двое делают обход периметра, двое стерегут ворота, потом меняются. Все слепые пятна там, где и были. Я Алнарху говорил, но он не захотел слушать. «Мы маджаки, никто не посмеет», то да се. Мудак.

Эгар уставился на зубчатую громаду храма, вокруг которого вырубили всю растительность; на мерцающее и порывистое пламя жаровни у передних ворот и фигуры двух стражников подле нее. Ярдов сорок, самое большее – пятьдесят. Он проследил за ярко-желтыми пятнышками факелов, что двигались по темной стене, огибая левый угол, и за двумя смутно видимыми силуэтами, державшими эти факелы в руках. Проверил ножи и понадеялся, что не придется ими воспользоваться. Убийство других маджаков было тем, к чему он не привык – даже если речь об ишлинаках.

– Ну, лады, поверю тебе на слово. Вперед.

Они пробирались как крысы: быстрыми, целеустремленными рывками, осторожно балансируя на верху шлюзовых ворот толщиной в полторы ступни. Пульс Эгара ускорялся с течением ночи. Он вдруг понял, что широко улыбается. Факелы замерли на фасаде храма, обращенном к реке, и Харат впереди него резко остановился. До земли десять футов – незаметно не спрыгнешь, да и момент неподходящий. Они присели в ожидании.

– Скоро двое других начнут двигаться, – предупредил ишлинак. – Сейчас они будут друг другу жаловаться на жизнь, все четверо, как в «Голове ящера» перед тем, как вышибалы вышвыривают засидевшихся посетителей. За левой стороной вообще никто не наблюдает. Вон там… видишь куст на углу, мимо которого они сейчас прошли? Это королевский терновник, через него ничего не видно даже днем. Беги туда и жди.

Факелы достигли ворот. Два вновь прибывших стали четкими силуэтами на фоне горящей жаровни. Приглушенные разговоры басом, смех – звуки отражались от храмовых стен нечетким эхом и плыли над водой. Ритм разговоров был маджакский. Свет факелов качнулся, а потом…

– Сейчас! – резко бросил Харат. – Иди!

Прыжок со шлюза, резкое падение во тьму, от удара о землю что-то тихо хрустит под ботинками, а потом – бежать со всех ног. Сорок ярдов – ерунда, Драконья Погибель, ну же, пошевеливайся. Позади раздавалось быстрое шуршание шагов Харата, который не отставал. Факелы трепетали, удаляясь вдоль стены, в правую сторону от ворот. Эгар добежал до королевского терновника и присел за кустом, стараясь дышать не слишком тяжело. Харат пристроился рядом.

Голоса стихли.

Воцарилась напряженная тишина.

Харат прошептал Эгару на ухо:

– Они нас заметили?

Эгар покачал головой, предупреждающе вскинул палец: «Понятия не имею, заткнись». Прищурившись, вгляделся в темноту, пытаясь рассмотреть детали. Положил руку на нож на поясе.

Раздалось тихое бормотание. Фигуры у жаровни зашевелились. Кто-то расхохотался. Эгар расслабился, убрал руку с ножа. Харат отодвинулся от него, но остался в низкой стойке, готовый ко всему.

– Вдоль левой стены, – прошептал он. – Следуй за мной, ищи трещину.

И они снова пустились бежать, как призраки во мраке. Достигли затененного края стены, промчались вдоль нее сквозь темноту. Харат обнаружил трещину, подтянулся и без труда оторвался от земли. А маленький засранец был хорош. Эгар отставал от него всего на восемь секунд, но к тому моменту, когда он добежал до трещины, юноша уже был в восьми футах от земли.

«Завидуешь, Драконья Погибель?»

Он выкинул это чувство из головы и ощупал трещину. Кривой разлом в каменной кладке шел снизу вверх; он был шириной примерно в четыре пальца, и неровные края сгладились со временем. Ничего удивительного, ведь постройка очень старая. Такие трещины встречались по всему городу – везде, где стояли здания, возведенные до той страшной поры, когда Утонувшие Дщери Ханлиага проявили свою вулканическую злобу, от чего земля вздрогнула, а небо над Ихельтетом почернело. «Чересчур удобной ее не назовешь, – рассудительно поведал ему Харат. – Опереться не на что, но можно воткнуть пальцы, если очень надо…»

На дальнем конце стены показался свет факелов.

Эгар ухватился обеими руками за края трещины, воткнул ноги в нее же и, распростершись на стене в виде перекошенной буквы V, подтянулся вверх. Камни впились в пальцы ног – ботинки с мягкой подошвой, которые он надел по такому случаю, были тонкими, а еще ему приходилось направлять ступни почти вертикально, чтобы они поместились в узкой трещине. Факелы показались из-за угла, и два охранника продолжили путь вдоль стены в дружелюбной тишине. Видимо, исчерпали темы для трепа. А он был по-прежнему менее чем в десяти футах от земли. Если один из них потрудится взглянуть наверх…

Эгар вскарабкался выше, стараясь производить как можно меньше шума. Куски расколотого камня шириной в палец слегка поддавались под нажимом, чуть слышно скрежетали. «Дерьмо, вот дерьмо…» Ладони вспотели и покрылись каменной пылью. Он попытался одолеть ненадежную часть трещины побыстрее, и спешка его подвела: одна нога соскользнула, и Драконья Погибель повис на стене, развернувшись боком.

«Проклятье!»

Он просунул одну руку в трещину до конца, сжал кулак и повернулся. Неровный камень впился в плоть, когда зажатая рука приняла на себя всю его тяжесть. Он висел, стиснув зубы, в двенадцати футах от земли и пытался успокоить дыхание, а в это время внизу проходили охранники.

Шли себе и шли. Ничего не замечая.

Он позволил им удалиться на достаточное расстояние, прежде чем пошевелился. Затем, действуя настолько быстро, насколько возможно без шума, загнал свободную ступню обратно в трещину, расслабил кулак и ухватился за край поудобнее, после чего и преодолел остаток стены без происшествий. Перелез через зубцы в верхней части и увидел Харата, который сидел, прислонившись к укреплениям, с таким расслабленным видом, словно пришел сюда поваляться на солнышке.

Эгар присел рядом с юношей, тяжело дыша. Харат покосился на него.

– Все в порядке?

Драконья Погибель взглянул на свой кулак в свете Ленты и увидел стекающую черную струйку. Слизнул ее, высосал кровь из раны.

– В полном.

– Тебя заметили?

– Ага, заметили. Сказали, часик можем погулять внутри, если ничего не сломаем. Ты покажешь мне эту гребаную дыру в крыше, или как?


Внутри храма пахло затхлой каменной пылью. Этот запах напомнил Эгару склепы, разграблением которых он занимался в Дхашаре по молодости. Он ожидал увидеть гробы, возвышения для погребальных целей или мумифицированные останки в стенных нишах. Но вместо этого перед двумя маджаками открылись широкие и пустые помещения с высокими сводами. Под ногами хрустел мусор, собравшийся за десятки лет, пока храм пустовал, кусочки камня и гипсовая крошка с потрескавшихся потолков, крысиные какашки и песок, иссохшие трупики пауков. Где-то время от времени капала вода с крыши или из какого-то поврежденного резервуара на верхних уровнях. Дыр, вроде той, через которую они влезли, было множество: это все повреждения, нанесенные тем же извержением, от которого потрескались стены. Сквозь отверстия в крыше виднелись звезды.

Потолки поддерживали старые отвергнутые боги.

– Никого не напоминает? – шепотом спросил Харат, кивком указывая на одну из фигур, возвышающихся во тьме.

Эгар взглянул на мускулистый торс, лошадиную сбрую на плече и обнаженный клинок в другой руке – такой короткий, что его и ножом-то можно назвать с трудом. У статуи было мрачное бородатое лицо воина с плотно сжатыми губами.

– Ага. Уранн – только без зубов.

– Ему повезло, что вообще сохранил лицо. Других так изуродовали, что уже не поймешь, кого они изображают.

Эгар задумчиво кивнул. Так оно обычно и случалось в тех краях, где начинали действовать имперские приказы. Откровение не любило соперничества.

Они проскользнули под пустым взглядом изваяния. Харат взмахом руки указал направо – неглубокие каменные ступеньки вели вверх. Маджаки поднялись, одолевая по две за раз и вытащив ножи на случай, если кто-то повстречается наверху.

Но там никого не было, только тени и пыль. Деревянные двери в два человеческих роста высотой, чуть приоткрытые и источенные сухой гнилью. Пол, покрытый песком и мусором.

– Отсюда можно попасть в галерею над центральным залом, – сказал Харат, когда они поднялись. – Она опоясывает его целиком. С нее открывается хороший вид.

Эгар кивнул. Он ухватился за край одной из створок, решив, что двигать ее слишком шумно, и попытался протиснуться в зазор.

– Вдохни поглубже, – рассудительно предложил Харат.

Этим дело не ограничилось. Эгар так втягивал живот, что заслезились глаза, и все равно оцарапался о створку, со скрежетом сдвинул ее на дюйм и лишь так сумел проскочить на другую сторону, где замер как статуя, стиснув зубы и держа клинок в руке. Не услышал ли кто-нибудь?

Стройный и гибкий Харат без труда проник следом за ним.

Галерея, как и было обещано, оказалась грандиозной конструкцией, огибающей центральный зал на высоте пятнадцати футов широкой и окаймленной балюстрадой. Свет Ленты просачивался через высокие, давным-давно заколоченные досками окна. Эгар подкрался к балюстраде, пригнувшись, и заглянул вниз. Там простирался такой же заброшенный и покрытый мусором пол, как в предыдущем помещении. В одном конце зала виднелись останки алтаря, выглядящие так, словно к ним никто не прикасался уже целый век, в другом месте стояла пара приземистых статуй, несколько длинных деревянных скамеек и…

Эгар нахмурился. Снова взглянул на статуи. Теперь он увидел, что их пять: четыре образовали подобие кольца, а пятая стояла более-менее в середине.

Он такое уже видел.

Ростом с маленькую женщину или ребенка. Грубая резьба, черты лица едва различимы. Коротенькие руки распростерты, будто для равновесия. Похожи на манекены для отработки стрельбы из лука, но темные, сделанные из какого-то твердого материала и опрокинутые на пол.

Память всколыхнулась, и сквозь зыбкую пелену кажущегося сходства проступили высокие скалы подлинного узнавания.

Резкий серый свет.

«Это что-то вроде маяков, которыми пользуются двенды». Арчет наутро после битвы упирается сапогом в перевернутую статую, лежащую лицом в трясине. Чернокожая воительница пинала изваяние каблуком, будто выпуская остатки ярости. В свете утра отчетливо виднелась обработанная лекарем рана на ее виске. «Болотные обитатели сделали их давным-давно. Они как-то образуют связь. Наверное, это имеет отношение к разновидности использованного камня».

Он толкнул Харата локтем.

– Откуда взялись эти штуки?

– Какие еще штуки… – Тут ишлинак увидел, на что он показывает. – А-а. Ух ты! В прошлый раз их было всего две. На вид дешевое дерьмо. Резьба хуже, чем у воронаков, и это кое о чем говорит.

– Это глиршт, – рассеянно сказал Эгар. – Наомский камень. Они их расположили… ну да, так и должно быть… по сторонам света, верно?

Юноша пожал плечами, хмыкнул.

– Может быть. Хочешь поглядеть, где они держат рабов, или нет?

– Да-да, точно.

Но, следуя за Харатом по галерее к другим гниющим дверям, он все время бросал взгляды через плечо. И даже после того, как они покинули зал, приземистые черные каменные статуи продолжали маячить перед его мысленным взором, словно маленькие злые куклы.

## Глава девятнадцатая

Через некоторое время бакланам, кажется, наскучивает его общество. Они неуклюже спрыгивают со скалы, на какое-то время ставшей их общим убежищем, и один за другим исчезают в глубине. Последний бросает на Рингила косой взгляд, прежде чем нырнуть. Издает сухой крик – прощается? – и исчезает. Рингил салютует ему вслед флягой.

Подносит к губам и обнаруживает, что она пуста.

«Неудивительно, что они ушли».

Какое-то время он сопротивляется очевидным выводам, которые из этого следуют. Скала под ним до странности податлива, удобна, и будто нет причин…

Ну, не считая тошнотворного, серо-белого сияющего пятна, что проступает на восточном краю неба.

«Что-то приближается, Гил. Лучше не попадайся ему под ноги, когда оно прибудет».

Он делает усилие и встает. Чуть покачивается от того, что внезапно поднялся на такую высоту. Таращится вниз, вслед бакланам, но ничего не видит, кроме сумерек и морской воды, от которой разит. Пожимает плечами. Тот факт, что они – морские птицы, а он – нет, в конечном итоге кажется не таким уж важным. Делает широкий шаг вперед и ныряет следом за недавними собутыльниками. С плеском погружается в…

Впрочем, это не вода – слишком неплотная и быстрая субстанция. Но на краткий миг Рингилу кажется, что он видит, как поднимаются пузырьки, и дыхание возносится молочным следом к серебристой поверхности, потревоженной его вторжением. Краткое, холодное покалывание, будто брызги ледяной воды в лицо, а потом из мглы на него по-акульи бросается нечто.

«Твою мать!»

Он успевает мимоходом заметить круглый рот, разинутый достаточно широко, чтобы проглотить его голову целиком, непрерывное кольцо единственной натянутой губы и выдвинувшиеся в горле концентрические круги зубов. Это акийя, одно из тех существ, которых Ситлоу и Рисгиллен называли «мерроигай». Позади кошмарной головы виден намек на гибкое, почти человеческое тело, разделяющееся на длинные, извивающиеся конечности с плавниками. Гладкая мускулистая рука, метнувшись вперед, пытается схватить Рингила когтями, вероятно желая спасти его от падения, но он отдергивается от этой руки, словно ребенок от лапы Болотного Призрака, и продолжает падать.

Еще глубже.

Если над ним когда-нибудь и была поверхность, она давно исчезла. Тьма сдавливает, будто кольца гигантского змея из легенды. Дыхание – это усилие, заставляющее его неглубоко всасывать воздух через дрожащие губы. Глаза болят от вглядывания в темноту, но что-то не дает им закрыться. Чувство, что «что-то приближается», не покинуло его – Рингил чувствует, как нечто падает вслед за ним, разевая огромные челюсти во мгле. И он… прижат, уже не падает, а скорее висит на каком-то замысловатом столе для пыток, чьи форму и размеры пока не может рассмотреть.

Из глубины всплывает что-то бледное и светящееся.

Несколько мгновений он думает с содроганием, что это медуза – одна из тех гигантских, которых иногда выносит на берег в Ланатрее во время летних штормов. Внезапно вспоминает, как восьмилетним мальчиком бродил в рассеянном одиночестве – что случалось все чаще и чаще – по влажному от дождя песку среди горбатых и трясущихся полупрозрачных холмов, которые были почти одной с ним высоты. В то раннее утро, прежде чем в душе взыграл упрямый прагматизм, он несколько жутковатых мгновений верил – хотел верить, – что это трепещут сбежавшие души китов, убитых гарпунами где-то вблизи Хиронских островов.

Они ими не были.

А прямо сейчас – он встряхивается, возвращаясь к реальности, – перед ним не медуза.

Это камень.

Штуковина будто успокаивается, когда ее узнают, и начинает прыгать вверх-вниз у его ног с собачьей преданностью. Хочет дружить. Это мягко поблескивающий кусок барельефа шириной с грудь крупного мужчины, на обращенной вверх стороне что-то написано на старом мирликском. Рингил слегка наклоняет голову, расшифровывая слова:

«…и Ключи от Города, что величественнее…»

Похоже на украшение, которое можно увидеть на стене разрушенного храма в более старой, болотной части города; зловещего, некогда стоявшего особняком святилища, поглощенного морем современного строительства, по мере того как росли процветающие окраины Трелейна – кое-где в таких местах каменная кладка очень старая, на века превосходит нынешнее наомское владычество.

«…Ключи от Города…»

Камень вздрагивает и приподнимается, словно его затаскивают на борт корабля усталые матросы, обмотав веревками. Вот он останавливается на высоте колена, нерешительно подпрыгивает туда-сюда и опять поднимается, будто пес, который обознался, но теперь спешит на зов подлинного хозяина. Мысли в голове Рингила расплывчатые и неопределенные: может, слова вовсе ему не предназначены, он прочитал их по ошибке, и эта встреча человека с камнем – оплошность провидения или демонический умысел, вроде тех моментов, когда меч соскальзывает со щита, не расколов его, или воин, уверенно замахнувшись боевым топором, поскальзывается в грязи и падает на задницу, не завершив удар. Тот, кто не смел рассчитывать на милость, получает помилование, а город, который должен был выстоять против осаждающей орды, подвергается разграблению – все потому что в Книгу Дней вкралась ошибка и так далее, и тому подобное.

Мысленно он пожимает плечами, но слишком сильно дрожит, чтобы этот жест получил физическое воплощение. Собственное тело все сильнее ощущается так, словно не принадлежит ему и не очень-то повинуется.

Похоже, что на этот раз он действительно умирает.

Кусок барельефа поднимается вровень с его головой и останавливается, вихляя. Рингил осознает, что, покорившись слепому порыву, схватился за камень. Держится за покрытую буквами, истертую временем плиту. Что-то с такой силой тащит его сквозь черноту, что плечевые суставы начинают болеть. Камень холодит лицо, резные буквы отпечатываются на плоти, он чувствует, как тело утрачивает вес и поднимается, пока не повисает горизонтально возле камня, словно подхваченный ветром вымпел на мачте.

Чернота вокруг делается серой.

Над головой разворачивается небо синюшного цвета, простираясь до самого горизонта, словно одеяло, которое резко встряхнули чьи-то руки.

Рингил с него падает.

По пути вниз внезапно ощущает вонь соленой воды и запах свежесрезанных кухонных трав из детских воспоминаний…

Он ударяется о поверхность, которая влажно прогибается от тяжести. Выступившая из земли вода просачивается сквозь одежду. Он сплевывает эту воду, горькую и черную на вкус. Поворачивает голову, чтобы перевести дух. Разум настигает чувства.

Рингил лежит в болоте, вытянувшись во весь рост, дрожа от холода и цепляясь за одиноко стоящий каменный обломок.

«Вот тебе раз…»

Его головы что-то касается, очень легко – будто чьи-то пальцы. Он тотчас опознает прикосновение, с инстинктивным отвращением взмахивает рукой и скидывает с себя мягкое тельце. Внезапно ощущает под собой, где-то ниже ребер, назойливое копошение, панически дергается – «…твою мать!» – а потом, откатившись слишком поздно, получает обжигающий укус острыми челюстями прямо сквозь рубашку. Паутинка щекочет шею, и снова подступают мягкие любопытные «пальцы». Он отмахивается от этого прикосновения, быстро встает на четвереньки. Повсюду паутина: она облепила его руки, густым слоем покрыла болотную траву вокруг, словно кто-то размотал ярды сгнившего серого муслина – Рингил в паучьем гнезде, драть его, приземлился в самую середину.

Он вскакивает и озирается, тяжело дыша.

Выдергивает из паутины меч, ножны, плащ. Отбрасывает прочь.

Резкими движениями отряхивается. Болотные пауки – общинные твари, яростно защищают территорию и вырастают до фута, если говорить о невезении. Пары укусов крупного паука, как правило, достаточно, чтобы прикончить взрослого мужчину. Рингил в напряжении вертится вокруг своей оси, в голове у него пусто, а ноги утопают в скользком, упругом торфе, из которого сочится жидкость, – сохранить равновесие нелегко. Укус на животе ощущается как ожог. Под кожей медленно расползается горячий яд. Он пристально вглядывается в сумерки, жалея, что у него нет факела. Кажется, посреди грубых пластов паутины и болотной травы что-то движется, но он не уверен…

Рингил с трудом переводит дух.

У ног лежит полураздавленный паук, чуть подрагивая лапами, – тот самый, который его укусил. Размером с человеческую голову. Рингил пару секунд оцепенело глядит на тварь, затем принимается топтать ее, судорожно и гневно, пока она не издыхает.

На этом силы его покидают. Он стоит, пошатываясь. Яд под кожей живота распространяется все дальше. Рингил машинально трет рану и тотчас об этом жалеет. В место укуса будто влили жгучую кислоту.

Безликое болото простирается до самого горизонта. Куда ни кинь взгляд, повсюду густая, окутанная паутиной болотная трава, и от ледяного ветра за уши щиплет мороз.

«Великолепно. Очень, мать твою, здорово».

Он осторожно пробирается к упавшему мечу и плащу, с опаской поднимает каждый предмет и осматривает. Вытряхивает из складок плаща трех пауков размером с кулак, находит еще одного, ползущего по ножнам, и сбрасывает в траву. Немного ждет, убеждаясь, что они удрали. Потом набрасывает плащ на плечи – ветер пытается ему помешать – и скрепляет застежкой, снова вешает Друга Воронов на спину и с вызовом оглядывается.

Кажется, слева паутина не такая густая.

Он идет туда.

Позади остается покинутый обломок барельефа, окруженный кольцом черной воды. Написанные на камне слова теперь читают лишь пустые небеса:

«…Ключи от Города, что величественнее…»


Это может быть яд, а может – нет. Кто скажет наверняка в Серых Краях?

Со стороны облаков то и дело доносится крик – хриплый и вместе с тем мягкий, как тонкая шерсть, по которой приятно водить кончиками пальцев.

«Только посмотрите на него…»

«Только посмотрите на него…»

Голос принадлежит женщине или тому, кто более-менее умеет подражать женским голосам. Он кажется смутно знакомым, и это пугает. Он то прилетает, то улетает вместе с ветром, проносится мимо, как шквал, а потом мчится обратно. Рингил устало вертится, пытаясь встретиться с голосом лицом к лицу.

«…на него…»

Вокруг появляются и исчезают стоячие камни, словно громадная и кривая решетка тюремной камеры, рассчитанной на тролля, круглой темницы, которая держит темп, не отставая от него ни на шаг. Камни рассекают на части болотный горизонт вокруг Рингила, задерживаются на пару унылых ударов сердца, вздымаясь из опутанной паутиной травы и выглядя вполне материальными, а потом исчезают, стоит ему метнуться к ним. Через некоторое время он перестает обращать на это внимание, как и на многое другое в Серых Краях.

Он бредет, спотыкаясь и чувствуя себя все хуже.

«…на него…»

Дрожащее видение, серое на сером, камень на фоне пустоты, то есть, то нет, то есть, то нет…

«Только посмотрите на…»

Рингил останавливается, ссутулившись, и чувствует, как мир делает несколько шагов без его участия. Голос резко обрывается, будто ему интересно, как Рингил поступит дальше. Он делает глубокий вдох – раз, другой. Беспокойный ветер ледяными ладонями бьет его в спину, словно пытается толкнуть вперед.

Он вскидывает руки. Хрипло кричит:

– Да посмотрите на меня. Рисгиллен, это ты? Валяй смотри: Рингил Эскиат, униженный. Этого хотела? Не больше, чем я сам хотел того же.

Нет ответа. Если и впрямь Рисгиллен где-то рядом, она не в настроении болтать.

«Разве можно ее винить?»

Да он и не винит, право слово.

Призрак каменного круга, прорисованный в закатных оттенках, отпечатался на дне его глаз. Приходят мимолетные воспоминания о Ситлоу: рычание, борьба страстей, холодная плоть под его ладонями, вкус соков двенды, точно лопнувшая на языке солено-сладкая ягода. Могучие удары о твердые как кость ягодицы Ситлоу, будто он пытался слиться с олдрейном в одно целое. Звуки, которые с каждым толчком издавал двенда.

А потом – падение без сил во влажную от росы траву, трепет высвобождения, смех на грани плача. Пик блаженства и то, что за ним последовало.

Он вдруг вспоминает, как камни удерживали Даковаша, как Соленый Владыка рыскал за ними, но не мог войти в круг. Как он швырнул Рингилу Друга Воронов – словно мясо животному, в чью клетку не смеет ступить.

«Постарайся больше его не ронять. Он тебе понадобится».

«Я не твоя игрушка!»

Из ниоткуда доносится смех, и Рингил понимает: это смеется он сам.

В смехе нет ничего особенного и точно никакого веселья. Но от него губы Рингила изгибаются книзу в подобии улыбки, уродливой от внезапного напряжения.

Он оглядывается в ту сторону, откуда пришел. Его путь отмечает неровная линия, рассекающая низкорослую болотную растительность. Похоже, он покинул территорию пауков, сам того не заметив. Паутина исчезла. Запах соли вроде бы усилился.

Он опять трет рану и на этот раз, когда приходит жгучая боль, упивается ею, словно любимым ароматом из глубин памяти.

Оглядывается по сторонам и, кажется, замечает на сером горизонте яркий проблеск костра.

Долго смотрит в ту сторону, ожидая, что видение исчезнет, как исчезает в этом гребаном местечке все.

Но ничего не происходит: костер остается там же, где был, и светит Рингилу с холодных серых небес как маяк. Хмыкнув, он направляется в его сторону. Холодный ветер тычет в спину, торопя путника.

«М-да. А что еще тебе осталось делать, Гил? Застыть столбом?»

Он идет, и время от времени вокруг на мгновение проступает хоровод стоячих камней. Но теперь кажется, что это не темница, а скорее броня.


Когда появляются призраки, он им почти рад. По крайней мере, уже привык.

– Ну да, тебе-то что. – Скимил Шенд с мрачным видом плетется рядом с Рингилом в потрескавшихся кожаных сапогах, плохо залатанных штанах и белой парадной блузе, которая знавала лучшие дни. – Ты же не застрял на вонючем чердаке посреди жалкого подобия города, разящего фекалиями. Ты же не изгнанник.

– Вообще-то… – Походка Рингила настолько тверда, насколько позволяют влажная почва и его трясущиеся ноги. – …я и есть он.

– И это ты называешь изгнанием? Отправку послом на Маджакские равнины, кошель в придачу к синекуре и городскую грамоту, покрывающую твои сумасбродства? Это не изгнание, а лицензия на захват охочих до шалостей коневодческих задниц. О, сколько там молодняка с железными бедрами. Да-а, то еще наказание. А вот я… – Шенд ударяет кулаком в грудь с напыщенной жалостью к себе. – …я пострадал за свое искусство!

– Да заткнись ты.

Но на краткий миг и вопреки тому, как он сам себя приучил к таким вещам, Рингил задается вопросом: какой стала бы его жизнь в этом, другом, мире, откуда явился Шенд. Иной Шенд, явно не вернувшийся домой, в Трелейн, а если говорить о Рингиле…

«Аспектная буря – это искривление материи любого возможного результата, какой допускает Вселенная, – однажды сказал ему Ситлоу с апломбом аристократа из Луговин на пикнике, когда они разбили лагерь в Серых Краях. – Она собирает и сминает альтернативы, как новобрачная – подол своего платья. Для смертных эти альтернативы большей частью представляют тропы, по которым они никогда не пройдут, и вещи, которые не сделают».

Рингил знает, что призывает аспектную бурю всякий раз, как проникает в Серые Края. Она кружит рядом, образуя едва заметную паутину вихрей. Осколки альтернативных реальностей стремятся к нему, будто струи воды во время ливня стекают в канаву.

«Все равно что существовать, будучи окруженным миллионом не похожих друг на друга вероятностей одновременно, – слегка пьяным голосом вещал один знаток двендской премудрости, оставшийся в Трелейне. – Только подумай, какая сила воли нужна, чтобы выжить в таких условиях. Средний крестьянин там попросту рехнется».

Это звучит безумно: Рингил, от которого не отреклись; Рингил, о котором семья заботится в достаточной степени – «…ну, может, он всего-навсего достаточно мягок, чтобы покоряться воле семьи…» – чтобы его проступки наказывались не серьезней высылки из Трелейна, с назначением на сомнительный дипломатический пост. Интересно, как его выдворили? С вежливой поспешностью и наградив местом, позволяющим сохранить лицо, с соблюдением протокола и со свитой… Отправили в благородную ссылку за тысячу миль от города, в степи – туда, где его склонности уже не могли бы приносить Дому Эскиат дурную славу, потому что в Трелейне не узнали бы, чем он занимается в глуши, а если бы и узнали, всем было бы наплевать.

Еще Рингил смутно задается вопросом, не встретил ли он альтернативного Эгара там, под небесами, просторными до боли. Эгара, который, возможно, не так решительно и беззаветно предан бабам.

В его груди просыпается чувство, опасно близкое к тоске.

«А что, если…»

Он растаптывает мысль каблуком.

«Не смей даже думать о таком, Гил. Альтернатив нет. Какая жизнь тебе выпала, такую и проживешь.

И не позволяй призракам поселяться в твоей голове».

Но он все равно косо поглядывает на Шенда, не в силах подавить порыв, и увиденное ему не нравится. Некогда изысканные черты поэта с течением лет обмякли и расплылись, неухоженные волосы повисли плетьми. Ногти обкусаны до мяса, живот свисает, как фартук на талии менялы. На самой плоти Шенда написано, словно выжжено каленым железом, что однажды утром он проснулся в изгнании и просто… сдался.

Глаза под набрякшими веками смотрят на Рингила в ответ.

– Чего уставился? Нравлюсь?

– Послушай, в Хинерионе не так уж плохо, – поколебавшись, говорит Рингил.

– Правда? Тогда почему ты уезжаешь?

– Я не… уезжаю. – Неожиданно для себя, Рингил слышит в собственном голосе замешательство. – Я…

Внезапно на него обрушивается образ черных парусов на горизонте.

– …умираю?..

Шенд хмыкает.

– По мне, все равно что уезжаешь. Да еще и в достойном обществе.

Рингил с трудом подавляет дрожь.

– Я просто не понимаю, что особенного в жизни в Трелейне, – говорит он поэту. – Ты почти все время был банкротом, вечно одалживал деньги то у Миляги Милакара, то у парней из Шелкового дома, а потом еле-еле сводил концы с концами, чтобы им все вернуть. Разве это лучше высылки в Хинерион с назначенным содержанием?

Шенд угрюмо глядит куда-то в сторону болота.

– Я не жду, что ты поймешь. С чего бы? Тебе всегда нравилось возиться в грязи. Сдается мне, ты с одинаковым удовольствием терся бедрами как с нашими смуглыми южными соседями, так и с любым другим сбродом.

– Ну, как бы да. Я же с тобой трахался, верно?

– Ой-ой! – Шенд, которого помнит Рингил, выражался яснее. И не вопил так пронзительно. – Вот до чего дошло, значит? Вообще-то не у меня в жилах течет кровь беженцев. И не моя кожа на солнце темнеет, словно у болотного крестьянина. И кто бы говорил?! Ты же по материнской линии практически родом из долбаной пустыни.

А этот довод, пронзительно выпаленный, ко всему еще и неточен настолько, чтобы его можно было назвать открытой клеветой и обнажить сталь – по крайней мере, в Рингиловской версии мира. «Беженцы с юга» отстоят от него на несколько поколений: они были ихельтетскими купцами, изгнанными в ходе одного из многочисленных религиозных расколов из-за толкования доктрины, сопровождавших рождение Империи. К тому моменту, как родилась мать Рингила, его предки давным-давно беспрепятственно смешивали кровь с местными жителями. Чересчур беспрепятственно, как считали некоторые, указывая на неудачные отдаленные ветви родового древа, чье родство с болотными жителями было, скажем так, трудно отрицать.

Но Шенд, скорее всего, этого не осознает. Как и подавляющее большинство мелких дворянских родов Трелейна, клан Шендов сам имеет на родовом древе веточки, от которых попахивает болотом. Собственно говоря, по лицу все видно. Рингил выбирает ответный удар с жестокой тщательностью:

– Зря ты критикуешь южную кровь, Ским. Может, если бы твоя мать приехала с юга, она поспособстовала бы тому, чтобы ты обзавелся скулами.

– Слышишь… просто отъебись от меня и сдохни!

«…сдохни, сдохни, сдохни!»

Последнее слово порождает эхо то ли в голове Рингила, то ли под бескрайним небом – он не знает наверняка. И кривится.

– Может, так оно и выйдет.

На уши давит резкая тишина, которую нарушает лишь тихое хлюпанье шагов по болоту. Рингил озирается и видит, что поэт – возможно, в завершающем пароксизме обиды – растаял вместе с отголосками его прощальных слов.

А клочок огненного свечения на горизонте, похоже, так и не приблизился.


Позже, словно каким-то образом привлеченная оскорблениями Шенда по поводу ее родословной, появляется Ишиль Эскиат. Рингил, который в тот момент осторожно обходит по краю еще одно скопление паутины, с удивлением понимает, что эта встреча его тяготит. Он не может сказать, как далеко двойник отстоит от матери, известной ему в реальном мире, но эта Ишиль выглядит по-настоящему счастливой – значит, дистанция велика.

– Ланатрей, – говорит она настойчиво, с горящими глазами. – Тебе там всегда нравилось.

– Да я же там едва не утонул, мама.

Он ничего не может с собой поделать: тон резковатый. Краем глаза видит, как она корчит рожу, но ничего не говорит в ответ. И еще одно различие: известная ему Ишиль Эскиат ни за что бы не позволила, чтобы последнее слово осталось за сыном, особенно если он ее только что обидел.

Он вздыхает.

– Ну, извини, извини. Но ты меня не знаешь, мама. Тебе кажется, что знаешь, но это не так.

– О, Рингил, а ты не думал, что каждый мальчик думает о своей матери то же самое?

Она кладет ладонь поверх его руки. Он чуть вздрагивает от прикосновения, в котором ощущается нечто холодное и не совсем человеческое. Призраки в Серых Краях лишены нормального тепла живых существ, и Рингил предполагает, что они питаются жаром его собственного тела, чтобы какое-то время крутиться поблизости. Может, потому они и слетаются к нему, как мотыльки на огонек, со всех концов бескрайней болотной серости. Но…

– Я знаю тебя дольше, чем ты знаешь самого себя, – говорит она.

Он устремляет взгляд на унылые, тускло поблескивающие пятна паутины на болотной траве впереди.

– Тогда скажи, о чем я думаю.

– О, как обычно. – Тон Ишиль внезапно становится острым как сверкающий алмаз. Рингил вздрагивает – она вдруг делается безупречным подобием матери, которую он знает. – Ты спрашиваешь себя, как мне удается день за днем жить с этой истиной – с тем, что я замужем за твоим отцом, и почему я не перерезала себе вены однажды солнечным днем, лежа в ванной.

– Ну…

Она смеется. Ее голос опять смягчается.

– Ты такой старый романтик, Гил. Просто представь на мгновение, что родился женщиной. Вынашивать детей или отправляться в бордель – третьего не дано. Мы не можем просто носить с собой клинок и прокладывать собственный бескомпромиссный путь сквозь мир, как это делают мальчики.

Он знал девушек из старого складского района и портовых трущоб, которые поступали подобным образом. Впрочем, мало кому из них удалось пережить юность. Наверное, они на это и не рассчитывали.

– Женщины знают цену всему, Гил. Мы усердно и быстро впитываем это с молоком матери и продолжаем учиться, помогая и заботясь, поднося и принося, в то время как наши братья играют в рыцарей и войну, и ничто в мире их не волнует. А на наши плечи мир падает рано.

– Ну, тебя это не сломило, – с кислым видом говорит он. – В чем секрет?

– Дети, – отвечает она с неожиданной теплотой. – Я подарила им жизнь. Я им помогаю. Ты это знаешь.

Он не может смотреть ей в глаза, пока она это говорит. Отворачивается, наполовину ослепнув от того, как защипало в глазах. Со странным тихим отчаянием спрашивает себя, сколько раз знакомая ему Ишиль так на него смотрела, а он ничего не замечал.

– Так вот почему ты здесь? Чтобы мне помочь?

Она безудержно смеется.

– Я здесь, чтобы расспросить тебя о приготовлениях к свадьбе, Гил. Обрядовые венцы для тебя и Селис – золотые или серебряные? А для ее невестиной тропы – красные розовые лепестки или белые?

– Что? – спрашивает он слабым голосом.

– А приглашения, список гостей? Ты и дальше будешь настаивать, чтобы Каадов вычеркнули, или забудем о былом? Ну же, Гил, не порти матери час величайшей гордости. Я безумно рада за вас обоих. Разве это странно?

Это до такой степени странно, что ему не хочется задумываться о таком. Чтобы выиграть время, он взмахом руки указывает на паутину.

– Я ни на ком не женюсь, пока мы не выберемся отсюда.

– А почему бы тебе не пойти туда?

К его вящему раздражению, совет оказывается дельным. Он замечает участки с изодранной и старой паутиной, забитой высосанными досуха трупиками насекомых и болотных зверьков. Никаких признаков скрытых, расчетливых передвижений внутри. Он на всякий случай вытаскивает Друга Воронов из ножен, с сомнением тыкает им в траву, а потом смиряется с мыслью, что Ишиль права.

– Значит, сюда?

– Сюда, – соглашается она. – И не сворачивай – это лучшая тропа, какой ты можешь выбраться отсюда. Так что насчет Каадов? Твой отец считает, их надо пригласить.

– Еще бы он не считал. – Рингил мрачно рассекает старую паутину и траву, высушенные крошечные тельца качаются и вертятся вокруг своей оси, когда он проходит мимо. – Канцелярия со своей политикой никогда не смыкает глаз, верно?

– Ох, Гил, не начинай.

И он не начинает, а позволяет ей говорить. И хоть ему не хочется признавать, ее голос, раздающийся чуть сбоку, странным образом успокаивает.

– Чего ты не ценишь, Гил, так это того, что, невзирая на жестокие и неосмотрительные поступки отца, он всегда был мощным щитом в трудные времена. Ты не знаешь, каково нам пришлось в двадцатые. В те времена не было Чешуйчатого народа, чтобы всех объединить. Ихельтет был презираемым врагом…

– Ну да, в последнее время все опять к этому идет.

Но она, кажется, его не слышит.

– Приграничные столкновения шли годами, Гил, каждую неделю приходили известия о том, что какой-нибудь городок сожгли, а жителей в цепях увели прочь. И мы были отмечены. Невзирая на репутацию добросовестных торговцев, богатую казну и поколения разумных брачных союзов. На нашей двери по-прежнему алело пятно краски, и нас не подпускали к Канцелярии. На улицах в нас бросали камни, и беспризорники безнаказанно плевали нам вслед. Южная мразь, южная мразь… В школе, куда мы ходили, священники при первой возможности колотили моих братьев. Один из них однажды швырнул Элдрина на пол, назвал ихельтетским щенком и пинками выгнал из класса. Ему было пять. Он пришел домой весь черно-синий, и отец, несмотря на позор, ничего не смог сделать. Вместо него к священникам отправилась мать с мольбами, и побои на какое-то время прекратились, но она до самой смерти ничего не рассказывала нам о том визите. Знаешь, с каким облегчением вздохнули мои родители в день, когда я вышла за Гингрена Эскиата? Знаешь, как я была за них рада?

– А они были рады за тебя?

Ответа нет.

Рингил оборачивается и видит, что Ишиль тоже его покинула.

## Глава двадцатая

В прежние времена Земля была не такой, какой вы ее видите сейчас.

В прежние времена Земля была опустошена бесконечной войной, в которой сражались расы и существа, оставшиеся ныне только в мифах и легендах.

Оружие отвратительной, противоестественной силы было пущено в ход, от горизонта до горизонта бушевали вихри мощных энергий, и само небо покрылось трещинами. Планета содрогнулась от поступи Чужаков – среди них были враги и союзники, избранные от отчаяния в других мирах и местах, похуже других миров, чтобы держать оборону против захватчиков, в которых, вероятно, чуждого было не больше.

Бури, длившиеся десятилетиями, поглотили целые государства и народы.

Огромные неровные массы тьмы размерами больше гор перемещались в ночном небе, заслоняя звезды и отбрасывая смертельную тень на тех, кто внизу.

Врата открылись в тех местах, где в материальном мире их не должно было быть, и оттуда хлынули Чужаки и сошлись в бою, где то одна сторона одерживала верх, то другая, и чуждые применили свои технологии способами, которые призвавшие их на битву вряд ли могли постичь. Это была война за пределами человеческого разумения, и обыкновенные люди оказались загнаны в ловушку, западню, окружены со всех сторон тем, что вырвалось на волю.

И так Человечество сражалось без надежды на победу, поколение за поколением, переносило невообразимые ужасы, претерпевало изменения на уровнях, некогда считавшихся сущностными, а в конце концов раскололось и превратилось в дюжину не похожих друг на друга рас – будто лишь распад мог помочь тем, кого раньше называли «людьми», достаточно хорошо спрятаться от плотоядного блеска чуждых глаз.

А потом – по причинам, которые нелегко по-настоящему понять, – война закончилась, и Земля продолжила свой обычный путь в относительном спокойствии.

И те, кто выжил, принялись сражаться за то, что осталось.


– Ничего в этом смысле не изменилось, – пробормотал Джирал, и Арчет бросила на него взгляд, полный немого изумления.

После короткой и красноречивой паузы Анашарал опять заговорил с язвительными интонациями школьного учителя, выделяя каждое слово:

– В – эту – пустоту…


В эту пустоту впоследствии ворвались двенды – олдрейны, колдовской народ, лучащиеся тьмой и красивые, подобные людям, по крайней мере, в общих чертах, и заявляющие, что их права на Землю – исконные, предшествующие войне, хотя кое-кто утверждал, что их воспоминания ненадежны и бесповоротно искажены ввиду привычки проводить долгие периоды времени в мире Невоплощенных Возможностей. А еще некоторые верили, что само Время каким-то образом разрушилось, сложилось или просто покрылось дырами в ходе сражений, так что прошлое, известное двендам, не принадлежало, в строгом смысле слова, этой версии мира.

Но доводы были в лучшем случае умозрительными: войны ослабили стены, которые отделяли подобные места от мира, не осененного тенью, к тому же олдрейны не были расположены спорить с населением земель, которые считали своими по праву предков.

Они взяли Землю штурмом и построили империю, просуществовавшую семь тысяч лет. Многие, включая людей, над которыми они господствовали, называли эти времена славными.

Они принесли с собой магию как образ жизни, рассыпали ее по всей планете будто семена.

В ночи олдрейны были абсолютными монархами и сотворили весьма непривлекательную знать, которая им служила в те периоды, когда свет Воплощенного Солнца делался слишком сильным, чтобы пришельцы могли его вынести. Династия королей, наделенных темными силами, род людей-колдунов, с которыми олдрейны спаривались и делились наследием – в той степени, в какой это самое наследие можно разделить с обычными людьми.

Большинство Темных Королей были безумны.

Врагам двенд потребовалось семь тысяч лет, чтобы выучить новые правила: овладеть новой магией и подчинить ее своей воле, как это сделали двенды давным-давно.

Семь тысяч лет, чтобы привлечь кириатов, явившихся через тайные врата в недрах Земли, с целью призвать науку и народ, равные зловещим чужакам – и они сошлись в битве, и города олдрейнов были низвергнуты в болота, обращены в руины, их армии и приверженцы из числа людей потерпели поражение. И мир вновь обрел хоть каплю здравого смысла.

Последний Темный Король был побежден.


Кормчий замолчал.

– Я думала… – начала Арчет и покачала головой. – Ладно, не важно.

Но фитилек подозрения продолжал тлеть в ее голове. Существовало множество историй о том, как и почему ее народ прибыл в этот мир. В основном, их рассказывали люди, не знающие ничего, хотя бы отдаленно похожего на подлинные факты. Если на то пошло, даже легенды, которые повествовали о Пришествии сами кириаты, были странными и не очень достоверными. Ангфал, висевший на стене ее кабинета в виде изобилия чужеродных железных внутренностей и пупырчатого вздутия с торчащими из него «конечностями», всегда относился к ним с презрением.

«Кириаты едва пережили путешествие по быстрым тропам, когда попали сюда, – сказал Кормчий одной беспокойной ночью, когда Арчет попыталась выбить из него полезные ответы с помощью лома. – Твои предки явились сюда не по собственной воле, Арчет, что бы ни гласили Хроники. Они потерпели кораблекрушение и остались не потому, что им понравился пейзаж. Они боялись, что возвращение их погубит».

Кое-что из сказанного она списала на горечь – Ангфал обиделся на кириатов, которые его бросили. Но все равно версия Анашарала показалась ей слегка вычурной.

Император присел на одну из гранитных скамеек у балкона, спиной к солнечному свету. Его лицо было в тени, щедро смазанные маслом волосы падали на глаза, но Арчет читала нетерпение в том, как он развалился на скамье, склонив голову набок. Она задалась вопросом, не помешала ли посетить гарем – ведь руководство казнями вполне могло пробудить в нем зудящую потребность кого-нибудь трахнуть.

Он стряхнул невидимую пыль с колен.

– Ты, э-э-э, собираешься рассказать нам что-нибудь полезное о Последнем Темном Короле? Например, его имя? Кем он был и что сделал? Какое это имеет отношение к происходящему здесь и сейчас?

– Лучше не называть его по имени, – мрачно изрек Кормчий. – Лучше не произносить эти слоги здесь.

Арчет закатила глаза.

– Ну, нас не так просто шокировать, – сказал Джирал. – Не стесняйся.

– Давайте просто назовем его Иллракским Подменышем, поскольку именно этот олдрейнский клан вырастил его в Серых Краях. Его забрали из скромного дома на болоте, заметив темную искру, которую двенды так ценили в людях, воспитали олдрейнским воителем и в конце концов отдали под его начало легион двенд, а потом…

– Знаешь, Кормчий, – перебил Джирал, уже не скрывая раздражения. – Я слышал эту хрень про героя со скромной родословной много раз. Забавно, что среди живых людей таких не бывает, да? Забавно, что все подобные персонажи оказываются легендарными и мертвыми.

Анашарал выдержал деликатную паузу.

– О, ваша императорская светлость, Иллракский Подменыш не мертв. Отнюдь нет.

Тишина. Может, все дело в медленно подступающей вечерней прохладе, а то и в ветерке с реки, но Арчет почувствовала, как по лопаткам пробежала легкая дрожь. Она покосилась на Джирала, который тяжело вздохнул и изучил свои ногти. Маленькое представление показалось ей фальшивым. Император или нет, но Джирал вырос на таких сказках, как любой другой мальчишка. Когда он наконец заговорил, в его голосе сквозило легкое напряжение, которое не удалось скрыть:

– И… что это должно значить?

– Именно то, что было сказано, – любезно ответил Кормчий. – Когда кириаты уничтожили Ханнаис М’хен на последних этапах Войны Сумерек, Иллракский Подменыш был во главе олдрейнских войск с их союзниками-людьми. Но случилось предательство, связанное то ли с любовной историей, то ли с какой-то дипломатической уловкой кириатов. Может, и с тем, и с другим. Так или иначе, узнав о предательстве, он впал в пароксизм ярости и скорби, был принят за мертвого. Войска двенд отступили без его тела и исчезли в Серых Краях.

– Но он не был мертв. – Джирал, против собственной воли, наклонился вперед.

– Верно. Двенды находились в замешательстве и, похоже, не разобрались в ситуации. Однако небольшая группа сторонников Подменыша унесла его тело и похоронила на островке в северном океане.

– На Хиронских островах?

– Дальше, к северо-западу от них. Но этого острова нет на ваших картах.

Джирал хмыкнул.

– Как удобно.

– Ходят слухи, что в гробницу Подменыша позже наведался его олдрейнский возлюбленный, но не смог разбудить…

– Возлюбленный? – перебил император, презрительно кривясь. – Мужчина?!

– Или женщина, – исправился Анашарал. – История в этом смысле неточна, в ней лишь указано, что это был двенда из клана Иллрак. Так или иначе, возлюбленная – или возлюбленный – окутал остров чарами и перенес на окраину Олдрейнских болот. Но колдовство было поспешным, неполным, и, говорят, что время от времени остров появляется в океане, материальный и осязаемый, хоть и озаренный ведьминым огнем. Иногда он проступает лишь на несколько секунд.

– Я об этом читала, – медленно проговорила Арчет. – Призрачный остров, Последнее Звено Цепи.

Джирал взглянул на нее.

– Правда?

– Да, это хиронская легенда, но в Трелейне ее тоже рассказывают, в разных вариантах. Моряцкая байка про остров, не нанесенный на карты, – последнее звено в Хиронской Цепи. Корабли замечают его посреди шторма – вот он виден, весь лучащийся ведьминым синим светом, а вот его нет. – Она беспомощно взмахнула руками. – Это легенда. Я всегда думала…

– Ну да, – император перевел взгляд на Кормчего. – Ты хочешь сказать, что нам следует ждать визита этого немертвого Подменыша?

– У вас недавно были неприятности с олдрейнами, верно?

Арчет и император обменялись взглядами. Вторжение двенд в Эннишмин держали в строгом секрете. Кроме непосредственных участников этой истории, только Джирал и крошечная группа доверенных придворных и военных советников знала о произошедшем. Два полных имперских легиона сейчас пребывали на границах болотных территорий между Прандергастом и Бексанарой, предположительно для того, чтобы воспрепятствовать разбойничьим набегам с территории Лиги на севере и западе. Командир гарнизона в Хартагнале был осведомлен об истинной цели их пребывания, но кроме него…

Конечно, остановить распространение слухов не удалось. Пусть Файлех Ракан погиб во время стычки в Бексанаре, кое-кто из его людей выжил. Местное население понесло большие потери, но поселок не обезлюдел. А среди уцелевших были те, кто, невзирая на вознаграждение и клятвы хранить тайну, а также на угрозы страшных кар – это распространялось даже на ветеранов Трона Вековечного, – мог за выпивкой начать травить байки, вспоминать былое, подпускать туманные намеки и во хмелю изрекать крупицы истины.

– Мы отбросили двенд, – осторожно проговорила Арчет.

– Это верно. Но, видите ли, легенда гласит, что Иллракский Подменыш вернется, когда усыновивший его народ столкнется с тяжелым испытанием; точнее, «когда они потерпят поражение в битве за тот край, коий издревле жаждут заполучить, и вновь придут в смятение». Это более-менее прямая цитата из оригинальной наомской легенды. Звучит знакомо, не так ли?

Джирал кивнул.

– Да. Но куда меньше ясности с тем, что мы, по-твоему, должны делать. Организовать упреждающее нападение на то появляющийся, то исчезающий остров?

– Это невозможно, – голос Кормчего звучал почти чопорно. – Мне поручено предложить прагматичный выход из ваших затруднений.

– Что-то я его не вижу, – Арчет почувствовала, что заразилась от императора нетерпением. – Если Призрачный остров недоступен…

– Ты не дала мне закончить рассказ, дочь Флараднама.

– Ну, теперь она тебя не остановит. Мы можем наконец перейти к выводам?

– У кириатов, – плавно продолжил Анашарал, – не было способов противодействия колдовству клана Иллрак, или, по крайней мере, способа, какой они могли бы заставить себя применить. Вместо этого они позаботились о безопасности и воздвигли город, возвышающийся над волнами на юго-востоке от Призрачного острова. И оставили там часовых.

– Город в море?

В голосе Арчет внезапно зазвучали странные напряженные нотки. Джирал взглянул на нее с легким удивлением.

– Все верно, дочь Флараднама. Заказанный клану Халканиринакрал и построенный им же, укомплектованный – по крайней мере, изначально – его отпрысками. Город назвали Ан-Кирилнар – это, ваше величество, в переводе значит «Город Призрачных Охотников», – и его предназначение состояло в том, чтобы тенью следовать за Призрачным островом в Серые Края и обратно. Но недавно он, похоже, вернулся в наш мир насовсем…

– Он все еще там?!

– Да, дочь Флараднама. В настоящее время он стоит в океане за Хиронскими островами на том же месте, что и последние несколько недель.

– Тогда мы должны туда отправиться!

– Арчет…

– Я бы сказал, что это верный вывод.

– Арчет…

– Ты можешь… связаться с…

– Арчет!!! – Голос императора прозвучал резко, как удар хлыста. Джирал поднялся со скамьи и вышел на балкон. Продолжил со сладкой как мед иронией: – Ты не могла бы оказать любезность и присоединиться ко мне?

– Повелитель. – Она поспешила за императором. – Повелитель, это возможность…

– Это возможность успокоиться, мать твою, госпожа моя кир-Арчет. – Джирал подался ближе. Арчет пребывала в полном смятении и не понимала, что отражается на его лице, угроза или мольба о разговоре наедине. Кого она видела перед собой, императора или мальчика, который у нее на глазах стал взрослым? Слова донеслись до нее, как сквозь пелену: – Пожалуйста, идем со мной.


И она пошла с ним.

За пределы слышимости – хоть она и сомневалась, что это имеет значение, если в деле замешан Кормчий. Ангфал никогда не говорил с ней вне кабинета, где висел на стенах, точно железный ночной кошмар; Манатан мог обратиться где угодно в пределах крепости Ан-Монала. Она не знала, пострадала ли полнота восприятия Ангфала после того, как его вытащили из огненного корабля, которым Кормчий когда-то командовал, или он просто скрывал свои истинные способности. Но она была уверена, что Анашарал – существо, способное вытаскивать личные подробности из головы любого человека, с которым разговаривало, – столкнется с какой-нибудь проблемой, подслушивая разговор двух людей в паре сотен шагов от себя, в тени внутреннего сада.

– Если там и правда кириатский город, повелитель…

– Город посреди океана?

– Ан-Наранаш на озере Шактан стоит над водой точно таким же образом.

– Да, я слышал. И еще он заброшен.

Беседа снова делалась напряженной. Арчет отступила, присела на высокий, выгнутый корень дерева чуть в стороне от тропы. Ее пульс ускорился, перед глазами стоял туман. Мысли носились как безумные, а жажда кринзанца терзала подобно блистающим кривым лезвиям.

Она заставила себя успокоиться.

– Повелитель, вопрос о том, покинут город или нет, едва ли имеет значение.

– Неужели, Арчет? Неужели?!

Стоило признаться самой себе: он загнал ее в угол.

– Повелитель, я беспокоюсь, что…

– Что ты можешь обнаружить кого-то из соплеменников отца, не покинувших этот мир. – Джирал вздохнул и сел рядом с ней на корень. Случайно толкнул плечом. Уставился на заросли по ту сторону тропы. – Я тебя не виню, Арчет. Честное слово, не виню. Разве есть на свете тот, кто никогда не взывал к ушедшим родителям? Но твоя потребность очевидна. Будь честной со мной, раз не получается с самой собой. Ты должна быть моей самой надежной советницей. Скажи – честно! – в этом есть угроза для Империи?

Она скривилась.

– Прошлой зимой я принесла вам весть, которую почти проигнорировали, и поглядите, как все обернулось.

– Ну да, конечно, ткни меня в это носом, почему бы и нет.

– Факты говорят сами за себя, повелитель.

– Ладно, не тяни. – Джирал откинулся назад и уставился вверх, будто в кроне дерева, в переплетении ветвей мог разглядеть нечто особенное. Он нахмурился. – Ты сказала после Эннишмина, что двендам не нравится яркий свет и что они, видимо, не выносят солнца в этих широтах.

– Это не мои слова, повелитель. Я передала вам предположение рыцаря Рингила Эскиата, основанное на том, что он видел, пока жил с ними. И только.

Молодой император энергично кивнул.

– Да, и все же. Даже в Эннишмине, где солнце едва пробивается сквозь тучи, к тому же зимой, двенды предпочли сражаться ночью.

– Здесь они тоже могут драться ночью.

– Но этот твой… Эскиат предположил другое, верно?

«Большую часть времени на Олдрейнских болотах было темно или сумеречно, – всплыли в ее памяти нерешительные умозаключения Рингила. – Один раз мы попали в место, где в небе висело подобие солнца, почти выгоревшее. Как тень самого себя. Если двенды пришли оттуда, это объясняет, почему они не выносят яркого света».

– Они же явились в Хангсет, – упрямо сказала она. – И превратили город в руины. А если Кормчему можно верить, Иллракский Подменыш не двенда. Он не мертвый колдун-человек, владеющий олдрейнской магией. Как без посторонней помощи остановить такое?

– Так ты веришь в Иллракского Подменыша? Скажи правду, Арчет. Ты про него хотя бы слышала?

– Нет, мой повелитель.

– Тогда…

– Но выбор времени наводит на размышления. Прошло меньше года после стычки с двендами – и нас предупреждают об обострении противостояния. Можем ли мы позволить себе игнорировать это, словно какое-нибудь совпадение?

– Я тебе скажу, что мы не можем себе позволить, Арчет. Мы не можем снарядить полноценную морскую экспедицию и отправить ее в центр северного океана в надежде, что она наткнется на плод воображения чокнутой машины. Помимо прочего, это другая сторона вод Лиги. Если мы поплывем туда во всеоружии, это будет серьезный дипломатический инцидент.

– Мы не воюем с Лигой, повелитель.

– Нет, – мрачно сказал император. – Еще нет. Но к северу от Хинериона дела с пиратством обстоят все хуже. И у меня есть достоверные сведения от шпионов Адмиралтейства в Трелейне: содружество капитанов Лиги настаивает на возобновлении выдачи каперских патентов. Ты понимаешь, что это значит. Начало всегда одинаковое.

«За исключением тех случаев, когда все начинаем мы, отправив на север войска».

Арчет подавила эту мысль. Она не испытывала большой любви к Лиге, всегда верила, как и соплеменники отца – может, в этом и был секрет, – что Ихельтет предлагал лучший путь вперед.

Но…

– Дело в том, что… шпионы адмирала Санга всегда были… не совсем надежны, – осторожно проговорила она. – Им уже случалось делать чересчур громкие заявления.

– Старый хрыч и сам такой. Ладно, Арчет, я же знаю – он тебе не нравится. – Джирал вскочил и стал расхаживать туда-сюда. – Но я читал донесения и не думаю, что Санг преувеличивает. Мы ведь это уже видели: мелкие меркантильные говнюки-северяне не больше нашего могут позволить себе войну прямо сейчас, и они об этом знают. Но это не помешает переложить грязную работу на плечи самостоятельных капитанов, а потом взимать с них десятину. Их сундуки наполнятся ворованными имперскими грузами, а хорьки-дипломаты будут в печали трясти головами и утверждать, что им ничего не известно. И само собой все сложится так – словно нам не о чем беспокоиться в Демлашаране и Эннишмине, – что придется снова совершить набег на казначейство, чтобы снарядить вооруженные конвои, иначе мы потеряем торговые пути, которые завоюет Лига.

– Может, адмиралу Сангу просто нужны новые военные корабли.

– Я уже сказал тебе – не думаю, что дело в этом. – Теперь в голосе Джирала слышались отголоски рычания.

– Кроме того, должна существовать целая плеяда сухопутных торговцев из Лиги, которым не нужна война. Взять, к примеру, работорговцев. Лига необязательно должна прислушиваться к пожеланиям капитанов. Они…

– Арчет, прекрати строить воздушные замки!

– Я, – проговорила она, не успев заткнуться, – не доверяю Сангу. На него нельзя положиться.

– А на гребаных Кормчих можно?!

Лицо Джирала внезапно оказалось прямо перед ней. Он схватил ее за плечи, впившись большими пальцами, и мышцы на его сильных руках напряглись. Арчет невольно вспомнила, что пусть сын Акала Великого, наследник престола, и не участвовал в войне с Чешуйчатыми или в ранних кампаниях отца, вообще ни разу за всю жизнь в гневе не зарубил никого мечом, он с двенадцати лет не пропустил ни единого занятия по подготовке к бою, не считая дней, когда болел. Под одеяниями охристо-черного цвета мышц скрывалось немало, как и вымуштрованной, целеустремленной силы.

Но невзирая на ломку, она могла бы в мгновение ока всадить ему в глотку Проблеск Ленты.

Могла бы…

Их взгляды встретились.

Наверное, он почувствовал. И отпустил ее. Выпрямился.

– Арчет, ты была в Ан-Наранаше и видела, как все обернулось. – Его голосу вернулись царственно-спокойные интонации, будто разговор шел в зале для совещаний. Он взмахнул открытой ладонью, словно что-то выбрасывая. – Все эти бормотания Кормчих, месяцы пути через пустыню, дипломатические препирательства с навтократами в Шактуре, озерные налоги и взятки – и что в итоге? Мавзолей на сваях, брошенный века назад, лишенный чего-либо даже отдаленно ценного.

Она вспомнила. Вспомнила, как умирало внутри радостное волнение по мере того, как они приближались к молчаливой громадине Ан-Наранаша, и она постепенно осознавала степень обветшалости. И то стискивающее, тошнотворное разочарование, с которым поднималась по одной из массивных опор, покрытой коркой ракушек, взбиралась по бесконечным лестницам, влажным и вонючим, и бродила в гулкой тьме помещений, таких же заброшенных, как и все, что было знакомо ей в Ан-Монале.

– Чтобы снарядить ту экспедицию, Арчет, понадобилось полтора миллиона элементалей. И все потому, что Кормчие отправили вас в путь. Это одна из самых больших ошибок отца. Ты действительно думаешь, что я пойду по его стопам? Ты этого хочешь?

У нее не было ответа.

«Дело в том, Арчиди, что это ты добилась экспедиции в Шактур, и сама это знаешь. Кормчие на самом деле ни при чем. Ты выдавила из умирающего Акала, охваченного меланхолией и сожалениями, деньги и людей, оказавшиеся непозволительными тратами в послевоенном бардаке – старик попросту хотел искупить вину…» О да, они заключили негласную сделку: Арчет должна была прекратить мучить императора рассказами о том, что увидела в Ванбире, если он возьмет на себя финансирование экспедиции и поручит ей командование. Она должна была каким-то непонятным образом отпустить ему грехи.

Странно: можно стать для кого-то богом и не заметить этого.

Акал умер до ее возвращения. И это даже хорошо – Арчет была не в настроении отпускать грехи.

– Арчет, послушай. – Сын Акала искал примирения и вновь нацепил маску беспутного раздолбая-аристократа, которую носил с блеском. – Я не говорю, что мы не отнесемся к этому всерьез. Пойди и почитай что-нибудь, право слово. Ты же любишь копаться в бумагах. Отследи эту сказку про подменыша в Индират М’нале. Поговори с Ангфалом, вдруг сможешь из него что-нибудь вытянуть. Но, ради Пророка, остынь. Напейся, пожуй крина… хрен с ним, переспи с кем-нибудь, Арчет. Иди и поиграй с этой пухлявой трелейнской шлюшкой, которую я тебе подарил в прошлом году. Держу пари, ты до сих пор к ней не прикоснулась, верно?

В каком-то смысле она почувствовала облегчение. Это была сторона Джирала, с которой ей гораздо легче иметь дело; роль, которую он играл с раннего подросткового возраста; выпад, к которому она знала все умные парирования и ответные удары, потому что повторяла их в течение десятилетия или более. Декаданс, который можно презирать с комфортом для себя.

Но она не в первый раз задалась вопросом, против чего он вооружался.

«Может, это не доспехи, и он просто ловит кайф. Упивается этим. Когда-нибудь думала о таком?»

В голове мелькнула Ишгрим со своими светлокожими телесами, которые манили, просили их пощупать и сжать. Длинные гладкие конечности, дарующие наслаждение. «Держу пари, ты до сих пор к ней не прикоснулась, верно?» Умная ставка, мой повелитель. Какую бы вычурную игру ни затеял с ней Джирал, используя Ишгрим, он однозначно выигрывал.

Арчет оттолкнулась от изогнутого корня. Глубоко вздохнула.

– Я займусь чтением, повелитель.

– Хорошо. Значит, на этом и остановимся. А Кормчий…

– Если позволите, – внезапно раздался посреди пахнущей зеленью пустоты голос Анашарала, словно он был ангелом, ниспосланным с небес. – Я вмешаюсь.

Император Всех Земель и кириатская полубессмертная полукровка переглянулись, словно дети, которых позвал к ужину незнакомый голос. Даже Арчет, игравшая роль старшей сестры и наполовину этого ждавшая…

Она пожала плечами с нарочитой небрежностью.

– Ты подслушивал?

– У тебя талант говорить очевидное, дочь Флараднама. Манатан упоминал об этом. Он списывает все на твою нечистую кровь. Но, как ни странно, ты еще не заметила очевидного выхода из тупика, который маячит впереди.

– Нет никакого тупика, – отрезал Джирал, вернув себе толику царственного пренебрежения.

– Я не с тобой разговариваю, Джирал Химран.

Это было оскорбление, за которое любого человека немедленно отправили бы в дворцовую темницу – скорее всего, с фатальным исходом. Но к Кормчим за века династия Химранов привыкла. Нельзя кусать руку, которая питает тебя силой, пусть даже она когтиста и схожа с лапой демона, невзирая на любезные и покровительственные речи.

– Возможно, тебе лучше объяснить, – поспешно вмешалась Арчет. – Какого тупика?

– Того, дочь Флараднама, в котором ты окажешься, когда все изучишь и убедишься, что отправить экспедицию на поиски Ан-Кирилнара и впрямь необходимо, но это заикающееся, жалкое подобие владыки опять будет твердить, что казна империи пуста.

– Может, просто укажешь нам путь к горшочку с золотом? Он был бы весьма кстати, – глумливо проговорил Джирал.

И опять повисла пауза, смысл которой Арчет постепенно начинала понимать: это был упрек. Кормчий вновь заговорил ледяным тоном школьного наставника:

– Вообще-то, Джирал Химран, я именно это и собираюсь сделать. Так что тебе не помешает поумерить свою царственную спесь и внимательно выслушать то, что я скажу.

## Глава двадцать первая

Некоторое время спустя, все еще в одиночестве, но в общих чертах следуя направлению, указанному призраком, считавшим себя его матерью, Рингил натыкается на мощеную дорожку, проложенную через болото.

Глядеть особо не на что: истертый, поцарапанный белый камень, от грязи в черную крапинку, в лучшем случае пару футов шириной, почти не видный посреди болотной травы, чьи длинные стебельки растут и по обочинам, и между плитами, которыми вымостили дорожку. Рингил, мыском сапога расчистив один камень, с любопытством его изучает. Похоже на тропинки, проложенные в Луговинах в Трелейне, включая те, которые ведут к воротам его дома – или, по крайней мере, на то, как они могли бы выглядеть через тысячу лет.

Без подсказки Ишиль он ничего не заметил бы.

Он смотрит налево, потом направо, пожимает плечами и выбирает направление будто бы в ту сторону, где на горизонте виднеется огонек костра, похожий на небрежный росчерк пера. Внутри него словно оттаивает кусок льда, сочится водой: Рингил смутно осознает, что доволен таким поворотом. Идти теперь легче, сырая почва под ногами не прогибается при каждом шаге. Шаги по твердому и устойчивому камню отдаются звоном, и хотя по обеим сторонам дороги время от времени возникает паутина, она не приближается и не пересекает тропу.

Зато в конце концов он находит черепа.

Десятки – может, сотни – ухмыляющихся черепов усеивают болото слева и справа от дороги. Каждый насажен на низкий пенек, серый и потрескавшийся от старости. Сотня с лишним пар глазниц, расположенных на одном уровне, промытых насквозь холодным ветром, обозревает болотный горизонт. Если бы не безупречная строгость часового в каждом пустом взгляде, это могли бы быть необычные надгробия в честь павших в давно забытой битве – воинов некоей расы, предпочитающей после смерти любимых не закрывать их лица грудами холодных камней.

Но это не надгробия.

Рингил неохотно останавливается там, где один из черепов виднеется в двух шагах слева от тропы. На нем еще есть волосы – давно мертвые седые пряди ниспадают, прикрывая одну глазницу, словно магическим образом выпрямленная паутина. Он садится на корточки, убирает волосы с лица, касается кости и аккуратно давит на пожелтевший висок. Тот не поддается. Череп намертво приделан к пню, в точности как когда-то еще живая голова. Он уже видел такое – это олдрейнское колдовство; излюбленная тактика, которую Исчезающий народ пускал в ход против людей, пытавшихся бросить им вызов. Ситлоу однажды сказал ему, что головы будут жить вечно, если пенькам хватит воды.

Значит, здесь когда-то случилась засуха, либо прошло так много времени, что разум Рингила отказывается даже мимоходом это осознавать.

«Или Ситлоу тебе солгал».

Он выпрямляется, скривившись. Эту гипотезу ему не хочется принимать во внимание. Ситлоу – олдрейнский военачальник, кровожадный, жестокий и гордый, осененный мелькающими молниями, воплощение мифов о двендах, сражающий любых врагов с бесстрастным равнодушием – с этим, да, с этим Рингил может жить. Но Ситлоу-двенда, бессовестный и неразборчивый в средствах, словно какая-нибудь сладкоголосая шлюха из портовых трущоб…

Ладно. Значит, миновала целая пропасть времени, из-за чего даже колдовство олдрейнов наконец ослабло и потеряло власть над силами разложения.

Звучит логично, да – вот он и отыскал выход из тупика. Теперь можно расслабиться.

Наверное, ему не удалось отыскать Ситлоу в Серых Краях, потому что какой-то огромный… качающийся… механизм, что-то вроде неохватных кометных орбит, про которые Грашгал пытался ему рассказать бессонной ночью накануне битвы на побережье Раджала, или… нет, погоди-ка, все куда проще. Это… взлетело крыло некоей громаднейшей временной-ветряной мельницы и снова унесло Исчезающий народ прочь; открылся провал шириной в множество сотен тысяч лет, и олдрейны со всеми своими хитростями необратимым образом остались на дальней стороне.

«Что бы ты отдал, Гил, чтобы на самом деле в это поверить?

А что бы ты отдал, чтобы отказаться от этой идеи?»

– Эй, Эскиат. Собираешься вечно стоять тут и хныкать?

Рингил резко оборачивается, не веря своим ушам. Каменный круг вспыхивает вокруг него, словно гранитная молния, въевшийся рефлекс – раз, другой, в такт с внезапно ускорившимся пульсом.

– Эг?

Определенно, он самый. Знакомая, широкая как бочонок грудь, железные талисманы проглядывают в спутанных седеющих волосах. Грубое обветренное лицо расплылось в улыбке. Над плечом торчит копье-посох, словно маячащий сзади долговязый старый приятель. Эгар каким-то образом обзавелся стальным зубом и шрамом на подбородке, которого Рингил не припоминает, но в остальном перед ним тот же Драконья Погибель, живее всех живых – стоит на тропе в той стороне, откуда Рингил пришел, с виду не более материальный, чем камни, которые то появляются, то исчезают между ними двумя.

– Эгар?

Маджак хмыкает.

– Знаешь, когда ты оказываешься по шею в дерьме, всегда появляется кое-кто другой, чтобы тебя вытащить?

Рингил слабо взмахивает рукой.

– Я не…

– Да что ты? – Эгар делает шаг вперед и хватает его за плечи. Сильные пальцы степного кочевника впиваются в мышцы, оставляя синяки. – И все равно выглядишь дерьмово, Гил. Хочешь знать правду? У тебя вид пони, которого десять дней гнали галопом и почти не кормили. Тот, кто едет на тебе верхом, должен подумать об отдыхе.

Мелькает мысль о Даковаше, и он быстренько выкидывает ее из головы. Нету ее, нету, честное слово – хоть проверяй.

– Никто на мне не едет, – тянет он.

– Надо же, какая новость. – Драконья Погибель прижимает его к себе в сокрушительном медвежьем объятии, которого Эгар в настоящем мире себе не позволил бы. Рингил кашляет для пущего эффекта, и маджак его отпускает. Отдалившись на более привычное расстояние вытянутой руки, широко улыбается. – Рад тебя снова видеть, Гил.

– Ага, я тоже. – Как с Шендом и Ишиль, он знает, что лучше не вступать в разговор, но ничего не может с собой поделать. Он устал от отчужденности и устал стоять в стороне. Что ж, пусть теперь его друзьями станут призраки. – Что ты здесь делаешь?

Драконья Погибель пожимает плечами.

– Да просто решил пройтись с тобой чуток.

Рингил успевает заметить, как морщинистый лоб маджака хмурится: эта версия его старого друга пытается отыскать воспоминания, которых в Серых Краях у него не может быть. «Как я сюда попал, что это за место, что было раньше?» Рингил проклинает себя за несдержанность и быстро ищет повод отвлечься. Он замечает на груди Драконьей Погибели тонкую серебряную цепочку, на которой после их объятий слегка покачивается какой-то плоский предмет.

– А это что такое? – Протянув руку, он берет штуковину в ладонь. – Я и не знал, что ты из мужчин, которые носят медальоны.

– Э-э-э, ты же сам его мне дал, дружище.

Рингил моргает. Сплющенный диск – монета в три элементаля, с изображением лица Акала Великого, потускневшая от времени. Концы цепочки к ней припаяны, и, похоже, сама монета сильно пострадала в ходе превращения в медальон. Когда он жил в Ихельтете, такие кругляши бывали у него в руках не реже, чем он эти самые руки мыл. Но чтобы подарить один Эгару? Нет, он такого не помнит.

«Да ладно тебе, Гил. Не занимайся ерундой. В Серых Краях не нужно заморачиваться на деталях. И спутников не надо расспрашивать слишком тщательно. Или задаваться вопросом, какие они на самом деле.

А также куда все это тебя приведет».

Он отпускает руку, и монета возвращается на грудь Драконьей Погибели. Торс маджака внезапно делается более темным и твердым, похожим скорее на кривой ствол дуба, чем на человеческую плоть. Будто перед Рингилом одушевленная статуя, а не живое существо.

Он сдерживает дрожь. Натянуто улыбается. Хлопает этого как бы Эгара по мощному плечу, которого не постыдился бы и тролль.

– Значит, хочешь со мной прогуляться? Тогда иди следом.

– Ага, умел бы я ходить как ты, зарабатывал бы себе на жизнь, участвуя в представлениях мадам Аджаны.

Старые глупые шутки – всегда лучшие. Но от услышанного Рингилу будто вонзается колючка в глаз, и он, быстро отвернувшись, моргает, взмахом руки указывая на то, что простирается вокруг тропы.

– Видел черепа?

– Да уж. Гребаные двенды.

В воспоминаниях Рингила мелькает Ситлоу: прохладный на ощупь и великолепный, с очами, полными знаний, в которых можно утонуть.

– Ага, – соглашается он. – Гребаные двенды.


Конечно, он теряет Эгара, как и остальных, не успев пройти с ним и пару миль. На этот раз все происходит медленнее, Драконья Погибель то исчезает, то появляется вновь, как свеча на сильном сквозняке, будто где-то за пределами этого неба, похожего на серый шатер, бушует шторм, и короткие злобные порывы ветра время от времени прорываются внутрь. Это длится какое-то время, степной кочевник исчезает, а потом внезапно возвращается, словно решив что-то сказать напоследок, будто не может определиться, безопасно ли оставлять Рингила одного в этом месте.

– Слушай… тот драконий кинжал, который я тебе подарил, все еще с тобой?

Рингил хлопает себя по рукаву, под которым спрятано оружие.

– Не теряй его, это хороший клинок.

– Знаю.

Рингил не сопротивляется происходящему – а что еще можно делать в Серых Краях? Он сохраняет выверенное спокойствие и ведет беседу, будто ничего особенного не происходит, замолкая, когда остается в одиночестве, и вновь подхватывая нить разговора, как только Эгар появляется вновь.

– Да, ты говорил про шамана Полтара.

– Старый хрен сам напросился, Гил. Если я не вернусь туда и не выпущу ему кишки за то, что он сделал, то кто?

– Может, он им надоест. Если не сумеет вызвать дождь весной, или когда степные упыри опять нагрянут, невзирая на все его пляски с трещотками.

– Никто уже не пляшет с трещотками, Гил. Это романтические бредни, выдуманные неведомым засранцем-писакой для какой-нибудь пьесы про «благородных дикарей из степи», которые часто ставят в этих ваших театрах. Ну, честное слово, до жути надоело видеть, как чернильные душонки, ни разу в жизни не разжегшие походного костра, вещают об испытаниях и невзгодах, выпавших на долю воинов с железными мускулами, и…

И он исчезает.

Рингил остается в обществе уходящей к горизонту безликой тропы и ветра.

Он идет вперед.

Драконья Погибель возникает снова, продолжая идти, и хмурит брови в попытке что-то вспомнить.

– И о чем же я говорил?

– О трещотках. Слушай, я же видел – это было в Ишлин-ичане, – как шаман водил трещоткой над больным ребенком. Длиннющая такая, с костяными погремушками на конце.

– Так ведь это Ишлин-ичан, мать его. Они нарочно выделываются перед гостями из Империи, чтобы те раскошелились. Все равно что на рынке Стров в Трелейне. Такое нельзя принимать всерьез, – голос Эгара вдруг делается далеким, словно между ними закрылась невидимая дверь. – Поверь мне, ни один уважающий себя скаранакский шаман не станет…

И он опять исчезает.

В конце концов промежутки между его появлениями становятся все более длинными и зияющими пустотой, превращаются в непрерывное отсутствие, и Рингил останавливается посреди тропы, словно признавая, что Драконья Погибель ушел. Он снова садится на корточки, вздыхает и смотрит на грязные камни под ногами.

Проходит немало времени, прежде чем у него появляется желание идти дальше.

Но, выпрямившись, он за что-то цепляется взглядом. Прищуривается и видит не слишком далеко накрененную конструкцию из прямых линий, черный силуэт на фоне неба. Может, последний оставшийся угловой каркас деревянного жилища, давным-давно сожранного пламенем пожара, обглоданные и почерневшие кости, одиноко возвышающиеся среди болота.

Он пожимает плечами. Цель не хуже любой другой. Есть к чему стремиться.

Их разделяет не больше пары сотен шагов. Но, приближаясь, Рингил видит свою ошибку. Это не руины дома или нечто похожее.

Это дорожный указатель.

Указатель, выкованный из темного сплава, неизвестного Рингилу; четыре стрелки отстоят друг от друга под прямым углом. Вся конструкция чуть наклонена вперед от вертикали и располагается за небольшим холмом, поросшим пучками болотной травы. Надписи на стрелках неразборчивы, соленые морские ветра и время их стерли, но Рингилу кажется, что алфавит похож на старый мирликский.

С верхушки указателя ниспадает прозрачная паутина, будто кто-то прицепил к нему треугольный парус из марли. Посреди серой ткани неподвижно висят болотные пауки размером с кулак или меньше и выпрядают нити длинными передними конечностями. Рингил чувствует легкий тычок в место укуса на животе…

– От такого не помрешь, герой, – на вдохе произносит кто-то щелкающим и скрежещущим голосом.

Еще один тычок, и Рингил понимает: то, что он принял за холм, на самом деле существо, сидящее у подножия указателя, обмотанное по самую макушку темными тряпками и такое сгорбленное, скрюченное, что трудно поверить в его способность говорить.

Затем оно поднимает голову и смотрит на Рингила.

Позже он так и не вспомнит в точности, как выглядело лицо под капюшоном. Он вспомнит лишь то, как напрягся и взглянул прямо в – «…какого они цвета? какой формы? и сколько их вообще?..» – немигающие глаза.

– Кто тебе сказал, что я герой?

Существо в лохмотьях хмыкает.

– На этой свалке нет никого, кроме героев. Тут ими смердит. Они как рыбьи головы на мусорной куче.

– Это не делает меня одним из них.

– Да ладно, – дребезжащий звук – не то смех, не то вздох; тряпье шевелится, будто существо под ним двигает удлиненными артритными конечностями. – Хорошо, давай проверим. Лицо со шрамом от предательства; меч, подаренный расой, ныне покинувшей этот мир; позади – след из трупов и темных вихрей, как полоса хлебных крошек за повозкой пекаря. Ты кого пытаешься обмануть, солнышко?

– Ладно. – Он маскирует аристократическим презрением тревожное чувство, что под тряпками неустанно снуют не две руки, а гораздо больше. – Рассчитываешь меня впечатлить? Любая карга с рынка Стров будет толковее. Может, ты и геройское будущее мне предскажешь?

– Как пожелаешь.

Внезапно из-под тряпья высовывается большой раскрытый том в кожаном переплете, и костлявые когтистые пальцы – или просто когти? – листают пергаментные страницы. Голова в капюшоне склоняется над книгой, внимательно читая, и хищные пальцы переворачивают листы.

– Вот, пожалуйста. – Голос становится издевательски звучным. – «Рингил, владелец проклятого клинка, поименованного Другом Воронов, изгнанный и блудный наследник северного дома Эскиат, подался вперед и пожал руку Законному Императору Всех Земель. На лице и в волосах изгнанника была кровь, следы битвы виднелись по всему телу, но хватка его оставалась сильной, и Император ухмыльнулся, обрадованный этой силой. „Мой благородный брат, – со смехом сказал он, – рад встрече. Ну что…“»

Наверное, Рингил фыркнул. Глазки-бусинки бросают на него быстрый взгляд.

– Нет?

– Как-то не очень верится.

– Ладно. – Страница переворачивается с сухим шорохом. – Тогда попробуем это. «Озаренный светом полуденного солнца, Рингил Ангельские Глазки с триумфом проехал под высокой аркой Восточных ворот, где велел сбросить и разломать все клетки для казней. За его спиной колонной по двое маршировали Исчезающие, и зрелище было такое чудесное, что жители Трелейна упали на колени в…»

– Исчезающие? При свете солнца?

Существо в капюшоне склонило голову набок.

– Ты прав. Это ошибка писаря. Озаренный светом Ленты, Рингил Ангельские Глазки с триумфом проехал под…

– Хватит. – Единственное слово прозвучало резко, потому что горло сдавило от внезапной и нежеланной боли.

– Это счастливый конец.

– Наплевать. Исчезающие не пойдут за мной – разве что желая перерезать мне горло. Я их предал, я предал…

Он резко умолкает, сжимая губы.

Тишина.

Холодный ветер шевелит волосы. Рингил вдруг обнаруживает, что ему больно глотать. Существо у основания дорожного указателя прочищает горло. Переворачивает страницу.

– Ладно. «Рингил Ангельские Глазки, батрак с фермы, который ныне возвысился, сделавшись магом и королем…»

– Батрак? Какой еще батрак, мать твою?!

В ту же секунду, когда Рингила настигает гнев, он хватается за рукоять кинжала из драконьего зуба. Может, дело не в гневе, просто это место и все, что с ним связано, наконец заставили его терпение лопнуть. Он резко приседает перед фигурой в лохмотьях и тыкает пожелтевшим лезвием туда, где должен – или не должен – находиться подбородок существа.

– А давай ты перевернешь страницу и просто расскажешь, как мне побыстрее выбраться отсюда.

Холм из тряпья шевелится, колышется, и высовываются руки – о да, еще шесть рук, кроме двух, что держат книгу, и все они оканчиваются когтями; эти конечности взмывают вверх и наружу, словно в непристойном кукольном представлении, и две упираются ему в спину, прямо под лопатками, давя и цепляя как крючки. Еще две щекочут мягкую плоть ниже ребер, на талии. Одна из оставшихся дружески похлопывает по плечу. Другая заползает под подбородок и приподнимает его холодным кривым когтем.

– Мне так не хочется рвать тебя на части, – с присвистом говорит существо. – Ты подаешь большие надежды.

На миг проступает каменный круг, но от него никакой пользы – тварь, с которой он сидит на корточках лицом к лицу, уже внутри этого пространства.

Рингил чувствует ее запах: смесь ароматов влажного камня, пергамента и густых свежих чернил. Так могла бы пахнуть книга, а не существо с когтистыми лапами, которое ее держит. Рингил сжимает губы, во рту у него пересохло. На миг он сосредотачивается на кинжале из драконьего зуба.

Потом опускает его.

Давление крючков на лопатки ослабевает; щекочущее прикосновение к талии исчезает. Конечности складываются и прячутся. Но коготь на подбородке остается.

– «Рингил Эскиат, – снова провозглашает голос, – сошел по трапу „Славной победы, кою никто не ждал“ и влился в яркую, буйную суматоху на причале. Солнечные блики, играющие на воде, вынудили его прищуриться. На юге половину неба занимал Мост Черного народа, словно оброненный на устье реки огромный кусок сумерек. Там было лучше, чем в миле вверх по течению от того места, где он высадился, но тенистая прохлада чувствовалась даже на расстоянии, манила и звала». Так лучше?

Рингил осторожно кивает.

– Вроде неплохо, ага, – хриплым голосом говорит он.

Коготь уходит из-под его челюсти, легко движется вдоль щеки и отодвигается прочь. Рингил пытается встать, но быстрый хлопок по плечу его останавливает. Он снова ждет. Тварь опять откашливается, хотя теперь Рингил не уверен, что у нее есть горло.

– Что ж, мерроигай о тебе высокого мнения. И мне не хотелось бы, чтобы на этом перекрестке ты подумал про меня плохо. Все в той стороне.

Одна рука костяного цвета проносится через его поле зрения, словно лезвие ножниц, и указывает направо.

– Что в той стороне?

– То, что ты ищешь, герой. Краткий отдых – и выход отсюда.


Он забыл про мерцающий огонек на горизонте.

Тот появляется вновь, ярко сияя справа от тропы, будто кто-то отдернул невидимую завесу, прикрывавшую его до сих пор. Рингил мог поклясться, что огонек был гораздо дальше. А может, дело в том, что небо – ввиду непостижимых циклов и погодных особенностей – начало темнеть, поскольку приближается здешнее подобие ночи.

Рингил идет по дороге, которая выглядит все более четкой: теперь она достаточно широка для крестьянской телеги, и он видит древние колеи там, где поколения этих самых телег оставили след. Звук его шагов порождает над болотом странное эхо, и все время кажется, что чей-то взгляд щекочет затылок, будто в любой момент зазвучат другие, поспешные шаги, перебивая его собственные, и тварь с перекрестка догонит, встанет за спиной, разинув нечеловеческую пасть, опять развернув когтистые лапы, внезапно решив, что грубость Рингила и приставленный к горлу драконий кинжал прощать нельзя…

Вместо этого широкая тропа ведет его среди руин города; продуваемые ветром террасы, полные развалин; обломки колонн; огромные покосившиеся плиты мавзолея, испещренные рядами символов, которые он не может прочитать, но при одном взгляде на их высеченные резцом стройные ряды им овладевает дрожь, которую не объяснить ни лихорадкой от паучьего укуса, ни пасмурной болотной погодой. Слева появляются ступеньки – широкие и неглубокие, от возраста истертые и похожие на неровный, оплывший воск, будто стекающие к дороге, по которой он идет. Рингил смотрит, куда они ведут, и огонек костра словно подпрыгивает, оказавшись на самой вершине и на фоне неба, которое, вне всяких сомнений, темнеет. Он слышит, как кто-то перебирает струны, люди смеются и чей-то неумелый голос пытается петь.

Он поднимается по ступенькам, идет на эти звуки, ощущая смесь облегчения и странной тоски оттого, что облюбованную призраками дорогу приходится оставить позади. А когда, достигнув вершины, он оказывается на плато из потрескавшегося белого камня, которое выглядит так, словно когда-то было полом храма с колоннами или рыночной площадью; когда видит, что посреди плато стоят повозки и весело пылает большой костер, у которого собралась компания пестро одетых мужчин и женщин, он необъяснимым образом застревает среди теней на границе площади, не в силах двинуться дальше.

Первой его замечает женщина. Она несет флягу с вином, уперев ее в бедро, вокруг костра и обратно к одной из повозок, отмахиваясь от похабных шуток мужчин, которые с веселой неуклюжестью делают вид, что пытаются ее схватить; на миг отвернувшись от огня, она видит Рингила. В тот момент, когда их взгляды встречаются, он видит себя таким, каким наверняка предстает в ее глазах: изможденным, закутанным в черный плащ и молчаливым, с эфесом Друга Воронов за спиной.

Вместо того чтобы завопить от неожиданности, она говорит:

– Хьил, у нас гости.

Рингил слышит имя, когда оно плывет над костром к своему владельцу, узнает архаичный болотный диалект наомского, на котором говорит женщина, и ощущает внезапное подрагивание в паху и беспокойство в голове. Там, на краю озаренного пламенем пространства, сидит кто-то в шляпе с широкими полями – ссутулившись, перебирая струны мандолины с изящной шейкой, что лежит у него на коленях…

Рингил щурится. «Этого не может быть… или может?»

Мандолина умолкает, последние аккорды растворяются в темноте. Разговоры вокруг костра стихают. Длинные, изящные ладони музыканта на мгновение ложатся поверх инструмента. Он медленно поднимает голову, и под широкими полями шляпы открывается лицо. Глаза блестят, отражая веселое пламя костра.

Это он. Никаких сомнений.

– Гость. Надо же. – Хьил грациозно поднимается и отдает мандолину сидящей рядом женщине. Он говорит на том же языке, что и раньше – болотном наомском с витиеватыми вкраплениями старого мирликского. Он встает, бросает взгляд на горячие искры и трепещущий воздух над костром. – К тому же еще и воин, судя по всему. Подходи ближе, славный господин. При дворе Хьила Обездоленного церемонии не в почете.

Образ, быстрый как молния: в шатре, чьи стены от горящего снаружи костра желтые как пергамент, Хьил обхватывает этими длинными гибкими пальцами член Гила и проводит кончиком языка по…

– Я об этом знаю. Ты меня не узнаешь, Князь-Оборванец?

Заслышав знакомый титул, Хьил упирается руками в бока и чуть склоняет голову набок.

– Не узнаю ли? Для этого сперва не мешало бы разглядеть тебя при свете.

Два десятка пар глаз глядят на вновь прибывшего – тем, кто сидит у костра с его стороны, для этого пришлось повернуться боком. Рингил любезно шагает вперед, не забывая держать руки на виду. От желания сделать пируэт все зудит внутри – и, странное дело, укус на животе уже не болит. Внезапно подступает смех.

Музыкант, узкобедрый и длинноногий, обходит костер, грациозно пробираясь сквозь сидящих. На его лице щетина, на подбородке виднеется крошечный шрам, который он трет, когда испытывает любопытство. Приблизившись к Рингилу, он обходит его по широкой дуге, не забывая держаться вне досягаемости клинка. Обхватывает себя руками чуть ниже груди, словно обнимает.

Трет шрам на подбородке.

Качает головой.

– Нет. Я бы запомнил это лицо. И этот здоровенный меч. Я тебя не знаю, друг.

Рингил улыбается.

– Зато я знаю тебя.

– Ну, поскольку мы тут блуждаем на серых окраинах мира, любой продрогший призрак, желающий найти место у огня, мог бы сказать то же самое. – Однако в глазах под широкими полями шляпы пляшут те же искры любопытства и неуемного озорства, которые помнит Рингил. – Убеди меня.

Рингил поднимает руку, сгибает большой палец и мизинец в кольцо, как учили. Слова из икинри’ска готовы сорваться с его губ. Он произносит их несколько резким шепотом, и слоги будто оставляют позади крошечные карманы холодного воздуха. Один из псов, лежащих у костра, навостряет уши и странно на него смотрит. Позже кое-кто будет клясться, что видел, как по древней, потрескавшейся каменной площади пробежала темная рябь. За пределами озаренного костром пространства волнуются злые тени.

Улыбка сползает с лица Хьила.

– Кто тебя этому научил?

– Ты.

Теперь беспокойство Хьила переходит на мужчин и женщин у костра. Возможно, они на каком-то животном уровне ощущают то же прикосновение, что и собака. Или все дело в том, что их предводитель внезапно сделался крайне серьезным.

– Икинри’ска – не набор трюков для дешевого представления, – тихо говорит Хьил. – Я бы не стал учить этой науке шарлатана.

– Ты сам попросил убедить тебя.

– Меня это не убедило.

– Ну ладно. В своем шатре ты держишь статуэтку женщины из белого мрамора с трещиной в голове. Примерно такого размера, очень красивая и, судя по всему, очень старая. Ты нашел ее на болотах еще мальчишкой. Забрел далеко от каравана дяди и заблудился. Странный палевый волк будто преследовал тебя, но когда ты…

– Хватит. – Хьил сглотнул. – Ты пришел из моего будущего, чтобы рассказать о моем прошлом. За тобой тянутся темные отголоски, словно вихри ила за сетью. Кто ты такой на самом деле?

– Голодный путник. И замерзший. В прошлый раз твое гостеприимство не было столь осмотрительным, Князь-в-лохмотьях.

– Это если поверить тебе на слово.

– Любой продрогший призрак, желающий найти место у огня, мог бы сказать то же самое. Да. – Рингил пожимает плечами. – Ты колдун, как сам когда-то мне сказал. Ты владеешь икинри’ска. Итак. Меня зовут Рингил Эскиат. Посмотри мне в глаза и скажи, призрак я или человек.

Он ждет.

Проходит мгновение, и Хьил, прежде чем снова посмотреть ему в глаза, бросает быстрые взгляды направо и налево, будто Рингила сопровождают телохранители. Но в конце концов князь-оборванец все же смотрит в лицо гостю и, даже если видит что-то в его глазах – или не видит, – решает об этом молчать. Вместо этого он слегка кивает, как человек, принимающий плохие новости, которых давно ждал.

– Что ж, Рингил Эскиат, добро пожаловать к моему очагу. – Хьил взмахом руки указывает на костер, и его прежнее грациозное самообладание отчасти возвращается. – Отныне мы скованы узами, как подобает гостю и хозяину.

А потом он указывает большим пальцем себе за спину с искусно разыгранной небрежностью, словно о чем-то вспомнил в последний момент.

– Но твои друзья останутся в темноте.


Рингил не оглядывается. Если Хьил-Бродяга, князь и колдун, может играть в эту игру, она по силам и ему.

Но когда новый холодок пробирается по спине, он без тени сомнений понимает, что увидит, если обернется. Он это знает, потому что уже видел, когда в лихорадочном бреду балансировал на грани сознания, лежа на мостовой в Хинерионе, окруженный предсмертными воплями людей Венджа.

Тощий мужчина с лицом в шрамах, орудующий мечом, точно косой.

Здоровяк, сжимающий в одном кулаке тяжелый кузнечный молот, а в другом – болторез с длинными ручками.

Парнишка с оскаленными, окровавленными зубами – из горла рвется рычание, а из грудины торчит арбалетный болт, словно чужеродный железный придаток.

Они стоят у него за спиной в холоде – и теперь он это чувствует, – словно молодые боги. Новейший пантеон, ожидающий рождения.


У костра было тепло.

## Глава двадцать вторая

Покои рабов охранялись.

Харат кинулся обратно в укрытие, проглотив ругательство. В четырех лестничных пролетах ниже площадки, на которой они притаились, были высокие двустворчатые двери вроде тех, что вели в галерею. Через дверные ручки пропущена тяжелая цепь, и три крепких охранника сидели кружком на низких табуретах. Рядом стояли два фонаря, отбрасывая длинные, дергающиеся отблески по всему полу. Тихое бормотание на маджакском, добродушные ругательства – троица играла в кости в пыли. К дверной створке были небрежно прислонены три копья-посоха, и их тонкие, костлявые тени косо ложились на стену в свете фонаря.

– Это что-то новенькое, – пробормотал Харат. – Раньше никто так не заморачивался.

– Так бывает, когда наемные охранники лапают товар, – прошипел Эгар в ответ.

Харат смущенно усмехнулся, и Эгару захотелось его придушить. В нем проснулся зыбкий, беспокойный гнев. Благодаря этому ишлинакскому юнцу ему все-таки придется сделать то, чего он не хочет делать. Снова обагрить руки в маджакской крови, и ради чего?

«Ради чего, Драконья Погибель? Чтобы побороть скуку, от которой ты с ума сходишь? Чтобы наугад разведать, что где у противника в бастионе, служа Арчет, которая уехала из города?

Или – ох, постой, – может, все дело в зуде из-за Ишгрим, который ты никак не можешь удовлетворить, и ты подумал, что другая тонкая и гибкая наомская шлюшка-рабыня тебя отблагодарит, если…»

Он раздраженно отмахнулся от этих мыслей. Неугомонный гнев усиливался, ища выхода.

«Гребаная молодежь».

В его времена ни один маджак, подрядившийся за деньги охранять рабов, и помыслить не мог о том, чтобы прикоснуться к товару или…

«Ну да, конечно, Драконья Погибель. И братья всегда держались вместе, буйволы приходили на зов, трава была выше и зеленее, а еще никогда не шли эти долбаные дожди.

Возьми себя в руки, старик».

Он с гримасой прекратил мрачные раздумья. Вытащил один из ножей. Присел и прислушался к голосам, доносившимся из темноты внизу. Это был звонкий ишлинакский диалект.

Харат придвинул голову ближе.

– Ты же вроде говорил, что мы не будем связываться с этими парнями.

– Ты же вроде говорил, что помещения для рабов не охраняются и замок можно вскрыть гнутой булавкой.

Юноша опять смущенно улыбнулся.

– Да, но…

Эгар разогнул два пальца на руке, которой сжимал нож, ухватил Харата за воротник и рванул ближе. Прищурился, стиснул зубы. Прошипел, как змея, готовая к атаке:

– Тебе же заплатили, маджак.

Харат вырвался. Отвернулся, облизнул губы.

– Глянь… кажется, это Алнарх там, внизу, – пробормотал он.

– Славно. Тебе же легче будет. Отплатишь за все это дерьмо. Разберись с ним, двух других я беру на себя.

Молодой человек нерешительно кивнул. Эгар не смог сдержать неистовое чувство удовлетворения. «Такие вот долбаные последствия твоих действий и денег, которые ты согласился взять, малец». Он взмахнул рукой с ножом, и они тихонько спустились по ступенькам, прячась в тени балюстрад. Добрались до последней лестничной площадки и последнего угла, за которым можно было спрятаться. Харат замер. Опять облизнул губы.

Эгар широко раскрыл глаза, дернул подбородком. «Ну же, за дело».

Харат встал. Спустился по последним ступенькам к игрокам в кости, не пытаясь спрятаться.

Увидев его, они вскочили и схватились за оружие.

– А ну, стоять!

– Ни шагу больше, говнюк!

Харат фыркнул.

– Ух ты, ребята, какие у вас большие ножики.

Потрясенная тишина. Вглядываясь через балюстраду, Эгар рассмотрел короткие мечи и, кажется, топор. Но копья остались прислоненными к стене. Убийственные семифутовые маджакские копья с двойными лезвиями пока были вне игры.

Один из ишлинаков чуть опустил меч.

– Харат… это ты, приятель?

– Заткнись, Элкрет. Он изгой. Какого хрена ты сюда явился, Харат? Кто тебя впустил?

Харат спустился с лестницы, широко разведя руки. Он, похоже, начал получать удовольствие от происходящего.

– Привет, Алнарх. Как делишки? Трахнул какую-нибудь одобренную Откровением телочку?

Алнарх дернулся в сторону копья, прислоненного к стене.

– Я спрашиваю, кто тебя впустил?!

– «Впустил»? Ты, мудак тупорылый, считаешь, что мне нужно чье-то разрешение? Я же тебе говорил, Алнарх. То, как ты устроил охрану этого места, не спасет твою гребаную…

«Пора».

Эгар перепрыгнул через перила, пролетел десять футов, словно камень из катапульты, с ножами наизготовку. Он приземлился прямо за спиной Элкрета, замахнулся, рубанул, и ишлинак с воплем упал. Алнарх развернулся на звук, и времени ему как раз хватило, чтобы заорать:

– Нас атакуют!

Эгар тем временем повернулся к третьему ишлинаку, который так и остался безымянным. Противнику повезло, он блокировал удар рукоятью топорика – Эгар запыхтел, напрягая предплечье, а потом толкнул в ответ, отбил защиту и ткнул наотмашь куда-то вниз. Лезвие ножа воткнулось выше бедра и ушло по самую рукоять. Ишлинак дернулся и завопил. Краем глаза Эгар увидел, как справа от него Алнарх схватил наконец свое копье и повернулся к Харату, который как раз атаковал. Копье взметнулось наискось, блокируя удар, и двое мужчин превратились в вихрь, извергающий ругательства. Эгар повернул нож и вытащил – кровь брызнула на руку, такая горячая, что почти обжигала. Ишлинак, которого он заколол, упал с выражением мольбы на лице, хватаясь за рукав Драконьей Погибели. Они пристально смотрели друг другу в глаза – оба инстинктивно знали, что произошло.

Позади возник Элкрет.

Эгар быстро обернулся. Элкрет держал в левой руке длинный нож, но двигался медленно, потому что был ранен. «Видать, повезло мне с первым ударом». Эгар не видел раны, но такую атаку он отбил бы и во сне. Он шагнул в сторону от ножа, ухватил противника за запястье, дернул и зажал. Поднял правую руку, сжимая рукоять своего ножа в кулаке, и ударил по левому локтю Элкрета, сломав ему сустав. В помещении, озаренном мерцающим светом фонарей, раздался приглушенный треск, за которым последовал сдавленный вопль ишлинака. Длинный нож выпал из его хватки. Эгар подобрался ближе, схватил противника за волосы и рванул назад, обнажая горло…

– Нет, постой!

Это был хриплый голос Харата. Эгар с усилием прервал удар. Развернул Элкрета, чтобы увидеть, откуда раздался крик. Нож продолжал прижимать к шее ишлинака.

– Не рыпайся, – пробормотал он и почувствовал, как Элкрет напрягся от прикосновения стали.

– Не надо, не убивай его. – Харат, пошатываясь, выпрямился над бездыханным телом Алнарха, тяжело дыша после битвы. – Хватит, друг. Ты не обязан так поступать.

– Вообще-то, я думаю, мы оба обязаны.

Но Драконья Погибель уже чувствовал, как ускользает решимость. Сражение вышло слишком коротким, чтобы пробудить в нем боевую ярость берсеркера, и теперь случившееся казалось грязным и бессмысленным.

Харат шагнул вперед, протягивая руки и пытаясь выровнять дыхание.

– Да ладно тебе, брат. Он друг.

– Мне он никакой не друг, мать твою. – Эгар вздохнул и толкнул Элкрета прочь, чуть ли не в объятия Харату. – Ладно, брат. Он видел твою физиономию. Делай, что хочешь.

Харат упустил собрата – Элкрет упал мимо него. Раненый ишлинак рухнул на колени, его здоровая рука повисла так же безвольно, как и раненая. Он глядел, не отрываясь, на труп Алнарха.

– Блядь, мужик, что ты натворил… – пробормотал он. – Что ты натворил?

Было непонятно, к кому он обращается. Так или иначе, Алнарх не мог ответить: Харат раздавил старому товарищу горло древком копья, которое все еще лежало поперек шеи трупа. Глаза вылезли из орбит, язык вывалился наружу. В мерцающем свете фонаря лицо ишлинака казалось комично-уродливой маской демона из Шактура.

– Нам лучше убраться отсюда, – пробормотал Харат.

– О нет. Мы сюда пришли не просто так. – Эгар кивком указал на дверь. – Открывай. У кого-то из них должны быть ключи.

– Харат, что ты натворил?

– Послушай, мы сильно нашумели. Они…

– Мне что, опять напомнить, под чью дудочку ты должен плясать, раз взял деньги? Ищи гребаный ключ.

Харат дернулся, но начал ощупывать труп Алнарха. Эгар некоторое время за ним наблюдал, потом подошел к третьему ишлинаку, которого заколол насмерть.

На пыльном полу вокруг мертвеца натекло много крови; вид был такой, словно он упал с взбрыкнувшей лошади в лужу стоячей воды посреди дороги в полночь. Драконья Погибель присел, чтобы поискать в одежде ключи, наклонился и увидел смутное отражение собственной головы и плеч на поверхности кровавой лужи. На один головокружительный миг ему показалось, что кто-то глядит на него оттуда.

– …что ты натворил, Харат…

– Да заткнись наконец, – прошипел Харат, чье разочарование и угрызения совести вот-вот должны были перейти в гнев. – Ты, блядь, живой? Живой. Это, чтобы ты знал, Драконья Погибель. Хоть понимаешь, что он мог легко перерезать тебе глотку, словно какой-нибудь скотине? Нашел! Вот он, этот сраный ключ!

Эгар вздрогнул и оторвал взгляд от своего двойника в кровавом зеркале. Встал, отдаляясь от черной лужи с чувством, до странности похожим на облегчение. Повернулся к остальным.

Элкрет стоял на коленях на прежнем месте, как один из слабоумных кающихся, которых иногда видели у Шафрановых ворот. Харат стоял рядом с ним, держа в руках богато украшенный железный ключ. Вид у него все еще был немного больной, но губы растянулись в измученной улыбке.

– Лады?

– Открывай уже.

Элкрет посмотрел на Драконью Погибель, заслышав его голос. Лицо ишлинака было совершенно пустым от потрясения.

– Лучше убирайтесь отсюда, – тихо проговорил он. – Пока они не пришли.

У Эгара по спине побежали мурашки. Он окинул взглядом темное помещение.

– Пока кто не пришел?

– Ангелы.

– Ангелам я ни к чему, сынок. Я не новообращенный.

– Не важно, – сказал ему Элкрет. – Они следят сверху. Тронешь то, что им принадлежит, и они придут. Так нам обещали. Мы все отмечены как их слуги, наши страдания будут искуплены.

Произнесенное напоминало священный текст, цитатами из которых местные так и сыпали, объясняя любое событие. Эгар однажды спросил Имрану, есть ли стишок, объясняющий, как правильно срать, и она ответила с серьезным видом, что да, разумеется – для очищения существуют свои ритуалы, как и для всего остального. Он так и не понял, пошутила она или нет.

Но в том, что эти слова прозвучали из уст маджака, ощущалось нечто до странности неправильное.

– Эй, на хрен это дерьмо! – рявкнул Харат, явно разделяя отвращение Эгара. – У тебя в этом драном городе в башке все сгнило, Элкрет. Мы маджаки – Небожители следят за нами. Для меня этого достаточно, брат.

– Небожители их не остановят. Это свет, перед которым никто не устоит. Я это видел.

Эгар кивнул, натянуто улыбнулся и ударил ишлинака – прямой, как клинок, ладонью, суставом большого пальца в висок. Это был старый трюк конокрадов, позволяющий мгновенно вырубить противника. Элкрет рухнул без единого звука.

– Ну что, поторопимся, ладно?

Харат уставился на упавшего товарища.

– Ты не должен был этого делать.

– Еще как должен. А теперь пошли. От этого места у меня мурашки.


Помещения для рабов по другую сторону дверей были обустроены лучше некоторых гаремов, куда Эгару доводилось вламываться в свое время. Пространства предостаточно – неудивительно для пустующего храма, и по обе стороны располагались комнаты, словно бесконечная череда финтов, которыми сыплет налево и направо хилый ножевой боец при отступлении. Судя по тому, что они разглядели в свете фонаря, кто-то пытался привести это место в порядок. По комнатам была расставлена кое-какая мебель, разноцветные шали и прочие самодельные занавески висели на окнах, подрагивая на ночном ветру. В воздухе витали призрачные ароматы дешевого мыла и какой-то еды.

Рабы рассеялись по всему помещению, в точности как и мебель. Они спали на тонких матрасах на полу или на резных каменных скамьях в альковах, прикрываясь одеялами. Насколько Эгар мог судить, в основном это были молодые женщины, хотя ему попалась на глаза и пара юношей. Все с виду северяне, их лица в полумраке выглядели бледными пятнами. Когда два маджака шли мимо, некоторые рабы поднимали головы, словно гончие, дремлющие у камина, при виде хозяина. Но они не говорили ни слова, просто глядели на пришлецов настороженными сонными глазами.

Эгар погонял Харата туда-сюда, пока план этого места не стал более-менее ясным. Похоже, эта часть храма представляла собой «восьмерку», опоясывающую два узких внутренних двора с крышами из каменных решеток. Ощущение бесконечности возникало благодаря тому, что маленькие комнаты искусно располагались по обе стороны главного коридора, тут и там. Наверное, раньше они были монашескими кельями или чем-то вроде…

Маджаки остановились под карнизом в углу одного из дворов.

– Нашел ее? – спросил Эгар Харата.

– Не-а, – раздраженно огрызнулся ишлинак. – Ее тут нет. Сколько мы еще будем…

Эгар бросил на юношу злой взгляд, и тот примирительно вскинул руки.

– Да понял, брат, я понял. Мне заплатили. Знаю. Но они меняют охрану в полночь. Что мы тут делаем? Какой у нас план?

В его словах был смысл.

«Что бы ни привело тебя сюда, Драконья Погибель, пришла пора с этим разобраться и приступить к делу».

– Иди со мной.

Эгар снова нырнул внутрь и подошел в одном из альковов к девушке, которая приподнялась на локте, когда они проходили мимо. Лет пятнадцать-шестнадцать, с мягкими чертами лица, курносая и с маленькими испуганными глазками. Он поставил фонарь на пол и присел рядом, чтобы не казаться слишком большим и грозным. Ткнул большим пальцем в Харата и тихим, успокаивающим тоном спросил по-тетаннски:

– Послушай, ты его знаешь?

Девушка съежилась, попыталась спрятаться в маленьком алькове. Опустила лицо и затрясла головой.

– Уверена? У него была интрижка с одной из здешних девушек пару недель назад.

– Пару месяцев, – уточнил Харат.

Она проговорила чуть слышно:

– Я не… нам нельзя… это запрещено… пожалуйста…

Эгар вскинул руки, невольно подражая жесту, к которому принудил Харата во внутреннем дворе совсем недавно.

– Послушай, я не хочу тебя обидеть, даже не трону тебя. Мне просто нужно узнать про ту, другую, девушку.

– Ее больше нет. – В глазах рабыни была мольба.

– Мы это и так видим, сучка. Куда она подевалась?

Эгар вскочил, повернулся к Харату и прошипел:

– Ты не хочешь заткнуться на минуту? – Его опять охватило сильное желание врезать молодому ишлинаку по физиономии. – Сделай что-нибудь полезное. Ступай во внутренний двор и проверь, нельзя ли забраться к той решетке и через нее попасть на крышу. Валяй. Я тут сам разберусь.

Харат обиделся, но ушел. Эгар опять присел перед девушкой. Она так вжималась в стенку алькова, что мышцы напряглись от усилий. Еще она прикрылась одеялом чуть ли не целиком, словно хотела завернуться в него, как героиня волшебной сказки, и исчезнуть.

– Не беспокойся из-за него. Просто расскажи мне все, что тебе известно об этой девушке. Ты знаешь ее имя?

Испуганные глаза снова взглянули на него поверх высоко натянутого одеяла.

– Он сказал, что заберет ее отсюда. Он пообещал. Она всю неделю ждала, что он вернется.

Эгар вздохнул.

– Ну что тебе сказать… Есть поговорка «Не доверяй ишлинаку, если не накинул на него аркан». И что с ней случилось?

Рабыня нервно сглотнула.

– Пришли они.

– Они?

– Жрецы, надзиратели. Вытащили ее, стали задавать вопросы, били по лицу, орали. Они были очень рассержены. Мы должны оставаться чистыми. Нетронутыми.

Эгар нахмурился. Наверное, такую ерунду внушали дочерям по всему миру. Но рабыни? И кое-кто из женщин здесь не выглядел сильно моложе тридцати. Если Менкарак считает, что держит в заточении ораву девственниц, значит, он свихнулся сильнее, чем предполагает Арчет.

– Почему нетронутыми?

Она вздрогнула всем телом.

– Ангелы нас избрали. Когда придет время, они явятся сюда за нами.

– Ангелы, значит. – Он начал от этого уставать.

– Ты мне не веришь, – прошептала она. Ее взгляд погас, костяшки пальцев сквозь одеяло прижались ко рту, будто ее затошнило. Она пробормотала так тихо, что он едва расслышал: – Ты родом с севера, даже севернее, чем я. С чего тебе верить в такое? Тебе и таким, как ты.

А потом, будто последние слова что-то в ней пробудили, девушка снова широко распахнула глаза. Встретилась с ним взглядом.

– Вытащи меня отсюда, – вырвалось у нее. – Умоляю, вытащи меня отсюда!

– Э-э-э, послушай…

– Умоляю! Я что угодно для тебя сделаю. Я хорошая, меня обучали в Парашале, я могу… ты можешь… – Она сглотнула. – Что угодно. Но ты должен забрать меня с собой прямо сейчас.

– Но…

– Ты не понимаешь. – В отчаянии она заговорила отрывисто, сжимая челюсти. – Я их видела! Видела этих сраных ангелов собственными глазами. В точности как жрецы и говорили. Они пришли, и меня осудили. Синее пламя. Синее пламя и голоса, словно играющие чудовища.

«Синее пламя…»

Эгар отпрянул, словно рабыня дала ему пощечину.

Внезапно он вновь оказался посреди туманных болот Эннишмина: притаился у бывалых искателей артефактов, наблюдая за слабым мерцанием синего пламени вдалеке.

«Болотный призрак, – пробормотал один из мужчин, остальные схватились за амулеты. – Мы туда не пойдем».

И позже, в таверне с Рингилом, он увидел, как дряхлый старик растаял, излучая такой же синий свет. Увидел, что скрывалось за фальшивой человеческой личиной…

Рингил вечно твердил, что двенды не смогут явиться сюда, в Ихельтет. Дескать, ни за что не пойдут в край, где солнце похоже на испепеляющий белый взрыв в небесах.

Но в алтарной комнате Эгар видел приземистые черные статуи из глиршта.

«Для двенд они что-то вроде маяков».

Он почти обернулся, чтобы бросить взгляд через плечо туда, откуда они пришли. Увидеть то, что могло преградить им путь.

Однажды, почти двадцать лет назад, на перевале Дхашара он один вломился в гробницу и обнаружил, что та стала логовом горной пантеры. Саркофаг был перевернут, огромные куски крышки валялись на земляном полу. Повсюду разбросаны кости, а в пыли отпечатались следы лап с крепкими как сталь когтями.

Выйти из пещеры можно было лишь тем же путем, каким он в нее проник: через холодный и извилистый туннель в скале тридцати ярдов длиной. Он пробирался по нему во тьме, ссутулившись, фут за футом, ожидая услышать впереди скрежет когтей и низкое рычание вернувшегося в логово хищника. Мысленно взывал к Небожителям, умолял – он был готов принять смерть с радостью, согласно их воле, только пусть это случится под открытым небом.

Выбравшись под жаркие лучи горного солнца, он будто заново родился.

– Ни хрена не получится, – проворчал Харат, возвращаясь из внутреннего двора. – Камень твердый, словно решетку только что вытесали. Чтобы ее проломить, нужно пыхтеть неделю.

– Ясно. Значит, уходим тем же путем. Бери фонарь. Нам пора.

– О, слава сиськам Вавады…

Эгар протянул руку девушке.

– Хочешь на свободу, детка? Ну, вперед. Идем.

Рабыня разинула рот от недоверия, затем схватила его за руку, как утопающая. Харат гоготнул. Эгар ценой немалых усилий сдержался и не врезал ему. Вместо этого помог девушке встать. Под одеялом на ней была тонкая, почти прозрачная хлопковая сорочка, едва доходившая до голеней. Под тканью, облепившей грудь, выделялись темные соски. Харат издал гортанный звук, выражая одобрение, и потянулся пощупать один из мягких холмиков. Эгар стукнул его по руке.

– Мы спешим, – резко сказал он.

– Ты унылый старикашка, Драконья Погибель. – Ишлинак одарил его грязной ухмылкой. – Я же, мать твою, говорил – если тебе надо…

Эгар бросил на Харата взгляд, и тот заткнулся.

– А я тебе говорю, что мы торопимся. Возьми эту гребаную лампу.

Возможно, в его голосе прозвучало напряжение, подобное натянутой струне, и это заставило Харата взять себя в руки. Или ишлинак чувствовал то, в чем Эгар не желал признаваться самому себе. Из каждого темного алькова и проема, из каждой комнаты к ним подкрадывалось нечто зловещее, словно призрак мести за убитых братьев.

«Что-то приближается».

Они помчались обратно через бесконечные комнаты, держа наготове ножи. Не обращая внимания на завернутые в одеяла тела слева и справа, не замечая, просыпаются ли те, наблюдают ли за ними. Неслись в темпе, как на битву, только мусор хрустел под ногами, бежало торопливое пятно света от фонаря, а позади простиралась зловещая тишина. Босоногая рабыня, спотыкаясь, изо всех сил старалась не отставать.

Они выскочили из главных дверей, ведущих в помещение для рабов, и увидели, что трупы никто не тронул. Другие фонари продолжали гореть, отбрасывая уродливо вытянутые, подрагивающие тени. А наверху лестница, по которой они пришли…

Эгар остановился как вкопанный.

Девушка тоже это увидела и издала тихий гортанный стон.

Синее пламя.

## Глава двадцать третья

Компания Хьила медленно уходила от костра к походным постелям и шатрам, размещенным на древней площади. Рингил наблюдал, как они укладываются спать, словно призраки во тьме, словно духи, плывущие к своим могилам после ночи шумного веселья в компании других немертвых. Дольше всех задержались двое, которые прижимались друг к другу и делили почти пустую флягу с вином. Женщина несколько раз дернула мужчину за рукав, многозначительно поглядывая на него, и в конце концов он ответил: неуклюже поднялся, шатаясь, и потянул спутницу за собой.

– Ну, споки-ночи, господа, – пробормотал он.

– Спи спокойно, Кортин. – Хьил не взглянул на него из-под полей шляпы. – И ты, Энит.

Женщина улыбнулась в слабом мерцании костра.

– Сыграешь нам колыбельную, Хьил?

Музыкант кивнул, хотя явно не был расположен этого делать. Его пальцы извлекли из мандолины нежный каскад нот, и женщина увела спутника прочь, ступая слегка в такт мелодии. Мужчина позволил себя увести, а напоследок обернулся и подмигнул Рингилу. Затем пара исчезла во тьме.

Песня мандолины потихоньку завершилась. Поля шляпы приподнялись, и глаза Хьила сверкнули, отражая угли в костре.

– Куда ты смотришь? – тихо спросил Рингил.

– Не уверен. – Одна рука поднялась с грифа мандолины и обратилась к нему открытой ладонью. – Может, в зеркало? На то, чем я мог бы стать, если бы в нужный момент сделал другой выбор?

Рингил почувствовал, как что-то забралось по его хребту, перебирая ледяными коготками, и устроилось возле угла челюсти, словно демон-фамильяр. Он ссутулился от этого прикосновения и изобразил улыбку.

– Да, в прошлый раз в твоих словах тоже было не особенно много смысла.

– Вполне возможно. – Колдун сыграл пару аккордов и позволил им утихнуть. Сквозь колыхание горячего воздуха над костром было видно, что его глаза все еще блестят, но Рингилу показалось, что они больше не глядят на него. – А я тебе говорил в прошлый раз – ну, или в будущий, без разницы, – что мои предки некогда были королями?

– Да, что-то такое припоминаю. Хотя, по правде говоря, мы были заняты совсем другими вещами.

Хьил проигнорировал флирт либо не распознал.

– Значит, я тебе рассказал – расскажу – эту историю. Видимо, в этом есть логика, хотя я никогда раньше не замечал, чтобы Задворки сыграли с кем-нибудь такую шутку. Сдается мне, она не предвещает ничего хорошего.

Поля шляпы опустились, на мгновение закрыв глаза. Когда поля снова поднялись, Рингилу показалось, что он видит в их тени намек на улыбку.

– Неплохая афера, верно? Оборванная банда артистов и примкнувших заявляет, что они – потомки королевского двора, который скрывается от всех уже тысячу лет. Аристократы-в-изгнании, вот это все. Странствующий менестрель и заклинатель – на самом деле законный король, лишенный трона. Знаток оценит, до чего хороша работа.

Рингил пожал плечами.

– Заметь, не я об этом сказал.

– Задворки помогают, конечно. Они то накрывают болото, как прилив, то убегают прочь, то затапливают руины на часы и месяцы, то выплевывают назад. Живя рядом с чем-то подобным, поневоле начинаешь верить в сказки.

– Ты сказал «прилив»?

– Да, – рассеянно прозвучало в ответ. Хьил, похоже, не заметил, что это слово Рингилу незнакомо. – Разве ты не чувствуешь разницы? Мы покинули Серые Края, тени убывают… пока. Но не каждый раз все складывается так удобно. Тот, кто блуждает неосторожно, может потеряться навсегда или лишь на пару десятилетий, которые отнимут у него любимых. Есть истории о…

– Да, слышал. – Рингил поерзал. В его мире болотные обитатели все время рассказывали такие истории, обычно на своих точках на рынке Стров, нетерпеливо протягивая руки за деньгами. – Слышал все, от начала до конца и наоборот.

Поля шляпы опустились, возможно, в знак признательности.

– Ну да. А вот чего ты, возможно, не слышал, так это того, что даже странники, которые действуют с умом, руководствуясь картами, вероятно, обзаведутся дарами, в лучшем случае сомнительными, и шрамами, без которых могли бы обойтись. И если ты вырос, зная эту истину, – что ж, почему не предположить, что тощие и пестро одетые актеры с безумными глазами впрямь могли когда-то быть могущественной династией. Они ведь, в конце концов, многого не просят, и спектакль – истинное наслаждение, особенно для детей. Почему не кинуть им пару монет? Почему не поделиться едой и кровом, на пару часов выйдя из колеса мирской жизни и погрузившись в экзотическую фантазию, которую они предлагают взамен? Почему не поверить в то, во что верится без труда?

– А ты?

– Что я? Верю ли в то, что я прямой потомок некогда великих королей-волшебников Дрел-эн-илинира? Что мои предки сбежали на Задворки, не сумев одолеть Бедствие с Юга, и что милостивые подданные продолжают защищать и поддерживать их по сей день, несмотря на то что Бедствие давно предано забвению? Что мой род просто ждет момента, чтобы вновь воспрянуть? – Улыбка Хьила мелькнула опять, словно уголек в костре. – С чего бы мне в это не верить?

– Я не знаю. Может, с того, что это просто куча свинячьего навоза?

Музыкант кивнул с серьезным видом.

– Такая вероятность есть всегда. Но какая разница, навоз или нет? Судьбу, какой бы потертой и неправдоподобной она ни была, удобно носить в собственном кармане.

– Ну, как скажешь… Князь-из-грязи.

– Да, я именно так и говорю. – Хьил некоторое время глядел в пламя. Если он и обиделся, то не показал этого. – Люди в этом мире легкие, Рингил Эскиат: они летают туда-сюда, повинуясь собственным неуправляемым стремлениям, как семена болотных цветков, подхваченные весенней бурей. Любой может увидеть, что им нужно закрепиться. Явное предназначение – даже общее с кем-нибудь, потертое и бывшее в употреблении – становится балластом для отдельного человека и связующими узами для народа. И если на самом деле все эти люди верят в общую ложь, разве это так важно?

– Если бы ты носил меч, знал бы ответ на свой вопрос.

– Да, если бы я носил меч. Но, как видишь… – Руки вспорхнули над мандолиной, струны тихонько тренькнули. – …не ношу.

– Какой же ты счастливчик.

Рингил уставился на угли костра со своей стороны, прислушался к потрескиванию умирающего пламени. Утешения это не принесло. Сквозь звуки, которые издавал огонь, он будто услышал крики и далекий плач. Интересно, что видел Хьил? Рингил знал, что музыкант за ним наблюдает, но внезапно понял, что не хочет поднять глаза и встретиться взглядом с фигурой в шляпе по другую сторону завесы из горячего воздуха.

– Ты встретился с этой тварью, не так ли? – мягко проговорил Хьил, и это был не вопрос. – На перекрестке.

Демон-фамильяр опять впился ледяными коготками.

– Ее прикосновение оставило на тебе след, Рингил Эскиат. Так кожаная одежда остается холодной еще долго после того, как ее владелец спрячется от холода в доме. Обездоленный или нет, я происхожу из древнего рода колдунов, и на это моих способностей точно хватает. Не отрицай, что тебя там не было. – Долгая пауза. – Что она тебе сказала?

Рингил поднял глаза. Во взгляде мужчины, сидящего по другую сторону костра, не было вызова. От Хьила Обездоленного исходило нечто вроде отчаяния.

– Ты тоже ее видел?

Хьил придвинулся к огню.

– Моя семья давно с ней связана. Семейная легенда гласит, что мои предки изгнали тварь на Задворки, когда основали город, и в итоге были прокляты. Кто его знает… Но каждый из нас, каждый старший наследник после наступления совершеннолетия должен отправиться к ней на Задворки, разыскать ее на перекрестке и попросить о каком-нибудь даре – на ее усмотрение.

– Вы ее изгнали, и она взамен вас одаривает?

Ответом Рингилу стала болезненная улыбка.

– Говорят, у твари есть чувство юмора. И ее дары… двусмысленны. Кое-кто из моих предков вернулся с триумфом, кое-кто сломленным. А некоторые не вернулись вовсе.

– А ты? – Рингил осознал, что наклонился вперед, ловя каждое слово.

Хьил пожал плечами.

– Ну, я вернулся.

– И что она тебе подарила?

Череда мелодичных звуков сорвалась со струн мандолины и улетела, точно стайка птиц, во тьму.

– Не догадался?

Огонь тихонько потрескивал и пощелкивал, будто разговаривал сам с собой.

– До того ты не мог играть?

– О, подобие таланта у меня было. Оно придавало мне этакий цыганский шарм. Тот, кто вырос среди путешествующей труппы и кому предстояло стать ее вожаком, обязан кое-чему научиться. Но звезд с неба я не хватал. Я не смог бы, цитируя поэта, «жестокосердному слез ржавые ворота отворить».

Рингил поморщился – это неприятно напомнило строчку из раннего Скимила Шенда.

– А теперь? Теперь ты можешь заставить людей плакать, играя на мандолине?

Еще одна болезненная и слабая улыбка.

– Теперь я могу разбить мужчине сердце своей музыкой, если захочу. Вытащить из него душу и послать на перекресток. С женщинами сложней, но, если постараться, тоже получится. Конечно, если надо повеселить слушателей, толку от этого дара немного. Как я уже сказал, у твари есть чувство юмора.

– Это не то, чего ты хотел?

– По мне все так видно? – В голосе Хьила впервые послышались нотки подлинной горечи.

– Но чего ты хотел?

Однако Рингил уже знал ответ. Он посмотрел на Друга Воронов, лежащего рядом в ножнах вместе с ремнями перевязи, которая удерживала оружие на спине. Он знал, не глядя, что Хьил смотрит туда же.

– Целый род в изгнании, – пробормотал обездоленный князь. – Какой юноша не мечтал бы вернуть своей семье славу былых времен? Какой юноша не желает ощутить в крепко сжатом кулаке холод стальной власти? Нечто острое и могущественное. То, за что можно держаться.

– Ты об этом просил?

– Ага, об этом. О мече силы, чтобы возглавить последователей и отвоевать новое королевство. – Он иронично взмахнул рукой, указывая вокруг. – Чтобы отстроить эти руины и воздвигнуть новые башни на горизонте болот. Вместо этого я получил улучшенные способности по части струнных инструментов и неплохой певческий голос. Смешно, да?

Рингил посмотрел ему в глаза и не отвел взгляд. Хьил теперь не скрывал своей нужды; она испятнала его худое лицо, как желтоватые отблески костра.

– Иди сюда, – тихо сказал ему Рингил. – Я дам тебе то, за что можно держаться.


В тесном парусиновом шатре Хьила они льнут друг к другу, исполняя танец, старый как мир. Древний голод обретает силу, и сорванные впопыхах одежды летят прочь. Сапоги они оставили снаружи, бросили как попало в спешке, пока, спотыкаясь, не могли оторвать друг от друга ищущие руки и рты. То, что в шатре так мало места, кажется, лишь подливает масла в огонь страсти. Оба теперь стоят на коленях, неуклюже прижимаясь друг к другу, и Рингил тянется сзади, скользит одной рукой под расстегнутую рубашку другого мужчины, царапает плоский, мускулистый живот и грудь. Хьил поворачивает голову и, отыскав рот Рингила, впивается в него. Рука музыканта ощупывает приспущенные штаны Рингила, находит твердеющий стержень его члена – и похотливый смешок, оскал, переходит в жадный поцелуй, а рука в это время сдавливает и тянет. Рингил охает и выгибает спину от избытка ощущений, а потом снова падает вперед и сильно кусает Хьила в плечо. Его собственная рука опускается ниже, ведя свои поиски.

После болота, Задворок и призраков Серых Краев, после блужданий в помраченном состоянии он наконец приходит в себя. Будто утренний свет проникает в комнату, и на простынях шевелится, просыпаясь, кто-то отдохнувший.

Как будто жизнь начинается заново.

Их тела переплетаются, руки неутомимо трудятся, рты кусают и сосут, и вот наконец штаны полностью сорваны, рубашка Хьила улетела в сторону, гульфик Гила небрежно расстегнут, и он плюет на правую полусогнутую ладонь, а левой рукой давит Хьилу на спину, вынуждая нагнуться. Смазывает себя слюной, проникает между тугими ягодицами и…

Пальцы его левой руки нащупывают вдоль лопаток музыканта шрамы.

Он замирает – Хьил испускает сдавленный стон разочарования, – потом снова проводит кончиками пальцев по выступающей ткани рубцов, исследуя отголоски некоего черного прозрения.

Каждый шрам толщиной в палец начинается у внутреннего края лопатки и ползет по спине Хьила вниз, длинный, как предплечье ребенка… Рингил вспоминает эти следы: он их уже видел, и Хьил молчаливо избежал ответа на вопрос, который в тот раз почти сорвался с его губ, но так и не облекся в слова. Но теперь…

Осознание маячит рядом, но все равно за пределами досягаемости.

Хьил извивается от нетерпения, его голос от отчаянной страсти делается хриплым:

– Не надо… это не… не останавливайся!

Рингил, не замечая, тянет пальцы ко второй лопатке и идентичной отметине, вырезанной там…

Из спины музыканта будто вырвали ангельские крылья. Но…

Рингил вспоминает и чувствует, как съеживается от этого воспоминания. Руки твари – те две, что упираются ему в спину, прямо под лопатками, давя и цепляя как крючки.

Шипящий голос.

Мне так не хочется рвать тебя на части. Ты подаешь большие надежды.

И тут Хьил поворачивается и видит лицо Рингила. Страсть испаряется, исчезает, как мелодия мандолины во тьме. На лице музыканта появляется кривая улыбка, и только из-за нее Рингилу хочется заплакать и крепко его обнять.

– Подарки на перекрестках обходятся недешево, – тихо говорит Хьил. – Все должны платить. У большинства из нас раны со временем исцеляются… в какой-то степени.

Рингил качает головой. Плотно сжимает губы – не в силах говорить. Он выталкивает слова из себя одно за другим.

– Я не заплатил.

Хьил тянется к нему с нежностью, которая кажется особенно странной после их жесткого, нетерпеливого начала. Касается щеки Рингила, проводит пальцем вдоль шрама на челюсти.

– Может, все-таки заплатил, – говорит он. – Или сделаешь это позже.

Рингил сам пытается улыбнуться.

– Что еще у меня можно отнять?

Но Хьил быстро проводит пальцами по его губам, словно преграждая путь словам, и утаскивает обратно, в тень на полу шатра.


На этот раз – медленнее.

Рингил использует трюки, которые уже знает по другим, еще не случившимся совокуплениям с обездоленным князем; он помнит, что Хьилу нравится, и знает, что, если зубами и языком воспользоваться вот так, музыкант будет извиваться, словно разрубленная змея, а если не знающие преград пальцы сделают этак, он весь одеревенеет, едва дыша…

Теперь он понимает, что по меньшей мере отчасти притягательность Хьила при первой встрече брала свое начало в похожей осведомленности, только наоборот. И, понимая это, открывается другому мужчине куда сильнее, чем мог бы, предлагая врата для своего соблазнения с самозабвенностью, которая, впрочем, наполовину представляет собой хитроумное вложение в собственные будущие удовольствия.

Вторая ее половина заключается в понимании того, что это не продлится долго.

Когда наконец он входит в Хила сзади, это происходит почти нежно, и все равно оба кончают через считаные секунды. Стонут сквозь зубы, и колдун брыкается под ним, как необъезженный пони. Пульсирующий член Хьила в его руке внезапно делается липким.

Когда спазмы ослабевают, Рингил обеими руками крепко обнимает торс музыканта и прижимается к нему, вдавив лицо в шрамы на спине Хьила. Закрывает глаза, чтобы на краткий миг полностью отрешиться от всего.

Пока есть за что держаться.

## Глава двадцать четвертая

Список получился не длинный:


Андал Карш

Махмаль Шанта

Илмар Каптал

Нетена Грал

Шаб Ньянар

Джаш Орени

Кларн Шенданак


– Знаешь, кое-кто мог бы подумать, что в Империи, охватывающей весь известный мир, гораздо больше богатых ублюдков, – кислым тоном выразил Джирал свое мнение, когда они закончили. Он склонился над столом, сверля взглядом пергамент и написанные на нем имена, озаренные светом лампы. – Я ведь точно раздал впятеро больше монарших хартий, хотя взошел на престол всего два года назад.

– Речь о тех, кто не просто богат, а готов рискнуть своим богатством, – напомнила ему Арчет, откинувшись на спинку кресла, все еще с пером в руке. – Такое сочетание в наши дни встречается редко.

– Ну… – Император неопределенно взмахнул рукой. – Война.

– Да, повелитель. Война.

При дворе это стало чем-то вроде универсального оправдания, ловкого уклонения от ответственности за неудачи, которые варьировали от падения доходов от урожая до всплеска бандитизма в восточной провинции и даже ремонта брусчатки в самых бедных городских кварталах. «Война, мой повелитель».

Иногда это даже было правдой.

Но лишь иногда. Война и рискованные стычки с Лигой после ее завершения, возможно, выкосили ряды ихельтетских аристократов, наиболее склонных к авантюрам, но нынешний урон проистекал из чисток и назначений, которые устроил Джирал после воцарения. Одержимость императора личной преданностью, которую он ставил превыше всего, превратила подобострастную осторожность в словах и делах в необходимое условие для выживания.

«А теперь, повелитель, последствия твоих же действий укусили тебя за задницу».

Поглядывая на него, она размышляла: понимает или нет? Все равно ли ему? Джирал неглуп, но с самого восшествия на престол не демонстрировал желания применить свой интеллект – разумеется, если дело не касалось параноидального самосохранения и глубокого погружения в разнообразные удовольствия.

«Ну да, разве его можно винить, Арчиди? В юном возрасте пережил пять покушений, а после совершеннолетия – еще семь. Три брата и сестра в ссылке, и все, не моргнув глазом, перерезали бы ему глотку, если бы точно знали, что это позволит им взойти на трон. Добавь бесчисленных сводных братьев и сестер, которые прячутся где-то за кулисами и лелеют схожие дешевые амбиции.

Ты бы на его месте ради чего жила?»

Сквозь богато украшенные окна со всех сторон открывался вид на город – мириады мерцающих огней до горизонта. В комнату влетел прохладный ветерок и потревожил бумаги на столе. По настоянию Джирала, они удалились на вершину Башни Сабала, которая располагалась в противоположной от Садов королевы-супруги части дворца и до появления Палаты разоблаченных секретов представляла собой нечто вроде святая святых династии Химранов.

Арчет сомневалась, что Анашарал их тут не подслушает, но ничего не сказала Джиралу – его настроение и без таких замечаний делалось все паскуднее. Они отправились в башню. Тем временем вечер захватил Ихельтет с решимостью наступающей армии и погрузил сердце Империи в озаренный огнями мрак.

– Как насчет Менита Танда? – предложила она. – Он сколотил неплохое состояние с той поры, как вновь открылись каналы работорговли с Лигой.

Джирал нахмурился.

– Да, и он не проявляет желания делиться доходами. Дважды выступал против меня в совете по реквизициям. И еще я слышал, что у Тланмара были некоторые проблемы с получением от него пошлин в этом сезоне.

– Да, но это налоги. А в нашем деле речь идет о выгоде.

– Это если поверить железному демону на слово. Но что, если нас заведут в тупик? Хм, Арчет? Никакого Ан-Кирилнара, стоящего над водами за Хиронскими островами и заполненного чудесами. Или он там найдется, но будет таким же заброшенным и разграбленным, как и Ан-Наранаш?

– Тогда… – произнесла Арчет с осторожностью, точно собирала острые осколки стекла. – …Танд, как и все прочие, испытают разочарование. Мы узнаем правду. И это ничего не будет стоить имперской казне.

Она выждала, наблюдая, как до Джирала доходит смысл сказанного, и его мрачная гримаса постепенно исчезает. Она сама до сих пор не постигла всю гениальность придуманной Анашаралом схемы.

«Составьте список богатых граждан, – сказал им Кормчий с легкомысленным апломбом, – которые и понесут расходы по этому предприятию. Причем выберите тех, кто склонен к риску и не упустит такую возможность. Вашей императорской светлости нужно внести один вклад из бесконечно восполняемого ресурса – закорючку на пергаменте да еще химранскую печать на монаршей хартии, одобряющей эту затею».

Лишь когда список начал вырисовываться, Арчет осознала расклад. Дело в том, что в силу «склонности к риску» эти мужчины – и одна женщина, Нетена Грал, – оказались именно теми придворными, кто менее всех тяготел к вступлению в хор Джираловских лизоблюдов, потому их отсутствия во дворце никто и не заметит, если они оставят его и окунутся в дела более частного характера; то есть, в случае кое-кого – Шенданака, вне всяких сомнений, и наверняка Каптала – покинут город, чтобы сопровождать экспедицию хоть до середины пути.

Джирал им платочком вслед помашет, стоя в воротах.

На самом деле она видела единственную сложность…

– Потрясающая бережливость, да. – Джирал обошел вокруг стола и упал в кресло напротив нее. Закинул ногу на край стола в задумчивости. От его тяжести стол сдвинулся на дюйм в сторону Арчет. – С другой стороны, если экспедиция возвратится, нагруженная богатствами и чудесами, Танд не станет от этого более управляемым. Он вернется самодовольный, как маджак, вылезающий из окна гарема на рассвете. Уже не говоря о том, что он усилит влияние во всех местах, где это важно.

«Ну, ты всегда успеешь приказать его арестовать, подвергнуть пыткам и скормить обитателям бассейна, мой повелитель».

– Предприятие будет заверено вашей печатью, повелитель. Ваша мудрость его одобрит и воплотит в жизнь.

Джирал посмотрел на нее поверх закинутого на стол сапога.

– Подхалимский тон, Арчет? Я, знаешь ли, не в настроении.

– Это не входило в мои намерения, повелитель. Я просто…

– Ладно, ладно. Избавь меня от придворного раболепства, у тебя все равно не получается. Простых извинений вполне хватит.

– Я… – Жажда кринзанца терзала ее и мучила как зубная боль. Она закрыла глаза. – Прошу прощения, повелитель.

– Хорошо. – Настроение Джирала переменилось в мгновение ока. Он с грохотом уронил сапог на пол, перегнулся через стол и быстро постучал пальцем по списку. – Продолжай. Танд – запиши его. Будет весело наблюдать, как он пытается сотрудничать с Шенданаком. Ты же в курсе, они друг друга не выносят.

– Я… не знала этого, сир.

– Да-да. Тебе стоит чаще появляться при дворе, Арчет, тогда ты станешь лучше понимать текущие дела.

– Да, повелитель. – Она окунула перо в чернильницу и записала новое имя.

– Хорошо. – Император, не переставая наблюдать, как она пишет, снова сел в кресло и откинулся на спинку. – Теперь у нас есть еще одна проблема. Махмаль Шанта.

«Не прекращай писать».

Арчет знала: Джирал наблюдает за ее лицом, а не за пером. Он нарочно произнес это имя, чтобы увидеть ее реакцию.

Она дописала последнюю завитушку и отложила перо. Спросила с опаской:

– Повелитель?

– Мы должны доверять этим людям, Арчет. – Он ткнул в нее пальцем. – Но, между нами говоря, акции дражайшего Шанты на рынке доверия здорово упали в цене.

Она поколебалась.

– Ваш отец доверял ему.

– Да уж, Шанта и мой отец были дружны, как два педрилы в ванне Трелейнской академии. Но за последнюю пару лет мы убедились, что верность моему любимому покойному отцу и верность мне – две большие разницы. Ты знаешь слухи, не притворяйся, что это не так. – Он задумался на мгновение. – Хм, может, и не знаешь. Просто подумай об этом. Примени свой полугениальный ум, доставшийся от Черного народа. Неужели ты думаешь, что я повысил Санга, не спросив мнения Шанты, потому что мне нравится этот подобострастный говнюк?

– Это не мое дело, повелитель…

– О, заткнись. Санг достиг высоты, на которой сейчас находится, по одной причине: он мне верен. А в такие времена нет ничего, что я ценил бы выше преданности.

Арчет ничего не сказала. Ждала, когда он доберется до ядовитой сути происходящего, и знала, что это неминуемо.

Джирал глядел на нее пару секунд в молчании, потом вздохнул.

– Ладно. Рано или поздно это вскроется, так что лучше ты узнаешь от меня. Бентан Санаг несколько раз назвал Шанту в своем признании. Тайные встречи старших судостроителей. Изменнические мнения о политике. Инакомыслие.

«Махмаль, ты тупой ублюдочный…»

– Это признание под пыткой, повелитель.

– Да, я в курсе твоего мнения по этому вопросу, Арчет. Но своим пыточным мастерам, так уж вышло, доверяю. Они лучшие в Империи, и я плачу им, чтобы они докапывались до правды, а не утоляли жажду крови. Имя Шанты всплыло. Слишком много раз, чтобы это была ложь.

– Только его имя?

– Разумеется, нет. Там были и другие кораблестроители, ты понимаешь? Все до одного – идиоты из прибрежных семейств. Они уже шестьсот лет имеют зуб на конные племена, с тех пор как мои предки спустились с равнин и сделали их своими вассалами. Санаг говорит, все семейства в этом участвуют – по меньшей мере с момента восшествия на трон.

– Значит, Санг тоже.

– Нет, я тебе уже говорил: Санг мне верен.

– Санаг сделал для него особое исключение, когда изливал пыточным мастерам душу, да?

– Послушай…

– Кстати, что это было – опять сдирание кожи с подошв? – Арчет внезапно поняла, что не может остановиться. – Я слыхала, сейчас такая мода в инквизиторских школах. Они усовершенствовали проволочную плетку, да, повелитель? Или все вернулось к прикладыванию раскаленного железа к животу?

Она все же замолчала. Тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце и нарастает гул в голове. Дерзко глядя на императора в полумраке, ощущая, какая полная тишина опустилась вслед сказанному. Какое-то время они оба словно дрейфовали в тишине, как два моряка с кораблей, потерпевших крушение во время грандиозного шторма, который едва утих или кружит неподалеку.

Джирал вздрогнул. На мгновение ей показалось, что в его глазах вспыхивает ярость, но гневная гримаса превратилась в страдальческую, и взгляд бесцельно скользнул по книгам и бумагам, заполняющим комнату на вершине башни. Он встал, прошелся между столами, подошел к окну и выглянул наружу, вернулся обратно. Снова встретился с ней взглядом.

– О, Арчет, не смотри на меня так. Я не чудовище. Я же избавил Санага от страданий ради тебя, верно?

Она пропустила это мимо ушей, сосредоточившись на попытках успокоить колотящееся сердце. Сцепила пальцы над пергаментом, словно неким тайным образом оберегая записанные на нем имена.

– Мой повелитель, – сказала ровным, спокойным голосом. – Большую часть пути – если не весь – экспедиция преодолеет по морю. А Махмаль Шанта, каковы бы ни были его дипломатические неудачи, самый выдающийся морской инженер в Империи. Это само по себе могло бы стать причиной включить его в список. Но еще учтите, что он не из тех, кто доверяет важные дела подчиненным. Он лично наблюдает за каждым килем, заложенным на верфях его семьи, и с войны выходит на каждом корабле в первое плавание.

– Меня беспокоит не его верность судостроению.

– Да, повелитель, – она сделала паузу. Пусть он сам все поймет.

Джирал облокотился на спинку своего кресла. Он еще не был готов присесть.

– Ладно, я не дурак. С экспедицией он покинет город и будет вынужден прекратить заниматься каверзами, какие задумал.

– Дело не только в этом, повелитель. Я знаю Шанту. Он будет настаивать на том, чтобы сопровождать нас, но это не все. Он захочет проложить маршрут и разобраться с припасами, когда мы будем огибать мыс Джерджис. Захочет проверить навигационные карты и записи капитанов, побывавших в северном океане и на Хиронских островах. Он будет настаивать на том, чтобы спроектировать и построить для нас корабли.

– Да, – император ухмыльнулся. – Верфи его семейства славно подзаработают.

Она пожала плечами.

– А если мы не пожелаем строиться с нуля, он захочет поместить суда, которые мы купим, в сухие доки и переоборудовать их от носа до кормы. Так или иначе, это займет все его помыслы на много месяцев. Он привлечет к делу тех членов гильдии, кого считает друзьями. Сейчас позднее лето, повелитель. Мы не можем отправиться в путь, пока не сменится год, придется ждать весны. Если вовлечь в это дело Шанту, он будет занят всю осень и зиму, а потом уедет бог знает на сколько месяцев.

– И избежит кары за измену.

Она собралась с духом.

– Как скажете. Но северный океан даже в лучшие времена не называли безопасным местом. Кто знает, что там может случиться?

Слова растаяли в тишине. Снаружи мерцал ночной город. Джирал склонил голову набок и вскинул бровь, внимательно глядя на Арчет.

– Ты… имеешь в виду то, о чем я думаю?

– Я лишь хочу сказать, что существует не единственный способ устранения политических противников, повелитель. Иной раз можно скармливать их океану и не в пределах собственного дворца.

В окно башни влетел легкий ветерок. Замерцали огни ламп, по стенам запрыгали тени.

– Интересно, – Джирал оторвался от спинки кресла, выпрямился. – Я, разумеется, ни на секунду не поверю, что ты это сделаешь.

– Я, как и мой народ, хранила и буду хранить верность Блистающему Трону и расширению Ихельтетской империи, несущей цивилизацию. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы это доказать.

– Надо же, как благородно. – Однако Арчет видела, что за легкомысленным тоном скрывается какое-то другое чувство. В его голосе будто прозвучала одна фальшивая нота. – Возможно, мы придумаем, как с этим разобраться без того, чтобы тебе пришлось убивать своих друзей.

Она склонила голову. Попыталась не перестать дышать. Джирал еще пару секунд за ней наблюдал, потом обошел кресло и снова сел.

– Что ж, ладно. Пока Шанта – твоя проблема. Держи его в узде, а я прослежу, чтобы никто не занялся его делом.

– Спасибо, повелитель.

Он опять закинул ногу в сапоге на край массивного деревянного стола. Арчет почувствовала, как тот поскрипывает и сдвигается. Император ткнул в нее пальцем:

– Но если до меня дойдут новые нездоровые слухи о Гильдии Кораблестроителей, я не собираюсь ждать следующей весны, чтобы проверить, хватит ли тебе духу столкнуть его за борт во имя преданности мне. Он встретится с нашими многорукими друзьями из Ханлиага, как и все прочие. Я понятно выражаюсь?

– Кристально ясно, повелитель.

Джирал хмыкнул.

– Везучий он, твой Шанта. Ты уж позаботься, чтобы старик это понял.

– Я поговорю с ним завтра, мой господин. Хочу начать, не откладывая на потом. Весна придет к нам достаточно скоро.

– Да. – Император еще глубже погрузился в объятия кресла. Казалось, он смотрел сквозь Арчет в какое-то другое место. – Будем надеяться, что мы все переживем зиму и больше ничего в этом убогом городе не пойдет кувырком.

## Глава двадцать пятая

Когда он снова проснулся, увидел бледный пергаментный свет, пробивающийся сквозь палатку над головой, и ощутил слабый порыв ветра, всколыхнувший парусину.

Хьил исчез.

«Каждый, с кем ты трахаешься, исчезает утром».

Но мысль пришла и упорхнула, глубоких чувств на этот раз в ней не было. Окружающее пространство казалось холодным и материальным, совсем не похожим на Серые Края. Рингил отодвинул гору одеял в сторону, уловил на простынях едкий запах другого мужчины и исчезающий след тепла. Он поискал в тесном шатре свою одежду и заметил Друга Воронов – меч кто-то осторожно положил в сторонку, туда, где парусиновая стена смыкалась с землей.

Лезвие на ширину ладони выглядывало из ножен, будто кто-то хотел обнажить клинок, но передумал.

Снаружи раздались голоса. Кажется, бродяги сворачивали лагерь.

Рингил отыскал исподнее и штаны, извернулся и натянул их на себя. Откинул клапан палатки и выглянул наружу. Аристократы странствующего двора бродили туда-сюда, кто-то разжег огонь и подкидывал в него дрова. Запах жареного бекона и бобов прошелся по лицу густой волной. Он выпрямился и моргнул от яркого дневного света.

– Доброе утро, – бодрый, чуть высокомерный тон. Женщина, чье лицо было смутно знакомо с прошлой ночи, улыбнулась, проходя мимо него к костру. – Хочешь позавтракать?

Рингил последовал за ней, заправляя рубашку в штаны и не утруждая себя сапогами. У костра подняли глаза от тарелок и приветливо кивнули еще несколько знакомцев. Он помнил это по прошлой встрече с людьми Хьила, помнил свое потрясение: никаких шепотков, прикрывая рот рукой, никакого скандализированного тона или обвиняющих взглядов – никакого подлинного интереса, не считая общего любопытства к новичку в их рядах. Им было наплевать. Они жили слишком полной жизнью, чтобы выносить суждения о других. Эта инаковость была магией, в каком-то смысле столь же поразительной, как и икинри’ска.

Рингил сел возле костра, и ему вручили полную тарелку. Он погрузил хлеб в бобовую кашу, откусил, прожевал и лишь в этот момент осознал, насколько проголодался.

– Славно, что мы вышли, да?

Это был мужчина справа – Кортин, вспомнил Рингил, тот, кто вчера ушел последним вместе со своей женщиной.

– Прости?

– Вышли с Задворок. Славно, что мир опять сделался плотным, ага?

Рингил прожевал и проглотил, кивнул.

– Я так к этому и не привык. Все эти голоса, зовущие тебя прочь… – Кортин отложил тарелку и лег на спину, от сытости преисполнившись желанием пофилософствовать. – Конечно, в компании легче, я бы сам не сунулся. В одиночку, как говорится, туда ходят только принцы и дураки. Не обижайся – я так понимаю, судя по мечу, ты из первых.

– Мне его подарили, – сказал Рингил, откусывая кусок от ломтя хлеба с беконом.

– А-а, – и поспешно: – Да, но все равно. Ты из благородных, я прав? Банда Черного Паруса не поднялась бы по фьорду ради кого попало.

Кто-то по другую сторону костра закашлялся. Женщина, которая передала Рингилу еду, бросила на Кортина взгляд, приказывающий заткнуться.

Рингил еще пару секунд спокойно жевал. Потом проглотил и аккуратно вытер уголки рта.

– Банда Черного Паруса, значит?

– Ага. Хьил сейчас с ними разговаривает…

Кортин замолчал, наконец заметив, как на него смотрят остальные. У костра воцарилась неловкая тишина.

Рингил улыбнулся, отставил тарелку и энергично почистил пальцы от жира такими движениями, словно затачивал нож.

– Ну, – сказал он, – лучше я пойду и встречусь с ними сам. Не хочется заставлять их ждать.

В словах было куда меньше пустой бравады, чем он изначально опасался. Этим утром Рингил не только проснулся в мире, который словно умылся холодной водой – он и сам, как выяснилось, преисполнился обновленной силы, желания сделать следующий шаг без понукания. Надев сапоги и плащ, вновь пристегнув к спине Друга Воронов, он позволил ритму сердцебиения и весу смертоносной стали нести себя вперед. Та самая женщина, что подала завтрак, жестом указала дорогу. Он спустился с разрушенной площади через россыпь рухнувших стен и колонн, туда, где круто уходящая вниз тропинка вилась вдоль мыса, которого накануне ночью не было. Подул свежий океанский ветер, взъерошил высокую траву, засвистел меж скал и скользнул по серебристо-серой поверхности фьорда внизу. От яркого блеска Рингил прищурился. Рассмотрел там причал, а в пятидесяти ярдах от берега – каравеллу под черными парусами.

«Что ж, ладно».

Он спускался все ниже и ниже, ощущая странное спокойствие. Пейзаж выглядел довольно похожим на те части полуострова Джерджис, которые Рингил знал, и хотя он никоим образом не обманывал себя мыслями о том, что оказался почти дома, знакомое окружение подбадривало, как знание стиля боя противника перед дуэлью. Приблизившись к причалу, он увидел стоящих там людей и пришвартованную рыбачью плоскодонку. Машинально подсчитал, поддавшись боевому чутью: шестеро, с Хьилом – семеро. Они, кажется, его заметили и теперь наблюдали, как он спускается.

Даже на таком расстоянии ощущалось что-то странное в их одежде и в том, как прямо и твердо они держались.

Хьил поспешил наверх и встретил его на тропинке в нескольких ярдах от побелевших со временем досок причала. Невеселая улыбка, протянутая рука.

– Ты проснулся.

– Очень даже, – он посмотрел за спину молодому колдуну, не взяв предложенной руки. – Твои друзья?

Это оказались мертвецы – крупные мужчины, с головы до ног завернутые в саваны так, что не было видно ни дюйма плоти. Короткие свободные концы свивальников весело развевались на ветру. Будто где-то перекопали маленькое кладбище и украсили его восставших обитателей пестрыми серыми и кремовыми вымпелами.

Хьил откашлялся.

– Они… агенты. Я имел с ними дела в прошлом. Им можно доверять.

– Ну, если ты так говоришь.

Князь-в-изгнании схватил его за руку.

– Они отвезут, куда тебе нужно, Гил. Поверь мне, я с ними уже один раз плавал. Бояться нечего.

– Пытаешься от меня избавиться? – Рингил изобразил слабую улыбку. – Неужели прошлой ночью все было так плохо?

Хватка Хьила стала крепче.

– Я бы оставил тебя с нами, если бы мог. Ты должен это понимать. Но обнажились силы, над которыми у меня нет власти.

– Обнажились, да. Прямо как мой меч сегодня утром – я имею в виду тот, который из стали. Тебе понравилось то, что ты увидел?

Хьил отпустил его руку. Шагнул назад.

– Я тебе не враг.

– Но ведешь себя не очень по-дружески.

– Гил, ты не понял. Что-то привело тебя сюда. Я это вижу, оно дышит через тебя. Хладные легионы окружают тебя. В клинке, который ты носишь, таится мощь – она выгравирована на его поверхности, он закален в ней. Я не могу прочесть то, что там написано, но…

– Я гость желанный в доме воронов и иных пожирателей падали, вослед за воинами грядущих, – процитировал Рингил глухим голосом. – Я друг черных воронов и волков. Моя суть: неси меня, убивай мной и умри со мной там, где кончается путь. Нет во мне медовых слов о грядущей долгой жизни. Есть во мне железное обещание: никогда не быть рабом.

Если верить Арчет, перевод был грубый и неуклюжий, и теперь он прозвучал еще более неуклюже, ведь Рингил говорил на архаичном болотном наомском, чтобы Хьил все понял. Но все равно, произнеся эти слова, он почувствовал легкий озноб.

Судя по лицу Хьила, князь-колдун ощутил то же самое.

– Это посвящение кому-то?

– Это его имя, – скучным голосом ответил Рингил.

Хьил сглотнул.

– Ты должен идти. Я не могу помочь тебе сейчас. Я помогу, это еще случится – я так вижу, и достаточно четко. Но не здесь. Не в этот раз. Это чересчур. Если Черный Парус пришел вот так, значит, надвигается шторм – и это все, что мы можем сделать, чтобы его переждать. Я не могу поступить иначе, как чайка не может лететь навстречу урагану.

Позади него одна из фигур, завернутых в погребальные одежды, бесшумно двинулась вверх по тропинке и приблизилась. Хьил то ли заметил, куда смотрит Рингил, то ли почувствовал движение на каком-то ином уровне. Он бросил взгляд назад, потом снова повернулся к Рингилу, взял его руку в свои и поднес к губам.

– Ты вернешься. У нас еще будет время. Я научу тебя икинри’ска.

– Я знаю.

За спиной Хьила уже высился завернутый в саван труп. Ветер подхватил его обмотки, и тканевые язычки затрепетали. Рингилу показалось, что где-то глубоко в зазоре между бинтами на лице блестят как слюда глаза, но, наверное, ошибся. На месте предполагаемого рта была натянута единственная, тугая и широкая полоса марли, и за ней что-то мелькнуло, когда существо заговорило:

– Это надолго?

Невозможно объяснить, как звучит этот голос. Он рассекает ветер, словно мощный удар клинка, но богат на скрытые нотки, из которых верхняя – изумление, однако усталое терпение тоже можно расслышать. Впрочем, Рингил знает, что его воспоминания об этой выдающейся особенности растают, как тает прямо сейчас образ Твари-на-Перекрестке, уже потускневший, будто сон. Ему останется лишь неприятное ощущение отсутствия каких-то важных деталей.

– Мы закончили, – сказал он коротко, высвобождая руку из хватки Хьила. – Можем отправляться.

– Гил, я буду тебя ждать.

– Хорошо.

Он смотрит в сторону – туда, где ветер тревожит воды фьорда. Ему пришлось сдержать всплеск необоснованной зависти: то, что для него уже превратилось в мертвую память, Хьилу еще только предстоит пережить.

Существо в погребальных одеждах дипломатично кашляет.

– Нам нужно поймать прилив.

Рингил кивнул, все еще глядя на воду.

– Тогда веди меня к моей койке.

Он по-прежнему не знает, что такое «прилив», но понимает: это предвещает перемены.

Но пока перемен достаточно.

В лодке, наблюдая, как фигуры в саванах молча орудуют веслами, он почувствовал, как все начинается: подкрадываются Задворки, или Серые Края Ситлоу, как их ни назови, просачиваются, точно холодная болотная вода, смывают прочь все постоянное, все, что можно поведать, как историю, и приносят взамен бесконечную ширь нерассказанных вероятностей, которые бегают туда-сюда, как пауки, молят о внимании, о возможности хоть на миг воплотиться в жизнь на самом краю его поля зрения. Он повернулся и снова бросил взгляд на берег, где стоит Хьил – или нет, там пусто – на старом дощатом причале.

Он видит кое-кого другого.

Три фигуры: одна изящная, одна широкая и массивная, одна долговязая. Они серые и мерцающие, как и Хьил, но если князь-в-изгнании, тускнея, по-прежнему стоит неподвижно и прямо, эти мечутся туда-сюда, будто пытаясь сорваться с привязи.

«Хладные легионы окружают тебя…»

Небо над головой меняется, что-то в нем закипает – похоже на шторм, но зловеще бесшумный. Гребцы не обращают внимания, их капитан ни о чем не предупреждает – Рингил удержал еще на миг холодную и жесткую определенность мира, которую ощутил, проснувшись, а потом отпустил. И вот она исчезает, как рыба в воде. Он смотрит вверх и чувствует, что мир качается.

«Хладные легионы…»

На причале, будто по сигналу, три беспокойные фигуры, похожие на бесцветные огоньки свечей, внезапно срываются с места и бегут по воде, словно тени облаков, что проносятся над головой. Рингил в оцепенении наблюдает, как они догоняют лодку, приближаются к корме, скользят на борт и туго обворачиваются вокруг него – это похоже на погружение в ледяную воду.

И вот они исчезают.

Каравелла с черной оснасткой вырастает рядом с лодкой, на ее борту висит веревочная лестница. Весь корабль дрожит, будто и он раньше был во что-то плотно завернут, но обертка истерлась и теперь ее обрывки трепещут на крепчающем ветру.

Рингил встает и в последний раз оглядывается на пустой причал. Затем хватается за ступеньку и поднимается по провисающей, влажной веревочной лестнице, чтобы посмотреть, что ждет его наверху.

## Глава двадцать шестая

Как ни странно, единственным, что Эгар чувствовал сейчас, было ледяное спокойствие.

Будто все вокруг него – покрытый трещинами и рассыпающийся остов храма в ночи, безлюдная и пыльная пустота этого места – было лишь маской, и теперь ее осененный мраком владелец поднял руку, сорвал личину и свирепо ухмыльнулся посреди тьмы.

Этот двенда словно ждал, что все в конце концов случится именно так.

Существо медленно спускалось по лестнице над ними, за балюстрадой сверкало и двигалось синее пламя, в сердце которого угадывалась темная фигура. Казалось, оно поет.

За спиной Эгара сдавленно выругался Харат.

Сам Эгар не сводил глаз с синего сверкания. Он отпустил руку рабыни, избавился от нее одним резким движением. Прикинул направление атаки.

«Не ошибись, Драконья Погибель».

– Харат, эти твари очень проворные, – крикнул он по-маджакски. – Хватай копье со стены и приготовься. Быстро!

Потом резко повернулся и прыгнул к стене, где стояли два копья, которыми бывшие товарищи Харата не успели воспользоваться. Рядом мягко зашуршала ткань, когда Харат пришел в движение вместе с ним, и внезапно Эгар ощутил неимоверный прилив радости из-за того, что юноша такой стремительный. Он схватил одно из копий. Ощутил в ладони гладкое дерево, почувствовал вес оружия – и от этого чувства расплылся в улыбке. Крутанул копье – одной рукой, двумя, вокруг себя и…

Двенда стоял перед ним.

…блок!

Когда Эгар увидел взмывающий клинок из теней, по его телу словно пронеслась волна от пронзительного вопля. Существо, должно быть, перемахнуло через балюстраду, мягко и тихо приземлилось, выпрямилось всего в ярде от Драконьей Погибели. От удара мечом по древку копья Эгар содрогнулся, руки обожгло болью. Он охнул, подался назад и увел удар в сторону.

Справа с боевым кличем нагрянул Харат.

Двенда его заметил и развернулся, быстрый как гадюка. Темный клинок нарисовал в воздухе дугу из синего пламени. Атака ишлинака была отбита.

– Ах ты ублюдок!!!

В вопле Харата было изумление – он не ожидал такой силы. У Эгара почти не было времени, чтобы посочувствовать товарищу. Он заорал и ткнул копьем, словно пикой, низко – на уровне колен двенды. Синее пламя почти угасло, перед ними была фигура, сотканная из тьмы с проблесками молний, но очертаниями напоминающая человека.

А человека, ну – человека-то всегда можно прикончить.

Двенда завопил и отпрыгнул, уходя от удара, размашисто взмахнул мечом на высоте головы. Эгар отпрянул, успел почувствовать движение воздуха мимо щеки. Он закружился, уходя от Харата – «Надо попытаться взять ублюдка в клещи…» – и двенда с тихим скрипом пыли приземлился на пол, словно кот. Он был в таком же гладком, безликом шлеме, как те, что Эгар видел в Эннишмине, и вертел головой туда-сюда, словно тупой слизняк, обнаруживший угрозу. На нем был такой же цельный костюм, словно из блестящей кожи, но – Эгару пришлось заплатить кровью за это знание – отражающий холодное оружие, как кольчуга.

– В клещи ублюдка! – заорал Харат, будто только додумался сменить тактику. И рванул вперед.

Двенда крутанулся навстречу атаке. Меч из теней с громким лязгом встретился с клинком на конце копья-посоха – ишлинак, почувствовав удар, охнул. Тем не менее ответным маневром он заблокировал меч острием вверх. Эгар увидел свой шанс, сиганул вперед, словно прыгая с обрыва, и заорал во все горло. Он не пустил в ход клинки, а выставил древко перед собой на уровне груди. Двенда, должно быть, почувствовал надвигающуюся атаку, но Харат не дал ему отвлечься. Олдрейн в отчаянии попытался пнуть Эгара, но Драконья Погибель вложил в натиск все силы, и двенда не смог хорошенько прицелиться. Маджак получил скользящий удар в живот, от которого его чуть не стошнило, но не остановился. Он столкнулся с двендой, и оба повалились на пол. Тонкая рука в черном попыталась схватить Эгара за горло, но он удачным взмахом копья-посоха успел ее отбить. Двенда заверещал. Этот крик был Эгару знаком, он означал физическую боль, и сердце Драконьей Погибели от этого преисполнилось мрачной радостью. Он придавил противника всем своим весом. И получил эфесом меча по почкам – мир закружился, тьма запестрела маленькими пятнами света; он с трудом втянул воздух и заорал, обращаясь к безликому лицу под собой:

– Ах ты, сука!!!

Замахнулся кулаком, но ударить не успел: вступил Харат и воткнул твари копье в горло. Заорал, как берсеркер, и повернул клинок, навалившись на копье всем телом. Двенда опять заверещал, вздрогнул всем телом и задергался, словно рыба на остроге…

Затих.

Под шеей быстро собиралась лужа крови. Эгар, отпрянув от мертвого тела и поднимаясь, ощутил ее пряный чужеродный запах.

– Славно… – прохрипел он и чуть не упал снова. Харат протянул руку, чтобы поддержать его.

– Потихоньку, старик. – Он тяжело дышал. – Что это была за хрень?

Эгар встряхнулся, как мокрый пес.

– Потом расскажу. Идем, а то сейчас еще появятся. Надо убираться отсюда.

Он заметался в поисках девушки, которая прижалась к стене, заткнув рот тыльной стороной ладони, чтобы не кричать. Стоило отдать рабыне должное: она не издала ни звука. Наверное, решил Эгар, все логично. Рабы быстро учатся вести себя тихо и не говорить о своих чувствах. Они узнают, как мало значат эти чувства и как плохо это помогает избавиться от боли.

Он поднял копье одной рукой, другой схватил ее за запястье. Улыбнулся слегка безумно – кровь в жилах еще кипела. Она взглянула на него поверх ладони широко распахнутыми от страха глазами, и этот страх был слишком всеобъемлющим, чтобы не вызвать тревогу. На миг Эгар увидел себя со стороны: огромным, мрачным, со спутанной шевелюрой, увешанной талисманами, с оскаленными зубами и трупом, распростертым у ног.

– Эти ваши ангелы подыхают совсем как люди, – быстро сказал он ей, не в силах избавиться от улыбки. – В них нет ничего особенного. Идем.

И они пошли.

Но на втором повороте лестницы долгий и низкий волчий вой донесся из сердца здания. Услышав его, они застыли на полушаге.

Тотчас первому голосу ответил второй.

– Охота началась, – рявкнул Эгар. – Назад, к веревке. Харат, поторопись!

Но ишлинак смотрел вниз – не туда, откуда раздался звук.

– Эгар. Мужик, смотри! Смотри!!!

На полу у подножия лестницы зашевелились его павшие товарищи.

Не Элкрет. Алнарх и еще один.

Мертвецы. Они пробуждались.

Эгар воспринял это с мрачным отсутствием удивления.

– Беги, – посоветовал он.


Пока они мчались назад по галерее ускоренным маршем, он увидел, что глирштовые манекены внизу облиты мерцающим синим пламенем, словно торчащие в чудовищной пасти зубы, покрытые светящейся слюной. Эгару показалось, что он чувствует, как все здание сжимается вокруг них, и челюсти захлопываются, чтобы проглотить чужаков. История в гробнице повторялась, и внутри него опять разгорался ужас при мысли о смерти в замкнутом пространстве.

Оглянувшись на Харата, он увидел в глазах юноши отражение собственных чувств. Его страх ощущался столь явственно, словно был струной и издавал звуки, повинуясь чьей-то руке.

«Это не мое».

Мысль пришла ему в голову, когда они спускались по лестнице в другом конце галереи – мысль смутная, норовящая ускользнуть. Это был… не его страх. Его кровь кипела, он уже убивал двенд, причем в более сложной обстановке, и он все еще чувствовал отголоски боевого возбуждения. По-прежнему ухмылялся от уха до уха. Страх мог подступить позже, когда утихнет неистовая ярость, но…

Всплыло воспоминание – по меньшей мере двадцатилетней давности, когда Эгару едва исполнилось пятнадцать. То была холодная звездная ночь в степи, и Лента рассекала небеса, будто огромный полированный скимитар. Он вместе с другими юными пастухами смотрел, как шаман Олган бормочет, делает пассы в воздухе, бросает порошки и жидкости в пламя, призывая странные, лишь отчасти человеческие лица с разинутыми от воплей ртами.

В тот раз им овладел страх, как и всеми, возможно, включая самого старика Олгана – молодой Эгар видел, что шаман стискивает зубы, не прерывая ритуал. Но когда разноголосые вопли усилились и пламя взметнулось высоко, показалось, что существа в огне скоро потянутся к нему пылающими когтями, Олган оборвал заклинания и велел всем юношам отступить, отвернуться от костра и поискать взглядом Небесную Дорогу.

А затем поместить свои души на нее.

Это было самое трудное, что ему приходилось делать в юные годы – все равно что отвернуться от готовой к атаке змеи с трещоткой на хвосте, на которую наткнулся в степной траве, – но он справился. Повернулся спиной к завывающим тварям в пламени. Устремил взгляд на Ленту, отыскал ее изогнутый край и вообразил, что стоит на нем, глядя вниз, на широкий мир, овеянный ветрами.

Страх выплеснулся из него, как вода из опрокинутой фляги.

Он услышал голос Олгана позади: «То, что вы чувствуете, не ваше. Вам такое без надобности. Существа, подобные этим, взращивают в вас страх, как мы откармливаем буйволенка, и со схожей целью».

Из огня донесся визг – кажется, Эгар расслышал в неясных звуках возмущение.

«Выбирайте свои чувства, как выбрали бы оружие. Вот что значит быть маджаками».

Позже Олган научит их орать в ответ существам в огне, смеяться и забрасывать их непристойностями, пинать пламя и лупить его кулаками. А еще позже – утрачивать себя окончательно, становясь берсеркерами, для которых имеет значение одно: желание причинять вред.

«Вот что значит быть маджаками».

Они достигли конца лестницы и понеслись дальше. Вой эхом разносился по пустынным помещениям храма позади них. Сквозь падающие с потолка косые лучи Ленты, мимо высоких изваяний забытых богов. Статуя лишенного клыков Уранна будто на миг встретилась взглядом с Эгаром, когда они помчались в ее сторону. Глаза каменного бога были пусты – он не мог помочь. Девушка рядом с Драконьей Погибелью споткнулась и чуть не упала. Он крепче сжал ее запястье, сильным рывком заставил выпрямиться и бежать дальше, не останавливаясь. Вперед, сквозь тьму. Где-то позади две воющих твари, кажется, встретились. Он ощущал присутствие двенд затылком, как лапу с когтями, готовую схватить. Он знал – знал! – что они не могут быть так близко, но все равно пришлось сражаться с желанием посмотреть назад.

Это не его страх!

Он стряхнул с себя это чувство.

– Вот она! – Харат от радости едва не взвизгнул.

Веревка свисала с потолка, отчетливая в рассеянном свете Ленты, который струился из дыры в крыше. Облегчение захлестнуло Эгара. Нигде не видно охранников, ни людей, ни нелюдей. Они остановились, и Эгар, отпустив девушку, опять схватился за копье двумя руками.

– Взбираться сможешь? – спросил он у рабыни.

И прочитал ответ по лицу. «Нет, не сможет». Но она все равно попыталась, вцепилась и приподнялась, как смогла. Удалившись от земли едва ли на голову, начала соскальзывать. Нежные руки, слабые мышцы – старое гаремное проклятие. Она потупилась, сбивчивое дыхание ускорилось, а потом перешло в рыдания. Харат насмешливо фыркнул.

Во тьме опять раздался гулкий вой.

Эгар в нетерпении тряхнул веревку. Рабыня съехала на пол, продолжая цепляться и рыдать. Сквозь плач слышались почти неразборчивые слова: «Не бросайте, только не бросайте меня…»

– Тупая сука…

– Заткнись! Дай мне свое копье и хватай эту гребаную веревку! Мы затащим ее наверх.

– Слушай, у нас нет…

– Делай, что говорят, мать твою!

Харат сердито отшвырнул копье, и оно со стуком упало на пол. Он прыгнул на веревку и стал взбираться неистовыми рывками, стиснув зубы и что-то бормоча. Как только он выбрался, Эгар бросил собственное копье, завязал в нижней части веревки широкую петлю, потуже затянул узел и накинул на плечи девушки.

– Садись… да успокойся ты! Я не оставлю тебя… садись вот сюда. Держись за обе стороны. – Он засунул петлю ей под зад, и она уселась, будто на качелях. – Когда он начнет тянуть вверх, просто держись. Поняла?

Она кивнула: глаза распахнуты, лицо в соплях и слезах.

– Готов! – заорал наверху Харат. Голос был напряженный от гнева, который ишлинак не растратил, пока взбирался. Эгар ухмыльнулся: малый далеко пойдет.

– Лады, детка, момент настал. Держись крепче. – Он запрокинул голову. – Тяни! Тяни, будто родился скаранаком, а не ишлинакской сучкой из города!

Веревка рванулась вверх на целый ярд. И еще раз. Девчонка взглянула на Эгара, поджав босые ноги. Глаза у нее были широко распахнуты.

Широко распахнуты и глядели пристально.

Он схватил свое копье с пола, резко повернулся и увидел, как они надвигаются из тьмы, крадучись, по-звериному. Лезвия их оружия окаймляло синее пламя, но в остальном они были сотворены из мрака. Те же гладкие шлемы, та же кожаная «кольчуга». Один нес изысканную секиру, другой – меч. И они тихонько переговаривались друг с другом на мелодичном языке, приближаясь.

– Вам помочь, сучки? – рявкнул он.

И пару раз крутанул копьем, изображая основные блокирующие приемы, так что лезвия на обоих концах негромко просвистели во тьме.

– Не хотите свалить на хер прямо сейчас, пока я обоих не прикончил?

Они по-прежнему приближались – теперь беззвучно, сосредоточенно. Он взвесил копье в руке.

– Вам же хуже!

Эгар тяжело ударил по двенде слева и ткнул лезвием копья вверх, целясь в лицо. Тварь отступила на шаг, подняла секиру в защитное положение. Эгар рубанул другого противника, и тот отпрыгнул. «Что бы ты ни делал, Драконья Погибель, не давай им зайти с разных сторон». Копье-посох давало ему обширное пространство для боя и в теории могло позволить победить в сражении с двумя врагами, но он видел двенд в действии в Эннишмине, знал, какими они могут быть проворными, и если эти двое понимали, что делают…

Мечник ринулся в атаку. Издал странный улюлюкающий вой, взмахнул мерцающим клинком. Эгар пригнулся, отбил атаку, затылком ощутил, как приближается секира. Ударил копьем снизу вверх и понял, не оборачиваясь, что отбил и это оружие. Почувствовал, как двенда отшатнулся, и услышал, как тот зашипел, словно разъяренный кот.

Боевая улыбка коснулась уголков рта. Ярость берсеркера зашевелилась на усыпанном соломой полу клетки его разума.

Они бродили вокруг, а он стоял и смотрел, тихонько поворачиваясь, чтобы видеть обоих. Копье держал чуть наклоненным, двумя руками, как дубинку. Будто обнял давно знакомую возлюбленную. Эгар превратился в ось в центре мира, который не переставал вращаться, – в веретено, все быстрее выпрядающее ярость.

Драконья Погибель оскалил зубы в напряженной ухмылке.

– Вперед. Ну же!

Краем глаза увидел, как атакует двенда с секирой. Красиво – лишь самую малость за пределами слепого пятна. Он ткнул вниз, надеясь попасть в стопу или, по крайней мере, заставить ублюдка споткнуться. Другой конец копья надо было держать высоко, потому что…

Второй двенда с пронзительным воплем прыгнул на него, взлетев выше человеческого роста.

Он и раньше видел, как они это делают. Тем не менее от крика и темной, будто летящей фигуры его сердце пронзила ледяная игла. Он ударил вверх, подняв лезвие копья почти вертикально. Клинок просвистел далеко в стороне. Но сразу вслед за ним нога в черном ботинке нанесла Эгару сильный удар в висок. Драконья Погибель зашатался. Увидел звезды. Почувствовал, что двенда с секирой опять ринулся в атаку, и ее надо отбить.

– Скаранак! Она внизу!

С губ Эгара сорвался лишь странный стон, когда он блокировал удар копьем, захватил секиру и оттолкнул двенду. Какой-то человек кричал где-то далеко – может, под самой крышей храма, – и особого смысла в этом крике не было.

– А? – Драконья Погибель осознал, что скалит зубы на тварь, с которой сражается. – А?

Время застыло. Древки секиры и копья скользили туда-сюда друг по другу. Эгар считал себя на сорок футов тяжелее двенды, но противник все равно вынуждал его отступать. А второй мог наброситься в любой момент…

Он резко отпрянул вниз, рванул копье за собой и свирепо врезал им по одной из рук, что держали секиру. Двенда пронзительно заорал и уступил дюйм на поле боя. Эгар вскрикнул и, не упуская шанса, повернулся – толкнул врага, вложив в маневр весь свой вес. Двенда отшатнулся, едва не упал. По другую сторону от Эгара шевельнулась тень. Стон на губах Драконьей Погибели превращался в нечто иное – в то, что он призывал. Он чувствовал собственный пульс, слышал грохот в ушах и под ключицами, похожий на сотрясание земли в Ан-Монале. Он повернулся лицом к новой угрозе, дернул нижним концом копья назад, чтобы подрезать поджилки споткнувшемуся противнику. Почувствовал, как что-то рассек, услышал вопль от нанесенной раны и завыл в ответ, вскинув голову к потолку.

– Эгар! Уходим отсюда!

Некогда, мать твою, некогда! Острие меча мелькнуло перед глазами – как Драконья Погибель потом будет клясться, ближе бритвы во время последнего визита к цирюльнику, – и он дернул шеей, уходя из-под удара. Второй двенда, мечник, походил на мерцающего демона из лихорадочного бреда. Эгар замахнулся, почувствовал, как падает в берсеркерскую пропасть, и завопил, завыл в полный голос. Смутно ощутил, что меч двенды задел бедро – его обожгло внезапным жаром, но лишь на миг. Это не имело значения; Харат, девушка, какой-то обрывок мысли по поводу веревки – ничего теперь не имело значения, он мог просто умереть здесь, если на то пошло, но сперва нужно выпустить кишки этой парочке…

Он опять ударил. Клинки столкнулись, высекая синие искры. Аууу!

Двенда с секирой вернулся в бой; он хромал, но двигался по-прежнему быстро. Не важно. Эгар завертел копьем-посохом перед собой, шагнул вперед, получил удар или даже два в плечо, снова завыл, потом еще и еще раз, повернулся с улюлюканьем, ударил…

Двенды атаковали с двух сторон, пытаясь взять его в клещи.

– Эгар!!! – Что за бабский голос у этого ишлинака, вот бы прекратил скулить…

Не важно, мать твою, не важно!

Ударила секира. Меч попытался его лизнуть. Драконья Погибель упивался этим, он был как рыба в воде. Вертелся и бил. Где-то у него текла кровь, но ведь в этом весь гребаный смысл…

Что-то изменилось.

Как падение в ледяную воду или дыхание призрака. Что-то тяжело рухнуло с потолка. Он успел заметить лишь мельком – огромный кусок камня причудливой формы, одна из кистей изваяния Уранна. Она раскололась и разбилась на части от удара о пыльный пол.

Двенды отпрянули.

Оба выглядели как ошпаренные коты. Камень упал довольно далеко от них. Но воздух, воздух превратился в лед, и…

– Веревка, Эгар! Да хватай же ты сраную веревку!!!

И вновь пробудилась жизнь, будто в конце коридора захлопнулась дверь в освещенную комнату. Он увидел, как тихим маятником колышется конец веревки в шести ярдах от левого плеча. Швырнул копье-посох в ближайшего двенду и со всех ног припустил туда.

– Давай же, ради Уранна!

Эгар ухватился за конец веревки, подтянулся. От внезапно нахлынувших последствий битвы ощутил внутреннюю слабость, его будто затошнило. Бедро онемело. «Лезь, ублюдок тупой, лезь!» Он поднимался с давным-давно отработанной скоростью, рука за рукой, вертелся и качался от инерции собственного движения. Мельком замечал ошеломляющие картины того, что происходило внизу: двенды там и остались, задрав в его сторону головы в безликих шлемах; от упавшего куска статуи во тьму поднималось облако белой пыли; свежие осколки так и лежали, где рухнули; из более густой тьмы в дальней части зала приближались еще фигуры; раздавался резкий нечеловеческий смех…

«Лезь! Лезь!»

Он добрался до дыры в крыше, еле дыша и фыркая, как старый конь, которого гнали слишком быстро. Смутно осознавая раны и лишь начиная понимать, как близка была гибель. Его схватили, оттащили от дыры. Он перекатился на спину на холодном камне, посмотрел в звездное небо, рассеченное рябью Ленты. Поморгал, изгоняя последние красные отблески берсеркеровской ярости. Он будто весь звенел, как связка ключей тюремщика.

Лицо девушки склонилось над ним, заслонив часть неба, глаза вгляделись. А лицо-то миленькое, смутно отметил Эгар.

– Ты чего разыгрывал из себя героя, а? – Харат от ярости кипятился, сворачивая веревку. – Хотел, чтобы тебя убили из-за какой-то рабыни?! Да что с тобой? Решил, что Аст’наха уже несет твой эль на пир Уранна в Небесном Доме? Ты слышишь какой-нибудь гребаный гром там, наверху, старик? А ну, давай вставай! Шевелись! Мы еще не спаслись.

Эгар позволил себе мгновение передышки. Вдох, пауза, выдох. Вскочил на ноги и огляделся.

Они были на крыше одни. Никаких признаков, что кто-то поднял тревогу – ни наверху, ни в окрестностях. Дул нежный стойкий ветерок – он ощутил влажный запах реки и сорняков, цветущих вдоль берега. Заметил ломаные тусклые отблески Ленты на воде и красно-желтое пятно городских огней в небе на западе.

Его окружало прохладное темное спокойствие, после битвы внизу оно сбивало с толку.

– Ладно, – проговорил он не очень уверенно. – Давай проверим, как там наш лодочник.


Они без происшествий спустились по боковой стене: сперва опустили девушку в петле, прикрепили веревку наверху и быстро соскользнули вслед за ней. Не было времени страдать херней, а перчатки они не прихватили – так что к подсчету ущерба за ночь пришлось добавить ободранные ладони. Внизу они на пару секунд заняли позиции по обе стороны от девушки, выставив ножи. Но не было никаких признаков ночного дозора.

– Все внутри, – догадался Харат. – Переворачивают местечко вверх дном, пытаясь понять, что за ерунда приключилась.

Эгар кивнул молча, все еще еле дыша после битвы. Он и сам не понимал, что это была за ерунда. Харат постучал кончиком ножа по болтающейся веревке, в его лице и голосе отразилась инстинктивная бережливость кочевника.

– Как же не хочется ее бросать.

– Я куплю тебе новую. Идем.

Они крадучись ушли от тихой и темной громадины храма, направляясь к реке. Эгар, в котором пробудилась радость выжившего, улыбался краем рта. Его даже навестили воспоминания плотского толка: ах, как здорово выглядела задница рабыни, когда Харат поднимал ее на веревке… От таких мыслей в паху зашевелилось, но перед внутренним взором странным образом возникло лицо Имраны.

М-да, поди разберись в этой путанице.

Лодочник ждал посреди реки, в точности там, где их оставил. Харат резко свистнул, выпрямился и замахал руками, словно мельница крыльями. Прошло несколько секунд, пока лодочник нагнулся, вытащил якорь и, работая веслами, направил лодку в их сторону.

Они спустились к воде через сорняки и мягкую грязь, пошли вброд навстречу ему.

– Тут небезопасно, – укоризненно приветствовал их лодочник. – Совсем недавно я слышал много шума.

– Да уж, расскажи нам про шум. – Эгар зацепил локтем нос лодки, чтобы удержать ее, а второй рукой подтолкнул девушку на борт.

– Новый пассажир? За это придется… доплатить, разумеется.

Харат тяжело забрался в лодку, недовольно ворча.

– Еще одно слово, и я перережу твою сраную глотку и сяду на весла сам.

– Тогда ты будешь проклят, – спокойно ответил лодочник. – И богомерзкий мараган, в честь которого названо это место, выползет из воды, чтобы отомстить за меня – он выследит тебя и всю твою родню, затащит в воду и утопит.

Харат расхохотался.

– Ой, ему придется долго топать к моей родне.

– Никто никому не перережет глотку. – Эгару стоило больших усилий перебраться через борт. Рана в бедре начала пульсировать. – И мы не станем за нее доплачивать, так что угомонись и греби. Кроме того, мне говорили, что мараганов отсюда вытурили много веков назад. Изгнали святым словом Откровения и огнем, верно?

Лодочник угрюмо возился с веслами.

– И все равно их замечают на реке, – пробормотал он. – И на берегу. Они испытывают родственные чувства к тем, кто ездит туда-сюда по воде, зарабатывая на жизнь. К ним можно обратиться за помощью.

Эгар усмехнулся.

– А я-то думал, ты набожный сын Откровения. Держу пари, носишь под рубашкой амулет и все такое.

– Что за хрень этот мараган? – поинтересовался Харат.

– Это морские демоны, – рассеянно объяснил Эгар, выжимая немного воды из штанов. Когда он вновь взглянул на свои ладони, те оказались в крови. – Вроде кикиморы из колодца всегда женского пола. Говорят, они поют морякам и иногда пением вынуждают их броситься за борт.

Ишлинак с сомнением взглянул на воду. Лодка как раз отыскала течение и лениво поворачивалась, начиная дрейфовать по нему.

– Беспокоиться не о чем. Один мой дядя, полуворонак, рассказывал, что как-то выебал кикимору. Поймал ее на лесу, вытащил через прорубь и поимел прямо там, на берегу.

– Да ладно? Сдается мне, он трахнул рыбу. – Эгар отыскал рану на бедре и на пробу прижал края. Скривился. Неглубокая, но до крайности болезненная. – Впрочем, если он и впрямь похож на известных мне воронаков, меня это не удивляет.

Харат хрипло рассмеялся. Потом резко остановился и сердито уставился на лодочника. Снова заговорил по-тетаннски:

– Чего смотришь? Веслами будешь работать, мать твою, или как?

– Ну да, в самом деле, приятель. – Эгар кивком указал на нос лодки, которая еле двигалась. – Мы платим не течению, чтобы добраться домой. Я быстрее проплыл бы вниз по реке.

Лодочник бросил на него ядовитый взгляд, но склонился над веслами. Девушка на дне лодочки поднялась и села, дрожа. Ее рубашка промокла насквозь, ноги были заляпаны речной грязью.

Харат опять заговорил по-маджакски.

– Итак, Драконья Погибель. Может, скажешь мне, с какой хренью нам пришлось сражаться этой ночью?

Хорошее настроение Эгара немного испортилось. Он опять уставился вверх по течению – туда, где на возвышенности виднелась молчаливая громадина храма Афа’мараг, как чудовище, которое могло прыгнуть им вслед, если бы кто-то спустил его с цепи.

– Это совсем другие демоны, – сказал он.

– Но… – Ишлинак взмахнул руками, не в силах подобрать слова. – Я думал… как ты сказал. Надзиратели. Они же изгнали всех демонов и ведьм своей книгой, благовониями и прочим дерьмом. Какого хрена они позволили нечисти поселиться в том месте?

Эгару кое-что пришло в голову, как уже случалось пару раз за последние полчаса. Это была не очень продуманная и даже не облеченная в слова идея, но она его грызла с того момента, как они нашли статуи из глиршта. Потрясающая бессмыслица, которая усиливалась с каждым новым кусочком головоломки.

И теперь, странное дело, он нашел ответ.

– Мне кажется, надзиратели считают их ангелами, – медленно проговорил Драконья Погибель.

– Ангелы?! – Харат сплюнул за борт. – Уебки, вот они кто.

– Да уж. А то я не знаю.

## Глава двадцать седьмая

В целом мире не сыщешь такой вони.

Рингил видел, как взрослым мужикам случалось в ужасе обоссаться, а закаленным солдатам – побледнеть под заработанным в походе загаром. Ошибки быть не могло. Те, кто с этим столкнулись, никогда не забудут. Те, кому не довелось, слушают чужие байки и представляют себе просто отвратительный запах, а это неверно. По сути, на достаточно большом расстоянии в нем есть некая сонная притягательность – разогретая летним солнцем смесь пряностей и духов на ветру, резкие ноты аниса и кардамона то и дело просачиваются сквозь плотную завесу из сандалового дерева, и где-то на границе восприятия едва уловимо ощущается горелая нотка…

«Дракон».

Пробуждение было резким, как грохот захлопнувшейся двери дешевой таверны.

Он сел, мгновенно покрывшись холодным потом, безуспешно попытался нащупать рукоять меча. Горло стиснул спазм; он начал озираться по сторонам.

«Какого хрена…»

Окружающая действительность проступала постепенно: он лежал на койке под раскачивающейся потолочной лампой с приглушенным пламенем. Койка находилась в хорошо обставленной корабельной каюте, чьи стены испятнали тени от этой самой лампы. Полки, рундук у одной из стен, узкий столик и мягкое кресло. На двери висел ихельтетский оберег против зла – нарисованное изображение какого-то святого, обрамленное миниатюрными выписками важных мест из Откровения. Наверху кто-то быстро протопал по палубе, раздались голоса. Раздавалось мягкое поскрипывание трущихся деревянных частей, и все неустанно покачивалось.

Он на борту корабля, это понятно. И все же…

Рингил выбрался из койки и сел, упершись локтями в колени и спрятав лицо в ладонях, но воспоминания все равно скользили по поверхности разума, как плоские камни, которые кто-то швырнул…

Фьорд. Каравелла с черными парусами. Отправляется в путь.

Прощальная фигура Хьила на берегу – вот он виден, а вот уже нет. В воздухе повисла пелена дождя? Или ему что-то в глаз попало?

Каюты на борту каравеллы были тесными как гробы и пахли плесенью. Узкие, неосвещенные комнатушки с одним соломенным тюфяком на полу – заснуть в одной из них все равно что похоронить себя заживо. Он предпочитал оставаться на палубе.

Команда из завернутых в саваны трупов на палубе, все глядят навстречу ветру и хранят красноречивое молчание в его присутствии. Только капитан разговаривает с ним, и то лишь выдает загадочные односложные ответы ледяным тоном. В самом деле, о чем мертвецы могут разговаривать с живыми? Он для них только груз.

«Да… но куда тебя везли, Гил?»

Он машинально сунул руку под койку и нашел свои сапоги, аккуратно сложенные рядышком. Там же лежал Друг Воронов в ножнах.

«Кто это сделал?»

Он покинул Задворки, это понятно. Каюта вокруг казалась такой же неестественно четкой, как все, что он привык видеть, когда приходил в себя после времени, проведенного в Серых Краях. Но…

С палубы вновь донеслись голоса и крики. Он бросил взгляд на потолок каюты, когда чьи-то ноги протопали в другую сторону. Наверху явно царила суматоха.

Драконья вонь нахлынула сильнее. Он почувствовал, как на шее дернулась мышца.

Неясные инструкции раздались над его головой, и внезапно каюта накренилась. Повсюду заскользили и попадали мелкие предметы. Заплясали отблески лампы, точно сойдя с ума. Друг Воронов на несколько дюймов выполз из-под койки.

Они меняли галс.

Рингил оделся, вооружился и вышел через дверь в считанные секунды. Широкий трап вел вверх прямо от его каюты. Он взлетел по ступенькам, выскочил из люка и оказался на палубе, освещенной слабым светом Ленты, двигаясь чуть менее грациозно, чем ему – если поразмыслить – хотелось бы.

Никто ничего не заметил – матросы выстроились вдоль борта и таращились во тьму, поднимая фонари. Другие наседали сзади, тянули головы. Над ними витали встревоженные шепоты:

– …ты что-нибудь видишь?

– …а вонь чувствуешь?

– Может, «Бегущий рассвет»? Говорят, в это время года он…

– Ага, щаз. Опять ты со своим бредом сивого ящера про корабли-призраки. – Моряк-скептик запрокинул голову и крикнул: – Эй, Кериш. Ты что-нибудь разглядел?

Сверху, из переплетения снастей, донесся лаконичный отрицательный ответ. Прения возобновились.

– …никогда я не верил в это дерьмо, но просто…

– …может, пару лиг…

– …а вдруг это с суши? Какой-нибудь сарай со специями или типа того. Мы ведь ушли довольно далеко на юг…

– …всегда думал, что «Бегущий рассвет» был…

– Да послушайте меня наконец: мой дядя сражался при Раджале, и он мне сказал, что так воняют драконы.

Рингил вышел на авансцену.

– Он прав.

Все повернулись к нему. Корабль качнулся пару раз, пока моряки подыскивали нужные слова. Стоя в полосатом свете, просачивающемся через такелаж, Рингил кивком указал в сторону, куда они смотрели.

– Он прав, это драконий запах. Точнее, наверняка драконий плавник, который как раз безвреден. Но я не уверен, что заложить такой вираж было верным решением. Кто отдал приказ?

Компания моряков переглянулась.

– Не твое собачье дело, – пробормотал кто-то в задних рядах.

– Захлопни пасть, Фег, говнюк тупой. Это пассажир, который деньги заплатил.

– Да ты глянь на его меч. Это же…

– Я отдала приказ.

Голос прозвучал удивленно, как если бы ее партнер только что сбился с ритма в танце. И этот голос был ему знаком, но понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить откуда.

«Но…»

Рингил повернулся к говорившей лицом, понимая, что его обыграли с той театральностью, которой он добивался для собственного появления. Госпожа Квилиен из Гриса стояла на некотором расстоянии от него, вопросительно склонив голову набок. От плеч до пят она была завернута в гладкий серый плащ с опушкой у шеи, ее волосы были собраны на висках парой серебряных заколок, и она выглядела сейчас в той же степени здравомыслящей, в какой казалась безумной в комнате на втором этаже таверны в Хинерионе. В свете фонаря она взглянула ему прямо в глаза, потом склонила голову к другому плечу. Что-то в ее повадках было настороженным и точным, как у волчицы.

На палубе воцарилась тишина.

– Рада видеть вас на ногах, мой господин. Мы беспокоились о вашем здоровье. Так что, я совершила ошибку, изменив курс?

– Необязательно, моя госпожа. – Он тоже не отвел взгляд, скрывая собственное беспокойство. – Если вы командуете этим кораблем… все упирается в вашу удачливость.

Квилиен сделала пару шагов в сторону, не спуская с него глаз.

– Считаете себя экспертом в драконах, мой господин?

Рингил пожал плечами.

– Однажды я убил одного из них.

Словно кто-то грохнул о палубу осиное гнездо: собравшиеся матросы тотчас загомонили и зашумели, посыпались насмешки и беспорядочные ругательства. Госпожа Квилиен посреди воцарившегося хаоса лишь приподняла бровь. Рингил взмахнул рукой.

– Я был не один. Мне немного помогли.

– Какая скромность. Возможно, вы соблаговолите…

– Риф!!! Риф по правому борту!!!

Крик раздался с марсовой площадки, и в нем ощущалась паника, поскольку – Рингил воспринял этот факт с самодовольным кивком, дескать, как я предупреждал, – это был риф, не отмеченный ни на одной навигационной карте.

– Риф!!!

Команда пришла в движение, кинулась к снастям, побежала искать офицеров. Рингил воспользовался шансом подойти к освободившемуся ограждению борта и опереться на него.

– Это не риф, – сказал он, ни к кому не обращаясь.


Когда летом сорок девятого года огромные плоты пурпурно-черной морской дряни впервые начало прибивать к западным берегам, никто не понял, что началось вторжение.

Конечно, все поразились при виде громадных тюфяков из спутанных цветущих водорослей в два человеческих роста, громоздившихся вдоль прибрежной полосы, куда ни кинь взгляд. Это стало проблемой для людей, зарабатывавших на жизнь благодаря открытому доступу к пляжам и бухтам, которые теперь оказались забиты мусором и перекрыты. Ведь чем бы ни были эти странные штуки, их не удавалось ни сжечь, ни съесть, ни как-то иначе использовать. Кораблям тоже приходилось несладко, особенно когда какой-нибудь из огромных «тюфяков» заплывал в устье главной гавани или застревал в судоходном канале между двумя отмелями. Трелейнские страховые общества то и дело опаздывали с выплатами, грызлись из-за сумм, переписывали условия сделок. В Ихельтете, по слухам, торговые гильдии переживали нечто похожее. Как в Лиге, так и на имперских территориях пару десятков пострадавших деревень собрались и двинулись на север или юг вдоль побережья, ища новые рыбацкие угодья или литорали, где было чем поживиться. То тут, то там случался небольшой голод, но происшествия выглядели слишком незначительными, чтобы оправдать военное вмешательство обеих держав.

Гадатели на рынке Стров предвещали погибель, но они этим занимались всегда.

А на заброшенных прибрежных территориях огромные пурпурно-черные спутанные валы лежали в тишине и ждали.

Прошло почти четыре месяца, прежде чем вылупился первый из них.


Леди Квилиен из Гриса облокотилась на перила рядом с ним и смотрела, как корабль приближается к плавнику. Теперь можно было без труда понять ошибку дозорного. В темноте плавник выглядел точно так же, как верхушка любого рифа: низко лежащая в воде темная громадина с неровной поверхностью, покрытая клочьями белой пены там, где о нее разбивались океанские волны.

К этому моменту драконий смрад стал непереносим.

– Значит, это все-таки не «Бегущий рассвет», – проговорила она тоном светской беседы.

– «Бегущий рассвет» – миф, моя госпожа. – Рингил не смотрел на нее. Перед его внутренним взором проплывали воспоминания, пробужденные вонью. – Обычное дело. Обреченный ихельтетский клипер с пряностями, севший на скалы из-за того, что его капитан очень хотел опередить соперников на трелейнском рынке. Это сказка, которой пугают юнг на полуночной вахте.

– Да, кажется, об этом я уже слышала. Мы в Грисе не такие провинциалы, как вы могли бы предположить. Капитан призвал колдовством шторм, чтобы ускорить свое продвижение, не так ли? А Соленый Владыка утопил его за самонадеянность, после чего обрек вечность мчаться вместе со своим кораблем быстрее ветра – верно?

– Что-то вроде того.

– И теперь, ввиду тех или иных обстоятельств, тот же самый ветер будто принес запах его потерянного груза. Это предупреждение для…

– Это бессмысленная байка, моя госпожа, только и всего. Невежественный треп, попытка понять события, которые сопротивляются более внятному истолкованию.

– Я так понимаю, вы не опускаетесь до трепа? – В ее голосе зазвучали восторженные нотки. Любительские демонстрации святотатства, предположил Рингил, были так же популярны в аристократических салонах Гриса, как и везде. – Вы не веруете в Темный Двор?

На задворках памяти замаячила фигура Даковаша. Рингил сдержал дрожь.

– Скажем так, госпожа Квилиен, к Темному Двору я равнодушен. Я ничего у них не прошу и ожидаю в ответ той же любезности. В любом случае, независимо от того, существуют они или нет, думаю, вряд ли такие существа озаботились бы маленьким грузовым судном и его капитаном, грязным колдуном. – Он взмахнул рукой, указывая на темнеющую за бортом громадину драконьего плавника. – И мне кажется, что мы сейчас смотрим на истинную причину, по которой родилась легенда о «Бегущем рассвете» и родственные ей байки.

– Значит, вы не чувствуете необходимости возносить благодарственные молитвы кому-то из членов Двора? – Восторг все еще звучал в ее голосе, придавая ему чувственность и хрипотцу. – Я намекаю на ваше удачное бегство из Хинериона до того, как начался карантин.

– Я бы сказал, что любая моя благодарность должна быть адресована вам, моя госпожа, – грубоватым тоном проговорил Рингил. Ему не нравилось быть у кого-то в долгу. – Похоже, вы меня спасли. Хотя я испытываю недоумение по поводу конкретного…

– Да, понимаю. Вы сбиты с толку. – Краем глаза он заметил тень улыбки на ее губах. – Ведь последнее, что вы помните – корабль с черными парусами и командой из трупов.

Он резко повернулся к ней лицом. Почувствовал, как к затылку прикоснулся чей-то холодный пальчик. Она ответила невинным взглядом.

– По крайней мере, вы бормотали что-то в этом духе, пока я за вами наблюдала. Корабельный врач говорит, это был бред. Вы страдали от очень сильного жара, когда мы вас нашли. Кое-кто боялся, что это чума.

– Как и я. Значит, я в двойном долгу перед вами за то, что вытащили меня из Хинериона.

– Я просто не могла бросить вас там в таком состоянии – распростертым на куче траловых сетей, одиноким и воняющим дешевой выпивкой. Вы думали, что алкоголь одолеет чуму? Таков был план?

– Я хотел умереть пьяным.

– Какие амбиции. И это говорит убийца дракона. – Теперь она точно улыбалась, но втайне – глазами, не губами. – План к тому же был ошибочным, ведь вы, как выяснилось, не больны чумой. Разве что не обошлось без божественного вмешательства. Иного способа избавиться от недуга так быстро я не вижу. А вы?

– Это и впрямь кажется необыкновенным, – невыразительным тоном ответил Рингил.

Квилиен фыркнула, совсем не как аристократка.

– Нет. Необыкновенным кажется то, что к моменту, когда мы вас нашли, вас никто не ограбил и не раздел догола. И еще необыкновенным представляется тот факт, что, несмотря на явную незаинтересованность в собственном благополучии, вы не лишились своего великолепного клинка.

Если это и был флирт, то неуклюжий, и Рингил не нашелся с ответом. Идея о том, что все воспоминания о случившемся в Серых Краях представляли собой бред, ему тоже не понравилась. Он знал, что они поблекнут – Ситлоу предполагал, что это единственный способ, позволяющий людям справиться с необузданным потоком вероятностей в Олдрейнских болотах и не сойти с ума, – но Рингил все равно упрямо держался за различия между снами и реальностью. Хьил, как нежное, но тускнеющее воспоминание, был тем, с чем он мог жить, а вот Хьил как плод лихорадки и тоски был менее хорош. Он выкинул эту мысль из головы. Стоило подумать о текущих событиях.

– Могу ли я узнать, госпожа, куда мы направляемся?

– О, в Ихельтет. – Она махнула рукой в сторону горизонта, будто огни огромного города могли в любой момент появиться там, украсив небо бледно-желтым мерцанием. – Это вполне соответствует моим конечным целям, но на самом деле выбора не было. Я прибыла в гавань и увидела, что «Милость Королевы болот» отчалила без меня, и половина других судов у причалов готовится к отплытию. Все в панике из-за чумы, и тут я, с больным человеком в свите. Это был первый и единственный корабль, капитана которого удалось убедить взять нас на борт. И его пункт назначения казался наименьшей из моих проблем.

Рингил кивком указал на приближающийся плавник.

– И у вас достаточно времени, чтобы отклоняться от курса.

Квилиен томно развалилась на перилах, выставив бедро. Склонив голову набок, одарила его уклончивой улыбкой.

– Что ж, господин мой, должна признаться, я ничего не могу с собой поделать, когда речь идет о загадках и героических историях. Вы с вашим клинком Черного народа, и вдруг в том же путешествии – плавучий пряный остров ящеров? Да разве кто-то смог бы перед этим устоять?

«Тот, кто уже видел подобное, – едва не сказал он вслух. – Тот, кто знает Чешуйчатый народ не по страшным сказкам, которые рассказывают после ужина».

Но он позволил ее вопросам повиснуть в воздухе. Они вдвоем молча наблюдали, как корабль маневрирует, подплывая к плавнику. Рингил заметил рваные дыры и пустоты в «тюфяке», заполненные морской водой, которая бурлила и переливалась, когда спутанная поверхность покачивалась вместе с волнами. Чего-то в этом духе он и ждал, но все равно почувствовал, как напряжение выплескивается, будто остатки похмелья.

Возможно, она ощутила то же самое.

– Итак, он безвреден?

– Да. – Он указал через перила, чувствуя, как старые воспоминания бурлят, словно вода в этих самых отверстиях. – Вон там дракон вырвался наружу – из той длинной полости с рваными краями на ближней стороне, где куски колышутся, когда набегает волна. Дракон выходит первым. Он как наседка, защищающая выводок. За дырой должна быть еще пара сотен прорех поменьше, откуда появились рептилии-пеоны и ящеры высокой касты. Как только это происходит, плот начинает гнить. Он теряет большую часть массы, и в конце концов течения уносят его обратно в море. Этот, вероятно, дрейфует здесь с начала пятидесятых.

– Вы правда убили одного из чудищ? – Он чувствовал, что сейчас она наблюдает за ним. – Этим самым клинком? Необыкновенно!

– Полагаю, что так. Как я уже сказал, мне помогли.

– Не важно. Разве вы этим не гордитесь?

Рингил поморщился.

– Если бы вы знали о других вещах, которые я делал этим клинком, наверняка были бы менее очарованы моими подвигами.

– А может, и нет.

Она что, трется о него бедром? Рингил повернулся к Квилиен, посмотрел ей в глаза и увидел, как блестит слюна на обнаженных в улыбке зубах.

– Госпожа моя, не знаю, как сказать вам об этом мягко, и потому не стану пытаться. Вы со мной зря тратите время.

– В самом деле? – Она не перестала улыбаться. – Это поспешный вывод.

Рингил вздохнул, прижал большой и указательный пальцы к глазам. Неужели ему действительно придется трахнуть эту сумасшедшую, прежде чем они доберутся до порта?

– Пожалуйста, не сочтите меня неблагодарным, госпожа. Просто я не создан для того, чтобы доставлять удовольствие таким, как вы.

– Возможно, вы просто ошибаетесь по поводу того, кто я.

В словах прозвучала издевка, которая привлекла его взгляд. Теперь она стояла чуть дальше, с серьезным лицом. Достала откуда-то из складок серого плаща пару криновых косяков и протянула их, как ученик плотника протягивает учителю гвозди.

«Как раз то, что тебе нужно, Гил, – сразу после лихорадки».

Но все равно он взял один, подметив, что свернули его мастерски, из вежливости подождал, пока она поднесет свой к губам. Доселе незаметный сутулый слуга прибежал откуда-то и поднес лампу с низким фитилем, чтобы зажечь каждую сигарету. Рингил наблюдал, как госпожа Квилиен наклоняет голову перед пламенем и делает глубокий вдох, пока косяк не загорается. В отблесках пламени черты ее лица казались странно неподвижными, будто оно было фарфоровой маской, скрывающей тьму. Слуга повернулся – кривая черная тень на границе света – и протянул лампу Рингилу. Он взял ее и затянулся поглубже.

– Вы… – Он ненадолго задержал дыхание. – Слишком добры.

Она покачала головой, окутанная дымом.

– Это ваше. Я нашла их в ваших вещах.

Их взгляды на миг встретились, и она широко распахнула глаза, казавшиеся черными из-за огромных зрачков. Потом расхохоталась.

Корабль ударился о край драконьего плавника. Рингил услышал зловещий скрежет плотно сбитых водорослей о корпус. Мимо пронеслась толпа матросов и опять заняла все пространство вдоль ограждения, чтобы, вытянув шеи, разглядеть находку. Кто-то заорал, требуя багры, но голос теперь казался далеким, потому что кринзанц вспыхнул в его голове холодным огнем.

– А-а, капитан. – Квилиен взмахнула своим косяком на высокую, богато одетую фигуру, которая приближалась к ним по палубе. От движения во тьму поднялась лента дыма. – Вот вы где. Как видите, наш загадочный выздоравливающий пассажир пришел в себя и выглядит неплохо. На самом деле осталось официально представить вас друг другу.

Капитан поклонился – движение вышло резковатым.

– Дреш Аланнор, капитан «Славной победы, кою никто не ждал».

– А-а, да. – «Аланнор. Судовладельческая знать из Луговин. Твою ж мать». Кринзанц сделал свое дело, добавив его ответу любезности и напомнив о легком ихельтетском акценте. – Ларанинтал из Шенщената, отставной имперский военный.

– В самом деле? – Дреш Аланнор не поверил, либо имперцы его не очень заботили. Но он сохранял любезный вид. – Тогда для нас большая честь видеть вас на борту, господин. Я рад, что вы чувствуете себя лучше. Моя госпожа, вы намереваетесь спуститься на плавник?

Квилиен выдохнула дым и взглянула на Дреша Аланнора сквозь облачко. Кажется, ее что-то забавляло.

– Я не любительница острых ощущений, капитан. Лишь хотела взять несколько образцов.

– Думаю, недостатка в них не будет. – Аланнор язвительно кивнул вдоль ограждения борта, указывая туда, где наиболее отважные матросы спускали веревочную лестницу. – В порту обрезки драконьего плавника можно продать за хорошие деньги. Мы пробудем тут некоторое время.

– Что ж, тогда и я могу спуститься, изучить его с вашими людьми.

– Плавник переполнен, моя госпожа. И неустойчив в воде.

Квилиен в последний раз затянулась и выкинула окурок за борт.

– Капитан, вы, кажется, меня неправильно поняли. Может, я и не ищу острых ощущений, но хрупкой меня не назовешь. У меня есть ботинки и чувство равновесия. И, конечно, я приглашаю вас меня сопровождать.

Это аккуратно решало проблему с любыми непристойными выходками, на какие команда могла пойти на плавнике. Аланнор помрачнел, но, в конце концов, он имел дело с богатой пассажиркой, которая ему платила. Он снова изобразил поклон.

– Конечно, моя госпожа. Ничто не доставит мне большего удовольствия.

Рингил посмотрел им вслед, чувствуя противоречивую симпатию к капитану. Мало того, что семейное состояние Аланноров было таким неважным, что они зависели от фактических успехов своих отпрысков-мореплавателей – им еще приходилось угождать капризным аристократам, платившим за проезд, к тому же из глухой провинции…

Чуть дальше по борту судна Аланнор с явным опытом помог пассажирке спуститься. Потом бросил последний изучающий взгляд на Гила и последовал за Квилиен.

Рингил спрятал тревогу за угольком кринового косяка, затянулся поглубже и бесстрастно облокотился о перила, разглядывая происходящее внизу. Когда матросы увидели, что госпожа Квилиен спускается по веревочной лестнице, кто-то присвистнул, но все стихло, едва следом за ней двинулся Аланнор.

Похоже, порядки на «Славной победе» царили строгие.

Рингил не думал, что Дреш Аланнор его узнал – они, кажется, ни разу не встречались лицом к лицу, – но память штука странная, к тому же за годы войны Гил здорово прославился. Уже не говоря о его нынешней известности в роли Мясника Эттеркаля. И не было никакой возможности узнать, сколько дней осталось «Славной победе» до конца путешествия. При благоприятном ветре быстроходное судно могло добраться из Хинериона до Ихельтета менее чем за две недели, но он не знал, быстр ли этот корабль, как давно он отплыл и, если на то пошло, каков его курс. Может, они совершают неторопливый круиз со множеством остановок. Если путешествие окажется достаточно долгим, кто знает, что вспомнит Аланнор.

Рингил позволил себе гримасу. М-да, не очень хорошие условия для спокойного выздоровления.

«Терпение, герой. – Будто другой голос заговорил у него в голове. – Решай проблемы по мере поступления».

Он последовал совету, от кого бы тот не исходил.

Гил медленно курил, глядя вниз, на вяло покачивающийся на волнах плавник. Запахи роились вокруг. Кринзанц выполнил свой обычный трюк: словно тяжелый пергаментный свиток распечатался и развернулся у него в черепе.

«Есть предложения, как с ним справиться?» – ревет Эгар, приложив ладони ко рту, пока они несутся сломя голову, бок о бок, вдоль вершины утеса в Демлашаране, топча разрозненный строй рептилий-пеонов. Прохладный ветер в лицо наконец изгоняет убийственную жару, и Рингил кричит в ответ: «Это же была твоя идея!»

Жуткая, блистающая на солнце громадина дракона, который заметил их, гибко развернулась навстречу новой угрозе. Сердце подпрыгнуло и застряло в горле, когда он понял, что это, возможно, станет концом для Рингила Эскиата по прозвищу Ангельские Глазки.

Он так и не расшифровал грамматику своих страхов в тот день, но понял, что, кроме страха смерти и страха перед обжигающим дыханием дракона, а также тем, что оно могло с ним сделать, помимо смерти, было еще какое-то чувство – куда более темное, такое, на что лучше не смотреть при ярком свете. Он обнаружил в себе нечто, и это нечто после приходило на зов. Отправить его обратно в глубины сознания было уже не так легко.

Оно было с ним в Виселичном Проломе и кричало его голосом, когда они атаковали авангард рептилий на перевале. Оно было рядом во время осады Трелейна и вопило внутри, наполняло его, когда они отбросили Чешуйчатый народ от городских стен.

Эти крики внутри и снаружи. Такие яростные, что иногда Рингилу казалось, они вот-вот разорвут его и вывернут наизнанку.

Иногда, в самые мрачные моменты, казалось, что крик никогда не прекращался. Что он лишь отыскал темницу глубоко внутри себя, чтобы спрятать это – и пусть оно кричит вечно, запертое в стенах, приглушающих звук.

Кричит, кричит…


Он моргнул, возвращаясь в настоящее. Кто-то и впрямь кричал: на плавнике раздавалась какофония отчаянных воплей, и подрагивающие огоньки факелов собрались у единственной точки вблизи корпуса. Рингил вздрогнул, ощущая готовность к битве, его рука была уже на полпути к Другу Воронов. Он перегнулся через ограждение борта, пытаясь разглядеть, что заставило матросов собраться в плотную вопящую толпу.

«После стольких лет? Это невозможно. Немыслимо».

На каком-то уровне он отмахнулся от этой версии. Невылупившийся пеон или ящер высокой касты, каким-то образом выживший в полуразложившейся массе плавника и проснувшийся в столь подходящий час, когда человек ступил на него. Такое бывает только в страшилках, которые рассказывают у очага, но не в жизни…

«И, кроме того, Гил, люди не сбиваются в безмозглую толпу, увидев, как изнутри плавника на них рычит Чешуйчатый». Случись такое, матросы сиганули бы в разные стороны – те, кого не разорвали на части до того, как они сбросили недоверчивое оцепенение.

Он увидел Квилиен в свете факелов, стоящую отдельно, прижав руку ко рту. Она будто почувствовала его взгляд с борта. Посмотрела наверх.

Рингил сам не понял, как оказался на веревочной лестнице. Когда оставалось четыре ступеньки, он спрыгнул и с плеском приземлился на пропитанный влагой плавник. Подошел к собравшимся людям с факелами. Один из них повернулся и уставился на пассажира с мольбой.

– Это капитан! – заорал он. – Капитан провалился в дыру!

– Тащите сюда багор! – кричал кто-то. – Багор, быстрее!

«Забудьте».

Но Рингил все равно пробрался в центр толпы, расталкивая матросов, пока не увидел закрывшуюся щель между щетинистой бахромой драконьего плавника и высокой деревянной стеной корабельного корпуса. Единственное, что он мог сделать – сдержаться и не кивнуть в подтверждение собственных мыслей.

«Ни единого шанса».

– Пусть кто-нибудь подойдет к другому борту, – сказал он, чтобы хоть что-то сказать. – Может, он проплыл под днищем на другую сторону.

Но когда просьбу передали дальше, он понимал: бесполезно. «Тюфяк» уходил вниз, предположительно, на пятнадцать – двадцать футов, состоял из полусгнивших петель и колючек плавучих водорослей. Осадка судна ненамного меньше. Человек, провалившийся в мимоходом открывшуюся между ними щель, прижатый к жесткому борту корабля в тот момент, когда эта щель закрылась, оглушенный ударом, запутавшийся в водорослях…

Ни единого шанса.

Он отошел в сторону и позволил паре мускулистых матросов упереться, не жалея сил, в борт «Славной победы». Остальные навалились гурьбой. Они в конце концов сумели на пару секунд приоткрыть бесполезную щель шириной в фут, а потом течение, во власти которого находился корабль, снова прижало его к плавнику. С палубы донеслись крики: с противоположного борта ничего не видно. Рингил услышал плеск – видимо, кто-то из матросов решил поглядеть с близкого расстояния.

Ну, удачи.

Госпожа Квилиен из Гриса внезапно оказалась рядом с ним, чуть пошатываясь на неустойчивом, влажном «тюфяке». Она упала на Рингила, он ее поймал и помог выпрямиться. По ее лицу, похожему на маску, бегали вперемешку отблески Ленты и факелов.

– Это было ужасно, – сказала она, хотя в голосе не слышалось и намека на ужас. – Щель открылась прямо рядом с нами. Он поскользнулся и исчез. Думаете, он мертв?

На краткий миг, пока она прижималась к нему в зыбком свете, Рингилом овладела ошеломляющая уверенность в том, что эту фразу Квилиен из Гриса произнесла, словно часть церемонии, заученную на языке, который ей неизвестен.

– Да, я думаю, он мертв, – откровенно сказал Рингил.

Тем не менее они еще некоторое время искали капитана в воде, потом сумели развернуть «Славную победу» и увести от плавника, послали пару жилистых мрачных ныряльщиков вниз, поглядеть. Отобранные матросы целеустремленно разделись до штанов, вытащили матросские ножи и довольно плавно нырнули в океан, но в темноте это было бессмысленно – вызов истине, которую все осознали. Нырнув с десяток раз, матросы выбрались на драконий плавник и стояли там, мокрые, уперев руки в колени и еле дыша – докладывать было не о чем.

Дреш Аланнор не вернется.

– Он, – проговорил один из ныряльщиков торжественное прощание моряков в паузах между глубокими вдохами-выдохами, – упокоился в чертогах Соленого Владыки.

Другой поднял голову и недоверчиво посмотрел на товарища. Затем выпрямился и взглянул на Квилиен и Рингила в свете поднятых факелов, сплюнул в плавник к их ногам.

– Утонуть – грязная смерть, – прохрипел он, забрал рубашку у другого матроса и ушел.


Позже Рингил стоял у ограждения борта и смотрел, как за кормой исчезает блестящая белая пена – там, где волны бились о драконий плавник. Он думал о человеке, которого они оставили позади, накрепко запутавшимся в стене водорослей где-то в десяти – пятнадцати футах от поверхности воды, с широко распахнутыми глазами, глядящими в темноту. Или, быть может, его унесло в холодную тьму течение, а то и кто-то зубастый и более целеустремленный.

Дреш Аланнор. Сын Трелейна, аристократ из Луговин, капитан корабля.

По спине пробежал озноб, словно к ней приложили мокрое полотенце.

– Я подумала о том, что вы сказали. – Квилиен внезапно появилась рядом в бледном свете Ленты, и ее темные волосы свисали так, что закрывали профиль. Он почему-то не услышал звук ее шагов. – О том, почему Темный Двор мог бы озаботиться мелкими делами на борту маленького суденышка. В частности, судьбой капитана этого суденышка.

– И почему же, моя госпожа?

На самом деле он не слушал. Его внимание было сосредоточено на матросах, которые с угрюмым видом занимались своими делами вокруг. Первый помощник держал их на довольно коротком поводке, но все равно над палубой корабля ощущался пульсирующий гнев. Аланнор команде нравился. Рингил подумал, что с этого момента будет осмотрительнее ходить по кораблю ночью. Надо предупредить госпожу Квилиен, чтобы приняла такие же меры предосторожности.

– Я…

– Да, конечно, было бы ошибкой рассматривать такое поведение, как единичный поступок, не связанный с общей картиной, охватывающей события, которые не вошли в байку, рассказанную у очага. Но еще может быть, что капитан стал жертвенной фигурой на более крупной игровой доске. Фигурой в любимой игре аристократов Темного Двора.

Это был банальный образчик доморощенной философии, так что он едва не рассмеялся.

– Такие предположения я слышал раньше, моя госпожа. Много раз. Эти доводы меня ни разу не впечатлили. Зачем столь древним и могучим существам заниматься чем-то столь банальным, как игра, в которой участвуют смертные?

Она высунулась за ограждение, позволив ветру подхватить распущенные волосы и сдуть с лица, обнажая улыбку, в которой ощущалось нечто до странности волчье.

– Ну, – проговорила она, не глядя на него, – возможно, игра сама по себе такая древняя, что они забыли обо всех других занятиях, какие есть на белом свете. Возможно, она вплетена в каждое воспоминание, которое у них есть, в каждую клеточку их существа, и они не в силах избавиться от привычки. Возможно, несмотря на возраст и могущество, у них нет больше ничего другого.

Она обратила к нему улыбающееся лицо, обрамленное взлохмаченными ветром темными волосами. Немного повысила голос.

– В конце концов, трудно от чего-то отказаться, если у тебя это очень хорошо получается. А ты как думаешь?

И Рингил подумал, ощущая зловещую тень тревоги, что ее взгляд, сопровождавший эти слова, был устремлен не столько на него, сколько на меч у него за спиной.

## Глава двадцать восьмая

Как только взошло солнце, она отправилась к Шанте.

Морской инженер был человеком привычки. Она нашла его именно там, где рассчитывала найти в такой час, – он пил чай под навесом на верхней палубе своего роскошного плавучего дома. Наемные охранники у трапа кивком приветствовали Арчет – она была частой гостьей, да и невозможно было ни с кем ее перепутать благодаря цвету кожи и нечеловеческой отчужденности во взгляде, – и раб в ливрее проводил ее через уровни лодки-зиккурата. На верхней галерее присутствовали и другие рабы: они церемониально распахнули двери из деревянных панелей и вывели Арчет на палубу. Шанта сидел там под навесом, среди ковров и подушек, окруженный полупустыми тарелками со сладостями, хлебом и маслом. У его локтя стоял высокий самовар, а на коленях лежала открытая книга. Он поднял глаза и улыбнулся при виде гостьи. Она ответила тем же, но улыбка вышла слабая. Оставалось дождаться, пока раб ее официально объявит и удалится.

– Госпожа Арчет, приятный сюрприз. – Шанта взмахом руки предложил ей сесть на подушку рядом. – Как чудесно видеть вас снова так скоро. Не хотите выпить чаю?

Она шагнула вперед.

– Какого хрена ты творишь, Шанта?

– Я? – Он, казалось, был искренне озадачен.

– А ты видишь в непосредственной близости других слабоумных дебилов? – Она стояла над ним, пылая гневом. Широко взмахнула рукой, охватив пустую палубу. – Ох. Сдается мне, нет. Значит, я говорю о тебе. Это тебя я вчера полночи спасала от предстоящего визита к осьминогам в качестве гребаного ужина!!!

– А-а, – он помрачнел. – Понятно.

– Да что ты? Серьезно? – Она пинком отправила подушку, на которую он указывал, через палубу. – Ты когда-нибудь видел такую казнь, Махмаль?

Она знала, что не видел. Акал предпочитал чистый взмах топора для своих врагов, а доски для казней в Палате разоблаченных секретов придумал Сабал II, и Джирал лишь после смерти отца к ним вернулся. И с самого восшествия молодого императора на престол Шанта держался довольно замкнуто: сперва оплакивал старого друга, а потом, когда это стало неприемлемым оправданием, сваливал все на возраст и тяжкий труд.

– Боюсь, в последнее время я нечасто бываю при дворе. Мне не посчастливилось стать свидетелем того, как Ихельтет двигается навстречу прогрессу.

Ей показалось, что голос Шанты слегка дрогнул, но если дрожь и была, то скрывалась под слоем равнодушного придворного спокойствия.

И это, подумала Арчет, с тем же успехом мог оказаться подавленный гнев, а не страх.

Она справилась с яростью. Подошла к правому борту и посмотрела на воду. По другую сторону эстуария рыбацкий ялик направлялся в океан, сильно кренясь на крепчающем ветру.

«Знакомое чувство».

Она изобразила спокойствие.

– Дела плохи, Махмаль. Санаг выдал тебя на допросе. Тебя и, похоже, половину гильдии судостроителей. – Она снова посмотрела на морского инженера. – Я не могу взять в толк, когда до вас, тупиц, дойдет? Конные племена надрали вам задницы. Не будет никакого славного возрождения прибрежных культур. Все кончено. Блистающий трон – наш лучший шанс цивилизовать мир.

– Ничего не имею против Блистающего трона.

Невысказанные слова повисли в воздухе. Она машинально оглянулась, проверяя, нет ли на палубе подслушивающих.

Потом вернулась туда, где расположился Шанта. Присела рядом.

– Он лишь человек, Махмаль. Проживет свою жизнь и умрет, как его отец и дед. А я помню их всех – не забывай об этом. До самого Сабала Завоевателя, который был настоящим уродом. Дело не в них. Важно то, что они строят.

– Изумительно кириатский взгляд на вещи, моя госпожа. – Шанта закрыл книгу, которая лежала у него на коленях, потянулся к самовару и снова наполнил стакан. – Ты прости меня, если я, будучи лишь смертным, менее склонен к дальновидности. Бентан Санаг был моим другом.

– Тогда тебе нужно тщательнее выбирать друзей, – отрезала она.

Пауза затянулась, пока Шанта возился с самоваром. Потом он бережно отложил книгу в сторону, не глядя Арчет в глаза. Обеими руками аккуратно взял стакан с чаем, ссутулился над паром, как гадатель, предсказывающий будущее сложному клиенту.

– Что ж, – мягко проговорил он. – Я приму к сведению совет моей госпожи.

– Да уж, прими. Потому что я не думаю, что смогу опять таскать для тебя каштаны из огня, если ты снова облажаешься.

Он поднял глаза.

– Я благодарен за твое вмешательство, Арчет.

– Что-то не похоже, – сварливо проговорила она.

– Нет, я правда благодарен, – настойчиво повторил Шанта. – Но я дал обет, Арчет, в точности как ты. Когда Гильдия приходит ко мне со своими жалобами и страхами, я обязан решать проблемы. Ты же знаешь, сколько наших сгинуло из-за чисток. Как мне, по-твоему, надлежит поступать? Нацепить придворную улыбку и завязать глаза, подобно Сангу? Стоять в стороне, пока мои друзья-товарищи исчезают и погибают в пыточных подвалах?

– А ты правда думаешь, что изменишь положение к лучшему, если присоединишься к друзьям на доске для казней? – Она вздохнула. Пошла за подушкой, которую пнула. Наклонившись, чтобы поднять ее, продолжила: – Чего я от тебя хочу, Махмаль? Чтобы ты остался жив. Ихельтет нуждается в таких, как ты и я. Чистки закончатся, Джирал успокоится. Мы должны продержаться до конца этой фазы.

– Я старик, Арчет. Сомнительно, что я до этого доживу – даже если ты и дальше будешь беречь меня от осьминожьих объятий.

– И что тогда? – Она вернулась и положила подушку на прежнее место. Уселась. – Хочешь уйти, громко хлопнув дверью? В этом дело? Желаешь мученической смерти?

– Едва ли.

– Цитадель никак не угомонится, Махмаль – ты же знаешь. А Демлашаран – идеальный трут. Менкараку и его клике не потребуется много времени, чтобы разжечь из этого всего теократический бунт, по сравнению с которым Поминовение Девятого Племени покажется пьяной потасовкой в таверне. Ты этого хочешь? Чтобы бородатые мудаки-праведники вещали на каждом углу, а по улицам текли реки крови незамужних матерей? Джирал, по крайней мере, такого не допустит.

Шанта хмыкнул.

– Ты упускаешь главное, моя госпожа. Джирал как таковой является частью причины, по которой люди стекаются к надзирателям. Если бы он не запятнал имперскую власть так, как это делал с момента восшествия на трон, никто не обращал бы внимания на упомянутых бородатых мудаков. Акал бы ни за что…

– Ох, только не надо втюхивать мне это дерьмо! Я же в этом участвовала, Махмаль. Забыл? Акал сам лег под Цитадель ради живой силы, вот так просто, да. Ему нужны были набожные кретины, чтобы пополнить ряды солдат, и декларации Цитадели, чтобы придать гребаным завоеваниям священный ореол. Весь этот бардак в той же степени на его совести, как и на совести Джирала.

– Поэтому мы прощаем коррупцию и имперскую тиранию, рассчитывая, что они воспрепятствуют религиозному гневу?

– Нет. Нам просто нужно видеть дальше собственного носа. Действовать осторожно и подыскивать такие способы навести порядок в трюмах, которые не требуют проделывать в корпусе дырищу.

Морская метафора пробудила на его устах призрак улыбки.

– Выходит, у тебя есть швабра?

– Похоже на то. – Она кивнула на самовар. – Налей стаканчик, и я все тебе расскажу.


Потом он долго сидел молча.

Арчет потягивала остывающий чай, с радостью позволяя Шанте размышлять. То, что он задумался, могло быть лишь добрым знаком.

По левому борту поднимался шум причала, смягченный высотой палуб плавучего дома. Сообразно времени года, Шанта приказал отбуксировать судно ниже по течению реки от того места, где оно стояло зимой, и пришвартовать вблизи устья, где бризы сдерживали летнюю жару. А еще это давало ему возможность рассматривать гавань через телескопы, идя в ногу с чужеземными кораблестроительными технологиями. Только в прошлом году он пришел в состояние инженерного восторга из-за удлиненного серого судна с прямым парусным вооружением, которое явилось из Трелейна: корабль имел нос с наклонным форштевнем и суженный корпус. «Перед тобой будущее, – сказал он Арчет, пока она щурилась, глядя в подзорную трубу и не понимая, из-за чего сыр-бор. – Ох уж эти сукины дети из Лиги, вечно на шаг впереди. Ты хоть представляешь, как быстро идет этот красавец, даже в неспокойном море? Да он рассекает волны, как нож».

«Так давай построим то же самое», – предложила она.

Шанта покачал головой. «При том, как нынче идут дела, ничего не выйдет. Попытайся убедить кого-нибудь из местных внести непроверенные изменения в то, что отлично работало с незапамятных времен. Для такого рода нововведений ни у кого не хватит смелости. Монополия гильдий, корыстные интересы придворных, очередь гребаных искателей ренты от дворца и вокруг квартала. Мы задыхаемся, Арчет, и ни тебе, ни мне не по силам что-то исправить. А вот Акал, он мог бы…»

И так далее.

Чай совсем остыл. Она вылила остатки в поддон, наклонилась к самовару и повернула краник, чтобы налить свежую порцию. От ее движения Шанта поднял глаза с таким видом, словно на некоторое время забыл, что не один.

– Итак, ты веришь рассказу этого существа?

– Кормчие, как правило, ничего не выдумывают, Махмаль. Они могут темнить, выражаться расплывчато, время от времени делаются вздорными. Но мне еще ни разу не удалось поймать кого-то из них на лжи.

– Город посреди океана?

– Как на озере Шактан, да.

– Озеро и океан – очень разные вещи, Арчет. Существование города, выстроенного на водах одного, не обязательно доказывает возможность построить город посреди другого. – Невзирая на педантичный тон, она уже слышала в голосе Шанты, что тот верит – хочет верить, что это правда. – Шактан – мелкий водоем по сравнению с северным океаном. Погода там в основном мягкая. А море вокруг Хиронских островов? Представь себе, какое напряжение пришлось бы выдерживать такой конструкции. Только подумай, что там надо было бы построить.

– Если план Анашарала сработает, нам не придется ничего себе представлять, мой друг. Мы сможем все увидеть сами.

– Хм. – Он бросил на нее проницательный взгляд. Да, «мой друг» – это было слегка чересчур. – Разумеется, если Ан-Кирилнар и впрямь существует. И он, скорее всего, в руинах, как Ан-Наранаш.

– Возможно. – Произнести единственное слово оказалось больнее, чем она ожидала.

– Ты думаешь, целый кириатский город мог столько времени скрываться от нас? Серьезно?

Она усилием воли обуздала чувства и заставила себя мыслить хотя бы отчасти здраво.

– Как говорит Кормчий, этот город то и дело покидает пространство, которое мы считаем нашей реальностью, следуя за Призрачным островом. Он оснащен технологией, равной магии двенд того периода, когда они были необычайно могущественны. Так что кто знает, где он может находиться, когда не проявляется в нашем мире? Может, изучая двенд, клан Халканиринакрал нашел способ путешествовать между мирами, не требующий погружения в жилы Земли.

– И решил не делиться с кланом твоего отца?

Она пожала плечами.

– Контакт между Ан-Моналом и Ан-Наранашем был прерван на века, насколько я могу судить. Кормчие не называют внятных причин. Мы до сих пор не знаем, куда отправились кириаты с озера Шактан, покинув свой город. Почему то же самое или худшее не могло случиться с Ан-Кирилнаром?

Этим она заслужила еще один косой взгляд и задумчивое бормотание, но спорить он не стал. Не попытался загасить яркий огонек, что вспыхнул в животе у полукровки.

– Послушай, Махмаль, даже если в городе не осталось ни одного кириата, Анашарал говорит, что он материализовался несколько недель назад и с той поры не исчезал. Значит, там есть работающие механизмы. И их некому разграбить, как в Шактуре. Хиронские острова почти необитаемы – там в лучшем случае горстка рыбацких деревень и поселений китобоев. Ни городов, ни ученых, ни богатых судовладельцев. Если кто-то увидел город над волнами, он поспешил сотворить побольше охранных знаков и убраться подальше.

Шанта улыбнулся.

– Сдается мне, ты недооцениваешь стойкость рыбаков, Арчет. С океаном шутки плохи даже в лучшие времена, а в северных широтах, ко всему прочему, еще и холодно. Того, кто зарабатывает себе на жизнь в тех водах, испугать непросто. И, насколько я понимаю, китобои постоянно курсируют в Трелейн и обратно. Известие о городе неизбежно достигнет ученых людей и богатых судовладельцев, если уже не достигло.

– Тогда еще больше причин отправиться туда самим и побыстрее, прежде чем Лига сделает свой ход.

– Хм.

Он встал, слегка неуклюже, и подошел к левому борту, будто привлеченный глухим шумом внизу. Арчет недолго за ним наблюдала, потом присоединилась.

Некоторое время они стояли рядом, облокотившись о перила, в непринужденном молчании, глядя на царившую внизу бурную деятельность. Носильщики и мулы, курьеры и грузовые агенты, распорядители и их рабы – все перемешались и терлись друг о друга в яркой утренней жаре. Пара капитанов яростно размахивала руками, ссорясь с таможенниками в мундирах, карета какого-то дворянина застряла посреди толпы. Солдаты, моряки и нищие, громко заявляющие о том, что были когда-то таковыми. Наряженные, раскрашенные шлюхи с задранными рукавами, дерзко выставленными напоказ волосами и плечами; одна нога изящно поставлена на ящик или швартовочную тумбу, руки согнуты в локтях и плавно крутятся туда-сюда у талии, чтобы браслеты звенели. Карманники и сутенеры подбираются украдкой, но заметить их нетрудно.

– Ты уже с другими говорила? – спросил Шанта.

– Нет пока. Была занята всю ночь – спасала твою тощую шею.

Преувеличение, конечно. Она покинула дворец вскоре после наступления темноты. Поела дома, в компании Кефанина и Ишгрим. Кеф опять нарядил девушку в облака легкого атласа и кружев, вымыл и уложил волосы, украсив их сеточкой и лентами. Рядом с ней Арчет чувствовала себя деревом, погибшим от удара молнии. Тем не менее она пыталась быть веселой и не слишком таращиться на декольте северянки, уклоняясь от расспросов о том, что случилось в Ан-Монале. Последнее было легче всего. Беседа в основном вертелась вокруг рассказанной с придыханием истории о стычке Драконьей Погибели и гостями из Цитадели перед главными воротами, которая случилась, пока Арчет была в отъезде. Как ей показалось, в своем повествовании Кеф и Ишгрим были излишне театральны. При перекрестном допросе она обнаружила, что ни один из них не видел драку, и оттого все детали случившегося получены ими от охранников, стоявших у ворот. Но поскольку Драконьей Погибели не было рядом, чтобы рассказать собственную версию, пришлось поверить им на слово.

Вообще-то, как выяснилось, Эгара никто не видел пару дней. Кефанин накормил его утром после стычки, но это был последний раз, когда маджак находился дома. Одному Пророку известно, в какое хаотичное дерьмо Драконья Погибель мог ввязаться за это время.

«Надо навестить Имрану после обеда, вдруг он там обосновался. Ему пора с кем-нибудь потрахаться.

Надеюсь, он этим и занят».

По правде говоря, она должна была предвидеть грядущие неприятности. Эгар пребывал в дурном настроении с тех пор, как рыцарь-командор Сарил Ашант вернулся в Ихельтет и заявил свои супружеские права. Драконья Погибель, резко лишенный внимания Имраны, стал нарываться на драку – любую, с кем угодно. Другого и не стоило ждать от профессионального убийцы, которому давно не отсасывали. «Ну да, ты должна была это предвидеть, Арчиди. Но, в конце концов, это же надзиратель, сраный жрец и его амбалы. С чего вдруг ты распереживалась?»

Она, конечно, знала: волны от выходки Драконьей Погибели рано или поздно раскачают ее лодку. Обычное дипломатическое возмущение, тарабарщина про оскорбление чувств верующих, утомительные напыщенные заявления, провозглашенные с молитвенных башен и кафедр. И все-таки она не могла заставить себя разозлиться на него.

Большей частью она просто жалела, что не видела случившееся собственными глазами.

– Тебя что-то забавляет, моя госпожа?

Она спрятала улыбку.

– Да так, ничего особенного. Одна история, про которую мне рассказали накануне вечером.

– Хм. Ладно. Знаешь, я могу предупредить уже сейчас, что это будет не та веселая прогулка, на которую ты рассчитываешь.

«Готово. Он на крючке». Улыбка снова попыталась прорваться к уголкам рта. Арчет изобразила зевок.

– Я не сомневаюсь, что по пути мы столкнемся с трудностями.

Шанта фыркнул.

– Трудности начнутся прямо тут, в Ихельтете. Перво-наперво, непросто поместить Танда и Шенданака в одну комнату. Ты подумала о том, кто будет управлять этим стадом?

– Его величество выделил мне подразделение Трона Вековечного под командованием Нойала Ракана.

Морской инженер хмыкнул.

– Молод. Слишком молод, чтобы помыкать богатыми стариками.

– Зато хороший человек, как люди говорят.

– Это благодаря репутации старшего брата. Я такое уже видел. Мало что знаю о его послужном списке, так что не буду спешить с выводами. Но не убежден, что он идеальная кандидатура.

– Ты прав, – без обиняков сказала Арчет. – Он едва успел повоевать. Но Джирал хочет, чтобы об этой истории знало как можно меньше народа, а Ракан и его отряд уже видели Кормчего.

– Как и морпехи Сенгера Хальда, полагаю.

– Да, они отправятся с нами.

Шанта поднял бровь.

– И гвардейцы Трона Вековечного станут помыкать морпехами. Это будет интересно. На вечеринку пригласили кого-то еще, о ком мне следует знать?

– Лал Ньянар и его команда. Ханеш Галат, надзиратель.

– Ньянар?!

– Да. А что такое? По-моему, удачное совпадение, раз его отец в списке.

– Ньянар – капитан речного судна, Арчет. Сомневаюсь, что за всю свою карьеру он выходил в открытое море более полдюжины раз. И морских боев точно не видел – старик Шаб об этом позаботился.

– Уверена, из него выйдет годный первый помощник.

– Ты высказываешь мнение, как опытный мореход, да? – Несмотря на ворчливый тон, Шанта ей улыбался. – Арчет, ты собрала целый мешок живых угрей. Для твоей затеи понадобятся два корабля, а то и три-четыре. Я с радостью возглавлю эскадру, но Ньянару все равно придется командовать собственным судном, а это значит, что он должен убедить настоящих моряков в том, что знает, о чем говорит. В этом смысле могу лишь пожелать удачи. Далее военная сторона дела. Отложим ненадолго вопрос о том, сможет ли Ракан заставить морских пехотинцев Хальда принять его всерьез – что более важно, так это то, что по меньшей мере пара богачей из твоего списка захочет отправиться в экспедицию. Иначе они не станут вкладывать деньги. И можно ставить что угодно на то, что каждый из них потащит с собой наемников.

– Ты намекаешь на Шенданака?

– И Каптала. Наверное, Танд тоже захочет, если увидит, что Шенданак собирается в путь. Эта троица друг друга не выносит, насколько мне известно. А Шенданак имеет привычку нанимать головорезов из степей. Это в основном его родственники и те, кто повязан с ним кровью – и половина из них наверняка не говорит по-тетаннски. Вообрази, что эти ребята будут отираться рядом с морпехами, и не забывай про банду надсмотрщиков, которых Танд прихватит с собой, чтобы не ударить лицом в грязь…

– Если он захочет поехать с нами.

– Не стоит уповать на лучшее с начала игры, моя госпожа.

– Но лучше так, чем струсить, верно? – Ее кислый тон был лишь наполовину шуточным, потому что внезапно отсутствие кринзанца опять стало проблемой, и она поняла, что не хочет задумываться о том, каково будет удержать под контролем подлую и разношерстную компанию грабителей, нацелившихся на добычу. – В чем дело, мой господин Шанта? С чего ты вдруг изображаешь старика? Соскучился по чайку с пряностями и теплым тапкам?

– Ты же сама назвала меня слабоумным старцем.

– Я назвала тебя слабоумным дебилом. Это не одно и то же.

– Ну, знаешь ли, за вами, бессмертными, тяжело поспевать. – Шутка прозвучала слегка напряженно: Арчет привыкла улавливать такие мгновения зависти от людей, которые не ненавидели ее безоглядно. Шанта и сам это почувствовал и поспешил дальше, в поисках более безопасных тем. – Наверное, дело в том, что раз мою жизнь только что спасли, я стал ценить ее еще больше.

«Северный океан даже в лучшие времена не называли безопасным местом. Кто знает, что там может случиться?»

Слова, сказанные Джиралу накануне вечером, вернулись к ней. На одно кошмарное мгновение она увидела, как делает то, что пообещала.

– Не благодари, – проговорила Арчет хрипло.

Еще один косой взгляд, еще одна улыбка.

– Ты же знаешь, я ни за что на свете не пропущу такое приключение, да?

Ее губы дрогнули.

– Я догадалась.

– Я пойду с тобой, Арчет. Ты это знаешь. Я построю для тебя корабли, поплыву на них вокруг Джерджиса и дальше. Я нарисую карты и проложу маршруты, вложу деньги, сколько понадобится. Я даже буду сидеть тихо на совещаниях с идиотами вроде Шенданака и Танда. – Он покачал головой, по-прежнему улыбаясь, наверное поражаясь собственному безрассудству в таком возрасте. – Но послушай, что я скажу. Тебе понадобится кто-то посерьезнее Нойала Ракана, чтобы размахивать кнутом и держать всю эту компанию в узде.

Конечно, тогда Арчет и заметила на шумной пристани сухопарую фигуру в черном, которая пробивалась сквозь толпу.

Именно в тот момент – это было похоже на тошноту, криновый приход – она почувствовала, как поворачиваются огромные древние механизмы Вселенной. Как сквозь рваную дыру в безвкусных ярмарочных декорациях и разукрашенной ткани бытия проглядывают смазанные механизмы судьбы во всей своей зубчатой, злобной красе.

Именно в тот момент она испугалась.

## Глава двадцать девятая

Рингил Эскиат сошел по трапу «Славной победы, кою никто не ждал» и влился в яркую, буйную суматоху на причале. Солнечные блики, играющие на воде, вынудили его прищуриться. На юге половину неба занимал Мост Черного народа, словно оброненный на устье реки огромный кусок сумерек. Там было лучше, чем в миле вверх по течению от того места, где он высадился, но тенистая прохлада чувствовалась даже на расстоянии, манила и звала.

Ихельтет.

Однажды здесь ему вручили медаль.

– Комнаты, господин, комнаты! Перины из лебяжьего пуха и вид на грандиозные кириатские чудеса! Идите сюда!

– Свиное сердце на шпажках! Очень горячее! Ихельтетский деликатес, только что с углей!

– Бани, господин! Горячие бани. Вода благоухает всеми ароматами великого города!

Пробираясь сквозь толпу, он подумал: а запахи горячей смолы и стоков, которые сочатся меж сваями причала, в этих банях тоже есть?

– Хочешь поебаться, солдат?

– А обдолбаться хочешь? Чистейший фландрейн в городе, лучшие трубки. Попробуй ихельтетскую традицию.

Он чуть не поддался искушению – по крайней мере, последнее предложение звучало привлекательно. В свое время Рингил повидал хорошие курильни и сомневался, что грязный зазывала с пустым взглядом поведет его в похожее заведение. Но он также сомневался в том, что этот тип и его приятели настолько тупы, чтобы попытаться ограбить мужчину со шрамом от клинка на лице и наклонным крестом рукояти меча за плечом. Они предлагают фландрейн и, скорее всего, на самом деле дают возможность его покурить где-нибудь в прохладном темном месте.

Или, может, все-таки попытаются ограбить.

В этом солнечном и быстро текущем потоке утра Рингил обнаружил, что последняя мысль не вызывает у него возражений. Он плотно позавтракал на борту «Славной победы», под плащом висел полный кошель – госпожа Квилиен наотрез отказалась от возмещения при расставании, дескать, ты мне будешь должен, Рингил Эскиат, – и он вновь обрел силу, дышал полной грудью. Не чувствовал себя таким бодрым уже несколько месяцев.

Фландрейновая трубка или драка в переулке – он не откажется ни от того, ни от другого.

Впрочем, погрузившись в праздные размышления, он уже достаточно удалился от зазывалы, который стоял на прежнем месте и продолжал кричать о своем товаре текущей мимо толпе. Рингил шел вперед, смутно осознавая, что направляется к тени Моста и, как он припоминал, построенной рядом дешевой пивнушке для наемников. «Удачливый пони», что-то в этом духе – Эгару там всегда нравилось, хотя он не понимал почему. Обстановка паршивая, о достойном вине говорить не приходится, клиентура – сплошь несносные молодые люди, рвущиеся продемонстрировать свою отвагу из-за пролитой пинты. Кулачный бой каждый вечер и поножовщина каждую неделю – и то и другое было, в общем, гарантировано.

Тем не менее не помешает туда заскочить. Для пьяных выходок рановато, скорее всего, там будет тихо. Может, он сумеет почерпнуть какие-нибудь полезные слухи по поводу того, как идут дела в городе, много ли работы для наемных мечников, с кем об этом поговорить. По крайней мере, сможет поесть.

А потом надо припомнить дорогу к дому Арчет.

– Рингил Эскиат! Эй, герой!

На мгновение голос показался почти знакомым – ну да, он думал, оборачиваясь, что узнает человека, который его окликнул. Но ухмыляющаяся девица с серыми зубами, расслаблено прислонившаяся к изгибу стоящей на причале бочки для вина размером с осла, была знакома как одна из множества. Он видел таких в дюжине разных городов: грязный, туго зашнурованный корсет и рваная красная юбка были практически униформой. Накрашенные ногти обгрызены до мяса, узкие кольца на запястьях отягощают загорелые руки, на лодыжках звякают браслеты, босые ступни покрыты пылью и пятнышками расплавленной смолы. Она поймала его взгляд и наклонилась вперед, продолжая упираться локтями в изогнутую поверхность бочки. Потом одна рука скользнула в лохмотья юбки и сдвинула их так, чтобы выставить длинное бледное бедро. Щепка-зубочистка переместилась из одного угла гнилой улыбки в другой, приподнятая быстрым язычком. Ей было всего лет четырнадцать.

– Ты меня знаешь? – опасливо спросил он.

– А кто не знает, почтенный сир? Победитель Виселичного Пролома, спаситель северных городов, демлашаранский убийца драконов. Мы перед тобой в неоплатном долгу.

– Это был всего один дракон.

Она проигнорировала возражение, будто ее слова были строчками, которые следовало продекламировать, а он – плохим партнером на сцене, забывшим роль.

– У меня для тебя послание, Драконья Погибель.

Он окинул ее взглядом с головы до пят.

– Что-то не похоже.

– Тебя ждут в Храме Красной Радости. Не затягивай с этим. Там все прояснится.

– Боюсь, я…

– А твоя подруга ждет наверху. – Она взмахнула рукой куда-то вверх, мимо его плеча.

Это был такой старый и проверенный трюк – вокруг кишели карманники и разбойники! – что он заранее согнул запястье, готовый выхватить драконий кинжал, когда посмотрел в указанную сторону. Он был готов подраться и с нетерпением ждал ответных действий сообщника девчонки – какого-нибудь беспризорника с его жалкими приемчиками, какими бы они ни б…

– Рингил! Рингил!!!

Голос Арчет.

На пристани царил шум и вопили чайки, так что он, возможно, не услышал бы ее, если бы девчонка не показала направление. Он прикрыл глаза от солнечного света и заметил Арчет, прислонившуюся к ограждению верхней палубы какого-то нелепого плавучего борделя, похожего на выложенный слоями самый большой в мире пирог к Падрову дню. Каждая деталь щеголяла вычурной отделкой, в большинстве окон на нижней палубе блестели настоящие стекла, а кое-где – натуральные витражи в девять оттенков невообразимого богатства. Трап был маленький, изящный, с резными поручнями – такой стиль не очень сочетался с наемными алебардщиками, которые его караулили. Их было четверо, крепких и с сединой в волосах; время от времени они жестко отпихивали прохожих, если те оказывались слишком близко. Внешность у них была такая, что никто не хотел связываться.

– Эй, Рингил, послушай! – Арчет поспешно замахала руками. – Стой там, я сейчас спущусь.

Она исчезла, словно кто-то оттащил ее от перил за шиворот. Он вдруг понял, что улыбается от чистейшей радости, щекочущей нутро, которую не испытывал, кажется, целую вечность. Повернулся, чтобы поблагодарить шлюху с пристани, полез под рубашку за монетой.

Но увидел только потертый дубовый изгиб винной бочки. Никакой девчонки с гнилыми зубами. Рингил стоял и хмурился, глядя на то место, где она только что была, пока из толпы внезапно не появился озабоченный торговый агент.

– Ага! Это же вы владелец, господин? Тайлен Марч? С «Кары мараганов»?

Рингил покачал головой и пнул бочку сапогом, проверяя, не качнется ли – вдруг она на самом деле пустая, и в ней спрятана потайная дверь. Но догадки оказались неверны.

– Не-а.

Агент колебался.

– Так вы покупатель? Я могу предложить хорошую цену, прямо с причала, если…

– Вы видели девушку, которая опиралась на эту штуку? – спросил Рингилг. – Всего пару секунд назад. Она тут работает? Волосы, крашеные хной, кремовый корсет?

Агент скривился в благочестивом отвращении.

– Нет. Я ее не видел.

– Да ведь она была прямо тут. Вы не видели, куда она пошла?

Ихельтетец расправил плечи.

– Я не посредник шлюх, господин, и буду вам благодарен, если вы не станете считать меня таковым. Вы сейчас в Ихельтете, а не в каком-нибудь из пиратских городов.

«Я и не знал, что у меня такой сильный акцент».

А потом Арчет внезапно выскочила из-за его спины и, смеясь, втиснулась между ним и агентом, схватила за руку.

– Рингил! Ах ты, вероломный засранец! Что здесь делаешь? Уже угодил в неприятности? Как давно ты в городе?

Он увидел, что она бросила на агента предостерегающий взгляд. Зря беспокоилась. Тот уже опознал в ней кириатку и попятился, как поэт, которого попросили помыть посуду. Рингил окинул пеструю и беспокойную толпу самодовольным взглядом.

– У нас тут приключилась… – Впрочем, разве оно того стоило? Они с Арчет сжали друг другу руки, придвинулись. – Я тоже рад тебя видеть, сучка бессмертная. Твоя лодка?

– Моего друга. А что?

– А-а… нет, ничего.

– Идем, я вас познакомлю. – Она повела его к трапу. Алебардщики с неохотой его пропустили, выказывая явное недоверие. – И все-таки, как ты здесь очутился? Я думала, ты вернулся домой, там тебя ждали хорошее вознаграждение и счастливый конец истории. Что случилось? Семейное воссоединение не сложилось?

– Как-то так, да.

– Тебе, случаем, работа не нужна?

Рингил посмотрел на Арчет. Она не шутила.


Шанта ему понравился с первого взгляда.

В морском инженере было что-то от ученого: замысловатый склад ума, готовность согласиться с возможностью чего-то – чего угодно! – независимо от того, насколько оно вероятно. В такие моменты его глаза загорались, и взгляд устремлялся вдаль, словно он смотрел на угли костра. Можно было сидеть и наблюдать, как он дрейфует, удаляясь от реального мира, покоряясь течениям в собственной голове.

«Совсем как кириат».

Впрочем, по правде говоря, у Черного народа эта черта граничила с безумием. Грашгал и Флараднам, оба были склонны так отключаться от скучных разговоров, сбивая собеседника с толку, иной раз на несколько минут, чтобы потом вернуться на Землю, изрекая обрывки мистической чуши, от которой в реальном мире было маловато пользы. Рингил однажды видел, как с Грашгалом это случилось посреди битвы. Пришлось вытаскивать его чрезвычайно быстро, чтобы их обоих не прикончили.

Он рассеянно спросил себя, до какой степени это сходство, склонность к погружению в глубокую задумчивость, стали причиной того, что Арчет сильно привязалась к старику.

– Разумеется, ваш опыт в Олдрейнской реальности – так называемых Серых Краях – лишь подкрепляет то, что Кормчий поведал о Призрачном острове. – Шанта размышлял: сложив скрюченные пальцы домиком, устремил рассеянный взгляд в промежуток между ладонями. – Если двенды и правда чувствуют себя как дома в местах, где реальность не сковывают известные нам законы природы, нет причин, которые мешали бы им время от времени утаскивать за собой целые куски такой территории.

– Да, и если народ моего отца сражался с ними, там должны быть технологии, позволяющие противостоять двендам. Раз Призрачный остров может существовать, может и Ан-Кирилнар.

Рингил нахмурился. Он не слышал такого пыла в голосе Арчет уже лет десять. И, судя по тому, какой у нее был взгляд, когда она наклонилась вперед, это не действие кайфа. Что само по себе примечательно. Похоже, перемены витали в воздухе.

– Зависит от обстоятельств. – Шанта возвращался из своего глубокомысленного транса. – Но мы говорим об очень твердолобых типах, а сука Нетена Грал обставит любого мужика. Нам понадобится что-то посерьезнее предположений, чтобы заставить их раскошелиться.

След улыбки коснулся рта Арчет.

– Думаю, эту часть я оставлю Анашаралу.

Рингилу показалось, что тень, в которой они сидели, на миг стала гуще. Кормчие ему никогда не нравились.

– Где ты его держишь? – спросил он.

– У меня дома. – Арчет махнула рукой в сторону перил и сверкающего на солнце города за ними. – Мы держали его во дворце, но Джирал обнаружил, что Анашарал может передвигаться, и пришлось принять меры.

– Струсил, значит.

Махмаль Шанта взглянул на Рингила с ожившим интересом. Арчет это заметила и ощутила легкую тревогу.

Но пришлось согласиться. Джирал и впрямь перепугался как ребенок.

«Эта штуковина может ходить?! – Император широко распахнутыми глазами уставился на нее во мраке башни. – У нее есть ноги?! Какого хрена ты притащила ее ко мне во дворец?»

Не было смысла его успокаивать или пытаться изложить свои наблюдения и выводы о том, что даже если Анашарал может ходить, далеко уйти не в силах. Или что в конце концов существо, способное подслушивать разговоры, находясь от говорящих на неизвестном удалении, не нуждается в том, чтобы куда-то ходить ради достижения своих целей, какими бы они ни были. Вместо этого она промолчала, а потом распорядилась: Нойал Ракан и его люди должны сопроводить группу доверенных рабов-носильщиков к ее дому; Кормчего надлежало завернуть в мешковину и погрузить на невзрачную повозку, запряженную ослом, вместе с кучей кириатского хлама, добытого в одном из подвальных хранилищ дворца. Новая партия сырья для чернокожей чокнутой, чтобы размышлять и разбивать кувалдой. Она заработала себе репутацию – никто не усомнился бы, что все именно так.

– Император, – предостерегающе произнесла она, – считает, что этим надо заниматься подальше от дворца. Мы же, в конце концов, пытаемся поощрять дух независимого предпринимательства.

Шанта хмыкнул.

– С этим, поверь мне, не будет никаких проблем. Проблемы возникнут с тем, как не дать этому самому независимому духу разлететься в полдюжины разных направлений одновременно, обгоняя ветер, да еще с разорванными парусами.

– Рингил?

Он изучал ногти.

– Думаю, я смогу их обуздать. Они же кучка торгашей, верно?

– Теперь – да. – В голосе Шанты слышались отголоски юмора. – Но кое-кто пришел в торговлю непростым путем. Шенданак поначалу резал глотки путешественникам на перевале Дхашара и продавал их скакунов с аукциона. Заполучил имперский контракт на поставку лошадей как раз вовремя, чтобы избежать виселицы. В глубине души он по-прежнему в большей степени маджакский бандит, чем имперский гражданин.

– Ну, с такими я справляюсь неплохо. – Рингил подмигнул Арчет. – А как Драконья Погибель поживает в цивилизованном мире?

– С ним все хорошо, – подытожила Арчет. – Но в последнее время он какой-то дерганый.

– Не могу дождаться встречи со старым негодяем.

– Возможно, для этого тебе придется перебраться через парочку гаремных стен. – Арчет знала, что сказанное прозвучало сварливо, но ничего не могла с собой поделать. Она не выспалась, страдала без кринзанца и Ишгрим – все навалилось разом. И она видела, как Эгар смотрел на Ишгрим, пару раз ловила его на этом. – У него по-прежнему главный интерес в жизни – потрахаться. Он, скорее всего, разбил лагерь на холме поблизости от особняка подруги.

Шанта любезно подождал, пока они закончат сплетничать.

– Еще у вас могут возникнуть проблемы с Капталом и Тандом. С Тандом – потому что он презирает Шенданака, а с Капталом – потому что он тоже начинал на дне общества и не распрощался с ним до конца. Он взбесится, оказавшись в одной комнате с аристократами вроде Грал и Ньянара.

Рингил пожал плечами.

– Я такое уже видел: простолюдины презирают аристократов, аристократы презирают простолюдинов. Звучит не хуже, чем любой другой отряд, которым мне доводилось командовать.

– Да, мой господин Эскиат, но осмелюсь напомнить, что ты командовал солдатами – людьми, которые понимают строгость и дисциплину воинской службы.

Он вспомнил отряд наемников, которыми командовал, а затем бросил в окрестностях Хинериона. Спрятал улыбку. Морской инженер, при всей его очевидной мудрости в других областях, явно не имел ни малейшего понятия о людях, посвятивших себя войне.

– Солдаты бывают разные, господин Шанта. – Улыбка все-таки вырвалась наружу. – Я обуздал немало непокорных ублюдков и выжил, чтобы об этом рассказать. Ваши аристократы будут в безопасности в моей тени.

– Как раз аристократы меня и тревожат, Гил. – Арчет бросила на него предостерегающий взгляд: «Не борзей». – Людей вроде Шенданака и Каптала можно подчинить – они понимают чужую волю, знают толк в лидерстве. А вот с шестью веками тщательного отбора и растущих привилегий справиться потруднее.

– Что ж, – Рингил напустил на себя придворно-высокомерный вид, и вышло замечательно. – Осмелюсь напомнить, моя госпожа, что у меня тоже благородная родословная.

На этот раз Махмаль Шанта усмехнулся.

– Я в этом не сомневаюсь, мой господин. Но, боюсь, дворянский титул, полученный на севере, здесь не воспримут так же, как дарованный императором.

– По материнской линии, – сказал Рингил, продолжая играть роль рассерженного аристократа, – я веду свой род напрямую от самых благородных, э-э, беженцев из Империи.

Ответом стала неожиданная тишина.

Шанта взглянул на Арчет. Она пожала плечами.

– Ну да. Видимо, они были изгнаны во время Ашнальской схизмы, как многие другие.

– Да. Я… думал… – Морской инженер повернулся к Рингилу и восторженно пригляделся. – Что-то в вашем лице… скулы, форма носа… да, конечно, в этом все дело. Конечно. И цвет кожи… идеально!

Рингил ответил слабой улыбкой. С его точки зрения, происходящее сильно смахивало на оценку товара на рынке рабов. Но он заметил, как Арчет покачала головой, и изо всех сих постарался не подпустить стали в голосе.

– Рад заслужить ваше одобрение, господин Шанта. Что ж, раз мое лицо вам так понравилось, вероятно, мне не придется разбивать лица другим аристократам, чтобы добиться от них поддержки.

– О, не вопрос. – Шанта сдавленно фыркнул, потирая узловатые старые руки, словно намыливая их. Он, похоже, не заметил внезапного раздражения в голосе Рингила. – Не переживайте, господин Эскиат, мы состряпаем из этого отличную историю, да-да, отличную. В Ашнальские годы рушились целые династии. Мы можем закачать в ваши вены столько ихельтетской знатной крови, сколько захотим. Сами увидите. Не успеем мы закончить, как Грал и Ньянар уткнутся лбом в пол.

Рингил переглянулся с Арчет. Улыбнулся – на этот раз искренне. Было просто невозможно не поддаться энтузиазму старика.

– Рад это слышать. И когда вы хотите познакомить меня с этими милостивыми господами и дамой?

Шанта немного подумал.

– Лучше немного отложить представление. Я хочу всерьез обдумать, какую родословную мы вам припишем, прежде чем начнется заварушка.

– Да и твой тетаннский надо бы довести до ума, – без обиняков заявила Арчет.

– В то же время, я считаю, нам не следует откладывать предварительные встречи. В Демлашаранском мятеже наблюдается затишье, северные провинции стабильны – по крайней мере пока, – а отношения с восточным соседом, Шактуром, теплые. Но все может измениться, и раньше, чем кто-либо из нас ожидает. Твой Кормчий выбрал благоприятный момент для прибытия, Арчет, и я думаю, надо этим воспользоваться.

– Значит, нам понадобится Ракан – по крайней мере, для начала.

Рингил моргнул. Ракан?

– Подозреваю, – задумчиво произнес Шанта, – что в Ракане ты будешь нуждаться всегда, несмотря на нашего друга. Трон Вековечный представляет императора символически и фактически. Они поклялись ему служить. Не думаю, что его светлейшее величество благосклонно отнесется к их исключению из предприятия.

– Я тоже поклялась ему служить.

– Хм.

Рингил почувствовал между этими двумя нечто, чем они еще не удосужились поделиться с ним. Он прочистил горло.

– Этот Ракан. Он как-то связан со стариной Файлехом?

Арчет рассеянно кивнула.

– Это его младший брат. Повысили после гибели Файлеха. Он должен командовать гвардейцами в экспедиции, но Махмаль не думает, что он справится.

– Он не справится, – мрачно сообщил Шанта.

– Ну да, понятно – если это так, Махмаль, я не вижу, как действовать дальше, – в голосе Арчет читалось растущее раздражение. Еще Рингил будто уловил невысказанное «сегодня я без крина» в ее интонациях. – Если мы попытаемся начать так рано, как ты хочешь, все быстро превратится в бардак.

– Это цена, которую придется…

– Ага, только выходит дороже, чем ты…

– Арчет, оно того…

– Да это же гребаная загад…

Рингил громко откашлялся. Оба заткнулись и уставились на него. Он снова попробовал улыбнуться. М-да, не помешает отработать это дело как следует, пока есть время.

– Все замечательно, – сказал он. – Вот как обстоят дела. Замечательно.

## Глава тридцатая

Они расплатились с лодочником в Гавани Пророка. Шкуру реки испятнал свет Ленты, с поднятых весел капала вода. Монеты, отсчитанные в мозолистую ладонь, звякнули и тускло блеснули. Разобравшись с оплатой, лодочник немедленно и без единого слова отчалил – он, судя по виду, все еще пребывал в дурном настроении. Они проследили за тем, как речная мгла поглотила его, а затем осторожно поднялись по зеленоватым скользким каменным ступенькам гавани. Наверху располагался торговый квартал, пустынный в предрассветных сумерках: лавки и склады, аукционные залы и конюшни закрыты; то тут, то там мелькнет фонарь сторожа, но в остальном никаких признаков жизни. Они проскользнули в лабиринт темных улиц и ушли.

Никто их не преследовал.

«По крайней мере, ты никого не заметил».

Эгар ничего не сказал остальным, но внутри у него от беспокойства будто ворочалась змея. Год назад в Эннишмине они сбежали от двенд, и он видел, как по берегам реки синим пламенем мерцали преследующие их разведчики, молча наблюдая за проплывающей мимо лодкой. Большую часть пути вниз по течению от Афа’марага он провел, высматривая то же самое, но ничего не увидел. Означало ли это, что они в безопасности? Драконья Погибель не имел ни малейшего понятия.

Он поймал себя на сожалении, что рядом нет Рингила. Он скучал по той язвительной и себялюбивой манере, в которой этот педик анализировал собственные поступки, и по его книжному остроумию.

Гил бы знал, как поступить.

Он встряхнулся. «Ну же, Драконья Погибель. Мало того, что теперь ты позволяешь Имране почти все время думать за себя. Теперь еще понадобился гребаный педик, чтобы с этим делом разобраться? В следующий раз, того и гляди, попросишь, чтобы он тебя раздел».

Он сделал над собой усилие. Если Пашла Менкарак якшается с двендами, думая, что вступил в святое общение с ангелами, Эгара подмывало пустить все на самотек. Он немало заплатил бы за удовольствие поглядеть на рожу Менкарака в тот момент, когда «ангелы» сбросят чары, которыми себя окутали, и покажут истинную суть. Может, они ринутся по коридорам Цитадели и каждому гребаному надзирателю в ее стенах оторвут руки и ноги. Может, насадят все жреческие башки еще живыми на пни, как сделали со своими жертвами в Эннишмине.

(Увиденное на болотах время от времени становилось причиной ночных кошмаров Эгара.)

Право слово, тяжело переживать из-за такого исхода. И он точно заставит Цитадель оставить Арчет в покое.

Они отыскали открытую таверну: на столах слабо мерцали свечи, утопая в собственном размягчившемся воске, из клиентов осталось несколько сонных пьяниц, а в углу пара шлюх с сутенером подсчитывали выручку за ночь. Харат отправился к барной стойке, чтобы заказать всем по кружке вина с пряностями, а Эгар устроился за пустым столом напротив девушки и вперил в нее пристальный взгляд, как на проблему, которую следовало решить.

Собственно, ею она и была.

– У тебя кровь идет, – тихо проговорила девушка.

Это было напоминание, в котором он не нуждался. Рана на бедре при каждом шаге пульсировала, но кровотечение будто остановилось, пока они плыли вниз по течению. Другие раны были поверхностными – борозды и царапины, не хуже тех, какие могла бы оставить коварная шлюха, попытавшаяся ограбить клиента. В памяти всплыла старая пословица: «Чем меньше внимания уделишь ране, тем быстрее она заживет».

– Привык, – проворчал он. – Что мне с тобой делать, девочка?

– Все, что захочешь, – ответила она тем же тихим, невыразительным голосом. – Теперь я твоя.

– Ага, – он потер глаза. – Точно.

Очевидным выходом было взять ее к Арчет. Но…

Появился Харат с вином, уже еле теплым. Некоторое время они сидели молча, потягивая выпивку, обхватив ладонями почти остывшие кружки. Вскоре подошла служанка и поставила на стол тарелку с нарезанной вяленой рыбой. Харат набросился на еду.

– Так что ты собираешься с нею делать? – спросил он, будто девушка не сидела рядом.

– Это не твоя забота. А вот что надо сделать тебе, так это вернуться в свою комнату, заплатить аренду и не высовываться. Я через пару дней приду с остальными твоими деньгами.

– Переживаешь из-за этих демонов, да?

– Нет.

Харат, не переставая жевать, задумчиво кивнул.

– Переживаешь, что они нас выследят?

– Ты глухой?! Я же сказал, нет. Не переживаю.

Ишлинак дернул подбородком.

– Сказал, но что-то непохоже.

Эгар набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Посмотрел на тыльную сторону своих ладоней. На левой была глубокая царапина, которую он раньше не замечал.

«Отлично…»

– Ну ладно. Это серьезное дерьмо, – наконец признался он не только ишлинаку, но и самому себе. – Цитадель играется с вещами, в которых не смыслит ни хрена. Да и я в них не смыслю. Но этим занимаются черные шаманы. Это ночная магия.

– Да что ты говоришь?! – прошипел юноша и перегнулся через стол. – Трупы – моей гребаной родни, скаранак – восставшие из мертвых после того, как мы их прикончили! Безликие воины, окутанные молниями! Ночная магия, значит? А ты уверен?

– Говори тише.

Обвиняющий палец ткнулся ему в лицо.

– Ты обещал, что мы не будем убивать моих…

Эгар схватил Харата за запястье и с грохотом прижал руку к столу.

– Я кому сказал, мать твою, говори тише.

Они уставились друг другу в глаза, и Эгар напряг предплечье, когда юноша попытался высвободить руку. Борьба длилась и длилась, изнуренные предшествующим сражением мышцы ныли. Он держался. «Делай вид, что тебе легко. Блефуй». Он чуть наклонил голову, словно задавая вопрос. Не отвел взгляд. Незаметно наклонился и сильнее прижал руку ишлинака. Харат еще разок дернулся и сдался, попытался отпрянуть. Эгар выждал еще пару секунд для гарантии, а потом разжал хватку.

– Тебе заплатили, маджак. – Он говорил медленно, ровным тоном, пряча в паузах между словами то, как сильно ему надо отдышаться. – Иногда все идет не по плану. Уж этому ты должен был научиться в Демлашаране.

Харат в ответ бросил на него угрюмый взгляд.

– Они были моими друзьями.

– Да что ты? Насколько помню, когда я пришел к тебе, ты решил, что эти так называемые друзья подослали меня с убийством. Забыл?

– Ты сказал…

– Я знаю, что я сказал. Я понятия не имел, что мы там найдем. Теперь битва закончена, ты живой, и твой кошель полон. Неплохой итог для наемника. Так что захлопни пасть и дай мне подумать.

Тишина. Они сидели молча, позволяя ему думать.

Итак, очевидным выходом было взять ее к Арчет.

Точно.

Однако Цитадель теперь будет наблюдать за домом Арчет усерднее прежнего, к тому же незаметно.

«Пару дней назад, возможно, ты провел бы ее незаметно мимо старого кордона, и никто не понял бы, что случилось. Но это было до того, как ты решил ради забавы переломать кости и начистить рыло кой-кому. Теперь они расставят по бульвару шпионов в нищенских лохмотьях и, вероятно, соглядатаев с подзорными трубами в верхних комнатах через улицу. Поди разбери, кто и откуда следит.

Отличная работа, Драконья Погибель».

Он скривился.

«Ну, можно все равно попробовать – закутать ее с ног до головы. Не то чтобы здесь это кого-то удивило».

Но, едва придумав такой план, Эгар сразу понял: шансов нет. Цитадель будет искать любые пути опозорить Арчет, а про ее вкусы шептались повсюду. Прибытие еще одной женщины, как бы она ни была одета, лишь разожжет пламя сплетен. Они точно дойдут до Менкарака, и если надзиратель соединит одно с другим – маджакского наемника, загадочную женщину и двенду с ранами от копья-посоха, да исчезнувшую рабыню из Афа’марага…

Нет. Про дом Арчет придется забыть.

«Но ведь можно…»

Эгар бросил на молодого человека взгляд и увидел, как тот пускает слюни на девушку, словно уличный пес, перед которым поставили миску свежих потрохов. Отбросил идею, не дав ей толком сформироваться. Он не был уверен, что ишлинак не ввяжется в неприятности сам в ближайшие дни, что уж говорить про чью-то безопасность. Харат, с набитым кошельком и раздутым после их приключений и благополучного бегства самомнением…

В лучшем случае он возьмет ее силой – дескать, такова плата за услугу. Может, вынудит ее с криками убежать прочь по улице. В худшем, будет таскать по всем пивным в городе, демонстрируя другим наемникам и рассказывая байки за пивом.

«Забудь об этом, Драконья Погибель. Идея еще хуже, чем дом Арчет».

На мгновение он задумался о Дархане, может, о каком-то товарище Дархана из Объединенных иррегулярных войск…

«Не упирай слишком сильно на то, что мы одного роду-племени».

Слова его старого наставника, прозвучавшие под утренний грохот тренировки с копьями. Эгар вспомнил, какой у Молота был изучающий взгляд.

«Ты идиот, Драконья Погибель, вот что я пытаюсь сказать. Ты и твои понятия о преданности… В один прекрасный день они тебя погубят».

Он вдруг понял – и от этого ощутил озноб, – что на самом деле больше не знает Дархана, и, вероятно, никогда не знал этого человека, потому что сам давным-давно, целую жизнь назад, назначил его на роль сурового старшего брата, когда явился в этот город желторотым простофилей.

«Ты отсутствовал слишком долго, Драконья Погибель. – Он знал, что это правда – чувствовал истину, безжалостную и глубокую, как лезвие топора, дошедшее до кости. – Времена меняются, и люди вместе с ними. Это не тот город, который ты помнишь.

Ты здесь совсем один».

Внезапно доверить Дархану девушку вместе со всей историей показалось не очень хорошей идеей.


Значит, остался всего один вариант.


Он отправил Харата домой. «Сиди тихо, жди вестей». Сомневался, что молодой человек продержится больше, чем пару дней, но, возможно, этого хватит.

– Что ты теперь со мной сделаешь? – спросила девушка, когда дверь таверны захлопнулась позади ишлинака.

– Отведу к другу, – ответил Эгар.

Снаружи ночь уже посветлела, сделалась серой, но до рассвета оставалось пару часов, а улицы были пусты, как и прежде. Эгар постоял немного, проверяя, нет ли нежеланных свидетелей в дверях и окнах. Никого не увидел и знаком велел девушке выходить. Она прихрамывала, берегла левую ногу. Он впервые после побега из храма заметил, что она босиком, и ее ступни все еще в речной грязи. Трудно понять, была ли там кровь. Заметив, куда он смотрит, она сжала губы. В ее глазах опять мелькнула паника.

– Все в порядке, – проговорила она дрожащим голосом. – Я могу идти, я в порядке.

– Как тебя зовут? – мягко спросил он.

– Меня называют Нил.

– Славно. – Он взглянул на небо. – Послушай, Нил, нам надо спешить. Я хочу увести тебя с улиц до рассвета. Последний рывок, просто не отставай от меня. Сможешь?

Она напряженно кивнула.

– Тогда пойдем.

Они шли по пологим улицам вверх, к дворцовому кварталу, и, несмотря на хромоту, Нил сдержала слово. Она не отставала, в отличие от некоторых имперских новобранцев, с которыми ему приходилось иметь дело в прошлом. Эгар почувствовал, как напряжение в нем ослабевает, по мере того как они поднимаются. С приближением к вершине холма, окрестности становились все более благоприятными и шансы нарваться на неприятности падали. Здесь, наверху, патрули правоохранителей встречались часто и были вымуштрованы, не вымогали взятки или одолжения. Граждане и рабы занимались своими делами с уверенным видом. А если где-то рядом и рыскали преступники, они наверняка были умны и действовали согласно тщательно продуманным планам, которые не подразумевали случайных уличных ссор.

В общем, любой, кого они могли встретить на этих безукоризненно ухоженных широких улицах, имел дела поважнее, чем таращиться или как-то иначе связываться с идущим мимо маджакским наемником и его наложницей.

Итак, они взошли на Портовый холм без приключений. Добрались до особняка с мозаичным куполом, увидев не более полдюжины спешащих слуг и парочку нищих ветеранов, которые ошивались у чьих-то дверей – каким-то образом их не прогнали с холма минувшей ночью. Они отыскали вход для слуг, и Эгар промедлил совсем чуть-чуть, чтобы избавиться от последних смутных опасений.

Затем он поднял руку и потянул за шнурок колокольчика.

Раздался мелодичный перезвон. Они долго ждали, пока за стеной раздавались голоса и звуки шагов. Драконья Погибель ощутил желание разогнаться, отступив на пару белых ступеней, схватиться за черные железные шипы наверху и перемахнуть через стену, забыв про раны. Это было бы не в первый раз, но, учитывая обстоятельства…

Он ждал.

В конце концов на высоте человеческого роста в темной деревянной обшивке двери открылось узкое окошко. За ним показались чьи-то глаза.

– Да?

– Бринаг?

– Занят в подвале. И мы никому не платим до конца месяца, так что, если ты пришел за расчетом, забудь. Чего надо?

Эгар мрачно улыбнулся в ответ на бдительный взгляд.

– Мне надо, чтобы ты сказал Бринагу: Эгар Драконья Погибель ждет снаружи, и лучше бы ему открыть дверь, прежде чем я ее вышибу.

Потрясенная пауза. Пара ударов сердца.

– Э-э-э… да, мой господин. Да, конечно… Есть главные ворота, мой господин. Если бы вы только…

– Просто ступай и приведи его.

– Слушаюсь, господин.

Раб поспешил прочь, забыв закрыть окошко перед уходом. Эгар взглянул на Нил: девушка еле стояла на ногах.

– Уже скоро, – пробормотал он.

Прибежал Бринаг, бросил взгляд на Эгара через окошко и отпер дверь. Провел их внутрь, прикрывая свечу одной рукой. Проверил улицу и снова закрыл дверь, прижался к ней спиной. Откашлялся с манерной деликатностью евнуха.

– Мой господин, сейчас не самое подходящее время для визита. Как вы, несомненно, знаете…

– Он сейчас дома?

– Нет, господин.

– А она?

Бринаг вздохнул.

– Да, господин.

– Как я и думал. Тогда тебе лучше отвести меня к ней.

– Ладно, – проговорил евнух и бросил холодный взгляд на Нил. – А это?..

– Подарок, – коротко ответил Эгар. – Брин, мы теряем время.

В отблесках пламени свечи на лице евнуха читалось, что это наименьшая из их проблем. Но он больше ничего не сказал, провел их через декоративный сад с травами и по красивой железной винтовой лестнице на кухню. Через комнаты с высокими потолками, вверх по ступенькам и дальше, по коридорам верхних уровней, со вкусом украшенным гобеленами и коврами, к крылу дома, обращенному к морю. По пути Бринаг коротко кивал рабам и слугам и в какой-то момент обменял свою свечу на лампу.

– Если об этом визите станет известно, – пробормотал он, – тогда…

– Тогда окажется, что я перелез через стену. Еще один маджакский разоритель гаремов, и ты об этом ничегошеньки не знаешь. Все как обычно. Ты можешь доверять этим людям?

– В том смысле, в каком никто из них не хочет оказаться забитым до полусмерти, – кисло ответил Бринаг. – Наверное, этого хватит.

Он повел их в главную спальню. Никаких сюрпризов – Имрана и в лучшие времена не бывала ранней пташкой, а до рассвета оставалось немало времени. Еще в таверне Эгар готов был поставить весь свой кошель на то, что найдет ее в этой комнате. По поводу местонахождения рыцаря-командора Сарила Ашанта он не был так уверен, но знал об их отношениях достаточно, чтобы плюнуть и понадеяться, что он не застанет Ашанта за выполнением супружеского долга. Нельзя сказать, чтобы это был самый большой риск, на который он пошел за всю свою жизнь.

Бринаг виновато постучался в двери спальни, вскинул руку, прося о тишине, подождал, постучался еще раз. Подождал немного. Постучал громче.

Изнутри донесся приглушенный залп ругательств, переходящих в стоны. Евнух бросил мрачный взгляд на Эгара. Приоткрыл одну створку и сунулся в щель. Извернулся и поднял палец запрещающим жестом.

– Ждите тут.

Дверь захлопнулась, оставив их в темноте. Внутри зазвучали неразборчивые голоса: сперва Бринаговский, потом женский – сонный, но с каждым словом делающийся бодрее. Эгар поморщился. Затем разговор прекратился, словно оборванный всплеском сердитого недоверия. После долгой паузы бормотание раздалось опять. Брин снова подошел к двери. Открыл ее, выскользнул в коридор. С каменным лицом окинул их обоих взглядом.

– Госпожа Имрана примет вас, – сказал евнух. – Пожалуйста, входите.

Когда они вошли, она как раз встала с кровати и куталась в льняной халат. Госпожа Имрана Немалдат Амдариан: длинные черные волосы, в миловидном беспорядке обрамляющие лицо с четко очерченными скулами – суровое лицо, даже в дружелюбном свете ламп, которые Бринаг зажег, прежде чем выйти. Требовалось вмешательство косметики, которую она позже нанесет слой за слоем, чтобы смягчить властность этого лица, придать ему женственность и сделать, как думалось Эгару, более сообразным тому, какой она была от шеи вниз. Имрана, по ихельтетским меркам, выглядела чувственной вопреки зрелым годам: складки халата обрисовывали большие и тяжелые груди и крутой изгиб бедер, пока она шла к нему босая по выложенному плиткой полу, и это в сочетании с гневом, алыми пятнами пометившим ее скулы, пробудило в Драконьей Погибели – ох! – такое сильное желание, что…

– Эгар, ты совсем рехнулся?! – Ругательство, слетевшее с ее изысканных губ, было подлинным лакомством. Как обычно, один лишь голос – вежливый, гортанный голос придворной дамы, произносящий слова, подобающие скаранакской доярке, – заставил его затвердеть. – Ебанулся, да?! Вот так сюда заявиться?

– Имрана, послушай…

– Я же сказала, две недели! Неужели так трудно запомнить, тупорылый маджак? Он все еще здесь, в сраном отпуске!

– Но не в этой постели, – ответил Эгар, уязвленный эпитетом «маджак». Она раньше никогда его не использовала за пределами постельных игр. – Ему не потребовалось много времени, чтобы разобраться с супружескими обязанностями и заняться чем-то еще, верно? Как думаешь, какой бордель на этот раз?

Это остановило Имрану не хуже пощечины. Она вдохнула настолько глубоко, что он увидел, как сжались красивые аристократические ноздри. Чуть плотнее завернулась в халат, будто в комнате вдруг стало холодно. Ее голос стал равнодушным и спокойным.

– Понятия не имею, Эгар. Ни малейшего. По правде говоря, он наверняка с одной из своих любовниц – насытился бордельной плотью во время кампании. – Она одарила его слабой мрачной улыбкой. – Итак. Мы оба должны быть шокированы тем, что произносим все это вслух?

– Я бы сюда не пришел, будь у меня выбор.

Имрана взглянула на девушку.

– Да что ты? Разумеется, в этом городе негде отыскать другое место, чтобы порезвиться в постели втроем.

– Я не…

– А как насчет твоей красивой чернокожей патронши? Говорят, ей такое нравится – может, уговоришь ее на…

– Да заткнись ты наконец, женщина! Я пришел не для того, чтобы тебя выебать!!!

Отголоски его крика пробежали по комнате и затерялись в тяжелых черных шторах и дорогих драпировках. Имрана уставилась на него. Переведя дух, Эгар осознал, что незапланированная встреча обнажила ее сложившееся мнение о нем – оно-то и ранило. Оно, словно пьяный головорез на рынке пряностей, пронеслось через его упорядоченные воспоминания, раскидывая и топча ряды кувшинов и горшочков, искусно открытые, приятно пахнущие мешки. Рыгая и сквернословя, шатаясь туда-сюда, перебило и разлило все, что попалось на пути. Все, что Эгар ценил, вдруг вывернулось наизнанку в его мыслях, и он мог лишь наблюдать, как это происходит, будто следил за ограблением какого-нибудь симпатичного городка на склоне холма. Тупорылый и грубоватый варвар с большим членом – это все, кем он для нее когда-то был? Или просто годы отдалили их друг от друга? Неужели с течением времени, старея, они оба изменились, стали холоднее и отчужденнее, погрузились в собственные дела и лишь в отчаянии хватались за то, что осталось? Он окидывал мысленным взглядом минувшее, пытался вспомнить. Не смог. Понял, что и не хочет.

Раны заныли. Он внезапно ощутил себя стариком.

Возможно, Имрана почувствовала то же самое. Возможно, прочитала по его лицу, какой сильный удар нанесла. Она вернулась и села на край кровати. Неосознанная элегантность линий ее ног, а также рук, раскинутых в стороны и упирающихся в матрас, взгляд искоса и то, как ее волосы рассыпались, скрывая лицо… Она взяла концы пояса от халата и поиграла с ними. Подняла глаза, улыбаясь по-новому, и эта улыбка была словно нож, вонзенный ему в грудь.

– Но ты почти выебал меня, Эг, – тихо сказала она. – Заявившись сюда вот так.

– Ну, план был не таков, – проворчал он.

– Возможно. И прости меня за крики, Эгар, но ты должен понять. У нас с Сарилом есть уговор. Я не обращаю внимания на его проделки, а он либо искренне верит, что я чиста, либо ему все равно – главное, чтобы со стороны все выглядело именно так. Все происходит цивилизованно. А ты…

– Я не цивилизованный. Ага, понял.

– Я не это хотела сказать. – Она опять бросила взгляд на Нил и будто впервые за все время увидела девушку по-настоящему. На ее губах опять мелькнула улыбка, которую он не смог прочитать. – А она миленькая, Эг, но грязная. И еле держится на ногах. Где ты умудрился ее отыскать?

– Долгая история. – В его голосе еще раздавались рычащие нотки. – Если ты вообще хочешь ее услышать.

– Конечно, хочу. Послушай, я прикажу привести ее в порядок, и мы поговорим. Сойдет?

Все равно что наблюдать, как рыцарь облачается в доспех, готовясь к битве. Части знакомой ему Имраны одна за другой занимали положенные места. Она встала, подошла к сонетке у изголовья кровати, резко дернула. Одна рука взлетела к волосам и заправила темную волну за ухо – жест был почти нервный. Теперь он увидел, что в крашеной шевелюре мелькают тонкие серые и белые пряди, словно проводки в кириатской машине. Она повернула к нему голову.

– Знаешь, Эг, все эти годы… Если тебе и впрямь хотелось попробовать любовь втроем, надо было просто попросить.


Он сомневался, поверила ли она, сомневался, что запутанный рассказ получился достаточно ясным и осмысленным для ее ушей. Но после того как Бринаг увел Нил мыться, Имрана, по крайней мере, согласилась его выслушать. И, кажется, когда он показал свои раны, на ее лице отразилась неподдельная боль.

– Я думала, мы покончили со всем этим, ты и я, – пробормотала она, стоя перед ним на коленях у кровати и осторожно прощупывая края пореза на бедре. Она порвала его штаны, чтобы лучше рассмотреть рану. Ашант не был ее первым мужем-рыцарем, и, как большинство ихельтетских знатных дам, она отлично разбиралась в искусстве ухода за супругом, вернувшимся из боя. – Я думала, ты приехал сюда, потому что, ну… вышел в отставку.

– Ага, я тоже так думал. – На самом деле ему такое и в голову не приходило. – Что я могу тебе сказать? Неприятности заскучали в одиночестве и опять пришли меня навестить.

Она бросила на него взгляд.

– Сдается мне, все наоборот.

Он хмыкнул. Особняк просыпался, отовсюду сквозь стены доносились голоса и звуки, которые издавали слуги, взявшиеся за обычные ранние дела. Но в спальне Имраны это казалось таким же далеким, как происходящее в других юртах по всему лагерю, ведь то, что на самом деле имело значение, находилось прямо перед ним в мягком свете ламп. Болезненный разлом, открывшийся между ними ранее, будто затянулся, но Эгар не знал, что его тревожит сильнее: это или разлом как таковой, ставший откровением. Он вздрогнул, когда она сильнее надавила на рану.

– Придется наложить швы. Я сама это сделаю, если пожелаешь.

– Да, хорошо. Вопрос остается без ответа, Имрана. Что мне с этим делать? Ты сможешь оставить девушку у себя хотя бы на время?

– Конечно. Кто ее заметит в доме такого размера? Но ты должен обо всем рассказать Арчет, сам знаешь. Нельзя воевать с Цитаделью в одиночку.

– Я же тебе сказал, мне нельзя приближаться к Арчет.

– Тогда пошли ей письмо. Я это легко устрою. Но ты не можешь тут оставаться, пока я буду занята, Эгар. Ты ведь это знаешь, да?

– Знаю, – мрачно ответил он.

– Тебе нужны деньги? Я могу…

– Не деньги, проблема в другом. Проблема в том, что я не понимаю, кому в этом гребаном городе можно доверять, а кому – нет.

Она пожала плечами.

– Добро пожаловать в мой мир. При дворе ты не…

Крики из коридора. Звуки борьбы.

Их глаза встретились на мгновение.

– Ты, визгливый кастрированный кусок дерьма! – раздался хриплый рев прямо за дверью. Что-то тяжело ударилось о стену. – Прикрываешь ее, да, гребаный полумуж?

На лице Имраны отразилась сильнейшая паника.

– Это он, вот дерьмо, это он! Он вернулся! Убирайся отсюда, Эг, уходи, ну, уходи же! Окно, давай…

Двери в комнату распахнулись вовнутрь.

Бринаг был первым – влетел спиной вперед, размахивая руками и безуспешно пытаясь сохранить равновесие. Упал на спину. Скорчился на ковре, обратив лицо к ним. Эгар увидел на одной щеке наливающийся алым след удара.

– Госпожа, мне очень жаль. Он явился без объявления…

Голос внезапно перешел на крик, когда рыцарь-командор Сарил Ашант возник позади евнуха и поношенным военным сапогом заехал ему в зад. Пинок был такой силы, что Бринага швырнуло вперед, и он распластался на полу. Ашант перешагнул через распростертое тело и небрежно пнул опять, в голову.

– Я объявляю о себе сам, мерин. – Аристократический голос, громкий и поучительный – Эгар уловил тон. Ихельтетский рыцарь был пьян или что-то вроде того, его кровь кипела. – В моем доме, у моей супруги я, мать твою, не нуждаюсь в объявлениях!

Он окинул жадным взглядом живописную сцену у кровати: его жена стояла на коленях перед маджаком, который расселся на его простынях. Сарил Ашант оскалил зубы в свирепой ухмылке.

– А может, и нуждаюсь. Похоже, господин Ханан, я должен вам сто элементалей и искренние извинения. Ваша правда, моя супруга все-таки шлюха. – Теперь в голосе Ашанта прятались нотки смертоносного веселья. – О нет, дорогая, не вставай. Не прерывай свое занятие. Ты только что спасла меня от дуэли ради защиты твоей чести. Верно, Ханан?

В комнату вошел второй незваный гость, приблизился к рыцарю-командору и встал справа от него. Те же полковые цвета, военный плащ и обманчиво элегантный придворный меч. Тот же красноречивый ореол профессионального убийцы, неотступный, как въевшийся запах дыма от погребального костра. Эгар вдруг отчаянно пожалел, что оставил ишлинакское копье-посох на полу храма в Афа’мараге.

– Как бы это меня ни огорчало, – мрачно проговорил Ханан, – вы правы, мой господин.

Имрана вскочила. Как ни странно, в этой комнате, внезапно переполнившейся военными, она казалась единственной, кто знал, что делать.

– Сарил, что значит это вторжение? – вопросила Имрана ледяным тоном. В домашнем халате она выглядела такой властной, что даже королева ведьм из легенды не сумела бы ее превзойти. – Как ты посмел врываться сюда со своим спутником, не предупредив, как положено? Мы что, в степях?!

Ашант вытаращил глаза на нее. Наступила долгая, полезная пауза, но потом чары растаяли.

– Шлюха! – заорал он, ткнув в нее дрожащим пальцем. – Грязная шлюха!

– О, не будь таким долбаным мудаком, – устало сказал Эгар и встал с кровати, выхватив свои ножи.

Он знал, что иначе погибнет. Два демлашаранских ветерана, благородного происхождения и воспитания, полные злобы и праведного гнева, к тому же закон на их стороне. Ихельтетские юристы разрешали любому мужчине, даже простолюдину, убить жену на месте, поймав ее на прелюбодеянии. Существовали кое-какие правовые ограничения в отношении того, что можно сделать с любовником, но большинство магистратов были склонны проявлять снисходительность к мужу, который увлекся. И если любовник был маджаком, а потерпевшая сторона – аристократом, который служит Империи, нося военную форму, что ж, не нужно быть судейским чиновником, чтобы понять, как все закончится…

Ашант потянулся за мечом, и Эгар ударил его всем телом, прижал и заблокировал руку, не давая обнажить оружие. Он повалил рыцаря на пол – маневр был рискованный, будь Ашант трезвым и более собранным, вряд ли такое сошло бы Драконьей Погибели с рук. Он уже поворачивался навстречу Ханану, когда услышал сбоку тихий скрежет стали, покидающей ножны. Из-за ран он двигался медленнее, и на повороте его нога подогнулась. Ханан, не рассчитав движение, рубанул выше, чем надо. Эгар ухватился за этот шанс, не стал восстанавливать равновесие и повалился вперед, яростно ткнул ножом в правой руке в носок сапога Ханана и пригвоздил противника к половицам.

Ханан взревел, но забыл про боль и попытался снова разрубить его мечом. Эгар уже катился прочь – «…оставь нож, Драконья Погибель!» Он врезался в Ашанта, который пытался встать. Они вцепились друг в друга и начали кататься по полу туда-сюда, а потом Эгар применил маджакский бойцовский трюк, высвободился и локтем, короткими яростными тычками, врезал Ашанту в горло – раз, два, яйца Уранна, как угомонить этого типа, три, и рыцарь-командор наконец обмяк, рухнул на ковер лицом вверх, задыхаясь.

«Вставай, Драконья Погибель, вставай…»

Потому что Ханан, оказавшийся крепким маленьким ублюдком, тем временем наклонился и вырвал нож из ступни с ревом, в котором в равных долях перемешались триумф и мучительная боль, и теперь хромал к противнику с мечом и кинжалом наготове.

Эгар перекатился, вскочил и оказался в нескольких дюймах от длинного клинка Ханана. Отпрыгнул как раз в тот момент, когда ихельтетский рыцарь сделал выпад. Лезвие опять пронеслось очень близко. Драконья Погибель снова отступил. Ханан свирепо ухмыльнулся ему, взмахнул гибким придворным мечом туда-сюда, рассекая воздух со звуком, похожим на рвущуюся ткань. Противник надвигался, мрачный и хромой.

– Ну, что теперь, степная мразь? – прохрипел он. – Теперь-то что?

Отступая, Эгар в мгновение ока оценил ситуацию: у него остался один нож, в левой руке, но был еще третий, спрятанный под нарядом грабителя, однако доставать его поздно. Чтобы убить Ханана, придется подобраться близко и порезаться о придворный меч, но…

Лежащий на полу Бринаг – кровь от пинка Ашанта запеклась в его волосах и испачкала лицо – отчаянно схватил рыцаря за лодыжку.

Ханан споткнулся, выругался, резко повернулся и вонзил меч в руку евнуха. Бринаг застонал, но не отпустил. Нож Эгара словно по волшебству перепрыгнул из одной ладони в другую, и Драконья Погибель, улучив момент, не тратя время на размышления, прыгнул…

Ханан заметил движение краем глаза, повернулся, неловко вскинул клинок в защитную позицию и сделал выпад. Эгар пригнулся, согнув свободную руку, и, когда меч прошел над его плечом, опустил ее на середину клинка – повернуть в локте, убрать прочь нежную плоть с внутренней стороны предплечья, давить костью, – резко надавил и шагнул вперед. Клинок попроще сломался бы, менее опытный солдат выпустил бы его из рук. Но Ханан держался, и меч, согнувшись, рассек Эгару предплечье, когда рыцарь в отчаянии попытался высвободить оружие.

Эгар заорал и вонзил нож под грудину со всей силы.

Ханан завизжал, как застрявшая в заборе свинья. По этому крику было ясно, что с ним кончено, но Эгар лишь придвинулся рывком ближе, обнимая мужчину, как любовницу. Всадил нож поглубже, повернул, дернул в сторону живота. Он смотрел ихельтетскому рыцарю прямо в глаза, вырезая из него жизнь.

– Ну что теперь, горожанин? – сплюнул он. – Теперь-то что?

Придворный меч со звоном выпал из руки Ханана, когда тот обмяк. Кровь и внутренности хлынули на руку Эгару, стоило вытащить нож.

Он недолго подержал безвольное тело Ханана другой рукой. Похлопал мертвого или умирающего рыцаря дружески по плечу, тяжело дыша, а потом отпустил.

Тишину нарушил плач.

Эгар рассеянно огляделся, осознавая, что бой закончен. Больше никаких незваных гостей – распахнутые двери спальни зияли, а за ними была лишь тьма. Имрана стояла на коленях рядом с мужем и рыдала, держа его голову в ладонях, а Сарил Ашант умирал, задыхаясь. Бринаг с трудом встал и подошел к Эгару, сжимая рану на руке от удара Ханана. Его лицо было перепуганной пестрой маской, покрытой красными потеками и пятнами крови из рассеченной кожи головы.

– Утро у вас началось с захватывающего гаремного приключения, мой господин, – язвительным тоном сказал евнух.

Эгар поднял и повернул свою левую руку, посмотрел на темное пятно свежей крови там, где лезвие Ханана рассекло плоть. Поморщился.

– Да уж, еле отбился.

Имрана, все еще стоя на полу, обратила к нему лицо в потеках слез.

– Ты убил его! Эг, твою мать, он умер, ты убил его!!!

Он развел руками, все еще держа в правой окровавленный нож. Что тут скажешь, право слово? На втором или третьем ударе по горлу Ашанта он почувствовал, как раздавил трахею, и понял, что убил рыцаря-командора. Жаль, что она так явно расстроилась. Лучше бы он этого не видел.

– Вам лучше убраться отсюда, – раздался рядом голос Бринага. – Почему-то мне кажется, что мы не сможем просто выкинуть этих двоих в старый колодец. На этот раз не выйдет.

– Да, – Эгар взглянул на евнуха. – Я твой должник, Брин. С тобой все будет в порядке?

– Мне отрезали яйца в пятнадцать, – невыразительным голосом ответил Бринаг. – Что еще плохого может случиться?

Эгар, которому доводилось видеть людей, изувеченных горцами с перевала Дхашара, и очаги, в которых Чешуйчатые жарили пленников, подумал, что у Бринага поразительно скудное воображение. Но сейчас и впрямь не было времени его просвещать. Драконья Погибель похлопал евнуха по плечу.

– Славный малый. Значит, позаботься о ней. Вали все на меня.

Бринаг ответил ему пристальным взглядом, потом кивнул.

– Эг? – Имрана вскочила, сердитыми движениями ладони вытерла слезы. – Эг, о чем ты говоришь? Что ты собираешься делать? Ты же не можешь просто…

Он вздохнул.

– Имрана, твоих рабов отправят на допрос и узнают, что я тут был. И ты сама сказала, что наша связь – секрет, известный всем и каждому в придворных кругах. Ханан, конечно, был в курсе, раз заявил об этом Сарилу перед неизвестно сколькими благородными свидетелями. Тебе придется повесить случившееся на меня.

Она уставилась на него.

– Нет.

– Не будь идиоткой, женщина. Или так, или мы сговорились убить твоего мужа, и за это тебя отправят на пыточное кресло. Хочешь, чтобы все так сложилось? Послушай… ты ведь меня бросила, верно? Снова влюбилась в супруга. Я ворвался сюда в ярости, чтобы изнасиловать тебя или что там еще делают маджакские степные бандиты, Ханан и Сарил прибыли как раз вовремя, чтобы остановить меня, но я убил их и убежал. Ты просто жертва глупой неосторожности, приведшей к непредвиденным последствиям. Этого хватит, верно? У тебя есть друзья при дворе, которые помогут?

Она оцепенело кивнула. Он попытался ее обнять, но от шока она все еще была как деревянная. Эгар удовлетворился тем, что провел шершавым пальцем по ее щеке, испещренной дорожками слез.

– Значит, так тому и быть, Имрана.

– Но они… они же станут охотиться за тобой.

Он фыркнул.

– Да, они попытаются. На меня охотились степные упыри и изголодавшиеся волки, Имрана. Думаю, с ихельтетской Городской стражей я как-нибудь разберусь.

В какой-то безумный миг ему захотелось снова оказаться в степи, под огромным ледяным небом, с копьем, топором и ножами под рукой, и чтобы не беспокоиться ни о чем, кроме стаи воющих голодных тварей на горизонте, опрометчиво решивших покуситься на его плоть.

Но вместо этого…

«Долбаный город».

Он еще раз кивнул Брину, снова посмотрел на Имрану.

Повернулся и направился туда, откуда пришел.

## Глава тридцать первая

Крики было слышно в двадцати ярдах по коридору, со всеми его альковами и колоннами. Рингил покосился на Арчет, когда они приблизились, и увидел, как у нее вытянулось лицо.

– Хуже, чем ты думала?

– Ага, – но потом она пожала плечами. – Нет, видимо, не хуже.

– Кучка гребаных торгашей, значит?

– Я кому сказал, сядьте!!! – крикнул за дверью кто-то в полный голос. Этот самый голос был молодой, неопытный, и командные нотки, невзирая на все старания, ему не давались. Рингил узнал Нойала Ракана. Он уже подслушивал молодого капитана Трона Вековечного и был вынужден согласиться с Шантой: юноша для этой работы не годился.

«А вот задница у него хороша».

Они подошли к двери. Постояли молча, глядя друг на друга. Внутри бушевала буря, и попытку Ракана положить конец препирательству уже смыло волнами бунта. Какой-то бас с сильным акцентом не оставил от приказов капитана камня на камне. В это же время другие ораторы, для которых тетаннский был родным языком, беспрепятственно соперничали за лидерство. Арчет посмотрела на Рингила и увидела холодную улыбку, которая едва тронула кривую линию рта.

– Итак, начнем, – сказал он.

Наклонился и, эффектно взмахнув рукавами, взялся за богато украшенные ручки двойных дверей. Резко повернул каждую и толкнул внутрь. Створки плавно повернулись, выпуская струю затхлого воздуха, разогретого людским теплом, и волну сердитых голосов:

– …долбаный хорист!!!

– Вот именно, вы…

– …позор! Позор!

– …я даже не собираюсь…

– Господа!

Арчет не показалось, что Рингил сильно повысил голос, но его звучание успокоило комнату, словно пение боевой трубы. В том, как все сборище застыло, повернув головы к двери и человеку, который только что вошел, было что-то почти комичное. Половина собравшихся уважаемых людей была на ногах у стола, яростно жестикулировала, а другая половина развалилась в креслах с видом надменного пренебрежения. Ракан, выглядевший осажденным со всех сторон, возглавлял собрание вместе еще с одним гвардейцем Трона Вековечного, таким же молодым, но в центре внимания находился Шенданак – огромный, широкоплечий и с возрастом отрастивший брюхо, которое болталось под одеянием, будто седельная сумка. Шенданак, который все еще носил шевелюру в узелках и железных талисманах юности, хотя это наследие бросил тридцать лет назад в тысяче миль от Ихельтета. Шенданак, который носил на лбу кривой шрам, словно это был царский венец, а крупные, исполосованные шрамами руки украшал грубо сработанными стальными и серебряными кольцами.

Шенданак заговорил первым. Он развернулся всем телом и заявил без обиняков:

– Это еще что за хер?

Рингил встретился с ним взглядом и перешел на маджакский.

– Хочешь поглядеть?

Шенданак растерялся, но лишь на пару секунд, и перешел на родной язык:

– Надо же… и у какого скаранакского педрилы ты этому научился?

Рингил позволил себе улыбнуться. Ничего не сказал.

Шенданак рассвирепел, выплюнул ругательство.

– Не смей на меня скалиться, мальчишка!

При виде новой стычки остальная часть комнаты погрузилась в тишину. Краем глаза Рингил заметил, как на лице Ракана отразилось явное облегчение, за которым последовала досада от того, каким образом власть над ситуацией уплыла из его рук. Через миг он собирался выпалить фразу, от которой вряд ли будет польза.

– Ну? – Взгляд Шенданака обещал Рингилу несвоевременную смерть и могилу.

Рингил продолжал улыбаться. Он чувствовал, как от шрама натянулась кожа на щеке, чувствовал, как драконий кинжал оттягивает рукав. Требовалось лишь мгновение, чтобы обнажить клинок, перепрыгнуть через стол и вскрыть непомерное брюхо, как мешок с просом, – и он разрешил Шенданаку прочитать это знание в своем спокойном, улыбчивом взгляде.

– Делитесь теплом очага и истиной сердца, – тихо процитировал трелейнский рыцарь. – Преломите хлеб и отведайте пищи под небом, что одно на всех… Или ты предпочитаешь что-то другое?

Казалось, в открытые двери позади него ворвался степной ветер. Связующая сила формальных фраз, холодное прикосновение обоюдоострого предложения. «В былые времена, – как-то раз сказал ему Эгар, – между нами и ишами все шло так, что эту хрень можно было услышать перед тем, как начнется заварушка, столь же часто, как и перед тем, как все садились поесть и делили друг с другом мясо. Ни один маджак, достаточно пожилой, чтобы помнить те времена, не похерит эти правила – разве что у него выхода не будет».

– Я серьезно, покоцаная морда. – На этот раз голос звучал медленнее и тише, потому что Шенданак, возможно, впервые за много лет столкнулся с чем-то, выходящим за привычные рамки. – Кто ты такой, мать твою?

Рингил по-прежнему смотрел маджаку в глаза.

– Тепло моего пламени, – негромко сказал он, – твое.

Все равно что соревноваться в борьбе на руках с неуклюжим, но самоуверенным парнем, который не понимает, как работают мышцы. Рингил почувствовал переломный момент: что-то поддалось и треснуло, будто дешевый металл. Он ощутил, как напряжение противника разом схлынуло, и невидимая рука борца опустилась.

– Как благодарный сородич, – с неохотой изрек Шенданак, – я занимаю свое место.

– Хорошо, – Рингил склонил голову и вежливым жестом указал на кресло, в котором Шенданаку полагалось сидеть. – Тогда почему бы тебе не присесть, брат. Будь спокоен, не спеши высказывать свои мысли, и мы разберемся с этими городскими обитателями, как подобает конным кочевникам – они забыли, что когда-то сами были таковыми.

– О чем вы двое болтаете? – сердито спросил толстощекий торговец, сидящий чуть дальше за столом.

Рингил не посмотрел на него – он в этом не нуждался. Сохраняя холодный, но воспитанный тон, он проговорил, опять по-тетаннски:

– Это не должно вас заботить, господин Каптал.

– Вот тут ты заблуждаешься, мой северный друг, – сказал сидевший рядом с Илмаром Капталом ихельтетец, не обладающий такими тяжелыми брылями. Менит Танд склонил вперед худой лик, обрамленный седой шевелюрой, и взмахнул рукой, указывая на всех собравшихся разом. – Что бы ни прозвучало в этой комнате, это касается нас всех. Мы – все до одного – собрались здесь, чтобы по доброй воле выступить гарантами предприятия, основанного на императорской хартии. Никто ничего не говорил о связях с повстанцами или наемниках из Лиги.

Шенданак фыркнул.

– А, так ты долбаный повстанец, да? Вот же болван.

– Я немного удивлен, что вмешательство наемников из Лиги вызывает у вас неудобство, господин Танд, – Рингил сделал еще пару шагов от порога к столу. Он овладел комнатой, будто Друг Воронов все еще висел у него на спине. – Разве вы не нанимаете таких людей в большом количестве, чтобы привозить своих рабов с севера?

Танд невесело улыбнулся в ответ.

– Нанимаю. И у многих акцент сильнее, чем у тебя, и тетаннский они знают хуже. Зато служат мне за деньги. А ты кому подчиняешься, друг мой?

Арчет кашлянула.

– Господа и дамы, позвольте представить вам сударя Рингила из дома Эскиат, что в Трелейне, некогда рыцаря-командора объединенной армии и героя победы в Виселичном Проломе.

Шепотки промчались вдоль стола, точно испуганные крысы. Рингил увидел, как Нойал Ракан напрягся и что-то пробормотал адъютанту. Отовсюду слышались слова «герой», «дракон» и «педик», произнесенные с вопросительной интонацией и примерно с равной частотой.

М-да, реноме принимает иной раз непредсказуемые позы, когда ты с ним трахаешься. К тому же он парень в лучшем случае непостоянный.

– Это то, кто он есть, кир-Арчет, – лаконично ответил Танд. – А я спросил, кому он подчиняется.

Арчет бросила на него невыразительный взгляд и выдержала паузу в несколько секунд, прежде чем сказать:

– Господин Рингил согласился стать проводником и капитаном северной экспедиции. Таким образом, он подчиняется мне и императорской хартии. Этого достаточно?

Через стол от Танда и Каптала Нетена Грал наморщила свой знаменитый лоб, бледный и гладкий – Рингилу сказали, кое-кто из придворных поэтов завуалированно воспел его в своих стихах, – и раздраженным жестом указала на Нойала Ракана.

– Насколько я поняла, госпожа Арчет, Трон Вековечный назначен командующим этой экспедицией и получил, скажем так, благословение и защиту императора в нашем предприятии. Что же, выходит, это не правда?

Рингил поднял руку к лицу и сделал, казалось, безобидный жест, погладив челюсть. Согласованный сигнал. Он почувствовал, как стоящая сбоку Арчет расслабилась.

– Уважаемая госпожа Грал, – сказал он. – Несомненно, здесь, в Ихельтете, благословение императора – вознаграждение дивной щедрости, о котором мечтает любой гражданин. Но на северо-западе от Тланмара к нему надо прибавить флорин из Лиги, чтобы купить соли ровно столько, сколько дадут за флорин.

Вслед за его словами воцарилась долгая и напряженная тишина. Рингил краем глаза наблюдал за капитаном Нойалом Раканом и увидел, как адъютант ощетинился от обиды, но сам Ракан оставался спокойным и бдительным.

Кто-то за столом прочистил горло.

– Некоторые, – осторожно проговорил Илмар Каптал, – назвали бы это оскорблением Блистающего трона.

Рингил пожал плечами.

– Некоторые назвали бы это истиной.

Опять тишина. Те взгляды, что не были устремлены на Рингила, метались по комнате, встречаясь друг с другом, ища союзников и снова убегая прочь.

А потом Менит Танд внезапно рассмеялся.

– Разумеется, он совершенно прав, – работорговец окинул взглядом собравшуюся компанию. – Разве нет? Да ладно вам, может, и не все там бывали, но разве кто-то из присутствующих не читал придворные донесения о северо-восточной пограничной провинции? Он совершенно прав, и более того – мы все об этом знаем, и сидим тут, размышляя на эту тему. Поэтому…

Он хлопнул в ладоши – резко, один раз. Коротко потер ладонями.

– …давайте мы просто поприветствуем нашего нового капитана и героя войны, как того требуют его ранг и подвиги, а затем приступим к серьезному планированию? Ибо кому как, а мне наскучило меряться членами вместо разумного обсуждения.


Конечно, времени уйдет больше. Он посеял семена, но надо подождать, пока они прорастут.

Императорский зов привел их всех на первую встречу, любопытство и обещание потенциального богатства помешали уйти, как и нежелание быть первым, кто дезертирует с корабля, – вдруг ненавистный соперник останется и получит славу и деньги в отсутствие конкурента? Мощная связующая сила для такой капризной компании, но в долгосрочной перспективе нестабильная и ненадежная. «Обстановка примерно столь же безопасная, как плавание у мыса Джерджис с его ветрами, – с кислым видом резюмировал Шанта. – Они в любой момент могут стихнуть, и в штиль мы не двинемся с места. Или внезапно изменить направление и швырнуть нас на скалы, прежде чем мы двинемся в путь. За штурвалом должен стоять кто-то очень хладнокровный».

Что ж, начало положено. Создать связь с Шенданаком, как чужак с чужаком, но скрыть ее, завуалировать, воспользовавшись языковым барьером. Протянуть руку дружбы Танду, этому умудренному опытом торговцу-путешественнику со связями на территории Лиги. Но при этом действовать так, чтобы он чувствовал смутную угрозу. Нейтрализовать соперничество между этими двумя просто: у них теперь есть Гил, вот пусть из-за него и тревожатся. А потом бросить вызов остальным – кто из них отважится пойти на конфликт, увидев, как двое самых горластых предпочли отступить? Заполировать все придворным обаянием и добавить воинской прямоты вместо дрожжей. Выковать единство из этой пестрой шайки с помощью тех же невысказанных угроз и обещаний, какие понадобились бы для любого отряда из всякой шушеры, которым доводилось командовать: «Теперь вы все – часть целого, и целое принадлежит мне; если вы его нарушите, бросите мне вызов. И очень об этом пожалеете».

Он с этой хренью справится и во сне.

А что касается прочего, его беспокоил Эгар.

«Имрана думает, он еще где-то в городе». У Арчет было маловато подробностей – ей, как и остальным, приходилось играть в догонялки. История о том, как Сарила Ашанта убили в собственной опочивальне, перевернула двор вверх тормашками, но у Имраны было достаточно связей, чтобы до минимума перекрыть хлещущий поток сведений. А долгие годы независимой жизни при дворе научили ее ловкому искусству никому не верить больше, чем это необходимо. Арчет добилась неохотного предложения поговорить и беседы в несколько минут, на протяжении которых Имрана в общих чертах описала последний визит Эгара.

«Появился на рассвете, приволок какую-то грязную девку – дескать, спас ее от жрецов-садистов и их злого колдовства…»

«Колдовство? Жрецы?»

«Ну да, я знаю, как это звучит. Но вы же в курсе, какой он, Арчет. Он действительно не видит разницы между северным шаманом с костью в носу и Откровением. Для него все – магия, причем злая. В глубине души он по-прежнему романтически настроенный неуклюжий громила, который приехал в этот город пятнадцать лет назад. У него в голове сплошные байки о героях, рассказываемые у костра, вечные узы и… – Имрана устало взмахнула рукой, указывая на городской пейзаж за окном. – Нет, правда, Арчет, кто теперь верит в такую ерунду?»

«Семья Сарила уже назначила награду за его голову?»

«Возможно, – слабая гримаса. – Они сейчас не рвутся со мной советоваться. Думаю, до сих пор решают, не попытаться ли усадить меня в пыточное кресло за случившееся».

– Кресло? – перебил Рингил тем вечером, когда Арчет пересказывала ему эту беседу. – Гребаное кресло?! Я думал, оно для изменников.

– И для женщин, цитирую, «уличенных в кознях против законного супруга», конец цитаты. Это очень старый закон, из той эпохи, когда Империя только зародилась. Раньше его применяли относительно любой разновидности прелюбодеяния, совершенного женщиной, но современные судьи обычно расценивают «козни» как посягательство на жизнь или собственность мужа. Так или иначе… – Она взяла свой кубок и осушила, но он успел заметить дрожь в ее руках. – …теперь у нас есть для изменников Палата разоблаченных секретов, а кресло ржавеет потихоньку.

– Точно. Ну ладно. – Он налил ей снова из фляги на столе. Дом был тихим и сонным, из западных окон лился розовый вечерний свет. – Значит, нет шансов, что ее туда усадят?

Арчет изучила новую порцию выпивки.

– Пару лет назад я бы сказала – нет, никаких. Но Демлашаран сотряс дворец до основания. Нынче военные фанфары звучат на каждом углу. А Сарил Ашант – подлинный герой войны… то есть был им.

Рингил хмыкнул.

– Как и я. И какая мне с этого прибыль, кроме шрамов?

– Для того, кто выбился из рядовых, почти никакой, – призналась Арчет. – Но если прибавить к этому знатную семью и богатство, появляется проблема. При дворе никто не хочет, чтобы его заподозрили в нехватке рвения по части поддержки наших славных имперских войск.

– Но у Имраны есть друзья при дворе, верно?

– У Имраны есть союзники. Это не одно и то же. И если Эгара не поймают, тогда начнут искать другого козла отпущения. – Ее губы скривились от отвращения. – Правосудие в этом городе выражается в видимом воздаянии – и в конечном итоге людей не заботит, кого оно настигнет, лишь бы отмщение свершилось.

– Совсем как у меня дома. Имрана действительно считает, что Эг не уехал?

– Судя по тому, что он говорил, так и есть.

Рингил потер подбородок.

– Странно.

– Даже не знаю, что тебе сказать… – Арчет развела руками. – Последние месяцы он вел себя странно. Особенно последнюю пару недель, после того как Ашант вернулся в город. Знаешь, возможно, он совершил ошибку, вернувшись сюда после стольких лет, проведенных в степи. Может, городская жизнь ему больше не подходит.

– Это не объясняет, почему он не уехал из города, – Рингил поднес свой стакан к свету и критически нахмурился, увидев цвет выпивки. – Во всяком случае, я думаю, больше всего Эгу не подходит, когда не удается потрахаться. И кто его может в этом винить? А?

Она проигнорировала его взгляд, проигнорировала шутку.

– Они натравили на него Городскую стражу в полную силу.

– Бедные стражники.

– Ох, не знаю, Гил. Эти ребята сильно изменились со времен войны. Сейчас в их рядах много демобилизованных ветеранов, настоящих крепких парней из тех, кто участвовал в походах и осадах. Они уже не такое посмешище, каким были когда-то. А Эг уже не так молод.

Рингил встал и подошел к одному из окон, за которыми полыхал закат. Вгляделся, будто мог рассмотреть в красноватом вечернем свете маджака, пристроившегося на какой-нибудь из черепичных крыш. Увидеть, как тот ухмыляется и машет ему, держа в другой руке копье-посох.

– Я поставлю на Драконью Погибель против чего угодно, что этот город может выслать против него, – задумчиво проговорил он. – Возможно, за исключением Монарших гонцов. И я не думаю, что Джирал будет тратить такие людские ресурсы, чтобы поймать еще одного степного кочевника, не сумевшего удержать член в штанах, верно?

Арчет поджала губы.

– Как сказать. У семьи Ашант есть кое-какой вес в дворцовых делах. И, как я уже сказала, этот тип был героем войны. Если Стража в ближайшее время не добьется хоть какого-то успеха, они могут потребовать жестких мер. Надавят посильнее – Джирал может и уступить.

– Ах, это ведь будет царственное величие Блистающего трона в действии, да? Несгибаемая воля его императорской блескучести?

– Светлости.

– Тебе не кажется, что для света это тускловато?

Она отмахнулась от вопроса, как от осы, которая ужалила столько раз, что еще один ничего не меняет.

– Послушай, я буду мешать отправке Монарших гонцов, как только смогу. Но Демлашаран расколол этот город надвое. Джирал соперничает с Цитаделью, и прямо сейчас ему нужна вся поддержка придворных.

– Как я понимаю, включая Ашантов и иже с ними.

Усталый кивок.

– Аристократы в основном встают на сторону трона, потому что до усрачки боятся религиозно озабоченной толпы, если та хлынет на улицы. Благодаря этому Джирал заполучил большую часть профессиональных военных, офицерский класс и всех, кто им предан. Кое-кто из Учителей Цитадели тоже с нами: они столковались со знатью и не хотят, чтобы кто-то раскачал их уютную лодочку. Но они и близко не составляют большинство, так что, если начнется серьезная заварушка, фронт не удержат. У нас там тысячи разозленных и набожных рядовых ветеранов, Гил. А по всей Империи – десятки тысяч. Все эти люди пошли на войну по приказу Цитадели, а потом вернулись и обнаружили, что дома все по-старому.

– Да, их можно понять, – он резко отвернулся от окна, будто принял какое-то решение. Снова подошел к столу. – Так что, они переходят к организованным действиям?

– По донесениям шпионов Джирала, еще нет. По крайней мере, не здесь. Но сражаться они умеют.

Виселичный Пролом мелькнул в его глазах, словно отблеск пламени.

– Это я знаю.

– Они выжили в войне с Чешуйчатыми и считают, что всему причиной Бог и Откровение, поэтому больше ничего не боятся по-настоящему. Вот что подпитывает пожар в Демлашаране. Такие люди – обиженные, верующие, которым нечего терять. И все может запросто повториться тут, в столице. Это новая Ашнальская схизма, она вот-вот случится. И у нас есть демагоги вроде Менкарака и его клики, которые воспользуются этим, чтобы все тут вскипело, если получится.

Рингил развернул стул и оседлал его. Положил руки на спинку и замер, погруженный в раздумья. Черный плащ собрался вокруг него на полу, словно лужа.

– А они не могут просто вывести Менкарака из игры? Прокрасться однажды ночью в его комнату и перерезать горло?

– Уже пытались. Джирал послал полдюжины лучших убийц Трона Вековечного в Цитадель именно с этой целью. Никто из них не вернулся.

Он вскинул бровь.

– Ничего не могут без посторонней помощи, да?

– Не смешно, Гил. Цитадель – это вулкан, готовый взорваться. Если позиция Джирала станет достаточно шаткой – например, если он не сумеет удовлетворить просьбу семьи демлашаранского военного героя, когда та к нему обратится, – то…

– Я понял, – вздохнул он. – Ладно, слушай сюда. Удерживай Монарших гонцов, сколько сможешь. Как только у меня появится возможность, я поброжу по городу – вдруг удастся выманить Драконью Погибель. Может, у нас еще есть время.

– А если нет?

Он одарил ее неприятной улыбкой.

– Тогда, чтобы добраться до Эгара, Монаршим гонцам сперва придется встретиться со мной.

## Глава тридцать вторая

Он покрасил волосы в черный цвет в купальне захудалого борделя сразу после рассвета. Вытащил талисманы. Подкупил шлюху, чьи краски одолжил, чтобы она забыла о его визите.

Это была кругленькая сумма по меркам заведения – несомненно больше, чем она заработала бы, потрахавшись с ним, – но выражение ее лица во время сделки почти не изменилось. Она попробовала монеты на зуб и без единого слова спрятала под грязные юбки, а потом указала дальше по коридору, где находилась купальня. По ее безразличному, одурманенному фландрейном взгляду и тому, как захлопнулась дверь комнаты для ебни, Эгар понял: забыть о нем – путь, который она для себя выбрала.

В остывающей купальне было тихо, и слабые пальчики рассвета, проникая из ряда высоких окон на покрытой слизью задней стене, тыкались наугад сквозь скудный пар. Он не увидел других клиентов – лишь услышал плеск и явно фальшивый смех из погруженного во тьму алькова. Он разыскал альков для себя, разделся до пояса и быстро взялся за дело. Продержал краску так долго, насколько осмелился, а потом откинул назад почерневшие волосы и выжал, как смог. На улице солнце позаботится об остальном. Пару раз промыл руки в бассейне для купания, стряхнул влагу и опять надел рубаху. Талисманы спрятал в карман. Потом отодвинул задвижку на одном из высоких окон и выбрался наружу, стараясь по ходу дела не тревожить раны. На миг повис, цепляясь кончиками пальцев за карниз, и спрыгнул в окутанный тенями переулок.

От приземления рану в бедре пронзила боль – достаточно сильная для крика сквозь зубы. Он споткнулся и привалился к стене, тяжело дыша.

Нечто в переулке, показавшееся ему кучей мусора, застонало в ответ.

Он резко повернулся, схватившись за нож. На миг подступила паника: а если это вышибалы, которых мадам послала разобраться с клиентом, решившим покинуть заведение нетрадиционным способом?..

– В клинке нет необходимости, друг мой, – голос был хриплый, но без признаков страха. – Я не стану ссориться с мужчиной, который выбирается из борделя через заднее окно.

– В самом деле? – Эгар шагнул ближе, присматриваясь.

И разглядел худощавую фигуру, которая съежилась у стены, кутаясь в плащ ихельтетского кавалериста. Эмблема со вставшей на дыбы лошадью, чернь на серебре [3], давно выцвела до грязно-черного и кремового, но тем не менее узнавалась безошибочно. Бородатое лицо, выглядывавшее из-за воротника, покрывали шрамы и грязь, волосы были острижены как попало. Но глаза смотрели пристально.

– Честное слово, не стану. Сам так делал время от времени. Сдается мне, самое меньшее, что патриотически настроенная хозяйка борделя может сделать для ветерана – отказаться от платы. Но мало кто так считает.

Задерживаться было опасно, и все же…

Эгар сполз вдоль стены на противоположной стороне переулка, дав ноющим конечностям короткий отдых. Кивнул на плащ.

– Кавалерист, значит?

– Так точно, семнадцатый имперский. – Нищий выпростал из складок плаща правую руку и показал Эгару. – К сожалению, это в прошлом.

Драконья Погибель взглянул на усеченную вдвое руку, похожую на лапу. Безымянного пальца и мизинца нет, бесформенная масса рубцовой ткани там, где клинок глубоко вонзился в ладонь. Он такое уже видел – у рядовых кавалеристов были дерьмовые сабли, годные лишь для того, чтобы рубить ими убегающую пехоту. Имперские мануфактуры производили эти блестящие клинки быстро и дешево, и примерно один из дюжины подводил, как только его владелец встречал на пути достойно вооруженного конного противника. Пара хорошо нацеленных ударов – и гарда ломалась как ржавый мусор.

– Семнадцатый, значит? – Он устало покопался в памяти. – Значит, ты был в Оронаке тем первым летом, когда появились Чешуйчатые. Еще до драконов.

– Да, мы там были, – взгляд нищего оставался пристальным.

Несколько минут они сидели тихо. Эгару хотелось сказать, что он видел бойню в Оронаке и помнит кошмар, который они обнаружили, въехав в город. Он был частью колонны подкрепления, прибывшей слишком поздно и способной лишь блуждать по улочкам маленького порта, считая мертвецов. Многократные кавалерийские атаки вдоль главных улиц отбросили Чешуйчатых, но дорогой ценой. Выжил и был способен отчитаться перед командующими прибывших отрядов далеко не каждый пятый, а последствия битвы напоминали самые извращенные описания ада из Откровения: дым, плывущий над домами и лодками, подожженными ядом рептилий из касты командиров; трупы людей и лошадей, обугленные и разорванные на части клыками; обожженные раненые, которые кричали и тянули к ним руки…

«Лучше молчи, Драконья Погибель. Не надо, чтобы тебя запомнили. Убирайся поскорее».

Эгар кивнул нищему.

– Не хочешь продать свой плащ?


Это стоило ему гораздо больше, чем молчание шлюхи, но такого стоило ждать. В жизни попрошаек видимые военные знаки отличия были мощными козырями. Они привлекали внимание, пробуждали стыд и воспоминания у тех, кто в ином случае прошел бы мимо, не доставая надежно спрятанный кошель. Они помогали уберечься от постоянных нападений, которым нищие подвергались со стороны уличных банд и компаний молодых аристократов, пустившихся во все тяжкие. Иной раз, если повезет, они могли обеспечить постель в благотворительной ночлежке и угощение в праздничные дни. По этой причине солдатские плащи и куртки продавали, воровали и даже выкапывали из могил на окраинах города – все ради дохода и привилегий, которые можно было получить с их помощью.

В случае Эгара расчет был попроще. С конца войны на улицах Ихельтета попрошайничали и спали под открытом небом несколько тысяч ветеранов, не говоря о тех, кто выдавал себя за таковых – их тоже насчитывалась не одна тысяча. В округе, где не было патрулей и жители не зачерствели настолько, чтобы избавиться от нищих, изможденных мужчин в изношенной военной форме можно было увидеть практически повсюду. Они превратились в часть шумного, бурлящего фона городской жизни, и удостаивались не большего внимания, чем сорванец или уличная шлюха. Еще одна неизбежная примета времени.

В степи ходили легенды о зачарованной шаманом волчьей шкуре, чьи волшебные складки делали человека невидимым, если он того желал. Завернувшись в плащ кавалериста, Драконья Погибель мог сунуться куда угодно в Ихельтете и провернуть почти такой же трюк.

«Но не прямо сейчас».

Он вышел из переулка, держа свернутый плащ под мышкой. Солнце еще низко стояло над горизонтом, но уже чувствовалась подступающая жара. Улицы заполнились, пока он находился в борделе. Толпы то прибывали, то убывали, стучали копыта лошадей и мулов. Пустые рыночные прилавки, мимо которых он прошел перед рассветом, поднимаясь на холм, теперь щеголяли яркими тканевыми навесами и ломились от искусно разложенных товаров, окруженные многочисленными покупателями, продавцами и кружащими в ожидании шанса воришками.

Он пробирался через переплетение идущих под уклон улиц и переулков, направляясь к реке. В идеале хотелось бы узнать, что происходило вокруг особняка Имраны в течение нескольких часов после того, как он сбежал, но момент был непоходящий. Ему нужен врач, которого легко подкупить или напугать, чтобы тот молча перевязал и промыл раны. Ему нужно оружие – что-то посущественнее, чем ножи, которые остались. Ему нужно подвести итоги и, если получится, поспать пару часов.

Заниматься всем этим здесь было небезопасно.

«И еще нужно успеть до наступления ночи».

Слабый шепот потаенных страхов – ибо, хоть Эгар и не сомневался, что сможет избегать встреч с Городской стражей на протяжении недель без затруднений, с двендами все обстояло иначе. И он был в разумной степени уверен, что они с усердием демонов будут трудиться, желая скрыть свой нечестивый альянс с Пашлой Менкараком и Цитаделью. Они сделают все возможное, чтобы выследить нарушителя, и он понятия не имел, на что эти твари способны. После битвы при Бексанаре Рингил все время твердил, что двенды были столь же потрясены встречей с людьми, как и люди – встречей с ними. Исход битвы – казалось бы! – это подтвердил, но ублюдки все равно появились из пустоты, все равно двигались с нечеловеческой скоростью и изяществом, все равно перебили почти весь отряд из самого элитного подразделения, какое могла предложить Империя.

Учитывая состояние Эгара, с воином-двендой ему не справиться.

Он пересек реку через понтонный мост Сабала, сливаясь с оборванной толпой, опуская плечи, сутулясь и шаркая ногами. Когда пришел его черед подойти к сторожке для взимания платы на дальней стороне, он начал кашлять, брызгая слюной, что-то бормоча, прикрывая лицо одной рукой и размахивая другой. Офицер с плохо завуалированным отвращением отвернулся, схватил протянутую монету и, не удостоив Эгара новым взглядом, махнул рукой – проходи.

В путаном переплетении улиц, убегавших от моста, он бродил некоторое время, проверяя фасады. Нашел вывеску доктора вблизи входа во фландрейновую курильню, но в столь ранний час оба заведения были закрыты. Драконья Погибель пожал плечами и отыскал место на другой стороне улицы, чтобы там подождать – прохладный каменный альков между контрфорсами того, что, похоже, когда-то было храмом. Он безвольно осел в тени. От того, как напрягшиеся мышцы тревожили рану, в бедре проснулась мучительная пульсирующая боль. Эгар стиснул зубы и плотно сжал губы, велев себе терпеть. Сердито уставился на вывеску курильни через дорогу.

«Покурить бы сейчас фландрейна, так ведь эти засранцы не могут работать как полагается».

Он смутно поразмыслил над тем, чтобы вломиться туда и угоститься самому, но решил этого не делать. Любой, кто торгует фландрейном, расставляет по окрестностям сторожей, и пусть те в такое время могут спать, они – более чем вероятно, ветераны войны – спят вполглаза, на случай неприятностей. В нынешнем состоянии ему в драке не выстоять. А если хозяева курильни имеют хорошие связи, после взлома квартал запестреет стражниками, как шлюха из обоза – сифилитической сыпью.

В услугах врача он сейчас нуждался сильнее, чем в облегчении боли, а это значило ожидание. Любой другой поступок был просто глупым.

«Приятно видеть, что ты ведешь себя по-умному, Драконья Погибель, – уже слишком поздно для того, чтобы от этого была какая-нибудь польза».

«Ага, а что мне оставалось делать? Позволить этому мудаку-рогоносцу и его дружку первыми обнажить клинки? Глядеть, как они режут Имрану – прелюбодейку, а потом сажают меня на тот же меч?»

«Нет. Но, возможно, тебе стоило держаться подальше от Имраны, пока Ашант не сядет на боевого коня и не ускачет обратно на юг».

«Но девушка…»

«Не вали все на девушку, это бред. Ты уже две недели искал повод затеять эту битву, сам знаешь».

Он повертел головой, сидя в прохладной тени каменной ниши. С трудом ухмыльнулся.

«А они довольно мешкотные для элитных имперских офицеров. Видать, размякли, подавляя бунт в Демлашаране».

«Ну да, а еще они пьянствовали всю ночь. Не обманывай себя, Драконья Погибель. Тебе просто повезло».

«Или Небожители меня прикрывают. Может, Такавач присматривает за мной…»

От боли Драконья Погибель то погружался в подобие дремоты, то снова приходил в себя. Время текло, как неряшливая уличная толпа, которую он едва замечал сквозь тяжелые веки, возвращаясь в сознание. По мере того как солнце поднималось выше, тени на полуразрушенных стенах храма вокруг маджака таяли, подобно темным, быстро сгорающим свечам. Городские звуки превратились в невнятный гул, который делался то громче, то тише. Воспоминания увлекли его обратно в степь: громадные кровоточащие закаты на дне небес, плотная масса буйволового стада движется меж скаранакскими загонщиками в сумерках, в прохладном воздухе звучат отрывистые команды на маджакском. Он вздрогнул, не приходя в сознание, и еще сильнее вжался в стену храма. В полусне увидел себя в цирюльне. Увидел, как цирюльник счищает мыльную пену с бритвы и прикладывает лезвие к шее. Холодный металл давит, начинает резать…

«Не извольте беспокоиться, господин».

Он резко очнулся. Рывком вскинул голову.

По другую сторону улицы коротконогий толстяк в черном стоял и ждал, пока его высокий раб отодвинет засовы в верхней части входа в курильню. Эгар хмыкнул и встал. Сперва он немного шатался, но улицу перешел твердым шагом. Боль пронзила бедро и опалила внутренности, но старые привычки вынудили собраться, сделали походку размеренной. Он остановился в паре шагов от толстяка и кашлянул.

– Ты лепила?

Оба мужчины вздрогнули. Раб повернулся, схватившись за пояс, где болталась потертая деревянная дубинка. Эгар бросил на него взгляд, покачал головой.

– Ты лепила? – тихо повторил он, снова посмотрев на хозяина.

Толстяк выпрямился.

– Послушайте, я… уже платил дань в этом месяце. Я набожный человек. Но благотворительностью по требованию не занимаюсь. Мне надо зарабатывать на жизнь. Вам придется…

– Я могу заплатить, – перебил Эгар. Похлопал себя по кошельку, там звякнуло.

На лице доктора отразилось ощутимое облегчение. Толстяк выглядел как человек, который погружается в ванную, полную хорошо нагретой воды.

– А-а, – сказал он. – Это совсем другое дело.

## Глава тридцать третья

– И где судьба свела тебя с этим маленьким убийцей?

Рингил протянул руку и коснулся навершия Друга Воронов, которое возвышалось за плечом.

– Его выковал для меня Грашгал Странник в Ан-Монале.

– М-да… собственно, я разговаривал с мечом.


Кормчие ему никогда не нравились, даже в былые времена. Слишком непостижимы были их недвижные железные тела, если таковые имелись на виду, и бестелесные покровительственные голоса – в противном случае. И еще они чересчур балдели сами от себя. «Лично я, – сказал он Арчет, когда тема Анашарала всплыла в разговоре, – доверюсь одной из этих тварей лишь в том случае, если увижу перед собой ее расплавленное тело. Они не лучше демонов – все равно что засунуть кого-нибудь из Темного Двора в гребаную бутылочку и поставить на каминную полку. Кто знает, о чем они думают и чего хотят».

По правде говоря, он немного преувеличивал для пущего эффекта. Во время войны он провел какое-то время в Ан-Монале и иной раз беседовал с Манатаном, хотя в основном в присутствии кириатов, которые работали с Кормчим. Манатан не дал Рингилу повода себя невзлюбить, не считая легкой дрожи, которую тот ощущал всякий раз, заслышав голос из пустоты. Для Грашгала и остальных эти существа были частью обстановки, и постепенно Рингил воспитал у себя похожее отношение. Но это не меняло того факта, что ему приходилось иметь дело с вещью, столь же бездушной, как меч или храмовая стена, и все же, видимо, обладающей умом, далеко превосходящим его собственный. И вещь с удовольствием об этом напоминала.

Темному Двору и двендам, по крайней мере, хватало любезности выглядеть по-человечески.

– Ну, тебе все равно придется с ним поговорить. – Когда речь не шла о собственной жизни Арчет, она делалась прагматичнее некуда. – Он – сердце экспедиции и главная причина, по которой мы собрались в путь.

– Ага, и это вызывает некоторое удивление, верно?

– Почему? – Они ехали с верфей Шанты, бок о бок, через шум и жару полуденного города. Но даже сквозь фоновой гул улиц и цокот копыт по брусчатке он слышал, как в ее голосе нарастает раздраженное напряжение. – Что именно тебя удивляет?

Рингил вздохнул. Об этом стоило поговорить давным-давно. Он тянул много дней.

«Что ж, покончим с этим».

– Да ладно тебе, Арчет. Сторожевой город в океане, клан, посвятивший жизнь тому, чтобы вечно стоять на страже, век за веком? Так жить нельзя, и ты об этом знаешь. Даже твой народ на такое бы не пошел. Анашарал скормил тебе детскую сказочку. Ты веришь в эту историю не больше моего. Дело не в ней.

– Знаешь… – Теперь ее голос звучал с нарочитым спокойствием, и Рингил знал: это сигнал, предупреждающий о тлеющем пламени сдерживаемой ярости. – …я, мать твою, немножечко устала слушать мужчин, которые объясняют мне мои же истинные мотивы. Если ты так уверен, что мы тратим время зря, почему…

– Я этого не говорил, – он повернулся боком в седле, чтобы лучше ее видеть. – Я не говорил, что мы тратим время зря. Послушай, возможно, Ан-Кирилнар существует. И, возможно – но необязательно! – его не разграбили, как Ан-Наранаш. Океан за Хиронскими островами – место плохое, трудное, так что, возможно, этот самый «город» и проглядели. Твои друзья-торговцы, несомненно, на это и рассчитывают. Так что я буду дубасить кого надо и поддерживать порядок ради тебя, поеду с тобой, когда придет время. Мне нужно чем-то себя занять. Но, пожалуйста, не говори мне, что ты думаешь, будто мы найдем там полную жизни маленькую колонию кириатов-хранителей, следящих за каким-то мокрым обломком гранита с гробницей на вершине, радостно передавая миссию от отца к сыну уже четыре тысячи лет и ведя себя так, словно прочий мир не существует. Хочешь сказать, такое возможно?!

– По крайней мере, вероятно.

Он опять вздохнул.

– Ну да, вероятно. В этом мире, похоже, вероятно почти все. Но ты правда рассчитываешь найти нечто подобное?

– А, вот оно что. По-твоему, Анашарал выдумывает? – Она грубо ушла от ответа, и в неровном голосе проскользнули царапающие нотки криновой жажды. – Ради какой сраной цели, Гил? Отвечай! Кучка неблагонадежных богатых ублюдков, постройка и снаряжение кораблей, наем и обучение людей, экспедиция к месту, которого не существует, зачем Кормчему это понадобилось?

Он пожал плечами.

– Кажется, мы об этом уже говорили. Ты пытаешься угадать мысли существа, которое совершенно не похоже на человека. С чего вдруг его мотивы должны иметь для нас какой-то смысл?

Они ехали дальше, не говоря ни слова, где-то дюжину звонких лошадиных шагов.

– Ну да, – проговорила Арчет с явным мрачным удовлетворением. – Тебе все равно придется с ним поговорить.


Рингил сам не знал, почему отправился к Кормчему вооруженным.

В городах Лиги для знати существовали определенные правила, как следует одеваться. Война превратилась в ремесло, и казалось уместным демонстрировать этот факт публично. До того как нагрянул Чешуйчатый народ, традиция в каком-то смысле пришла в упадок. Самые воспитанные из мелкопоместных дворян полюбили непрочные придворные мечи, уделяя больше внимания безвкусным ножнам и гардам, чем простой стали, что скрывалась внутри. Но с войной и последующими за ней потрясениями тяжелые клинки опять начали выставлять напоказ, и Рингил, вернувшись в Трелейн в прошлом году, неожиданно оказался модником.

Но дело было не в этом.

Возможно, Друг Воронов просто воплощал его связь с миром кириатов, был пропуском и рекомендательным письмом относительно всего, что представлял собой Анашарал. Грашгал выковал меч в мастерской, куда Рингила не допустили, из сплавов, для которых не было названий в человеческих языках, и пользуясь механизмами, о которых, как иной раз подозревал Рингил, кириаты предпочитали помалкивать. «Если эти загадочные засранцы, – глубокомысленно заявил он Эгару однажды пьяной ночью в степи, – пользуются Кормчими, чтобы те помогали им управлять огненными кораблями, почему бы им не иметь нечто схожее, помогающее воевать? Что-то… я не знаю… что-то разумное?»

Эгар бросил взгляд на Друга Воронов, лежащего на земле у костра. Ухмыльнулся.

«Ага, то-то я заметил, как ты иной раз с ним разговариваешь. Гладишь его, и все такое. Видел бы ты себя со стороны, Гил».

Рингил бросил в него сапогом.

Он задвинул это воспоминание в дальний угол.

– Можешь говорить с мечом, сколько пожелаешь, – сообщил он Анашаралу ровным голосом. – Но главный тут я.

– Как скажешь.

Кормчий лежал на низком, богато украшенном столике, сбоку от просторного камина. Из окон на восточной стене под углом падал утренний свет, от которого странные грани и щели в его закругленной верхней части сияли, точно драгоценные камни. Его конечности – если это были они, разумеется, – распределялись вокруг тела равномерно, а в месте центрального сочленения изгибались и острыми коготками заметно врезались в деревянную столешницу. Арчет сказала, что Кормчий не может двигаться быстро и вообще отличается неуклюжестью, но, с точки зрения настороженного Рингила, тварь выглядела готовой в любой момент прыгнуть или куда-нибудь сигануть с быстротой молнии.

– На самом деле так сказала госпожа кир-Арчет Индаманинармал, – он отстегнул Друга Воронов и аккуратно прислонил к каминной полке сбоку. В жестком, ярком свете пылинки будто потянулись к оружию, стоило Рингилу отпустить руку. – Она назвала меня командиром экспедиции. И поскольку в этом смысле к сказанному ею прислушивается император, я бы сказал, что решение окончательное и обжалованию не подлежит.

– А госпожа кир-Арчет в курсе, насколько ты сейчас популярен в северных краях?

Рингил опустился в кресло напротив.

– Я бы сказал, у нее есть кое-какие подозрения.

– А его императорская светлость?

– Имел я мнение этого говнюка в темном переулке.

– Понятно. Ко всему прочему, еще и старая добрая дерзость обреченного на смерть, – по тону было не определить, насмехается Кормчий или нет. – Да, я понимаю, почему они выбрали тебя.

– Выбрали меня? – выпалил Рингил, не сдержавшись.

– Ты понимаешь, о чем я говорю… Драконья Погибель.

Вдох-выдох. Слабая улыбка.

– Никто меня так не называет.

– Какой позор. Наверное, отсутствие должного признания тебя огорчает.

– Ну… – Рингил забрался поглубже в кресло. Изучил ногти на правой руке. – Это был результат совместных усилий.

Пауза затягивалась. Он смотрел, как пылинки пляшут вокруг рукояти Друга Воронов. На столе дернулась одна из конечностей Анашарала. Приподнялась, постучала кончиком по деревянной поверхности, как стучит пальцем нетерпеливый учитель.

– Ан Фой тебе не друзья, Рингил Эскиат. Не забывай об этом.

– Я… – Мороз по коже. – …не узнаю это имя.

– В самом деле? Тогда попробуем другое – Бессмертный Дозор. Губители Лунны. Хойранова Банда. Небожители. Темный Двор. Хотя бы одно что-то напоминает?

Он уставился на машину, отбиваясь от воспоминаний о Даковаше.

– Я не имею никакого отношения к Темному Двору.

– Хорошо, – Анашарал неожиданно оживился. – Это правильная позиция. Дольше проживешь.

Рингил посмотрел на камин, хоть в такой час в нем не было ничего, кроме остывшего пепла. Поборол растущее подозрение, что Кормчий не поверил ни единому его слову.

– Госпожа кир-Арчет сообщила мне, что Ан-Кирилнар был построен для того, чтобы оберегать нас от возвращения древнего зла. Человеческого союзника двенд.

– Да.

– Она сказала, ты назвал его Иллракским Подменышем.

– Да, – в тоне Анашарала появились игривые нотки. – А это имя тебе ничего не напоминает?

Как удар под сердце: он вернулся в Серые Края.

Ситлоу представляет свою сестру. Ее архаичный, испорченный наомский.

«Я быть по имени Рисгиллен Иллракская…»

– Что ты можешь мне о нем рассказать?

– О нем? – Теперь в голосе Кормчего определенно звучало веселое удивление. – Или об олдрейнском клане, который его приютил?

Рингил театрально пожал плечами.

– А есть причина, которая мешает рассказать об обоих?

В комнате воцарилась тишина. Друг Воронов стоял, окутанный танцующей пылью и светом. Кормчий опять пробарабанил конечностью по столу – Рингил принял это за верный признак дурного настроения.

– Я знаю, что ты такое, Эскиат, – проговорило существо. – И не надейся это от меня скрыть.

Рингил позволил фразе сперва повиснуть в воздухе, а потом раствориться в тишине. Он тщательно следил за тем, чтобы лицо было неподвижным, как маска. В конце концов он закинул лодыжку одной ноги на колено другой, подался вперед в кресле и, нахмурившись, смахнул какой-то мусор с сапога.

– Нельзя ли поподробнее?

Цок-цок. Тишина.

– Ох, ну ладно, ладно… – Анашарал заговорил чуть нараспев: – Иллракский Подменыш родился в благородной семье, чье имя теперь забыто. Будучи ребенком, он, скорее всего, проводил – ты внимательно меня слушаешь, Рингил Эскиат? – он, скорее всего, проводил в Олдрейнском мире столько же времени, сколько и на Земле, из чего происходят его силы. «Подменыш», в строгом смысле слова, термин неверный – просто неудачное заимствование из болотного мифа про тех власть имущих, кого за великую красоту и силу разума избрали повелители-олдрейны и в раннем возрасте унесли прочь, чтобы вырастить по законам Пространства Безвременья. В каком-то смысле это было похоже на военное воспитание, которое теперь получают мальчики из благородных семейств в Империи и Лиге. В те времена, как и сейчас, матери прощались с ними, отдавая ужасным незнакомцам, и оплакивали их долгое отсутствие.

Тогда на Земле жили многие олдрейнские кланы. Олдрейны ходили среди людей, и никто этому не удивлялся, как не удивлялись кириатам последние века. Брачные союзы между представителями двух рас случались часто, но редко создавали проблемы. Завязывались дружеские и семейные узы. И взятие ребенка на воспитание считалось делом почетным. Многие кланы брали подменышей в Пространство Безвременья, и многие благородные дома людей с радостью отдавали своих отпрысков. Но ни один из кланов не пользовался таким большим уважением, как Иллрак – королевский дом, зачинщики и лидеры Возвращения двенд. Быть избранным кланом Иллрак – честь, которой нет равных. Его отпрыски брали только лучших, умнейших, открывали им все секреты олдрейнов, а потом отправляли обратно в мир как своих самых сильных и верных слуг. Ибо таков был неизменный путь олдрейнов: не править подданными собственноручно, но отыскивать среди них тех, из кого можно воспитать наместников.

Рингил хмыкнул.

– Так всегда поступают те, кто хоть чуточку соображает, но не может себе позволить платить дань в полном объеме.

– Ну… да, – неодобрительная пауза, а потом Анашарал снова заговорил надменно, словно читая лекцию. – Итак, Подменыша почти в колыбели избрал молодой отпрыск Иллраков. Говорят, ребенок родился таким красивым, что олдрейнский владыка был им очарован против собственной воли. Говорят, он влюбился со всей импульсивной страстью, свойственной его народу, и не потерпел бы отказа. Он выждал недолгие циклы человечьей юности, обучил и натаскал юношу во всем, что тот должен был знать и уметь, а потом провел через Темные Врата раньше, чем до той поры отваживались другие олдрейны. Понимаешь, он рано оделил Подменыша дарами, облек властью над одним из собственных хладных легионов, когда тот был еще подростком. Наверное, легенды не врут – он и впрямь был без ума от любви, раз передал человеку такую силу. Впрочем, говорят, глаза у Подменыша были зеленые, как солнечный свет, пронзающий кроны деревьев, а от его улыбки – даже в детстве – сердце могло перевернуться в груди. Когда он вырос, сделался высоким, длинноногим и…

– Этот олдрейнский владыка, – перебил Рингил, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. – Как его звали?

– Забыто, – лаконично ответил Анашарал.

– Как и множество других деталей этой истории, похоже. – Рингил рассеянно потер царапину на сапоге. – Скажи-ка мне вот что, Кормчий. Ты действительно уверен, что за Хиронским архипелагом есть призрачный остров? Что существует город в океане, несущий дозор? Ты ведь все это не выдумал, верно?

– Разве Призрачный остров не обозначен на навигационных картах, которыми пользуются в этом городе?

– На некоторых, да. Как и место, где в западный океан сто тысяч лет назад грохнулась летающая звезда, когда боги сражались за обладание небесами.

– Возможно, она и впрямь там есть.

– Арчет говорит, ты заявил, будто видел Призрачный остров, прежде чем упал на Землю. Что ты обозревал поверхность мира тысячи лет. Сдается мне, ты должен быть в курсе про эту летающую звезду.

Короткая пауза.

– Возможно.

Рингил кивнул. Продолжил тереть царапину на сапоге.

– Так она там есть или нет?

На этот раз Кормчий медлил с ответом дольше. Одна их его изогнутых конечностей все время постукивала по столу.

– Нет, – наконец проговорил Анашарал. – Ее там нет.

Рингил снова кивнул.

– А она существовала?

– Не исключено. Это было до меня. Но если она не мифическая, то утонула. Упавшие звезды не плавают.

– Острова не появляются и исчезают, как пиратские корабли.

– С этим островом все иначе.


– Не знаю, – сказал он Арчет на следующее утро. – Он о чем-то врет. Готов поставить на это деньги. Может, не о Призрачном острове и даже не об Ан-Кирилнаре. Но что-то происходит, и нам об этом не говорят.

– Например?

– Да не знаю я. – Он кивком указал на потолок и комнату, где держали Кормчего. – Я же тебе говорил, Арчет, мы не в своей стихии. Думаешь, это существо на твоей стороне потому, что Манатан и прочие подчинялись приказам соплеменников твоего отца. Но ты не Флараднам, и этого Кормчего в то время тут не было. Он пришел откуда-то еще, и нет оснований полагать, что он играет по тем же правилам, что и другие.

– Манатан вверил мне Анашарала, Гил. Манатан перво-наперво и отправил нас туда, где мы нашли эту хреновину.

Рингил пожал плечами.

– Ну, может, правила игры изменились и для Манатана.

Арчет некоторое время размышляла над услышанным.

– Поговорю с Ангфалом, – наконец решила она. – Я не верю во внезапный злобный заговор Кормчих. Если что-то и впрямь происходит, Ангфал найдет, что сказать по этому поводу.

– Ну да, нечто загадочное и ехидное, – Рингил зевнул в кулак. Он всю ночь спорил с Шенданаком и Тандом по поводу снабжения конвоя. – Есть новости об Эге?

Она покачала головой.

– Исчез как дым. Начальник Городской стражи грозится перевернуть город вверх тормашками, но пока дальше шума дело не идет.

– Как я и думал. У них нет…

Робкий стук. Дверь приоткрылась, и Кефанин просунул голову в щель.

– Господин Рингил?

– Да?

Если Шенданак вернулся с новым сраным списком родственников, которым можно доверить собственную жизнь, он этого маджака…

– Капитан Ракан из Трона Вековечного хочет вас видеть, мой господин.

– Ох, – он посмотрел на Арчет, которая лишь пожала плечами. – Ну хорошо. Впусти его.

– Он сказал, что подождет вас во дворе.

– Во дворе?..

Не то чтобы это место ему не нравилось. Дом Арчет был построен, как и большинство особняков на этой стороне бульвара, в традиционном ихельтетском стиле: как укрепленный загон. Высокие стены и двухэтажное строение огораживали открытое пространство, которое в древности служило бы укрытием для скота, и от воров, и от волков. В своем городском воплощении двор был вымощен булыжником и украшен тремя декоративными фонтанами. Со стороны конюшни, как слабый отголосок традиции, стояли коновязь и корыто для питья, но в других местах у внутренних стен двора располагались каменные скамейки под навесами и решетчатыми крышами, увитыми плющом с алыми цветами.

Под одной из последних его и дожидался Нойал Ракан. На молодом капитане была великолепная парадная форма Трона Вековечного с мечом, который больше годился для войны, чем для демонстрации. И в целом гость выглядел, стоило заметить, довольно привлекательно. Но, приближаясь вместе с Кефанином, Гил заметил, что поведение молодого человека не соответствует имперскому пышному облачению. Ракан стоял с нерешительным видом и смотрел на землю, испещренную пятнами солнечного света, будто застрял между лучами, пробивающимися сквозь увитый плющом навес. На звук шагов по брусчатке он неуклюже повернулся и протянул руку с дружелюбием, но оно было, как почувствовал Гил, фальшивым.

– Капитан Ракан, – Рингил пожал протянутую руку и попытался отыскать на испещренном полосами солнечного света лице юноши какие-нибудь подсказки. – Чем обязан такой чести?

– Это честь для меня, – Ракан изобразил кривоватое подобие улыбки. – Служить под командованием такого начальника…

Он замолчал.

– Трудно? – рискнул угадать Рингил. – Раздражает? Не переживайте из-за этого. Пару раз меня тоже так подставляли, однажды это сделал засранец воистину королевских масштабов. Сперва немного обидно, но потом поймете, что я оказываю вам услугу.

Капитан Трона Вековечного широко распахнул глаза.

– Нет, мой господин, я испытываю лишь уважение к вашим заслугам и репутации.

Он будто разложил эти слова сушиться на солнцепеке. Рингил моргнул. С трудом нащупал самообладание.

– Ну, это… намекает, капитан, – он облизнул губы, пряча невесть откуда взявшуюся улыбочку, – что вы про меня мало слышали.

– Я принесу лимонад, – поспешно заявил Кефанин и ушел.

– Я слышал про Виселичный Пролом, – сказал Ракан со странным тихим пылом. – И про Бексанару. Я знаю людей, которые служили под командованием моего брата и видели, что вы там делали – я с ними говорил.

«Виселичный Пролом. Бексанара. Осада Трелейна. Собираешь имена, как грязь под ногтями, и никак не получается все это вычистить».

И молодые люди выстраиваются в очередь, чтобы полюбоваться на проклятый маникюр…

Рингил совладал с улыбкой. Кашлянул, взмахнул рукой на ближайшую скамью.

– Может, э-э-э, присядем?

– Да. С радостью.

Они заняли места на противоположных концах скамьи. Ракан вытянул длинные, стройные ноги в кавалерийских сапогах и откинулся назад. Гил почувствовал, как у него внезапно подскочил пульс и затрепетала жилка на шее. До этого момента он то ли пропустил все подсказки, то ли принял их за манерную расслабленность, которую ихельтетская знать имела обыкновение демонстрировать в доказательство своего положения – дескать, мы вам не крестьяне. Но теперь его запоздало осенило, что по меньшей мере в одном капитан Трона Вековечного Нойал Ракан сильно отличался от старшего брата.

– Сожалею по поводу вашего брата, – грубовато проговорил Рингил. – Он был прекрасным солдатом.

– И вы привели его к… – Молодой Ракан сглотнул. – К прекрасной и почетной смерти. Защищая Империю от великого зла. Он и не мечтал о другом.

«На самом деле я в каком-то смысле загнал его в безвыходное положение, – вспомнил Рингил. – Я вынудил Файлеха Ракана остаться в Бексанаре и умереть, и капитан пошел на это, потому что не мог допустить, чтобы выродок-северянин выставил его в дурном свете перед солдатами».

– Итак, – сказал он, чтобы не молчать. – Вам досталось его место.

Ракан быстро покачал головой.

– Только звание. Служба в Троне Вековечном – семейное дело, наш род предоставил Химранам уже три поколения телохранителей и слуг. Когда умер отец, пост перешел к Файлеху. А теперь я… – Мимолетный, быстрый жест. – Ну, такова традиция.

– Традиция, значит. И как вы к ней относитесь?

Молодой капитан на миг встретился с ним взглядом, потом отвернулся.

– Я, э-э-э… Сложно сказать. Трудно, когда тебя все время сравнивают с другим человеком.

– Да уж, такое нелегко вынести.

– Я хотел поблагодарить вас, – выпалил Ракан. – За то, как вы вмешались в тот день. Я привык иметь дело с солдатами. У меня мало опыта в таких вещах – с торговцами и дельцами, наделенными властью и богатством, но без этики служения Святому Откровению или Империи. Это не… Я бы никогда не поверил, что это может быть так…

– Рад стараться, – Рингил томно и пренебрежительно взмахнул рукой. – В Трелейне у нас сплошные торговцы, пусть даже кое-кто старательно притворяется, что он не такой. Лига нынче зиждется на торговле, а не на завоеваниях. Я привык.

Капитан Трона Вековечного покраснел.

– Я вовсе не хотел…

– Оскорбить меня? – Гил усмехнулся. – Вы разве не слышали, что сказала госпожа кир-Арчет вчера за ужином? Я знатного имперского происхождения по материнской линии. Кроме того… – он немного ссутулился, опустил томную руку на бедро и оставил ее там. – В Трелейне я, скажем так, не вписываюсь. Меня не назовешь столпом общества в общепринятом смысле. Если вы понимаете, о чем я.

– Я… да. – Поспешно: – Мой господин Рингил, я обдумываю некоторые вопросы материально-технического обеспечения предстоящей экспедиции. По слухам, в Хинерионе и окрестностях чума и восстание рабов, а это значит, что нам, скорее всего, придется избегать побережья северной провинции. И это, разумеется, означает более длительный изначальный рейс и высадку в Джерджисе западнее, чем планировалось изначально.

– Да, верно. – Он с трудом сохранял беспристрастное любопытство в голосе. – Как вы сказали, восстание рабов?

– Похоже на то. Из гарнизона в Тланмаре поступают сбивчивые донесения, но командующий уверен, что по меньшей мере один рабский караван восстал и перебил всех надсмотрщиков. Может, есть и другие. А поскольку там разгулялась чума, командующий из Тланмара не рискует посылать в Хинерион войско, так что мы почти ничего не знаем о происходящем. Конечно, до весны время есть, но все указывает на то, что мы должны обойти Хинерион, если сможем.

Рингил вынудил себя снова улыбнуться.

– Ну, невелика потеря. Хинерион – городишко так себе.

– Э-э-э… Да, я слышал об этом.

– Хотя, конечно, у каждого города есть нечто особенное. Повсюду имеются улицы, о которых более воспитанные граждане не хотят даже говорить. В Ихельтете тоже – разве что он сильно изменился с момента моего последнего визита.

На этот раз Ракан посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

– Он не сильно изменился.

## Глава тридцать четвертая

Он знал, что где-то в темноте есть волк, который наблюдает за ним. Ждет, когда он шевельнется.

Как ни странно, эта мысль его совсем не беспокоила.

Он стоял, воодушевленно запрокинув голову, на наклонной поверхности Земли, которая ко всему прочему еще и вращалась – он чувствовал это вращение всем своим нутром. Степное небо проносилось над ним, и сквозь прорехи в темных синюшных массах туч проникал золотисто-оранжевый свет. Он слышал, как дует ветер, чувствовал на лице сильный холод, и от этих ощущений будто отдалялся от собственной плоти.

Вот плывет дым походного костра, отдающий ароматом…

«Нет, постой».

Где-то вдалеке кто-то кашлянул. Он моргнул от этого звука, и мир, казалось, медленно и величественно перевернулся вверх тормашками, позволив ему упасть. Степь исчезла, дым остался. Он висел в воздухе, густой и сладкий, и в горле ощущался безошибочно узнаваемый запах фландрейна. Кашель раздался опять, откуда-то сзади, и на этот раз он присоединился. Приподнялся на локте, потер глаза.

Муслиновые шторы грязно-медового цвета в тусклом свете мерцающих ламп. За шторами смутно виднеются лежащие как попало фигуры, возле которых изредка встречаются другие – склоненные, чтобы позаботиться об их нуждах. Он ощутил чье-то присутствие спиной и услышал, как кто-то заворчал в ответ на его внезапное движение. Воспоминание вынырнуло откуда-то, словно большая и уродливая рыба на леске.

«Я в курильне».

Ну да, разумеется. Его левая рука свободно сжимала длинный гладкий ствол фландрейновой трубки, но уголек давно погас. Он отложил трубку и сел прямо. Нога не болела, хотя чувствовалось, как натягиваются швы, наложенные доктором. Одежда слабо пахла жидкой мазью. Он понятия не имел, день сейчас или ночь, который час. Еще он понятия не имел, как долго пробыл здесь. Принюхавшись, понял, что кроме запаха мази от одежды исходят и другие, куда менее приятные. Впрочем, эти тряпки не были чистыми, когда он сюда заявился, сколько бы времени ни прошло. Кровь, пот, речная вода – и еще он вспомнил, как после одной из трубок в длинной череде обмочился с беззаботностью младенца.

Он подобрал свернутый плащ и тяжело поднялся на ноги. Проковылял через ковер из дремлющих тел, оставляя за собой след из проклятий и жалоб. Прибежала прислужница со свежей трубкой в руке, но он от нее отмахнулся.

– Хватит, – проговорил хрипло. – Мне достаточно.

Немедленно захотелось отыскать кофе и понежиться в горячей ванне. Но, поразмыслив, он предположил, что воняет в самый раз для нищего. Лучше оставить все как есть.

От этой мысли он поморщился.

«Жизнь в большом городе, Эг…»

И после паузы: «Ага, и жизнь в большом городе сделала тебя мягкотелым, словно ты какой-нибудь сраный придворный, Драконья Погибель. Как часто ты купался в горячей воде в степи? Если на то пошло, как часто ты вообще купался во время военных походов?»

Чистая правда – большую часть войны он провел, воняя сильнее, чем сейчас. В Виселичном Проломе Рингил шутил, жеманно прикладывая платок к лицу, что авангард рептилий должен повернуть назад, едва почуяв их смрад.

Яйца Уранна, он скучал по этому педику.

Эгар выбрался наружу и прищурился от полыхающего в небесах солнца. Прикинул время суток: вроде ранний полдень. Он провел в курильне по меньшей мере день, а то и два.

«Или три», – донесся чей-то властный голос сквозь дым в его голове.

Он смутно припомнил, как доктор бормотал, завершая возиться с его ранами, что-то про «дешевое обезболивающее от наших береговых собратьев на первом этаже». Презрение в его голосе развеселило бы Эгара, если бы тот не чувствовал себя таким вареным дерьмом. «Ну, это ты снимаешь над ними комнатушку размером с гроб, – захотелось прорычать. – Это ты выглядишь так, словно ни разу в жизни не ездил верхом».

Вместо этого он молча бросил в руку доктора монеты – одну за другой, со слабым удовлетворением наблюдая, как тот разевает маленький рыбий рот, услышав очередное звяканье. А затем, пошатываясь, спустился на первый этаж, чтобы поговорить с береговыми собратьями.

Они ему помогли. И довольно вежливо, несмотря на презрение доброго доктора.

«Куда бы ты ни пошел, – сказал ему однажды Рингил, когда они поднялись верхом на утесы Демлашарана и оттуда глядели на побережье, – есть одна хрень, которая не меняется. Людям нужно кого-то ненавидеть. Это позволяет им чувствовать себя сильными, гордиться собой. Находить единомышленников. Ихельтет против Лиги, береговые племена против конных, болотники против горожан…»

«Скаранаки против ишлинаков», – дружелюбно подсказал Эгар.

«Именно так. Одна и та же хрень повсюду, Эгар. Единственный способ прекратить грызню – показать кого-то еще, кого они смогут ненавидеть сообща».

Эгар ухмыльнулся себе в бороду и указал вниз, на побережье.

«Значит, будем надеяться, что нам не удастся одолеть этих ублюдков слишком легко».

За неделю до того яростные шторма подтолкнули драконий плавник почти к основанию утесов, и его поверхность начала пузыриться – они такое уже видели на севере. Оба знали, что вылупление – вопрос времени. В лагере царило тошнотворное возбуждение от ожидания. Предыдущий опыт показал, что никогда нельзя быть уверенным в том, что именно вырвется из липкой, пурпурно-черной массы, когда наступит момент. Может, восьмифутовые рептилии высокой касты или рои пеонов послабее и поменьше. А может, что-то совсем другое.

Конечно, в тот раз «что-то совсем другое» они и получили.

Что-то совсем другое, заставившее бойцов – а многие из них были опытными ветеранами – отступать с криками смертельного ужаса. Что-то совсем другое, за победу над которым пришлось заплатить более чем сотней жизней, но благодаря ей Эгар заслужил титул, который мгновенно катапультировал его в высшие ряды Альянса.

«М-да, Драконья Погибель, а теперь ты докатился до драк с ревнивыми мужьями и священниками. За такие дела медалей не дают, верно?»

Он хромал по залитой солнцем улице, криво ухмыляясь. Хромал чуть сильнее, чем следовало – надо привыкать, это не повредит. Пора начать играть новую роль как положено. Он чуть расслабил грязные руки, позволив кавалерийскому плащу немного развернуться – пусть все видят, с кем имеют дело. Замедлил шаг, начал шаркать ногами, как водится у нищих. У нищих и у сломленных ветеранов.

«А ведь это не так уж далеко от правды, агась? Эгар Рогоносцева Погибель».

«Да-да, очень смешно, мать твою».

И с безжалостного, ослепительно-яркого неба на него обрушился возраст. Он почувствовал, что сутулится по-настоящему – никакого театра в этом не было.

«Значит, так все и закончится? Поблекшая слава, тускнеющие воспоминания о молодости. Время медленно и неумолимо пожирает тебя. Ты слабеешь и устаешь, в твоей походке все меньше прыти, и все меньше вещей тебя согревают, не считая воспоминаний о другом Эгаре, который был умнее, крепче и моложе…»

Блуждая мрачными лабиринтами мыслей, Драконья Погибель, как и следовало ожидать, вспомнил про Харата. Он должен парнишке деньги – деньги, которые, скорее всего, стоило придержать для себя, на ближайшее будущее. Но, более того, он должен предупредить ишлинака. К этому моменту улицы уже кишат стражниками, которые вертят головенками в заостренных шлемах, стараясь задержать маджака – убийцу Сарила Ашанта. Если Харат распустил язык – «Да неужели…» – по поводу их приключений в Афа’мараге, его наверняка потащат на допрос. И хотя он не знал ничего, что могло бы угрожать Эгару, а вдобавок был треплющим нервы засранцем, Драконья Погибель не мог найти в себе достаточно неприязни к молодому ишлинаку, чтобы позволить дознавателям Стражи его сцапать.

«Предупреждение – и все, – пообещал Эгар самому себе, старательно шаркая и хромая изо всех сил. – Вместо денег, которых он от тебя ждет. Он заслуживает хотя бы этого. Он бы ради тебя сделал то же самое, как любой маджак».

Ну, может, кроме ишлинака.

И все-таки…

«Да пошло оно все. Делитесь теплом очага и истиной сердца, верно? Преломите хлеб и отведайте пищи под небом, что одно на всех».

Точно.


Он пробирался закоулками к Ан-Моналской дороге, лавируя туда-сюда, чтобы держаться подальше от главных улиц, и пару раз всерьез заблудился. Запах реки, доносящийся слева, позволял придерживаться более-менее верного пути; позже он мельком увидел Мост Черного народа между покосившимися многоквартирными домами. В конце концов медленный рокот, скрип тележек и топот ног впереди возвестили о близости цели. Страдая от боли в раненой ноге, он выбрался по каменным ступенькам из мрачного тупика и оказался на краю дороги с оживленным движением. Дав себе время отдышаться, взглянул влево и вправо – не блестят ли шлемы стражников? Вроде, все чисто. Эгар быстро шагнул в поток. Головы не поднимал. Продолжал хромать.

Вообще-то нога болела не очень сильно, и это приятно удивило.

Он снова отыскал лавку ростовщика и узнал, что Харат съехал.

«Какой сюрприз, мать твою».

– Он не сказал куда, – угрюмо сообщил старик. – Я так понял, он нашел квартиру по лучшей цене в другом месте. Это в прибрежной-то полосе! Проклятый дурень. Я же сделал ему одолжение, с такими расценками!

– Ну да, ну да… – Между большим и указательным пальцами Эгара появилась монета. – А хочешь сделать одолжение мне? Если он вдруг по какой-то причине вернется, скажи, чтобы держал рот на замке о недавних событиях и не попадался на глаза Городской страже. Есть вероятность, что с ним захотят побеседовать.

Единственный глаз ростовщика сверкнул.

– Правда?

– Ага. Чистая правда. – Эгар выхватил монету из-под носа старика и положил руку ему на плечо – в точности как сделал с надзирателем у дома Арчет. Наклонился как заговорщик. Понизил голос и устремил на ростовщика пристальный взгляд, предвещающий треск ломаемых костей. – Разумеется, если я услышу, что ты сам побежал к стражникам, мне придется вернуться и забрать монету. Проценты возьму зубами. Мы друг друга поняли?

– Конечно! – Старик слабо попытался выбраться из хватки Драконьей Погибели. Он хорошо изображал оскорбленные чувства. – Я со Стражей не дружу. Как, по-твоему, я потерял глаз? Я не стукач.

– Славно, – сказал Эгар и отпустил его. Бросил монету. – В общем, если он вернется, ты ему скажешь.

Старик проверил монету на зуб. Спрятал и ухмыльнулся.

– О, вернется. Помяни мое слово. От него несет шлюхой. Какая-то красотка взяла его под крылышко и собирается выдоить насухо. Но скоро ей это наскучит, и она его вышвырнет. Тот, кто так просирает деньги, не будет долго почивать на перинах на северной стороне.

– Северная сторона? – Эгар, уходя, остановился в дверях и обернулся с опасным спокойствием. – Ты же сказал, что он не говорил, куда ушел.

– А он и не говорил, – огрызнулся ростовщик. – Просто сказал, что собирается перейти Мост и рад, что уходит.

– Перейти Мост, значит?

– Это были его слова, – старик шмыгнул носом и взмахнул рукой. – Эй, а ты не хочешь продать плащ? Я дам тебе за него хорошую цену.


Значит, надо в «Удачу погонщика пони».

Эг не мог поверить, что Харат оказался настолько тупым. Впрочем, ему явно хватило глупости покинуть единственный адрес, куда Драконья Погибель мог прийти с остатком вознаграждения, так что все возможно.

«Он нашел, с кем потрахаться. Как и говорит старик. Какая-нибудь проститутка увела его к себе на чердак и позволила играть роль сутенера на полставки, пока есть серебро».

Ну, конечно, Эгар и сам таким занимался, когда был молодым дурнем-наемником.

«Готов спорить на что угодно, эта шлюха ошивается в нескольких минутах ходьбы от „Погонщика пони“».

Но он не пересек реку сразу. «Харат, может, и тупой болван, но это не значит, что ты, Эг, должен поступать так же». Вместо этого он отыскал небольшую площадь с барельефом в память о войне вдоль восточной стены и видом на часть Моста. Устроился в затененном углу, накинув плащ на колени. Почувствовал некое подобие удовлетворения: это была тихая пауза для подведения итогов, и она каким-то образом успокаивала. Он еще не поел, но вообще-то не чувствовал голода – конечно, опыт подсказывал, что все дело в остатках фландрейна в теле, которые на время убивали не только боль, но и аппетит. Неплохо бы выпить, но с этим можно обождать. По крайней мере, большую часть своей боевой жизни он испытывал такую же жажду. А пока пламенеющие оранжевые ароматы пряностей и фруктов плыли к нему по ветру из ларьков на площади, пот охлаждался на лбу и под грязной одеждой, раны поменьше, кажется, начали подживать. Даже боль от зашитого пореза на бедре была приятной – глубоко в недрах плоти ощущался зуд, который предвещал исцеление.

Как любой хороший солдат, он умел ждать.

Вскоре кто-то прошел мимо и бросил горсть медных монет в пыль у его ног.


Он просидел так до раннего вечера, когда жара спала и свет начал тускнеть. Хозяева ларьков, продолжившие торговлю, уже зажигали свечи и лампы, озаряя уютным желтым светом товары и своих жестикулирующих покупателей. Наступала ночь со своими правилами. Даже запахи на площади изменились: теперь пахло не товарами, а ужином, не фруктами и пряностями, а жарким из мяса и рыбы, от чего, как был вынужден признать Эгар, его желудок стиснули болезненные спазмы.

Мимо, покачивая бедрами, прошла женщина, окутанная густым и прилипчивым запахом духов. Подошвы ее сандалий ступали с тихим скрипом, когда она обогнула «нищего». Узнав по запаху шлюху, Эгар ощутил легкое напряжение в паху, но он не поднял глаза, а она его не потревожила. Проститутки, как и все прочие, в этой новой роли предпочитали обходить его стороной. Он сгребал медяки, когда их бросали, и его кошелек был хорошо спрятан. Не считая плаща невезучего кавалериста, ничто в нем не могло привлечь чье-то внимание. Исключением стали разве что две тощие уличные псины: они пару минут обнюхивали его ноги, но, не обнаружив ничего съедобного, пустились дальше, отслеживая более многообещающие ароматы.

Что касается обитателей этого района, принадлежащих к человеческому роду, они уделяли Эгару не больше внимания, чем фигурам на барельефе, у которого он сидел.

А когда он пошевелился, сперва неуклюже после многочасового пребывания в неподвижности, то показалось – Эгар, подумав об этом, усмехнулся, – что одна из высеченных в камне доблестных фигур внезапно жутковатым образом ожила и покидает выветренные белые ряды, ибо где-то в лабиринте ночных улиц ее ждет иная, куда более грязная судьба.

Он отыскал среди прилавков торговца кофе, собрал горсть медяков и отсчитал цену чашки. Торговец даже не взглянул ему в лицо, сосредоточенно следя за подсчетом. Эгар выпил горькое варево – на сахар денег не хватило, а доставать свой подлинный кошель он не мог, – а потом вновь пробрался через толпу гуляющих и покупающих, прикидывая путь к Мосту. «Погонщика пони» – «Голову ящера», или как его там – уже наполняли посетители. Пестрая толпа парней с холма, из казарм иррегулярных войск, а также вольных наемников обеспечит ему отличное прикрытие. В былые дни Городская стража всегда обходила это место стороной, за исключением случаев острой нужды, и он сомневался, что за минувшие годы что-то сильно изменилось. Он будет там в безопасности достаточно долго, чтобы найти Харата, если тот окажется поблизости, предупредить и, вероятно, даже вразумить, пока такая возможность есть.

А если молодой ишлинак не появится, найдутся способы оставить ему сообщение.

Движение на окутанном сумерками Мосту было разреженным: в основном босые рабы неслись куда-то, выполняя отданные в поздний час задания, да время от времени звонко пели подковы, когда мимо пролетал торопливый верховой гонец. Где-то посередине он встретил лязгающую повозку, запряженную волами и идущую в другую сторону: огромные деревянные бочки, стоящие вертикально, со скрипом терлись друг о друга, а впереди сидел долговязый старый возница, завернувшись в плащ и клюя носом над поводьями. Эгар остановился и шагнул в сторону, пропуская повозку. Возница, чем-то встревоженный, приподнял голову, моргнул и уставился Драконьей Погибели прямо в глаза. Взгляд у него был на удивление пронзительный, учитывая поздний час и явный пожилой возраст. Он недолго сверлил Эгара взглядом, будто пытаясь вспомнить его по прошлой встрече, а потом кивнул, подтверждая что-то, известное им обоим в глубине души, но – быть может, не только для них, но для всех людей – неподвластное словам.

Эгар застыл, как громом пораженный. Потом повернулся и взглянул вслед повозке, которая с грохотом и скрежетом исчезала во мраке. По его спине пробежала слабая дрожь.

Он пожал плечами, окинул взглядом поблескивающую проезжую часть железного Моста и подошел к перилам со стороны эстуария, оперся о них, чувствуя боль во всем теле. Уставился на пеструю полосу света Ленты на черной воде. Ему пришла в голову смутная мысль: эта полоса похожа на символ «Продано», нарисованный каким-то кочевником из конных племен на боку жеребца цвета полуночи.

Как же давно у него не было хорошего коня. В городе, конечно, он и не нужен по-настоящему, а в других местах Драконья Погибель не бывал уже много месяцев.

Он пожал плечами: ну вот, нашел оправдание.

В верхней части огромной стальной колыбели Моста метался и завывал вечерний ветер. Слева и справа от Эгара мерцал город. В голове Драконьей Погибели порхали обрывки мыслей, невнятные от фландрейна, скользкие – не ухватить. Он отрешенно потер подбородок, почувствовал отросшую щетину. Внезапно понял, что не знает, позволит ли ей сгуститься и удлиниться, когда все это закончится, отрастит ли снова настоящую маджакскую бороду, пусть она теперь и будет унизана седыми прядями, или вернется к тихо бормочущему старику, с которого все началось, и опять все выскоблит до гладкости, как принято в этом городе.

«Ага, и еще надо рассказать старому говнюку, в какие неприятности он меня втравил».

Позади раздался смех, и мимо прошла стайка молодых уличных хулиганов. Он услышал, как веселые ребята приостановились, заметив одинокую фигуру у перил. Ощутил, что они приближаются. Нечто более холодное, чем фландрейн, проснулось в нем и смыло неопределенность: воскресли старые инстинкты. Он сунул руку под одежду, нащупал рукоять ножа. Скрыл усталость и повернулся, широко улыбаясь.

– Есть чо, малышня?

Они отпрянули, инстинктивно сгрудились позади вожака, когда сообразили, что предвещает эта улыбка. Эгар расслабился. Настоящие бойцы поступили бы наоборот – рассеялись, чтобы взять его в клещи.

Наверху, посреди стальных тросов и тьмы, гудел ветер.

– Что ж, тогда валите домой. Ваши матери как раз ищут, кому бы ткнуть в харю свои сочащиеся молоком сиськи.

От такого они зарычали, кто-то отрывисто выругался. Но это была лишь шайка уличных дворняг, и они сами понимали, что к чему; казалось, кто-то внезапно распорол бритвой их маскарадные костюмы городских удальцов, и осталось хвататься за испорченные тряпки, понимая, до чего те дешевые и бестолковые.

Эгар шагнул вперед, издал низкий горловой рык. Показал им зубы и обнаженный клинок. Они попятились и рассеялись, как косяк серебряшки при виде рыболовной сети. Драконья Погибель дернул им вслед подбородком и фыркнул, наблюдая, как мелькающие бледные пятки исчезают дальше по Мосту. Кровь побежала по венам быстрее, и это было приятно.

«Да-да, отличная работа, Рогоносцева Погибель. Твои победы становятся все грандиознее. Опомниться не успеешь, как получишь от императора парочку медалей».

Он стряхнул остатки фландрейнового самокопания. Мерцающий город на северной стороне звал его. Вытянув шею и заглянув через перила, он, кажется, разглядел красноватое свечение окон «Погонщика пони» у кромки воды внизу.

Он может спуститься туда за считанные минуты.

## Глава тридцать пятая

Стук в ворота. Приглушенные голоса.

Рингил завозился на широкой кровати, притупленные вином чувства безуспешно подыскивали подсказки относительно того, где он находится, уже не говоря о происходящем снаружи. Ему снился Эгар – какая-то бессвязная чушь: они сидели ночью в степи, слушали, как потрескивает хворост в походном костре, и Рингил смотрел на бородатую физиономию Драконьей Погибели посреди испещренной искрами тьмы, видел, как шевелятся его губы, но как не тянулся ближе, не мог расслышать, что говорит друг.

Он вырвался из этого сна, охваченный смутным темным беспокойством и таким чувством, словно время и место непоправимым образом пошли наперекосяк…

Комнату, где он находился, пропитал влажный земляной запах недавнего секса. За закрытыми ставнями все еще было темно.

И кто-то колотил в…

…распахнули дверь, ввалившись в комнату одновременно, пьяные. Он толкнул Нойала Ракана к деревянной панели и прижался к нему. Ухмылки, тихое рычание – а потом Гил запустил напряженные пальцы в пышные кудрявые локоны молодого капитана, ухватил и привлек лицо Ракана поближе, для первого пронзительного поцелуя…

«А-а-а».

Долгожданное, благословенное освобождение от длинного, торжественного и невероятно скучного банкета, который Шанта затеял в честь клана Ньянар. Отец и старший сын означенного клана выступали перед гостями за пиршественным столом, как умели делать только придворные. А за другим концом стола Шанта и Нетена Грал сыпали колкостями, выступая учтивым контрапунктом. Витиеватые тосты опережали друг друга, словно растущие ставки в самодовольной игре, основанной на лести и внешнем лоске. Напыщенные, выверенные речи следовали чередой: о великой славе Империи, императора, имперской хартии и «несомненном, гарантированном успехе нашего текущего предприятия», который обязательно должен «возвеличить безграничную мудрость его императорской светлости в том, что касается…»

Он заметил, как Арчет пытается не зевать и не хмуриться. После не смел встречаться с нею взглядом – боялся не сдержать нарастающее внутри веселье. Вместо этого он поймал взгляд Нойала Ракана и осторожно удержал его, чувствуя легкий трепет – будто мотылек бился в сомкнутом кулаке.

Под атласной драпировкой скатерти в паху нарастал жар.

«Поднимем бокалы, прошу вас, господа и дымы, еще раз поднимем бокалы и выпьем. За священную мощь Ихельтета и его предначертанную Господом миссию по выводу человечества из тьмы…»

Он зевнул.

Позже, когда Шанта отправился провожать Ньянаров и их свиту до дверей и попрощаться с ними, Рингил пошел следом за Раканом по тускло освещенным коридорам виллы на берегу реки, направляя молодого человека к покоям, которые ему выделил Шанта. Это был изысканный интимный театр. Они то и дело останавливались, чтобы оценить вкус морского инженера в искусстве или скульптуре, обменивались бессмысленными короткими замечаниями на грани возбужденного смеха, задевали друг друга будто случайно, внезапно поворачивались, чтобы встретиться взглядами, а потом отвернуться, и беспокойное чувство в животе Рингила из нарастающего веселья превратилось в нечто совершенно иное…

А потом взорвалось.

Лишь один-единственный раз, в дюйме от того первого поцелуя, Ракан поколебался и сказал:

«Я… мой брат, он… Он бы не…»

«На хрен твоего брата, – прорычал Рингил, в сладострастном бреду проведя кончиком языка по зубам. – Я трахаю тебя, а не его».

Затем, когда дверь за ними захлопнулась, все было восхитительно, жарко, и раскаленная плоть прильнула к плоти. Они целовались, не выпуская друг друга из рук, сдирали одежду, а потом он наконец опустился на колени перед мускулистым телом Ракана, телом воина, и взял в рот его набухший член, и ощутил вкус, и втянул, заглотил всю эту бархатистую плоть, словно измученный жаждой человек, которому наконец дали напиться.

Молодой капитан едва не заплакал, когда кончил. Он снова и снова ощупывал ладонями голову Рингила, похлопывал, прижимал, будто пытался накинуть какую-то вуаль или, может, водрузить диадему на мужчину, который с ним это делал.

Рингил поднялся, ухмыляясь как вампир и смакуя вкус, поднял на руки все еще дрожащего Ракана, опустил на кровать, перевернул…

Какой идиот долбится в эти гребаные ворота?!

Голоса, теперь разборчивые: кто-то орал по-тетаннски.

– Откройте немедленно, именем императора!!!

Рингил сел в постели. Пошарил рядом, нащупал гладкий вздымающийся торс Ракана – капитан приподнялся на локте.

От соприкосновения с плотью юноши внутри проснулся отголосок ноющей боли. Он моргнул, сглотнул, потрясенно осознавая, что это за чувство: смутная благодарность за то, что Ракан остался. Не покинул место преступления, чего Гил привык ждать в таких случаях.

– Что за хуйня там творится? – проворчал он, пытаясь скрыть свои чувства.

– Похоже, из дворца… – угрюмо проговорил Ракан.

Кто-то отодвинул засов и открыл ворота. По брусчатке двора застучали подкованные копыта. Рингил выбрался из постели и подошел к окну. Осторожно, на полдюйма отодвинул край занавески.

Во внутренний двор Шанты заехали верхом на беспокойных лошадях императорские посланники в охряно-черных мундирах, и теперь вокруг них суетились проснувшиеся слуги. Рингил наблюдал достаточно долго, чтобы увидеть, как выбегает Шанта собственной персоной – с непричесанными седыми волосами, кутаясь в халат. Он остановился перед главным гонцом, устремил на него взгляд и что-то сказал, но было слишком шумно, чтобы расслышать. Позади него появилась Арчет, полностью одетая – она выглядела так, словно вовсе не ложилась спать.

Рингил опустил занавеску и повернулся лицом к комнате. Ракан уже встал с кровати, тусклый свет озарил его худое и крепкое тело. Гил вздохнул.

– Кажется, веселье закончилось, – сказал он. – Наверное, лучше одеться.

Им это удалось примерно наполовину, когда в коридоре снаружи раздался стук каблуков Арчет, и она нетерпеливо постучала в дверь.

– Гил? Ты все еще в постели? Этот гвалт тебя не разбудил? Сколько же ты выпил?

Он отодвинул засов, приоткрыл дверь на ширину ладони и проверил, одна ли Арчет, прежде чем распахнуть ее шире.

– Какого демона ты… – Она увидела Ракана, голого по пояс, который сидел на краю кровати, наклонившись, чтобы надеть сапоги. – А-а. Понятно.

Рингил облокотился о дверной косяк, демонстративно держа ее в коридоре.

– Не хочешь рассказать, из-за чего шум и гам?

Она скривилась.

– Ага. Драконья Погибель только что расправился с отрядом Городской стражи в наемническом притоне под мостом.

– «Удачливом пони»?

– «Удаче погонщика пони» – но его теперь называют «Головой ящера».

– Ух ты, как оригинально.

– Гил, не имеет значения, как это место называется. Он убил двух стражников прямо там, на глазах у половины наемников, обитающих в городе. Сильно ранил еще троих – один, похоже, до рассвета не доживет.

Он не смог удержаться от улыбки.

– Я же тебе говорил.

– Да уж, говорил, – ее голос дрожал от ярости. – Смейся, сколько влезет, Гил. Тем временем начальник Городской стражи хочет, чтобы Монаршие гонцы наконец взялись за дело. Дескать, нельзя допускать, чтобы Стражу так унизили в подобном месте. Это посылает неверный сигнал не тем людям. Он сейчас во дворце, требует, чтобы император вмешался.

– А-а, дерьмо… – Рингил стукнул головой о косяк и тотчас об этом пожалел. От удара внутри у него все всколыхнулось из-за волн рождающегося похмелья, и он зажмурился. – И Джирал уступит, верно?

Арчет прочистила горло и бросила предостерегающий взгляд искоса, мимо Рингила – к кровати и капитану Престола Вековечного, который там сидел.

– Клан Ашант и так на него давит, вынуждая Монарших гонцов вмешаться; а теперь глава городской стражи будит его посреди ночи и говорит то же самое. Как бы ты поступил на его месте?

– Понятно… – тоскливо проговорил Рингил. – В этом, похоже, есть унылое подобие смысла.

– Еще как есть.

Ракан возник рядом с ним, застегивая перевязь с мечом и поправляя куртку. Неловко сглотнул.

– Я, э-э-э… моя госпожа. Я должен отправиться к императору. Он может потребовать…

– Да, мы все идем туда, – сказала Арчет и многозначительно посмотрела на расстегнутую рубашку Рингила. – Как только будем готовы ехать верхом.


Во дворце они оказались через пару часов, после быстрой скачки в свете Ленты сквозь череду сонных прибрежных деревушек, которые ниже по течению реки сливались в окраины Ихельтета, а потом – через пустынный ночной лабиринт городских улиц, на которых такие скорости были бы невозможны в дневное время с его толпами. Арчет, Рингил, Ракан и отряд, который послали на их поиски, – шесть темных фигур в плащах, хлопающих за спиной, и барабанная дробь копыт несущихся галопом лошадей. «До чего театрально, – мрачно думал Рингил, заправляя упрямый уголок рубашки в штаны и удерживаясь в седле бедрами. – Если кому-нибудь в такой ранний час не спится и делать нечего, он может поглазеть с открытым ртом на таинственных всадников, которые с грохотом мчатся куда-то. А потом можно рассказывать об этом сказки внукам, что-нибудь вроде легенд, которые любили болотники. „Последняя поездка Темного Отряда“, „Гонец перед рассветом“, „Дурные вести не стоят на месте“ и так далее…»

Голова болела, хоть помирай.

«Прокляни тебя Хойран, Эг. Если приспичило ввязаться в драку со стражниками, разве ты не мог это сделать где-нибудь без свидетелей?»

Они добрались до дворца на рассвете, штурмуя крутые повороты подъездной дороги в светлеющих сумерках. Какофония шести наборов копыт по вымощенной кириатами мостовой осквернила тишину раннего утра. Они остановились на вершине, и старший в отряде крикнул:

– Монаршие посланники прибыли! Открывайте!

Охранники, чье дежурство подходило к концу, выбежали из сторожек, зевая, грубо разбуженные, и, неуклюже перехватив алебарды, попытались изобразить бдительность и общую готовность, от которых ночная скука и дремота не оставили камня на камне. Гонец опять заорал:

– Открывайте, дурни! Именем императора!

Ворота распахнулись со скрипом. Они въехали во внутренний двор. Раб-мажордом высокого ранга, чье лицо было знакомо Арчет, поспешил к ним, сложив руки под одеянием. Позади него сгрудились рабы-конюхи.

– Госпожа, его императорская светлость ждет вас в Садах королевы-супруги.

– Понятно, – Арчет спрыгнула с лошади и передала поводья. Отчасти она испытала облегчение: сомнительно, что прямо сейчас придется столкнуться с семьей Ашантов и прочими придворными. Официальные встречи и рассмотрение жалоб обычно происходили в тронном зале. Другие места были для частных совещаний. Она взглянула на Рингила, который еще не спешился, и сказала, перейдя на наомский:

– Следуй за мной. И не усложняй все еще сильнее, чем есть. Не давай волю языку. Конечно, если он – вместе с головой – тебе дорог.

Рингил, сидя верхом и глядя на нее сверху вниз, злобно усмехнулся.

– Вы ранили меня, госпожа. Разве я по материнской линии не благородной имперской крови?

– Иди ты на хер, Гил. Я серьезно.

Они быстрым шагом прошли через окрестности дворца, затем – по длинным коридорам и вымощенным плитами просторным залам и внутренним дворам. Миновали рабов, которые драили полы и поливали растения. Старший посланник шел впереди, как требовал ритуал, но Арчет устроила так, что сразу за ним был Ракан. Скорее всего, при Джирале будут телохранители из Трона Вековечного, а они лучше отреагируют на капитана из своих рядов, чем на вооруженного, сонного и похмельного Рингила.

«Впрочем, Ракан-то сам… м-да…»

Судя по увиденному в спальне Рингила, молодой капитан был совсем не таким, каким она его себе представляла.

Она задвинула эту мысль в дальний угол.

«Сейчас у тебя и так хватает поводов для беспокойства, верно, Арчиди?»

По широким, извилистым лестницам, вдоль галерей с колоннами, на верхние уровни. Как она догадывалась, у дверей в Сады королевы-супруги стояли два гвардейца из Трона Вековечного в роскошном парадном облачении. Они отдали честь Ракану, и один из них провел вновь прибывших через пыльные, усеянные листвой дорожки к балкону, где поспешно накрыли легкий походный стол с шелковой скатертью и множеством заполненных яствами тарелок и чаш. Кухонные рабы стояли по стойке смирно, за ними – еще гвардейцы. Его императорская светлость Джирал Химран, восседающий в кресле с высокой спинкой, обгладывал ножку жареной курицы.

Главный посланник опустился перед ним на одно колено.

– Госпожа кир-Арчет, – объявил он. – Как и было велено. С нею я привел почтенного капитана Нойала Ракана. И, э-э-э, господина Рингила Эскиата из благородного дома трелейнских Луговин.

Он снова встал, поклонился и отошел в сторону. Джирал окинул гостей взглядом без особого воодушевления. Он был одет и в сапогах – в такой час это значило, что император не ложился спать. Черты его лица слегка обмякли, что Арчет истолковала как следствие выпивки или, возможно, фландрейна. Она знала: в последнее время он экспериментирует с наркотиком, применяя его во время посещений гарема.

– Эскиат, – повторил Джирал, хмурясь. – Что-то знакомое? Я должен вспомнить это имя?

Рингил пожал плечами.

– Ваш отец однажды вручил мне медаль.

– Неужели? – Джирал опять откусил от куриной ножки, продолжая хмуриться. – Значит, ты герой войны. А я присутствовал во время этой почетной церемонии?

Рингил встретился взглядом с императором. Его глаза блестели.

– Не помню.

Джирал напрягся.

– Господин Рингил сыграл важную роль в нашей победе в Эннишмине в прошлом году, – поспешно сообщила Арчет. – Вы вспомните, я о нем упоминала.

– О да, – но император не успокоился. Он изучал Рингила, презрительно щурясь. – Значит, так оно и есть. Хотя, насколько я понял финал той истории, ты отправился домой, сир трелейнский рыцарь, обратно в унылое скопище торговых постов на севере.

Рингил любезно кивнул.

– Мы всегда так делали после того, как спасали Империю. Но, повелитель, с вашей стороны было бы мудрее не доверять так сильно историям, которые кто-то рассказывает. Чем их слушать, лучше испытать все самому, как делал ваш отец.

Его слова породили оглушительную тишину – она распространилась волнами, словно необработанный кусок строительного камня уронили в декоративный пруд. От нее, казалось, сам воздух покачнулся. Двое мужчин уставились друг на друга. Гвардейцы Трона Вековечного шевельнулись. Рингил улыбнулся…

Арчет, шагнув вперед, встала между своим другом и императором.

– Я поручила господину Рингилу возглавить нашу экспедицию в Ан-Кирилнар. В этой роли он будет бесценен, – она голосом выделила последнее слово. – Он помогает нам с планированием маршрута и возьмет на себя большую часть дипломатии, когда мы достигнем территории Лиги.

Джирал не спеша расслабил мышцы. Изогнул царственную бровь.

– Дипломатия, говоришь?

– Да, мой повелитель. Как представитель аристократии Луговин, он имеет идеальный уровень доступа для наших целей.

И опять императорские брови театрально приподнялись: «Ну, как скажешь…» Джирал бросил обглоданную кость на столик, продолжая жевать, и томно поднял руку. Раб поспешил подать салфетку. Джирал ее взял и тщательно вытер руки, о чем-то размышляя.

– Эта встреча, – произнес он, – не по поводу Ан-Кирилнарской экспедиции, Арчет.

– Да, мой повелитель. Мне об этом сообщили.

Джирал швырнул салфетку вслед за костью. Небрежно махнул рукой в сторону Рингила.

– А что он тогда здесь делает?

«Просто держи свой гребаный рот на замке, Гил».

Она поспешила ответить:

– Господин Рингил, э-э-э, знаком с Эгаром Драконьей Погибелью. Хорошо знаком.

– Как удобно. Похоже, мы по уши в героях. Будем надеяться, этот лучше умеет себя вести в отсутствие войны, чем твой гость, варвар – убийца драконов, – император бросил взгляд на Рингила. – Я так понимаю, вы были братьями по оружию, что-то вроде этого?

– Что-то вроде этого, – покладисто согласился Рингил.

Джирал встал.

– Что ж, боюсь, твой товарищ по оружию взял курс на встречу с палачом. Это если я сумею отговорить скорбящую семью Сарила Ашанта от казни в пыточном кресле или в Палате разоблаченных секретов. Вот так, да. Боюсь, от военных почестей мало толку, если ты убил другого героя войны в его собственной спальне. А, и еще, м-м-м, надругался над добродетелью его супруги в придачу – по всей видимости. И с этой вопиющей глупостью уже ничего не поделаешь. Смертный приговор подписан.

– Это прискорбно, – теперь в голосе Рингила проскользнули холодные нотки. Арчет бросила на него предупреждающий взгляд.

– И не говори, – император повернулся к ним спиной. Он перебирал еду на столе, продолжая демонстративно светским тоном: – Три стражника убиты, Арчет. Еще двое искалечены – один, видимо, на всю жизнь. И это перед таверной, битком набитой чужеземными наемными мечами. Мне, честное слово, такое сейчас без надобности. Глава стражи требует поддержки дворца, а Кадрал Ашант бормочет при дворе о том, что некоторые правители весьма неблагодарны. И все из-за того, что ты не позволяешь мне выпускать Гонцов.

– Простите, повелитель. Кажется, я недооценила…

– Бред сивой кобылы, Арчет! – Он ударил кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули. Джирал резко повернулся с потемневшим лицом и шагнул к ней, словно собираясь ударить. – Кобылы сивой бред! Ты правда думаешь, что я такой дурак? Ты не хотела, чтобы его поймали. Думала, он сбежит из города, и собиралась дать ему хорошую фору. А он не сбежал, верно? Верно?!

Он застыл в трех футах от советницы, будто привязанный невидимым, слишком коротким тросом, и сверлил ее взглядом. Унизанные кольцами пальцы опущенной вдоль тела правой руки подрагивали от еле сдерживаемой ярости.

Слева от себя Арчет почувствовала движение Рингила – едва заметную, не поддающуюся определению перемену позы, подмеченную краем глаза или каким-то иным чувством, не зрением. Ей и не надо было его видеть, чтобы понять: Рингил наблюдает за Джиралом и подрагивающей рукой императора, которая будто сопротивляется приказу сжаться в кулак. Он полностью поддался жуткой, слегка веселой отчужденности, предваряющей песнь стали, – лишь ее умел петь Друг Воронов.

Она почувствовала, как воздух сгущается от предзнаменований, почувствовала, как равновесие, установившееся на балконе, пошатнулось, и чаши весов начали движение. Если Джирал сожмет кулак и поднимет…

Гил его убьет – она это знала так ясно, как будто все уже случилось.

Она подняла руки, открыто признавая вину, и левая на мгновение опоздала, словно придерживая Рингила и плавное движение Друга Воронов. Она надеялась, что этого хватит. Склонила голову перед императором.

– Вы правы, повелитель. Вина лежит на мне.

– Безусловно, Арчет, мать твою, – омерзительное удовлетворение в лице и голосе Джирала мелькнуло и пропало. Он откашлялся и сделал выверенный жест рукой, которая едва не сжалась в кулак. – Ну что ж. Полагаю, нет смысла останавливаться на том, что в этом деле ты потерпела неудачу. Я вновь должен принять трудное решение и поступить правильно. Арчет, Монаршие гонцы уже в городе. Дело сделано. Я подписал приказ час назад. Они достанут этого варвара живым или мертвым, справедливость восторжествует. А в это…

– Повелитель, если я…

– А в это время, моя госпожа, – он подождал, проверяя, посмеет ли она опять перебить, убедился, что не посмеет, и продолжил более резким тоном: – Командующий Гонцами нуждается в подсказках и желает расспросить тебя о привычках и излюбленных местах их цели. Думаю, к твоему северному другу это тоже относится. Ракан?

Нойал Ракан вздрогнул.

– Повелитель?

– Как можно быстрее доставь госпожу кир-Арчет и ее благородного спутника в крыло Монарших гонцов. Таран Алман их там ждет.

– Да, повелитель. Немедленно.

Они повернулись, чтобы уйти. Арчет поспешила отвернуться, спрятать глаза и жгучее желание высказать все, что было у нее на уме. Стиснула зубы. Рингил чуть помедлил, окинув императора спокойным и задумчивым взглядом.

Джирал заметил и ощетинился.

– Ты что-то хотел мне сказать, Рингил Эскиат? Может, обратиться с ходатайством или просьбой?

– Нет, – Рингил не пошевелился. – Нисколько. Я так понял, ваша императорская блескучесть сказала все, что стоило сказать. Дело за исполнением.

Джирал рассмеялся, но в его смехе нарастала дрожь, которую не удалось замаскировать. Арчет и Ракан ее распознали и оба застыли, как вкопанные. Гвардейцы тоже ее расслышали и напряглись.

Рингил мельком бросил на них взгляд, произвел быстрый расчет, а потом опять уставился на Джирала.

– Я каким-то образом развеселил вашу блескучесть?

Джирал откашлялся, слегка повернулся к рабам и солдатам, работая на публику.

– Что ж, твое владение нашим языком заслуживает похвал. Для северянина весьма замечательно, правда. Но, похоже, твой словарный запас в тетаннском несколько ограничен. Ты хотел сказать «светлость».

– Неужели? – невыразительным голосом ответил Рингил.

Он задержал взгляд императора еще на миг, будто запечатлев лик ихельтетского владыки в каком-то особом уголке памяти. Его губы искривились в улыбке столь же тонкой, как шрам на щеке. Он кивнул, словно отвечая на фразу, произнесенную голосом, который другие не могли услышать.

Затем повернулся и ушел.


– Так вот, чем ты зарабатываешь на жизнь последние десять лет?

– Если ты имеешь в виду служение Блистающему трону и его народу в меру моих сил, – прошипела Арчет, – то да, верно. Мне показалось, от этого больше толку, чем прятаться в горном захолустье, рассказывать небылицы о своих подвигах ради карманных денег и платить конюхам, чтобы те со мной трахались.

– Ну, некоторым из нас рабы для этой цели не по карману.

– Иди ты на хуй, Гил!!!

Самообладание испарилось, и она, перейдя на наомский, завопила с сильным акцентом. Они резко остановились посреди сада, едва покинув зону слышимости вокруг балкона и императора с его свитой, почти нос к носу. Ракан стоял рядом, не в силах понять, с чего вдруг кир-Арчет перешла на другой язык, но не нуждаясь в объяснениях относительно интонаций. Рингил глумливо оскалился, его похмельная раздражительность вспыхнула с новой силой, и он открыл рот, чтобы…

Что-то с воплем пронеслось позади него.

Он отчетливо почувствовал прикосновение холодных пальцев к затылку. Нахмурился, забыв, что собирался сказать.

Одинокий лист по спирали спускался сверху, в плену у лезвия солнечного света, пронзающего кроны деревьев. Рингил, сбитый с толку, проследил за его падением. Листва поблескивала в редком утреннем свете, но тот казался холодным и далеким. Здесь, вокруг Гила, воздух был темным и прохладным, и что-то…

Что-то было не так.

– Если они убьют Драконью Погибель, – сказал он тише, – я спалю дворец. Ты знаешь, я это сделаю.

– Ага, – огрызнулась Арчет, явно не ощущая внезапного холода вокруг. – И где ты армию возьмешь? Война закончилась, Гил. Это тебе не Виселичный Пролом.

– Нет. Здесь не так чисто.

– Ой, да хватит уже, – она подняла раскрытые ладони и ударила себя по лбу – это был настолько кириатский, отцовский жест, что на мгновение он увидел отпечатавшиеся в ее лице черты Флараднама. – Это цивилизация, Гил. Помнишь, да – та штука, за которую мы сражались? Ты – вы с Эгаром, оба! – не можете просто так бродить по округе со сталью в руке, убивая своих обидчиков!!!

– Совершенно верно. В наши дни это дозволено лишь херам вроде того, что остался на балконе, и его клике. Цивилизация. Привилегии, сопутствующие положению.

– У тебя было положение, Гил. Ты от него отказался.

– Ага. Зато ты в свое вцепилась.

Она широко распахнула глаза и отпрянула, будто между ними открылась пропасть с неровными краями.

– Госпожа, – вмешался Ракан. Он посмотрел на Рингила, облизнул губы. – И господин. Таран Алман ждет. Воля императора ясна. Мы не должны медлить.

На мгновение они оба замолчали. Затем Рингил кивнул, переключился на тетаннский.

– Он прав, Арчет. Тебе не надо заставлять Гонцов ждать.

– Нам, Гил, – поспешно исправила она, так как видела, что скрыто в его взгляде. – Нам не надо заставлять их ждать.

Но он уже уходил. Мимо Ракана, бросив на него взгляд, который выразил все без остатка – и капитан Трона Вековечного, опустив голову, дал ему пройти. Прочь от Арчет, которая в отчаянии кричала ему вслед:

– Гил! Гил, ты не можешь просто…

– Расскажи им все, что вспомнишь, – сказал он, не утруждая себя переходом на наомский и не оборачиваясь. – Чем больше, тем лучше. Заболтай их.

– Я не могу отпустить тебя!

– Ты не можешь меня остановить, – его голос донесся до нее, странно затихая среди зелени и зарослей. – Грашгал и твой отец позаботились об этом. Ты знаешь, что они написали на этом лезвии.

Он свернул за угол и исчез.

Утренний свет будто обрел силу в его отсутствие.

## Глава тридцать шестая

Потрескивание углей, окутанных колеблющимся оранжевым сиянием.

«Полегче, Драконья Погибель. На этот раз не вздумай отрубиться. Здесь ты в опасности».

Эгар вперил сердитый взгляд в чашу трубки и полной грудью вдохнул темный дым, от которого по всему телу прокатился холодок, избавляющий от напряжения. Чуть закашлялся от глубокой затяжки. На миг встревожился от того, что бдительность начала ослабевать, а потом плюнул на все.

«В этом гребаном городе повсюду опасно. Разве не настал момент поступить по-умному и просто уйти?»

Стоило признать, все к этому шло.

«Да, но пока…»

Он отправился в ту же самую курильню, руководствуясь холодным расчетом. Она была близко к месту недавних событий, но это могло сработать в его пользу – враги почти наверняка искали его ниже по течению реки. Еще он немного знал местные улицы, что пригодится на крайний случай. И его тут знали – он был просто еще одним вонючим, всеми покинутым ветераном, ищущим дешевого забвения. Не о чем говорить. А вот если он отправится в другое место, может поднять волну сплетен, как корабль, впервые вошедший в новую гавань.

Вроде разумный подход, но он чувствовал себя слишком разбитым, чтобы испытывать уверенность. Что касается его стратегических способностей, ну…

«Чем меньше мы о них говорим прямо сейчас, тем лучше, Драконья Погибель».

И все-таки он не мог до конца поверить, как плохо все обернулось, и с какой безумной скоростью это произошло. Не мог поверить, что подобное и впрямь случилось, даже когда обрывки воспоминаний, радужно переливаясь, всплывали перед его внутренним взором, сталкивались и объединялись – и вот, когда веки опустились под воздействием прохладной тяжести фландрейна, все нахлынуло вновь…


«Голова ящера» выглядела веселой и яркой от света фонарей, взрывы бурного хохота то и дело вылетали из открытых окон, точно содержимое ночных горшков. Сама башка рептилии влажно поблескивала наверху в своей железной клетке, и тусклое, порожденное светом Ленты серебро менялось на яркое золото ламп всякий раз, как дверь таверны распахивалась, выпуская трактирных служанок с тяжело нагруженными подносами. Столы снаружи были полны, все места заняли амбалы, расправляющиеся с кружками и бутылками в угрюмом одиночестве либо под рев одобрения, с жутковатой слаженностью, которая придавала происходящему сходство с тренировкой на плацу. На земле вокруг валялось брошенное холодное оружие и снаряжение, и даже в столь раннее время попадались лежащие без движения пьяницы, по неопытности перебравшие с выпивкой. Таверна, как обычно, привлекла полный набор наемных вояк в их пестром разнообразии. Эг заметил обмундирование полудюжины полков среди более распространенных черных или коричневых плащей, которые носили свободные наемники.

Громада Моста Черного народа резко выделялась на фоне звезд, рассекая дугу Ленты там, где она спускалась к земле.

Эгар ковылял все ближе, осмотрительно держась подальше от висячих фонарей и масляных ламп на столах – пусть думают, что это еще один неуклюжий пьяница во мраке. Он оглядывал освещенные лица, переходя от стола к столу, искал Харата, прислушивался, не раздастся ли его громкий, возбужденный голос. Если повезет, он найдет ишлинака тут, не придется заходить в таверну. Они перебросятся парой слов, и…

– Эг? Эгар, мать твою?!

Ну да, конечно – он, как дурак, при звуке знакомого голоса повернулся и оказался на свету. Увидел Дархана – определенно, пьяного, – который вскочил и вытаращился на него.

– Какого хрена ты тут делаешь, Драконий Трындец? – просипел Дархан по-маджакски. – Разве не знаешь, что Городская стража охотится за твоей тушей?

За столом позади него повернулись головы.

Эгар рванулся ближе, схватил старшего товарища за плечо и изобразил, что они обнимаются, словно родственники, которые давно не виделись. Пробормотал Дархану на ухо:

– Потише, блядь. Я все знаю. Я с этим разберусь.

Потом он отодвинулся, похлопал наставника по плечам, с наигранным восторгом выругался и махнул куда-то в сторону реки. Повел Дархана прочь от собутыльников, к мраку и тишине у кромки воды.

– Я серьезно, Эг, – Дархан трезвел быстро, как умеют только ветераны. – Они назначили награду и все такое. Двадцать тысяч элементалей. Двадцать тысяч! Убирайся из города, друг, пока можешь.

– Я над этим работаю. Но у меня остались незаконченные дела.

– Да? Например? – Дархан повернулся и схватил его за плечи, как это сделал недавно сам Эгар. – Посмотри мне в лицо, Эг. Ты слышал, что я только что сказал? Двадцать. Тысяч. Элементалей. Я бы за такие деньги сам подрезал тебе поджилки и сдал страже.

Их взгляды скрестились. Рука Эгара – он ничего не мог с собой поделать – потянулась к ножу.

– Ты этого не сделаешь, – произнес он напряженным голосом.

Дархан в раздражении вскинул руки.

– Ладно, ладно, не сделаю. Но это значит, что я единственный человек во всем городе, кому ты можешь доверять сейчас. И послушай, что я скажу: если этой зимой меня попытаются отправить в Демлашаран, то и меня вычеркивай из списка. Это больше денег, чем любой из нас зарабатывает за всю жизнь, Эг…

Его гнев внезапно разгорелся с новой силой.

– Двадцать тысяч холодных, звонких элементалей против жизни одного человека. Просто подумай об этом. Пенсия по всем правилам, вилла выше по течению реки, кухня, полная рабов, и аккуратное маленькое гаремное крыло, милашки из Трелейна или Шеншената к твоим услугам. Это счастливый, мать его, конец, который никому из нас не суждено увидеть, Эг. Прям как в сраной детской сказке. А теперь скажи, какая хрень с незавершенными делами стоит того, чтобы бегать наперегонки с таким объявлением о награде? И только попробуй вякнуть, что всему причиной какая-нибудь баба.

– Не баба, – Эгар устало вздохнул. – Послушай, есть один парень. Ишлинак, недавно в городе. Здоровенный, сварливый и глупый, как шестинедельный теленок. Он в этом замешан, и если я не сообщу ему об опасности, его заберут на допрос.

Дархан взглянул на него, прищурив глаза.

– Ишлинак?

– Ага. Тупой болван, но вы же все такие. Однако он для своих лет достаточно хорош и, может, чего-то добьется, если проживет достаточно долго. Напоминает мне… – Он взмахнул рукой. – Впрочем, ладно. Как я и сказал, он в этом замешан – и я его сам втянул.

– Звать-то его как?

– Харат, – Эг моргнул. – А что?

Дархан пожал плечами.

– В объявлении о награде про него ни слова. Там говорится только о тебе. И портрет хороший, если не считать волосы. Умный ход, вот так перекраситься в черный. Но это не поможет тебе долго оставаться в безопасности. Стража сильно поумнела со времен нашей молодости.

– Так ты мне поможешь? Передашь ему весточку?

Дархан покопался в чахлом дерне носком сапога.

– Да, наверное, я сумею это сделать. Он сейчас там?

– Не знаю. Я собирался его поискать.

Пожилой маджак тряхнул седой головой.

– Да ты и впрямь как с Ленты свалился, Эг.

– Ну, это самое. «Делитесь теплом очага и истиной сердца», верно?

– Еще бы. Но ты просто глянь вон туда, – Дархан широким жестом указал на таверну и озаренные фонарями окрестности, усеянные мужчинами, чья жизнь состояла из убийств себе подобных. – Нет, я серьезно – глянь на них. Большинство продали бы собственных матерей за десятую долю этой награды.

Эгар уставился на неясные фигуры, озаренные мерцающим светом.

– Знаю. Но это ведь не…

Удар свалил его. Драконья Погибель рухнул на четвереньки. В ушах что-то взревело и закружилось; он попытался не упасть навзничь, по-настоящему. Мелькнул сапог и ударил точно в основание ребер, так, что Эгара подбросило, и легкие отказали. Он ткнулся лицом в землю. Сапог впился куда-то под плечо и перевернул его на спину.

Над ним стоял Дархан.

– Угадай, что случилось, Эг, – сказал он ровным голосом. – Этой зимой меня отправляют в Демлашаран.

Эгар издал скрипучий хрип. Кровь во рту – он прикусил язык, когда Дархан ударил его по голове. Слезы в глазах. Он попытался сплюнуть, но сил не было, и нитка окровавленной слюны повисла на подбородке. Он еле дышал. Попытался дотянуться до ножа.

– Э-э-э, нет… – Дархан наступил ему на руку. Присел на корточки, прижал предплечье Драконьей Погибели коленом, отыскал оружие под одеждой, – я уже видел, как ты тянулся к этой штучке. Думал, ты меня расколол.

Он выдернул нож из чехла и швырнул в реку. Эгар услышал тихий плеск, с которым утонуло его оружие.

– Вероломный, – проговорил он с хриплым свистом, – мудила.

– Ну да, ну да, – Дархан с профессиональной быстротой его обыскал, нашел еще два ножа и швырнул следом за первым. – Послушал бы я тебя, если бы тебе было под шестьдесят и пришлось выбирать – вернуться в Демлашаран или потерять звание. Гребаная бессмысленная война. Я не стану там подыхать за восемь монет в день и походный рацион. Хватит с меня.

Он выпрямился и приложил ко рту согнутую ладонь.

– Эге-гей! Стража! Сержант! Я вам беглеца поймал! Прямо тут! Стража-а-а!

Вокруг столов засуетились. Кто-то встал и пригляделся. В вечернем воздухе зазвучали обеспокоенные голоса. Дверь таверны распахнулась, из нее вылился желтоватый свет фонарей. Появились силуэты других громил. Дархан махнул рукой.

– Они там были все это время, Эг. Отряд из шести человек, патруль. Показывали всем твой портрет, спрашивали, видел ли кто-нибудь тебя. Если бы ты туда вошел, как собирался, они бы тебя все равно сцапали. Только я не заработал бы двадцать штук. Эй, вы! А ну, отвалите на хер! Мой пленник, моя добыча!

Последнее было адресовано толпе наемников, которая собиралась вокруг полумесяцем. Дархан заслонил от них Эгара, который не мог пошевелиться. На лице ветерана играла напряженная улыбка, а рука покоилась на коротком мече, висящем на поясе.

– Вы меня слышали! Отвалите на хер, всей компанией. Дело сделано, помощь не нужна. Мой пленник. А теперь пусть кто-нибудь пойдет и притащит сюда стражников, пока они на халяву не упились.

– Они идут, – раздалось из толпы.

И действительно – их было шестеро, поджарых, сурово выглядящих мужчин, по чьим лицам и осанке никто не заметил бы, что они выпивали в таверне. Эгар такого не ждал. Ни одного с отвисшим брюхом, и дневные дубинки они несли с непринужденной легкостью бойцов, а не хулиганов. У двоих были еще и факелы. Они грубо протолкались сквозь толпу и остановились, глядя на Эгара. Капитан отряда вздернул подбородок.

– И кто там у тебя?

Дархан театрально отодвинулся в сторону.

– Эгар Драконья Погибель во всем блеске своей беззаконной славы. Убийца Сарила Ашанта. Требую награды.

Один из стражников хохотнул.

– Ага, щаз!

В толпе тоже рассмеялись. Они не верили. Эгар, все еще пытаясь отдышаться и вытереть слюни с подбородка, их не винил.

Капитан отряда не смеялся.

– А ты кто такой?

– Дархан Молот. Командующий подготовкой рекрутов, Девятое подразделение Объединенных иррегулярных сил.

– Маджак?

Дархан напрягся.

– Я уже двадцать шесть лет имперский гражданин и заслуженный ветеран. И я только что сделал за вас вашу гребаную работу. Вы собираетесь отмечать, что арестовали его благодаря мне, или как?

Капитан задумался. Присел, чтобы получше рассмотреть Эгара, сунул большой палец под подбородок Драконьей Погибели и приподнял его лицо к свету от факелов своих товарищей. Тихонько и обреченно выругался. Встал.

– Это он, – сказал негромко. – Джаран, Талд, поднимите его и свяжите руки. Остальные, разгоните толпу.

Это был проницательный приказ. Осознав смысл слов капитана, толпа закипела. Наемники бормотали и толкались, задние ряды теснили передние, чтобы поглядеть на пойманного Эгара. Два стражника с факелами воткнули их в землю, вытащили дубинки и присоединились к товарищам. Бормотание накатывало волнами как прибой.

– Это он.

– Быть такого не…

– …не верю…

– Да ты глянь. Точно он. Они его забирают.

– Это же он!!!

Пятеро стражников отогнали толпу, бесцеремонно орудуя дубинками. Эгар увидел, как они тыкают ими в животы, лупят по голеням и протянутым рукам. Он попытался сосредоточиться в тусклом свете и заметил, как один из наемников в толпе пристально глядит на него. Бритая голова, с одной стороны изуродованная шрамами от ожогов, рваным куском хряща вместо уха и белым словно молоко глазом. Он увидел кисть этого человека, похожую на клешню, сжимающую чью-то напряженную руку, когда их оттеснял кордон стражников. Взгляд одноглазого был пронзительным как брошенное копье.

– Назад! Все назад! – повторяли четверо стражников, не ослабевая натиск. – Именем императора, отойдите!

Несколько секунд казалось, что все вот-вот погрузится в хаос, и Эгар отчаянно втянул воздух, готовясь к этому моменту. Но Джаран и Талд были знатоками своего дела – они сперва перевернули его лицом вниз и связали руки веревкой, а потом начали поднимать на ноги. И когда они ухватили его поудобнее, раздался пронзительный звук капитанского свистка.

– Хватит! – И резкий скрежет – Эгар понял, что капитан обнажил саблю. – Именем императора! Всем. Отойти. Назад!

Толпа затихла. Двое стражников подняли Эгара и поставили на ноги. Капитан взмахнул саблей. По городским законам, она должна была быть затуплена, чтобы не наносить смертельных ран, но в свете Ленты и факелов в это трудно было поверить.

Дархан стоял, скрестив руки и глядя в сторону. На Эгара он не смотрел.

– Если кто-то из вас, – капитан прошелся по короткой дуге перед сдерживаемой толпой, повысив голос и придав ему менторский тон, – желает увидеть, как этот человек понесет наказание за убийство облеченного полномочиями имперского офицера, вы можете это сделать, дождавшись его казни.

Ропот, словно подводное течение. Но в нем больше не было силы.

– А теперь вы уступите власти, данной мне его императорской светлостью Джиралом Химраном, или столкнетесь с обвинениями в свой адрес за нарушение покоя императора. Я понятно выражаюсь?

Никто не нарушил тишину. Капитан явно решил, что для его целей этого достаточно.

– Ну ладно, парни. Давайте разгоним понемногу это сборище. Джаран, Талд – ведите его вперед.

Он намеренно указал: вперед. Толпа наемников с неохотой раздалась, когда стражники повели Эгара. Каждый хотел взглянуть на него поближе. «Посмотрите на унижение Драконьей Погибели. Посмотрите на мужчину, который посмел убить имперского рыцаря и изнасиловать его жену в их собственной опочивальне. Посмотрите, идет мертвец». Эгар, все еще дурной и слабый от удара по голове, был почти рад, что стражники держат его за плечи. Скопище лиц проносилось мимо, словно нечто из его недавних видений в курильне.

– Ни шагу дальше, – рявкнул стражник справа, когда часть толпы вдруг ринулась в их сторону. От толчка он и Драконья Погибель пошатнулись. Эгар повернул голову и с внезапным потрясением увидел бритоголового с обожженным лицом среди тех, кто рвался к нему. Наемник глядел пристально, и его лицо было не дальше фута.

Что-то холодное коснулось его связанных рук. Что-то ужалило край левой ладони, словно насекомое. Что-то толстое и округлое втиснулось в правый, слегка сжатый кулак. Веревка на его запястьях соскользнула, словно превратилась в маленьких змеек.

– Эй, Талд, он освобо…

Но для Талда было слишком поздно.

Переданный нож был острым как скальпель: он разрезал веревку, прикоснувшись к ней нежно, будто в поцелуе, оставил на левой руке Эгара тонкий порез, едва дотронувшись, и лег в правую ладонь Драконьей Погибели, словно был специально под нее сделан.

Эгар неуклюже развернулся и не стал тратить время на замах. Ударил вниз, и отточенное за годы отчаянных схваток на поле боя чутье позволило отыскать крупную артерию на внутренней стороне Талдова бедра. Стражник, ощутив укус клинка, гневно вскрикнул и отскочил. Он еще не понял, что погиб.

– Он освободился!..

Вопль оборвался, когда Эгар расчистил пространство, локтем ударив Талда в грудину, и развернулся к Джарану, чтобы полоснуть его по лбу, прежде чем стражник успеет отшатнуться более чем на пару дюймов. Кровь из раны потоком хлынула на лицо потрясенного стражника. Он зарычал и слепо замахнулся на своего внезапно освобожденного пленника. Попытался ударить дубинкой. Эгар пнул его сапогом в колено. Он упал. Драконья Погибель пнул еще раз и попал во что-то мягкое. Джаран сложился пополам.

Эгар нагнулся, схватил свободной рукой дубинку Джарана и повернулся лицом к остальным. Увидел сверкающую саблю капитана, блокировал удар, зацепил и швырнул клинок прочь, шагнул вперед. Теперь вокруг него нарастали крики, остальные стражники пытались предпринять что-то в ответ. Эгар кинулся на капитана и ударил его в лицо так, что голова запрокинулась, воткнул жуткий ножик под челюсть. Повернул, почувствовал, как тонкий клинок сломался, и отпустил.

Где-то яростно вопил Дархан:

– Он освободился, глупцы! Он убегает!!!

Капитан, у которого из-под подбородка текла кровь, отшатнулся, хватаясь за рану, потеряв саблю. Подбирать ее не было времени. Толпа все смотрела и ревела, будто на каком-то состязании. Эгар повернулся еще к одному стражнику, получил низкий удар по бедру и выстоял. Ударил в ответ дубинкой по виску, услышал хруст – противник упал без чувств.

Остальные ринулись на него. «Это не может продолжаться долго, Драконья Погибель». Он приметил свое следующее оружие: зарычал от свирепой радости. Обменялся ударами с первым нападавшим, заорал ему в лицо, чтобы сбить с толку, и метнулся мимо, к жару и яркому свету. Выдернул факел из земли с триумфальным воплем и замахнулся. Пламя с шумом рассекло воздух.

Ему повезло – двое из оставшихся стражников атаковали одновременно, и их удалось поразить одним размашистым ударом. Куски вымоченных в масле тряпок и капли смолы полетели во все стороны, попадая на одежду и волосы. Тут и там вспыхнуло пламя. Загоревшиеся отшатнулись, в панике охлопывая себя. Эгар запрокинул голову и взвыл как берсеркер. Крик пронзил его ноющую от боли голову, словно топор, рассек ночную мглу, как яростный вопль огромной хищной птицы. Он вскинул дубинку и факел, держа их в обеих руках. Опять взмахнул своим огненным оружием, заставив его загудеть.

– А ну, подходи! Кому еще навалять?!

Он орал по-маджакски, сам того не осознавая – резкие, чужеродные слова, непонятные большинству. Мужчины смотрели на Драконью Погибель из окрашенной отблесками пламени тьмы, словно публика в зрительном зале театра – с волнением, потрясенно, – и никто даже не пытался бросить ему вызов.

Река была в десяти шагах за спиной. Эгар заметил, как сбоку подбирается Дархан с длинным ножом в руке. Направил на бывшего друга и наставника факел, уставился на него сквозь дрожащий от жара воздух над танцующим пламенем.

– Ты, мудила! – завопил Драконья Погибель. – Я до тебя еще доберусь!!!

Швырнув факел в ишлинака, с глубоким удовлетворением отметил, что Дархан отшатнулся. А потом повернулся и со всех ног помчался к берегу.

Добравшись до края, бросил дубинку.

И прыгнул, нырнув головой вперед, прямиком в черную воду.

## Глава тридцать седьмая

У Рингила ушло больше времени, чем хотелось, на дорогу до Моста Черного народа. Со стороны эстуария ведущие от дворца улицы кишели людьми до такой степени, что перемещаться по ним быстрее улитки с дипломом юриста было просто невозможно. Фургоны, тележки и всевозможные пешеходы соперничали за пространство. Единственным способом освободить дорогу было пришпорить коня так, чтобы он раздавил в толпе всех, кто слишком медлителен или упрям, чтобы убраться в сторону.

Но насилие любого рода могло лишь привлечь внимание, а Рингил, невзирая на острое похмельное желание причинить кому-нибудь вред, хотел оставаться как можно более незаметным, затеряться в шуме ихельтетского сердца. Арчет его отпустит, нет сомнений, и он надеялся, что Ракан последует ее примеру. Но рано или поздно Джирал все узнает, а это значит, что времени мало. Поэтому Рингил окутал себя невеликими остатками терпения, словно дырявым плащом, смирился с медленно пульсирующей болью в голове и продолжал ехать, будто преодолевая реку в разгар летнего разлива, по колено в потоке граждан, двигаясь медленнее, чем было бы пешком.

Это дало ему время на размышления, без которых он хотел обойтись.

В глубине его разума снова закружился, падая, лист, чтобы присоединиться к бесчисленным высохшим и скрюченным собратьям, усеивающим тропинку через сад. Древесный свет вокруг изменился, и он услышал, как хрустят опавшие листья: позади кто-то приближался.

Он знал, что увидит, если повернется. Каким-то образом уже видел, хоть и не понимал, что это значит.

Женщина с закрытым лицом и опущенной головой, в простой белой рубахе с пятном крови в нижней части. В руках она держала что-то маленькое, завернутое в окровавленную ткань.

«Хладные легионы окружают тебя…»

Он выкинул это из головы. Движением бедер вынудил коня пойти быстрее, сражаясь с холодным ужасом при мысли, что безнадежно опаздывает.

Улица, по которой он ехал, наконец привела к главной дороге вдоль пристани, где, по крайней мере, стивидоры и начальники доков заботились о том, чтобы проезжая часть не слишком забивалась и по ней можно было возить грузы. Они увидели Рингила, приняли за купца или торгового агента и сделали все возможное, чтобы открыть для него путь. Когда он приблизился, шрам и Друг Воронов сообщили им об ошибке, но результат был схожий. Многие из пришвартованных у берега эстуария судов направлялись в Демлашаран, везли солдат, припасы или и то и другое, и среди регулярных войск встречалось достаточно наемников, чтобы он сошел за капитана какого-нибудь отряда, спешащего разобраться с перевозкой своих людей.

«„Сошел за капитана наемников“, Гил? „Сошел“? Капитан наемников – вот кем ты теперь стал».

«Я-то считал себя давно потерянным наследником знатной имперской семьи, который наконец вернулся домой после долгого отсутствия. Ты же слышал, о чем вчера говорил Шанта. Невинные жертвы Ашнальской схизмы, Изгнанники совести во Времена великих бедствий, несущие Пламя веры в более безопасные края».

Сам того не ожидая, он почувствовал, как дернулся уголок рта. Шанта проделал великолепную работу, толкнув эту речь со всей возможной, нужной и сентиментальной официальностью, не пренебрегая ни слогом, ни почестями – для человека, хорошо разбирающегося в практической стороне кораблестроительства, он обладал поразительным умением цветисто выражаться и пользовался им, когда требовалось. Гил не сомневался, что заметил, как пожилой Шаб Ньянар в какой-то момент деликатно промокнул салфеткой уголок глаза.

Если бы мать Рингила присутствовала на банкете, речь ей понравилась бы. Не потому, что Шанта провоцировал слезливую эмоциональность – Ишиль Эскиат была не из сентиментальных и не любила романтику, – а из-за того, как безжалостно он манипулировал слушателями, мастерски вплетая грязные, приземленные события в изысканно-поэтичное повествование со смыслом, в историю, предназначенную для того, чтобы затронуть глубинные чувства людей, которые отчаялись дождаться подтверждения заповедей, лежащих, по их мнению, в основе мира.

«Никто не полюбит тебя таким, какой ты на самом деле, – сказала она Рингилу однажды, когда он был еще подростком. – Но если получится преподнести людям позолоченную сказочку о том, что собой представляет аристократия – вполне возможно, это им понравится куда больше любого реального аспекта их собственных грязных и бестолковых жизней. Благодаря таким уловкам мы живем и процветаем.

Только не говори об этом отцу».

Рингил, в то время впервые познавший вкус юношеского цинизма, решил, что мать говорит о социальном положении и о том, как оно поддерживается. Лишь намного позже, вспомнив, с какой печалью она улыбалась, он понял: Ишиль увидела, кем он должен стать, и предложила стратегию для выживания.

«Ну да. А ты не понял намек, верно?»

Иногда – до чего внезапное, удивительное открытие! – он скучал по Ишиль. Скучал по тому, как мать приподнимала бровь, должным образом оценивая замысловатую иронию судьбы – эта гримаса, похоже, служила ей отличным доспехом. Скучал по ее высокомерию и осанке королевы ведьм.

Ему подумалось, что в Ихельтете она бы имела успех.

Перемена в освещении заставила Рингила поднять глаза. Погрузившись в раздумья, он не заметил, как подъехал к Мосту Черного народа. Тень, которую тот отбрасывал на побережье в это время утра, была прохладной, словно Рингил оказался на опушке леса. Дорога вдоль эстуария постепенно превращалась в малолюдный бечевник [4], а «Удачливый дохлый ящер» или как там называли это заведение, был прямо впереди. Рингил пустил коня рысью.

Снаружи таверны маленький мальчик протирал столы, время от времени отвечая седому старику, который сидел за одним из уже убранных. Перед одиноким клиентом стояла нетронутая пинта пива, а рядом валялась лошадиная сбруя. Заслышав стук копыт Рингилова коня, он поднял взгляд – наверное, кого-то ждал. Рингил спешился и привязал скакуна к ножке подвернувшегося стола. Старик внимательно за ним наблюдал. Приближаясь, Рингил подумал, что в его лице есть что-то смутно знакомое.

Он отмахнулся от этой мысли.

– Тут вчера вечером была драка?

– Вон там, – старик кивком указал в сторону берега реки. На редкой траве виднелись черные пятна, кое-где обнажилась земля. Похоже, кто-то перевернул лампу или бросил факел, оставив их гореть.

– Ты это видел? – спросил незнакомца Рингил.

– Нет, меня тут не было, – старик поднял пинту, глотнул. Казалось, он наслаждался шуткой, непонятной остальным.

– А тут есть кто-нибудь, кто был?

– Спроси внутри. Есть те, кто называет себя свидетелями, – старик пожал плечами. – Но кто может сказать наверняка? Правда, какой бы она ни была, обрастает байками.

Рингил хмыкнул.

– Некоторые так и не ушли, господин, – встрял мальчишка, на мгновение перестав вытирать стол. – Остались на всю ночь и до сих пор об этом говорят.

Кто-то недавно поставил ему фингал – сине-желтое пятно под глазом было трудно не заметить. Покрытая струпьями нижняя губа распухла. Но несмотря на следы побоев, юношеский энтузиазм рвался из него, словно лучи солнца сквозь тучу над болотами.

– Говорят, Драконья Погибель вырвался из пут и впал в ярость берсеркера, господин. Говорят, он выхватил меч из воздуха, а потом призвал огненных духов, которые обожгли его противников.

– Понятно, – мрачно сказал Рингил.

– Может, победа над драконом наделила его особой силой, господин.

Гил кивнул, игнорируя многозначительный взгляд старика.

– Очень может быть. Я уже слышал похожие истории.

– Мой отец погиб, сражаясь с драконами, – с надеждой проговорил мальчик.

Рингил сдержал гримасу. У слов был мерзкий привкус.

– Значит, твой отец был… великим… героем. И я уверен… уверен, что его душа присматривает за тобой, э-э-э, с вышины, где получила почет и умиротворение.

– И за моей матерью, господин.

– Да. И за твоей матерью.

Старик все еще пристально смотрел на него. Когда Рингил повернулся, чтобы войти в таверну, он крикнул вслед:

– У вас кириатский клинок, господин.

Рингил остановился, но не обернулся.

– А ты знаток мечей, да?

– Нет, господин. Лишь скромный цирюльник. Но я и сам работаю с клинками, в каком-то смысле, знаю их сильные и слабые стороны. Я знаю толк в стали. И сталь на вашей спине – кириатская.

– И что с того?

– Ну, может, вы тоже в некотором роде герой?

Все еще не поворачиваясь, Гил на мгновение закрыл глаза. Но увиденное на обратной стороне век не дало ему передышки.

«В некотором роде герой».

Он снова открыл глаза и невольно повернулся лицом к обвинителю.

– Внешность обманчива, старик, – коротко сказал Рингил. – Лучше не судить о человеке по стали, которую он носит на спине.

– Великодушный совет, – старик склонил голову. Опять нахлынуло сводящее с ума чувство, что Рингил его уже видел. – Я в долгу перед вами. Коли пожелаете побриться, я к вашим услугам. Лучшей цирюльни в городе не сыскать. Находится в Дворцовом Квартале. Ищите заведение Старого Рана.

– Буду иметь в виду, – Рингил заметил, что мальчик за ним наблюдает, и его глаза лучатся восторгом. – А теперь прошу меня извинить.

И он сбежал от взгляда мальчишки навстречу прохладному сумраку таверны и раздраженной перепалке взрослых мужчин, которые громко несли чушь.


– Лучше всего поговорить с ним, – сказал трактирщик, постучав монетой по барной стойке и засунув ее в карман. Он кивком указал через переполненный людьми шумный зал. – Вон в том углу сидит вместе со своей новой шлюхой.

Рингил бросил украдкой взгляд туда, где за столиком у стены сидел грязный на вид маджак лет двадцати, с небольшим кубком в руке. Означенная шлюха тоже была молодой и, вероятно, дорогой по меркам заведения, чуть усталой, но с привлекательными формами, которые она не особо пыталась скрывать. Разрез на юбке обнажал ногу до самого бедра, приподнятые корсетом груди едва не выпрыгивали из него. Она прижималась ими к предплечью маджака и о чем-то настойчиво щебетала ему на ухо, делая перерывы лишь для того, чтобы глотнуть из собственного кубка.

Рингил, все еще туговато соображая из-за похмелья, нахмурился.

– Серьезно?

– Ага, – трактирщик ухмыльнулся и передвинул зубочистку во рту. – Я понимаю. Маленький говнюк выглядит не очень внушительно, да?

– Это точно.

– Ну, господин, тут вы правы, – Гил с первого взгляда распознал в трактирщике ветерана и заговорил с ним, подражая неспешным интонациям командира. Он за свою жизнь отдал достаточно приказов имперским солдатам, чтобы его тетаннский в этом контексте звучал безупречно. Хозяин заведения разве что честь не отдал в ответ. Он из кожи вон лез, чтобы быть полезным. – Понимаете, этот Харат – именно такой, каким выглядит, гребаный степной кочевник, который не отличается от остальных, но вдобавок еще и болтливый маленький засранец. Вечно вляпывается в неприятности, почти всегда опаздывает с оплатой счетов. От ему подобных другого не ждешь. Они сюда приезжают из степей ради наших женщин и легкой жизни, но проблема в том, что они не привыкли вести себя цивилизованно.

Рингил внимательно разглядывал поцарапанную столешницу бара.

– И чем меня может заинтересовать этот Харат?

– А вот чем… – Трактирщик наклонился поближе и тоном заговорщика сообщил свой секрет. – Драконья Погибель приходил сюда с неделю назад и искал этого малого. Спрашивал, где его найти.

– И называл по имени?

– Да, господин.

– Они были вместе прошлой ночью?

Трактирщик покачал головой.

– Он появился только этим утром и, кажется, был очень удивлен, узнав о случившемся. Но все равно вам лучше с ним поговорить, господин. Вы же понимаете, вся эта компания… – Он широким пренебрежительным жестом указал на своих клиентов. – Конечно, кое-кто из них действительно тут был, когда все завертелось. Они с той поры здесь и сидят, рассвет уже позади, а все болтают. Лучшая ночная выручка за целый месяц. Но ни один из них на самом деле не разговаривал с Драконьей Погибелью. Он даже не вошел сюда до того, как охранники на него накинулись. Короче, эта компания – обычные зеваки, только и всего.

– Да, их всегда много, – Рингил ненадолго задумался. – Ты с кем-нибудь еще об этом говорил?

– Не могу сказать, господин. Но я знал, что рано или поздно пришлют кого-то вроде вас.

Рингил прищурился.

– Кого-то вроде меня?

Трактирщик опять усмехнулся.

– Не беспокойтесь, господин. Я умею держать рот на замке. И, честно говоря, ничего не имею против стражей, среди них встречаются и хорошие ребята. Однако в таких вещах им иной раз, ну-у, не хватает проворства. Чего не скажешь о… гонцах, да?

– Ты проницательный человек, – сказал Рингил и достал еще одну монету. – И, кажется, осторожный. У солдата такие качества достойны восхищения.

– Да, мой господин. – Монета исчезла как по волшебству, и на этот раз он не стал стучать ею об стойку. – Надеюсь, вы его поймаете. Победил он дракона или нет, такие чужеземные головорезы губят Империю.

Рингил одарил трактирщика, как ему показалось, соответствующе мрачным кивком и отошел от барной стойки. Пересек зал с низким потолком, направляясь к молодому маджаку и его шлюхе, по пути подмечая выходы – это была инстинктивная проверка перед дракой. Приблизившись, он понял, что предосторожности излишни. Харат не замечал ничего – ни его появления, ни декольте шлюхи, которое прижималось к его руке, ни ее веселого щебетания над ухом, и всего, что происходило в трактире, похоже. Он сидел с кубком в руке и таращился в пространство, будто приметил там закопанный у конца радуги сундук с золотом из сказки болотных обитателей.

Рингил упал на скамью с противоположной стороны.

– Привет, Харат.

Степной кочевник вздрогнул, увидел сидящего напротив мужчину и попытался вскочить. Рингил опередил его движение, схватив за локоть. Пришлось наклониться. Столик содрогнулся, бутылка вина подпрыгнула и упала на бок. Шлюха отработанным движением схватила ее, не дав вину пролиться, и поставила на место. Харат пытался вырваться и встать.

– Давай обойдемся без сцен, – тихо сказал Рингил.

– Какого хрена ты…

– Я друг Драконьей Погибели. Мне не терпится найти его раньше Монарших гонцов. Ты знаешь, где он?

– Не понимаю, о чем ты, – он все еще вырывался. – Ты…

– Сядь. – Теперь Рингил смотрел молодому человеку прямо в глаза. – Или я позабочусь о том, чтобы ты к обеду беседовал с Монаршими гонцами. Хочешь узнать, как выглядят их допросные комнаты во дворце? Это легко устроить. Итак… где Драконья Погибель?

Харат сломался, сдался. Откинулся на спинку скамьи, тяжело дыша. Рингил его отпустил. Выпрямился, поправил правый рукав, который задрался во время их стычки. Брезгливо отряхнул дублет. Все это было хорошим прикрытием, пока он сам восстанавливал дыхание. Потом взглянул на маджака.

– Ну?

– Я уже несколько дней не видел этого скаранакского хера, – яростно прошипел Харат через стол. – А он мне денег должен, сука. Я хочу его найти почти так же сильно, как ты.

– Сдается мне, ты не очень усердно ищешь.

– Тебе так кажется. Я потому и пришел сюда этим утром. Думал, он мог заглянуть. И услышал всю эту хрень про Стражу, про то, что тупой ублюдок насилует и убивает аристократов на холме. Можно подумать, у нас и без этого было мало проблем.

– Проблем? Каких проблем?

– Он должен деньги, – бесцеремонно вмешалась шлюха. – Ты что, не слышал? Если ты друг Драконьей Погибели, тебе надо…

Рингил бросил на нее взгляд, и она умолкла так резко, словно получила пощечину. Он снова повернулся к молодому маджаку.

– Какие у вас были проблемы?


Потребовалось время, чтобы все прояснить. Харат был довольно пьян, и его большей частью волновал перечень обид и обидчиков, куда входил «так называемый Драконья Погибель» собственной персоной, а также скаранакский клан в целом, всякие похотливые старперы, которые думали, что они все еще молодые самцы, его вероломные друзья-ишлинаки, скудное жалование наемников, военные глупости в Демлашаране, религиозные маньяки и имперское высокомерие – короче, почти все стороны жизни, с которой он столкнулся, преодолев перевал Дхашара по пути на юг…

Реальная история, которую рассказывал молодой маджак, из-за всех этих отступлений и жалоб ковыляла, словно тяжело раненый солдат, который бродит по госпиталю с запутанными коридорами, цепляясь за колонны, и пытается разыскать койку, которую ему вроде отвели. Шлюха все время сидела рядом с Харатом, слишком запуганная блеском в глазах Рингила, чтобы перебивать; зато она то и дело энергично похлопывала своего спутника по бедру, бормотала ему на ухо сочувственную ерунду с фальшивой материнской нежностью в голосе и наполняла кубок из бутылки всякий раз, как тот оказывался пустым. Харат в ответ тыкался в нее носом, терял нить повествования, иногда вовсе о нем забывал, обрушивая на подружку шквал грубых поцелуев в шею и горло, сопровождающихся порыкиванием, а Рингил сидел и смотрел на все это, стиснув зубы и еле сдерживаясь, чтобы не распускать руки.

В других обстоятельствах…

Он сдерживал гнев, главным образом потому, что насилие привлекло бы нежеланное внимание остальных посетителей таверны, но еще и потому, что не хотел остановить бессвязную исповедь Харата, поскольку история кое-как обретала понятную форму.

Итак…

Драконья Погибель появляется у дверей Харата с предложением поработать на него, зная о какой-то предшествующей ссоре, случившейся между Харатом и другим маджаком по имени Алнарх – «Вероломный кусок дерьма, как я и сказал, даже не верится, что он ишлинак по крови», – пока оба работали на высокопоставленного надзирателя из Цитадели по имени Пашла Менкарак – Рингил нахмурился, имя было смутно знакомое, Арчет его называла, – который выгнал Харата, потому что тот лапал храмовую служительницу или рабыню, без разницы, что-то в этом духе, и у Драконьей Погибели в любом случае свои счеты с Цитаделью, так что они вместе планируют вломиться в какой-то заброшенный храм вверху по течению – Рингил о нем никогда не слышал, – но в то же самое время «этот Драконья Погибель на хрен сбрендил из-за рабыни, он ведь никогда раньше ее не видел, так?» Однако деньги есть деньги, и еще одну поездку в Демлашаран нельзя назвать благоразумным решением, если ты там уже побывал – «А меня дважды угораздило, друг, поверь, я знаю, о чем говорю!» – поэтому Харат согласился, они пробрались в храм ночью, столкнулись со старыми ишлинакскими приятелями Харата – «Он же сказал, что крови не будет, ага, но мне все равно пришлось убить брата…» – а потом попали в какой-то тайный гарем, где Драконья Погибель, похоже, нашел искомое – «Какую-то скулящую сучку, нет, не ту, другую, ой, да не спрашивай ты меня почему!» – а затем, по пути наружу, их атаковал ангел – «да-да, ты правильно расслышал, гребаный ангел», – который светился синим пламенем и…

– Стоп.

– Я ни хуя не выдумываю, – возбужденно заявил Харат. – Это было…

– Я и не говорил, что ты выдумываешь.

По спине пробежала ледяная волна, от похмелья виски и внутренности сковало холодом. В памяти всплыли сцены битвы в Эннишмине, озаренные тем же мерцающим синим пламенем.

«Здесь? В Ихельтете? – Внутренний голос дрогнул от смятения. – Этого не может быть, мать твою…»

Он увидел, как темные фигуры выходили из самого сердца зажженного ими самими пламени.

Он увидел Ситлоу, который улыбался по-волчьи…

– Эй… тебя сейчас стошнит, или что?

Рингил моргнул, услышав голос Харата. Поднял глаза и увидел, что шлюха ишлинака глядит на него с ухмылкой на лице, покрытом краской и пудрой. Красные губы растянулись, обнажая зубы серого цвета – наверное, слишком много плохого кринзанца или…

Он вспомнил девушку на пристани. Как она стояла, прислонившись к бочке и так ему улыбаясь. «У меня для тебя послание, Драконья Погибель.

Тебя ждут в Храме Красной Радости. Не затягивай с этим. Там все прояснится».

Он встряхнулся, прогоняя дрожь. Откашлялся.

– Это место выше по течению, куда вы вломились. Храм. У него название есть?

Харат пожал плечами.

– Вроде бы, Афа’мараг, как и весь район. Назвали по имени водяного демона, марагана или что-то вроде. Ну, так сказал лодочник. Мне он показался маленьким лживым…

– Не Красная Радость? Не Храм Красной Радости?

Ишлинак непонимающе уставился на него.

– Нет. Никогда о таком не слышал, это…

Хихиканье шлюхи вынудило его замолчать. Оба мужчины раздраженно посмотрели на нее.

– Храм Красной Радости? – Она широко улыбнулась Рингилу. Подалась вперед в пародии на ласку, а потом ее улыбка застыла. – Я знаю, где это, шрамолицый. Вопрос в том, сколько ты заплатишь.

– Не знаю, – мягко ответил Рингил. – Как насчет того, что я не скажу Монаршим гонцам, что вы скрываете место нахождения Драконьей Погибели?

Краски отхлынули с ее лица. Она попыталась опять съежиться на своей скамье, но Рингил схватил ее запястье.

– Или ты предпочитаешь поговорить с ними лично?

– Южная сторона, – выплюнула шлюха. – Это на южной стороне. Через Мост и дальше, в глубь старого квартала паромщиков. Позади Килевого Ряда.

– Спасибо.

## Глава тридцать восьмая

Он не был красным и не выглядел особенно радостным.

На самом деле он выглядел в точности так же, как любой другой заброшенный имперский храм, который доводилось видеть Рингилу: камень цвета сливочного масла, контрфорсы зажаты между более новыми зданиями с обеих сторон, источены и изранены за множество веков солнцем, ветром и войнами, а после – городом, который вырос вокруг. Вблизи Рингил увидел надписи на тетаннском, высеченные на стенах в тех местах, где силы природы не тронули фасад: имена, оскорбления, примитивные версии клановых знаков, отрывки туалетных стишков. Ступив в тени у входа, он почувствовал вонь мочи.

Он посмотрел на беспризорника, который привел его сюда.

– Ты когда-нибудь был внутри?

– Нет, господин, – мальчишка кулаком вытер сопливый нос. – Здеся призраки живут. Демоны береговых племен.

Оба постояли немного, глядя на дверь, которая была приоткрыта.

Тени внутри сгущались.

Рингил оглянулся на залитую солнцем улицу, где стоял старший брат мальчика, держа поводья лошади и сердито таращась на любого, кто подходил слишком близко. На самом деле в этом не было необходимости. Килевой Ряд – тихая узкая улица, прохожие здесь встречались нечасто, а если кто и попадался, то оказывался благоразумным – не считая случайных взглядов, все старательно игнорировали долговязую фигуру в черном плаще с двумя спутниками-беспризорниками. Рингил пожал плечами, достал обещанную монету и поднял повыше, держа двумя пальцами.

– Ладно. Это за то, что показал мне дорогу. Получишь еще три, если будешь тут, когда я выйду и у моего коня все ноги окажутся на месте. Понял?

Лицо мальчишки озарилось радостью.

– Да, господин.

Рингил наклонился, чтобы оказаться с ним нос к носу.

– А если вас обоих тут не будет или с конем случится что-то плохое, да спасет Откровение ваши бессмертные душонки. Потому что больше ничто по эту сторону ада не сможет. Это ты тоже понял?

Беспризорник вытянулся во весь рост своих шести-семи лет.

– Конечно, господин. Обещание для меня закон, господин. Коню с нами будет безопаснее, чем если бы вы его оставили в императорском гареме.

«Прямо скажем, сомнительная безопасность, – проворчал похмельный внутренний голос. – Этому козлу Джиралу не стоит доверять то, в чем есть хоть одно отверстие».

Но он выпрямился и бросил мальчику монету, а мальчик поймал ее на лету, как рыба ловит муху. Потом беспризорник замер, руки в боки, и понаблюдал, как Рингил прижимает растопыренную пятерню к двери, легонько давит, проверяя ее вес. Очевидно, это было все, что мальчишка хотел увидеть, потому что он сразу поспешил обратно на солнце, к брату, оставив мечника со шрамом на лице одного среди теней.

Дверь была тяжелой, из кальдерного дуба, и Рингилу пришлось навалиться на нее плечом, всей тяжестью, чтобы сдвинуть более чем на пару дюймов по неровным, усыпанным мусором плитам. Она поддалась от второго толчка, с жутким скрежетом открылась на пару футов. Рингил опять ударился в нее всем телом, чтобы расширить зазор, а затем проскользнул внутрь. Пара лучей солнечного света последовали за ним, коснулись плаща на плече, а потом отстали.

Истертые плиты пола, тонкие колонны поддерживают потрескавшуюся и провисающую крышу. Ни убранства, ни покровов не видать, лишь холодная каменная тишина окутала все вокруг, как чехол от пыли. Солнечный свет проникал внутрь тут и там сквозь решетчатые световые люки в крыше или щели, и там, где он касался пыльного пола, полыхали пятна, такие яркие, что казалось, они тлеют. Если Рингил смотрел на них слишком долго, разглядеть детали во мраке становилось сложнее.

Он перестал это делать. Позволил глазам привыкнуть.

Впереди во мраке виднелся каменный алтарь, длинный и приподнятый, словно похоронные дроги. За ним возвышалась каменная перегородка с богатой резьбой: вдоль верхней части она была решетчатая, в подражание световым люкам, но почти все остальное пространство занимал барельеф в виде вереницы фигур. Рингил приблизился к ним между падающими с крыши лучами солнечного света; хруст пыли и мусора под ногами порадовал. В этом месте с его резким контрастом между пылающим светом и мрачными тенями тишина казалась материальной и слишком тяжелой для похмельной головы. Рингил шел, словно в легком трансе, по приподнятой каменной дорожке, которая раньше явно была центральным проходом к алтарю.

Дойдя до него, он театрально остановился, повернулся лицом туда, откуда пришел, и раскинул руки крестом.

– Есть кто дома?

Эхо его голоса затихло, будто безуспешно попытавшись выбраться наружу через одно из окон в крыше. Вообще-то он собирался крикнуть громче. Он задал этот вопрос в шутку, но эхо прозвучало без тени иронии – так, словно Рингил был обычным прихожанином, призывающим своих богов.

Он поморщился. Опустил руки.

«Все прояснится, Гил. Ну да, конечно».

Сзади захрустел мусор под чьими-то ногами.

Он резко повернулся, вскинув руку к эфесу Друга Воронов. Нахлынуло горячее желание кого-то убить, наполнило внутренности и каждую мышцу. Старый танец, прогоняющий неопределенность в голове.

Никого.

Он застыл, вглядываясь во тьму вокруг алтаря. Ее никто не потревожил. Рингил все еще вязнул в воспоминаниях о Садах королевы-супруги. О Ситлоу и двендах, ужасном синем пламени, о чем-то темном и бесформенном, догоняющем его.

Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от всего этого.

Его взгляд остановился на каменной перегородке с барельефом. Похож на тот, что был на стене храма в Хинерионе – еще одно упорядоченное собрание Темного Двора, чьи образы, сообразно местным вкусам, больше напоминали людей. Только на этот раз в ряду каменных фигур отсутствовал Хойран, а пустое место, которое бросилось ему в глаза в Хинерионе, занимала…

Занимала…

У него закружилась голова, пол ушел из-под ног.

Недостающей темной придворной в Хинерионе была госпожа Квелгриш – сумеречная банши, безнадежный стон вечерней порой, владычица волков. Квелгриш, которая носила шкуры женщин и зверей с одинаковой уверенностью, страдала от древней незаживающей раны на голове и любила обмениваться свирепыми шутками с демонами, прежде чем одержать над ними победу в схватке, полной воплей и рычания. Квелгриш, которая здесь, в Храме Красной Радости, стояла на барельефе среди собратьев-богов, одной рукой прижимая полотенце к кровоточащей голове, а другое плечо покрывала волчья шкура с оскаленной головой – казалось, зверь одновременно свисает с нее и кусает ее.

– Скажем так, ты мне будешь должен, Рингил Эскиат…

Голос прозвучал в его голове, будто кто-то прошептал эти слова на ухо, будто что-то проползло вдоль хребта. Квилиен из Гриса, где-то за каменной перегородкой во мраке, обходила по кругу его и алтарь, не сводя сияющих волчьих глаз с…

Вопли с улицы.

Рингил бросил взгляд назад, вдоль приподнятого прохода на каменном полу, туда, откуда пришел. От внезапной перемены фокуса перед глазами все поплыло, будто он стоял в лодке на неспокойной воде. В щель между приоткрытой дверью и косяком врывался солнечный свет, разливаясь лужей на пыльном полу, и внезапно Рингилу показалось, что выбраться отсюда он сможет, лишь преодолев долгий путь во мраке.

– Да, беги, – сказал другой, более низкий голос, не принадлежащий Квилиен. – Беги, пока можешь. Помни, кто ты такой. Кем ты был. Кем ты станешь.

Снова топот, скрип пыли и мусора позади, и он действительно побежал – помчался во всю прыть по центральному проходу, будто спеша успеть к закрывающимся вратам некоего внезапно предложенного спасения.

Позже, вспоминая о случившемся, Рингил не мог честно сказать, бежал навстречу шуму на улице или прочь от того, что только что вышло из тени у него за спиной. Он думал о движении, импульсе, который гнал его вперед, через каждую из стрел солнечного света, падающего сквозь дыры в крыше – пятна на его плечах обжигали, словно только что отчеканенные монеты, – сквозь косые беспорядочные полосы света и тьмы, еле дыша, все ближе к дверям, которые должны были – он знал, что должны! – захлопнуться в тот самый момент, когда он их достигнет. Он уже слышал долгий, визгливый скрежет дерева о камень…

Но вышло иначе.

Он схватился за дубовую створку, протиснулся в щель и выбрался на солнце. Друг Воронов на миг застрял, будто не желая покидать храм, но потом сдался – когда Рингил неистово задергался туда-сюда, меч вышел вместе с хозяином.

Он остановился, моргая от яркого солнца и пытаясь понять, что происходит.

По мощенной булыжником улице носились мужчины в мундирах, повсюду раздавались крики и топот; с полдюжины вооруженных стражников бегали туда-сюда, указывая вверх, запрокинув головы в шлемах – дешевый металл ярко блестел на солнце, – а потом внезапно с грохотом и звоном разбилось окно на втором этаже дома с противоположной стороны улицы. Осколки стекла посыпались кратким, но смертоносным дождем, сломанная оконная рама вылетела наружу. Рингил, успевший отследить источник шума, прикрыл глаза как раз вовремя, чтобы мельком увидеть вылетевших в дыру двух мужчин, которые и в воздухе продолжали бороться. Один из них был в мундире стражника, без шлема. Другой…

Двое упали на мостовую с глухим хрустом, как раз напротив храма. Пыль столбом поднялась над дерущимися. Они все не унимались, хотя стражник упал на спину, и от этого у него явно поубавилось бойцовского пыла. На глазах у Рингила противник его оседлал, замахнулся и воткнул в глаз что-то длинное и тонкое. Раздался пронзительный вопль, сражение резко прекратилось. Победитель сломал свое странное оружие и неуклюже поднялся. Ветер подхватил пыль, унес ее прочь.

Рингил вытаращил глаза.

– Эг?

Эгар Драконья Погибель, покрытый пылью, с безумными глазами и обломком фландрейновой трубки в кулаке, с сильно кровоточащим порезом на лице…

– Гил? Рингил?!

– Взять его!!!

Рингил повернулся на голос, расслышав в нем жесткие нотки, свидетельствующие о привычке командовать. Среди растущей толпы стражников появилась стройная фигура в черно-серебряном мундире Монарших гонцов. Пока Рингил смотрел, гонец крикнул с восходящей интонацией:

– Арбалетчики!

Их было трое, и два арбалета уже оказались заряжены. На таком расстоянии стрелки едва могли промахнуться. Драконья Погибель присел на корточки и оскалил зубы, сжимая осколок трубки в кулаке, словно нож. Он мог бы достать одного, прежде чем прозвучит приказ, но второй…

Рингил поднял руку и начертил в воздухе символ икинри’ска.

Никаких размышлений – это был импульс, инстинкт, все равно что первый вдох ныряльщика на поверхности. Все равно что тошнота или голод.

– Арбалетчики! – Он украл приказ у командира, выхватил из воздуха и скопировал, отправил в обратную сторону. – Ваше оружие – змеи!

Будто на солнце упала вуаль, будто по Килевому Ряду пронесся внезапный холодный ветер. Даже Драконья Погибель, казалось, опешил. Стрелки завопили и отшвырнули арбалеты. Рингил двинулся прямо на них, как черный призрак, тень, отделившаяся от храмовых стен. Меч был все еще у него на спине.

– Пауки, – сказал он, быстро рисуя вокруг себя еще три символа. – Глубинные ползуны. Трупоклещи.

И внезапно вооруженные бойцы пришли в неистовство: они топтали ногами по земле, бешено стряхивали что-то с себя, пытались разорвать кольчуги, стонали и вопили от ужаса. Только Монарший гонец стоял неподвижно и, не веря своим глазам, смотрел на подчиненных, а Рингил тем временем прошел сквозь них и занял позицию на расстоянии десяти ярдов, посреди улицы.

Меч офицера со звоном покинул ножны.

– Колдун!

Рингил обнажил зубы в оскале.

– Это точно.

Но сквозь бурлящее, колючее ликование, которое пробудила в нем икинри’ска, чувствовались пределы возможностей. «Мудрые люди не сдадутся, – сказал ему Хьил, и эти слова затерялись в путанице невнятных воспоминаний, запечатлевших наставления князя-бродяги. – Бегущие псы и головорезы, животные и дураки – их это искусство ослепит и искалечит. Но человек, владеющий собой и своим разумом, – другое дело». По лицу стоящего перед Рингилом человека читался проницательный интеллект, а также холодный расчет и самообладание. С этим ему не справиться так просто.

– Хочешь умереть? – крикнул Рингил будничным тоном.

– Я Монарший гонец, – отозвался офицер. – Я рука Джирала Химрана и Блистающего Трона, я императорский приказ во плоти.

– Я Рингил Эскиат, педик – истребитель драконов. – Веселье вскипело в нем, будто внезапно вырвавшаяся на волю сила, что-то осклабилось, глядя его глазами, предвещая недоброе, и вот он поднял руку – меч прыгнул в ладонь, как гончая за куском мяса, который хозяин держит перед ней на весу. Клинок рванулся в сторону из податливо раскрывшихся ножен, прочертил размытую дугу над плечом и оказался в защитной позиции; сталь блеснула в лучах солнца, словно чей-то смех. – Я задал тебе вопрос, монарший слуга. Хочешь умереть?

Они на несколько мгновений застыли посреди улицы друг против друга, в то время как стражи бегали вокруг с криками или лежали на брусчатке, дергаясь и бормоча. Позже кое-кто из жителей Килевого Ряда, выглядывавших в окна, скажет, что вокруг этой сцены вспыхнули черно-синие огни, формой напоминающие людей, и горели, словно прохожие на улице, не принадлежащей этому миру – улицы, наложенной поверх Килевого Ряда, – чье внимание привлекло происходящее, и они собрались, чтобы поглядеть, что произойдет дальше.

– Драконья Погибель разыскивается за преступления против Империи, – крикнул Монарший Гонец. – Ты не посмеешь встать на пути имперского правосудия.

– Я уже стою. Если тебе нужен Драконья Погибель, единственный путь – через меня.

– Гил!

Он позволил себе мельком оглянуться в ответ на зов. Эгар шагнул вперед и наклонился, чтобы выхватить короткий меч у одного из сраженных колдовством воинов. Он сильно хромал.

Рингил предостерегающе поднял руку.

– Я разберусь с этим, Эг.

– Гил, все не так просто. Гребаные двенды, они здесь, они прямо в…

– Я знаю, Эг. Давай убивать проблемы по очереди, хорошо?

Он заметил движение краем глаза. Монарший слуга готовился – он все равно собирался атаковать. Что-то внутри Рингила от этой мысли оскалилось, как череп.

– Постой!

Глухой звон и лязг клинка, брошенного на мостовую. Монарший слуга бросил взгляд туда, где раздался звук. Вид у него сделался озадаченным.

И тут Драконья Погибель оказался рядом с Рингилом, повернулся к нему, положил теплую, тяжелую ладонь на грудь и плечо друга. Приблизил лицо достаточно, чтобы коснуться щетины на щеке Рингила.

– Придержи коней, Гил, – пробормотал Эгар. – Есть другой способ с этим разобраться.

Рингил взглянул на него, прищурившись.

– В самом деле?

За массивным плечом Драконьей Погибели он увидел, как Монарший слуга опять дернулся, и предостерегающе поднял острие Друга Воронов.

– Эй. И думать забудь.

Эгар повернулся к имперцу. Поднял пустые руки.

– Достаточно, – сказал он официальным тоном, на таком хорошем тетаннском, что Рингил моргнул от удивления. – Я сдаюсь. Веди меня к своему императору.

Монарший слуга по-прежнему пристально смотрел на Рингила и воздетый хладный палец Друга Воронов. Какой-то имперский воин полз по мостовой, бормоча что-то невнятное и хватаясь за булыжники, будто мог упасть с них в пропасть, которая этого только и ждала. Плач и скулеж остальных оглашали улицу. Друг Воронов поблескивал в лучах солнца.

– Гил!

Рингил пожал плечами и опустил меч.

– Ладно, – сказал он. – Я хочу поглядеть на это.

## Глава тридцать девятая

– Ты вздумал со мной шутить?!

Джирал вскочил со своего резного сандалового кресла, тараща глаза, словно им выстрелили из катапульты. От силы его внезапного движения весь плот под шелковым навесом покачнулся на воде. Вокруг императора, в окрашенном в разные цвета свете, падающем сквозь шелка, люди схватились за опоры навеса, чтобы не потерять равновесие. Плавучее святилище Палаты разоблаченных секретов не было создано для необузданных поступков.

Рингил стоял, как каменный, словно посреди бального зала с мраморным полом, не замечая, что плот качается. Он не был вооружен, но никто бы об этом не догадался, посмотрев ему в глаза.

– А разве я смеюсь? – тихо спросил он.

Арчет шагнула вперед.

– Повелитель…

– Заткнись, Арчет! – Император, не глядя на советницу, ткнул пальцем в ее сторону. – Я наслушался от тебя советов на год вперед. Ты, северянин… ты правда думаешь, что я соглашусь? Безоговорочно помилую твоего друга-варвара?

– Да, правда.

– Помилую – после убийства имперского рыцаря в его собственной спальне, изнасилования его жены, смерти трех городских стражей прошлой ночью, императорского соглядатая этим утром, и еще не забудем о шестерых, кто, как мне сказали, навсегда утратил здоровье?

Рингил нетерпеливо дернулся.

– Да.

– Ты действительно думаешь, что имперское правосудие можно так покупать и продавать?

– Я думаю, имперское правосудие за горсть мелочи позволит вашей императорской светлости отыметь себя в зад. – Придворные, свидетели сцены, ахнули. Рингил не обратил на это внимания. – Я думаю, в любой день недели имперское правосудие представляет собой то, что говорите вы, и еще я думаю, что двор, да и все аристократы, вместе взятые, покорятся ему, поджав хвосты, что и соответствует их сути.

От такого грубого нарушения приличий все присутствующие застыли. Таран Алман, командующий Монаршими гонцами, коснулся эфеса своего придворного меча. Гонец, который привел Эгара и Рингила, наклонился к уху своего командира и что-то быстро ему шептал. Алман едва заметно с недоверием покачал головой, но передумал хвататься за оружие и сложил руки. При этом он не сводил с Рингила сурового взгляда.

Арчет устало прикрыла глаза рукой.

Плот под шелковым навесом наконец перестал качаться на воде.

Как ни странно, первым, кто пришел в себя, оказался император. Джирал склонил голову с серьезным видом, словно ему только что передали интересное донесение разведки. Снова опустился в кресло. Вперил взгляд в Арчет.

– Итак, – проговорил он насмешливо, – ты собираешься, несмотря ни на что, доверить этому человеку дипломатические отношения во время путешествия на север. Я прав?

Арчет скривилась и склонила голову.

– Да, повелитель.

Джирал задумчиво уставился на стоявшего перед ним. Рингил со своим черным плащом и отрешенным взглядом, небритый, выделялся на фоне разноцветных шелков, как смерть в гареме.

– Несмотря на все заверения госпожи Арчет, – наконец сказал император, – мне почему-то кажется, что дипломатия не входит в число твоих талантов.

Рингил слабо улыбнулся.

– Нет, повелитель.

– Но, судя по донесениям, ты весьма полезен во время резни. Ты сплотил гвардейцев Трона Вековечного в Бексанаре и вынудил двенд отступить. Все мои свидетели в этом смысле единодушны.

– Да, повелитель.

– И ты говоришь, что можешь сделать тут то же самое? Просто убив Пашлу Менкарака?

Рингил покачал головой.

– Не могу обещать, что убийство надзирателя прогонит двенд. Этой расе не свойственна сплоченность, а их вылазки в наш мир, похоже, не являются частями целостного плана военной кампании. И за четыре тысячи лет в изгнании они разучились иметь дело с людьми. Они сомневаются и действуют, исходя из древних воспоминаний, заново учат то, что должны знать, лишь когда сталкиваются с этим. Но кое-что мне известно – они на каждом шагу зависят от человеческих союзников. Если уничтожить этих союзников, планы двенд, какими бы те ни были, рухнут.

Его императорская светлость откинулся на спинку сандалового кресла, подпер подбородок рукой и еще некоторое время разглядывал Рингила.

– Ты ведь знаешь, что мы послали несколько очень умелых ассасинов в Цитадель, за головой Менкарака. Ни один не вернулся.

– Я слышал, – Рингил взмахнул рукой, будто Эгар стоял рядом с ним. – И если нужны какие-то слова в подкрепление рассказа Драконьей Погибели, это они и есть.

– М-да, понятно. Как бы то ни было, наши люди потерпели неудачу, и Менкарак все еще расхаживает вокруг, произнося подстрекательские речи о страдании истинно верующих в Демлашаране. – Джирал снова подался вперед, взгляд у него стал напряженный. – Ты сможешь это сделать для меня, Эскиат?

– За правильную цену – да, смогу.

– О цене мы уже поговорили, о да, спасибо, – император скривился. – Я заплачу головорезу, простив убийство героя войны от рук степного варвара, который не может удержать член в штанах. Не похоже на героическую легенду, да?

Рингил пожал плечами.

– Не сомневаюсь, что во дворце есть поэты, которые могут соответствующим образом приукрасить эту историю, повелитель. Если вообще потребуется более вдохновляющее повествование для более широких масс.

Опять повисла тишина.

А потом император рассмеялся.

Сперва он просто хмыкнул – изумленно, недоверчиво. Опять откинулся на спинку стула и начал смеяться. Он самозабвенно хохотал, а придворные вокруг настороженно и озадаченно переглядывались. Рингил невозмутимо смотрел на него. Присутствующие напряженно молчали, пока Джирал наконец не прекратил смеяться. Он откашлялся, тряхнул головой, явно ошеломленный тем, что предстало перед ним.

– Знаете, в чем настоящая проблема? Хм? – Джирал окинул взглядом собрание, приглашая к догадкам, но никто не рискнул. – Мне нравится этот парень. Вот в чем дело. Я ничего не могу с собой поделать, Арчет, он мне нравится. Ты сделала правильный выбор.

Он снова повернулся к Гилу.

– Ты мне нравишься, Рингил Эскиат, и пусть Пророк отымеет меня в зад, если я вру. Ты высокомерный бандит-северянин, у тебя ничего нет, кроме старых военных баек, страсти к насилию и нескольких семейных связей, – на его губах мелькнуло мрачное подобие улыбки. – Судя по тому, что я слышал, твои предпочтения в постельных утехах тоже не выдерживают никакой критики. Но, как бы там ни было, ты мне нравишься. Как же мне поступить?

Рингил с серьезным видом склонил голову. Спрятал улыбку в уголке рта. Джирал снова окинул взглядом присутствующих, и его веселость уступила место чему-то более холодному.

– Дайте мне сотню таких, как он, – проговорил император, и его слова медленно обрастали весом. – И мы раздавим Демлашаран за одну ночь – в точности как мой отец раздавил Ванбир. Если мне и случалось видеть инструменты, годные для этой цели, передо мной стоит один такой. Ладно. – Он мрачно кивнул. – Хорошо. Я согласен на твои условия. Пророк свидетель, поплачусь верностью Ашантов, но если так избавлюсь от Менкарака, сочту это небольшим неудобством. Арчет, ты должна принять меры для незаметного исчезновения Драконьей Погибели из города.

– Тотчас же, повелитель.

– Нет, не «тотчас же», – взгляд императора сосредоточился на лице Рингила. – Драконья Погибель останется гостем дворца, пока наш новый императорский ассасин не вернется с победой. Оплата после выполнения условий сделки – думаю, мы все согласимся, что это лучший способ договориться.

Все и согласились – молча.

Рингил кивнул.

– А если я не вернусь?

– Это было бы обидно. Но если новость о смерти Пашлы Менкарака достигнет наших ушей и будет подтверждена другими источниками, скажем, в течение трех дней, я сочту договор выполненным. Твои условия будут соблюдены посмертно. Даю слово.

– Три дня.

– Да. У конных племен это священное число, – Джирал безрадостно улыбнулся. – Уместно, не правда ли?

– Да, есть некая сообразность, – Рингил изучил ногти на правой руке. – И… просто для ясности… если по истечении трех дней не будет никаких вестей ни о моей смерти, ни о смерти Менкарака?

Улыбка императора исчезла.

– Что ж, тогда все станет очень просто. Я предположу, что ты потерпел неудачу, как и все остальные. И мне не понадобится отказываться от добрых услуг клана Ашант.

Он подался вперед, глядя Гилу в глаза.

– Ты меня хорошо понял, мой беспощадный северный друг?


После этого его снова посадили в камеру к Эгару.

Он не сильно возражал. В Ихельтете, как и в Трелейне, тюрьмы для дворян были комфортнее тех, которые предназначались для простолюдинов – по крайней мере, до того момента, пока их судьба не решалась в долгосрочной перспективе. У них был вид на эстуарий из окон башни, пусть и через густую решетку, регулярная еда из дворцовой кухни, хоть и остывшая к тому времени, как ее приносили, и неплохая обстановка, хоть и несколько потертая от долгого использования. С самого восшествия на престол из-за чисток в тюрьму шел постоянный поток высокородных преступников и членов их семей, так что большое количество постояльцев начало сказываться на мягкой мебели.

Поэтому матрасы на двух узких кроватях были комковаты, бархатная обивка на высоком кресле местами протерлась до ниток, а некогда гладкая кожа стола была испачкана чернилами от бесчисленных апелляций, признаний и адвокатских инструкций, которые на нем писали.

– Уверен, что можешь им доверять, Гил?

– Ага, я же тебе сказал, – Рингил безвольно обмяк в кресле, уставившись на кляксы и пятна, будто на невразумительную карту тех мест, куда собирался отправиться. – Я ему нравлюсь.

Эгар хмыкнул.

– Ловкий трюк. Как тебе это удалось?

– Не знаю.

Драконья Погибель завозился на матрасе – что-то давило ему на спину. Поглядел, как на потолке дюйм за дюймом отступают полосы оранжевого вечернего света. Встал, поморщился от сильной боли в раненой ноге и проковылял к окну. Плотно прижавшись к решетке и скосив глаза налево, можно было с трудом разглядеть Цитадель, которая торчала с южной стороны, похожая на зазубренный клык. Он некоторое время смотрел на нее.

– Не могу поверить, что они не позволят мне пойти с тобой.

– Не могу поверить, что ты на это рассчитывал.

– Чего? – Эгар отошел от окна, приблизился и навис над Рингилом. – Это ведь я нашел гребаных двенд, разве нет? Если бы не я, никому в городе на такое не хватило бы ума, мы все сидели бы на жопе и смотрели не туда, пока Менкарак не выставил бы свою ангельскую орду.

– Это если он именно так собирается поступить.

– Ну… – Драконья Погибель опешил. – А чего еще он может сделать-то?

– Не знаю, – Рингил встал и протиснулся мимо Эгара, направляясь к другой кровати. Сапогом зацепил тряпичную куклу, которую какой-то ребенок – предыдущий обитатель этой камеры – оставил на полу у стола, и она пролетела по холодному каменному полу. – Двенды – не люди, Эг. Наверное, не стоит оценивать их поступки так, как если бы они ими были. И чего бы им ни хотелось, это они используют Менкарака, а не наоборот.

– Да, но…

– Менкарак может думать, что собирает ангельскую стражу, чтобы взять дворец штурмом и отвоевать Империю во имя Бога и Откровения, – Гил уселся на край кровати, недолго поглядел на брошенную куклу. Покрутил головой, разминая сведенную судорогой мышцу в шее. – Ну, как-то так. Но это не значит, что все сбудется.

– В таком случае… – Эгар беспомощно взмахнул руками. – Неужели от убийства Менкарака будет толк?

Рингил поднял глаза и улыбнулся.

– Понятия не имею.

Эгар уставился на друга. Подошел к своей кровати и сел, опустив плечи.

– Я думал, ты знаешь, что делать.

– Я знаю, что делать, – Гил повернулся, закинул ноги на кровать, вытянулся во весь рост и стал изучать потолок. – Пробраться в Цитадель, перерезать Менкарку горло и добыть тебе помилование. С остальным разберусь по ходу дела.

– Но его наверняка защищают двенды.

Гил зевнул.

– Судя по позорному провалу других подосланных Джиралом убийц, ага, похоже на правду.

– Но тогда ты не можешь пойти туда один!

– С чего вдруг? – Он повернул голову на подушке и посмотрел на Драконью Погибель. – Они же умирают, как люди. Я уже убивал двенд.

– Но не в одиночку!

– Эг, послушай, – Рингил вздохнул. Приподнялся на локтях. – Будь благоразумен. Даже если бы тебя отсюда выпустили, в твоей ноге дыра размером с клапан палатки, а остальное выглядит так, словно тебя прожевал и выплюнул степной упырь. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы с кем-то сражаться.

– Я неплохо справлялся до того, как появился ты.

– Ага, заметил.

– В Афа’мараге почти уделал двух уебков сразу.

– Если верить твоим словам.

– В Эннишмине одного убил голыми руками.

– Эг! – Он еще чуть приподнялся на локтях и посмотрел Драконьей Погибели прямо в глаза. – Со мной все будет хорошо, понимаешь? Спасибо за сочувствие, но со мной все будет хорошо.

Они лежали, вместе и порознь. Полосы теплого оранжевого света над их головами продолжали отступать, скользя прочь. Ветерок, задувающий в окно, похолодел.

– А если ты не вернешься?

– Клянусь яйцами Хойрана, Эг! Со мной все будет хорошо! Ты просто сиди смирно. В худшем случае пройдет пару дней. Я вернусь, и глазом моргнуть не успеешь.

Он услышал, как Драконья Погибель сражается с невысказанными словами – почти расслышал, как те застряли у него в глотке. Вздохнул. Закрыл глаза.

– Ну что такое, Эг?

Маджак издал тяжелый вздох.

– Я видел свою смерть, Гил.

Рингил резко открыл глаза.

– Что ты видел?..

– Ты меня слышал. Небожители коснулись меня. Смерть идет за мной – я ее видел.

– Ох, что за хрень ты несешь! – Рингил беспомощно взмахнул рукой. – Это… это же просто куча суеверного маджакского дерьма. Видел свою смерть. Да чтобы тебя убить, Драконья Погибель, понадобится еще один дракон.

Эгар усмехнулся, но невесело.

– Было бы замечательно.

– Насколько я помню, нет.

– Я серьезно, Гил. Я видел свою смерть. Я стоял на Мосту Черного народа и смотрел, как она с грохотом едет мимо. Аст’наха повез мой эль на пир Уранна.

Рингил ничего не сказал.

– Это ведь… хорошо, Рингил. Умереть – это хорошо. Рано или поздно придется, а я прожил дольше большинства маджаков. Видел больше, чем мог мечтать, – Эгар сел и повернулся к нему лицом. – Но я не хочу дерьмовой смерти, Гил. Не хочу, чтобы эти южные говнюки убивали меня потихоньку, привязав к креслу в каком-нибудь подземелье, отдав на милость пыточных мастеров или гребаных кальмаров. Раз я должен умереть, хочу умереть со сталью в руке, чувствуя на лице солнце и ветер.

– Если ты пойдешь за Менкараком со мной и тебя убьют, это случится ночью, – заметил Рингил.

– Ты знаешь, о чем я.

– Да. И ты не умрешь, – Рингил повернулся на бок, лицом к нему. – Понятно? Не знаю, что ты видел на Мосту, но это ерунда. Я перережу Менкараку глотку и сразу вернусь. А потом мы выберемся из этого драного города. Скоро. Договорились?

Но Драконья Погибель не ответил, и слова Рингила сгинули в густеющей вечерней тьме, как камни в черной воде.

Над их головами скользнул прочь последний луч заката.

## Глава сороковая

В полумиле к юго-востоку от Бульвара Невыразимой Божественности ночное влияние Цитадели было ощутимым: нечто вроде тени падало от нее на улицы, поименованные без тени юмора, столь же явственно, как днем, когда она уподоблялась солнечным часам. Здесь не было борделей, таверн или курилен, предоставляющих все услуги сразу; в общественных местах повсюду виднелись резные изображения открытых томов священного писания, озаренные мигающими факелами в черных железных держателях. Те немногие женщины, каких можно было увидеть на улицах, ходили завернутыми в грязные одноцветные одежды, драпировавшие их, как палатки, и закрывавшие им лица, как трупам. Настроение на улице царило мрачное и настороженное: ни насилия, ни смеха. Угрюмые бородачи ходили парами, с приколотыми к рубахам эмблемами Откровения и короткими деревянными дубинками, которые свисали с пояса. Надзиратели следили, чтобы никто не радовался жизни.

– Это началось после войны, – пробормотал Таран Алман, явно чувствуя необходимость извиниться. – Десять лет назад ничего подобного не было.

Наверное, он говорил правду – Нойал Ракан закивал в знак согласия, но ведь десять лет назад Ракан едва ли брился. Рингил не знал, как все обстояло на самом деле, да ему и было наплевать. Во время войны он несколько раз проезжал через южные районы Ихельтета на пути к очередному месту дислокации или из него, а также когда ездил навестить кириатов в Ан-Монале; при этом всегда был верхом, и так сложилось, что ни разу не спешился. А отправляясь в город во время увольнительных, он не удалялся южнее дома Арчет на бульваре.

Похоже, ничего не потерял.

– Впереди, – другой императорский соглядатай, знаток местности, кивком указал туда, где пара стражников в одеяниях Цитадели шествовала по улице, испятнанной светом факелов и витрин. – Переулок справа, после бакалейной лавки. Пусть эти типы из патруля сперва отойдут подальше.

Они медлили, делая вид, что интересуются товарами торговца скобяными изделиями, разложенными на одеялах на улице. Четверо мужчин в темной, непримечательной одежде, с испачканными и заросшими лицами, не богатых и не бедных, совершенно обычных, если не приглядываться. Они шли пешком от самой реки – агент Монарших гонцов забрал у них коней, предоставил невзрачные плащи и посоветовал Рингилу надеть свой поверх Друга Воронов. Северянин выглядел необычайно высоким горбуном. Если бы кому-то пришло в голову над этим поразмыслить, он бы, конечно, понял, что спрятано под тканью – Ракан, Алман и еще один императорский воин не скрывали свои клинки на бедре, – но, скорее всего, никто бы не побеспокоился. Важнее было прикрыть ножны и эфес Друга Воронов, поскольку кириатские сплавы блестели и переливались на солнце.

Впереди патрульные из Цитадели медленно шли вперед, время от времени бросая грозные взгляды на прохожих, а иной раз приставая к испуганным гражданам. Остановились, чтобы отругать женщину, которая несла кувшины с водой, закатав рукава и демонстрируя обнаженные предплечья. Ракан присел, чтобы рассмотреть пару богато украшенных боевых топоров, лежавших отдельно от кастрюль, сковородок и домашних инструментов, которые составляли большую часть скобяного товара.

– Благословенное оружие, мой господин, – торговец придвинулся ближе, почуяв клиента. – Освящено для войны с Чешуйчатым народом самим великим инквизитором Анваром Менкараком. Вот его печать, вырезана на древках. Она дает владельцу защиту от драконьего яда, чумы и стрел, погруженных в нечистоты. Мне их продал ветеран боев в Шеншенате и на побережье Раджала, когда настали тяжелые времена. Раз он выжил при Раджале, что еще можно сказать?

Рингил, который сам выжил на побережье Раджала, закатил глаза и легко коснулся плеча Ракана. Дальше по улице наемники из Цитадели устали глумиться над женщиной и теперь проталкивались сквозь толпу, собравшуюся вокруг торговцев. Пора идти.

Ракан выпрямился и пробормотал, что ему не нравится цена.

– Но вы еще не назначили мне цену, господин, – обиженно воскликнул торговец скобяным товаром. – Что есть справедливость и законность? Что для вас сто́ит святой щит Откровения?

Рингил наклонился:

– Я был при Раджале, друг. Действительно был. Я видел, как Девятый Священный Бич Акала встретился с драконами у последнего волнореза. – Он одарил мужчину неприятной улыбкой. – Они расплавились. Все до единого, невзирая ни на какие благословения.

Торговец скобяным товаром облизнул губы, готовя отповедь. А потом его взгляд метнулся к шраму на лице Рингила, к горбу эфеса под плащом.

– Мне не нужны неприятности, господин, – выдавил он.

– Вот и славно.

– Я чту ваше служение Откровению и Империи. Я всего лишь повторяю то, что мне сказал владелец оружия. А печать подлинная, за нее поручились.

– Да уж…

Рингил повернулся и отправился следом за товарищами по улице, к началу переулка. Когда они свернули за угол, императорский соглядатай бросил на него раздраженный взгляд.

– Не очень-то умно. Он запомнит.

– Что запомнит? – резким, насмешливым тоном отозвался Рингил. Воспоминания о Раджале разбередили душу сильнее, чем он думал. – Разъяренного ветерана в дешевом плаще? Не думаю, что здесь это диковинка.

Соглядатай пожал плечами и отвернулся.

– Ну, как скажешь. Сюда.

В переулке он кодовым стуком постучал в узкую деревянную дверь тихого, темного дома. Они подождали. После долгой паузы дверь открылась, повернувшись на смазанных петлях, и дородная фигура в рубахе и фартуке мясника жестом велела им войти.

– Ступайте насквозь, – сказал мясник. – Лестница позади. Восьмая и тринадцатая ступеньки шатаются.

Они прошли по длинному темному коридору, воняющему кровью и жиром, поднялись по шаткой деревянной лестнице, считая. Там были комнаты, озаренные свечами, с подвешенными тушами свиней и кусками мяса, разложенными на столах. Мужчины с ножами трудились, старательно не поднимая глаз, когда чужаки шли мимо. Императорский воин провел их в заднюю комнату, освещенную только светом Ленты, падающим через пару широких окон с подъемными ставнями. Голые доски, несколько мешков с зерном, сложенных по углам, и большая деревянная ванна, наполненная, как казалось в голубоватом свете, свиной кровью и потрохами. Соглядатай подождал, пока они соберутся вокруг него.

– Ну, вот в чем суть, – сказал он напряженно. – Мы выбираемся через это окно и прыгаем. Я проведу тебя по крышам, пока мы не упремся в куртину Цитадели. Дальше пойдешь один. Крепость построили на скале. Хвататься есть за что, но карабкаться придется долго. Точно хочешь потащить с собой эту железную оглоблю?

– Он легче, чем кажется, – ответил Рингил.

Соглядатай скривился.

– Все равно будет мешать наверху. В зубцах есть трещина, старое повреждение с того раза, как Утонувшие Дщери в последний раз устроили переполох. Но она узкая, как и коридоры, ведущие к уровням надзирателей. И я не знаю, можно ли таким длинным клинком, как твой…

– Мне плевать, что ты знаешь. Если все обернется плохо, я не стану сражаться с наемниками Цитадели воровским кинжальчиком.

Соглядатай бросил взгляд на Тарана Алмана. Тот пожал плечами. Взмахнул рукой – дескать, давай продолжай.

– Ладно, как пожелаешь. Теперь слушай внимательно. Покои старших надзирателей расположены на дальней стороне крепости, так что…

Он знал: изучал планы твердыни и угольный набросок физиономии Менкарака – коего Эгар мимоходом поименовал «самодовольным уебком» – целых два часа до того, как покинул камеру. Он знал маршрут, возможные опасные места и немногие пути отхода. Все выучил наизусть.

«Как два пальца, – бодро соврал он Арчет и Ракану, когда они вместе вышли в конюшню. – Я вламывался и в более крепкие гнезда, чем это, когда грабил криновые склады в портовых трущобах, будучи пацаном».

«Ну да, только по портовым трущобам не шастали двенды, – огрызнулась полукровка, которую было непросто обмануть. – Что бы ни остановило убийц, подосланных Джиралом, оно будет ждать и тебя. Будь осторожнее, Гил. Не делай глупостей».

«Кто, я?»

Он подмигнул Ракану, но молодой капитан отвернулся, обеспокоенный. Затем они взяли лошадей и втроем в мрачном молчании направились к воротам дворца, чтобы встретиться с Тараном Алманом.

– …и это тоже лучший способ выбраться, – закончил соглядатай. – По эту сторону в крепости расположены в основном помещения для рабов и склады, так что охрана довольно легкая. Горстка людей, разбросанных по большой территории. Возле трещины в укреплениях должен стоять часовой, но сегодня его там не будет.

– Замечательно. И откуда ты это знаешь?

Соглядатай кивнул на деревянную ванну.

– Потому что он там. Я сам его туда засунул шесть часов назад. Твой путь проложен, северянин. Осталось по нему пройти.

Рингил бросил взгляд на ванну, изображая брезгливость в основном для Ракана. Он бы многое отдал за полчаса наедине с капитаном Вечного Трона прямо сейчас, предпочтительнее в комнате без трупа и обставленной получше, но на крайний случай сгодились бы и мешки с зерном в том углу, к примеру…

Уголок Рингилова рта дернулся. Он убрал эту мысль в дальний угол разума.

Сбросил плащ, снял Друга Воронов, снова оделся и прицепил ножны поверх ткани. Подошел к ближайшему окну и поднял створку на целых три фута. Она двигалась, словно на хорошо смазанных колесиках, и лишь слегка прошуршала, как порыв ветра. В комнату ворвались запахи еды из города, соперничая с вонью бойни, которой здесь все пропиталось. Рингил выглянул наружу.

Ближайшая крыша располагалась недалеко внизу, упираясь в стену здания, где они находились. Панорама крыш простиралась во все стороны, теряясь в темноте; в ней вырисовывались возвышенности и склоны, а также узкие расщелины, через которые, видимо, придется прыгать. Далеко за ними едва виднелась Цитадель, грозно обосновавшаяся на утесе, словно огромный сгорбленный стервятник в гнезде.

Он вздохнул.

– Ну что ж, вперед. Давайте покончим с этим.


Они быстро шагали по беспорядочному ландшафту крыш, оставшись вдвоем. Рингил следовал за соглядатаем близко, как вторая тень. Плоская крыша, покатая крыша, садовое пространство, щель – проводник вилял туда-сюда, выискивая подходящий путь. Они то терялись посреди дымоходов и невысоких разделительных стен, то приседали на корточки и ждали, когда впереди исчезнут чьи-то смутно различимые фигуры или затихнут голоса, доносящиеся с других крыш в дымном мраке. Прыгали вверх и вперед, оказавшись в одиночестве.

Один раз они услышали голос из окна под карнизом: женщина тихо пела. Рингил не смог понять, была это колыбельная или молитва. И еще однажды, прижимаясь к остывающей дымовой трубе, они услышали, как по ней взлетел обрывок детской сказки:

– …и когда красивый молодой император услышал это, он сразу увидел, точно внезапно прозревший слепец, что она всегда была ему верна, и устыдился своего гнева. Ее тихая стойкость растопила лед в его сердце, и он опустился на одно колено, чтобы надеть предназначенное судьбой кольцо ей на палец. И ее отец, кузнец, был немедленно освобожден из рабства, его привели во дворец и наградили за верную службу медальоном, врученным самим императором на глазах у придворных. Повсюду в том великом городе было ликование: простолюдин и его дочь сумели добиться справедливости, и…

Прикосновение к руке. Соглядатай кивнул, и они снова пустились в путь. Перепрыгивая четырехфутовые расщелины переулков над головами людей, которые никогда не смотрели вверх. Балансируя вдоль хребта крыши заброшенного склада, где пласты сланца с обеих сторон или исчезли, оставив голые стропила, или слишком истончились, чтобы рискнуть и ступить на них. Посреди руин внизу мелькнула пара маленьких костров, вокруг которых собрались фигуры в плащах и звучали невнятные голоса. Дым змеился сквозь стропила, попадая Рингилу в лицо. Его чуть не вырвало, и он попытался не закашляться. Там, внизу, готовили нечто ужасное.

Теперь Цитадель и ее утес заслоняли все небо впереди. Рингил и его проводник перебрались через последний проулок, чуть шире остальных, – прыгать пришлось на пять футов, и приземлились на пологую крышу, прижимавшуюся к высокому утесу, что служил основанием для Цитадели. Поднялись по скату, пригибаясь. Соглядатай поднял руку, сжав кулак. Гил плавно остановился и посмотрел вперед. Между верхним концом крыши и стеной утеса был последний, коварный трехфутовый зазор. Соглядатай присел у края, чтобы отдышаться. Кивнул на скопище корявых кустов, росших на скале.

– Прыгай туда, – сказал он тихо. – Хватайся за кусты. Они должны выдержать…

– Должны? Должны, блядь?!

В ответ он получил быструю невольную улыбку. Соглядатай наклонился чуть ближе, приложив палец к губам.

– Выдержат, – исправился он. – Я сам пару раз так прыгал. Дальше карниз, он каменистый и пыльный, да еще крутой, но на нем можно стоять. Первые упоры для рук прямо над тобой. И можно подниматься.

Рингил запрокинул голову, чтобы окинуть взглядом увенчанный крепостью утес, нависающий над их головами и озаренный Лентой. Футов сто. Сперва попроще, но чем ближе к вершине, тем труднее окажется подъем. Он несколько раз размял руки.

– Вспышку получил? – спросил соглядатай.

Он кивнул. Коснулся пояса, где была привязана кириатская сигнальная вспышка.

– Помнишь, как ею пользоваться?

– Век не забуду, – Арчет заставила его больше дюжины раз повторить, как обращаться с этой штуковиной, не обращая внимания на слова о том, что во время войны он вдоволь насмотрелся, как это делали Грашгал и Флараднам. – А ты смотри в оба.

– Да, мы будем наблюдать, – соглядатай сделал странный жест кистью на уровне груди. Рингил лишь позже понял, что это было приветствие конных племен. – Ну ладно. Как будешь готов.

Рингил спустился по крыше на пару футов, взбежал вверх и прыгнул. Миг полета, разверзшаяся внизу темная пропасть, а потом кусты приняли его в свои грубые объятия, хлестнув по физиономии. Он зажмурился, чтобы не остаться без глаз…

«Хватайся!»

Пальцы сжались на тонких веточках, он начал соскальзывать. Дернулся, ухватился за ветку достойной толщины, уперся ногами, почувствовал, как одна ступня скользит, схватился еще раз, нашел вторую ветку, опять ступни, упор…

Рингил прижался к склону.

Повисел немного, тяжело дыша. Перебрался сквозь кусты на карниз, о котором говорил соглядатай. Обнаружил, что «крутой», что-то вроде эвфемизма.

Он бросил обвиняющий взгляд на то место, где проводник сидел на корточках на крыше и наблюдал, но расстояние и темнота не позволили различить выражение лица соглядатая. Рингил сдался, отыскал первый упор и стал карабкаться к вершине.


С начала все шло достаточно легко. Ветер и дождь в череде бесчисленных веков выточили замысловатые чаши, складки и выступы на теле утеса. Были места, чтобы втиснуться и дать отдых рукам, один или два раза – такие, где он даже смог постоять на цыпочках, прижавшись к холодному камню вспотевшим лбом и опустив измученные руки. Кустики с жесткими ветвями росли среди камней, давая ему дополнительную опору. Попалась чаша размером с тазик, и он смог засунуть в нее руку по локоть – а потом радостно отдохнул, воткнув одну ступню в трещину внизу и болтая другой ногой. Бросил взгляд вниз и увидел, как высоко забрался.

«Как два пальца обоссать. Неплохо так вскарабкался, потихоньку, полегоньку».

В юности он взбирался на всевозможные богато украшенные дома благородных семейств Трелейна и рассыпающиеся здания складского квартала; его частенько преследовали головорезы из портовых трущоб или ругающиеся городские стражники. Во время войны он вскарабкался на скалы в Демлашаране, чтобы спастись от орды рептилий-пеонов, и руководил разведотрядом в горах Джерджиса, в Кириатских пустошах, где Чешуйчатые высокой касты выслеживали его. Высота и сомнительные упоры для рук и ног его почти не волновали. Обычно ему угрожали гибелью более опасные вещи.

В двадцати футах до укреплений Цитадели скала выдавалась вперед, и продвижение внезапно сильно усложнилось. Чаши и выступы сжались до упоров едва ли шириной в палец, складки стали вертикальными и гладкими. Он чего-то в этом духе ждал, в Демлашаране скалы были такие же, так что все закономерно. Но во тьме приходилось пробираться наощупь, а угол, под которым Рингил был вынужден откинуться назад, усилил нагрузку на руки, и без того онемевшие от боли – а грядущее прибытие на укрепления означало, что он не может позволить себе лишнего шума.

Он перебрался через изгиб скалы, тяжело дыша, цепляясь кончиками пальцев и царапая скалу одним сапогом, чтобы хоть как-то себе помочь, пока другая его нога беспомощно болталась. Пот тек в глаза, пальцы по чуть-чуть соскальзывали всякий раз, когда он хватался вновь – и, заметив кривую трещину в укреплениях, Рингил понял, что слишком сместился влево. Между тем местом, где он находился, и тем, куда требовалось попасть, выступающая часть скалы была гладкой и белой в свете Ленты, наглым образом лишенной выдающихся черт. Хотя… ну да, на ее поверхности виднелась щель, по всей видимости, наследство того же извержения с землетрясением, что раскололи крепостную стену наверху, но до нее было, мать твою, очень далеко. Пальцы Рингила заскользили, он взмахнул ногой, сильно ударился большим пальцем о камень, взмахнул еще раз, на миг уперся, оттолкнулся и прыгнул к щели…

Промахнулся.

Он увидел, как пальцы коснулись края щели, увидел, как им не удалось схватиться, и его разум затуманился. Мимо лица с шумом пронеслась поверхность скалы, желудок подскочил до самого горла…

И что-то темное, холодное потянулось к нему.

– Соль на ветру, – донесся откуда-то высокий голос, леденящий душу. – На болотах.

Позже он клялся, что почувствовал, как тонкие ледяные пальцы обвиваются вокруг запястья и рывком тянут его вверх, к выступу на скале – к спасению.


Туман в голове рассеялся, словно его сдуло мощным порывом ветра. В шее и груди что-то сильно пульсировало. Он висел на утесе, зацепившись одной рукой, перекосившись вправо, неуклюже втиснув обе ступни в щели ниже. Рингил понятия не имел, как это получилось.

«Не важно, как ты это сделал, Гил. Шевелись!»

Переставляя руку за рукой вверх по трещине, наклонившись вправо, втыкая мыски сапог под любым кривым углом, как получалось, сражаясь с попытками тела развернуться в другую сторону над пропастью… Вскарабкавшись таким манером на пять футов, он смог дотянуться до первого из расколотых каменных блоков крепостной стены и засунуть одну руку в трещину. Нашел место, где целый блок вывалился и упал, оставив в кладке дыру, словно на месте выбитого зуба. Наверху стена развалилась вдоль трещины. Рингил ухватился обеими руками, забрался в нее по грудь, потом устало подтянул ноги. Втиснулся в дыру боком.

– Как два пальца… – Он еле дышал, но все-таки тихо хихикнул. – Неплохо так. Вскарабкался.

Стал протискиваться вверх между разбитыми кромками каменной кладки, то и дело останавливаясь, чтобы высвободить застрявший меч. Наконец ему удалось высунуть голову из-за укреплений. Внизу был пустой треугольный двор с сухим фонтаном в центре и крытой галереей с дальней стороны. В памяти всплыла карта: выйти отсюда можно через коридор слева.

Как и обещано, никаких часовых.

Он дал себе минутку, чтобы восстановить силы и самообладание, затем перемахнул через стену и приземлился во дворе, словно кот. Быстро проскользнул к галерее, и там тени поглотили его.

## Глава сорок первая

В свете лампы висящее на стене кабинета Арчет массивное тело Ангфала – черные железные витки, выпуклости – тускло поблескивало. Миниатюрные стекляшки, горящие зеленым и желтым, рассыпанные в беспорядке по всему корпусу Кормчего, глядели на полукровку, будто она очутилась в лесу, полном разномастных глаз, смотрящих из темноты. Отдаленно похожая на паука конструкция из элементов жесткого каркаса и раздутой центральной части посреди стены, ближе к потолку, никогда не двигалась – не могла, поскольку была приделана с помощью заклепок, – но неизменно производила впечатление существа, готового прыгнуть или просто неуклюже свалиться Арчет на голову. В том, как инженеры установили Ангфала, ощущалось что-то небрежное, хаотичное, и оно идеально подходило к хаосу бумаг, книг и сундуков с хламом, которыми был завален кабинет. Кормчий, однако, в нем доминировал. Его голос мог исходить из любой части уродливого тела или, если на то пошло, из любого темного угла комнаты.

– Ты выбрала интересное время, чтобы сообщить мне об этих делах, дочь Флараднама. Что именно тебя задержало?

Как и Манатан, Ангфал говорил с интонациями, наводившими на мысль о дружелюбном маньяке, беседующем с маленькой девочкой, которой он в любой момент может подарить блестящую монетку или прикончить ее, чтобы сожрать. В его голосе трудно было выделить человеческие эмоции. Но поскольку Арчет к нему давно привыкла, она расслышала, что Кормчий обеспокоен.

– Я была занята.

– Да что ты говоришь.

Она изо всех сил пыталась не оправдываться.

– Сейчас все… сложно.

– Не сомневаюсь. Кринзанц – коварный наркотик.

– Да я не об этом! Я была во дворце…

– Само по себе это замечательно, да. Молодец. Тем не менее, дочь Флараднама, ты должна была прийти ко мне с этим раньше.

– У меня, знаешь ли, собственное имя есть.

Даже для ее собственных ушей эти слова прозвучали по-детски обидно. Но после расставания с Рингилом у реки она пребывала во власти усталости и угрюмой печали, боролась с сомнениями и гневом, у которого не было четкой цели. Поэтому растянулась за письменным столом и сердито глядела на непостижимые, испещренные стеклянными «глазами» потроха Ангфала, проклиная ослиное упрямство, которое не давало совершить набег на запас криновой настойки в кладовой. От жажды наркотика Арчет казалось, что каждый ее нерв – веревка, прогрызаемая крошечной крысой.

– Выходит, ты стремишься порвать со всем, что связывает тебя с народом отца?

– Ну, они-то со мной порвали, верно? – Она раздраженно пнула стопку книг на углу стола, освобождая место для ног. Пара томов грохнулись на пол. – Сколько ты здесь видишь гребаных кириатов?

– Половину одного. И она ведет себя плохо.

– Ну да, конечно. – Арчет изучила ноготь на большом пальце правой руки, который недавно отгрызла до мяса. Она не помнила, как и почему. – Но эта половина, по крайней мере, что-то делает. Не можем же мы все висеть на стене, оттачивая язвительное остроумие и позволяя миру катиться в преисподнюю. Или можем?

– Полагаю, ты только что признала миссию, которую выполнял народ твоего отца.

– И бросил.

– Тем не менее…

– Просто называй меня по имени, мать твою!!! – Она вскочила со стула, оперлась обеими руками о стол и устремила взгляд вверх. – Неужели я прошу так много? Мне больше ничего не нужно, Ангфал. Просто хватит хрени про чью-то там дочь. Ну и что, что Флараднам Мудрый был моим отцом? По-твоему, это помогает делу, упрощает то, с чем мне приходится справляться? Думаешь, я хочу, чтобы каждый гребаный раз, когда я сюда прихожу, мне напоминали о том, как…

Она быстро заморгала. Уставилась на свои руки.

Спустя мгновение снова села и тихо проговорила:

– Просто называй меня по имени. Ладно?

Последовала долгая пауза.

– Ты должна была прийти ко мне с этим раньше, Арчет Индаманинармал.

Она хрипло рассмеялась.

– Ладно, ладно. Поняла. Но я подумала, что ты об этом и так знаешь. Что ты как-то – понятия не имею как – следишь за происходящим. Манатан ведь знает обо всем, что происходит за пределами Ан-Монала. Анашарал может подслушивать разговоры за сотню ярдов. А вообще, откуда мне знать, может, ему и мили не помеха.

– Сейчас он тебя не слышит.

– Правда? – Она откинулась на спинку стула. – Ты в этом уверен?

– Я позаботился о том, чтобы он не смог тебя услышать.

Червячок сомнения шевельнулся внутри.

– Хочешь сказать, я не могу доверять Анашаралу?

Последовала долгая пауза – Ангфал к такому не был склонен, когда чувствовал, что главенствует в разговоре.

– Я хочу сказать, – он будто говорил через силу, – что сейчас он нас не слышит.

Арчет моргнула, встрепенулась. Трудно было сказать наверняка, но ей показалось, что свет в рассеянных по телу Кормчего стеклянных «глазках» изменился: одни сделались ярче, другие потускнели. Желтый стал зеленым, потом снова желтым. Ее взгляд заметался, пытаясь запечатлеть в памяти, как выглядит каждый «глаз». Раньше она ни разу не видела, чтобы подобное происходило с Ангфалом или другим Кормчим.

– Ангфал?

– Да, до… – На этот раз сомнений не было. Скопище «глаз» вблизи от нижней части паукообразного тела определенно потускнело. – Да, Арчет Индаманинармал. Я тебя слышу.

– Что происходит, Ангфал?

– Мир вращается, надвигается буря, твой народ защищал человечество от нее так долго, как мог. Вы призвали нас, и мы сотворили заклинания, которые охватили вечность и приковали нас к вам. Но от неопределенности никуда не денешься.

Это было слишком загадочно даже для Кормчего.

– Нельзя рубить с плеча, Арчет. Противоречивые версии неизбежны, необходимы!

Она подалась вперед и ткнула пальцем в «паучье» тело.

– Почему ты ведешь такие речи? Почему не даешь Анашаралу услышать нас?

– Когда-то я командовал «Лепестком розы в осеннем пламени», теперь командую тобой.

Она нахмурилась.

– Размечтался.

– Но вести невоспитанную полукровку в безопасное место – не то же самое, что управлять кораблем. – На миг почудилось, что Ангфал вот-вот сорвется и пронзительно завопит. – Грашгал… я не подхожу для этой задачи!

– Хочешь сказать, Анашарал представляет собой угрозу? – Она с грохотом водрузила ногу в сапоге на стол. Стопки книг от резкого движения зашатались. – Клянусь яйцами Пророка, Ангфал, ты несешь бессмыслицу!

– Мы возникли на границах возможного и по-прежнему обитаем там. Нас взяли на поводок ради вашей безопасности, а не нашей. Хочешь больше смысла, Арчет Индаманинармал? Твой разум не сможет его принять, если я и впрямь им с тобой поделюсь.

– Так! – Она раздраженно всплеснула руками. – И что тогда? Мне отменить экспедицию в Ан-Кирилнар? Скажи хотя бы об этом. Дай мне хоть что-то.

– Ан-Кирилнар – это…

Кормчий замолчал так резко, что она лишь через секунду поняла: фраза закончилась. Стеклянные «глаза» опять ненадолго изменили свечение. На этот раз она уже не сомневалась в увиденном.

– Ангфал?

– Поиски – это предлог, Арчет. Это сказки, вербальные одеяла, в которые можно закутаться, чтобы укрыться от невыносимого холода.

– Тогда… – Она опять всплеснула руками. – Как быть? Мы никуда не едем?

– Я этого не говорил.

– А как еще понимать сказанное тобой? Ты по-прежнему несешь какую-то ерунду, Ангфал, – она вскочила от избытка чувств. Схватила лампу. – Забудь! Просто на хрен забудь об этом, ладно? Я пришла к тебе за помощью, а не за гребаными загадками. Я сказала Рингилу, что ты поможешь. И теперь он…

Она сглотнула. Ангфал ничего не ответил. Она бросила сердитый взгляд на раздутое железное «тело», а потом повернулась к нему спиной, в сердцах бросив:

– Зря не прихватила с собой сраный лом.

Она была на полпути к двери кабинета, когда послышался голос Ангфала:

– Человек идет из пункта А в пункт Б, Арчет Индаманинармал. Расстояние по прямой линии невелико, около ста ярдов или меньше. Но он постоянно поворачивает то налево, то направо, все время возвращается по своим собственным следам, прежде чем снова направиться к месту назначения. Он останавливается, снова и снова колеблется. Что я описываю, Арчет?

Она остановилась лицом к двери.

– Понятия не имею. Какого-то маньяка, судя по всему. Это не…

– А если я скажу тебе, что этот человек пересекает Таркаманское поле?

– Лабиринт? – Она невольно оглянулась на Кормчего, висящего на стене. – Он в Лабиринте Сабала?

– Теперь в методе продвижения этого человека больше смысла?

– Да уж… и если бы ты сразу сказал мне про лабиринт, было бы гораздо лучше.

– Не все лабиринты легко воспринимаются как таковые, Арчет. Не все ограничения видны наблюдателю.

И опять что-то шевельнулось внутри от беспокойства. Она села на первый подвернувшийся сундук. Осторожно поставила лампу на пол, найдя место подальше от книг и свитков.

– Хочешь сказать, ты… несвободен? В том, что можешь мне говорить, обсуждать со мной?

Тишина. Взгляды разноцветных стекляшек.

– И… кто тебя ограничивает? – Она покачала головой. – Нет, забудь. В той стороне тупик.

Мерцание огоньков. Трепет бликов на черном железе.

– Если ты не даешь Анашаралу услышать этот разговор, значит, вы враждуете, – она медленно пробиралась сквозь лабиринт бессмыслицы. – Но за Анашаралом меня послал Манатан. Означает ли это, что ты враждуешь и с Манатаном?

– Манатан действует в интересах кириатской миссии, – проговорил Ангфал таким голосом, словно ему выдирали зубы. – Всегда. Иначе он не послал бы тебя туда.

– А ты?

Огоньки мигнули, переключились с желтого на зеленый и обратно.

– Грашгал поручил мне присматривать за тобой, Арчет Индаманинармал. Как тебе хорошо известно. Помогать изо всех сил.

– Даже если это противоречит хваленой кириатской миссии?

– Такого еще не случалось. Никто не ожидал, что это когда-нибудь произойдет.

– А сейчас?

– Это предстоит выяснить. Инструкции, которые нам оставили, по необходимости неоднозначны. Нельзя рубить с плеча, нужно выдвигать противоречивые версии. Однако мои предписания по поводу твоей безопасности ясны. Грашгал поставил передо мной недвусмысленную задачу.

Арчет задумалась. Попыталась нащупать невидимые очертания лабиринта, скрытого в речах Кормчего. Казалось, ее пальцы во тьме касаются резной каменной кладки. Она не могла различить детали, но знала, что они там есть.

– Ты намекаешь, что мне надо держаться от Ан-Кирилнара подальше?

– Нет, – это прозвучало неохотно. – Там ты будешь в такой же безопасности, как и здесь, в Ихельтете.

Она испуганно вскинула голову.

– Это должно меня успокоить?

– Это должно помочь тебе принять решение.

Воспоминание со щелчком встало на место, словно клинок, возвращаясь в ножны. Она осторожно тронула его. Перевернула, будто смутно знакомый артефакт, извлеченный из праха Кириатских пустошей.

– Анашарал говорит… – она откашлялась, – приближается нечто темное.

– Да, – согласился Кормчий. – И, вероятно, оно уже здесь.


Позже она лежала на подушках в своей постели: ни толики кринзанца в крови, и дневные заботы навалились всей тяжестью, как любовница, удовлетворившая страсть. Лампа у кровати отбрасывала на стены комнаты трепещущие тени – совсем как те, что она наблюдала в кабинете, пока Ангфал говорил. Казалось, полукровка привела тени к себе в спальню; она тупо смотрела на их движение, не в силах погасить лампу и уснуть.

Кормчий не помог найти выход: Ангфал не стал ни подталкивать ее к экспедиции в Ан-Кирилнар, ни отговаривать. Арчет гонялась за ответом, прислушивалась к намекам, пыталась определить форму ограничений, сковывающих Кормчего, по его словам. Никакого толку. Она вышла из кабинета ничуть не мудрее, чем вошла, зато разволновалась пуще прежнего. А теперь к этому добавилось смутное ощущение беззащитности, падения крепостных стен – будто щит, который она всегда считала чем-то, самим собой разумеющимся, внезапно исчез.

Это было похоже на тот день, когда Рингил принес ей известие о смерти отца.

Тем временем Эгар сидел в тюрьме, раненый и опозоренный, под угрозой казни. Рингил крался в темноте, готовый сразиться один на один, если верить Драконьей Погибели, с теми же врагами из мерцающего синего пламени, с которыми они столкнулись в Бексанаре.

А Арчет уютно устроилась в своей постели.

Слов не подберешь, до какой степени это неправильно.

Но Джирал запретил ей сопровождать Рингила.

«Ты не убийца, Арчет, – мягко сказал он, – несмотря на все твои недавние попытки доказать обратное. Ты нужна мне здесь, для менее грубых целей».

Она повернула голову, отыскивая на подушке более прохладное местечко. «Ну да, это в любом случае глупо». Кожа и глаза привлекли бы внимание за милю до стен Цитадели. Пришлось бы отправиться на миссию закутанной с ног до головы, как демлашаранская жена. И какой тогда от нее толк? Хотя она вышла на поле боя с Чешуйчатыми, как все кириаты, хотя с детства училась быть воином, как заведено у ее народа, хотя в прошлом году она убила надзирателя в припадке ярости, похожей на вспышку, – невзирая на все это, она не была уверена, что в ее глазах полыхает то же пламя, что и у Рингила. Наверное, она не сумела бы перерезать горло спящему.

Кто-то постучал в дверь.

– Да, – каркнула она. Горло свело от долгого молчания. Она притворилась, что встает, но потом сдалась. – Я не сплю, Кеф. Заходи.

Дверь открылась вовнутрь. Это был не Кефанин.

На пороге стояла Ишгрим в простой хлопковой рубахе кремового цвета, доходящей до середины бедра и обнажающей стройные голые ноги. Длинные волосы зачесаны назад, изящные пальцы сжимают свечу того же цвета, что и шевелюра. Лицо превратилось в полумаску из света и тени. Свет проливался на рубашку…

Арчет оттолкнулась от подушек.

…сквозь хлопок просвечивали темные соски, притягивая взгляд к большим, нетронутым грудям, выпирающим из-под ткани. Она чем-то подкрасила губы, и…

– Ишгрим, – Арчет услышала себя со стороны: это была просьба, это была жажда. Она сглотнула с трудом. – Ишгрим, я думала, мы договорились, что…

– Меня послал Кормчий, – поспешно сказала девушка. – Кормчий сказал, что я нужна вам.

Арчет нахмурилась.

– Ангфал так сказал?

– Нет, госпожа. Другой, новый. Он заговорил со мной из пустоты.

«Анашарал, вот говнюк. Если я тебя ломом до конца недели не уделаю, то…»

Ишгрим приблизилась к кровати. Арчет села.

– Ишгрим, послушай, я… – Она едва не выбралась из кровати, но вспомнила о своей наготе и замерла, одной рукой прижимая к себе край простыни. Девушка – «Рабыня, Арчиди, рабыня!» – остановилась в четырех футах от кровати. Хлопковая рубашка всколыхнулась, подол качнулся, коснулся бедер. Арчет ощутила запахи солей для ванной и пряностей, а сквозь них…

Свет лампы скользнул по темному треугольнику у основания ее живота, скрытому хлопком, но…

Вспыхнуло воспоминание, яркое, как огонь в печи, и жаркое: первый раз, когда она увидел Ишгрим в Палате разоблаченных секретов в прошлом году, обнаженной от шеи вниз, лишь официальная гаремная вуаль закрывала ее лицо и волосы. Ее аромат на пальцах Джирала.

«Новенькая. Как она тебе? Послать ее в твою спальню, когда я сам с ней закончу?»

Все было выставлено напоказ, еще одно тщательно продуманное Джиралом доказательство силы, и теперь она поняла, что помнит каждый изгиб и покатый склон наизусть.

Она вспомнила, как через несколько дней обнаружила Ишгрим в своей постели. Джирал, верный императорскому слову, вручил ей свою собственность.

«Мне приказали доставить вам удовольствие, госпожа. Любым способом, какой вы сочтете нужным».

В тот раз она немыслимым усилием слепой воли вынудила себя стоять и смотреть сверху вниз на эту бледнокожую красоту, такую доступную. И сухо проговорить:

«Я, несомненно, подыщу для тебя работу в моем доме, но прямо сейчас мне не приходит в голову ничего подходящего».

Сила кринзанца. Теперь Арчет знала, что это была именно она, поскольку – вот сюрприз! – больше ничего подобного не испытывала. Она таяла, как свеча в пальцах Ишгрим.

«Она же рабыня, Арчет!»

Девять месяцев на кринзанце и силе воли. Три сезона похороненной жажды, и все это время Ишгрим маячила у нее перед глазами, медленно исцеляясь, превращаясь из застенчивой и запуганной девушки в кого-то другого – в того, кто время от времени смеялся, отбрасывал волосы с лица, бросал на Арчет взгляд искоса и…

Она вскочила с кровати, прежде чем поняла, что собирается делать. Ее дрожащая ладонь замерла в нескольких дюймах от лица девушки. Голос прозвучал хрипло.

– Ишгрим…

Северянка приблизила к ней лицо.

– Да, моя госпожа.

Рука Арчет опустилась к свече и погасила пламя мозолистыми пальцами. Правая сторона лица Ишгрим погрузилась в тень, под стать левой. Она улыбнулась, и последние изъеденные ржавчиной замки железной выдержки Арчет рассыпались в труху. Она схватила Ишгрим за плечи, развернула, бросила на кровать и оседлала. Наклонилась, чтобы поцеловать, приоткрыла ее губы и отыскала язык, начала нежно его посасывать, в то время как сердце колотилось все быстрее, а одна рука нащупывала одну из вожделенных грудей.

Ишгрим издала тихий, сводящий с ума звук.

«Она же ра…»

Арчет отпрянула, дрожа. Тяжело дыша, уставилась девушке в глаза, почувствовала пульсацию в паху, которым сильно прижималась к животу северянки.

– Скажи мне…

– Что, моя госпожа?

– Скажи, что не хочешь этого. Скажи! Сейчас, пока еще можешь. Скажи, и я остановлюсь.

Ишгрим нерешительно протянула руку и коснулась ее щеки.

– Вы были моим спасением, госпожа. Я ни в чем не могу вам отказать. Я и не стану отказывать.

Арчет скрипнула зубами.

– Это не…

Ишгрим подняла другую руку. Взяла лицо Арчет в свои ладони. Из невинной девочки превратилась в кого-то другого. Ее губы приоткрылись. Арчет почувствовала, как длинные ноги северянки из Трелейна раздвинулись, и одно длинное бедро прижалось к ее телу сзади.

– Это значит «да», – сказала она, и голос с трелейнским акцентом прозвучал с неожиданной страстью. – Да, да. Трахни меня. Немедленно.

Она села на кровати так быстро, что едва не ударила Арчет лбом по носу. Арчет моргнула и отпрянула. Девушка подняла руки, пытаясь освободиться от сорочки. Арчет поспешила назад, чтобы помочь ей, подняла тонкую ткань через голову и потянула. Ишгрим нетерпеливо заерзала, вытащила ткань из-под собственного зада. Сорвала одежду, и студенистая масса грудей, прижатых сорочкой, на миг приподнялась, а затем снова опустилась. У Арчет перехватило дыхание от их вида. Затем показалось лицо Ишгрим, порозовевшее от усилий, с взлохмаченными волосами. Одну руку никак не удавалось высвободить, и обе рассмеялись, когда поняли – северянка все еще держала свечу и забыла разжать пальцы.

Теперь она это сделала и освободилась. Снова схватила лицо Арчет обеими ладонями, крепко поцеловала в губы и откинулась на постель, упираясь локтями.

– Да, – повторила она, тяжело дыша. – Да. Делай со мной что хочешь. Покажи, чего ты желаешь.

И Арчет обрушилась на нее с неотвратимостью деревянного фасада, объятого пожаром.


Плоть к плоти – до чего жарким было это ощущение после немыслимо долгого перерыва, – и сильные поцелуи взасос по всему бледному телу, которое она ласкала, водила по нему руками, овладевая, пока пальцы не оказались на стыке бедер Ишгрим, в то время как другой рукой она притянула девушку к себе и заглянула ей в глаза с расстояния в несколько дюймов. Сдерживая собственную жажду, от которой голова кружилась, словно во хмелю, подпитывая ее полуоткрытыми губами северянки, полузакрытыми глазами и стоном, перешедшим в быстрое дыхание, когда она проникла внутрь, тем, как Ишгрим отчаянно и все более напряженно стискивала запястье Арчет, чьи пальцы уходили все глубже, движения становились все нетерпеливее, и вот она вскрикнула, извернулась, напряглась – а потом, рыдая, кончила.

Арчет выпрямилась, высвободила руку, которой ублажала девушку, и оседлала грудь Ишгрим с ее мягкими изгибами. Та улыбнулась ей, все еще тяжело дыша, кивнула, поднесла руки с длинными пальцами к раздвинутым бедрам Арчет. Ишгрим, Ишгрим, Ишгрим…

Арчет почувствовала, как плавится от неутоленной страсти.

– Теперь я, – она настойчиво повторяла это снова и снова. – Теперь я.

И опустилась навстречу жадному рту и языку северянки.


После того как они некоторое время лежали, переплетясь друг с другом, под простынями с мускусным запахом пота, бормоча друг другу на ухо ласковые слова и делясь впечатлениями; после того, как Арчет взяла свечу и показала Ишгрим, как использовать ее; после того, как Ишгрим смущенно попросила сделать то же самое с ней, – после всего этого девушка уснула, свернувшись клубочком на сгибе руки Арчет, удовлетворенная, а сама Арчет лежала и смотрела, как на стенах комнаты трепещут тени от светильника.

Капли пота ползли у корней волос, щекоча. Сон не шел. Она посмотрела на лицо спящей девушки и внезапно поняла, что боится ее потерять. Что новые ошибки непозволительны, и ни в коем случае нельзя лишиться своего преимущества.

Тревожные мысли зашевелились, подкрались из глубин памяти. Всякое подобие мимолетного забвения, которым она окутала себя, испарилось, растаяло в воспоминаниях о разговоре с Ангфалом.

«Анашарал говорит, что приближается нечто темное».

«Да. И, вероятно, оно уже здесь».

## Глава сорок вторая

Ему потребовался час и три смерти, чтобы добраться до покоев Менкарака.

Первая смерть была дурацким стечением обстоятельств. Пробираясь по узкому коридору у основания южной стены, он свернул за угол и наткнулся на молодого надзирателя, который куда-то спешил. Они столкнулись, отскочили друг от друга, но не упали. В полумраке надзиратель на одну фатальную секунду растерялся, а потом разинул рот, чтобы заорать.

Рингил атаковал.

В руке у него был кинжал из драконьего клыка; плащ всколыхнулся точно крылья. Свободной рукой он зажал разинутый рот, приглушил крик и повалил надзирателя на пол, вскинув клинок. Юноша заметался, широко раскрыв глаза, отчаянно замотал головой, сквозь прижатую ладонь невнятно умоляя Гила о пощаде. Рингил ухватил его большим пальцем за подбородок, дернул голову в сторону и вверх, перерезал горло. Быстро отвел руку с ножом, чтобы не испачкаться в хлынувшей крови, и внимательно проследил за тем, как лицо надзирателя обмякло.

Перевел дух и выпрямился.

«Вот дерьмо».

Уставился на дело своих рук. Кровь надзирателя растеклась по каменным плитам, чернея в тусклом свете. Глаза мертвеца слепо глядели в потолок. Рингил проверил коридор, посмотрел за угол. Вокруг никого, но спрятать тело было негде. Он вызвал в памяти карту Цитадели, отыскал на ней место, где находился. В той стороне, откуда он пришел, одним уровнем выше, во внутреннем дворе был разбит маленький декоративный фруктовый сад. Но если нести тело так далеко, он сильно перемажется в крови…

«Становимся щепетильными к старости, да, Гил?»

Он наклонился, ухватил безвольное мертвое тело под мышки и подтащил к стене коридора. Потом взвалил труп на правое плечо, с усилием выпрямился – «А они много жрут, эти надзиратели!» – и побрел искать лестницу. На каменном полу оставались широкие кровавые полосы, но ничего не поделаешь. В этой части коридора не было факелов, и он надеялся, что случайный прохожий не заметит пятен в темноте. Если повезет, до рассвета никто сюда не спустится.

«Ну да, конечно. В последнее время ты слишком полагаешься на удачу».

Он поморщился во тьме, под тяжестью ноши.

«Ладно, Даковаш. Беру свои слова обратно. Я буду твоим псом.

Квелгриш. Ты спасла меня от чумы неспроста, верно? Поговори с госпожой Фирфирдар, будь добра. Пусть эта сучка отсосет мое гребаное невезение.

В конце концов, для чего еще нужны боги?»

Он добрался до сада, никого не встретив. Поди разбери, помог ли в этом Темный Двор. Прошел сквозь пахнущий яблоками внутренний двор и бесцеремонно сбросил тело надзирателя у дальней стены. Усадил труп спиной к дереву по другую сторону от главного входа во двор. Ненадолго прислонился к стволу сам, над головой мертвеца, чтобы перевести дух. Вытер пот со лба рукавом, проверил, есть ли кровь на плаще – ее было немало, – и закатил глаза. «Отлично… и это мы еще не добрались до крыла старших надзирателей». Тяжело вздохнул, отсалютовал мертвецу, коснувшись пальцем виска, и ушел.

Выходя, увидел сову, наблюдавшую за ним с ветки одного из деревьев. Птица ничего не сказала и не взмыла в небо, тяжело хлопая крыльями, унося его удачу в когтях или что-то в этом роде. Она загадочно моргала и топорщила перья – только и всего.

«Потому что это просто долбаная сова, Гил. Не предзнаменование, не психопомп, не демон-фамильяр, явившийся откуда-то из-за Ленты.

А теперь возьми себя в руки и давай покончим с этим».

Он выскользнул из сада и снова пустился в путь по темным коридорам.


Где-то по пути пробудилась икинри’ска.

Возможно, Рингил ее призвал, или она сама почувствовала, что время пришло. Хьил однажды сказал ему – где-то, когда-то, там, на болотах, – что чем глубже погружаешься в эту силу, тем меньше она делается инструментом, который можно использовать, и тем больше ты сам превращаешься во врата и канал для ее мощи. «В конце концов, – сказал он, – вы с ней соединяетесь, и нельзя понять, где кончается она и начинаешься ты».

Теперь он чувствовал, как она просачивается сквозь кончики пальцев, исходит из его сердца и легких, пляшет внутри черепа, и предупреждение Хьила приобрело до дрожи отчетливый смысл, который он раньше игнорировал. Леденящая душу песня сирены звучала теперь на краю его воли, в его крови. По туго натянутым нервам бегали черные молнии, будто он перебрал кринзанца за час до рассвета.

Стоило признать, такая сила оказалась не лучшим спутником в подобный момент.

Но она была в Рингиле, когда он вошел в еще один двор, на этот раз озаренный теплым факельным светом, и там его мгновенно заметил стражник сверху на стене.

Их взгляды встретились. Человек на стене попятился от того места, где мгновение назад стоял, облокотившись о край, и мирно созерцал землю внизу. Схватился за короткий меч. Крик зародился в его горле и вот-вот должен был вырваться на волю…

Рингил вскинул руку и сжал пальцы, будто мог физически дотянуться до этого человека, проникнуть в его рот и вырвать звук. Он сделал конвульсивный запрещающий жест рукой – «Замолчи!» – и крик умер, не родившись. Стражник согнулся пополам, кашляя. Рингил переменил позу, вдохнул трепещущий потенциал, встряхнул пальцами поднятой правой руки и начертил в воздухе символ: «Завеса».

– Ты меня не видишь.

Рингил прошипел эти слова на старом мирликском, и фраза прозвучала как дребезжание хвоста гремучей змеи – голос мало походил на его собственный. Колдун снова растаял во тьме.

– Что с тобой, Дараш? – Второй стражник неторопливо приблизился по галерее с другой стороны стены, зевая. – Опять украл цыпленка и жрешь?

Первый стражник с трудом подавил кашель. Из теней на краю двора Рингил увидел, как он нахмурился.

– Нет. Мне показалось, я увидел…

– Что увидел? – Второй стражник присмотрелся к озаренному светом факелов двору и пожал плечами. – Там ничего нет, дружище.

– Ага, – Дараш покачал головой. – Странная какая-то хрень…

К этому моменту Рингила там действительно не было: он невидимкой пересек двор и проник в коридоры, ведущие в крыло старших надзирателей. Мигающий свет факелов будто огибал его на пути.

На верхних уровнях восточной крепости инструкции Монарших гонцов сменялись догадками и теориями. Они приблизительно понимали, где должен обитать Менкарак, учитывая его происхождение и недавнее продвижение в иерархии, полагались на слухи и донесения, которые будто сужали круг поисков, а на самом деле были не очень достоверны. Они знали, что Менкарак любит встречать рассвет каждое утро на своем балконе, и еще, если верить слухам, недавно у него случилась серьезная размолвка с другим старшим надзирателем, выражающим более умеренные взгляды; бедолага, как сообщали, подавился кусочком хряща за ужином и умер, а Менкарак получил его просторные покои. У них имелись основания полагать, что его комнаты были относительно скромными, и он большей частью избегал роскоши, доступной священникам его ранга.

И так далее.

В общем, с какой стороны ни глянь, он мог обитать в дюжине разных покоев.

Пришло время сузить пространство для поисков.

Рингил крался во мраке, ища огни. В конце концов он нашел еще одного надзирателя, бодрого седовласого старика в мантии, который склонился над развернутым свитком в кабинете, озаренном свечами. Рингил некоторое время наблюдал за ним через окно, стоя в крытой галерее, а потом, когда убедился, что священник трудится в одиночестве, поднял задвижку и тихонько вошел.

Надзиратель не оторвал взгляда от свитков и чернил.

– Если это еще один ордер против еретиков, Наксен, – мягко проговорил он, царапая пергамент пером, – дело подождет до утра. Я уже говорил тебе об этом. К тому же… – Он тщательно прорисовал какой-то символ с черточкой и точкой, – …я сказал его преосвященству, что у нас в городе и так дел по горло. У нас попросту не хватает людей, чтобы вынудить…

Кинжал из драконьего клыка скользнул ему под подбородок. Рука прижалась к затылку.

– Ордер тут ни при чем, – сказал ему Рингил.

Надзиратель напрягся.

– Что тебе надо?

– Молодец. Я ищу Пашлу Менкарака. Где его покои?

Старик попытался повернуться. Его жилистое тело оказалось удивительно сильным. Рингил убрал кинжал, прижал горло надзирателя предплечьем и надавил сильнее.

– На твоем месте я бы этого не делал.

– Шакал! – выпалил надзиратель, несмотря на удушающий захват. – Опять вы за свое! Дворец снова прислал подхалимов, неверных убийц, чтобы отнять у нас святейшего из людей!

– Что-то в этом роде, – согласился Рингил. – Ты мне скажешь, как отыскать Менкарака, или предпочтешь умереть?

Он с надеждой ослабил хватку. Надзиратель уперся скрюченными ладонями в стол, заваленный свитками. Гил выхватил пару строк из недописанного документа: «За преступление в виде похотливого соблазнения и вынашивание ребенка, не благословенного Откровением, обвиняемая приговаривается…» Он почувствовал, как прижатая к стулу спина священника напряглась.

– Слушай сюда, мразь. Я лучше умру, чем предам собратьев по вере. Я отправлюсь к Господу с криком радости на…

– Ты захлебнешься собственной кровью. Точно этого хочешь? Где Менкарак?!

– Возвращайся к своему императору, лизоблюд! – В голосе старика слышалась насмешка, а за ней нарастала истерика. Никаких признаков страха. – Возвращайся, неверный, и скажи развратному вероотступнику, что он может править половиной мира, но не сумеет завладеть нашими душами. Демларашан – только начало. Теперь на нашей стороне сами ангелы, мы сметем…

Рингил вздохнул и полоснул его по горлу. Кровь хлынула на ордера, которые выписывал старик. Он держал голову умирающего, пока тот дергался, ждал и ждал, а потом осторожно опустил мертвеца лицом на стол. Вытер кинжал об один из листов пергамента и ненадолго задумался, глядя на мерцание свечей.

«Если и впрямь появится Наксен с пачкой новых ордеров, тебе крышка. Погаснешь, как сраная свечка. И это если не сбрасывать со счетов двенд.

Как-то все затянулось».

Перед уходом он задул все свечи, тихо прикрыл за собой дверь и понадеялся, что этого будет достаточно, чтобы Наксен и его приятели не стали разбираться, что к чему. Где-то в икинри’ска существовал запирающий глиф, но он не мог вспомнить, как его творить, и вообще на самом деле не овладел им по-настоящему. На болотах было маловато дверей, чтобы практиковаться в их запирании.

«Если повезет, они решат, что старый ублюдок лег спать.

А если по-настоящему повезет, не вернутся до утра. Ты стережешь мою спину, Квелгриш?

Ну, будем надеяться».

Гил бродил по верхним этажам, прислушиваясь к голосам, высматривая свет. Потребовалось еще полчаса, чтобы найти искомое. Проходя мимо двери в чьи-то покои, он услышал, как внутри прощаются. Спрятался в темноте алькова. Вскоре дверь открылась, и из нее вышел мужчина в мантии надзирателя. Он был, как заметил Рингил, значительно моложе старика в кабинете, имел внушительное брюшко и аккуратно подстриженную бороду, а то, как надменно он держался, казалось многообещающим. Гил проследовал за ним по коридорам и лестнице к двери покоев на нижнем этаже, где надзиратель достал из кармана ключ и вставил в замок. Рингил подкрадывался дюйм за дюймом. Ключ повернулся с железным лязгом.

Дверь распахнулась. Рингил выскочил из тени и схватил мужчину сзади. Толкнул его в дверной проем, швырнул на пол, шагнул внутрь, ухватился за край поворачивающейся двери и захлопнул ее за собой. Окинул помещение быстрым взглядом: широкий неосвещенный входной коридор, ведущий в хорошо обставленную главную комнату. Окно пропускало достаточно света Ленты, чтобы все рассмотреть.

Надзиратель успел подняться на четвереньки и теперь стоял на тонком шелковом ковре, расстеленном в коридоре. Рингил убедился, что дверь плотно закрыта, пнул его ногой в огромный живот и поднял упавший ключ. Повернул ключ в замке и оставил его там; прислушался к посторонним звукам и решил, что покои пусты.

– Что за хуйню ты себе позво…

Рингил опять схватил надзирателя, поднял и швырнул к ближайшей стене. Пару раз ударил по лицу наотмашь – от таких пощечин не было вреда, но болели они, мама не горюй. Надзиратель пошатнулся, едва не упал. Гил прильнул к нему, прижал к стене и приставил к его лицу кинжал из драконьего клыка.

– Я спешу, – сказал он.

– Но, но… – Надзиратель внезапно замер, увидев нож, а может, просто посмотрев Рингилу в глаза. – Чего ты хочешь? Я не…

– Я ищу Пашлу Менкарака. Ты скажешь мне, где его покои, или умрешь. Выбирай.

– Ты… – Священник облизнул губы. – Ты из дворца?

– Разве это имеет значение?

– Я, ну, я же… дал священную клятву. Святой обет. Я связан…

Рингил посмотрел на него.

– Последние покои этажом выше, – прошептал надзиратель, выпучив глаза в тусклом свете. – На двери… ты ее не пропустишь… знак в виде книги и скипетра.

– Он у себя?

– Да. Он всегда рано ложится спать. Сейчас время его последней молитвы.

Рингил наклонился ближе.

– Ты знаешь, я вернусь сюда, если узнаю, что ты солгал.

– Я не вру, не вру! – забормотал надзиратель. – Его вера крепче стали. Он молится. Вся Цитадель знает об этом.

– Отлично, – Гил шагнул назад и похлопал надзирателя по плечу левой рукой.

А потом перерезал ему горло, одновременно резко шагнув влево и толкнув жертву в плечо направо. Хлынувшая кровь не попала ему на одежду, а надзиратель рухнул, конвульсивно дергаясь и булькая. Забарахтался на четвереньках, попытался уползти. Гил осторожно последовал за ним, наблюдая. Умирающий продвинулся на пару футов по залитому кровью шелковому ковру, со стоном упал лицом вниз и наконец истек кровью.

Рингил опять проверил, нет ли на нем крови, присел на корточки и вытер кинжал о незапятнанный угол ковра. Выскользнул из покоев, заперев мертвеца внутри, и спрятал ключ в карман. Вернулся на верхний уровень и достиг конца коридора, не повстречав и даже не услышав ни единой живой души. Похоже, удача не покинула. Темный Двор коснулся его, будто сама госпожа Фирфирдар ехала в его кармане этим вечером. По обе стороны коридора горели факелы, где-то далеко шумел ветер – то ли в окне, то ли в какой-нибудь щели. Икинри’ска бурлила и переливалась внутри. Он достиг двери Менкарака, увидел вырезанные на дереве символы – раскрытую книгу, похожую на чаячьи крылья, и скипетр, – поднял руку и сильно постучал.

Последовала долгая пауза, затем Рингил услышал тихие шаги – кто-то приблизился к двери с другой стороны.

– Да. Кто там? – Голос был озадаченный и неуверенный. – Сейчас не время для…

– Ваше святейшество, это срочно! Во дворце… – Рингил старательно изображал, как ему казалось, голос сытого надзирателя. Он сглотнул. – Его императорская светлость жаждет вашего присутствия, вашего мудрейшего совета.

– Во Дворце что? – Замок повернулся, дверь начала открываться, хотя тон Менкарака не стал менее раздраженным. – Послушайте, вы не можете просто так…

И впрямь Менкарак – в простом сером халате и тапочках. Лицо соответствовало наброску. Старший надзиратель вытаращил глаза, увидев перед собой фигуру в черном.

– Да что тут…

Рингил ударил его кулаком в лицо, толкнул назад и вошел следом. Менкарак пошатнулся, но устоял на ногах. Гил снова ударил его, и он упал. Рингил закрыл дверь. Окинул быстрым взглядом помещение – похоже на покои, в которых он только что побывал, но гораздо просторнее, с несколькими окнами в гостиной и балконом. По углам горели лампы. Никаких ковров, обстановка лаконичная, строгая. Вокруг никого.

Менкарак барахтался на полу, пытаясь встать.

Рингил подошел к нему вплотную, уперся одним коленом в грудь, а другим придавил правую руку. Схватил голову мужчины, повернул ее и прижал к полу.

– Послание от развратного вероотступника, – сказал он. – Ему не смешно. Все зашло слишком далеко. Я, конечно, перефразировал.

Он рубанул кинжалом по шее Менкарака – там, где пульсировала артерия. Покрутил, подвигал лезвием, чтобы наверняка. Из раны хлынула густая кровь, разлилась и забрызгала все вокруг. Менкарак отчаянно царапал его свободной рукой, издавал блеющие звуки, но его лицо обмякало по мере того, как силы для борьбы иссякали. Губы шевелились, не произнося ни слова. Дыхание замерло, глаза стали тусклыми и безразличными. Рука опустилась, костяшки пальцев мягко стукнули об пол. Ноги пару раз дернулись и замерли.

Рингил расслабился и сполз с трупа, оставшись на коленях. С минуту задумчиво разглядывал мертвеца.

– Что ж, это было не так и трудно, – пробормотал он. – Я-то думал…

Лицо Менкарака… изменилось.

Будто отражение в неподвижной воде пруда рассыпалось на части от внезапного всплеска. Черты мертвеца дрогнули, расплылись. Пока Рингил таращился в изумлении, всякое сходство с наброском исчезло. На месте Менкарака лежал какой-то мертвый молодой человек.

Мелькнуло синее пламя.

«О нет…»

Не успел Рингил повернуться и подняться, как его ударили сзади. Он заметил лишь краем глаза шлем двенды – гладкий, черный, безликий, все еще мерцающий слабыми узорами синего света. Но кто-то назвал его имя, и голос был знакомый.

А потом мир рассыпался на части в ворохе искр.


Сознание возвращалось, накатывая волнами. Его голова болталась. Кто-то плеснул ему в лицо водой.

– …а нам точно не надо…

– Поверь мне, Пашла Менкарак, он не в силах тебе навредить. Мы забрали его оружие и держим колдовскую силу под контролем. Когда ангелы берегут тебя, не надо бояться угроз.

Интонации были странные – говоривший безжалостно коверкал тетаннские слоги. «А Арчет еще меня ругала за акцент…» – рассеянно подумал Рингил, пытаясь поднять голову.

Кто-то сделал это за него. Чья-то рука в гладкой перчатке. Он моргнул, вырвал подбородок из чужих пальцев. С трудом сфокусировал взгляд.

Менкарак стоял перед ним, одетый в черную мантию, украшенную богаче, чем серая роба, в которую обрядили двойника. На рукавах и вдоль лацканов красовалась густая золотая вышивка. Глазки-бусинки смотрели пристально, худощавое лицо сияло торжеством. Он выглядел самодовольной вороной-проституткой.

– Ты смотри-ка, неверный, – ухмыльнулся он.

Рингил дернул головой, словно во хмелю.

– Уебище.

Куда сильнее его интересовали другие фигуры. Тот, кто поднял его за подбородок, стоял ближе всех, одетый от шеи до пят в гладкую, как вторая кожа, двендскую кольчугу, без шлема, с непокрытым лицом – белым как высохшая кость, и таким же суровым, с резко очерченным ртом, узким носом, высокими и острыми скулами. Ничего не выражающие глаза, похожие на шарики свежей влажной смолы, вставленные в белые каменные глазницы, но на изгибе гладкой черной пустоты слабо переливались радужные блики. Все равно что смотреть на ожившую статую. А за ним…

Рисгиллен.

Она подошла ближе. То же самое двендское лицо, бледнее бледного, с четко очерченными костями, но лишенное тяжести лба, челюсти и носа, которые придавали изящным чертам лица Ситлоу мужественность. Кажется, она немного похудела с тех пор, как он видел ее в последний раз. Что-то вокруг глаз и рта придавало ей изможденный вид.

Поразительно, насколько она походила на брата.

Она подошла ближе. Его привязали поперек груди к тяжелому дубовому креслу, руки и ноги были опутаны толстыми витками той же веревки. У нее был колдовской вид: она поблескивала в тусклом свете, и Рингил с беспокойством подумал, что время от времени путы беспокойно шевелятся, как потревоженные змеи в гнезде.

– Рингил, – она коснулась его лица почти как любовница, с той же страстью под маской нежности, словно намекая, что между ними вот-вот что-то случится. – Сколько времени прошло. Но в конце концов ты пришел ко мне целиком, в чем никогда не было сомнений.

Он закашлялся.

– Привет, Рисгиллен. Вижу, твой наомский улучшился.

– У меня была возможность попрактиковаться, – она отняла руку от его лица, слегка взмахнула ею. От движения на ее ногтях появился радужный блеск. – Ты думал, Трелейнская клика – наш единственный способ проникнуть на север?

Менкарак с напыщенным видом повернулся к другому двенде.

– Что это за заклинания?

– Она связывает его, – равнодушно ответил олдрейн по-тетаннски, по-прежнему с жутким акцентом. – В нем много колдовства, требуются ритуалы.

– Но… что за ритуалы? И почему не на Языке Книги? – Менкарак принял грозный вид. – Латкин ясно сказал мне – волшебство с севера должно всегда увядать в истинном свете Откровения. Зачем нам…

– Латкин открывает тебе истину в том виде, в каком ее могут переварить смертные, – другой двенда взглянул на Рисгиллен, и Гилу показалось, что он уловил намек на усталость в его взгляде. – Тебе лучше не подвергать сомнению Откровение, а вместо этого одолжить нам силу своей веры и молитв.

– Ну… – Менкарак откашлялся. – Да. Но поиск просветления сам по себе является частью того, чему учит Откровение. Чтобы понять…

Двенда повернулся к Менкараку, и тот заткнулся. Рингил, зная силу этого пустого взгляда, был впечатлен тем, что надзиратель попытался отстоять свою точку зрения.

– Прости меня, – пробормотал надзиратель, склонив голову. – Атальмайр, прости мое необдуманное рвение. Я несовершенен и смертен, жажду просветления лишь для того, чтобы лучше служить Откровению.

Двенда остался неподвижен, словно статуя.

– Просветление наступит, Пашла Менкарак. Будь спокоен. Да воцарится в твоей душе терпение. Вот о чем тебя сейчас просят твой Господь и Его слуги.

Рингил подумывал о том, чтобы избавить Менкарака от дерьма, которым его пичкали, но голова болела после удара, и такая трата сил была непозволительна. Да и вряд ли он смог бы отыскать хоть щель в доспехах веры надзирателя. Он уже видел фанатиков и знал, насколько они слепы.

– Просветление грядет, хе-хе, – сказал он, обращаясь к Рисгиллен. – А ты правда взяла этого мудилу на поводок?

Она пожала плечами.

– Священник полезен. Он ненавидит Черное Бедствие, считая их демонами, и сделает все возможное, чтобы смыть печать, которую они оставили на судьбе его народа.

– Сомневаюсь, что прочие ихельтетцы того же мнения.

– Неужели? – Рисгиллен будто почуяла его ложь. – Это не мой пост, я сюда наведываюсь время от времени. Но, насколько я понимаю, осталась лишь одна кириатка. А люди отворачиваются – причем охотно! – от того, что не могут понять с легкостью. Так было издревле. Поэтому мы когда-то ими правили. И будем править снова. Что бы ни послал против нас южный император. Как можешь видеть, мы легко с этим справляемся.

Рингил хмыкнул. Краем глаза он видел обутые в тапочки ноги человека, лежащего на каменном полу там, где начинался входной коридор, – того, кого он убил вместо Менкарака. Он переключился на тетаннский.

– Эй, ты, бородатый ублюдок, – он кивком указал на труп. – Кого ты там спрятал? Кто пожертвовал собственной шеей ради твоих сладких трусливых щечек?

Менкарак ощетинился.

– Пусть неверные убивают неверных, если это послужит нашему делу. Ханеш Галат был отступником в процессе становления. Он искажал веру своим дешевым состраданием, сеял сомнения в пастве и среди сотоварищей как болезнь. Он осквернил себя, якшаясь с адской сутью Черного народа, и явился сюда, гордый этим фактом. Поплачь о нем, если хочешь, его душа уже в аду.

Двенда по имени Атальмайр положил руки надзирателю на плечи и повел его прочь.

– Идем, Пашла Менкарак, нас ждут дела в другом месте. Надо заточить Когти Солнца. Благословить врата. Предоставь этого неверного нам. Мы проводим его к подготовленному месту в бездне.

– Да, – пропыхтел Менкарак, оглядываясь на Рингила. – Когти Солнца. Этот город сгорит, неверный, и все, кто недостаточно чист для Откровения, сгорят вместе с ним.

– Достаточно, – хватка Атальмайра сделалась крепче, и он уже не так мягко подтолкнул надзирателя к коридору. – Нас ждут дела.

Он что-то сказал Рисгиллен на текучем и певучем языке, который Рингил в последний раз слышал, когда был с Ситлоу. А потом увел Менкарака в коридор, бесцеремонно перешагнув через мертвеца на полу.

– Что ж, – сказала Рисгиллен. – Наконец мы одни.

Рингил устало покачал головой.

– Прости, Рисгиллен. Не думаю, что ты хотя бы догадываешься, как мне жаль. Все пошло не так, как я планировал.

По какой-то причине это пробудило в ней ранее сдерживаемую ярость.

– «Прости»?! – Она бросилась к креслу и схватилась за спинку по обе стороны от его головы. Пустые черные глаза уставились на него с расстояния в пару дюймов. Она прошипела ему в лицо: – Тебе «жаль»?! Ты отнял у меня брата!!!

– Думаешь, я забыл?

Она отпрянула. Стояла и смотрела на Гила, будто он был слишком горячим, чтобы снова к нему приблизиться.

– А ведь он где-то там, знаешь, да? Ситлоу там, в Серых Краях. Он заблудился – и я слышу его вой, я слышу…

Она опять взяла себя в руки. Сердито вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Ты по-прежнему не понимаешь, что натворил, – прошептала она. – Верно?

– Мне наплевать, Рисгиллен, – и тут его собственный гнев внезапно вышел из-под контроля. Он наклонился вперед, невзирая на впивающиеся в тело веревки, натянутые поперек груди. – Ты что, не понимаешь? Думаешь, меня волнует, что я сделал, думаешь, я смог бы жить, если бы волновало? Ты правда думаешь, что случившееся с твоим братом – худшее из того, что я когда-то делал? Да оно и рядом не валялось!

Веревки резали плоть. Рингил наклонился вперед еще сильнее, терпя боль, и свирепо уставился на двенду. Кресло качнулось взад-вперед. Он прошипел:

– Убирайся в Серые Края, Рисгиллен. И своих товарищей по играм забирай. Вы тут на хрен никому не сдались. Мы вас переросли.

Рисгиллен сделала резкий жест. Что-то сказала. Веревки заскользили, натянулись – и лишили его дыхания, голоса, заставили выпрямить спину и прижали к креслу.

– Отлично, – тихо проговорила она. – Даже лучше, чем я надеялась.

Рингил попытался ослабить мышцы. Веревки не позволили.

– Ты, сука тупая, – прохрипел он.

И слабо вскрикнул, когда веревки выпустили длинные зазубренные шипы, которые разорвали его плоть на руках, ногах и поперек раздавленной груди.

Рисгиллен опять встала рядом с креслом. Наклонилась, заглянула ему в лицо сбоку. Похлопала по плечу, как любимого питомца.

– Знаешь, как долго я ждала, – прошептала она, – пока тебе снова будет, что терять?

Двенда рванулась вперед – он успел заметить, как удлиняются клыки у нее во рту – и вырвала кусок кровоточащего мяса из его щеки, зацепив кость.

Нахлынула жуткая боль, перед глазами почернело. Рингил забился в конвульсиях. Веревки держали крепко, сдавливая грудь и не позволяя даже закричать. Он захрипел и канул в агонию с головой. Веревки извивались по-змеиному, шипы кололи снова и снова. Рисгиллен выплюнула его плоть. Вытерла рот тыльной стороной ладони. Снова наклонилась ближе.

Он ничего не смог с собой поделать и инстинктивно попытался отпрянуть.

– Знаешь, на какие сделки мне пришлось пойти с Ан Фой из-за тебя? – Теперь она повысила голос. – Сколько соглашений и уговоров понадобилось, чтобы привести тебя сюда, и этот момент настал? Отыскать жизнь, которая важна для тебя, подергать за ниточки так, чтобы она зависела от твоего решения? Чтобы ты понял, что можешь ее потерять? Я все это отрепетировала, Рингил Эскиат, я жила ради этого дня.

Она снова бросилась вперед, и он опять увидел зубы, превратившиеся в оскаленные клыки. Язык выскочил из ее рта, пронзил его глазницу как копье, и поле зрения взорвалось. Ее челюсти снова сомкнулись, на этот раз на кости. Он услышал, как что-то треснуло – будто кто-то грыз косточку, ужиная курицей. Он бы закричал, но не смог. Он слышал, как она рычит, обгладывая его лицо.

Потом челюсти разомкнулись, щелкнув, и Рисгиллен снова сплюнула.

Голова Рингила упала на грудь. Кровь часто капала на колени. Горло горело от рвоты. Он смутно осознал, что обмочился. По левой стороне лица носилась мучительная боль, как обезумевший паук. Рисгиллен наклонилась к его уху.

«О нет, пожалуйста, нет…»

Ее голос прозвучал мягко, как никогда.

– Через три дня, Рингил, мы выпустим Когти Солнца на этот город, и он сгорит. Ихельтетская империя рухнет, а тем, кто выползет из-под обломков, скажут, что во всем виноват Черный народ и его знания. Любого, кто остался из этой проклятой расы, они выследят и запытают до медленной смерти. А потом приверженцы этой идиотской религии сожгут все книги, кроме собственной, и осудят все знания, которые происходят не из нее. Они вернутся в прошлое и будут снова ползать на коленях, погрязнув в ничтожестве. Они все забудут. Никто не сможет бросить вызов Северу, а с Севером поднимемся мы. Мы сотворим новое Олдрейнское царство, и оно будет носить имя Ситлоу.

Рингил издал такой звук, словно задыхался.

– Но это через три дня, – она опять похлопала его по плечу. Он попытался отшатнуться от прикосновения. – Сперва твой друг, твой возлюбленный Эгар, убийца драконов, будет напрасно ждать, когда ты вернешься и освободишь его. Эгара казнят – он будет умирать медленно, в таких мучениях, на какие способно ограниченное воображение людишек. Я видела это среди образов грядущих дней. Он будет ждать тебя до самого конца и умрет с воплями, лишившись мужественности и зная, что ты подвел его. Я принесу тебе эту новость, чтобы облегчить твои страдания. И лишь после этого мы выпустим Когти Солнца.

Рингил поднял голову. Это было все равно что поднимать голыми руками каменную плиту. Перед ним все плясало, мелькали черные и красные пятна, блистал слишком яркий свет. Рисгиллен выглядела трепещущим силуэтом, будто он смотрел на нее из-под воды. Его охватила дрожь.

Кажется, он ухитрился на нее зарычать, но уверенности в этом не было.

– Отлично, – донесся ее голос откуда-то из сгущающейся тьмы. – Сила. Там, куда ты отправляешься, чем больше у тебя сил, тем дольше ты будешь мучиться.

А потом она протянула руки над его головой и ухватилась за спинку кресла. Потрясла ее пару раз, сильно толкнула, и кресло опрокинулось вместе с Рингилом.

Он ждал, что оно рухнет на пол, но этого не произошло.

– Ситлоу ждет, – были последние слова, которые он услышал от Рисгиллен в смыкающейся ревущей тьме, прежде чем Серые Края приняли его в себя.

И он упал, чтобы падать целую вечность.

## Глава сорок третья

Солнце пересекло кусочек неба, видимый из окна тюремной камеры, гораздо быстрее, чем Эгар мог предположить, если бы не следил за этим так внимательно. Когда Арчет ушла, он только и делал, что наблюдал, как умирает свет. Золотое послеполуденное сияние над эстуарием к закату потускнело, перешло в припорошенный пылью оттенок красного, от которого в конце концов осталось лишь несколько пятен цвета расплавленного металла посреди темнеющих облаков, словно кусочки кожуры манго в сточной канаве.

«Долбаный город».

С востока подступала тьма. Он и за ней наблюдал, стараясь не надеяться слишком сильно. Он знал, что Гил не придет.

«Дай педику шанс, Эг. У него есть три дня, чтобы со всем разобраться».

Но теперь их осталось два.

У Арчет не было никаких новостей. Джирал отказал ей в аудиенции, а Монаршие гонцы не желали разговаривать. Она сидела на одной из коек в камере и возилась с тряпичной куклой, которую подобрала с пола.

– У него есть сигнальная вспышка, – сказала она маджаку. – Вроде тех, которые мы использовали на войне. Если он ее запустит, мы увидим это из любой точки в городе.

– Ага, если она сработает.

Найденные в давно забытой канистре в Ан-Монале вместе с другими любопытными и, откровенно говоря, не идеальными кириатскими военными штуковинами, сигнальные вспышки никогда не отличались надежностью. Эгар вспомнил, как Флараднам выкрикивал отчаянные оскорбления в адрес одной из них и колотил рабочим концом о поручни корабля в Раджале, когда у него не получилось ее запустить.

– Большинство срабатывает, – быстро сказала Арчет.

Он бросил на нее хмурый взгляд. Сегодня полукровка казалась непривычно сосредоточенной, совсем не похожей на угрюмую и рассеянную женщину, с которой он привык жить за минувший год.

– Сейчас день, Арчет, – проговорил он терпеливо и разумно, стараясь не позволить чувству надвигающейся гибели укорениться в душе. – Если он все еще в Цитадели, ему придется провести следующие семь-восемь часов, прячась. А если он не в Цитадели, то…

Драконья Погибель пожал плечами. Отвернулся.

«Я видел свою смерть», – этого он ей не сказал. Но снова вспомнил раскаты грома на границе степных небес, кровь братьев на траве вокруг и зов, который привел его на юг. Вспомнил, как принял требования бога и попытался пробудить в себе близкое чувство. Изобразил подобие улыбки.

– Может, в этом все дело, – предложил он ей версию. – Он где-то прячется и ждет темноты.

– На побережье Раджала, – проговорила Арчет, тщательно подбирая слова, – он лежал в собственной крови и моче десять часов, изображая труп, и Чешуйчатые его не обнаружили, при том, что рептилии-пеоны вынюхивали выживших.

– Мне он говорил про шесть часов.

– Какая разница. Если он выжил целый день среди Чешуйчатых, разве может кучка надзирателей устроить ему серьезные неприятности?

– Ты забываешь про наших друзей, объятых синим пламенем.

Она пожала плечами.

– Ты же видел его в Бексанаре. «Они подыхают совсем как люди» – помнишь?

– Да что с тобой, Арчиди? – прорычал он, сам того не ожидая. – Ты чего, с кем-то потрахалась, что ли?

Она посмотрела на тряпичную куклу в руках.

– Я не верю, что он потерпел неудачу, только и всего. Он вернулся с побережья Раджала, вернулся из Кириатских пустошей и Виселичного Пролома. Он не дал нам всем погибнуть в Бексанаре. Несколько часов дневного света его не остановят.

Вскоре после этого она ушла, подгоняемая тюремщиком, который принес обед. Пообещала передать сообщение Имране, но Эгар понял, что передавать нечего. Он был необъяснимо зол на Имрану, и это чувство становилось тем хуже, что он явственнее понимал: сам виноват, раз не сумел вникнуть в правила игры. Он обманывал себя насчет того, что между ними было.

«Прошлого не вернуть, Эг, – она сидела лицом к нему в остывающей ванной. – Надо жить тем, что есть теперь».

В тот момент это не казалось предупреждением, но теперь, когда стало слишком поздно, он вспомнил эти слова.

«Скажи, чтобы не переживала», – в конце концов решился он, и Арчет кивнула, сохраняя бесстрастное лицо, а потом ушла, оставив его наедине с мыслями.

Он ел без особого воодушевления, половину еды на подносе оставил нетронутой. Немного похромал по камере, прислонился к окну и стал смотреть в темноту. Воспользовался ночным горшком. Схватил тряпичную куклу с того места, где ее оставила Арчет, и раздраженно швырнул об стену. Рухнул на кровать, о которой привык думать, как о своей собственной, и стал смотреть, как на каменном потолке проступает холодный бело-голубой свет Ленты.

«Надо жить тем, что есть теперь».

«В этом-то и проблема, Эг – твое „теперь“ скоро закончится».

«Ну давай, Гил. Тащи свою пидорскую задницу в седло, – он нацепил зыбкую улыбку, словно щит против нарастающего страха. – Не посылай меня на дерьмовую смерть, друг. Я не хочу умирать вот так».

Тюремщик пришел забрать его тарелку и ночной горшок, что было необычно в такое время ночи. Он приподнялся на кровати и кисло улыбнулся.

– Для гостей его императорской светлости можно и постараться, да?

Тюремщик уставился на него. Эгар подумал, что не припоминает этого человека по дням, проведенным в заточении, это было как-то…

«О нет!»

Он все понял по глазам пришельца за миг до того, как увидел нож. Неуклюже вскочил и бросился в сторону, а «тюремщик» кинулся на него.

– Мщу за кровь клана Ашант!

Крик был торжествующий, но с ликованием убийца поспешил. Нож прошел в паре дюймов от плеча Эгара и вонзился в матрас. Драконья Погибель вывернулся из-под нападающего и яростно стукнул его по почкам. Упал на пол, волоча раненую ногу, которая угодила под тяжелое тело распластавшегося «тюремщика». Увидел в дверях второго убийцу и лежащий на каменных плитах труп настоящего охранника.

– А, вас двое, – выплюнул он. – Ну, понятно.

Он выдернул ногу и пополз по камере на руках, задом наперед. Второй убийца бросился на него, но споткнулся о собственного товарища, который одновременно попытался встать с кровати. Это дало Эгару долю секунды, которая требовалась, чтобы встать на ноги. Он заорал им в лицо, пронзительно, как степной кочевник, схватил кресло, поднял и швырнул на обоих мужчин. Оно было тяжелое, замах получился не таким, как ему хотелось бы, но удар по лицам и рукам вышел сильный. Первый из нападавших снова упал на колени.

Второй только встряхнулся, зарычал и попятился. Судя по тому, как он держал нож, это была главная проблема Эгара.

«Только не дерьмовая смерть! Только не дерьмовая смерть!»

Как пение, как пульс в голове. Оно поднялось от самых подошв, и он ухватился за это чувство, будто за новое оружие. Присел на корточки и изобразил, словно что-то подбирает правой рукой. Убийца мрачно улыбнулся и бестрепетно отпрянул. Он знал, что делает – знал, что владеет единственным ножом в комнате. У него было время и возможность обернуть ситуацию себе на пользу. Он ждал, пока его спутник встанет.

– Ну давайте, – зарычал Эгар. – Хотите узнать, сколько стоит душа маджака? Гребаные вы бабы!

Он опять попытался схватить кресло, но более сообразительный убийца понял его движение и прыгнул наперерез. Момент был сложный: Эгар ударил раненой ногой, крякнул, почувствовав, как рвутся швы и снова открывается рана. Мужчина отскочил, Эгар ткнул его кулаком, зацепил крепкое плечо, не причинив серьезного вреда, но зато почувствовал, как нож горячо полоснул по ребрам. Отпрянул в сторону. На миг показалось, что он может добраться до открытой двери камеры, но другой убийца – теперь Эг видел, что он моложе, почти подросток – на трясущихся ногах поспешил встать на страже.

– Вот так, малый, – старший натянуто улыбнулся. – Не дадим ему уйти.

На мгновение все трое замерли, тяжело дыша. Более опытный убийца поднял клинок, словно обращаясь к Эгару с тостом.

– Кадрал велел мне не спешить, – проговорил он, совладав с дыханием. – Он просил, чтобы ты издыхал медленно. Готовься к боли, степная мразь.

– Ты, – Эгар и сам перевел дух, – слишком много болтаешь для убийцы.

«Нужно добраться до мальчишки».

Теперь понятно, как все провернуть.

– Двое на одного, с ножами, – Драконья Погибель сплюнул на пол. – Да еще и мальца долбаного с собой притащил.

Мальчик ринулся вперед, покраснев от ярости.

– Я из клана Ашант! – заорал он. – Прославлено наше имя! Ибо мои родны…

Эгар бросился вперед на полусогнутых ногах. Левой рукой подобрал куклу с пола и ею же схватился за нож мальчика. Тот неверно истолковал движение, думая, что Эгар целится в запястье. Ладонь Драконьей Погибели сомкнулась поверх тряпичной куклы на лезвии и крепко сжалась.

«Только не дерьмовая смерть!»

Сталь была острая – даже сквозь тряпки глубоко рассекла ладонь. Он зарычал мальчишке в лицо, сжал сильнее, дернул. Юный Ашант отпрянул и выпустил оружие. Лезвие застряло в стиснутом кулаке, воспользоваться им было некогда. Эгар ударил пацана локтем по физиономии и развернулся, скалясь от боли.

«Только не…»

Старший убийца был уже рядом. Он схватил Эгара за здоровую правую руку и вывернул ее. Шагнул вперед, и его клинок попал в цель.

Они стояли близко, как любовники.

– За Сарила Ашанта, – прошипел мужчина ему в лицо. – Славно имя его!

Эгар отпрянул, семеня, внезапно почувствовал себя отупевшим. Убийца его отпустил. Он опустил взгляд на свою рану, попытался отпустить нож в левой руке, но пальцы отказались разжиматься. Он прижал правую руку к тому месту на животе, где внезапно вспыхнуло пламя. Повернул ладонью кверху и увидел кровь. Посмотрел на мужчину, который его ранил.

– О, это не смертельно, – заверил тот и поднял нож. – Это ради боли. Если я пообещал медленную смерть, она такой и будет.

Эгар попытался собрать все силы. Но получилось лишь упасть спиной вниз на кровать. Он ударился затылком о стену и прикусил язык.

Странно, но эта боль была сильнее, чем от раны в животе.

– О да, присаживайся. Нам потребуется некоторое время.

Убийца медленно двинулся на него, ухмыляясь. Эгар забарахтался на кровати, не в силах подняться.

– Лучше подойди и посмотри на это, Джадж, – велел убийца мальчишке. – И нож свой забери. Не стоит и говорить о том, как ты облажался, да?

Парнишка издал болезненный, сдавленный звук. Убийца закатил глаза.

– Да ладно тебе. Только блевать не надо. Это же твоя гребаная ра…

– Сдается мне, мальчики, это измена.

Эгар вскинул голову, услышав голос. Убийца резко отвернулся от него к двери. Отшатнулся со странным пронзительным криком, хватаясь за что-то в глазу.

Эгар вытаращил глаза, не понимая, что происходит.

Арчет стояла у открытой двери камеры, прикрываясь парнишкой и держа его левой рукой поперек груди. Ей на предплечье текла кровь из его перерезанного горла. Лицом она прижималась к его голове, а ее правая рука была все еще выпрямлена после броска. В левой она держала обратным хватом еще один нож.

В свете лампы ее широко распахнутые глаза блестели огнем кринзанца.

Эгар смутно подумал, что никогда в жизни не видел более красивой женщины.


Арчет отпустила парнишку, и тот рухнул на пол, как мешок с тряпьем.

Она перешагнула через труп, наклонилась и на всякий случай перерезала горло второму убийце, хотя, судя по тому, как он дергался на каменном полу, это было излишне. Полукровка вытащила свой нож из его глазницы и посмотрела на Драконью Погибель.

– Как он сказал, «больно, но не смертельно»?

Эгар поморщился и шевельнулся, проверяя.

– Ага, не соврал. Ублюдок. Ты не хочешь вырвать эту штуку из моей руки?

Она уставилась на его сжатый левый кулак, окровавленную куклу и торчащий нож.

– Да как ты вообще… – тряхнула головой. – Не важно. Давай попробую.

Накрыла его руку своей, надавила, взялась за рукоять ножа и вытащила застрявшее лезвие. Эгар вскрикнул сквозь стиснутые зубы. Арчет отшвырнула оружие через всю камеру – туда, где лежал его мертвый владелец. Клинок со звоном упал на каменный пол, скользнул и остановился прямо перед пустыми глазами парнишки.

– Так, нам надо тебя заштопать. Идти сможешь?

– Через ту дверь? Смотри и учись, мать твою… – Он попытался встать и смог с трудом приподняться, упираясь одной рукой в стену. Поморщился, когда боль опять пронзила живот. – Откуда ты взялась так внезапно?

– Просто дурацкая суеверная удача, – мрачно ответила Арчет, вытирая свои ножи один за другим о штаны мертвеца. – Во всем виновата кровь моей матери. Я искала кого-нибудь, кто продает дурь, – ну, приспичило, ты понимаешь. Везде все закрыто. И тут какой-то старый хрыч-мистик с бородой у реки. Говорит, дескать, иди и проверь, как дела у друзей, пока не поздно. И по какой-то причине я пошла. Такие дела.

Эгар слегка пошатнулся.

– Очень мило с его стороны.

– Ага, знал бы ты, сколько он содрал с меня за крин, – Арчет спрятала все ножи и встала. Окинула взглядом бардак в камере. – Знаешь… когда Джирал услышит, что случилось, у него будет припадок. Прямо сейчас я не хотела бы быть членом клана Ашант.

– Точно, – Эгар перестал шататься, позволил пульсирующей от боли левой руке повиснуть, а правую прижал к дыре в животе. – А как там Гил?

Арчет отвернулась, ничего не сказав.

Покачала головой.

## Глава сорок четвертая

Он долго бредет по пустынной болотной равнине, усеянной живыми головами двендских жертв, навстречу резкому ветру. Мужчины, женщины, дети и даже собаки – все вокруг прикреплены к пням и до некоторой степени живы, хотя, наверное, единицы сохранили рассудок. Их десятки тысяч. Их голоса сплетаются на уровне его колен в подобие болотного тумана; они бормочут и плачут, а иногда его ушей достигают вопли. Иной раз можно разобрать смысл.

Он пытается не прислушиваться.

– …мамочка, мне это не нравится, мне это не нравится, мамочка, пусть это прекратится, мне это не нравится, пусть это…

Ей лет пять-шесть. Длинные грязные пряди волос прилипли к лицу, как крысиные хвосты. Голос – тонкий, безнадежный стон. Если мать, которую она зовет, где-то рядом, она давно перестала отвечать дочери чем-то, кроме криков или бессвязного бормотания.

Он упрямо шагает вперед, ожидая, когда ее голос затихнет, как остальные. Он ничего не может сделать. Он ничего не может сделать ни для кого из этих людей. Болото простирается до самого горизонта во всех направлениях. Под ногами всюду вода. И пока есть вода, корни будут питаться, а пока корни питаются, нанизанные на них живые существа продолжат существовать.

Ситлоу ему так сказал.

«А разве это хуже, – спросил его Ситлоу в Эннишмине, – чем клетки у Восточных ворот Трелейна, где ваши преступники агонизируют несколько дней, чтобы другим неповадно было?»

Кажется, он искренне не понимал, чему Рингил ужаснулся.

Теперь Ситлоу где-то там. Рингил время от времени слышит доносящийся со стороны горизонта вой, и он не отстает.

Он дрожит от холода и обрывков воспоминаний. Сосредотачивается на шагах, старается не упасть. Смотрит на горизонт впереди. Раненый глаз и лицо, кажется, зажили, но он понятия не имеет, как они выглядят. Он помнит, что прикасался к ране неопределенное время назад, но забыл, что ощутили его пальцы. А теперь, когда рука невольно тянется к лицу, что-то не дает ей подняться.

Он безоружен, он замерз.

Но холод вынуждает его идти вперед.


Уже не в первый раз он останавливается в изнеможении. Падает на колени в неглубокую грязную лужу и хлюпающую болотную траву.

Пора.

Месть Рисгиллен снова надвигается. В прошлый раз он кричал в свинцовое небо, и ничего хорошего из этого не вышло. Теперь он тупо смотрит на ближайшие головы, расфокусировав взгляд, чтобы не видеть их глаз.

Ситлоу сужает круги, не переставая выть. Рингил его еще не видит, но…

Он падает на бок, рыдая словно дитя. Видит, как появляются вокруг стоячие камни, будто высокие часовые на фоне серого неба.

Сворачивается калачиком и ждет своего прежнего любовника.

ррррррРингиллллллллл…

Он вздрагивает от этого звука. Но поздно, слишком поздно. Расплывчатая, бледная фигура сигает внутрь через зазор между камнями, и Ситлоу – или то, что от него осталось, – кидается на Рингила как бешеный пес. Рингил слабо отбивается, бьет, пинает, кричит сорванным голосом. Мельком видит лицо двенды – омерзительное, разрубленное пополам, челюсти разинуты, одного глаза нет. Ситлоу рычит, впивается Рингилу в ноги, рвет сухожилия. Откусывает пальцы сустав за суставом, а потом – то, что остается от изуродованных рук, которыми Рингил беспомощно размахивает. Кровь хлещет из обрубков с торчащими костями, но Рингил уже знает, что не может потерять сознание, еще рано. Он сжимается в комочек, окровавленный, скрюченный – как зародыш, вырванный из утробы раньше времени.

Ситлоу скачет вокруг то на двух конечностях, то на четырех, щелкает челюстями и рычит. Двенда утратил способность к членораздельной речи, он – оживленная оболочка, пустой сосуд чужеродной ярости, голода и ненависти.

В конце концов, когда Гилу больше нечем сопротивляться, нечем кричать, Ситлоу кидается и начинает рвать пах и живот жертвы. Утыкается бесформенной башкой во внутренности Рингила и обгладывает его грудную клетку изнутри, рвет мясо, фыркая.

Лишь потом тянется окровавленной мордой к горлу.

Рвет его, словно обезумев, пока не раздается милосердный хруст.

Боль гаснет, как пламя потушенной лампы, серое небо над головой охватывает чернота.


Но после смерти нет передышки. Рингил просыпается, падая сквозь плотную серую шерсть, цветом напоминающую небо.

Падает, размахивая руками, и возрождается – опять! – на болотах.

Все начинается заново.


Он вздрагивает. Дрожа, хватается за ужасные раны, которых больше нет, и всхлипывает. Все силы, какие есть, уходят на то, чтобы просто развернуться из позы зародыша.

Слышит далекий звук: будто за много миль отсюда стеклянная фея падает с лестницы.

Это знакомо…

Он перестает всхлипывать и прислушивается.

Вот опять – беспорядочный, мелодичный перезвон. Приближается.

Аккорды мандолины с длинной шейкой.

Рингил с трудом поднимается на четвереньки, сердце у него чуть не выскакивает из груди от звуков музыки. Он неуклюже мечется в болотной грязи, пытаясь разыскать ее источник.

«Есть!»

Звук движется между головами, закрепленными на пнях, он все ближе. Стройная фигура в широкополой шляпе медленно и осторожно шагает по болотной грязи, высоко подняв мандолину, словно щит. Из инструмента каскадом льются звуки, и, по мере того как фигура приближается, стихают плач и стоны двендских жертв. Рингил с трудом садится, сгорбившись, и смотрит, как они все закрывают глаза и их рты перестают шевелиться, словно фигура, проходя мимо, утешительно кладет каждой голове руку на лоб.

Музыкант все ближе, песня мандолины дотягивается до Рингила – он чувствует, как слезы струятся из глаз. Мужчина останавливается перед ним, перестает играть. Приседает, чтобы оказаться вровень с Рингилом.

Хьил Обездоленный.

Глаза под полями шляпы стали старше, и, кажется, на загорелом лице появилось больше морщин, а в щетине – седина. Но озорство никуда не делось, юный князь-оборванец по-прежнему жив. Хьил по-прежнему в каком-то смысле молод.

– Рингил, какого хрена ты тут делаешь?

Из глубин, о существовании которых он забыл, Рингил выволакивает подобие безрадостной улыбки. Но его голос – хриплая тень самого себя.

– Кажется, плачу по счетам.

– Ты… – Хьил извлекает единственную ноту из грифа мандолины, и она несется над болотом. – Боги милостивые, Гил. Гил! Ты разве не… Ты что же, ничего не понял? Неужели я и впрямь так плохо тебя обучил?

Рингил дрожит на ветру, чувствуя себя жалким.

– Ну, похоже. По крайней мере, на данный момент.

– Гил… – Он кладет мандолину на колени, протягивает руку и касается лица Рингила. Тот вздрагивает – он ничего не может с собой поделать. – Ты здесь не один. Ты не бессилен. Разве я тебе об этом не говорил? Ты не обязан тут находиться.

– Скажи это Ситлоу, – говорит Рингил, и от воспоминаний его тошнит, а взгляд невольно перебегает на горизонт. – Он скоро вернется.

– Ну и что? – Хьил встает. – Я же тебе сказал, Гил; хладные легионы окружают тебя – и они в твоем полном распоряжении.

– Да не вижу я никаких гребаных легионов, Хьил, – Рингил снова вздрагивает. – Вижу только…

Он умолкает, устремив взгляд на бесконечные ряды живых голов – тысячи, мимо которых проковылял, десятки тысяч, что тянутся до самого горизонта…

– Нет, – говорит он, оцепенев.

– Да, Гил. Да. А теперь вставай!

Хьил протягивает длинную руку – Рингил хватается и с его помощью встает. Они стоят рядом, близко. Ветер холодит лицо, но обездоленный князь в какой-то степени заслоняет его от стихии. Он мрачно улыбается Гилу. Обнимает его за плечи свободной рукой.

– Теперь-то ты понимаешь?

– Нет… – он качает головой, словно в трансе. – Нет.

– Ты прошел через Темные Врата, Гил. Дело сделано. Олдрейны не знают, Квелгриш и Даковаш замели следы, но дело сделано, и за все уплачено.

На краю поля зрения мелькают тени. Он уже их видел, стоящими на пристани, рядом с предыдущей версией Хьила. Видел, как они мчались в его сторону, словно отражения облаков на водной ряби. Видел, как они возникли из уличного мрака в Хинерионе.

– На болотах, – говорит первый голос, мальчишеский. – Соль на ветру.

Он чувствует, как в горле что-то начинает пульсировать. Озирается, глядя на несчастных, принесенных в жертву, плачущих и покинутых. Их десятки тысяч.

– Лучше беги, – говорит второй голос, но Рингил осознает с внезапной теплотой и уверенностью, что предупреждение не для него. Он чувствует, как в руках прибывает сила, будто они превращаются в кузнечные инструменты, и холод теперь его сторонится, страшась печного жара внутри. Он смотрит на Хьила, и в тени от полей шляпы видит, что князь-бродяга опять напряженно улыбается.

Кажется, где-то вдали воет Ситлоу.

На лице Рингила появляется оскал, будто в ответ.

– По-вашему, я похож на гребаного раба? – спрашивает третий голос.

Лицо Рингила искажает гримаса. На щеке дергается мышца. Он делает глубокий вдох, потом выдыхает, и над равниной плачущих, кричащих душ словно поднимается свежий ветер. Когда он снова начинает говорить, голос еще звучит как хриплый шепот, но теперь в нем слышится уродливый скрежет пробудившейся воли.

– Где мой меч?


Хьил подчиняет болото своей воле, извлекая из мандолины длинный скрипучий аккорд: земля будто уходит из-под ног и открывается разлом, по обе стороны которого встают контрфорсы из белого известняка, а бледная тропа убегает вперед. Хьил это делает небрежно, без всяких церемоний, как человек, отдергивающий занавеску, чтобы впустить утренний свет.

– Сюда, – говорит он, жестом приглашая Рингила идти первым.

Тропинка петляет по дну ущелья со стенами из бледного камня, по которым вьются струйки воды, впитываясь в мох вдоль трещин и питая заросли травы у подножия. Прохладный воздух пахнет влагой, но это не так уж неприятно, а земля под ногами Рингила сухая и скрипит при каждом шаге. У него появилась цель. Хьил держится за его спиной, как мрачный эскорт, и стены ущелья постепенно раздаются. Некий цикл был каким-то образом разорван внутри Рингила и снаружи, и теперь он уходит прочь, оставив осколки позади.

Тропа проступает во мраке у подножия длинного светящегося утеса, который простирается налево и направо, так далеко, что краев не видать. Рингил заметил на последних ярдах пути по дну расселины, что потрескавшиеся глыбы известняка с обеих сторон испещрены убористыми строчками иероглифов, знаков некоего алфавита, который он не может читать, но чьи очертания кажутся до боли знакомыми. Он запрокидывает голову и видит, что каждый дюйм огромной скалы покрыт теми же угловатыми каракулями, вырезанными чьей-то неутомимой рукой.

Хьил стоит у его плеча, пока он смотрит вверх.

– Икинри’ска, – просто говорит Обездоленный. – От начала и до конца. Сохраненная Творцами – теми, кто ее впервые записал, – для всех и каждого, кто сможет найти сюда дорогу и сохранить волю к учебе. Ступай туда.

Он кивает вперед. Тропинка ведет от утеса к широкому и холодному на вид горному озеру. Легкий ветерок пробегает по посеребренной поверхности и камышам, окаймляющим берег, но в остальном вода кажется мертвой. Гил колеблется. Это очень похоже на одно из мест, куда завел его Ситлоу, прежде чем дела пошли плохо. Он тщетно ищет способ пересечь водоем.

– И как же мне это сделать?

Хьил указывает мимо него, на воду.

– Ты хотел вернуть свой меч. Позови его.

– Позвать?!

– Да.

Вперив взгляд в князя-оборванца, Рингил понимает, что тот говорит серьезно. Он пожимает плечами.

– Ну ладно.

Он спускается к воде. Крошечные волны плещутся о грязь у его сапог. Он озадаченно смотрит на озеро.

– Позови его! – кричит Хьил. Он так и остался у начала расщелины в скале. Выглядит стройным и темным силуэтом на фоне огромного светящегося массива резной икинри’ска.

Рингил снова пожимает плечами, чувствуя себя глупо.

– Друг Воронов!

– Громче!

Гил театрально вскидывает руки. Его голос разносится по всему озеру.

– Я пришел за Другом Воронов!

В дюжине ярдов от берега вода вскипает и взрывается. Появляется мокрая перепончатая рука, которая сжимает меч, держа его за лезвие. Рингил смотрит на нее, потом оглядывается на Хьила. Князь-бродяга взмахивает рукой.

– Давай иди же. Ты хочешь его вернуть? Иди и возьми.

Он входит в воду, на удивление быстро погружается в нее по пояс. Грязь на дне засасывает сапоги, с каждым шагом подымается густой коричневатый туман. Добравшись до меча, он смотрит вниз и видит лежащую под водой акийа, которая выглядит кошмарной пародией на одалиску на гаремной кушетке. Ее длинные, покрытые плавниками конечности лениво извиваются, удерживая тело на месте, груди колышутся над крупным торсом с гладкими мышцами. В бескостной нижней части лица открывается и закрывается огромная пасть миноги, пробуя на вкус мутный водоворот, который породил Рингил, идя по дну. Он видит, как в глотке поднимаются, а потом снова опускаются плотные ряды шипов. С верхней части лица, чьи кости расположены нечеловеческим образом, на него тупо смотрят глаза размером с кулак, не более живые, чем у какой-нибудь затонувшей статуи.

После всего, через что он прошел, это как увидеть старого любимого друга. Он наклонился бы погладить существо, если бы не знал наверняка, что оно откусит ему кисть.

Поэтому взамен он тянется обеими руками к мечу и забирает его. Акийа отпускает клинок, переворачивается, показывает Рингилу крепкий мускулистый бок, а потом снова ныряет, ненадолго обвивается вокруг его ног и исчезает в вихре плавников, окатив его ливнем брызг.

Он бредет обратно к берегу, мокрый, прижимая к себе Друга Воронов обеими руками, будто забыл, для чего нужен меч.

Но он не забыл.

И Хьил ушел.

Остался только высоченный утес икинри’ска.

## Глава сорок пятая

В храме Афа’мараг Рисгиллен склонилась над мальчиком и успокаивающим жестом положила руку ему на лоб. От ее прикосновения из его взгляда ушла паника. Она наклонилась ближе и зашептала ему на ухо старые, очень старые ритуальные слова.

Она знала, что он не поймет – проклятый век, когда никто уже ничего не понимает, и за что они сражаются? Но это было лучшее, что она могла сделать. Чтить ритуалы, чтить кровь, чтить живое прошлое. Она не знала другого способа жить. Может, по крайней мере, что-то в мальчишке, какая-то тонкая нить наследия, сохранившаяся за долгие годы, отыщет путь к былым смыслам и поймет, какую услугу он оказывает, какой чести она его удостоила.

– Кровь от крови моей, узы мои, – прошептала она. – Узнай, чего ты стоишь, и дай нам силу общих предков, кою ты хранишь.

Она провела заостренным когтем большого пальца по его руке, вскрыв артерию от изгиба локтя до запястья. Он тихо и безнадежно всхлипнул, когда хлынула кровь. Она утешила его и перешла к другой руке. Нашла артерию, вспорола плоть и выпустила кровь.

– Кровь от крови моей, узы мои. Узнай, чего ты стоишь, и немедля открой нам путь.

Вторая кровеносная жила излила свое содержимое. Мальчик слегка пошевелился на алтаре, захныкал, истекая кровью, но Рисгиллен прижала руку к его груди, делясь спокойствием. Кровь растекалась, змеилась струйками по истертому камню, на котором он лежал. Двенда критическим взглядом следила за узорами, которые она образовывала, сравнивала со старыми пятнами, что уже виднелись на камне. Затем посмотрела в конец зала, на собранные там глирштовые изваяния, потянулась к ним, потянулась мимо них тем способом, который нельзя узреть обычным взглядом. Нахмурилась.

– Ну?

Атальмайр стоял на галерее, с двумя телохранителями по бокам и идиотом-священником поблизости. Как большинство призывателей бури, он и в лучшие времена отличался нетерпеливостью. Рисгиллен полагала, что это связано с мастерством, которое требовалось для управления Когтями Солнца, сияющими и быстрыми стихийными силами. От такого недолго стать нервным или что-то вроде того.

Она покачала головой и крикнула им:

– Что-то не так.

– Что именно?

– Если бы я знала, это не было бы проблемой, – она снова обратила внимание на умирающего мальчика и рассеянно улыбнулась ему. Погладила по лицу. – Что-то блокирует поток силы. Жертва остается непризнанной.

Атальмайр в раздражении пнул перила галереи.

– Опять эти гребаные Ан Фой вмешались?

– Это было много тысяч лет назад, Атальмайр. Думаю, не будет преувеличением сказать, что в тот раз они усвоили урок. В любом случае это не они, ими и не пахнет. Это что-то…

– …другое.

Шепот в пыльном мраке.

Ее взгляд снова метнулся к глирштовым статуям и месту, вокруг которого они стояли. Она нахмурилась. Из ниоткуда налетел легкий ветерок, на миг всколыхнув пыль и мелкий мусор: они взлетели по низкой спирали и упали. Двенда озадаченно уставилась на пыль. Это было не ее рук дело, и она не думала, что какая-то из призванных сил могла…

– Минуточку.

Атальмайр хмыкнул и повернулся к Менкараку, который нес ерунду по-тетаннски. Рисгиллен понятия не имела, о чем они говорят, и ей было наплевать. Хватит того, что пришлось овладеть изуродованными останками древнего языка, на котором говорили на севере, она не собиралась изучать еще и эту бессодержательную трескотню. Пусть Атальмайр распоряжается здешним расходным материалом, пусть он призывает Когти Солнца на этот выжженный ад пустыни, принимает почести и правит оставшимся, если пожелает. Ее место – на Севере, где она воплотит в жизнь мечту брата о возвращении.

Она опустила одну руку в лужу крови на алтаре рядом с мальчиком, а другую оставила на его дрожащей груди. Попыталась нащупать то, что мешало жертвоприношению.

– Спешка здесь не поможет, – крикнула она Атальмайру, прерывая его разговор со священником. – Кровь этого родича не подействовала, как и кровь трех предыдущих. Если мы не выясним почему, рискуем разрушить все, над чем ты трудился.

Атальмайр поднял руку, призывая Менкарака замолчать, и оперся о перила галереи.

– Если еще немного промедлим, моя госпожа, дворец атакует Афа’мараг, и мы потеряем врата.

– Они этого не сделают, пока не истекут обещанные Рингилу три дня, – Рисгиллен поморщилась и опять потянулась к алтарю. У нее не получалось разобраться в беспорядочных отголосках, которые кровавое жертвоприношение породило в Серых Краях. Тысячи лет занимаясь предсказаниями, она никогда не видела ничего подобного. – И даже тогда, возможно, они не станут действовать. Император осторожен в отношениях с Цитаделью, ему приходится соблюдать баланс государственных интересов.

– Наши источники говорят, он поверил в слова Драконьей Погибели.

Рисгиллен раздраженно покачала головой.

– А наши источники говорят, что он не будет рисковать полноценной войной с Цитаделью, пока не изучит все другие пути. Значит, время есть. В худшем случае мы успеем покинуть Афа’мараг, отступить и найти другое место.

– Это будет катастрофа.

– О, не драматизируй, – Рисгиллен приложила ухо к груди мальчика, прислушалась к затихающему биению его сердца. Опять нахмурилась. – Это может стоить нам года или двух. Твой ручной священник – не единственный, кем можно управлять. Цитадель кишит полезными идиотами вроде него. Но вот что я тебе скажу наверняка, Атальмайр: если ты притащишь сюда Когти Солнца без соблюдения правильных ритуалов, рискуешь навлечь на себя гнев Источника. А это может отбросить нас на тысячу лет назад.

– Кое-кто из нас готов рискнуть, – проворчал Атальмайр.

– Да. – Она снова повернулась к балкону, глядя на другого двенду с нескрываемым презрением. – И это само по себе демонстрирует, как низко мы пали. Теперь заткнись и дай мне…

Внезапная вспышка, яркая и быстрая, как молния, – она обрушивается на Рисгиллен будто бы изнутри головы – ветер воет над болотной равниной, вырывая с корнем образцы, швыряя их туда-сюда, закрывая недремлющие очи. Что-то их собирает…

И с этим «чем-то» она соприкасалась ранее.

Рисгиллен выдернула руку из кровавой лужи и резко обернулась. Маленький беспокойный пылевой вихрь вернулся и теперь покачивался в пространстве между статуями. Он делался все выше, поднимая пыль и сухие паучьи трупики на высоту колен, потом талии, груди и…

Атальмайр, несмотря на нетерпение, был бдительным, как любой олдрейнский аристократ. Его взгляд метнулся к пылевому вихрю, затем снова к ней. Он махнул рукой.

– Это что еще за хрень?

– Что-то приближается, – прошептала Рисгиллен.

Мальчик внезапно забился у нее под рукой. Ее ладонь соскользнула – он попытался сесть. Его глаза широко распахнулись, и в них стояло осознание того, что двенда с ним сделала. Губы зашевелились, пытаясь произнести слова протеста, мольбы, проклятия.

Что-то завыло. Что-то взревело. Что-то рассекло воздух напополам.

– Что-то приближается! – Теперь она вопила прямо в лицо шквала, который рвался сквозь дыру, проделанную вихрем. – Давай своих людей сю…

Ее крик оборвался.

В центре вздымающейся пылевой спирали возникла фигура в черном. Со сталью Черного Бедствия в руке.

«Нет, это невозможно! – закричала Рисгиллен мысленно. – Этого не может быть. Он, клинок, мы же его утопили, его нет, он не мог…»

Фигура подняла голову. Улыбнулась ей. Подняла меч.

– Рисгиллен! Твой брат зовет тебя!!!

Двенду пробрал озноб. Собственный клинок висел у нее на спине, скованный нитями синего света и ее волей. Она выхватила оружие и ринулась через зал к противнику. Смутно осознала, что телохранители Атальмайра спрыгнули с галереи и присоединились к ней. Их было всего двое, но этого должно хватить. Свирепая ярость пульсировала в ее груди, от чего все пальцы увенчались когтями и в раздавшемся рту появились клыки.

Если Рингил это и заметил, то виду не подал. Он вышел ей навстречу, ухмыляясь, из круга глирштовых статуй и бури, которую каким-то образом вызвал в самом центре, ступая размеренно, глядя холодными глазами и воплощая собой исключительно желание убивать.

Она зарычала и швырнула плавящее заклятие через пространство между ними.

Что-то, что она едва могла видеть, обернувшееся вокруг него, как большая серая шаль, потянулось навстречу – и отбросило заклятие в сторону. Рисгиллен даже не была уверена, что Рингил осознал произошедшее. Но она услышала раздавшийся при этом низкий стон.

«Хладные легионы».

Волна ненависти Рисгиллен будто ударилась и разбилась об увиденное. От потрясения и отрицания закружилась голова.

«Ни один смертный после Иллрака не мог…»

Она подавила дрожь. На новые попытки колдовства нет времени, но люди Атальмайра были у нее за спиной, вооруженные и мрачные. И у нее была ярость, за которую она и ухватилась покрепче. Провыла имя Ситлоу, единожды, ради семьи и ради чести.

А потом кинулась в атаку, и ее клинок, взметнувшись, нарисовал в воздухе дугу синего пламени.


Рингил столкнулся с ней с оглушительным звоном стали и взрывом синих искр. Друг Воронов отбил удар двенды, и Рисгиллен отшатнулась. Он крякнул от усилий, которые для этого потребовались. Рисгиллен, шипя, метнулась назад с проворством гадюки. Кириатская сталь опять блокировала ее атаку, и ощущение было такое, что меч это сделал сам, без участия Рингила. Рисгиллен зарычала и отступила. Что-то привлекло его внимание, он развернулся и успел парировать удар двенды в шлеме, который надвигался сбоку – выбил из его рук клинок, и тот со звоном покатился по каменному полу. Двенда не сдался, бросился вперед, и Рингил свирепо пнул его в колено. Противник упал, вскинув руку…

Друг Воронов опустился, сверкая.

Клинок рассек запястье, как серп рассекает пшеничный стебель. Двендская кровь забрызгала все вокруг, и в прохладном воздухе храма пахнуло чем-то пряным и чужеродным…

– Нет!!!

Это кричала Рисгиллен. У Рингила не было времени смотреть на нее, боевое чутье подсказывало, что третий двенда близко, и он даже не успевал прикончить покалеченного противника. Гил резко обернулся, необъяснимым образом споткнулся и встретил нападавшего лицом к лицу. Клинки взлетели, столкнулись, он рванулся вперед, ударил врага плечом – и тот отлетел, чуть не упав. Рисгиллен накинулась сбоку и рубанула, целясь в ноги. Он подпрыгнул на фут выше лезвия, приземлился и полоснул ее по незащищенной спине. Друг Воронов зацепил плечо противницы. От потрясения она пронзительно вскрикнула, отшатнулась и упала. Рингил кинулся следом, но третий двенда прыгнул наперерез и помешал, ткнул мечом и задел ребра. Рингил снова споткнулся, отпрянул и отбил меч двенды.

Пол у него под ногами…

Враг замахнулся, атакуя. Рингил встретил удар и парировал, клинки сцепились, и противники напряглись. Рисгиллен с трудом поднялась и начала огибать Рингила, пытаясь взять его в клещи.

…дрожал.

Взгляд Рингила метнулся к колоннам, поддерживающим галерею. Там ползало что-то серое, корчилось, извивалось и…

Он стряхнул с себя третьего двенду, отступил, блокировал неуклюжую атаку Рисгиллен сбоку. Сила текла через него, будто он сжевал восьмушку чистейшего кринзанца, проглотил и втер остаток в десны. Сила в равной степени сделала его бесчувственным и воспламенила, яростно бушевала внутри – она, эта суть, которую он притащил с собой с бескрайнего поля плачущих жертв там, на холодной болотной равнине…

«Я знаю, что в тебе увидела акийа, Гил. И вижу, кем ты можешь стать, если позволишь себе это».

Мальчик на алтаре сел и протянул скользкие от крови, рассеченные руки в жесте безмолвной мольбы. Их с Рингилом взгляды встретились на долю секунды. Затем мальчик повалился на бок, и храм содрогнулся от очередного толчка. Мальчик скатился с алтаря и упал лицом в пыль.

Будто черная зазубренная молния расколола череп Рингила, ударив изнутри.

«Шли бы они все на хуй».

Он запрокинул голову и завыл.

Хладный легион взметнулся вдоль его тела, проник внутрь и вырвался наружу – это было похоже на погружение в ревущий водоворот. Он потянулся за пределы собственной сути, не понимая, как это делает, возложил руки, которые не были его руками, на храм вокруг себя. Расколол камень и строительный раствор, проник в трещины и начал их раздвигать, вдыхая уничтожение как аромат изысканного вина. Он вырвал колонны, поддерживающие галерею, из-под ног Атальмайра и Менкарака, и они с воплями рухнули на пол. Он катапультировал окровавленный алтарь вверх и назад с достаточной силой, чтобы расколотить его о заднюю стену. Он вырвал из потолка каменные блоки, как дантист вырывает гнилые зубы – и уронил их на храмовый пол, где они и разбились на части. Он…

Посреди воцарившегося хаоса третий двенда снова атаковал.

Он закричал противнику в лицо, вырвал клинок из его руки и швырнул оружие через весь зал, так что оно пролетело по воздуху, кувыркаясь блистающим колесом. Друг Воронов взлетел, ударил сбоку. Рингил разрубил руку, которой двенда от него закрывался, словно его клинок не встретил никакой преграды, и одним взмахом снял голову с плеч. Кровь хлынула из обрубка шеи, а Рингил вскинул голову над быстротечным алым фонтаном, поднял руки – и храм вокруг него разорвало на части.

Кровь пролилась дождем.

Кровь забрызгала его лицо. Кровь стекала по его оскаленным зубам. Он завыл на рушащийся потолок. Такого жуткого звука не издавал даже Ситлоу.

Опустив голову, он поискал взглядом Рисгиллен.

Двенда пыталась подняться на ноги, сжимая меч обеими ослабевшими руками. По белому как кость олдрейнскому лицу текла кровь из рваной раны на лбу – он не помнил, как оставил ее. Позади Рисгиллен Атальмайр выполз из-под обломков галереи, волоча за собой неестественно согнутую в колене ногу. Менкарак остался лежать, наполовину погребенный под руинами. Рингил поднял Друга Воронов. Закричал на них, перекрывая треск ломающегося камня.

Оба двенды уставились на него снизу вверх, как маленькие дети на отца, преисполнившегося пьяной яростью.

– Этот город, – яростно проговорил Рингил, едва осознавая смысл слов, – принадлежит мне. Я его охраняю. Я есть врата. Чтобы захватить этот город, вам придется пройти через меня.

– Ты не можешь так поступать! – заорала в ответ Рисгиллен. – Ты не имеешь права! Ты не прошел через Темные Врата!

– Разве нет? – Рингил наклонил голову и почувствовал, как что-то щелкнуло в шее. Наклонился и посмотрел на нее. Увидел, как она содрогнулась и отпрянула. – Разве я этого не сделал, Рисгиллен?

И внезапно он почувствовал, как что-то ускользает.

Нахлынула пустота.

Руки, которые он возложил на храмовые камни, ослабили хватку, уменьшились, начали растворяться. Хладный легион опять собрался вокруг Рингила, закружил рядом, словно ледяной ветер, издавая свист на высокой горестной ноте, а потом и это исчезло.

Обломок каменной кладки упал с потолка слева от него и разбился. Каменные осколки оцарапали щеку.

Он опустил Друга Воронов.

– Убирайтесь отсюда, – сказал устало. – Ну же, уебывайте оба. Пока тут все не рухнуло.

Где-то застонали каменные стены, и во тьме посыпалась пыль. Двенды глазели на него с открытыми ртами, не шевелясь. Рингил почувствовал, как его гнев вспыхивает и гаснет, будто отсыревший фитиль.

– Я сказал, уходите! – В его голосе не было триумфа, лишь мертвый скрежет ярости. – Убирайся в Серые Края и оплакивай там своего брата, Рисгиллен. Я не буду повторять. Вы не нужны в этом мире. Тут по вам никто не скучает. Расскажите это всем. В следующий раз, когда увижу двенду, я вырву его или ее гребаное сердце и сожру, пока оно будет биться.

Эхо его слов затихло. Он прошел мимо двенд туда, где лежал в ловушке Менкарак. Рисгиллен не попыталась его остановить. Атальмайр, кажется, был в шоке от перелома. Надзиратель вытаращил глаза, увидев над собой Рингила. Слабыми руками попытался столкнуть лежащую поперек груди каменную глыбу и закашлялся кровью.

– Посмотри на это с другой стороны, – сказал ему Рингил по-тетаннски. – Ты все равно умираешь. А так хоть пользу принесешь.

И отсек надзирателю голову. Угол был неудобный, пришлось рубить в два приема. Когда все было кончено и кровь иссякла, он присел и поднял голову за сальные патлы. Закинул Друга Воронов на плечо. Снова повернулся к двендам и туманно проговорил, демонстрируя добычу на прощание:

– Мне это пригодится.

А потом ушел, не оглядываясь, но чувствуя по пути из зала, как они смотрят ему вслед своими пустыми черными глазами.

## Глава сорок шестая

Выход он нашел далеко не сразу. Храм был большим, плохо освещенным, и некоторые архитектурные детали сбивали с толку – особенно массивные куски, валявшиеся на полу. Судя по зыбкому свету, который просачивался сквозь дыры в крыше, приближалось утро. Но внизу, на уровне первого этажа, большей частью еще царила темнота. Вглядываться во мрак было трудно, думать – еще труднее. В голове у Рингила царил почти такой же хаос, как тот, сквозь который он шел.

«Неужели все это сделал я?..»

Он продолжал двигаться, повинуясь интуиции и отточенной за военные годы бдительности, но мыслями плутал среди ярких образов минувшего, на которые предпочел бы не смотреть.

Вокруг него зловеще трещало здание храма.

Смутные воспоминания о том, что рассказал Эгар, придавали окружающему пространству жутковато-знакомый облик, но это не помогало выбраться наружу. Он догадался, что находится в Афа’мараге, по глирштовым статуям и галерее в главном алтарном зале, но все же испытал небольшое потрясение, миновав огромную статую, удерживающую крышу – южную версию Хойрана с переброшенной через плечо лошадиной упряжью, – и понял, что именно здесь Драконья Погибель раньше столкнулся с двендами. Он остановился и посмотрел на огромное бородатое лицо под самым потолком и воздетую правую руку, которой теперь не хватало кисти. Совсем не тот жестокий Хойран с бивнями и клыками, к какому привыкли на севере, но все-таки сходство заметное.

Обломки расколовшейся кисти лежали неподалеку. Рингил вспомнил рассказ Эгара о том, как она упала и приостановила битву. Он пригляделся к груде камней и заметил на обломке указательного пальца что-то темное и блестящее.

Кириатская сигнальная вспышка.

Штуковина стояла вертикально, будто ее секунду назад кто-то туда поставил, изогнутая металлическая оболочка поблескивала в зыбком свете. На ней даже была кожаная петля, чтобы прикрепить к поясу. Это была либо та самая вспышка, которую у него отняла Рисгиллен в Цитадели, либо ее точная копия.

Рингил некоторое время глазел на находку, потом перевел взгляд на громадный бородатый лик в вышине. По телу пробежала дрожь. Он скривился и ненадолго положил голову Менкарака на пол. Поднял вспышку и привязал к поясу – на прежнее место.

– А мой драконий кинжал случайно у вас не завалялся? – спросил он у пустоты и мрака.

Ответа не было.

Рингил сомневался, что нуждается в нем.


Пройдя еще немного по темным лабиринтам храма, он наткнулся на пару перепуганных стражников с одним факелом на двоих. Они замерли на месте, уставившись на него с разинутым ртом.

– И как мне отсюда выбраться? – спросил Рингил.

Их взгляды скользнули к голове, которую он держал в левой руке, – разрубленную шею и рот покрывала корка пыли.

– Не смотрите на него, – рявкнул Рингил. – Просто скажите, как мне выйти из этого долбаного места.

– Но это же Паш… – Более разговорчивый из двух с усилием сглотнул. Ткнул факелом. – Назад, вон туда. Под арку, по лестнице налево, а потом – по коридору с барельефами на стенах. Там будет главный двор и выход. Но, э-э-э, у дверей стоит Благословенная Стража.

– Я с ними поговорю.

Второй стражник ошеломленно покачал головой.

– Мы услышали, э-э-э, какое-то… Что там случилось, а?

– Черная магия, – коротко ответил Рингил. – Демонические силы. Старые боги прорвались в мир, и потолок вот-вот рухнет. На вашем месте я бы тут не задерживался.

– А как же рабы? – выпалил стражник.

– Да, рабы… – Он вспомнил другие фрагменты истории Драконьей Погибели. Тихонько выругался. – Ну, вы же можете пойти и выпустить их, верно?

Стражник, заговоривший первым, сморщил нос.

– Да ну, на хрен. Они все равно все северяне. Пусть сраная крыша упадет им на головы, мне плевать.

Рингил снял Друга Воронов с плеча и направил на стражника. Потребовалось удивительно мало усилий – кириатский меч всегда был легким, но не до такой степени. Он стер с лица всякие эмоции, вложил в голос приказ:

– Вы оба пойдете и освободите рабов, прежде чем сделаете что-то еще. Прямо сейчас. Я буду стоять снаружи у ворот и если увижу одну из ваших морд прежде рабов, вы присоединитесь к моему другу Пашле в мешке для добычи. Понятно?

Судя по лицам, вполне.

Гил смотрел им вслед, пока они не скрылись во мраке, подождал, пока исчезнет свет факела, и двинулся дальше. Указания, которые ему дали, были точны. Он обнаружил, что главные двери кто-то осторожно приоткрыл на пару ярдов, и сквозь щель падают лучи рассвета. Благословенные Стражи сгрудились по обе стороны от нее с оружием наготове, нервно вглядываясь во мрак. Они заволновались, когда появился Рингил, и кто-то нерешительно бросил ему вызов, но в конце концов эта компания доставила ему не больше хлопот, чем их соратники внутри. Он рассказал им ту же историю, что и раньше, и посоветовал держаться от этого места подальше. Они пропустили его. Если кто-то и узнал лицо Менкарака, раскачивающееся у его колена, связываться с мечником в черном все равно не захотел.

Верный своему слову, Рингил стоял у дверей, вдыхая свежий утренний воздух, пока рабы не начали выходить по одному и парами. Молодые мужчины и женщины, закутанные в прихваченные в спешке одеяла или одетые во что-то тонкое, большей частью босые, с оцепеневшими лицами, по которым невозможно было прочитать никаких эмоций. Северяне, все до одного. Он смотрел, как они появляются, моргая и дрожа в утреннем свете, и пытался нащупать внутри чувство, которое можно было бы назвать товарищеским.

Не ощутил ничего.

«Ты не прошел через Темные Врата».

«Разве нет?»

Тем не менее он пресек пару попыток уволочь в сторонку кое-кого из миловидных рабынь, а также мальчиков поизящнее, и сказал стражникам, что теперь эти рабы под опекой дворца, и кто-то скоро придет, чтобы во всем разобраться, так что «оставьте их в покое, и чтоб никакой хрени». Стражники непонимающе уставились на Рингила. Выражение «под опекой дворца» явно ничего для них не значило, но они не собирались спорить с долговязым, окровавленным наемником с явными командирскими замашками и здоровенным кириатским клинком, который он держал обнаженным в руках. Да за такое платить надо самое меньшее вдвойне…

Он увидел, как вышли двое стражников, выполнившие его поручение, и кивнул им. Они ускользнули, избегая встречаться с ним взглядом.

Позади него, вдоль реки, тихонько пробирался рассвет и разливался над темной громадой шлюзовых ворот, окрашивая небо бледно-розовыми и серыми мазками. Воздух начал нагреваться. Он переждал короткий исход рабов, затем повернулся к храму спиной и спустился к воде, чтобы запустить кириатскую вспышку.

Каким-то чудом она сработала с первого раза.

Корпус дернулся в руке и выпустил ослепительное белое пламя, которое медленно перешло в более глубокие цвета и покрыло поле зрения пляшущими пятнами. Дым прочертил безупречную восходящую дугу от сработавшей вспышки, вверх, сквозь теплеющий воздух, потом застыл и завис, поплыл потихоньку на восток вместе с ветром. Над головой Рингила вспыхнул химический зеленый свет, от которого утро сделалось зловещим.

Ниже по течению реки что-то большое вынырнуло и с громким плеском снова ушло на глубину.


Арчет нашла Рингила сидящим на берегу, уставившимся на воду, словно размышляя, как бы через нее перебраться. Друг Воронов лежал поперек его колен, отрубленная голова Пашлы Менкарака – в грязи рядом с ним; мертвые глаза слепо таращились на тот же дальний берег.

На краю воды, где глубина достигала дюйма и плескались слабые волны, из песка рукоятью вверх торчал Рингиловский кинжал из драконьего клыка.

Она остановилась в паре ярдов позади, чувствуя, как в горле исчезает напряженный комок. Сглотнула. Уткнула руки в боки.

– Гил? Ты не мог бы мне объяснить, что за хрень с «подопечными дворца»?

Он поднял глаза.

– Вот и ты.

– Уж извини, спешила как могла. В это время суток по городу верхом не проехать быстрее, чем со скоростью пешехода. Прибыли так быстро, как сумели, – она посмотрела на голову Менкарака, ткнула ее мыском сапога, и та упала лицом в речную грязь. – Лучше убрать это с глаз долой, пока никто не увидел.

– Они уже видели, Арчиди, – он отложил Друга Воронов в сторону и поднялся на ноги. Усмехнулся ей – и она едва сдержала дрожь. – Но никто не доставил мне хлопот.

Она кивком указала на кинжал из драконьего клыка.

– А он что там делает?

– А-а, – Рингил пожал плечами. – Долгая история. Думаю, его прибило к берегу.

– Прибило к берегу? – Она посмотрела на кинжал, аккуратно воткнутый в песок так, что рукоять торчала над водой, потом снова перевела взгляд на его окровавленное лицо и измученные глаза. – Гил, с тобой все в порядке? Ты не ранен?

Он опять одарил ее жуткой ухмылкой.

– Пара царапин. Все заживет, стоит принять ванну и выспаться. Ты уже освободила Драконью Погибель?

– Ага. На самом деле это тоже долгая история.

Позади них что-то загрохотало. По всей реке из камышей вспорхнули птицы. Рингил и Арчет повернулись к храму как раз вовремя, чтобы увидеть, как часть фасада проваливается внутрь. Наружу вырвалось облако пыли. Раздались возбужденные крики. Солдаты в мундирах забегали повсюду, сдерживая людей.

– И вот так все утро, – сказал Рингил невпопад. Наклонился, вытащил кинжал, тщательно вытер его о свои окровавленные, покрытые грязью штаны. Поднес к свету, словно желая получше рассмотреть часть резного узора.

– Хороший кинжал, – проговорил он. – Не хотелось бы его потерять.

По берегу к ним торопливо спускался Нойал Ракан. Лицо молодого капитана сияло от радости, но она померкла, когда он увидел, как выглядит Гил.

– Господин Рингил, – он резко остановился. – Вы… в добром здравии?

Гил кивнул и убрал кинжал.

– Вполне.

– Ну тогда… – капитан Трона Вековечного посмотрел на Арчет. – Мы должны доставить его во дворец. Его, э-э-э, императорская светлость требует вашего немедленного присутствия.

– Правда?

– Правда, – сухо ответила Арчет.

Позади обрушилась еще часть храма. Рингил устремил на него долгий взгляд, потом опять посмотрел на своих спутников.

– Ну хорошо. Мне бы привести себя в порядок. Кто-то из вас знает, с чего такая спешка?

Арчет и Ракан переглянулись. Полукровка пожала плечами. Взмахнула открытой ладонью.

– Думаю, он хочет вручить тебе медаль, – сказала она.


Рингил смеялся всю дорогу до лошадей. Это был не совсем приятный звук.

Время от времени он издавал те же резкие и невеселые звуки себе под нос, пока они втроем ехали на запад вдоль реки; восходящее за спиной солнце погрузило их лица в тень. Спутники бросали на него тревожные взгляды, но не могли найти подходящих слов. Вместо этого они щелкали языком, подгоняя лошадей, и животные двигались довольно быстро. Их тени бежали впереди, наклонившись вперед, будто стремились оставить что-то позади.

Позже они расскажут лишь одно: Рингил ехал в седле, бессловесный и окостеневший, словно труп, и дорожки от слез прорезали запекшуюся кровь на его лице, словно следы когтей, которые он так и не стер.

## Благодарности

В дополнение к ранее названным гигантам, на плечах которых я стоял, сочиняя «Стальные останки», с некоторым опозданием понимаю, что в плане источников вдохновения и по тому роману, и по этому также обязан следующим авторам:


Джону М. Харрисону – за «Вирикониум» и его обитателей во всей их неприглядной красе;

Стеф Свейнстон – за Комету Янт Шира (и его ледоруб!);

Глену Куку – за «Черный отряд» с его сражениями и странствиями.


Что касается Царства редакторов, выражаю искреннюю благодарность Саймону Спэнтону, который терпеливо и любезно ждал, пока «Хладные легионы» обретут нужную форму – редакторы обычно не ждут так долго, не хватаясь за топор, – и который ни разу за все это время не скрипнул зубами в моем присутствии (или, по крайней мере, делал это очень тихо).

Спасибо Крису Шлуэпу, Алену Неванту, Саше Мамзаку и всем другим иностранным редакторам, которые раскинули лагерь вместе с Саймоном под небом, полным дедлайнов, полыхающих в плотных слоях атмосферы, но все равно не дрогнули. И моему агенту Кэролин Уитакер – за спокойную уверенность, с которой она помогала мне ориентироваться в довольно неспокойных водах уже год или два.


За практическую картографическую помощь, оказанную совершенно бесплатно, я очень благодарен Рави Шанкару: он воплотил в жизнь географическое устройство мира, которое я всегда представлял себе лишь в неопределенном виде. Карта, которую он создал, оказалась важным источником вдохновения и позволила создать ряд мелких деталей в «Хладных легионах».

Также спасибо JW и MD за то, что помогли мне быть собой.

Спасибо Вирджинии за то, что сделала меня таким, какой я есть.


И наконец спасибо всем вам, кто терпеливо ждал возвращения Рингила, Эгара и Арчет. Надеюсь, для вас, как и для меня, оно того стоило.

# Примечания

1

Пер.: А. Грузберг, А. Застырец.

2

Табанить – грести в обратную сторону, чтобы сделать разворот или дать задний ход.

3

Чернь и серебро – геральдическое обозначение черного и белого цветов.

4

Бечевник – сухопутная дорога вдоль реки или канала, предназначенная для буксировки судов людьми или лошадьми.