# Сгинувшие

Бентли Литтл

По Калифорнии пронеслась череда странных и страшных вспышек насилия. Весьма уважаемые и богатые люди один за другим внезапно бросились убивать всех, кто попадал им под руку, начиная со своих семей. При этом они оставляли на местах преступления странные надписи на неизвестном языке, расшифровать которые не сумели лучшие лингвисты страны. Репортер газеты «Лос-Анджелес таймс» Брайан Хоуэлс понял, что в руки ему сама собой упала сенсация. Он рьяно принялся за журналистское расследование – и постепенно стал сводить воедино разрозненные факты, указывавшие на то, что истоки нынешнего насилия кроются в далеких временах золотой лихорадки в Калифорнии. А также на то, что убийцы эти – не совсем люди. Точнее, совсем не люди…

© Перевод на русский язык. Петухов А.С., 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

## Глава 1

Ну что ж, еще один великолепный день в земном раю.

Правда, великолепным его можно назвать лишь с большой натяжкой. Небо белесое от смога, а не традиционно ярко-голубое, и за пределами кондиционированного мирка его «Лексуса» температура далека от комфортной. Да и раем окружающую действительность назвать сложно. Всего в нескольких кварталах вниз по Сансет [1] никому не нужные отбросы человеческого материала, давно забывшие свои мечты о славе, работали продавцами в музыкальных магазинах, торговали телом на улицах или приторговывали наркотиками в отчаянной попытке свести концы с концами.

А вот в мире Виктора Лоури все было отлично. В этом мире осторожные туристы с обычной смесью бравады и напряженности шагали по Родео-драйв [2]; они знали, что являются чужаками в этом городе, но были готовы мгновенно броситься на защиту своего права быть здесь. Голливудские матроны выплывали из ворот своих домов, направляясь на многочасовые ланчи с подругами, а молоденькие жены сильных мира медленно прохаживались по извилистым дорожкам, толкая перед собой навороченные, сделанные на заказ прогулочные детские коляски.

Виктор летел мимо них, пренебрегая ограничением скорости. Он несся вниз по холму в сторону Уилшира [3] и своего офиса. Стереосистема в машине работала на полную мощность. Когда он повернул налево у Ла Бреа [4], то заметил, что на всех уличных фонарях висят баннеры, сообщающие об открытии очередной выставки в Музее искусств округа Лос-Анджелес. Его родители финансировали этот музей и входили в состав его попечителей, так что ребенком он бывал здесь практически каждую неделю. Однако это не привило ему любви к прекрасному, и он не появлялся в музее много лет, из-за чего испытывал чувство вины, однако недостаточно сильное, чтобы попытаться что-то изменить в своей жизни. Виктора интересовала поп-культура, а не элитарное искусство, и жизнь, по его мнению, была слишком коротка, чтобы тратить время на то, что его совершенно не интересовало… даже если это и производило впечатление на других.

Например, на его папашу.

Виктор резко свернул в подземный паркинг, махнул электронным ключом, чтобы открыть ворота, и въехал на площадку, где было написано его имя. Собственный офис ему был абсолютно не нужен, но его папаша, по-видимому, хотел, чтобы Виктор делал вид, что является самодостаточным бизнесменом и обладает собственными талантами и навыками, а не просто плывет по жизни в кильватере своей семьи.

Виктор вошел в лифт и нажал кнопку пятнадцатого этажа.

Его старик был одним из тех, кто твердо верит в необходимость позитивного взгляда на жизнь. Он не мог согласиться с тем, что все его состояние появилось скорее в результате простого везения, и продолжал истово верить, что это результат его деловых качеств и целенаправленной работы. Именно поэтому отец и назвал своего сына Виктором. Он хотел дать ему имя, которое бы что-то значило, которое заставляло бы сына к чему-то стремиться, и хотя самому Виктору имя не нравилось, это все-таки было человеческое имя – в отличие от Чемпиона или некоторых других вариантов, которые тоже приходили в голову его отцу, но слишком отдавали скаковой конюшней.

Офис же был той морковкой, которая должна была завлечь мальчика на путь целенаправленной работы и эффективности. У него даже была собственная секретарша – Рона. И хотя Виктор никак не мог понять всей прелести деловой жизни, но чувствовал себя обязанным разыгрывать роль полностью поглощенного делом и высоко мотивированного сына и исполнять необходимые при этом ритуальные движения. Потому что, если он не будет этого делать, Рона окажется безработной, так же как и несколько программистов, которые работали на него, сидя по домам, и за которых он отвечал. А Виктор не хотел, чтобы это давило ему на подсознание.

Так что медленно, но верно, несмотря на все его сопротивление, идея папаши стала постепенно засасывать его.

И Виктор сильно негодовал по этому поводу.

Лифт остановился на пятнадцатом этаже. Молодой человек прошел по ковру через холл мимо дверей ипотечной компании, специализировавшейся на управлении недвижимостью, и открыл ничем не примечательную дверь, за которой располагался его офис. Рона что-то набирала на компьютере и, когда он вошел, подняла голову:

– Доброе утро, мистер Ло… то есть Виктор, – быстро поправила она себя.

– Вот так-то лучше, – улыбнулся он.

– Простите, но я еще не привыкла к неформальному обращению.

– Работа на моего папашу еще не тому научит.

– Вы сегодня на месте весь день? – Рона протянула ему пачку писем.

– До ланча, – ответил Виктор.

Он прошел мимо ее стола к себе в кабинет, притворившись, что просматривает почту. Рона Виктору нравилась, но он никак не мог избавиться от подозрения, что в ее работу входит шпионить за ним и докладывать обо всем его папаше. Именно поэтому, проработав вместе шесть месяцев, они все еще держались на расстоянии, и именно поэтому он старался проводить как можно больше времени вне офиса. Несколько раз он был на грани того, чтобы рассказать ей, что все знает, – отец предупредил его, что она будет уволена с позором, несмотря на всю ее преданность и старательность, в том случае, если он не оправдает его надежд. Останавливало Виктора ощущение, что она немедленно все донесет старику, который непременно скормит ей какую-нибудь душеспасительную ложь, после чего его отношения с отцом и секретаршей станут еще более напряженными.

Виктор бросил письма на стол и подошел к окну – по бульвару Уилшир двигался нескончаемый поток машин. Не надо было сегодня появляться в офисе. Надо было позвонить Роне, сказать, что у него дела в городе, и провести день ничего не делая и наслаждаясь жизнью.

Хотя у него еще оставалась для этого куча времени после ланча.

Виктор плюхнулся в кресло, включил компьютер и, ожидая, пока тот подключится к сети, несколько раз повернулся в кресле вокруг своей оси. Ему действительно нечем было заняться, но если он свяжется со своими программистами, даст указание Роне разослать напоминания клиентам и ответит на электронную почту, можно будет сказать, что день прожит не зря. Так что после ланча он без зазрения совести сможет слинять из офиса.

Виктор вошел в почту. Обычный спам и внутриофисная переписка – ничего интересного. Из всего этого, как нарыв, выделялось письмо, посланное его папашей сегодня утром. Он открыл его, чувствуя холодный комок у себя в животе. Каждый раз, когда отец присылал ему письма, оказывалось, что это некие «предложения», являвшиеся не чем иным, как очередной порцией критики его работы, приправленной мягким напоминанием о том, что он не настолько хорош и успешен, как хотелось бы его отцу.

На этот раз все оказалось не так.

Вместо текста на мониторе появился файл с потоковым видео [5], и узел в животе Виктора затянулся еще туже – его ужас рос по мере того, как он наблюдал за происходившим на экране. Крупный план оскаленной собачьей морды, данный в таком ракурсе, что было ясно, что голова собаки отрезана и помещена на что-то, по виду напоминавшее свадебный торт. Камера медленно вращалась, давая панораму помещения, и в кадр попало не только безжизненное тело собаки, лежащее на кровати, застеленной белоснежными простынями, но и изуродованные трупы жениха и невесты на полу спальни, лица которых были засунуты в собачьи миски. На экране медленно появилась надпись – белые буквы на черном фоне: «Вот где все началось».

Неожиданно на экране появились два обнаженных старика – мужчина-азиат и темнокожая женщина, скорее всего латиноамериканка, которые находились в помещении, похожем на пустой гараж, и, как ненормальные, танцевали на заляпанном маслом цементном полу. На их лицах блуждала улыбка лунатиков, хотя сами лица были изуродованы болью.

У мужчины были отрублены детородные органы.

У женщины – отрезаны груди.

Из страшных ран обильно текла кровь, и она, смешиваясь с высохшим маслом на полу гаража, превращалась в тошнотворную липкую лужу, которую они месили босыми ногами. В гараже стояла мертвая тишина, и из-за этого нелепый танец двух стариков наводил страх – отсутствие звуков придавало происходящему какое-то документальное правдоподобие, которое звук наверняка ослабил бы.

Движения танцующих становились все быстрее и нелепее, как будто скорость съемки увеличивалась; вся сцена вращалась, теряя четкость, пока на экране не появилось крупное изображение желтого клыка. Камера отодвинулась, и вновь появилась оскалившаяся голова мертвого пса.

Виктор, полностью лишившийся присутствия духа, смотрел на опустевший экран. Ему приходилось видеть еще более страшные сцены в фильмах ужасов, но непосредственность изображения и понимание, что это – реальность, что это – запись реальных событий, а не постановочный эпизод, приводили его в замешательство.

И еще тот факт, что видео прислал ему отец.

Вот это-то и бросало его в дрожь.

Правда, в последнее время старик несколько раз говорил, что, может быть, вложит кое-какие деньги в кинокартину. Будучи преданным поклонником кинематографа, Виктор мог только приветствовать эту идею. Он хорошо знал, что в Голливуде существует традиция периодически обращаться к состоятельным бизнесменам с целью выдоить из них несколько спонсорских миллионов долларов и обещать при этом доход от проката и другие заманчивые сделки, в случае если изначально бесперспективный проект будет претворен в жизнь. И к его отцу тоже несколько раз обращались киношники, ищущие частных инвесторов, но ни один из предлагавшихся проектов так и не увидел свет. Правда, в последнее время из-за все чаще возникающих на студиях финансовых проблем поисками инвесторов занялись и известные режиссеры, пытаясь самостоятельно найти деньги на воплощение своих идей. Виктор сам встречался от имени отца с добрым десятком достаточно известных в мире кино людей и рекомендовал отцу рискнуть.

Может быть, подумал он, один из этих режиссеров прислал отцу образец своей продукции и теперь старик хочет узнать его мнение?

Но почему тогда нет сопроводительного письма?

Все это выглядит очень странно.

Еще хуже было то, что собака показалась Виктору знакомой. Да и спальня, если подумать, тоже. Так же, как и гараж. Он точно видел их раньше, но, убей бог, не мог вспомнить где. Виктор изо всех сил напрягал память, но тщетно.

Просмотрев видео еще раз, он вновь испытал ощущение чего-то до боли знакомого, но так и не вспомнил, где он все это видел.

После второго просмотра чертово видео оставило еще более жуткое впечатление.

Виктор за все время работы так и не разобрался во внутренней телефонной системе, поэтому позвонил Роне и попросил соединить его с отцом.

Через мгновение она постучала, затем в дверях показалась ее голова:

– Прошу прощения, но его нет на месте.

– А с кем ты говорила? С Тайлером? Или с Жанин?

– Он сегодня еще не появлялся, – покачала головой девушка. – И никто не знает, где он.

Виктор вернулся в мыслях к электронному письму. В голове у него мелькнула смутная мысль, что отец мог попасть в беду, но он тут же от нее отказался. Том Лоури мог выкрутиться из любой ситуации или откупиться, а если б у него возникли проблемы со здоровьем, то он в то же мгновение оказался бы в лучшей палате лучшего медицинского учреждения в городе.

А что, если он завел любовницу?

При этой мысли Виктор улыбнулся. Он никак не мог представить своего папашу-пуританина в такой ситуации. Ему даже трудно было представить его в постели с матерью.

– Попробуй еще раз позже, – велел он. – Мне надо с ним кое о чем переговорить.

– Хорошо, – кивнула Рона.

Но к ланчу, когда он собрался уезжать, отец так нигде и не проявился. Виктор съел пару хот-догов в своей любимой палатке на Фермерском рынке [6], а потом отправился в «Амоэба» [7] за новыми дисками. Там он встретил нескольких друзей и провел остаток дня в их компании, постепенно забыл о видео и больше не думал об отце.

Вечером в «Уилтерне» [8] шел ретроконцерт дуэта Джо Джексона и Тодда Рандгрена [9], а на разогреве для любителей был струнный квартет «Этель» – и Виктору удалось купить билеты с рук после того, как он заехал за Шарлин. На прошлой неделе они не очень хорошо расстались после громкой публичной ссоры в «Скай бар» [10], но сейчас она, по-видимому, об этом забыла, или ей настолько хотелось окунуться в ночную жизнь, что она была готова наступить на горло собственной песне. Так что после пары коктейлей в баре напротив театра жизнь наладилась.

Сам концерт был великолепен – артисты продемонстрировали виртуозность и разнообразие музыкальных стилей, что всегда вызывало у Виктора ностальгию по эклектике семидесятых.

Правда, в то время его еще не было на свете.

Виктор хотел бы родиться лет на двадцать раньше, тогда в семидесятые он был бы тинейджером или молодым человеком. Ему очень не хватало в жизни артистических амбиций, свойственных тому времени – он знал о них только из третьих рук, – но и этого было достаточно, чтобы прицельно интересоваться музыкой и кинематографом того времени. Ведь даже сейчас критики не уставали повторять, что в то время искусство вышло далеко за рамки обыденного, и это привлекало Виктора гораздо больше, чем самодовольная заурядность, в которой он вырос. В кинематографе Фрэнсис Форд Коппола, не удовлетворенный успехом «Крестного отца», достиг совсем уже заоблачных высот с гораздо более амбициозным фильмом «Апокалипсис сегодня». А Вуди Аллен, оттолкнувшись от лент «Энни Холл» и «Манхэттен», создал действительно дерзкое произведение – «Воспоминания о звездной пыли». Среди поп-групп в те времена гремели «Эмерсон, Лейк и Палмер» [11] и «Ренессанс» [12], которые строили свою музыку по симфоническим канонам и отправлялись в турне с собственными симфоническими оркестрами. Даже такие рокеры, как «Кисс», одновременно выпустили сольные альбомы, в которых отдали должное каждый своей музе.

И куда же делись все эти стремления и прорывы? Почему сейчас все стараются держаться строго в рамках своих жалких способностей?

И почему он ведет себя так же?

Такие мысли всегда посещали его после концертов, которые действительно ему понравились. Все кончалось тем, что он в очередной раз пытался соединить несоединимое: реальность и идеал, действительность и мечту.

Виктор заставил себя отбросить эти мысли и сосредоточиться на музыке.

После концерта он отвез Шарлин домой и быстро и жестко овладел ею прямо на полу гостиной, кончив ей в зад, чего она, он это хорошо знал, не переваривала.

– Негодяй! – взвизгнула Шарлин и дала ему пощечину, потом выбралась из-под него и бросилась в ванную, держа руку горстью в промежности.

Виктор улыбнулся. Он действительно расслаблялся, делая с женщинами то, что им активно не нравилось. Если он когда-нибудь обратится к мозгоправу, то обязательно обсудит с ним это. Чувствовал он себя просто превосходно и, натянув брюки, через дверь громко попрощался с Шарлин, не дожидаясь, пока та выйдет из ванной. Сейчас он не хотел ее видеть – и не был уверен, что такое желание появится у него в будущем.

Было уже за полночь. В Беверли-Хиллз рано ложатся спать, тротуары пустеют к восьми вечера, и ночная жизнь перемещается за высокие стены и крепкие ворота, так что машина Виктора была единственной на дороге. К его большому удивлению, ворота у дома родителей были широко распахнуты. Он притормозил на случай, если кто-то из предков собирался выехать на улицу, но подъездная аллея была пуста, а «Мерседес» и «Ягуар» были припаркованы на своих обычных местах перед гаражом. Окна ярко сверкали, так что можно было предположить, что в доме горят все лампы. Шторы нигде задернуты не были.

Все это выглядело странно.

Виктор нажал на кнопку, чтобы закрыть ворота, и припарковался возле фонтана.

Дверь в дом была открыта.

Виктор выключил двигатель. Он не сразу заметил открытую дверь и теперь, вылезая из машины, смотрел мимо подъезда, пытаясь увидеть, что происходит за окнами первого этажа. Подойдя ко входу, молодой человек стал подниматься по ступенькам, пока не остановился наверху. Ему бы сразу набрать номер «911», но Виктор побоялся выглядеть полным идиотом в глазах полицейских, если окажется, что в доме ничего не произошло. Поэтому он заглянул в холл.

– Пап?! – крикнул он.

– Я здесь, Вик!

В голове у него зазвучали тревожные колокола. Этот игривый, почти поющий голос не имел ничего общего с обычным громоподобным громыхающим тоном отца; кроме того, насколько он помнил, отец в жизни не называл его «Вик».

Виктор подумал об утреннем письме. Потоковое видео.

Неожиданно он вспомнил, где раньше видел собаку. И спальню. И гараж. С тех пор прошло много лет, но теперь он точно вспомнил, что принадлежали они Дженсонам, их ближайшим соседям.

Вот где все началось.

– Вик!

Это какая-то игра. Это должна быть какая-то игра. Или шутка.

– Что? – крикнул он в ответ.

– Иди сюда!

«911», звучало у него в мозгу. Надо набрать «911».

Виктор прошел через холл, миновал столовую, гостиную и дальше, в сторону восточного зала. В доме горели все лампы, и это было еще одним признаком беды. Его мать была помешана на экономии электричества, и если они не принимали гостей, она ни за что не оставила бы включенный свет в пустых комнатах. Особенно глубокой ночью, когда его родители обычно видели уже десятый сон.

Тут Виктору пришло в голову, что в доме стоит абсолютная тишина. С включенными лампами Лиззи и Джонни, два померанских шпица его матери, устроили бы настоящий концерт.

Может быть, ма уехала и забрала их с собой?

Хотя нет – «Мерседес» стоял на своем месте.

– Вик!

Отец был в музыкальном салоне, и Виктор прошел через холл к двери помещения. Подходя, он слегка притормозил, решив не входить сразу, а сначала разведать обстановку – так, на всякий случай.

Это оказалось мудрым решением.

Комната походила на скотобойню. Кровь покрывала мебель, пол, стены и даже потолок, на котором отдельные кровавые мазки напомнили Виктору картины на выставке, куда родители однажды притащили его, когда ему было десять. Трупы забитых померанцев были распластаны, внутренности вывалены и втоптаны в когда-то белоснежный ковер; миниатюрные головы расколоты, а куски покрытых шерстью тушек разбросаны по всей комнате. Его ма, или то, что от нее осталось, лежала на скамье около пианино, при этом ее выпотрошенное тело напоминало остатки тряпичной куклы. Кожа с лица была содрана и разложена на пальме, стоявшей рядом в кадке.

Вот где все началось.

В комнате находились еще какие-то тела, но Виктор не мог разобрать, кто это был или мог быть. На розовом от крови ковре переплелось слишком много ног и рук. Бойня, по всей видимости, продолжалась долго – может быть, весь день, – и Виктор в ужасе смотрел на ее результаты.

Ничего подобного он не видел даже в самых крутых фильмах про расчлененку – его оцепеневший мозг отказывался функционировать при виде этого кошмара. Запах в комнате был просто ужасен – отвратительная вонь, с которой ему никогда раньше не приходилось сталкиваться. Его не стошнило тут же прямо на туфли только потому, что в плане чувств и ощущений он впал в оцепенение.

Но это было еще не самое худшее.

Самое худшее оказалось в дальнем конце комнаты.

Там стоял его отец.

Виктор не отрываясь смотрел на него. Старик был полностью обнажен, голая грудь покрыта пятнами крови, да и все волосатое тело покрывала розовая патина, на которой виднелись его же собственные отпечатки пальцев; руки были бордовыми от засохшей крови, и поэтому казалось, что с них содрали кожу. Держа мачете, с улыбкой полного идиота на лице, отец переступал с одной окровавленной ноги на другую. Доказательством его крайнего возбуждения был твердый эрегированный член, который покачивался при каждом движении.

Вот только…

Что-то было не так. Совсем не так. Взгляд Виктора был прикован к нижней части туловища отца, где под еще не засохшей кровью кожа живота была белой и слизистой, как у червя. По бокам живота росли густые жесткие волосы, а под внушительных размеров возбужденным членом, там, где должны были находиться яички, торчал какой-то округлый отросток кости, похожий на рог носорога, но с мягким кончиком. Виктор попытался вспомнить, видел ли он когда-нибудь раньше отца обнаженным. Он бы наверняка запомнил такую необычную ситуацию, нечто столь исключительное, если только это не появилось совсем недавно в результате какой-то странной болезни или попытки неудачной пластической операции.

Нет. Только подумав об этих причинах, Виктор сразу понял, что дело совсем не в этом. Просто отец таким родился. Вне всякого сомнения, это – врожденное уродство. Виктор автоматически перевел взгляд на поникшее тело матери. Она с самого начала знала, что у нее такой муж.

Как же она родила от него ребенка, зная, что младенец может унаследовать гены отца?

Слава богу, что он похож на мать.

Отец все еще переступал с ноги на ногу, но при этом он еще и продвигался в его сторону с выставленным вперед мачете и дьявольским блеском в глазах.

– Привет, Вик, – сказал он своим поющим голосом. – Привет, Вик.

И хотя Виктор не знал, была ли у отца деформация тела с самого рождения, он хорошо понимал, что психопатом отец никогда не был. Это что-то новенькое… Молодой человек отступил назад, медленно вытягивая из кармана мобильный телефон и стараясь не делать резких движений. Интересно, подумал он, откуда взялось это безумие; оно что, копилось постепенно или свалилось на отца нежданно-негаданно как снег на голову? В последние несколько дней отец вел себя как обычно. Отвлекшись на мгновение, чтобы взглянуть на клавиатуру телефона, Виктор услышал шлепанье мокрых ног и периферическим зрением заметил размытое красное пятно.

– Привет, Вик…

Оскалившийся отец, с мачете в поднятых руках, стоял совсем рядом.

Виктор сделал попытку бежать.

И тогда его отец бросился на него.

* * *

Том Лоури не хотел оставлять свою берлогу, но после того, как прошло два дня и две ночи, а к нему так никто и не заглянул – то есть не появилось новых жертв, – он решил выйти из комнаты и из дома.

Результат превзошел все ожидания!

На лужайке он обнаружил воробья, которого тут же раздавил в руках, ощущая, как его внутренности просачиваются у него между пальцами. Затем побежал через разросшиеся кусты до границы своего участка и, не выпуская мачете из рук, перебрался через ограду, которая отделяла их участок от участка Аккадов. Пройдя по периметру этого участка, он заглянул на участок, который располагался дальше по холму. Здесь на него набросилась сторожевая собака, и Том одним ударом мачете снес ей голову, наслаждаясь видом крови, хлеставшей из страшной разверстой раны. Прежде чем кто-то вышел из дома, Лоури перебрался на следующий участок, где попил воды из ванночки для птиц, а заодно проглотил с десяток комаров. Ветки хлестали его по ягодицам, шипы кустов царапали его возбужденный член, но он продолжал бежать вниз по холму от дома к дому. Таким образом, прячась в густой тени и намеренно двигаясь в направлении ярких огней улицы, Лоури добрался до бульвара Сансет.

Туда, где были люди.

Полиция наконец схватила его, когда он кромсал девушку на парковке около ресторана «Гамбургеры Гамлета» [13].

## Глава 2

Брайан Хоуэлс не был дома почти десять лет, и когда ехал по Сентрал-Вэлли [14], больше всего его поразило, что долина почти не изменилась, тогда как Южную Калифорнию узнать было нельзя. Более того, Брайану показалось, что долина стала даже меньше. Здесь не было никаких признаков типовых домов и кондоминиумов, построенных в испанском стиле и выкрашенных в розовые и персиковые тона, тянущихся на десятки миль; здесь не было ни новых полей для гольфа, ни бульваров для прогулок на свежем воздухе. Только грязные олеандры и эвкалипты, выстроившиеся вдоль приходящих в упадок автострад, да попадающиеся время от времени скопления ресторанов, парковок для грузового транспорта и промышленных зданий, имеющих отношение к сельскому хозяйству. В тот год, когда он покидал родные пенаты, все это активно использовалось, а сейчас было брошено на произвол судьбы. Казалось, что и так немногочисленное население значительно сократилось – фермерские хозяйства разорялись, а молодежь уезжала в города на юге.

Брайана все это мало трогало. Для него было что-то успокаивающее в месте, которое оставалось надежным и неизменным и которое не росло постоянно и не менялось в угоду фальшивому божеству под названием Прогресс. Пыльные вымирающие фермерские поселки вселяли в него странную уверенность, и он радовался, что решил посетить город своего детства.

Брайан проехал мимо облезлого рекламного щита с информацией о местном дилерском центре Форда. Он жил в округе Ориндж [15] с момента окончания колледжа, и хотя мать приезжала к нему несколько раз, праздники они проводили в доме его сестры Джиллиан в Сан-Диего, то есть Брайан не был в Бейкерсфилде с того самого времени, когда тем летом получил стипендию и покинул городишко после окончания средней школы. В какой-то степени столь долгое отсутствие было связано с большой загрузкой по работе. У Брайана было два выходных в неделю, но они редко выпадали подряд, к тому же ему всегда приходилось быть наготове. Не говоря уже о том, что на его раздолбанной машине вряд ли можно выбраться за пределы Южной Калифорнии. Но теперь, проработав три года в «Реджистер» и имея две престижные журналистские премии, Брайан получил приглашение работать в «Лос-Анджелес таймс». У него появилась свободная неделя между увольнением из «Реджистер» и выходом на работу в «Лос-Анджелес таймс», и он спонтанно решил взять напрокат машину, поехать к матери и провести с нею несколько дней. Когда он позвонил сестре и сказал об этом, та тоже вызвалась приехать со всем своим семейством. Брайан вежливо дал ей понять, что хочет побыть с матерью один. Он чувствовал, что ему это необходимо.

И все потому, что, если по правде, в Бейкерсфилде он не показывался не только из-за загруженности по работе. Просто это оправдание выглядело вполне реальным, и ему было легче думать, что это и есть единственная причина, но на самом деле именно он всегда настаивал на том, чтобы семья собиралась в доме Джиллиан, именно он приглашал мать к себе всякий раз, когда она пыталась заманить его в родной дом, и это он создавал для нее такую атмосферу у себя дома, что она не могла дождаться, когда сможет вернуться к себе.

Он что, избегает собственной матери? Или своего родного города? Или и то и другое? У Брайана не было ответов на эти вопросы. Но он был настроен выяснить это – и решить проблему раз и навсегда.

Бейкерсфилд, как обычно, был затянут смогом. Очертания бетонных мостиков, перекинутых через осевшее шоссе, были размыты в этой белесой дымке. «В Бейкерсфилде погода бывает двух типов, – шутила обычно его сестра, – или смог, или туман». И в этом было свое рациональное зерно, так что, съехав с главного шоссе и повернув направо, Брайан включил кондиционер, потому что из-за смога у него начали слезиться глаза.

Мать все еще жила в их старом доме. Поле на углу улицы теперь превратилось в участок под застройку, птичья ферма старины Мёрфи на другой стороне дороги исчезла, и ее место занял тупик с комплексом нераспроданных коммерческих зданий. В Южной Калифорнии (или в ЮКал, как должен был говорить Брайан, став сотрудником «Таймс») тот факт, что он родился и вырос в Бейкерсфилде, вызывал уважение. Связь города с именами Бака Оуэнса и Мерла Хаггарда [16], которые являлись настоящими иконами для людей, не слушающих музыку кантри, придавала Брайану вес в псевдокультурной среде. Хотя, по правде говоря, городишко был грязноват, и жили здесь представители низов среднего класса – в оштукатуренных и разрисованных граффити домах с заросшими сорняками дворами, обнесенными изгородями из шлакоблоков. Центр представлял собой беспорядочное нагромождение деловых зданий, среди которых попадались грязные бензозаправки и заведения быстрого питания. Брайан отчетливо вспомнил, почему в молодости ему так не терпелось уехать отсюда.

И тем не менее ему было приятно снова увидеть мать и рассказать ей за лимонадом в гостиной обо всех событиях, о которых он лишь вскользь упоминал по телефону. В дом заглядывали подруги матери, которые знали Брайана с младенчества и которых она сама пригласила по такому случаю, строго-настрого наказав им делать вид, что их визит – дело совершенно случайное. Брайан не возражал. Это создавало некий барьер между ним и матерью. Ему нужно было время, чтобы подготовиться к серьезному разговору, который, он это хорошо понимал, был неизбежен.

Вечером, после того как Брайан пригласил мать на обед (она настояла, чтобы это было кафе «Дэннис», потому что ей нравилось, как там готовят куриный рубленый бифштекс в кляре, хотя он изо всех сил старался заманить ее в «Суплантэйшн» [17] или куда-нибудь в другое место, где подавали бы блюда, хотя бы отдаленно напоминающие здоровую пищу), они возвращались домой мимо баптистской церкви, куда мать таскала его, когда он был ребенком. Как и всё в городе, церковь выглядела обветшалой, как будто ее давно не красили и не ремонтировали. Выглядело это угнетающе. Брайану никогда не нравились церкви, и особенно эта церковь, где его часто меняющиеся подростковые прически были предметом постоянных насмешек и издевательских замечаний со стороны закомплексованного пастора; тем не менее жалкий вид здания вогнал его в меланхолию. Интересно, подумал Брайан, ходит ли еще мать в эту церковь? Он не хотел говорить об этом, ибо знал, что разговор кончится спором и продолжительной лекцией, но, когда они за церковной парковкой повернули налево, мать вдруг сказала:

– Отец Чарльз недавно вспоминал тебя.

– Да что ты? – Голос Брайана прозвучал равнодушно.

– Он знает, что ты писатель, и надеется, что ты поможешь нам составлять письма. Совет школы запрещает учителям-естественникам говорить на уроках о креационизме [18] или о теории разумного замысла [19]. Мы пытаемся это изменить.

– Ма…

– Не волнуйся. Я уже сказала ему, что это тебе не интересно.

– Тогда всё в порядке.

– Но это же очень важно!

– Ты абсолютно права. В школе надо преподавать религию, а всякую ерунду и противоречия, к ней относящиеся, вроде естественных наук, пусть в голову своим чадам вдалбливают родители дома.

– Не кощунствуй…

– Да я и не думал, ма, – вздохнул Брайан.

– Я не для того тебя растила, чтобы…

– Давай закончим этот разговор, хорошо?.. Прости.

Она бормотала что-то себе под нос всю оставшуюся дорогу, но Брайан намеренно не прислушивался, чтобы не попасться на крючок. Его мать всегда была верующей женщиной, но «религиозной дури» в ней не было. Как обстоят дела сейчас, Брайан не знал. Он хорошо помнил, как, будучи подростком, услышал от матери шокировавшее его заявление, что она не верит в эволюцию. Брайан спросил, почему же тогда – если она права – у тех, кто живет ближе к экватору, более темная кожа, чем у тех, кто живет ближе к полюсам. Ведь теоретически все люди произошли от Адама – или от Ноя, если быть более точным, – так не значит ли это, что они приспособились к окружающей среде – то есть эволюционировали? Тогда мать рассмеялась и ответила, что пути Господни неисповедимы.

Брайан был не уверен, что сейчас она ответила бы так же. Нынче мать выглядела более серьезной и уверенной в себе. Теперь неверие в эволюцию было не просто выходящей за рамки общепринятого точкой зрения. Антинаучные взгляды и отрицание способности разума в познании становились обычными у значительной части населения страны.

Эта мысль только усилила его подавленность.

Брайан свернул на темную подъездную дорогу. Он уже забыл, какими черными бывают ночи вдали от больших городов.

– Тебе надо установить фонарь с датчиком движения, чтобы он зажигался, когда ты возвращаешься домой.

– Но я не выхожу по ночам.

Они молча подошли к крыльцу. У Брайана было ощущение, что мать здорово разозлилась на него, и он удивился, как быстро испарилась их общая радость от встречи. Он попытался придумать, как исправить ситуацию, но в голову ничего не приходило, так что когда мать бросила сумочку на фигурный столик, стоящий у входа, Брайан молча прошел в гостиную и включил телевизор.

Проведя несколько минут на кухне, мать пришла к нему в гостиную.

Они сидели в креслах и смотрели новости.

Когда на экране появилась реклама нового микроавтобуса «Додж», мать заерзала в кресле и повернулась к Брайану.

– Я получила письмо от твоего отца, – произнесла она.

Брайан почувствовал себя, как если бы получил сильный удар в солнечное сплетение.

– Что?

– По крайней мере, я так думаю.

– Почему ты не сказала мне раньше? Почему ты молчала?

Брайан недоверчиво посмотрел на мать, а потом глубоко вдохнул, стараясь успокоиться. Никто в семье не слышал о его отце больше двадцати лет. Он не исчез, как человек, который выходит за пакетом молока и больше не возвращается, но и классическим расставанием его уход назвать было нельзя, потому что, хотя он и сообщил матери, что уходит, он не сказал куда. Словно бесследно растворился в воздухе. Ни писем, ни звонков, никаких других контактов с семьей.

До, как выясняется, сегодняшнего дня.

Мать сидела в кресле не шевелясь и смотрела новости. Репортер брал интервью у специалиста в области организации здравоохранения, который утверждал, что в Америке эпидемия ожирения. Брайан взял пульт и выключил телевизор.

– Ты что, так и не покажешь мне письмо?

– Не знаю, зачем тебе это нужно, – тяжело вздохнула мать. – Там нет ни обратного адреса и вообще ничего подобного… Никакой информации.

– Черт побери, ма!

– Ну хорошо, хорошо. Сейчас принесу. – Она встала с кресла. – И не смей больше богохульствовать в моем доме. Понятно?

– Договорились.

Брайан пошел за ней в столовую, где она открыла ящик комода и достала из него измятый и много раз сложенный и чем-то измазанный листок бумаги. Он осторожно взял его у нее из рук, как будто это был бесценный предмет искусства. По краям на внешней стороне листа виднелись коричневатые мазки, которые вполне могли оказаться кровавыми отпечатками пальцев писавшего. Но внимание Брайана в первую очередь привлек сам текст. Потому что ряды знаков на бумаге не походили ни на один из алфавитов, которые ему доводилось видеть. Написанные простым карандашом, они выглядели как нечто среднее между примитивными иероглифами и детскими каракулями.

– Это и есть письмо? – Брайан поднял глаза на мать.

Она кивнула.

– А с чего ты решила, что оно от отца?

– Я узнаю его почерк.

– Почерк? – Брайан пошелестел бумагой. – Но это ведь… Это даже не… – Он покачал головой: – Это просто бессмысленные каракули.

– Это от твоего отца, – твердо повторила женщина.

Он уставился на грязный лист бумаги, в надежде уловить в этом хоть какой-то смысл и связать этот хаос с аккуратным, застегнутым на все пуговицы мужчиной, которого он знал в детстве. На комоде, среди семейных фотографий, стояло фото его гладко выбритого отца в костюме и галстуке – именно так он предпочитал одеваться, – который походил больше на бизнесмена пятидесятых, чем на оператора компьютера восьмидесятых.

Брайан прекрасно помнил тот день, когда видел отца последний раз. Он только что перешел в среднюю школу. Была среда, осень, и Брайан сидел на низкой стене из каменных блоков перед входом в школу. На коленях у него стояла большая коробка с кучей макетов страниц для школьной газеты. Отец опаздывал. Он должен был появиться час назад и отвезти Брайана в типографию, но так и не появился. В те дни мобильных телефонов еще не было, и Брайан не мог с ним связаться.

Поэтому он ждал.

И ждал.

Наконец на парковку въехала «Субару» его отца. Держа коробку в руках, Брайан спрыгнул со стены, схватил свой рюкзак и двинулся к припаркованной машине. Но вместо того, чтобы открыть пассажирскую дверь, его отец неожиданно выключил двигатель и подошел к Брайану, остановившемуся на обочине.

– Давай прогуляемся, – предложил он.

– Па, в типографии ждут эти макеты! Мы и так уже опаздываем! Если мы не поторопимся, то газета не выйдет!

– Не волнуйся. Мы успеем. Я договорюсь в типографии. Пойдем.

И они пошли мимо школьного здания в сторону огромного спортивного зала с куполом. Брайан ждал, что ему прочтут очередную лекцию или опять заведут разговор о сексе, но идущий рядом отец молчал и смотрел на здание школы. Они дошли до спортзала, повернули назад, и отец вдруг сказал:

– Ты молодец, Брайан. Хороший мальчик.

Прежде чем Брайан нашел, что ответить на столь странное заявление, отец обхватил его за плечи. Мальчик не помнил, чтобы такое случалось раньше, и чувствовал себя неловко.

Но самыми странными оказались следующие слова отца:

– Я люблю тебя, Брайан.

Теперь, по прошествии стольких лет, он понимал, что тогда отец с ним прощался, но в тот момент не осознавал, что происходит. Не зная, как реагировать – он находился в том возрасте, когда смущает само наличие родителей, – Брайан непроизвольно отодвинулся, молясь, чтобы такое проявление нежности не увидел никто из его друзей, не говоря уже о врагах. Они молча вернулись к машине, доехали до типографии, где передали макеты страниц, а потом отец довез его до дома Кенни, приятеля Брайана.

А когда он вернулся домой, отца уже не было.

Мать знала, что отец уйдет, и за это Брайан и его сестра злились на нее многие годы. Злились за то, что не посвящала их в семейные проблемы, за то, что не смогли попрощаться с отцом. Но со временем их гнев перешел туда, куда и должен был, – на отца, потому что оба поняли, что мать тоже была жертвой и что семью разрушил именно он – отец.

Брайан смотрел на грязный листок бумаги, пытаясь уловить связь между детскими каракулями и почерком взрослого человека.

– В чем письмо пришло? – спросил он мать. – Ты сохранила конверт?

– Это был чистый конверт. Обратного адреса не было, так что я его не сохранила.

– А что с почтовым штемпелем?

– Ну, я же не идиотка. Я пыталась его рассмотреть, но мне это не удалось. Там были только какие-то смазанные линии – я ничего не поняла. По правде говоря, он выглядел так же дико, как и письмо.

– Но ты уверена, что это от отца?

– Да, это от твоего отца, – кивнула она.

В этом не было никакого смысла. С листком в руке Брайан вышел в гостиную и позвонил сестре. Он повторил все, что сказала ему мать, а потом описал само письмо, не забыв упомянуть об отпечатках, которые вполне могли быть кровавыми. Джиллиан попросила передать трубку матери, после чего началась беседа на повышенных тонах, которая закончилась тем, что мать разрыдалась и швырнула ему телефонную трубку, а затем убежала к себе в спальню.

– Что ты ей сказала? – спросил Брайан у сестры.

– Правду, – ответила Джиллиан, глубоко вздохнув. – Так ты действительно думаешь, что письмо от отца?

– Я вообще не знаю, что это такое, – ответил Брайан, вздохнув. – Я же говорю – это самая странная чертовщина, какую я когда-либо видел. И если это от отца… – Тут он замолчал, так как не представлял, куда заведут его дальнейшие размышления, да и не хотел, чтобы они вообще куда-то привели…

Вскоре они закончили разговор, и Брайан пообещал сестре сделать утром копию письма и выслать ей курьерской почтой.

Он вернулся в столовую и остановился перед комодом, переводя взгляд с замурзанного листка бумаги на улыбающегося на фотографии мужчину в костюме и тщетно пытаясь найти в них что-то общее. В доме стояла тишина. Брайана заинтересовало, не плачет ли его мать до сих пор, и он решил было зайти к ней в спальню, но передумал. Она могла знать больше того, что говорила, и, возможно, если сейчас он оставит ее в покое, потом она будет более откровенной. Вернувшись в гостиную, Брайан сел и опять включил телевизор.

Позже мать спустилась в гостиную, но говорить об отце отказалась наотрез, а когда он попытался слегка надавить на нее, резко оборвала его и велела не совать свой нос в чужие дела.

Но это мое дело, хотел возразить Брайан. Речь идет о моем отце. Однако придется спустить все на тормозах. У него еще есть несколько дней. Так что времени на разговоры хватит.

Письмо он оставил у себя и убрал его в портфель, в котором привез с собой книги и какие-то бумаги.

В ту ночь Брайан спал в своей старой комнате, на своей старой кровати.

И ему снились сны.

В ночном кошмаре он шел по извилистой дороге, вымощенной желтым кирпичом, – совсем как Дороти из сказки «Волшебник страны Оз». Слева от него лежал Лос-Анджелес, справа – Бейкерсфилд, но он не мог попасть ни в один из этих городов, потому что дорога из желтого кирпича накрыта подобием прозрачного колпака, так что двигаться он мог только вперед. Ему казалось, что он идет по ней уже очень долго. Он знал, что в конце его ждет отец. Но когда дорога вышла на плоскую равнину и Брайан увидел ее конец, он остановился. Потому что в конце его ждал не Изумрудный город, а Черная гора, на склонах которой то тут, то там виднелись огромные белые наросты.

Где-то в глубине горы послышалось низкое приглушенное ворчание.

И пронзительный крик его отца.

## Глава 3

Арлин настолько устала от перелета, хотя и продремала добрую половину пути от Парижа, что в лимузине по дороге из аэропорта домой отключилась. Джеймсу пришлось осторожно разбудить ее. Когда они подъехали к подъезду, водитель несколько раз повторил ее имя в интерком, прежде чем она сообщила, что проснулась.

Как всегда, Стивена дома не оказалось – он работал даже по субботам, – и Арлин вошла в пустые, безмолвные апартаменты. Может быть, это и к лучшему. Сама мысль о встрече с мужем и о необходимости обсудить с ним детали поездки – а необходимость эта тут же возникнет – заставляла ее вспомнить, как она устала. Джеймс оставил багаж в прихожей, как ему и было сказано, так что Арлин заперла за ним дверь и постояла какое-то время, медленно приходя в себя. Ей надо выпить, пришла она к выводу и, оставив багаж полу в прихожей, пошла к бару и налила себе джина. Через несколько минут позвонил Стивен и пообещал быть к обеду. Она хорошо знала, что его «к обеду» может означать любое время между шестью и девятью вечера. Вдруг у него есть любовница? – лениво подумала Арлин. А ей-то какое дело? – была ее следующая мысль.

Распаковывать чемоданы не хотелось, но пришлось. Если б она послушала Стивена, таких проблем у нее не было бы. За нее это сделал бы слуга или горничная. Но сама мысль о прислуге, которая бы постоянно жила с ними, раздражала Арлин. У большинства ее знакомых такая прислуга была, и все говорили, что у них появилось намного больше времени, чтобы заниматься тем, что им интересно. Но это – ее дом, и мысль о необходимости делить его с чужими людьми выбивала Арлин из колеи.

Закончив разбирать чемоданы, она выпила еще.

День плавно перешел в вечер, а вечер – в ночь. Арлин стояла около восточного окна пентхауса и смотрела на подсвеченные силуэты зданий Нью-Йорка, напоминавшие прямоугольные рождественские ели, и на поток машин на Парк-авеню, которые походили на муравьев с фонариками, двигавшихся между деревьями.

Дальше от Марфы забраться было почти невозможно.

Последнее время она много думала об этом, сравнивая то, кем она была и кем стала. Арлин не понимала, почему ей приходят в голову такие мысли. Надо будет обсудить это с Анной во время их следующей встречи. Психоаналитик всегда говорила, что Арлин слишком далека от своего прошлого, что она живет только настоящим, как будто ее жизнь началась в тот момент, когда она встретила Стивена. На самом деле расстояние, которое она преодолела – в социальном, экономическом и эмоциональном плане, – было для нее, наверное, самым важным, было тем, что делало ее личностью. Ее бабушка сыграла крохотную роль в «Гиганте» [20] – она была одной из статисток в сцене с барбекю, там, где приветствовали появление Элизабет Тейлор в Техасе. Для местечка под названием Марфа в этом не было ничего выдающегося – в фильме снялась половина населения городка, – но многие годы ее семья жила, осененная соприкосновением с великим искусством и славой, и сегодня она существовала с таким же поверхностным самоощущением, и ее жизнь теперь определялась ее отношениями со Стивеном.

Стивен.

Последнее время он ведет себя очень странно, и, возможно, именно поэтому, подумала Арлин, она и размышляет о жизни, вспоминая свое прошлое и думая о будущем. Даже перед ее поездкой Стивен вел себя так, что это можно было охарактеризовать только одним словом – подозрительно. И подозрительно не в обычном понимании этого слова, а очень странно. Скорее даже пугающе. Не так, как вел бы себя человек, изменивший жене, а скорее как человек, совершивший… убийство.

Эта мысль, не произнесенная вслух, но мелькнувшая в голове Арлин, принесла ей облегчение и ослабила эмоциональное напряжение.

Убийство.

Она не знала, откуда взялась эта мысль и почему она показалась ей такой верной, но то, что Арлин смогла точно обозначить свое подозрение, пусть даже и такое страшное, создало впечатление, что происходящее вокруг более управляемо, и она почувствовала почти облегчение.

А все потому, что она боялась, что случилось нечто еще более страшное, верно?

Арлин передернула плечами, отвернулась от окна и оказалась в полумраке темной квартиры. Что может быть страшнее убийства? Этого она не знала и не хотела знать, но не могла не признать, что уже несколько раз, находясь наедине с мужем, ощущала присутствие чего-то, что не понимала и не могла понять.

Так, может быть, именно из-за этого она и отправилась в Париж, подумала Арлин. И именно поэтому она была так благодарна Стивену за то, что он не встретил ее по возвращении?

Об этом тоже надо будет не забыть рассказать Анне. Психотерапевт наверняка будет долго распространяться на эту тему.

Стивен появился гораздо раньше, чем ожидала Арлин, – сразу после шести. А она еще и не начинала готовить обед. Стивен предложил пообедать в городе и, может быть, пригласить Кирка и встретиться с сыном прямо в ресторане, но Арлин не привлекла эта идея. Перелет был слишком утомительным, сказала она. И, кроме того, она устала от всех этих ресторанов.

– Я тоже, – рассмеялся Стивен.

После этого он устроился за столом, а она взялась шинковать овощи и готовить обед, параллельно рассказывая о поездке. Вскоре Арлин утомил разговор и бесконечные уточняющие вопросы мужа, которыми, казалось, он ни с того ни с сего решил запутать ее, чтобы уличить во лжи (он что, думает, что она завела интрижку на стороне?). Так что во время обеда она включила новостной канал.

– Мне не хватало американских новостей, – пояснила Арлин. – Хочется узнать, что происходит.

После обеда они вместе вымыли посуду, как делали это раньше: Арлин очищала тарелки, а Стивен ставил их в посудомоечную машину. Телевизор все еще был настроен на канал Си-эн-эн [21].

– А как насчет золотого душа? – прошептал в ухо Стивен, обнимая ее за талию и прижимая к себе.

Покачав головой, Арлин попыталась отстраниться:

– Нет.

– Не капризничай.

– Я устала… Да и настроения нет…

– Ну пожалуйста…

Наконец Арлин сдалась, как, впрочем, и всегда. Она стала пить воду до тех пор, пока ей не захотелось в туалет. Потом она встала над мужем, лежавшим в ванне, наклонилась вперед и стала мочиться на него, пока он не оказался полностью залитым ее мочой, а его член не стал твердым, как скала. Помимо воли она тоже почувствовала возбуждение и, когда он начал вылизывать ее влажную промежность, – кончила.

– Давай же, – велел Стивен. Арлин опустилась на его вздыбленный член, и после нескольких сильных толчков оба они одновременно достигли оргазма.

Потом, лежа в постели, Арлин водила кончиками пальцев по чешуйкам, которые покрывали его позвоночник. Она потирала густой, жесткий мех, росший у него на боках. Стивен всегда стеснялся этих аномалий, поэтому никогда не загорал и не купался на публике, но ей всегда нравилась уникальность его тела. Но при этом она, без сомнения, была рада, что Кирк не унаследовал генетических аномалий отца. Если же брать ее собственные ощущения, то тело Стивена заводило ее с полоборота. И даже сейчас, когда с ним происходило что-то странное, эта сторона их жизни оставалась неизменной.

– Я рад, что ты вернулась, – сказал Стивен, и ей показалось, что в его словах есть глубокий подтекст.

– Я тоже, – солгала Арлин. – Тоже.

* * *

На улице было сыро и душно, так что Кирк почти весь день провел в своей квартире на Манхэттене, слушая диски, купленные накануне. Но к вечеру даже он устал от безделья. Мать только что вернулась из двухнедельной поездки в Париж, а он обещал забежать проведать ее, так что, приняв душ, Кирк надел не слишком вызывающую одежду и отправился в престижный жилой район, где жили родители. Он радовался предстоящей встрече с мамой, но ему неловко было признать, что он действительно скучал по ней. Маменькин сынок, обозвал он сам себя.

Отец, с другой стороны, какой-то чудной. Жутковатый, пришло в голову Кирку, и он задумался, когда это с ним произошло. Как и большинство успешных людей, его отец всегда был «со странностями», всегда чем-то отличался от других, но, принимая во внимание его место в обществе, Кирку это всегда казалось нормальным. А вот в последнее время ему стали действовать на нервы неожиданно ставший таким беспокойным взгляд и странные, неестественные телодвижения отца. В его присутствии он чувствовал себя не в своей тарелке. Когда они были все втроем, Кирк не обращал на это внимания, но в какой-то момент он понял, что ему не хочется оставаться со стариком один на один. И вот сейчас он впервые понял, что поэтому и не встречался с отцом, когда мать была в отъезде.

Правда, отец этого даже не заметил.

Или заметил – и теперь готовится отомстить?

Отомстить?

Что это пришло ему в голову?

Кирк был рад, что мать вернулась.

Он еще немного задержался у родителей, но, когда мать предложила остаться на обед, тут же воспользовался этим как возможностью смыться.

– Прости, – сказал он, – но у меня кое-что запланировано.

– Но ведь ты знал, что твоя мать возвращается, – сурово заметил его отец.

– Знал. Но, понимаешь…

– Новая девочка? – спросила мать, едва скрывая удовлетворение.

– Вроде того, – солгал Кирк.

Отец все еще хмурился, но мать похлопала его по руке.

– Иди, – сказала она, – и хорошенько повеселись.

– Обязательно, – пообещал Кирк.

На улице швейцар остановил для него такси, и Кирк отправился в «Нобу» [22], чтобы проверить, нет ли там кого из друзей. В ресторане он увидел Говарда Стерна [23] и еще несколько знаменитостей, но никого, кого знал бы лично. Так что он быстро выпил в баре и отправился в «Мантиссу», где внимательно осмотрел бар и сел недалеко от высокой темнокожей красотки, которая или была одна, или ждала своего друга, или ее покинули. Прежде чем Кирк решился с ней заговорить, друг вернулся из туалета, и они отправились на поиски свободного столика.

– Если уж выбирать, то только самое лучшее, – услышал Кирк знакомый голос за спиной. Он повернулся и увидел широко улыбающегося Вэйлона Дженнингса Брайанта, который салютовал ему бутылкой дорогого импортного пива. – Такую я ни за что не выгнал бы, даже если б она грызла крекеры у меня в постели.

– Я вовсе не… – покраснел Кирк.

– Не надо оправдываться, – сказал его друг. – Считай это комплиментом. Что мне в тебе нравится, так это наглость, дерзость и…

– Смелость?

– Вот перед ними я никогда не склонюсь, как бы ты ни умолял [24].

Кирк рассмеялся. Из всех его друзей у Вэйлона было самое тонкое чувство юмора – по крайней мере, оно было ближе всего к его собственному. («Чувство юмора абсолютно необходимо, – говорил обычно Вэйлон, – особенно если родители при рождении дали тебе совершенно идиотское имя».) Кирк наклонился и посмотрел на значок, прикрепленный к лацкану пиджака его друга.

– Ч.Б.Д.В.? – прочитал он вслух. – И что это значит?

– Что Будет Делать Вит?

– Вит?

– Вит Биссел [25].

Кирк покачал головой, демонстрируя свою полную дремучесть.

– Звезда «Тоннеля времени» [26]. Сыграл, наверное, в миллионе картин категории «В» [27]. Ты бы его сразу узнал, если б увидел. В пантеоне величайших уступает только Ларри Ховису [28].

Эта осведомленность была еще одной чертой, которая нравилась Кирку в Вэйлоне. Он знал всяких занимательных фактов массовой культуры больше самого Кирка.

Так они и стояли и болтали у бара, а помещение между тем заполнялось посетителями. Кирк взглянул на часы – было уже больше семи.

– Я проголодался, – сказал он. – Составишь мне компанию?

– Конечно, но только не здесь. Последний раз я траванулся гребешками. И после этого зарекся.

– Но…

– Пить – да, но есть – ни за что. Давай шевелись.

Они так и не решили, куда пойти, и поэтому оказались в новом ресторане со средиземноморской кухней, принадлежавшем шеф-повару, у которого была собственная программа на канале о вкусной и здоровой пище.

За центральным столиком в окружении своих знаменитых друзей сидела Гвинет Пэлтроу [29] и не выпускала сигарету изо рта.

– Как думаешь, почему так много актеров курит? – спросил Кирк, проходя мимо.

– У большинства из них не слишком хорошее образование, – пожал плечами Вэйлон. – Поэтому они не такие ушлые и информированные, как остальное население страны. Именно по этой причине многие из них идут в политику от республиканцев.

– Рональд Рейган, – мгновенно среагировал Кирк.

– Арнольд Шварценеггер, – парировал Вэйлон.

– Фред Томпсон.

– Фред Гранди.

– Санни Боно.

Они продолжили соревнование, хотя имена давались все с большим трудом, пока наконец Кирк не сдался.

– Ты победил, – признал он.

– Как, впрочем, и всегда, – оскалился Вэйлон.

Они не заказали столик заранее, а свободных мест не было, но им повезло, потому что за столиком у стены сидела Тина со своим новым женихом Брэдом.

Тина подозвала их, и Кирк сообщил о их затруднении.

– Так присаживайтесь к нам, – настойчиво предложила Тина.

Кирк и Вэйлон вопросительно посмотрели на Брэда. Они не знали его так же хорошо, как Тину, и не хотели мешать, если речь шла о романтическом ужине на двоих.

Брэд улыбнулся и показал на пустые стулья.

– Наши гости нас кинули, – сказал он. – Так что присоединяйтесь.

Пока Кирк и Вэйлон усаживались, Тина все покачивала головой.

– Эйприл и Орландо. Мы заказали столик неделю назад, а они позвонили пять минут назад – мы как раз только сели – и сообщили, что не придут. Ужасно невежливо с их стороны.

– Наверняка поссорились, – заметил Брэд.

– Ничего нового, – рассмеялся Вэйлон. – Каждый раз, когда я с ними где-нибудь встречаюсь, они или не разговаривают друг с другом, или непрерывно целуются взасос, как накурившиеся подростки.

– На них ни в чем нельзя положиться, – согласился Кирк.

– А вы обращали внимание, как у него прыгают глаза, когда он злится? – Тина подалась вперед. – Стоит Эйприл сказать что-то, что его бесит, и у него начинают прыгать глаза, хотя он продолжает улыбаться и разговаривать. Они прыгают вверх-вниз, вверх-вниз, и очень быстро. Как будто предупреждают, что сейчас врежет.

– Верно, – согласился Брэд. – После того как Тина мне это сказала, я понаблюдал. Глаза действительно прыгают.

– Ничего себе! Теперь я понимаю, почему вы не расстроились, когда они не появились, – пошутил Вэйлон.

– Орландо вообще какой-то странный. – Брэд сделал глоток воды и жестом подозвал официанта.

– Я все жду, когда в утреннем выпуске газеты прочитаю заметку «Муж убивает жену, а потом себя», – призналась Тина.

Брэд и Вэйлон рассмеялись.

– Вы думаете, я шучу, а я серьезно.

По телу Кирка пробежала волна мурашек. То, что Тина ощущала, глядя на Орландо, до мелочей совпадало с ощущениями Кирка в присутствии своего отца, – с той лишь разницей, что до настоящего момента он не мог это описать. Он понял, что с недавнего времени его беспокоит не только то, что отец стал странным и жутковатым, но и то, что он чувствовал в нем какую-то скрытую беспощадность. Это было какое-то подсознательное понимание того, что под маской внешне безмятежного мужчины, каким выглядел его отец, скрывается бездна жестокости и беспощадности.

– Так зачем же мы их пригласили? – спросил Брэд.

– Потому что они – пара, – пояснила Тина. – Одна из немногих постоянных пар среди наших знакомых. – Здесь она бросила осуждающий взгляд сначала на Вэйлона, а потом на Кирка.

– Просто так сложилось, – пожал плечами Кирк.

– Как сказал однажды Брюс Хорнсби [30], – кивнул Вэйлон.

– А как ты думаешь, Нику Хорнби [31] нравится Брюс Хорнсби?

– Сомневаюсь. Брюсу Хорнсби не хватает определенной доли небрежности в его музыке, а Ник Хорнби просто невыносимый сноб.

– Ты что, встречался с ним? – удивленно спросил Кирк.

– Нет. Но точно знаю.

Беседа вертелась вокруг слухов и всяких банальностей, что случалось каждый раз, когда Кирк, Вэйлон и Тина оказывались в одном месте, но мурашки у Кирка так и не прошли. Он все еще видел перед собой гипнотизирующие глаза отца и его неестественно неподвижную позу…

муж убивает жену, потом себя

…и Кирка не оставляло ощущение, что вот-вот случится что-то страшное.

## Глава 4

Все пять лет работы в качестве социального работника в Сан-Франциско Кэрри Дэниелс серьезно трудилась над своим профессиональным имиджем. Она придумала себе универсальное выражение лица, полное заботы и сочувствия, которое подходило практически для любой ситуации. И что еще более важно, она старалась всегда быть непредвзятой и не показывать своим клиентам ни осуждения, ни разочарования.

И вот сейчас все ее достижения подвергались серьезному испытанию.

Потому что она никогда не видела никого, кто был бы похож на Хуана Оливейру. Мальчик сидел на полу единственной спальни крохотной квартирки среди кучи изорванных в клочья газет и сломанных игрушек и больше всего напоминал маленького зверька. Сидя в гостиной, Кэрри видела сквозь дверной проем, как он наблюдает за ней, и не могла, хотя и очень старалась, не смотреть на него.

Вместо лица у ребенка была морда ламы.

Это явно было какое-то генетическое отклонение – хотя Кэрри только что стала куратором этой семьи и встречалась с ней впервые, поэтому не знала никаких подробностей и пока не чувствовала себя вправе что-либо уточнять. Когда она появилась, мальчик где-то прятался – он или стеснялся чужих, или был слишком диким, чтобы с ними общаться. Но постепенно он выбрался из тени в темной спальне и стал с любопытством рассматривать Кэрри. Одет он был как обычный мальчик, без подгузника, лохмотьев и тому подобного, и, несмотря на всякую мерзость, покрывавшую грязный пол в спальне, его передвижение не было ничем ограничено – он не был привязан, не сидел в манеже или в клетке. Хотя больше всего Кэрри поразил не разительный контраст между обычным детским телом и уродливостью его лица, а то, что его мать, казалось, не обращала на это никакого внимания и считала это нормальным.

А как он смотрел на Кэрри своими темными задумчивыми глазами жвачного животного!

Ребенок напугал ее. Разговаривая с его матерью, Кэрри судорожно пыталась понять, как такое могло случиться с маленьким человеком и как обычная с виду женщина могла родить на свет божий такого… монстра. Кэрри ненавидела себя за то, что ей на ум пришло это слово, но именно оно возникло в голове. Ее учили, как вести себя с людьми, злоупотребляющими алкоголем и наркотиками, с развратителями, с бедняками, с людьми, подверженными всем социальным болезням, характерным для низших слоев населения, – но как вести себя с людьми с такими физическими недостатками, Кэрри не знала.

Она старалась не смотреть на ребенка.

И тем не менее продолжала украдкой поглядывать в затемненную спальню.

Мать ребенка, Розалия, была красивой женщиной – высокой, стройной, с идеальными чертами лица и гладкой, безукоризненной кожей. Если б не обноски, в которые она была одета, то легко сошла бы за модель или актрису. Ее английский оставлял желать лучшего, но говорила она таким мягким и ясным голосом, с таким мелодичным акцентом, что ее собеседник забывал о синтаксических ошибках. Помогая женщине заполнить необходимые формы, Кэрри не переставала размышлять, как такая красотка могла превратиться в незамужнюю работницу швейной фабрики, живущую в переполненном многоквартирном доме.

Хуан.

Ну конечно. Это было единственное логическое объяснение. Скорее всего, Розалия с кем-то встречалась и забеременела, а когда отец увидел родившегося уродца, то предпочел слинять. В документах женщины об этом ничего не говорилось, но это был один из наиболее вероятных вариантов, и хотя Кэрри в последние годы и выработала иммунитет против любых эмоций, она ощутила и к матери, и к сыну сочувствие, которое не испытывала к другим своим клиентам.

Она продолжала разговаривать с Розалией, стараясь не смотреть на Хуана, и разглядывала то лицо женщины, то пачку форм у нее на коленях. Кэрри не позволяла себе смотреть на дверь, хотя этого ей сейчас хотелось больше всего на свете.

Розалии отказали во врачебном обслуживании в лечебном учреждении округа, и она обратилась в социальную службу. А Кэрри послали объяснить ей, что ее и без того ничтожная медицинская страховка была урезана губернатором, который хотел компенсировать своим состоятельным спонсорам потери от изменения налогового законодательства. И вот последние двадцать минут Кэрри внимательно изучала файл Розалии, выписывая из него дополнительную информацию и понапрасну пытаясь найти лазейки, которые помогли бы возобновить страховку несчастной женщины или включить ее в другую программу. Размышляя над ситуацией, Кэрри подумала, не позволит ли… состояние Хуана… включить их в какую-нибудь программу помощи инвалидам детства. Надо будет изучить эту возможность в офисе.

А может быть, можно как-то тактично поднять этот вопрос сейчас и расспросить о… деформации лица Хуана? Или о его немощи? Увечье? Дефекте? Расстройстве здоровья?

Она даже не знала, как это назвать.

Нет, пока не время, решила Кэрри. Лучше даже не упоминать о такой возможности, пока она не убедится, что это реально. Не стоит давать женщине несбыточную надежду.

И она не хотела говорить с Розалией о ее сыне. Пока не хотела. Она просто не готова к этому разговору.

Вернувшись в офис, Кэрри спросила у Санчеса, своего начальника, что он знает о мальчике.

– Я знал, что рано или поздно это случится, – тяжело вздохнул лысый мужчина.

– И… – напомнила ему Кэрри, когда, казалось, продолжение уже не последует.

Санчес откинулся на спинку стула и впервые посмотрел женщине прямо в глаза:

– Ну хорошо. Сам я слышал это не от Розалии, а от третьих лиц. Линда Ли, которой принадлежит этот многоквартирный дом, рассказала, что Розалия хотела заработать на поездку в Америку и участвовала в Мексике в шоу мулов, или, правильнее сказать, в номере с ламами. Она совокуплялась с этими животными на глазах у публики и забеременела от одного из них.

– Но это невозможно! – взорвалась Кэрри. Она почувствовала, что краснеет. Ее охватило бешенство из-за того, что Санчес повторял такую глупость. – Во-первых, я не верю, что Розалия вообще могла пойти на такое! – Кэрри подумала о мелодичном, мягком голосе женщины и ее изысканной красоте. – Знаю, что видела ее в первый раз, но, поговорив с человеком, можно многое о нем узнать, особенно если это человек… если он способен… на нечто похожее. – Кэрри с отвращением покачала головой. – И во-вторых, это вообще невозможно. С точки зрения физиологии. Тот, кто сказал вам такое, – просто лжец.

– Сама подумай, что более вероятно: генетическое нарушение, которое превращает лицо человека в морду ламы, или генетическое нарушение, при котором человеческая яйцеклетка оплодотворяется спермой ламы? – пожал плечами Санчес. – Выбирай сама. А я не знаю, и меня это мало волнует. Для меня главное – чтобы мы предоставили им нужную помощь. Они за ней не обращались, потому что знают настолько мало, что не представляют, что им положено по закону. Это как раз такая семья, которой мы обязаны помогать, и мы должны наставить их на путь истинный. И, может быть, в один прекрасный день они вырвутся из нищеты.

– Вы правы, – согласилась Кэрри. – Абсолютно правы.

– Ну вот и договорились, – и Санчес вернулся к своим бумагам.

– Вот только…

Санчес опять поднял на Кэрри глаза.

– Вот только я чувствую себя такой беспомощной. Ведь, что бы мы ни делали и сколько бы денег на это ни потратили, мальчик все равно останется… таким, какой он есть.

– Верно. И жизнь надо тоже иногда воспринимать такой, какая она есть.

– Но…

– Я все знаю.

Кэрри посмотрела на папку, которую держала в руках. В ней были важные факты, касающиеся Хуана Оливейры, которые ни в малейшей степени не объясняли самого факта существования мальчика.

– И какова будет жизнь этого ребенка, как вы думаете? – спросила она.

– Не слишком солнечная, – признал Санчес. Голос его был добрее, чем обычно, и звучал почти мягко. – Именно поэтому не стоит зацикливаться на этом.

Но Кэрри так не могла.

Мальчик-лама стал являться ей во сне.

В одном из ярких ночных кошмаров Кэрри видела себя в квартире Оливейры, где она встречается с Розалией. Она сидит на рваном дерматиновом диване напротив женщины, и в квартире неожиданно гаснет свет. За окном ночь, и, скорее всего, отключение энергии происходит во всем районе, потому что уличные фонари, мигнув, гаснут и окна стоящего напротив дома чернеют. Розалия испуганно стонет, как будто в страхе за свою жизнь, и произносит что-то непонятное по-испански, а потом, почти без паузы, два быстрых слова по-английски: он идет. Кэрри не знает, что это значит, но покрывается мурашками, и ее охватывает паника. Откуда-то из полной темноты раздается тихий дребезжащий смех – зловещий и кошмарный звук, который заставляет ее вспомнить всех монстров из фильмов ужасов. Глаза Кэрри постепенно привыкают к темноте. В небе луна, и в ее неверном свете она видит, как Хуан выбирается из спальни в гостиную – прямо к ней. Мальчик гол и двигается на четвереньках, а его голова ламы раскачивается из стороны в сторону. Он приближается к Кэрри, продолжая негромко смеяться. Розалия молится по-испански, и Кэрри, несмотря на языковой барьер, понимает, что та в отчаянии. Хуан открывает рот, и Кэрри видит клыки…

В этом месте она всегда просыпалась.

В другом кошмаре социальная служба получает вызов из полиции. Розалия умерла от голода, а Хуан выжил, но только потому, что ел ее ноги. Кэрри, будучи его куратором, должна принять решение, что делать с ребенком. И она решает, что существо гораздо ближе к животному, чем к человеку, и его надо поместить в зоопарк или продать в цирк.

Ей вообще не следовало бы думать обо всем этом, но она думала – и была смущена своей примитивной реакцией на мальчика. С одной стороны, Кэрри хотела помочь ему, хотела обеспечить ему нормальное детство и дать пропуск в безоблачную жизнь. Но это была ее рациональная реакция. А с другой стороны, эмоционально она его просто боялась. Кэрри не могла поверить, что такой человек…

существо

…мог существовать, так что она с трудом мирилась с этим фактом. Независимо от того, как сильно она старалась, ей так и не удалось совместить свои знания биологии с мальчиком, который жил в квартире. Неужели за этими глазами животного скрывается человеческий мозг? Он что, просто похож на ламу или часть его существа действительно лама?

Да кто же он, в конце концов?

Кэрри изучила ситуацию. Розалия и Хуан действительно могли рассчитывать на приличную страховку, если Розалия согласится признать своего сына неполноценным, так что в четверг Кэрри вернулась в многоквартирный дом, чтобы обсудить это с Розалией. Как и в первый ее приход, в спальне было темно, и так же, как и в первый раз, она сначала не увидела Хуана. Она сидела на том же рваном диване и медленно и подробно объясняла Розалии сложившуюся ситуацию, чтобы быть уверенной, что женщина ее поняла. Против своего желания, время от времени Кэрри бросала взгляд на спальню.

– Нет, – твердо произнесла Розалия со своим сильным акцентом. – Хуан не есть неполноценный! Он делать все, что другие мальчики!

– Я все понимаю, – терпеливо возразила ей Кэрри, – но Хуан другой, и если вы позволите записать его как неполноценного…

– Нет! – теперь Розалия кричала. – Он не есть неполноценный.

– Я все понимаю, но…

– Я говорить НЕТ!

Розалия разрыдалась, и Кэрри пришлось отступить. Она вдруг почувствовала не свойственное ей разочарование, и ей захотелось самой заполнить все необходимые формы, а потом сказать Розалии, что все решилось само собой, и больше не уговаривать женщину и не убеждать ее, что это будет правильно (Кэрри хорошо понимала, что такой поступок будет трудно назвать этичным). Она исподтишка взглянула на дверь спальни. Хуан выбрался из своей норы и опять сидел среди разорванных газет, пристально глядя на нее. Что это? Неужели в этих глазах животного мелькнуло понимание? Кэрри не могла сказать точно, но она вспомнила свои ночные кошмары и подумала, куда ей деваться, если он вдруг на четвереньках двинется в ее сторону.

– Просто подумайте над моим предложением, – сказала она Розалии, собирая бумаги. – Я не вижу другой возможности для вас с Хуаном получить медицинскую страховку. Кроме того, в этом случае, если с Хуаном что-то случится – несчастный случай или…

– Нет, – твердо произнесла Розалия, вытирая слезы.

– Хорошо, хорошо. – Кэрри глубоко вздохнула. – Если я вам понадоблюсь, у вас есть моя карточка…

Розалия утвердительно кивнула.

– Позвоните, если вам понадобится помощь или просто захочется поговорить.

– Спасибо. – Голос Розалии опять стал мягким, а с лица исчезли последние следы волнения.

Кэрри встала, собираясь уходить, и бросила последний взгляд на мальчика в спальне. Хуан встал и пытался что-то вытащить из переднего кармана штанов. В это мгновение он был похож на обыкновенного ребенка, на лице у которого была маска. А потом он поднял на нее глаза, и Кэрри увидела его настороженные заостренные уши и то, как его слишком большие глаза остановились на ней. Длинный тонкий розовый язык просунулся между мелких зубов и облизал темноватые губы. От увиденного она окаменела. Под таким углом его лицо мало походило на морду ламы. Оно больше походило на морду волка-мутанта или другого животного, названия которого она никак не могла вспомнить.

Настоящий монстр, подумала она – и тут же постаралась прогнать эту мысль.

Возвращаясь в офис, Кэрри зашла в «Севен-Илевен» [32], чтобы купить «Биг Галп» [33]. День выдался жаркий, в машине кондиционера не было, и после вонючего спертого воздуха квартиры Оливейры Кэрри чувствовала необходимость выпить чего-то сладкого и холодного, чтобы прополоскать рот.

Она никогда не читала таблоидов. Даже стоя в очереди в кассу в продуктовом магазине, Кэрри обычно смотрела на обложки женских журналов с их бесконечными советами, как получить больше удовольствия от секса, а не тратила свое время на возмутительную бессмыслицу, которая печаталась в «Инкуаэрер», «Стар» и других подобных изданиях. Хотя сегодня Кэрри, стоя в очереди за косматым мужчиной, который покупал лотерейные билеты и пиво, почему-то не обратила внимания на «Космополитен», а прочитала заголовок на первой странице «Уикли глоуб»: ПРОСТИТУТКА РОДИЛА МАЛЬЧИКА-НОСОРОГА!

Под заголовком была крупнозернистая фотография броско одетой женщины, держащей за руку лысого ребенка, у которого вместо носа был какой-то нарост, действительно походящий на рог.

У Кэрри сердце ушло в пятки. Больше всего на нее произвела впечатление зернистость фотографии, которая придавала ей правдоподобность. Поддельные фотографии теперь были гораздо четче. Она вспомнила, как несколько лет назад видела фотографию, идеально четкую и композиционно выстроенную, на которой президент жал руку представителю внеземной цивилизации. А вот «крупное зерно» и бездарность самой фотографии в композиционном отношении делали ее похожей на фото, сделанное скрытой камерой, при использовании которой композиционные изыски были просто невозможны, и поэтому Кэрри сразу поверила в ее достоверность.

Конечно, она тут же подумала о Хуане. Между ним и мальчиком-носорогом не было никакого физического сходства, и в то же время очевидные параллели игнорировать было невозможно. Наконец мужчина, стоявший перед ней, стер защитный слой с выигрышных комбинаций своих лотерейных билетов, взял пакет с пивом и удалился, произнеся сквозь зубы: «Дерьмо!» Действуя под влиянием момента, Кэрри схватила таблоид и бросила его на ленту кассы рядом со своим напитком. Сев в машину, она открыла газету и стала листать страницы, пока не добралась до заметки про мальчика-носорога. Рядом с ней помещались еще два фото – одно идентичное тому, что было на первой странице, а второе было сделано через несколько секунд после первого. Сама заметка была очень короткой и не содержала никакой заслуживающей внимания информации. Проститутка, если она действительно ею была, называлась только по имени – Холли. Был также указан город, в котором она жила. Как ни странно, это оказался Сан-Франциско.

Простое совпадение?

Кэрри начала в этом сомневаться.

«Уикли глоуб» был национальным таблоидом, который печатался в Миннеаполисе, но в выходных данных газеты были указаны адрес и телефон западного филиала. Добравшись до офиса, Кэрри позвонила по указанному номеру и попросила телефонистку соединить ее с Кентом Дэниелсом, автором заметки.

– Прошу прощения, – мелодичным голосом ответила телефонистка, – но, в соответствии с политикой нашего издания, мы не сообщаем телефонные номера наших авторов.

– А я и не прошу его домашний номер. Просто соедините меня или с ним, или с его голосовой почтой.

– Все авторы «Уикли глоуб» – фрилансеры [34], – сообщила женщина. – Так что у мистера Дэниелса нет здесь ни стола, ни телефона.

– Но мне необходимо с ним связаться! – Кэрри почувствовала, как ее охватывает разочарование. Она замолчала, а потом продолжила: – Я прочитала его статью о мальчике-носороге. – Больше она не стала ничего говорить, предоставив телефонистке самой додуматься, что она может звонить, чтобы дать репортеру наводку для еще одной захватывающей истории.

– Мне очень жаль, – повторила телефонистка, – но политика нашего издания…

– Ладно, проехали, – устало произнесла Кэрри и повесила трубку. Она все еще до конца не верила, что мальчик-носорог реально существует, но возможная связь с Хуаном, какой бы зыбкой она ни казалась, заставляла Кэрри идти дальше.

На мгновение она задумалась. Многие проститутки пользуются поддержкой социальных служб, особенно если у них есть дети. Можно размножить фото и посмотреть, узнает ли кто-нибудь женщину; или еще проще – поспрашивать у коллег и выяснить, есть ли у них под опекой какие-нибудь «Холли». А если это не сработает, то у службы социальной опеки масса контактов с полицией. Обе службы работают в очень тесном контакте. У нее у самой прекрасные отношения с сержантом полиции, который совсем недавно направил к ней жертву домашнего насилия. Не может быть, чтобы никто ничего не знал об этой женщине с ребенком, если они действительно существуют.

И она почти сразу же попала в точку.

Йен Нгуен консультировала Холли несколько лет назад. Она тоже прочитала статью и принесла таблоид, чтобы показать Санчесу. Кэрри успела перехватить ее прежде, чем она вошла в кабинет к начальству.

– Надо поговорить, – сказала Кэрри.

Настоящее имя Холли было Элейн Питерс, и она действительно была проституткой, которая несколько лет назад работала в парке. Когда Йен с ней общалась, Холли была беременна, но потом она однажды позвонила Йен, сказала, что сделала аборт, нашла себе новую работу и больше не нуждается в помощи государства. Йен заподозрила, что за всем этим может стоять сутенер Холли, и даже сделала несколько попыток встретиться с женщиной, но все ее попытки не имели успеха, и Йен сдалась, с головой погрузившись в нескончаемый поток дел Социальной службы.

Кэрри объяснила, почему ее так заинтересовала Холли, рассказала коллеге о Розалии и Хуане и добавила, что хотела бы встретиться с Холли, если это возможно.

Йен всегда действовала по правилам. Поэтому она сначала пошла к Санчесу, показала ему таблоид и объяснила ситуацию. Начальник дал ей разрешение встретиться с Холли еще раз и разрешил Кэрри присутствовать на встрече.

– Речь идет не о Хуане, – сказал он Кэрри, – но я понимаю твое любопытство. Должен признаться, что мне самому интересно. Так что не забывай меня информировать.

– Обязательно, – пообещала женщина.

Номер телефона, указанный в деле Холли, уже давно не работал. Йен искала, используя как настоящее имя Холли, так и различные комбинации этого имени с уличными кличками и прозвищами, но так ничего и не добилась. Она была готова подождать, обсудить этот случай с другими работниками и завтра вернуться к нему, может быть, зайти с другой стороны, но Кэрри не терпелось, и Йен согласилась поехать с ней по последнему известному адресу Холли.

Санчес не только дал им двухчасовую «увольнительную», но и предложил воспользоваться офисным транспортом, чем потряс женщин до глубины души. Кэрри быстренько сбегала в туалет, пока Йен распечатывала маршрут до места назначения, и они отправились сразу же, как только договорились с коллегами, что те возьмут на себя самые срочные звонки.

Йен села за руль. От их офиса до того места, куда они направлялись, было около двадцати минут езды, и их путь проходил по самым неблагополучным районам города – Кэрри благодарила Бога, что она едет не одна, а с коллегой. Даже проработав в службе пять лет, она не любила посещать такие районы одна.

А этот район был очень неблагополучным.

Она знала это еще до того, как они выехали из офиса, – и вскоре получила подтверждение, когда две полицейские машины промчались мимо них в нескольких кварталах от последнего известного адреса Холли. Они ехали с включенными сиренами и проблесковыми маячками. Обе с визгом тормозов остановились как вкопанные посередине улицы, и из них выскочили полицейские с оружием в руках.

Йен быстро свернула на другую улицу.

– Может, лучше вернемся? – предложила она. – А сюда мы можем приехать и завтра.

Предложение было вполне логичным. Да и какую роль может сыграть один день в бесконечном течении времени? Тем не менее Кэрри ощущала очень сильную, почти непреодолимую потребность двигаться вперед.

– Как близко мы от дома Холли?

– Осталось два-три квартала.

– Достаточно далеко. Мы же можем подъехать с другой улицы или с тыла и держаться подальше от этой улицы?

– Но нет никакой гарантии, что она все еще там живет. Или что окажется дома.

Кэрри молча подняла таблоид с фотографией.

– Хорошо, ты права, – вздохнула Йен, – мне ведь тоже хочется узнать.

Они припарковались у трехэтажного многоквартирного дома, рядом с граффити, которое походило на список кличек местных бандюков: Коротышка, Здоровяк, Папаша, Купидон… На тротуаре рядом со стеной дома в позе зародыша лежал тощий афроамериканец, и только по подергиванию его ног можно было понять, что он еще жив. Издалека доносились звуки полицейских сирен, а чуть ближе – пистолетных выстрелов.

Прежде чем открыть дверь машины, Йен потянулась к своей сумочке.

– У тебя с собой перцовый баллончик?

Кэрри кивнула.

– Тогда вылезаем.

Йен заперла машину, и вооруженные таким образом женщины направились мимо мужчины, лежащего в судорогах, за угол здания и вошли в подъезд. Внутри здание выглядело, если это возможно, еще хуже, чем его фасад. Вдали от глаз публики любители граффити покрыли каждый свободный дюйм стен непристойностями и картинками. В темном коридоре стоял стойкий застарелый запах мочи и рвоты. Пол был сплошь покрыт слоем разбитого бутылочного стекла, использованных шприцев и лопнувших пакетов.

– Холли живет выше, – сказала Йен, медленно поднимаясь по ступеням лестницы и держа баллончик с перечным газом прямо перед собой. – На втором этаже. Вот по этой лестнице.

Сердце Кэрри учащенно забилось. Ей совершенно не хотелось подниматься по темной незнакомой лестнице, и логика подсказывала ей, что лучше всего развернуться и уносить ноги подобру-поздорову. Но в том движении души, которое заставило ее добраться сюда, изначально не было никакой логики, и маловразумительное желание найти мальчика-носорога оказалось сильнее здравого смысла.

Она вспомнила свой сон об отключении электричества, мысленно услышала тихий дребезжащий смех Хуана и два английских слова, которые прошептала Розалия, – он идет. Внезапно ее охватила паника, схожая с той, что она испытала в ночном кошмаре, но Кэрри только крепче сжала в руках баллончик, и они с Йен продолжали идти в направлении лестничной площадки. Женщины синхронно поднялись по ступеням. На площадке царил полумрак. В нос ударил сильный и тошнотворный запах экскрементов. Давясь от вони, Кэрри попыталась дышать ртом и внимательно следила за тем, куда ступает, хотя в темноте с трудом различала ступеньки.

До второго этажа они добрались без приключений.

Коридор оказался темным, в здании стояла тишина.

Абсолютная тишина.

Вначале Кэрри не обратила на это никакого внимания, но привычные звуки, которые обычно слышны в заселенных зданиях – детский плач, разговоры, радио и телевизоры, – отсутствовали начисто. Вместо них весь многоквартирный дом, казалось, был погружен в неестественное безмолвие. Они находились внутри здания, в котором были десятки комнат, – и тем не менее чувствовали себя в абсолютной изоляции.

Он идет.

Было смутное ощущение, что кто-то или что-то приближается, и если в здании были какие-то люди, кроме них, то все они сидели в страхе за закрытыми дверями, отчаянно стараясь ничем себя не обнаружить. Атмосфера сгущающейся угрозы. У Кэрри возникло ничем не объяснимое чувство, что приближается что-то огромное, и от этого пульс ее участился и сердце сжалось от ужаса. Она осмотрела холл, и неожиданно к ней пришла странная убежденность, что если они укроются за одной из выходящих в него дверей, то окажутся в безопасности.

Он идет.

Она посмотрела на Йен. Казалось, что женщину мало волнует их собственная безопасность или, по крайней мере, она не ощущает приближение этой невидимой угрозы, и Кэрри заставила себя сделать глубокий вдох и постаралась успокоиться. Она никак не относила себя к поддающимся внушению людям, но что-то связанное с Хуаном, с мальчиком-носорогом и возникшими здесь ощущениями привело к сильному нервному напряжению, и она стала значительно более восприимчива к призрачным опасностям, чем обычно.

– Номер два-десять, – произнесла Йен негромким голосом, однако звук многократно усилился из-за окружающей тишины. Видимо, она это заметила, потому что следующие слова – «это как раз здесь, слева» – она уже прошептала.

Если у этой тишины имелась какая-то изначальная точка, от которой она распространялась по всему зданию, то находилась эта точка именно в квартире № 210. Кэрри не знала, откуда это пришло ей в голову, но она была в этом уверена, когда остановилась перед входом в квартиру. У входной двери обе, пребывая в крайнем возбуждении, на мгновение замерли и посмотрели друг на друга.

Йен шагнула к двери и постучала.

Они подождали несколько секунд, но им никто не ответил.

– Может быть, ее нет дома, – предположила Кэрри. – Торчит где-нибудь на улице…

– Или совсем одурела от наркотиков, – с надеждой предположила Йен.

Но в это никто из них не поверил, и когда Йен надавила на ручку незапертой двери, с которой сыпалась краска, Кэрри мысленно приготовилась к тому, что может увидеть за дверью.

И правильно сделала.

В комнате был полный разгром. Кофейный столик расколот на две части, зеркало разбито, стулья сломаны, экран телевизора разнесен вдребезги, а детская кроватка раздавлена перевернутым на нее диваном. Единственное окно в крохотной кухоньке было плотно закрыто, и в воздухе стояла удушающая вонь, ужасный гнилостный запах, который был много хуже запаха гниющего мяса или забродивших человеческих экскрементов, но каким-то удивительным образом напоминал одновременно и то и другое. Все пространство было залито кровью.

Давящаяся Йен прикрывала рукой рот и нос, а Кэрри уже успела достать мобильный и набрать «911». Она говорила диспетчеру, кто они такие, как нашли адрес квартиры Холли, и не переставала оглядывать комнату, пытаясь обнаружить труп и улики, о которых надо сообщить полиции. Ее удивило собственное спокойствие, хотя в этом не было ничего удивительного. В критической ситуации она действовала на автопилоте. На первый план выходила профессиональная подготовка, и Кэрри могла справиться с любой нестандартной ситуацией. И только после того, как все завершалось, она наконец понимала все значение произошедшего и превращалась в кучу дрожащей желеобразной протоплазмы.

Диспетчер сообщил, что полиция уже выехала, и попросил оставаться на линии, но Кэрри отключилась. Все еще прикрывая рот и нос рукой, Йен осторожно двигалась к двери в спальню, Кэрри пошла за ней. Возможно, что каждым своим шагом они уничтожали какие-то улики, но если Холли и ее сын были все еще живы, то они просто обязаны попытаться им помочь. Наконец они подошли к открытой двери.

Спальня выглядела еще хуже, чем гостиная.

Именно здесь и лежали тела.

Вся кровать была покрыта кровью и перьями. Простыни порваны, а подушки и матрас вспороты, как будто кто-то искал спрятанные ценности. Кэрри знала, что о ценностях не может быть и речи. Так же как интуиция толкала ее найти Холли именно сегодня, та же интуиция подсказывала, что все содеянное в этой квартире было сделано с единственной целью: скрыть настоящий мотив преступления – убийства шлюхи и ее сына.

Обнаженное тело Холли с раскинутыми в стороны руками и ногами свесилось с кровати. На матрасе, пропитанном кровью, лежали вывалившиеся из вспоротого живота внутренности. Остатки зубов были красного цвета, один глаз затек, а второй был широко открыт, отчего труп имел жуткий безумный вид.

Кэрри уставилась на свисающую с постели руку Холли, к указательному пальцу которой, покрытому свернувшейся кровью, прилипло белое перышко. Картина напоминала зловещую иллюстрацию к детской книге страшных сказок «Антология страшных историй». Эту книгу Кэрри на день рождения подарил ее дядюшка, и она пришла в ужас от иллюстрации на обложке. Ее охватил такой страх, что она спрятала книгу в шкаф, чтобы не видеть ее корешок, когда ложилась спать.

Йен прошла около кровати, и перышко, затрепетав в потоке воздуха, опустилось в лужу крови и мгновенно окрасилось в кроваво-красный цвет.

Им обеим было понятно, что Холли давно мертва, и тем не менее Йен дотронулась до сонной артерии женщины, чтобы проверить пульс. Она встретилась глазами с Кэрри, покачала головой и мимикой показала, что все кончено.

Кэрри посмотрела налево, куда избегала смотреть с того момента, как они вошли в спальню. Заметка в «Уикли глоуб» не соврала. Мальчик-носорог действительно существовал. И именно в прошедшем времени. Потому что некто отрезал ребенку голову и отбросил крохотное истерзанное тельце к стене, где оно и лежало у шкафа, переломившись под невероятным углом. Голову же этот некто водрузил на комод, откуда она смотрела невидящими глазами из-под полуприкрытых век на грубом, сером лице.

Кэрри почувствовала, что ее сейчас стошнит. Она не представляла, что и почему здесь произошло, но нечеловеческая жестокость этих двух убийств и те усилия, которые преступник потратил на то, чтобы замаскировать их истинную причину, говорили о том, что это совсем не простое убийство.

А вдруг Розалии и Хуану тоже угрожает опасность? – подумала Кэрри.

Раздался вой приближающихся сирен. Она не знала, были ли это те же самые полицейские, что участвовали в перестрелке на улице, или же приехал новый наряд. Но это не важно. В любом случае помощь на подходе. Она почувствовала колоссальное облегчение и впервые полностью осознала охвативший ее ужас. Автопилот отключился, чувство долга постепенно сходило на нет, так что уже ничего не сдерживало этот кошмар и не могло помешать эмоциональному осмыслению произошедшего. У Кэрри начали мелко дрожать руки.

– Давай подождем в холле, – предложила Йен дрожащим голосом. – С меня достаточно.

Кэрри кивнула, и они осторожно вышли из квартиры тем же путем, что вошли, стараясь не нарушить картину места преступления.

Место преступления?

Умом Кэрри понимала, что это так и есть, но термин показался ей слишком обыденным и прозаичным. То, что здесь произошло, было гораздо серьезнее, чем просто преступление, и называть его так значило умалять его значение. Произошедшее было гораздо глубже, сложнее и ужаснее, и Кэрри не чувствовала себя в безопасности, пока не кончился опрос и они с Йен не покинули здание, этот проблемный квартал и не вернулись в офис.

## Глава 5

Том Лоури все еще оставался главной новостью. Даже через неделю после его смерти распад его личности, достойный отдельного эпоса, занимал первые страницы газет в Лос-Анджелесе, и Брайану отчаянно хотелось поучаствовать в расследовании на своем уровне. Хотя он никому этого не говорил, он мог посмотреть на всю историю под необычным углом зрения – каракули, найденные в журнале Лоури и на покрытых кровью стенах его спальни, были точь-в-точь такими же, как в письме его отца. Брайан не понимал, что можно выжать из этого совпадения, но здесь была какая-то связь, и его репортерский инстинкт подсказывал ему… нет, настаивал на том, чтобы Брайан занялся расследованием этой серии убийств.

Однако он занимал еще слишком незначительное место по редакционной табели о рангах. Несмотря на его награды и на то, что его пригласили на работу в редакцию «Таймс», были и другие репортеры, более именитые и с большим количеством наград, чем у него, и, что гораздо важнее, занимавшие более высокое положение в редакции. Брайану надо было доказать, на что он способен, прежде чем какой-либо редактор доверил бы ему такой лакомый кусок, как дело Лоури.

А сейчас он ждал, что скажет редактор по трем предложенным им самим эпизодам, и сидел в комнате отдыха в компании спортивного колумниста, парочки очеркистов и помощника редактора. Все они читали разные полосы сегодняшнего номера газеты. В помещение зашел Том Спраг, репортер, писавший об увеселительных мероприятиях, налил себе чашку кофе из кофе-машины и сел за столом рядом с Брайаном.

– Итак, – обратился он ко всем сидевшим в комнате, – какой, по-вашему, комикс с Чарли Брауном [35] самый лучший? Я провожу небольшое исследование.

– Для чего? – спросил колумнист Майк Даскин.

– Для статьи, которую собираюсь написать. И кончай свои штучки-дрючки. Отвечай на вопрос. А нет, так не больно-то и хотелось.

– Хорошо, хорошо, – рассмеялся Майк и на секунду задумался. – Мне кажется, «Тыква-рекордсмен».

– А почему?

– Не знаю. Наверное, потому, что он самый смешной, да и текст там хорош.

– А мне больше нравится «Рождество», – подал голос Стив Эрнандес.

– Не выношу «Рождество», – заметил Макс Бэнкс. – Чарли Браун – просто гребаный нытик.

Все рассмеялись, кроме Теда, который выглядел несколько задетым.

– И совсем не нытик, – попытался он оправдаться. – Он просто сильно расстроен, потому что Рождество перестало быть семейным праздником.

– Нет, он лузер и нытик. Ты посмотри на сам комикс, приятель. Сначала Чарли Браун ноет, потому что никто не прислал ему рождественскую открытку и он никому не нужен. Для того чтобы хоть немного развеселить Чарли, Люси назначает его режиссером рождественского представления, хотя он для этого совершенно не подходит. И у него начинается настоящая мания величия – он требует, чтобы все слушались только его, режиссера. Когда другие дети его игнорируют и начинают веселый танец, Чарли взрывается, бросает микрофон на пол и бьется головой о деревянный подлокотник кресла. Чтобы успокоить его, Люси посылает Чарли за елкой, причем точно описывает дерево, которое лучше всего подойдет к их пьесе. Чарли Браун совершенно плюет на ее инструкции, полагая, что он знает все лучше ее, и покупает не то дерево. Все над ним смеются, а он рыдает и жалуется, что не понимает истинного смысла Рождества. Линус объясняет ему значение Рождества, и вот когда все уже успокаиваются и общее примирение не за горами, Чарли Браун вдруг отказывается извиниться перед другими детьми и стать частью их компании, берет свою елку и уходит. По дороге домой он крадет один из орнаментов Снупи, чтобы украсить свою елку. Когда же выясняется, что украшение слишком тяжело для маленького деревца и елочка под ним изгибается, Чарли все бросает и с плачем убегает. Так что теперь другие дети должны украсить для него елку. И только когда он видит, как здорово у них получилось, он соглашается праздновать с ними. То есть как я и сказал: настоящий лузер и нытик.

– Вот именно, – вставил Майк. – А потом, сам подумай, что это за рождественская пьеса, в которой соединены истории Иисуса Христа и конкурс красоты на звание королевы Рождества? Что за ерунда?

– Да пошел ты… – Тед встал и взял свою чашку с кофе. – Опрос закончен.

Все рассмеялись.

– Настоящий Чарли Браун, – сказал Майк, кивая на спину удаляющегося Теда.

Брайан улыбнулся. Он закусывал молочной плюшкой, запивая ее совсем маленькой порцией негазированной «Кока-колы», которые купил в автомате. Своим соученикам в колледже в Бри [36] Брайан говорил, что это настоящий завтрак чемпионов – «Кока-кола» и плюшки были обязательной частью его дневного рациона. Правда, он, наверное, стареет – сейчас эта комбинация вызывает у него боль в желудке, поэтому Брайан жалел, что не купил что-то другое.

Вернувшись на рабочее место, он открыл на экране компьютера неопубликованные фото усадьбы Лоури и достал ксерокопию письма отца. Брайан не мог объяснить сам себе, почему держит все это в секрете и почему никому об этом не рассказывает, но объяснять это только желанием победить в журналистской гонке становилось все труднее и труднее.

Потому что все могут подумать, что его отец имеет какое-то отношение к кровавой бойне.

Уже лучше, но не идеально.

Потому что он сам думает, что его отец имеет какое-то отношение к кровавой бойне.

В точку.

Брайан, наверное, в сотый раз уставился на ксерокс со смазанными отпечатками пальцев и нечитаемыми каракулями. Для него все выглядело так, как будто ребенок с повреждениями мозга пытался скопировать египетские иероглифы в ограниченное время. Брайан никак не мог связать своего отца, каким он его помнил, с этими хаотичными нечитаемыми каракулями. А уж мысль о том, что его отец хоть как-то связан с кровавой бойней, устроенной Томом Лоури, вообще не укладывалась у него в голове. Но, несмотря на изначальный скепсис, он был уверен, что мать права, и сам больше не сомневался, что письмо написал отец.

Брайан рассматривал фото на экране, уделяя особое внимание кривым символам, нацарапанным кровью на стенах дома Лоури. Все с самого начала решили, что эти надписи ничего не значат, что это просто результаты свободного самовыражения душевнобольного. Но Брайан знал, что это не так. Это был язык. Однако он не представлял себе, что это за язык, и начинать надо именно с этого. Перво-наперво ему надо найти лингвиста и показать ему письмо, журнал и знаки, начертанные кровью на стенах в доме Лоури.

– Брайан?

Он повернулся на вращающемся стуле и увидел, что к нему заглянул Уилсон Сент-Джон, один из ведущих репортеров «Таймс» по финансовым вопросам. Редактор назначил Уилсона куратором Брайана, чтобы тому в первые дни было легче освоиться в непростой атмосфере редакции. Единственным поводом для этого назначения было то, что их рабочие столы стояли недалеко друг от друга, но Брайан сразу почувствовал, что, хотя они представляли собой странную парочку, их взгляды на жизнь во многом совпадали, особенно в том, что касалось журналистики. Они понравились друг другу практически с первого взгляда, несмотря на разницу в возрасте.

– Привет, Уилсон! – воскликнул Брайан. – Как наше ничего?

– Хочу попросить тебя о небольшом одолжении. Можешь на секунду подойти к моему столу?

– Конечно, минуточку. – Брайан перевернул ксерокопию письма отца и уменьшил до минимума отвратительные изображения на экране компьютера – он не хотел, чтобы репортеры, которые занимались делом Лоури, подумали, что он хочет отобрать у них эту историю. Затем подошел к рабочему месту Уилсона, которое находилось через два стола от его собственного. Уилсон отодвинул стул, и они встали рядом у аккуратного стола Уилсона.

Тот нажал кнопку динамика на настольном телефоне и набрал какой-то номер.

– Послушай, что мне наговорили на автоответчик.

Он нажал еще одну кнопку, и до Брайана донесся глубокий мужской голос; речь была неторопливой, тщательно модулированной: «Я трахаю ее уже больше суток, а у меня все стоит. Эрекция не проходит».

– Я думаю, что это Билл Девайн, генеральный директор «Оклатекс ойл», – негромко произнес Уилсон, оглянувшись по сторонам.

– Что?

– Я сейчас работаю над статьей о слиянии его компании с «Бритиш петролеум», – кивнул репортер, – и общался с ним раз десять. Почти уверен, что это его голос.

– И когда вы это получили?

– Ночью, около полуночи. В одиннадцать пятьдесят семь, если быть точным. – Уилсон нажал на кнопку воспроизведения, и они прослушали сообщение еще раз.

– Это звучит слишком уж странно, – сказал Брайан, посмотрев на коллегу и качая головой.

– И это еще мягко сказано… – Уилсон помолчал. – А ты сейчас занят?

– Да нет. А в чем дело?

– У меня через час интервью с Девайном. У него в офисе в «Сенчури Сити» [37]. Хочешь поехать со мной?

– С удовольствием.

– Честно говоря, я боюсь ехать один. Я бы взял с собой фотографа, но это статья про финансы, так что Джимми мне этого не позволит. А вот твое присутствие вполне можно оправдать. Ты можешь, например, сделать заметку о том… как… ну, в общем, придумаешь что-нибудь. Я поговорю с Джимми и выясню, как он к этому отнесется.

Уилсон отправился в кабинет редактора, а Брайан остался ждать. На столе старшего коллеги он увидел рядом с компьютером, сразу же за старомодной подставкой для карандашей, в которой карандаши были расставлены по цветам, фото семьи Уилсона: пожилая женщина приятной наружности и совершенно потрясающей красоты молодая девушка лет девятнадцати. Брайан перевел глаза на телефон и подумал о сообщении, которое только что прослушал.

«Я трахаю ее уже больше суток, а у меня все стоит. Эрекция не проходит».

Слова звучали механически, как будто их произносил робот, и от этого все казалось еще ужаснее. Уилсон прав, «странно» – слишком мягко сказано. Чем больше Брайан думал о тексте и о его невероятном источнике, тем больше понимал, насколько все это абсурдно.

Улыбающийся Уилсон вышел из кабинета редактора.

– Ты будешь писать о влиянии этого слияния на филантропическую деятельность Билла Девайна в Лос-Анджелесе. – Он поднял руку. – Я знаю, что это слишком общо, поэтому давай поторопимся и исчезнем, прежде чем Джимми передумает.

Они поехали на машине Уилсона – белый «Кадиллак», седан-двухлетка, – и по дороге куратор изложил Брайану детали слияния с «БП» и свои впечатления о Девайне. Репортер уже встречался с ним два раза и говорил по телефону раз пять за последние несколько лет, занимаясь подготовкой различных материалов. По его словам, гендиректор был очень умен, невероятно сконцентрирован на своей деятельности и блестяще разбирался в ее деталях. Как и большинство людей его положения, он настороженно относился к прессе, от представителей которой порядком устал.

Именно поэтому послание так взволновало Уилсона.

– Может быть, он просто сломался под давлением обстоятельств, – предположил тот. – Он вполне может встретить меня в офисе с клоунским носом или с кухонной лопаткой в одной руке и искусственным членом в другой.

– Или с пистолетом, – негромко добавил Брайан.

– Вот именно.

Так как в машине их было двое, они могли воспользоваться выделенной полосой [38] и прибыли на встречу на десять минут раньше. Вместо того чтобы дождаться назначенного времени, журналисты решили сразу же подняться в офис «Оклатекс ойл», который располагался на верхнем этаже.

– Я сильно сомневаюсь, что Девайн вообще на месте, – сказал Уилсон, входя в лифт. – Думаю, что он звонил из дома.

– Так, может быть, стоило сначала позвонить и узнать, на месте ли он?

– Ни в коем случае, – уверенно произнес старший коллега, нажимая на кнопку пятнадцатого этажа. – Если он на месте, то мог бы отказать мне во встрече – такое уже случалось. А я не хочу давать ему такую возможность. – Тут Уилсон улыбнулся: – И, кроме того, вдруг мы увидим что-то, достойное… публикации?

Двери лифта распахнулись. Они увидели композицию из металлических букв: «ОКЛАТЕКС ОЙЛ». Брайан ожидал увидеть коридор, но вместо него перед ним раскинулось большое открытое пространство, современно и дорого обставленное, которое, казалось, занимало весь этаж. Зеленые растения и лампы верхнего освещения придавали помещению объем и воздушность. Случайным образом выступающие сегменты изогнутой стены делили его на секции, а вот кабинок и модульных рабочих станций, так же как и отдельных кабинетов, нигде не было.

Уилсон уже бывал здесь и знал, куда идти. Брайан шел за ним мимо скульптурной композиции «Оклатекс ойл» к женщине, сидевшей за столом в центре помещения и печатавшей на компьютере. Стол был огромный, без ящиков и, как оказалось, сделан из плексигласа.

– Добрый день, – поздоровался Уилсон. – Уилсон Сент-Джонс. У меня назначена встреча с мистером Девайном.

На лице женщины появилось извиняющееся, но отнюдь не испуганное выражение.

– Ах, это вы, мистер Сент-Джонс, – произнесла она. – Мне очень жаль. Я должна была вам позвонить. Мистер Девайн не сможет встретиться с вами сегодня. Это целиком моя ошибка. Если хотите, я могу назначить встречу на другое время. Посмотреть его расписание?

Говорила она слишком быстро, и мужчины это заметили.

– А мистер Девайн объяснил, почему встреча не состоится? – поинтересовался Уилсон, взглянув на Брайана.

– Боюсь, что я не вправе говорить об этом, – осторожно сказала женщина.

– Ну хорошо, а можете вы сказать, был ли мистер Девайн сегодня в офисе?

– Прошу прощения, мистер Сент-Джонс, но мистер Девайн – очень серьезный и занятой человек, поэтому он не желает, чтобы информация о его передвижениях становилась достоянием общественности. Думаю, вы меня понимаете. Давайте я посмотрю его ежедневник и запишу вас…

Пока женщина говорила, Брайан осматривался. Он изучил лампы на потолке, пальму в кадке рядом со столом секретарши… И тут его взгляд наткнулся на грязный листок бумаги, который лежал на пачке писем рядом с компьютером. Сердце Брайана учащенно забилось. Письмо лежало вверх ногами, но Брайан узнал каракули. Неожиданно у него пересохло во рту.

Секретарша поняла, куда он смотрит, и тут же перевернула бумагу. Она покраснела от смущения и отвернулась, избегая встретиться с ним глазами, и сосредоточилась на Уилсоне. Сердце Брайана стучало так громко, что он испугался, что его услышит кто-нибудь еще.

– Откуда… – Он нервно откашлялся. – Откуда у вас это письмо?

Секретарша, притворившись, что не слышит, предложила Уилсону назначить встречу на следующий понедельник.

– Очень жаль, – ответил он, – но материал я должен сдать сегодня…

Брайан сделал шажок вперед.

Секретарша практически выпрыгнула из своего кресла. Она вытянула руку, пытаясь закрыть лист бумаги, лежавший на стопке других бумаг, и случайно столкнула все бумаги на пол. Прежде чем верхний листок оказался погребен под кучей бумаг, Брайан увидел на нем темно-коричневые пятна…

кровавые отпечатки пальцев

…и то, что показалось ему чем-то средним между иероглифами и детскими каракулями, написанными простым карандашом.

Совсем как в письме его отца.

– Прошу вас, уходите, – потребовала женщина, уставившись на него. – Я очень занята. – У нее был злой взгляд, но голос звучал испуганно, и Брайан понял, что она ничего не знает, так же как и они с Уилсоном.

Ему очень хотелось расспросить женщину о том, что ей действительно известно, а потом обойти вокруг стола, схватить письмо и забрать его с собой. Но вместо этого он двинулся вслед за Уилсоном, и они, попрощавшись, покинули офис, выйдя тем же путем, что и вошли, спустились на лифте и вышли из здания. На парковке журналисты направились к своей машине.

– Если б мы были настоящими репортерами, – сказал Уилсон, – то немедленно рванули бы домой к Девайну и посмотрели бы, что там происходит.

– А ты знаешь, где он живет? – уточнил Брайан.

– Нет, – признался Уилсон, – но это не так уж трудно выяснить.

Брайан посмотрел на него:

– Так что, настоящие мы репортеры или нет?

– Джимми нам не разрешит, – улыбнулся Сент-Джонс. – Мы здесь все работаем на него, так что я не знаю, как тебе, а мне сегодня надо сдать статью о слиянии.

У Брайана срок сдачи материала еще не подошел, но он был на испытательном сроке, поэтому сразу же представил себе, как это будет выглядеть, если остаток дня он проведет, бегая по городу безо всяких видимых результатов. А все получится именно так, и не иначе. У него еще не было прочного положения, чтобы можно было позволить себе заняться поисками неизвестно чего в надежде, что из этого что-то да получится.

– Надо возвращаться, – предложил Уилсон. – Кто знает, может быть, что-то произойдет и мы сможем взглянуть на все на это под другим углом.

О письме Брайан ничего не сказал. И теперь не знал почему. Отчасти это было частнособственническое отношение к информации, отчасти – смущение из-за того, что его отец может иметь какое-то отношение ко всему происходящему. А отчасти… что-то третье.

По пути в «Таймс» они в основном молчали. Уилсон наверняка обдумывал свою статью и то, как можно обойти в ней отсутствие последнего интервью с Биллом Девайном. А Брайан думал о письме. Язык, на котором оно было написано, вызывал аналогию с неожиданно появившимся вирусом, поражавшим всех, кто вступал с ним в контакт. Интересно, что это все значит? И была ли здесь замешана секретарша? Могла ли она прочесть это письмо, знала ли эти буквы, могла ли общаться на этом языке? Или, как и его мать, была лишь сбитым с толку получателем письма и пыталась понять, что, черт возьми, происходит? И ждет ли Билла Девайна тот же конец, что и Тома Лоури, забившего насмерть своих близких в припадке какого-то кровавого умопомрачения?

А его отец?

Обдумать надо было слишком многое, а этого совсем не хотелось. Брайан посмотрел было через боковое стекло машины, но опять уперся взглядом прямо перед собой в бардачок.

Потому что стена, идущая вдоль шоссе, была покрыта граффити, а ему вовсе не улыбалось еще раз увидеть эти непонятные нацарапанные символы.

Вернувшись в офис, Брайан и Уилсон разделились. Брайан отправился в туалет, а Уилсон – в кабинет редактора, чтобы объяснить Джимми ситуацию. Но так продолжалось всего несколько минут. Брайан только уселся за стол и хотел проверить электронную почту, как из-за угла показалась голова Уилсона.

– Зайди, – только и сказал он. Серьезность и краткость, с которыми он это произнес, говорили о том, что случилось что-то из ряда вон выходящее, и он прошел за репортером к его столу.

– Мне пришло новое послание, – сказал Уилсон. – От Билла Девайна. – Ничего больше не сказав, он протянул трубку Брайану и нажал кнопку на консоли.

У Брайана внутри все похолодело, когда он услышал знакомый глубокий голос с модуляциями робота:

– Мой багровый член стерся и сочится кровью. Но он стоит. Эрекция не проходит.

## Глава 6

Ночью Кирка разбудили громыхающие удары в дверь его квартиры. Шум был настолько громкий и неожиданный, что буквально вырвал его из объятий сна. Потеряв ориентацию, он на мгновение подумал, что монстр из его ночных кошмаров прорвался в реальный мир и теперь явился за ним. Потом он понял, что это за звук, выбрался из постели и, накинув халат на пижаму, поторопился к двери.

Он посмотрел в глазок, кто пришел в такое время.

Это был его отец.

Сердце Кирка замерло. В хорошо освещенном коридоре стоял отец в смокинге, как будто заехал к нему по дороге домой с какого-то гала-шоу. Он был спокоен, руки опущены, и ничто не говорило о том, что всего несколько мгновений назад отец, как умалишенный, колотил в дверь.

Тут Кирк вспомнил, что Тина сказала об Орландо в ресторане средиземноморской кухни – уверена, в одно прекрасное утро проснусь и прочитаю о нем в газете: «Мужчина убил жену и себя…» – и опять согласился, что подобное описание идеально подходит к его отцу. Даже больше, чем к Орландо. Потому что Орландо был просто похотливым, недоразвитым и немного взбалмошным юнцом. А вот его отец странный совсем в другом смысле – в более примитивном – и, без сомнения, абсолютно непредсказуемый. Если б Кирк принадлежал к людям, которые верят в пришельцев и прочую ерунду, он заподозрил бы, что в его отца вселился пришелец, так сильно он изменился за последнее время.

Но дело было не в этом. Дело было в том, что изменения были гораздо более значительны, и признаки их существовали всегда.

Кирк долго смотрел в глазок на отца. Стало жутко от того, что он узнал выражение лица своего старика – этот обыденный, незамутненный и абсолютно пустой взгляд. Такой взгляд он замечал и у себя. В начале недели у него на несколько дней остановилась Диана, которая летела на очередной модный показ в Милан. Как и всегда, им было хорошо вместе. Между ними никогда ничего серьезного не было, но каждый раз, когда они занимались сексом, оба получали от этого удовольствие.

Но на вторую ночь с Дианой Кирку приснился странный сон, и в этом сне он жаждал крови. Во сне он был не вампиром, но жаждал ощутить вкус крови, и когда Диана во сне сообщила ему, что у нее начались ЭТИ дни, он сорвал с нее брюки и трусики, бросил ее на кровать и зарылся лицом ей в промежность, жадно слизывая теплую красную жидкость, которая сочилась из нежного отверстия между ног.

Он проснулся с эрекцией и такой сухостью во рту, что никак не мог откашляться.

Наяву у Дианы действительно начались ЭТИ дни, и, понимая, что это абсолютное сумасшествие, Кирк осторожно выбрался из постели, пошел в ванную и осмотрел там ведро для мусора, где и нашел тампон, завернутый в туалетную бумагу. Кирк вытащил его, развернул бумагу и осторожно дотронулся языком до красного пятнышка на тампоне. Давясь и ощущая с трудом сдерживаемую рвоту, он сплюнул в унитаз и тут же прополоскал рот «Листерином» [39], чтобы избавиться от тошнотворного привкуса во рту. Чувствуя отвращение к самому себе, он опять засунул все в ведро. Его не покидало чувство стыда, ужаса и отвращения.

И тем не менее…

И тем не менее жажду он так и не удовлетворил. Реальная кровь его остановила, но сама идея все еще представляла для него интерес.

Закрыв флакон с «Листерином», Кирк взглянул на себя в зеркало.

И увидел это пустое, абсолютно равнодушное выражение лица.

Утром он сделал так, чтобы Диана уехала, придумав какую-то причину, которая достаточно ее разозлила, чтобы собрать вещи, но не настолько, чтобы она никогда больше у него не появилась. После этого Кирк сжег все в мусоросжигателе, чтобы избежать соблазна.

С ним явно было что-то не так. Он не понимал, что именно, но чувствовал, что такое психиатру не под силу. Это не был результат детской травмы или гормональных нарушений. Казалось, что все гораздо сложнее и серьезнее. Это было нечто нечеловеческое и необъяснимое и возникло совсем недавно, одному Богу известно откуда. И стало его неотъемлемой частью.

То же самое можно сказать и об отце.

Только у него это все в десять раз хуже.

Отец поднял обе руки, чтобы снова начать молотить в дверь, но Кирк крикнул ему: «Потерпи минуту, уже открываю!» Он медленно открыл щеколду, снял цепочку, повернул замок и открыл дверь, чувствуя, как его заполняет ужас, не зная, что произойдет в следующую секунду, и готовясь ко всему.

Отец ворвался в квартиру, и пустое выражение его лица сменилось страхом и смертельным беспокойством. Если б Кирк не видел его несколько секунд назад, он поклялся бы, что это выражение никогда не сходило с лица отца.

– Твоя мать в больнице! Я заехал за тобой, и мы едем к ней! У нее какое-то кровотечение, и ее сейчас будут оперировать. Собирайся и поторопись! Ты нужен своей матери!

Кирк не поверил. Не поверил ничему из того, что сказал отец. Не поверил тому, что у нее «какое-то кровотечение», что бы это ни значило. Не поверил, что мать в клинике и что отец собирается туда. Он вспомнил, как старик стоял в коридоре, спокойный, безмятежный и неподвижный, и его охватила дрожь, хотя в квартире было достаточно тепло. И тем не менее он оделся и пошел с отцом и потому, что боялся ослушаться его, и потому, что в животе образовался сосущий комок, и потому, что он понимал: с матерью что-то случилось и виной всему – отец.

Сейчас он чувствовал себя с отцом не в своей тарелке еще больше, чем обычно, и поэтому по Манхэттену они ехали в полном молчании. Отец сам вел машину. Это был настоящий шок. Кирк даже не знал, что отец умеет водить. И увидев это, он был просто обязан почувствовать опасность. Кирк знал, что у отца постоянный шофер, и что бы ни заставило великого и ужасного Стивена Стюарта сесть за руль посреди ночи, в этом не могло быть ничего хорошего. Кирк украдкой посматривал на отца, который не отрываясь смотрел прямо вперед с совершенно бесстрастным лицом. На белоснежной манишке под смокингом Кирк заметил темное пятнышко и, хотя в голубоватом свете приборов оно выглядело черным, подумал, что, может быть, пятно на самом деле красное.

А что, если это – кровь?

Кровь его матери.

Было ясно, что ни в какую больницу они не поедут. И как будто для того, чтобы он убедился в этом, отец вел машину в противоположном от больницы направлении. Конечно, Кирк мог ошибаться, но ему показалось, что отец направляется в сторону дома. Молодой человек смотрел в боковое стекло и жалел, что не захватил с собой оружия. Бросив взгляд налево, он опять наткнулся глазами на темное пятно на белоснежной манишке.

Кровь.

Кирк сжал кулаки, пытаясь понять, куда они едут и где его мать, а машина бесшумно катилась сквозь ночной город в неизвестном направлении.

* * *

Арлин лежала на деревянном полу, окровавленная, истерзанная и избитая. Она не могла двигаться – ноги были пригвождены к полу, сломанные руки бессильно лежали вдоль туловища. Еще никогда в жизни она не испытывала такой дикой боли – в какой-то момент даже потеряла сознание, – но сейчас вся оцепенела, организм не выдержал невероятной жестокости, и способность что-либо ощущать отключилась. Сексуальные требования Стивена становились все более извращенными и опасными, и тем не менее она оказалась совершенно не готова к тому, что произошло сегодня вечером, к той звериной жестокости, с которой муж набросился на нее.

И к его необъяснимой отчужденности и равнодушию.

Интересно, где он сейчас и намеревается ли вернуться домой? Она боялась, что он отправился к Кирку, что причинит зло ее сыну.

Какого черта она вернулась из Парижа? Надо было остаться там. Ведь где-то в глубине души Арлин понимала, что этим все и кончится – она отправилась в эту поездку именно из-за поселившегося в ней страха; правда, женщина все еще отказывалась признаться себе в этом. Да и, кроме того, она ведь вернулась к сыну. Она соскучилась по нему.

И помимо всего прочего, она за него боялась, хотя даже в мыслях не решалась себе в этом признаться.

Арлин подавилась – во рту у нее остался клок шерсти Стивена. Женщина быстро повернула голову набок, пытаясь выплюнуть его и боясь захлебнуться, если ее вырвет. Даже это едва заметное движение вызвало боль, которая молнией пронзила ее онемевшее было тело и прострелила до самого паха. Мочевой пузырь непроизвольно сработал.

В сотый раз Арлин попыталась придумать, как ей добраться до телефона. Если б только она держала мобильный при себе, а не в сумочке… Но это было невозможно – ведь муж напал на нее, когда она спала. Он буквально сорвал ее с постели и бросил на пол. С радостными воплями поливал ее лицо своей мочой, прыгал и топтался по ее рукам. Сопротивляться не было возможности, и хотя Арлин понимала, что повторяет извечную мантру изнасилованных женщин о том, что она жертва и что ее вины в произошедшем нет, это действительно было именно так, и ее эта цивилизованная банальность даже несколько успокаивала.

Внизу раздался шум.

Голоса.

Голос Стивена и чей-то еще.

Кирка?

Арлин постаралась позвать его, попыталась закричать, но из ее ободранного горла раздался только дребезжащий хрип. Сердце ее учащенно забилось, но от этого кровь стала лишь быстрее вытекать из ее измученного тела. Она чувствовала, как кровь сочится между ног, вытекает из порезов и укусов, покрывавших все тело, вытекает в унисон с пульсом, бьющимся у нее в голове. Арлин никогда не испытывала иллюзий насчет того, какая она мать. Она знала, что слишком эгоцентрична, чтобы стать хорошей родительницей. Но, несмотря на все свои ошибки, она искренне любила Кирка, и мысль о нем заставила ее немного приподнять голову – на дюйм, или два, или три, – а потом удариться головой об пол. Внутри у нее раздался оглушительный звук удара, но она сомневалась, что звук и в самом деле достаточно сильный, поэтому попыталась поднять голову еще раз, уже повыше, чтобы звук получился громче. Она должна предупредить Кирка, чтобы тот насторожился и, поняв, что она здесь, не позволил захватить себя врасплох.

Чтобы Стивену не удалось его убить.

Арлин знала, что муж собирался сделать именно это. Стивен оставил ее в живых, чтобы она увидела, как будет мучиться ее сын. Дело было не просто в сексуальном наслаждении. По крайней мере, не сейчас. Это было что-то совсем другое, и, хотя Арлин не могла уловить причину происходящего, она нисколько не сомневалась в том, чем все закончится. Она лишь надеялась как-то предупредить Кирка и молила Бога, чтобы он смог противостоять отцу.

Голоса приближались. На лестнице раздавались шаги – шаги, которые многократно усиливались паркетом на полу. И правда, это были голоса Стивена и Кирка. Арлин не могла разобрать слов, однако улавливала интонации и по неестественному рваному ритму их речи поняла, что оба были настороже и не доверяли друг другу.

Значит, надежда есть.

Через мгновение они показались в дверях, и она увидела, как на лице Кирка отразился ужас. Он повернулся и бросился на отца, но Стивен был к этому готов – и с дьявольской улыбкой ударил сына головой, а потом схватил его за детородный орган и со всей силой сжал его и крутанул. Это движение вызвало у Кирка первобытный вой ужаса и боли.

Не желая видеть дальнейшего, Арлин зажмурила глаза. На фоне криков Кирка выделялось знакомое довольное пыхтение Стивена. Она не видела, что происходит, но догадывалась, поэтому, когда истошные крики ее сына вдруг оборвались, она испытала дикое чувство облегчения. Из-под век у нее сочилась теплая жидкость, и Арлин никак не могла понять, кровь это или слезы.

Вот как все кончается, подумала женщина. Все ее существо пронзила бесконечная печаль. Наконец-то все позади, и можно честно признаться себе, что печалится она не о сыне, а о себе самой. О всем том, что она так и не сделала и теперь уже никогда не сделает, о всех возможностях, которые безвозвратно ушли. Она вспомнила свое детство в Марфе и подумала, что лучше б она никуда не уезжала из городка, лучше б она вышла замуж за Талли Дэниелса, нарожала бы много детей и вела бы в прериях жизнь простой домохозяйки.

Она так и не стала тем, кем хотела стать. Не стала ни актрисой, ни писателем, ни даже астронавтом, а стала статусной женой, и если б у нее была возможность помечтать, то она загадала бы себе жизнь подольше, а смерть – попроще.

Боль вернулась, вгрызаясь и пронзая онемевшее израненное тело Арлин, и это заставило ее широко открыть глаза. Из охрипшего горла вырвалось нечто похожее на крик.

Стивен стоял рядом и смотрел на нее. Она не понимала, как он умудрился причинить ей еще большую боль, но заметила, что он сорвал с себя одежду и теперь был абсолютно голым. Лунный свет, лившийся в окна, мерцал в чешуйках, бежавших у него по позвоночнику на спине, а шерсть на теле напоминала свалявшиеся космы, приклеенные к бокам. У него была полная эрекция. Усмехаясь, хохоча и что-то напевая на непонятном языке, он начал приплясывать, наступая ногами ей на руки, ноги, живот, грудную клетку. Арлин с великим трудом удалось зажмуриться, и по мере того, как жизнь покидала ее, у нее перед глазами проносились картинки из прошлого: бескрайние прерии Техаса с золотыми колосьями, клонящимися на ветру; городок Марфа, такой, каким он выглядел, когда она была еще девочкой; младенец Кирк гулит в колыбели, обещая ей своей беззубой улыбкой счастливое будущее, которое так и не наступило…

## Глава 7

1844 год

Джеймс Маршалл [40] стоял на пороге своей хижины и рассматривал сарай и поле, простиравшееся за ним. Легкий бриз заставлял упавшие листья танцевать в высокой зеленой траве. В небе планировала ворона – не летела, а именно планировала, широко раскинув крылья и опираясь на потоки воздуха. Мимо пробежал цыпленок, брезгливо поклевывавший грязь около дома, а потом, закудахтав, захлопал крыльями, испугавшись, что соломенное пугало вот-вот нападет на него. Маршалл перевел взгляд на коров, равнодушно стоявших около изгороди, за которой раскинулось пастбище. Он построил ферму на пустом месте, сам придумал и построил дом и в тот год на последние деньги купил семена. За время, прошедшее с тех пор, он вполне прилично устроился в Миссури и настолько преуспел как фермер, что смог расширить свое хозяйство и заняться торговлей. Он и в этом преуспел и теперь жил гораздо лучше, чем мог когда-то вообразить.

Джеймс всегда был непоседой и часто переезжал с места на место в поисках лучшей жизни. И вот наконец он нашел эту жизнь – и стал серьезно подумывать о том, чтобы пустить здесь корни, чтобы прожить оставшиеся ему дни здесь, в Платт-Перчиз. Он был уверен, что будет здесь счастлив.

Маршалл осматривал свои земли, и глаза его наполнялись слезами. Он зло вытер их, смущенный проявлением бабских эмоций. Глупо так привыкать к какому-нибудь месту и распускать нюни по поводу, в сущности, просто участка земли. Но в эту ферму он вложил частицу своей души, много сил, время и тяжкий труд, и если б не крайняя необходимость покинуть эти места, он оставался бы здесь до самой смерти.

Два года.

Док дал ему всего два года, и Джеймс не сомневался, что тот не ошибся. Последние пять лет Маршалл страдал от приступов лихорадки и малярии. Болезнь не отступала, несмотря на лекарства. А принимал он их горстями. И если б у него была хоть какая-то надежда, он ни за что не оставил бы эти пойменные земли, не бросил бы свою ферму и бизнес и не отправился бы на поиски места с более здоровым климатом.

Подобные мысли расстроили Маршалла. Не только потому, что это место было связано с его трудом и в него было вложено много сил и энергии, но и потому, что он привык к местным жителям. Фермерство – это занятие для нелюдимов, а вот торговля – дело публичное, поэтому у него было много знакомых среди жителей Ливенуорта. Здесь у него появилась даже женщина, Сьюзан, за которой он ухаживал и даже подумывал о женитьбе, но теперь это было невозможно. Она наотрез отказалась уезжать из Миссури, а если он хотел прожить дольше того времени, которое ему отвел доктор, то надо было уезжать.

Джеймс подумал, как ему дастся расставание с ней и как он будет прощаться со своими многочисленными друзьями, знакомыми и партнерами по бизнесу. Он никогда не умел прощаться. В других местах, где ему приходилось жить, расставания не всегда проходили гладко. Он потерял не одного друга, и не одна подруга испытала горечь из-за его неловкости при расставании. Джеймс не питал иллюзий насчет того, что на этот раз все будет по-другому, и если б он не был связан с этим местом таким количеством невидимых нитей, если б ему не надо было закончить так много незавершенных дел и распродать имущество, Джеймс с удовольствием исчез бы посреди ночи, незаметно, как вор, поступив при этом как настоящий трус. Однако это было невозможно, и Маршалл старался не думать о том, что он скажет людям, которых знает, и вместо этого стал прикидывать, сколько сможет выручить за коров, и размышлял, нужна ли ему еще одна лошадь для предстоящего путешествия…

Джеймс решил ехать в Калифорнию.

Калифорния.

В самом названии сквозило волшебство, за которым скрывались зеленые холмы, плодоносные долины и девственные леса, полные дичи. Место было совершенно новым и еще не испорченным – говорили, что человек там может легко прокормиться на своей земле, что олени там не знают, что такое охотники и ружья, что фрукты и овощи растут сами собой и в огромных количествах, а рыба в реках плавает так медленно, что ее можно ловить голыми руками. Конечно, здесь не обошлось без преувеличений, но даже если лишь часть этих рассказов соответствует действительности, то Маршалл направлялся прямиком в рай.

А еще говорили, что в тамошнем климате он, вероятно, встанет на ноги и восстановит пошатнувшееся здоровье.

Вероятно.

Джеймс был готов рискнуть; если он проживет остаток жизни, работая на свежем воздухе, а не проведет его прикованным к койке в полутемной комнате, то овчинка явно стоит выделки. Он пнул цыпленка, который попытался нагадить ему на сапог, и пошел через покрытый высохшей грязью двор в сарай и оказался в прохладном стойле, где температура была на добрых десять градусов ниже, чем на улице. Кобыла и мерин выжидающе взглянули на него, и Маршалл добавил сена в их кормушки. Пока они жевали, он внимательно осмотрел их, так и не решив, нужно ли ему еще одно вьючное животное для путешествия или нет. Мерин ел свое сено и спокойно позволял трогать и ощупывать себя, а вот кобылка была поумнее и, видимо, понимала, что их ждет что-то необычное. Она перестала жевать и ткнулась мордой в Маршалла, косясь на него любопытным глазом. Он потрепал ее гриву, похлопал по шее и произнес:

– Мы едем в Калифорнию.

* * *

Чтобы закончить все дела, Маршаллу понадобилось две недели. Он не любил откладывать что-либо в долгий ящик и, приняв решение, никогда не тянул с его претворением в жизнь. Первого числа из Ливенуорта отправлялся обоз с желающими покинуть эти места, и Маршалл постарался обеспечить себе в нем место. Никто не знал, когда отправится следующий обоз, а из собственного опыта и из рассказов окружающих Джеймс знал, что только идиот мог отправиться в дальнее путешествие, пренебрегая защитой, которую обеспечивало большое количество повозок. Дорога на запад была усыпана обломками повозок и человеческими костями, и ему очень не хотелось оказаться среди них.

То, что Маршалл так быстро продал стадо, земли и всякое барахло, совсем не значило, что он отдал все за бесценок. Его способность к торговле сослужила ему хорошую службу, и после долгих переговоров Джеймс получил новую лошадь и достаточное количество припасов, чтобы продержаться в поездке месяц. И это не говоря о приличной сумме наличными, которая поможет ему устроиться на новом месте и начать свое дело в Калифорнии.

Они выехали до рассвета сырым и дождливым утром в субботу. Обоз состоял из десятка повозок и сорока пассажиров, включая одиноких всадников вроде самого Маршалла, все вещи которых были навьючены на лошадей, быков и мулов. Несмотря на мерзкую погоду и раннее утро, почти все население города вышло их проводить. Мужчины, женщины и дети стояли в два ряда вдоль улиц, кричали и махали руками им вслед. Выглядело это довольно странно, но подобные события были редкостью в Ливенуорте, и Маршалл хорошо понимал, что заставило этих людей выйти на улицу. Даже он слегка разволновался, а когда посмотрел на лица Билли Тредвелла, Сэмми Джонсона и других мальчишек, которые бежали рядом с обозом, то понял, что обоз будет фигурировать в их играх никак не меньше двух следующих месяцев. Джеймс внимательно вглядывался в толпу, надеясь увидеть Сьюзан, но или он уже проехал мимо нее, или она вообще не появилась. От этого Маршалл почувствовал легкую грусть, но все, что ни делается, – к лучшему. Встреча с ней омрачила бы весь день и заставила бы его думать о прошлом, а не будущем. А так он мог сосредоточиться на мыслях о будущей жизни и забыть об этом бремени.

Бремени?

Удивительно, как быстро он освободился от вежливости и условностей и влился в грубый мир путешественников, охотников и первооткрывателей. Джеймс считал, что мужчины созданы именно для этого – для поисков, исследований, путешествий. Здорово стать частью общества и пустить корни, но ничто не может сравниться с исследованием новых неизвестных территорий и встречами с незнакомыми людьми. Маршалл хорошо помнил, почему, до того как поселиться здесь, постоянно куда-то стремился – это была жажда перемены мест. Жажда, которая заставляла его первым появляться на новой территории, начинать на пустом месте, строить новую, неизведанную еще жизнь. Вот эта-то неизведанность всегда и притягивала его, и поэтому сейчас он вынужден был признаться самому себе, что она была значительной причиной из тех, что заставили его отправиться в Калифорнию. Далеко на западе раскинулась дикая, неприрученная земля. Конечно, может, там и был подходящий для его здоровья климат, но вот неизведанные и дикие края – это то самое, что необходимо его духу первооткрывателя, и сейчас он впервые почувствовал радость от того, что покидает Миссури.

Последнее строение города осталось позади, и они в последний раз помахали провожающим, крики которых слышались еще долго после того, как они перестали махать и двинулись по идущей вверх тропе, подставив спины первым лучам восходящего солнца.

Впереди их ждал долгий и трудный путь.

Их предупредили, что маршрут, пролегавший через Санта-Фе, очень опасен. Индейцы полностью уничтожили последний десяток обозов, которые шли этим путем, а исчезновение воинской части, посланной на их усмирение, вселило страх даже в самого храброго пилигрима. Орегонский тракт стал непригоден из-за экстремальных погодных условий, которые держались там весь сезон. Но через новые территории только что проложили новый маршрут, и они решили идти им.

Первые несколько дней после того, как они вышли из Ливенуорта, прошли прекрасно. Охотясь, Маршалл уже добирался до этих мест, так же как и пара его спутников. Пейзаж ничем не отличался от того, что окружал Ливенуорт. Но потом он стал меняться. Случайные поселения сменялись случайными фермами, а потом исчезли и они. Леса становились все более редкими, земля – все более жесткой и каменистой. Пологие холмы сменились плоскими равнинами, на которых то там, то тут выступали неприступные огромные валуны.

Прошла неделя.

Вторая.

По дороге переселенцы охотились и ловили рыбу, собирали ягоды и выкапывали съедобные корешки, чтобы разнообразить свой скудный рацион, который состоял из муки, бобов и вяленого мяса, которое они захватили с собой. Однако дичи и птиц становилось все меньше, ручьи попадались все реже и реже, и часто оказывались высохшими. Так что в большинстве случаев на завтрак они ели сухие галеты, а на ужин – вяленое мясо с бобами. Все это запивалось скудными порциями тепловатой воды.

Окружающая природа в очередной раз изменилась, но сейчас перемены были менее заметны, и Маршалл не мог сказать точно, когда это произошло. Ему казалось, что это произошло за одну ночь, пока они спали, хотя, безусловно, это было невозможно. Но когда бы это ни случилось, бесплодные земли исчезли, а их сменила бескрайняя равнина, которая простиралась во всех направлениях, куда только ни кинь взгляд; ее монотонность нарушали лишь группы небольших возвышенностей и холмов. Сначала они надеялись, что им повезет и они найдут здесь пищу и воду, но равнина оказалась еще более скудной, чем скалистая местность, по которой они шли до этого.

Дни текли за днями.

Прошла еще неделя.

Бобы и галеты, галеты и бобы…

Животные выбивались из сил, многие из путешественников заболели, но обоз не снижал скорости. Казалось, что каждый день они отправляются в путь все раньше, а разбивают лагерь все позже – времени на отдых становилось все меньше, хотя он был нужен им, как никогда. Маршалл понимал, почему они так торопятся, но торопиться за счет лошадей, скота и людей казалось ему не соответствующим цели путешествия, и уж тем более не совпадало с его собственными намерениями. Многие вокруг чувствовали то же самое, и Джеймс попытался выведать у руководителя обоза Юрайи Колдвелла хоть что-нибудь об этих гиблых местах. Тот ничего не сказал ему, но пообещал, что уже скоро, как только доберутся до следующей реки, они сбавят темп.

В обозе поползли слухи, что окружающая местность кишит призраками и именно в этом причина убийственной скорости, с которой они передвигаются, но Маршалл отказывался верить в эти глупости, хотя поросшая травой бескрайняя равнина с бесконечными вкраплениями холмов и отвалов породы вызывала у него неприятное тревожное чувство. Начать с того, что они часто ошибались в направлении. Казалось, что направление меняется само по себе, как будто равнина хочет задурить им голову, поймать в ловушку и оставить здесь навсегда. Джеймс уже дважды доезжал до начала обоза, чтобы сказать Колдвеллу, что они сбились с курса и двигаются на север, а не на запад, но, добравшись до руководителя обоза, обнаруживал, что они идут в правильном направлении. Маршалл был уверен, что если бы ехал по этой местности один, то быстро заплутал бы, да так и умер бы на этой дьявольской равнине.

Кроме того, его не оставляло ощущение, что за ними постоянно наблюдают. Маршалл не знал, сколько из его спутников ощущают то же самое, потому что стеснялся подобных мыслей и не делился ими ни с кем. Но он готов был поклясться, что последние три ночи некоторые из путешественников украдкой ходили вокруг лагеря и пытались забраться за отвалы породы или в кусты, чтобы спрятаться в темноте. И даже днем ему казалось, что они находятся под постоянным наблюдением и все их передвижения контролируются. И это были не индейцы или другие местные дикари, и не странники, тоже направляющиеся на запад, а кто-то… что-то другое.

«Что-то» казалось Джеймсу наиболее правильным описанием, потому что в голове у него поселилась абсурдная идея, будто равнину населяли нечеловеческие существа. Он сам не мог сказать, что имеет в виду, хотя времени на размышления у него было более чем достаточно, – и тем не менее, с какой стороны ни посмотри на ситуацию, он не мог согласиться с тем, что за ними наблюдают люди из плоти и крови.

Но наблюдатели были.

Маршалл это знал.

И все-таки они энергично продолжали свой путь.

Бобы и галеты…

Путешественники никак не ожидали, что им придется столкнуться с таким длительным отсутствием дичи и воды. Вяленое мясо стало деликатесом, а воду приходилось жестко экономить. Запасы катастрофически таяли, особенно в больших семьях, и если им вскоре не удастся их пополнить, то придется начать забивать скот, что для большинства из них означает разорение, потому что деньги, до последнего цента, были вложены в этот скот.

А тут еще недостаток воды…

Они как раз проходили между отвалами почвы и вдруг увидели между двумя возвышениями пруд. Естественно, что он был маленький и грязный, но это была вода, и, судя по кружащимся над ней жучкам, свежая. В это время Маршалл как раз ехал во главе обоза и оказался одним из первых, кто увидел пруд. Послеобеденное солнце отражалось от его покрытой рябью поверхности, и на пологом берегу пруда танцевали тени. Взволнованный, Маршалл остановил свою кобылу, но, увидев, что обоз не собирается останавливаться, подъехал к руководителю обоза.

– Юрайя! – крикнул он.

Руководитель обоза медленно повернулся.

– Куда ты летишь? Ведь это вода. Свежая вода.

– Нет, – ответил Колдвелл ровным голосом. Его тон был твердым и почти злым, и было ясно, что он не потерпит никаких возражений.

– Лошадям нужна вода. И скоту тоже. Да и нам она тоже не помешает, черт возьми.

– Нет, – повторил Колдвелл. Когда он посмотрел на Маршалла, в его взгляде светилось нечто похожее на ненависть. Или страх.

Маршалл посмотрел на других всадников. Почему никто из них не спорит, не защищает свои права?

– Эта вода проклята, – заявил Морган Джеймс, отвечая на его невысказанный вопрос.

Все это становилось нелепым. Независимо от того, насколько странной казалась равнина, перед ними было углубление с водой, которая могла освежить лошадей и остальной идущий с ними скот. По его мнению, проехать мимо было большим грехом, так что Маршалл решил не поддаваться предрассудкам, которые, казалось, охватили всех остальных.

– Я напою своих животных! – громко объявил он, чтобы все услышали.

Натянув поводья, Джеймс развернул кобылу и подъехал к своим вьючным лошадям. Джордж Джонсон с тоской глянул на пруд и кивнул в знак своей поддержки, но остальные вели себя так, будто ничего не слышали, и продолжили движение, даже не замедлив ход. Эмили Смит, набожная мегера, даже отвернулась от Маршалла и прикрыла глаза своего маленького сына, чтобы тот не увидел, как Джеймс слезает с лошади и ведет своих животных на водопой.

Тот так разозлился, что у него тряслись руки, а лицо горело. С трудом удерживаясь от проклятий, он наблюдал, как его попутчики проезжают мимо вместе со своим грязным скотом. Что с ними случилось? Маршалл знал, что есть очень религиозные люди – такими их делала жизнь на этой недоброжелательной земле, а религия давала им надежду, что после смерти они заживут совсем по-другому, да он и сам ощущал странность этого якобы населенного привидениями края. Но фермеры и скотоводы пренебрегали своими прямыми обязанностями по отношению к своему скоту, и это казалось ему полным идиотизмом. Ну ладно, не идиотизмом. Это просто неправильно.

Стоя рядом с пьющими лошадями, Джеймс испытывал гордость за то, что открыто бросил этим людям вызов, но когда мимо него проехал последний фургон, за которым следовал Клинтон Хэйнс на своем только что объезженном, черном как смоль жеребце, а температура резко упала, он здорово испугался, что останется совсем один, но не хотел признаваться в этом даже самому себе. Его лица нежно коснулся легкий бриз, полный давно позабытых запахов, и страх его превратился в легкую печаль. Солнце, казалось, в мгновение ока скрылось за холмом, и было понятно, что это только кульминация всего предыдущего. Мутная вода потемнела еще больше. Душа Маршалла наполнилась глубокой, щемящей меланхолией. Он не знал, что стоит за этими эмоциями или откуда они взялись, но чувствовал, что они – часть этой земли, поэтому крикнул лошадям, чтобы пили быстрее, хотя знал, что они его не понимают.

Когда животные наконец напились, он оттащил их от пруда, связал поводья вместе и забрался на кобылу. Подумал, не стоит ли наполнить флягу, но решил, что вода слишком грязная, да к тому же ему хотелось убраться от пруда как можно скорее.

Обоза не было видно, но Джеймс легко различал его следы. К тому же приближались сумерки, и им придется разбить лагерь на ночь. В любом случае далеко они не уйдут.

Проехав между холмами, он выехал на ровную местность. Движения сочной травы подчинялись какому-то скрытому смыслу, ветер гнал ее волной и в каком-то смысле говорил с ним, – и он вдруг вспомнил о вещах, которые хотел забыть.

О темных вещах.

Маршалл ехал на запад, но вдруг понял, что движется на юг, а когда повернул направо, чтобы скорректировать курс, то обнаружил, что идет на север. Казалось, что лошадь тоже запуталась, поэтому он взял кобылу под уздцы и стал двигаться в сторону заходящего солнца. Теперь колышущаяся трава казалась ему зловещей, а плотно переплетшиеся стебли выглядели выше, чем были на самом деле. Под порывами ветра в траве возникали длинные темные тени, напоминающие фигуры мечущихся по полю людей.

Когда солнце наконец зашло на востоке и на равнину опустилась ночь, Маршалл понял, что сбился с пути. По идее, он должен был давно нагнать обоз или, по крайней мере, услышать голоса переселенцев и увидеть костер. Но ветер доносил лишь странные звуки дерева, стучавшего по дереву, да настойчивый шепот, который почему-то навеял мысли о переговаривающихся мертвецах.

Маршалл решил было разбить лагерь, но его вдруг охватила уверенность, что если он это сделает, то никогда не догонит обоз. Он должен продолжать движение и не останавливаться до тех пор, пока не найдет его. У Джеймса скребло на душе, но он вынужден был признать, что Колдвелл и остальные были правы, а он – не прав. Не надо было останавливаться и поить лошадей.

К счастью, ночь выдалась достаточно светлая. Луна взошла рано, оказалась крупнее, чем должна была бы быть, и все вокруг было залито серебристо-голубым светом. Впереди на невысоком возвышении Маршалл увидел квадратную форму, которая настолько не соответствовала окружающему ландшафту плоской равнины и округлым холмам, что у него не возникло никаких сомнений в ее искусственном происхождении. Они точно не видели ничего подобного за последнюю неделю, и у Джеймса появилась надежда, что, может быть, это жилище, где ему укажут дорогу и предложат выпить чего-нибудь покрепче воды. Он подхлестнул лошадей, но сдержал их бег, когда подъехал к конструкции. Рядом с ней не было ни сараев, ни загонов, ни каких-либо следов животных. Место не только казалось пустынным, но и явно не имело ничего общего с жильем. Может быть, подумал Джеймс, это склад?

Три его лошади все еще были связаны между собой, поэтому, спешившись, он привязал кобылу к большому булыжнику. Строение представляло собой глинобитную хижину с земляной крышей, а подъехав поближе, Маршалл понял: то, что он принял за деревянный брус в восточном углу сооружения, на самом деле было костью.

Человеческой костью.

Сначала он не поверил глазам. Низко висевшая луна была огромной, и свет от нее шел гораздо ярче, чем Маршалл когда-либо видел, а лунный свет порой создает такие тени, какие никогда не случаются при свете солнечном. Поэтому даже после того, как Джеймс убедился, что это кость, несколько мгновений он по инерции продолжал считать, что это кость какого-то животного. Лося или бизона, который умер, увязнув в болоте. Однако, посмотрев поближе, он сразу понял, что это такое, и почувствовал озноб, от которого задрожал, как обнаженная женщина в зимнюю ночь. Инстинкт говорил ему, что надо развернуться и бежать без оглядки, схватить лошадей и как можно скорее скрыться, и Маршаллу пришлось собрать в кулак всю свою смелость, чтобы не убежать.

Он заставил себя приблизиться к хижине и обойти ее кругом. В ней не было ни окон, ни дверей, и это в какой-то степени подтверждало его предположение, что это склад. Джеймса заинтересовало, нет ли в нем съестных припасов. Он понимал, что даже если они там и обнаружатся, то у них есть хозяин. Но он и его спутники в обозе страдали от жестокого голода, поэтому наличие хозяина его совсем не смущало.

Маршалл еще раз обошел вокруг небольшого строения на тот случай, если в первый раз он не заметил дверь. Дальнюю стену хижины – ту, на которую не падал лунный свет, – рассмотреть было довольно сложно, но он тщательно ощупал ее и не обнаружил ничего, кроме глины и соломы. Когда Джеймс возвращался к передней стене строения, то не мог оторвать глаз от кости. Она выглядела как часть берцовой кости взрослого человека, но, насколько Маршалл видел, вокруг больше не было каких-либо частей скелета. Может быть, она действительно находилась в глине, которую использовали для строительства, и ее наличие ровным счетом ничего не значило?

На самом деле Маршалл в это не верил, но не позволил себе зацикливаться на этих размышлениях. Совершенно неожиданно он почувствовал острую потребность срочно выяснить, что находится внутри хижины, поэтому вернулся к лошадям, нашел в одном из седельных тюков топор и вернулся с ним к сооружению. Луна поднялась выше, ее свет стал ярче, и Джеймсу было хорошо видно, что он делает.

Высоко подняв топор, он с силой опустил его на стену. Глиняная стена оказалась толстой, поэтому ему не удалось пробить ее с первого удара, но кусок сухой грязи отвалился. Маршалл продолжил работу, и постепенно углубление в стене становилось все глубже и шире, пока наконец после очередного удара в стене не образовался пролом, достаточно большой, чтобы Джеймс мог залезть внутрь.

Маршалл никогда не был трусом, и никто на земле не мог обвинить его в недостатке смелости. Но сейчас он боялся заглянуть в пролом, боялся посмотреть в темноту, страшась того, что может там увидеть. Он отступил и вернулся к тому месту, где оставил лошадей. Дрожащими пальцами извлек из седельной сумки свечу и спички. Сцепив зубы и мысленно готовясь увидеть что-то ужасное, крепко сжал топор и пролез наконец через пробитый в стене пролом.

Пламя свечи и лунный свет, лившийся сквозь отверстие, осветили практически все внутреннее помещение хижины, которое представляло собой одну большую комнату с низким потолком без мебели. Комната была абсолютно пуста, если не считать большого кожаного мешка, полного человеческих костей. Мешок стоял в дальнем углу помещения, был не завязан и окружен неестественно широкой тенью, а часть его содержимого вывалилась на пол. Этот мешок вызывал у Джеймса страх; он его боялся так же, как боялся бы призрака или демона, хотя в этой его реакции не было никакой логики. Почему-то он решил, что мешок – это живое существо, совершенно независимое и никому не подчинявшееся. Он был уверен, что мешок появился сам собой и всегда стоял здесь – и заставлял людей убивать друг друга, а потом собирал кости павших жертв.

Небольшая косточка выпала из мешка и со стуком упала на кости, лежавшие на утрамбованном земляном полу. От неожиданности Маршалл подпрыгнул и ударился макушкой о низкий потолок. К волосам прилипли комья грязи. Он приготовился было бежать, но больше ничего не происходило, так что Джеймс решил, что кость упала сама по себе из-за нарушения хрупкого равновесия. Однако напряжение в теле не прошло. Он не отрывал взгляда от мешка, и тут холодный ветер погасил свечу.

Только ветер дул совсем не из сделанного им отверстия.

Он дул из угла.

В помещении стало вполовину темнее. Мешок казался таким же черным, как и окружающая его тень, а кости светились в рассеянном голубоватом лунном свете.

Маршал взглянул на мешок по-другому. Теперь он уже не казался Джеймсу хранилищем костей побежденных врагов. В глазах Джеймса он сам стал источником этих костей, и мысленно Маршалл представил себе, как кости сначала бурлят в глубине мешка, как вода в весеннем ручье, а потом вываливаются на пол.

Из угла опять подул холодный ветер, и в нос ему ударило зловоние. Поток был настолько силен, что Джеймс отступил на шаг и упал.

На пол вывалилось еще несколько костей, и прозвучало это почти как музыка.

Правильно, что предводитель обоза постарался пересечь эту местность как можно быстрее, подумал Маршалл. Он же, по своей собственной глупости, повелся на воду и попал в ловушку. Никогда в жизни Джеймс еще не испытывал такого страха, и если ему удастся уйти отсюда живым, он клянется, что станет другим человеком. Маршалл попытался встать, но из угла (или из мешка?) вновь подул сильный ветер, который не дал ему подняться на ноги. Правда, сейчас сила, с которой он столкнулся, меньше походила на поток воздуха, а больше – на костлявые пальцы скелета.

Маршалл глубоко вздохнул, прежде чем повторить попытку. И вот…

…наступило утро.

И опять ему показалось, что это произошло мгновенно, но Маршалл знал, что такое просто невозможно. Повернувшись и посмотрев через плечо, он увидел в отверстии в стене резкую белизну – после полумрака ночи солнце светило так ярко, что у него из глаз потекли слезы. Встав, Джеймс увидел, что мешок весь освещен и окружавшая его тень исчезла, но от этого он не стал менее угрожающим. Солнечные лучи цвета соломы освещали выпавшее из него ребро.

Сначала Маршалл подумал, что кто-то ввел его в состояние гипнотического сна. Но кто это мог быть? Комната? Стены? Сам мешок? Вокруг него не было ничего, что могло бы ввести его в транс. Джеймс не помнил, что спал, и не ощущал, что прошло какое-то время. Когда ночь сменилась днем, он оставался все в том же положении. Единственно, что появилось нового, – это возникшая вдруг вера, нет, уверенность, что земля Калифорнии полна богатств, сокровищ и неразведанных залежей золота и все это можно взять. Такая идея показалась бы идиотской любому, за исключением разве что умственно неполноценных. Кто когда-нибудь слышал, чтобы простой гражданин нашел золото? Да еще и присвоил его себе? Это – достояние правительства и правителей. Но эта мысль отпечаталась у Джеймса в голове, и избавиться от нее было невозможно. Когда она появилась и откуда взялась? Да и сам ли он додумался до этого? Возникало ощущение, что он не сам пришел к этой мысли, и Маршалл решил, что ее вбили ему в голову с помощью гипноза или какого-то другого способа манипулирования сознанием.

Джеймс еще раз взглянул на мешок с костями.

Когда он повернулся к углу спиной и вылез через дыру наружу, ветра не было.

Снаружи равнина была покрыта ковром из цветов. Они выросли за одну ночь и покрыли все вокруг, даже хижину. Радуга из цветов была настолько плотной, что казалось, земля скрыта под цветочным одеялом. Маршалл с удивлением смотрел на открывшуюся перед ним картину, потрясенный ее красотой и таинственностью. И, возможно, впервые в жизни понял, как мало он сам и другие жители этой страны знают об окружающем их мире. За пределами больших городов и населенных пунктов расстилались бескрайние просторы дикой природы, которые в основном и составляют Соединенные Штаты и которые свято хранят тайны, как темные, так и светлые, и с которыми еще не сталкивался человек.

Среди цветов бежала тропинка – путь, который начинался у хижины и вел на запад, в противоположную от восходящего солнца сторону. У подошвы холма все три его лошади спокойно пощипывали цветы, не проявляя признаков тревоги.

Ощущение, что за ним наблюдают, что кто-то его преследует, исчезло. Так же, как и раньше висевшая над равниной угроза, которая сейчас, возможно, погребена под цветами. Маршалл чувствовал себя легко и свободно. Он смотрел в будущее с гораздо большим оптимизмом, чем в самом начале пути.

Джеймс в последний раз взглянул на глинобитную хижину, передернул плечами, увидев темный провал в стене и вспомнив о мешке с костями, и двинулся по пологому склону к своим лошадям. Расскажет ли он когда-нибудь о том, что видел? Сможет ли описать пугающую темноту внутри хижины? Или притворится, что ничего не произошло?

Джеймс пока не знал. Он подумает над этим, когда придет время.

Маршалл добрался до лошадей, отвязал кобылу и влез в седло. Последний взгляд на квадратное здание на вершине холма. Сейчас его углы были сглажены цветами, которые покрывали стены и крышу, так что грязно-бурая поверхность скрылась под радугой разноцветья. Маршалл двинулся вперед по тропинке.

Он нагнал обоз еще до полудня.

## Глава 8

В пятницу Брайан встретился с доктором Лизой Ламаньон, профессором лингвистики и известным специалистом в области письменности. Встреча произошла в ее офисе в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. За два дня до этого он переговорил с ней по телефону и обозначил все вопросы, на которые хотел бы получить ответы, после чего переслал ей по электронной почте сканы письма своего отца и изображения знаков на месте преступления, сделанных кровью. Брайан думал, что ответа ему придется ждать несколько недель, но, к его большому удивлению, профессор позвонила ему рано утром на второй день и назначила встречу. Она сразу же призналась, что у нее нет для него новостей, но есть желание видеть Брайана лично. Поэтому, закончив статью о реакции мэра на комментарии губернатора по поводу новой законодательной инициативы президента в области иммиграционной политики, Брайан отправился по шоссе № 405 в Калифорнийский университет.

Лиза Ламаньон оказалась моложе, чем ожидал Брайан. На первый взгляд она очень напоминала мамочку из предместий и не походила на университетского ученого, а мягкость ее внешнего вида никак не умаляла источаемое ею интеллектуальное превосходство и присущее ей чувство исполняемого долга. Профессор гостеприимно встала, когда Брайан постучался в ее приоткрытую дверь.

– Брайан Хоуэлс?

– Грешен.

– Благодарю, что нашли время, – доктор Ламаньон жестом пригласила его войти. – Вы, должно быть, очень занятой человек.

Брайан осмотрелся. Сканы письма его отца и кровавые надписи с места преступления были не только на экране компьютера профессора – она распечатала их в различных вариантах, с помощью электроники копируя и вырезая фрагменты символов и знаков, чтобы создать новые фигуры. Результаты этого творчества были размещены на пробковой демонстрационной доске, которая полностью закрывала стену ее кабинета.

– Вижу, что вы не теряли времени даром, доктор Ламаньон, – заметил Брайан, кивая на доску.

– Вот именно, – легко согласилась с ним профессор. – Можете обращаться ко мне по имени – Лиза.

Она взяла со стола листок бумаги и стала вертеть его в руках, рассматривая символы с разных сторон.

– Не могу выразить вам, как я рада, что вы прислали мне все эти материалы. Эти надписи – действительно нечто выдающееся. Ничего не понимаю – и никак не могу найти повторяющиеся структуры, которые помогли бы расшифровать все это. Одно совершенно ясно – это система, предназначенная для общения разных людей. Это вполне может быть какой-то код или даже, как вы сами сказали, неизвестный язык. Стилистическое сходство символов слишком заметно, чтобы быть простым совпадением. В прошлом году я участвовала в создании программы, предназначенной для анализа любой письменной языковой формы – от алфавитов до иероглифов, – но даже эту программу ваши надписи поставили в тупик. Однако, что бы это ни было, оно совершенно не похоже ни на что из того, что мне доводилось видеть ранее. Я планирую проконсультироваться с несколькими коллегами, хотя, честно говоря, не жду, что они смогут это расшифровать. Это все-таки мой профиль, а не их. Но мне хотелось бы, чтобы они тоже взглянули на это. Это просто чудо…

– А я надеялся, что у вас что-то получилось, – вздохнул Брайан.

– Мне очень жаль. Хотя, мне кажется, по телефону я ясно дала вам понять…

– Все правильно. Но дело в том, что это письмо от моего отца, которого я не видел лет двадцать. И оно как две капли воды похоже на то, что кровью написано на месте преступления. Так что сами понимаете, что здесь у меня есть некоторый личный интерес…

– Я продолжу работу. Задача непростая, если не сказать больше. А вы не знаете, больше никто из лингвистов или криптологов не пытается расшифровать эти послания? Может быть, в полиции?

– Не знаю, – признался Брайан. – Ни малейшего понятия, что там происходит. Я сам заметил сходство и решил копнуть поглубже, чтобы написать статью; ну и самому интересно. Разузнал о специалистах в области лингвистики, особенно о тех, кто изучает письменные языки, мне назвали ваше имя, и я с вами связался. Так что если над этим и работает еще кто-то, то мне это неизвестно.

– Я постараюсь сделать все, что в моих силах, – пообещала доктор Ламаньон. Она еще раз перевернула листок, который держала в руках, прежде чем положить его возле монитора. – Но должна признаться, что пока я ничего не добилась.

Она включила монитор и, пользуясь карандашом как указкой, стала перечислять особенности символов, которые, как она надеялась, могли быть использованы в качестве ключа к расшифровке. Брайан задал несколько вежливых вопросов, но ему показалось, что профессор ни на йоту не приблизилась к расшифровке надписей.

– Я хотела бы задать вам один вопрос, – сказала вдруг доктор Ламаньон. – О вашей профессии. И я заранее извиняюсь, если он покажется вам грубым.

– Ну что ж, вперед, – согласился Брайан.

– Почему больше нет настоящих журналистов?

Брайан уже собирался дать ей шутливый уклончивый ответ, но по лицу профессора понял, что женщина задала этот вопрос совершенно серьезно и хочет получить на него исчерпывающий ответ. На несколько мгновений Брайан задумался. Почему больше нет настоящих журналистов? Этот вопрос он сам часто задавал себе, и этот же вопрос задавали друг другу сами журналисты – обычно хорошо выпив, – так что нужен был честный ответ.

– Я не вас имею в виду, – быстро добавила профессор. – Я не читала ваших работ, но уверена, что вы-то как раз блестящий журналист. Я имею в виду вообще. Мне все время кажется, что в наши дни журналисты не выполняют своих прямых обязанностей. Они просто берут цитату по какому-нибудь поводу, потом цитату, отражающую противоположное мнение, ставят их одна за другой и делают вид, что написали сбалансированную статью. При этом нет даже намека на попытку проверить факты, немного покопаться в них, чтобы решить для себя, кто же из цитируемых прав. Я имею в виду не проблемные статьи. Я говорю о конкретно прикладных вопросах, которые всем хорошо известны и все с ними связанное давным-давно обсудили и которые имеют только одно подтвержденное фактами объяснение. То есть о таких вещах, по которым, как говорится, двух мнений быть не может и относительно которых я могу поставить вопрос в своем тест-задании, потому что мои студенты просто обязаны знать это. А нынешние журналисты ведут себя так, как будто оба мнения вполне правомерны. Честно говоря, это очень раздражает.

– Меня тоже, – согласился Брайан.

– Я и мои коллеги, как ученые, привыкли опираться на факты и точные данные, так что больше всего меня беспокоит тенденция, которая появилась в американской культуре вообще и в политике в частности, и заключается она в том, что ничем не подтвержденные догадки и ощущения имеют такую же ценность, как и доказанные факты. Это вызывает разочарование, и я боюсь, что средства массовой информации сыграли не последнюю роль в распространении этой тенденции.

– Вы абсолютно правы, – согласился Брайан, – и я не знаю, что вам на это ответить. Но, доктор Ламаньон…

– Лиза.

– Лиза. Вы же пригласили меня к себе не для того, чтобы обсуждать журналистскую этику. А все остальное, о чем мы с вами говорили, мы легко могли обсудить по телефону. Поэтому у меня есть к вам вопрос: для чего вы пригласили меня к себе?

Профессор заколебалась, и на короткое мгновение Брайану показалось, что в глазах у нее мелькнул страх.

– Наверное… – Было видно, что доктор Ламаньон смущена. – Наверное, мне захотелось встретиться с человеком, чей отец написал это письмо. – Она махнула рукой в сторону монитора.

Брайан нахмурился.

– Я понимаю, что вы можете подумать, – продолжила Лиза, поднимая руку, – потому что после всех моих разговоров о верховенстве фактов в науке то, что я сейчас скажу вам, прозвучит полным бредом. Но… – тут она глубоко вздохнула, – я боюсь этого языка.

– Что? – Брайану показалось, что он неправильно ее понял.

– Эти символы… В них есть нечто, или, если быть совсем точным, с ними что-то не так. Но не сомневайтесь – я обязательно их расшифрую, выясню, что они значат, и буду знать о них все, что можно. Однако… понимаю, что это звучит как бред сумасшедшего, – они меня пугают. Я чувствую себя как маленький ребенок. Когда я с ними работаю, я оставляю дверь открытой и зажигаю свет. У меня мурашки бегут по телу. Я начала шарахаться от собственной тени. Конечно, я понимаю, что это игра моего воображения, но я не могу избавиться от мысли, что эти символы – причина всему и что именно из-за них я начинаю об этом думать. Что, в свою очередь, делает эти записи еще более интригующими, и мне еще больше хочется их расшифровать.

Брайан молчал. До настоящего момента это не приходило ему в голову, но он полностью разделял дурные предчувствия профессора. Ламаньон идеально описала чувства, о существовании которых у себя Брайан даже не подозревал. Сейчас он со всей очевидностью понял, что волновала его не столько связь этих надписей с его отцом, сколько нечто более глубинное, касавшееся самих символов.

Больше говорить было не о чем. Возвращаясь в город, Брайан подумал, что, может быть, стоило углубиться в анализ, может быть, следовало рассказать о своих ощущениях более откровенно… Такая раскрепощенность могла бы подойти для книги или кинофильма, но в реальной жизни она выглядела бы неестественной и неуклюжей.

Ему надо подождать и посмотреть, сможет ли доктор Ламаньон прочитать этот внеземной язык.

Внеземной?

Брайан отогнал эту мысль, он и думать не хотел о подобном.

В «Таймс» его ждало новое задание – интервью с известным латиноамериканским активистом, которое должно будет опубликовано сразу после его статьи об отношении мэра к новой иммиграционной политике, – поэтому до конца дня он был настолько занят, что не мог думать ни о чем другом.

Домой Брайан приехал около девяти вечера и, войдя в темный молчаливый дом, неожиданно решил, что ему необходимо найти жилье поближе к работе. Где-нибудь в самом Лос-Анджелесе. Он редко появлялся дома раньше восьми – восьми тридцати вечера из-за заданий, которые получал, и ежедневной ситуации с пробками. А иногда – как, например, сегодня – даже позже. Утром же, чтобы оказаться в газете около восьми, ему приходилось выезжать в шесть. Значит, вставать приходится в пять. Так что в этом доме он только спал, да и то нерегулярно.

Брайан включил автоответчик и достал из холодильника пиво. Уже третий день подряд мать оставляла ему сообщение с просьбой позвонить, как только он придет домой. Стирая сообщение, Брайан испытал чувство вины. Но сейчас ей звонить нельзя, сказал он себе. Она уже спит, а его звонок разбудит ее. Лучше позвонить в субботу или в воскресенье, когда у них обоих будет больше времени.

Он просто пытался оправдаться.

Поздний час – это не причина не звонить матери, и уж совсем не причина не разговаривать с ней с того самого дня, как он уехал из Бейкерсфилда. Все дело в том, что его поездка, которая должна была завершиться восстановлением дружеских отношений, оказалась сущим кошмаром. И не только из-за письма его отца, хотя и оно сыграло в этом немалую роль, а из-за того, что они с матерью просто не в состоянии ладить друг с другом. И когда они оказывались наедине, да еще в закрытом помещении, то это были лед и пламень. Именно поэтому он десять лет держался подальше от Бейкерсфилда, а все его надежды на то, что за прошедшее время что-то изменилось, рухнули в первый же вечер после приезда. Сколь Брайан ни старался не обидеть мать, и сколь она ни старалась не обращать внимание на их расхождения во взглядах, все кончалось тем, что они начинали оскорблять друг друга, старались побольнее обидеть друг друга, и то, что начиналось как мелкое разногласие, каким-то образом превращалось в эпохальную войну интересов. Мать продолжала обращаться с ним как с бунтующим подростком (а он реагировал на нее именно как подросток), так что попытка наладить отношения никому пользы не принесла.

Более того, с момента его отъезда на учебу мать изменилась в худшую сторону.

Отчасти это было связано с религией. Церковь настолько доминировала теперь в жизни матери Брайана, что все свои мнения и поступки она обязательно сверяла с религиозными канонами. Но кто в этом виноват? Он сидит в Лос-Анджелесе, сестра – в Сан-Диего, отец…

А где его отец?

Этот вопрос не давал Брайану покоя. Он практически сразу согласился с тем, что письмо написал отец, но где он его написал? Письмо было передано из рук в руки, значит, он должен был прийти в дом. А это, в свою очередь, значило, что отец или живет в Бейкерсфилде, или останавливался в городе. Конечно, нет никакой гарантии, что он все еще там. Он мог просто занести письмо и продолжить свой ничем не омраченный путь. Но Брайан почему-то думал, что это не так. Как репортер, он обязан был строить выводы на основе фактов, а не на догадках; но ведь всем известно, что репортерская интуиция не раз приводила прямиком к Пулитцеровской премии [41], а сейчас интуиция говорила Брайану, что его отец бродит где-то недалеко от дома.

Так что, его мать в опасности?

Он почти постоянно жил с этой мыслью, а ответа на этот вопрос не было. Можно предположить, что все эти двадцать лет отец находился совсем недалеко от их дома и только по счастливой случайности они с матерью не столкнулись нос к носу в супермаркете или на бензоколонке. Но Брайан почему-то не верил в такую возможность. Он почему-то считал, что отец уехал и все эти годы был очень далеко и… что он сильно изменился.

Как изменился? Этого Брайан не знал. Но тот факт, что отец вернулся, чтобы вручить письмо с нечитаемым текстом, таил в себе угрозу.

Брайан вспомнил слова доктора Ламаньон.

Я боюсь этого языка.

Он подошел к столу и вытащил файл, в котором хранилось письмо отца, и стал рассматривать грязноватый мятый лист. Действительно жутковато. Брайан не мог понять, как это сразу не пришло ему в голову. И, как и всегда, смазанные…

кровавые?

…отпечатки пальцев бросились ему в глаза и на этот раз заставили задуматься, не являются ли они свидетельством насилия. Мысленно он увидел, как отец, одетый в лохмотья, а не в деловой костюм, убивает какого-то бродягу, а потом хватает лист бумаги, простой карандаш и пишет свое послание.

Брайану захотелось позвонить Джиллиан и обсудить это с ней, а еще рассказать ей о встрече с доктором Ламаньон, но было уже действительно поздно. Сестра запрещала звонить ей после девяти вечера, если только в этом не было острой необходимости. С одной стороны, Джиллиан не хотела, чтобы разбудили ее дочь, а с другой – говорила, что ночные звонки жутко пугают ее – они ассоциировались у нее с чьей-то смертью.

Какое-то время Брайан продолжал рассматривать лист, держа его трепетно и осторожно, а потом провел пальцем по измятым краям, будто это касание могло помочь ему что-то понять. Он проделывал это каждый раз, когда брал в руки письмо, хотя и не понимал почему, а часть мозга, отвечающая за аккуратность и логику, говорила ему, что так можно уничтожить важные улики.

Брайан убрал письмо и включил телевизор. И пока он ставил в микроволновку низкокалорийные полуфабрикаты и сортировал пришедшую почту, телевизор воспринимался как фон, белый шум. Он ел на кухне и, чтобы как-то отвлечься от мыслей об отце, матери и письме, просматривал «Таймс» и «Реджистер» и читал статьи друзей и знакомых. Выбросив остатки еды в мусорный мешок, Брайан достал еще одно пиво и вернулся в гостиную, где включил местный канал с вечерними новостями.

– …Девайн, основатель и генеральный директор «Оклатекс ойл», который недавно согласился на ее слияние с «Бритиш петролеум»…

Схватив пульт, Брайан сделал погромче. В верхнем правом углу экрана рядом с головой телеведущего была видна официальная фотография Билла Девайна.

– Его тело обнаружил в офисе сотрудник компании, и хотя официальные лица говорят, что причиной смерти явилось случайное огнестрельное ранение, полиция продолжает расследование и не исключает попытку запутать следствие.

В отрывке из интервью, записанном в прошлом году, показали момент выступления Девайна перед акционерами компании. Брайан сразу же узнал глубокий голос мужчины и внутренне вздрогнул. Мысленно он слышал тот же голос на автоответчике Уилсона, медленно и с хорошей модуляцией произносивший непостижимые слова:

– Но он стоит. Эрекция не проходит…

* * *

– Что скажешь? – спросил Брайан. – Это не напоминает тебе эпидемию? – Они с Уилсоном рассматривали служебные фото жертв Стюарта.

– Таблоиды наверняка так и напишут.

– А мы как считаем?

– Все это странно, – признался Уилсон. – Два вполне здоровых бизнесмена по обеим сторонам континента вдруг погружаются в буйство, которое сопровождается необъяснимыми убийствами. Не похоже на случайное совпадение.

– Слышал, что Стивен Стюарт сорвал куш [42] в НьюЙорке, – хихикнул проходящий мимо Тед Спраг.

Брайан терпеть не мог каламбуры, так же как и людей, которые их придумывали. Он хорошо помнил своего дядюшку Фрэнка, который вечно читал книгу «Искусство каламбура», сидя в ванне по соседству с унитазом. Дядюшка Фрэнк был полным ублюдком. Как и Тэд Спраг.

– Знаешь, – продолжал Уилсон, не обращая внимания на Спрага, – ходят слухи, что несколько руководителей из списка «Форчун 500» [43] имеют склонность к жестокости. Кое-что из их похождений раньше замалчивалось, и хотя ничего подобного ни с кем из них не случалось, но, как говорят, их жертвы несколько раз оказывались в клиниках.

– А откуда ты это знаешь?

– Финансы – моя специальность.

– И ты в это веришь?

– Все может быть. Я уверен, что это относится по крайней мере к одному из них. Я беседовал с женщиной, которая попала в неприятную ситуацию; она не называла имен, но всем было ясно, с кем она встречалась.

– Я бы тоже догадался?

– Конечно.

Они опять стали изучать фото – подавляющая их часть были слишком откровенными, чтобы появиться в приличном издании. Больше всего Брайана встревожили фотографии женщины, Арлин Стюарт, жены миллиардера. Ее затоптали насмерть после жутких надругательств, да так, что только голова осталась цела, поэтому глаза делали ее лицо пугающе живым на фоне окровавленного месива, в которое превратилось ее тело.

– А Стивен Стюарт все еще на свободе, – произнес Брайан, отвернувшись.

– Ты прав, но я не могу понять, как это все возможно. Такой известный человек…

– Да брось ты. С его ресурсами и возможностями и ты смог бы «исчезнуть» на какое-то время.

– Наверное, да. Но ведь речь идет не об уклонении от уплаты налогов и не о манипулировании биржевыми котировками. На данный момент это самое шокирующее убийство в Соединенных Штатах. Все жители страны видели его физиономию на экранах телевизоров, в Интернете, на первых страницах газет и журналов. И если только ему не удалось тайно выехать на необитаемый остров, кто-то где-то обязательно увидит его и сообщит об этом. Я потрясен, что этого еще не случилось.

– Если его сын когда-нибудь выйдет из комы, то он сможет пролить свет на то, что произошло.

– Ну, а это как тебе нравится? – Уилсон посмотрел на Брайана. – Мальчик должен был умереть после всего, что с ним случилось. Как же он выжил после этого?

– Что ты говоришь?

– Я сам не знаю, что говорю…

Они замолчали.

– А как насчет Девайна? – нарушил молчание Брайан.

– Знаешь, я был уверен, что ты его вспомнишь. Я и сам был готов заговорить о нем, еще до того, как ты упомянул его имя.

– Так ты считаешь, что эти случаи как-то связаны?

Уилсон кивнул.

– Есть какие-то мысли по этому поводу?

– Представители верхнего эшелона руководителей американской экономики переженились друг на друге и ближайших родственниках и стали рожать маньяков со склонностью к убийствам.

– Ты это серьезно?

– Конечно, нет, – мрачно улыбнулся Уилсон. – Но это мое предположение говорит о том, насколько сложно, если вообще возможно, логически объяснить произошедшее. Ты же слышал, как умер Билл Девайн, правда?

– Выстрелил сам в себя.

– Несколько раз. И знаешь куда?

– Нет.

– Сначала он прострелил себе левую ногу. Потом правую. Потом сделал дырку в правой руке. Потом в животе. И наконец, выстрелил себе в голову, для чего засунул дуло в рот и направил его вверх. Ему снесло всю черепушку.

– Боже правый…

– Теперь простой вопрос: как ему все это удалось? Как ему физически удалось совершить самоубийство таким образом?

– Так ты думаешь, что это не самоубийство?

– Этого я не говорил. Я просто спрашиваю: как ему удалось убить себя после трех серьезных ранений? Как он вынес эту боль? А после выстрела в живот? Он должен был скончаться от этого выстрела. Потеря крови и повреждение внутренних органов. У него не должно было остаться сил ни на что, кроме как свалиться на пол. Но, как оказалось, и сил было достаточно, и присутствия духа, чтобы выстрелить себе еще и в голову… – Уилсон помолчал. – Вот поэтому я и считаю, что существует какая-то связь с другими убийствами. Об этом говорят жестокость и необъяснимость резни; неважно, направлена она на самого убийцу или на его близких. И не надо забывать о схожести биографий убийц. Все это напоминает мне плохой научно-фантастический фильм, в котором вирус каким-то образом передается от человека к человеку и заставляет их совершать акты жестокости.

Брайана так и подмывало рассказать коллеге о письме своего отца, но вместо этого он заметил:

– Так что инбридинг [44] в этом случае – не такое уж невероятное предположение.

– Правильно, – согласился Уилсон.

Он указал на одну из фотографий – это был не снимок жертв, а самого места преступления: спальни в доме Стюартов. Пальцем журналист провел по периметру фотографии – казалось, что изображение намеренно забрано в рамку из пышных домашних растений.

– Я внес свой в клад в создание нек… то есть рассказал подробности о финансовых сделках, поделился кое-какими биографическими данными и все такое, хотя сам некролог написал Макэлвой. Каким-то образом ему удалось заполучить заявление вдовы Девайна. То есть поговорить с ней, а не повторять чепуху, которую написал их домашний спец по связям с прессой. Потом он сказал мне, что женщина говорила странные вещи. Он не стал о них упоминать, потому что в этом не было никакого смысла, и возможно, что говорила она в состоянии шока, но вдова сообщила, что домашние растения у них в доме вдруг стали расти невероятно быстро и с этим ничего нельзя было сделать. Меня почему-то это насторожило. Но потом я вспомнил, что, когда мы были в офисе у Девайна, я обратил внимание на растения. Это были просто заросли. Ты не заметил?

Брайан ничего не заметил, но теперь, когда он стал вспоминать их визит, ему показалось, что в помещении действительно было слишком много листьев. Хотя со всем этим открытым пространством и лампами на потолке это просто могла быть задумка дизайнера.

– А теперь посмотри на это фото…

Брайан посмотрел на фото спальни Стюартов. Фантазия фотографа поместила сцену в подобный антураж или нет, то, что спальня выглядит как джунгли, было очевидно.

– Вся усадьба Тома Лоури заросла экзотическими растениями.

– Считаешь, это что-то значит?

– Не знаю, – признался Уилсон. – Но если мы ищем нечто схожее, то нельзя не обратить на это внимание.

– Но растения…

– Здесь вообще ни в чем нет логики…

– И все-таки ты в это веришь?

Уилсон опять кивнул.

– А ну хватит, вы оба. Пора работать, – мимо них опять проплыл Спраг.

– Как продвигается опрос по поводу Чарли Брауна? – поинтересовался Уилсон.

Вместо ответа Спраг оскалился и показал средний палец. Брайан рассмеялся.

Уилсон направился к своему столу, жестом пригласив коллегу пойти с ним.

– У меня есть видеозапись, – сказал он после паузы.

– Самого убийства?

– Нет. Не совсем… но… – Уилсон замолчал, на лице у него промелькнуло выражение тревоги и мрачного предчувствия. Он вытащил из ящика ничем не примечательную черную видеокассету. – Это из офиса Девайна. Кое-кто из сотрудников «Оклатекса» незаметно передал ее мне. По идее, у меня ее не должно быть…

– А кто передал? Та секретарша?

– Не скажу. Но я хочу, чтобы ты посмотрел ее, а потом сказал, что ты об этом думаешь. Иди в конференц-зал. Там есть телевизор с видеомагнитофоном.

– А что…

– Просто посмотри, – повторил Уилсон.

С тяжелым чувством, но заинтригованный, Брайан сделал то, что сказал ему коллега. Он запер дверь конференц-зала, включил телевизор, вставил кассету в видеомагнитофон и стал смотреть.

Видео было черно-белым. Появилась надпись: Вот где все началось. После этого экран стал черным. Камера отъехала, и оказалось, что в темноте скрывается раневой канал в груди мертвого человека. Брайан был не совсем уверен, что это человек. Очертания головы и ног расплывались, в фокусе находилась только средняя часть туловища, а голова по своей форме казалась сильно измененной, слишком большой и неправильной, чтобы принадлежать человеческому существу. Потом сцена изменилась, и теперь Брайан видел то, что на первый взгляд показалось ему лесом, но вскоре выяснилось, что так выглядит обыкновенная лужайка глазами жука. Камера двигалась сквозь траву, и ее стебли становились все больше похожи на людей. Брайан не мог определить, есть ли здесь компьютерная графика или другие кинопримочки, такие как небольшое изменение освещения или угла объектива камеры.

В центре экрана стебель растения призывно изгибался и был похож на женщину – больше, чем может походить стебель; более всего он напоминал тело экзотической танцовщицы.

На экране промелькнуло тело настоящей танцовщицы. Она двигалась слишком быстро, чтобы ее можно было рассмотреть, и танцевала на грязной и плохо освещенной сцене, но ее расплывшаяся голова казалась слишком большой, и с руками явно было что-то не то.

Брайан почувствовал, как его охватил холод. На экране возникла внешняя стена здания и часть неоновой надписи на бетонной стене, прямо над ничем не примечательной дверью. После этого по экрану разлилась блестящая черная лужа – возможно, масло, а возможно, и кровь. В последнем кадре появился крупный план удивительно неэротичного влагалища, которое каким-то образом напоминало рану в груди мужчины, показанной в самом начале фильма. Видео шло без звука, так что в зале было слышно только собственное прерывистое дыхание Брайана, глуховатый шум кондиционера и еле слышное шуршание кассеты. Отсутствие звукового сопровождения добавило нервного напряжения и делало запись более реальной, как будто показанные вещи были не постановочными, а сняты кем-то, кто оказался в нужное время в нужном месте.

Или в неподходящем месте в неподходящее время.

В этом видео было что-то настолько тревожное, что после того, как запись кончилась, Брайан сидел в оцепенении и тупо смотрел на пустой экран. Через несколько минут он вышел из зала, более потрясенный, чем готов был в этом признаться, положил кассету на стол Уилсона и произнес:

– Автор – больной ублюдок.

– Не буду спорить, – согласился Уилсон, прекратив печатать.

– Это здание на пленке… Я узнал его, – заметил Брайан. – Это в округе Ориндж. В Санта-Ана. Там работает один мой приятель. Раньше он был ночным уборщиком в «Реджистер».

– Мне кажется, это не так уж важно…

– Это единственная узнаваемая деталь на пленке.

– Хочешь позвонить приятелю и выяснить, что ему об этом известно?

– Они еще не открылись, – пояснил Брайан, посмотрев на часы. – Я заеду туда по дороге домой и попробую с ним поговорить. Или попытаюсь выяснить, кто и что может знать об этом.

– Так что же мы будем делать? – спросил Уилсон, глубоко вздохнув.

– Что ты имеешь в виду? – посмотрел на него Брайан.

– У меня есть реальный материал, над которым я должен работать, – махнул Уилсон в сторону компьютера. – Думаю, у тебя тоже.

– И что?

– Так чего же мы лезем еще и сюда?

– Потому что ты не мог сюда не влезть, после того как Билл Девайн оставил послание на твоем автоответчике. – Брайан не стал ничего говорить о письме своего отца и собственной заинтересованности в этом деле.

– Но в один прекрасный момент нам придется рассказать репортерам, которые работают над этим материалом, о том, что мы делаем. Да и с редактором переговорить не мешает.

– Это точно, – согласился Брайан.

Уилсон замолчал. Когда он снова заговорил, голос его звучал задумчиво:

– Дело не в том, что потенциально это настоящая бомба. Во всем этом есть еще кое-что. По крайней мере, мне так кажется. У меня прямо зуд в мозгу. Можно, конечно, сказать, что это мой репортерский инстинкт, но поверь, это что-то более личное. Дело в том, что я не жажду написать об этом статью. Однако мне необходимо выяснить, что произошло. Почему-то мне кажется… что это важно.

Брайан думал точно так же, хотя не смог бы так четко сформулировать свои мысли.

– Кроме того, – продолжил Уилсон, – я совсем не уверен, что кто-то из нас в состоянии написать статью о том, что здесь происходит. По крайней мере, пока мы не влезем туда, куда лезть на самом деле совсем не хочется.

Брайан кивнул. У него тоже было неотступное чувство, что искать в первую очередь надо там, куда лезть на самом деле совсем не хочется. Простого рационального объяснения тому, что происходит, не было. Эти убийства не были преступлениями в состоянии аффекта или мафиозными разборками, а самоубийство Девайна не имело отношения к депрессии, связанной с бизнесом или сексом, да и отец его…

Какое отношение ко всему этому имеет его отец?

Брайан вспомнил видео и зияющую рану в груди мертвого…

существа

Он был действительно сильно испуган. Как Пандора, которая боится открыть ящик и в то же время умирает от любопытства. Это любопытство, или как там его назвать, укоренилось где-то глубоко в нем, и было ясно, что ничем хорошим это не закончится. Тем не менее Уилсон прав. Мозг зудит. Они должны продолжать.

– Мне надо работать, – сказал Брайан. – Ты совершенно прав: у меня куча дел.

– Я сделаю для тебя копию этой записи, – предложил Уилсон.

– А я по дороге домой заеду к Мэнни и поговорю с ним.

* * *

Мэнни пятнадцать лет своей жизни убирал по ночам в «Реджистер», но сейчас он работал одним из дежурных менеджеров в «Раззаматазз» – раньше такие места называли забегаловками со стриптизом, а теперь они носили гордое имя «клуб для джентльменов». За последние десять лет такой вид деятельности стал абсолютно легальным, и вместо одиноких лузеров в плащах свободного покроя в заведении появилась своя публика, состоящая из порядка двадцати пар и групп пожилых мужчин, имеющих постоянную работу. Поэтому Мэнни говорил, что ничуть не колебался, когда ему предложили эту работу.

– Черт побери, – сказал он однажды Брайану, – в наше время надо стыдиться работы в газете, а не в «клубе для джентльменов». Да и зарплата здесь несравненно лучше.

Хотя были, конечно, и свои недостатки. Все, что происходило за кулисами клуба, было прикрыто легким флером респектабельности, но ненамного отличалось от того, что Мэнни видел раньше. Имен он не называл, но кокаин, физическое насилие и алкоголизм оставались неотъемлемой частью жизни некоторых танцовщиц. У двух из них были дети. Одна подрабатывала проституткой. Некоторые посетители почти ничем не отличались от навязчивых приставал, а один действительно преследовал женщин и сейчас находился из-за этого под надзором полиции.

– Здесь, конечно, потруднее, чем выметать фантики от жвачки, бумажные скрепки и крысиное дерьмо, – иногда вздыхал Мэнни.

Брайан показал ему пленку.

– А это еще что?

– Я думал, это ты мне скажешь. Ее заполучил мой коллега, и это связано с одной… бомбой. – Брайан не был уверен, как много он готов рассказать Мэнни. – Если у тебя здесь есть телевизор с видаком, то можем посмотреть. Запись очень короткая.

– Да ты просто расскажи, что на ней.

– В общем – ничего. Тело мертвого чувака и танцовщица – правда, их изображения очень нечеткие и какие-то… жутковатые. Потом еще странные растения и фасад этого здания. Да, и еще – все это в черно-белом цвете. Мы пытаемся разыскать человека, который все это снял, а так как там есть танцовщица и фасад клуба «Раззаматазз», то я подумал, что, может быть, ты что-то знаешь.

– Ну да, я знаю, кто все это снял. Это тот богатей, который слетел с катушек. Когда я увидел его по телику прошлым вечером, то сразу сказал: это он! Хотя, когда он впервые здесь появился, мне показалось, что он обыкновенный придурок. Мы все так подумали. Никто из нас не знал, кто он такой на самом деле.

– Ты в этом уверен? Может быть, тебе все-таки показать видео, чтобы ты…

– Да ни к чему мне его смотреть, – ответил Мэнни, и Брайану показалось, что он не хочет его смотреть. Просто боится.

– Тогда рассказывай.

– Обычно мы не разрешаем посетителям фотографировать и снимать фильмы. Ну, ты понимаешь. Но эта чертова жирная, вонючая, морщинистая собачья задница обвела нас вокруг пальца. Он сказал, что снимает документалку для «Эйч-би-оу» [45], и получил карт-бланш.

– А с ним был кто-нибудь еще? Съемочная группа, например?

– Нет. Он один, с небольшой цифровой камерой. Все дело в том, что он даже не снимал танцующих девочек. Может, поэтому ему и поверили. Говорил, что его больше интересует закулисье, «настоящая жизнь»… Когда я увидел его впервые, он вообще ничего не снимал. Было как раз мое дежурство, и он все время попадался мне на глаза, но казалось, что он просто бродит по помещениям и пытается себя чем-то занять. Что до меня, так я бы вышвырнул его в один момент. Мне этот парень сразу не понравился. Но решаю такие вещи не я.

Мэнни закурил. А он нервничает, подумал Брайан.

– Так вот я и говорю – в тот вечер он, кажется, ничего не снял. Так что ты меня удивил.

– Это был только фрагмент фасада, я уже говорил. И танцовщица. Но… я не думаю, что она работает у вас. Сам взгляни…

– Нет, спасибо. – Брайану опять показалось, что Мэнни испуган. – А пленку ты нашел у него? Это его запись? Этого богатея?

Брайан утвердительно кивнул.

– Я так и думал.

Мэнни явно не собирался больше распространяться на эту тему.

– Что, и это все? – осторожно уточнил Брайан. – Ты мне больше ничего не скажешь?

Прежде чем заговорить, Мэнни какое-то время молча курил.

– У нас тут есть одна танцовщица, которая набивает чучела животных, – Мэнни закатил глаза. – Только ни о чем не спрашивай. Кажется, здесь она зарабатывает себе на учебу в школе таксидермистов или что-то в этом роде. Короче, она нашла во дворе мертвого голубя и, пока работала в тот вечер, держала его на льду в гримерной.

– В тот вечер?

– Ну да. Короче, этот придурок захотел на него взглянуть. Не заснять его, а просто посмотреть. Сам я там не был, но три человека рассказывают одну и ту же историю: этот мужик протянул к птице руку и… дотронулся до нее. – Тут Мэнни замолчал и глубоко затянулся сигаретой. – И птаха ожила.

Брайан передернул плечами, почувствовав, что неожиданно замерз.

– Она все еще там…

Журналист взглянул туда, куда указывал Мэнни, и увидел узкий темный коридор, который вел за кулисы. Нервы Брайана были натянуты, как будто он неожиданно оказался в ночном кошмаре, и коридор показался ему не только темным и замкнутым, но и таящим в себе некую угрозу. Он совершенно не хотел там оказаться. Но ноги двигались сами собой, и вслед за Мэнни он прошел мимо сцены и загроможденного пустого кабинета к единственной и одной на всех гримерке.

– Девочки появятся не раньше чем через час, – сообщил Мэнни.

Когда они вошли, все лампы были выключены, но даже когда Мэнни их включил, в комнате стало не светло, а как-то сумрачно. Брайан подумал, что, если зажечь лампы, расположенные по периметру зеркал, света может быть достаточно. Но Мэнни прошел мимо зеркал к портьере, свисавшей с потолка. Она была закреплена на крюках и отделяла дальний угол узкой комнаты. Он поднял занавеску и держал ее, пока Брайан не прошел внутрь.

На полу стояла коробка из-под телевизора «Панасоник» с открытым верхом.

– Вот, – сказал Мэнни, указывая на что-то.

Птица оказалась… тучной. Она больше походила на цыпленка, чем на голубя, и двигалась по дну коробки прерывисто, несвязно, как будто в судорогах, периодически врезаясь в противоположную стенку и хлопая странно закрученными крыльями. Голова ее была задрана вверх, а остекленевшие глаза излучали зловещий блеск, и от всего этого холод пробрал Брайана до самых костей.

– Мы не знаем, что нам делать. Все его боятся. Никто не хочет за ним ухаживать, но и убить его ни у кого духу не хватает. Если это вообще можно убить, – покачал головой Мэнни. – Насколько я знаю, голубя не кормили с того момента, как… он ожил. И он все еще жив.

Птица заковыляла в их направлении, и Брайан невольно отступил на шаг.

– Вот и я про это же, – заметил Мэнни. – Просто ужас какой-то, да?

Существо выгнуло шею и закричало. Звук получился скрежещущий, как будто кто-то царапал ногтями грифельную доску. Брайану показалось, что он уже слышал подобный звук, но не мог вспомнить, где именно. И оттого, что этот звук был ему отдаленно знаком, журналисту стало еще страшнее. Крик повторился. Внутри клюва птицы Брайан увидел нечто похожее на серую пятнистую плесень.

– Бог мой! – воскликнул Брайан.

– Вот и я говорю…

Они еще какое-то время смотрели, как птица мечется по коробке, а потом Мэнни повернулся и прошел под занавеской, придержав ее, чтобы Брайан тоже мог пройти.

– Почему же Девайну дали такую свободу, если даже не знали, кто он такой?

– Так его зовут Девайн?

– Да. Билл Девайн.

– Как я уже сказал, решал не я. И я ему вообще ничего не давал. Все это разрешили ребята уровнем повыше.

– Но почему ему разрешили делать все, что угодно?

– Нас тупо кинули, – вздохнул Мэнни.

– Это как?

– Здесь никто ни о чем не волнуется до тех пор, пока текут денежки, правильно? То есть я хочу сказать, что таково правило этого чертова заведения. А тот мужик предложил приличные бабки. Целых пять штук. И это в понедельник! Это тебе не кот чихнул. Даже для уик-энда сумма солидная. Короче, он выписывает чек и отдает его Уилли, нашему бармену. Уилли смотрит на сумму, убеждается, что она правильная, и принимает чек. И никто в тот момент не обратил внимания на то, как он подписан и на кого выписан.

Брайан почувствовал, как опять покрывается мурашками.

– Да мы и сейчас не знаем, на кого он выписан. Никак не можем разобрать эти цыплячьи каракули.

– Можно мне взглянуть? – спросил Брайан.

– А почему нет? Покажу. Но только не настоящий чек, а его копию. А настоящий у хозяев.

– Да мне все равно. Я просто хочу посмотреть, как он выглядит.

Мэнни провел его по холлу, и они оказались в гостиной клуба. В баре рядом с кассой стоял ксерокс. Брайан уже понимал, что его ждет, но все же испытал шок, увидев хорошо знакомые каракули, написанные мелким почерком на чеке «Бэнк оф Америка».

Я боюсь этого языка.

Интересно, а что сказала бы по этому поводу Лиза Ламаньон? – подумал Брайан. Его взгляд был прикован к месту, где должен был быть адрес человека, подписавшего чек, но там виднелся лишь черный заштрихованный квадратик. Может быть, профессор сможет использовать чек в качестве ключа для расшифровки других надписей? Если каракули в подписи соответствуют буквам в фамилии Девайна, то код, вероятно, можно расшифровать.

– А ты не мог бы сделать мне копию? – обратился Брайан к Мэнни.

– Не знаю. Надо посоветоваться с шефом. Мне почему-то кажется, что ему не очень понравится, если он узнает, что какой-то репортеришка сует нос в его бизнес…

– Да я даже не упомяну названия клуба, – пообещал Брайан. – Скажи ему, что я пишу статью о Билле Девайне и что чек мне нужен именно для этого.

– Значит, дело не только в пленке, а?

– Точно, – согласился журналист.

– А к смерти богатея это имеет какое-то отношение?

– Не знаю, – честно ответил он.

– Так в чем же дело? Что конкретно ты ищешь?

– Не знаю, – повторил Брайан, помотав головой. – Я вообще ничего еще не знаю. Пока не знаю.

## Глава 9

Кэрри беспокойно заерзала в кресле. На сцене «Оперы Сан-Франциско» десять музыкантов играли медленную и кажущуюся бесконечной пьесу под названием «Десять музыкантов». Она была специально написана для этого мероприятия довольно известным композитором.

И как только она позволила Санчесу уговорить себя? Сама по себе идея благотворительного концерта была вполне приемлемой – помощь бездомным, – а часть собранных на мероприятии денег передадут в их Управление, и они пойдут на некоторые необходимые улучшения. Но представлять Управление здесь было прямой обязанностью Санчеса. К сожалению, у него, как и у других работников Управления, была еще и частная жизнь. Она была единственной, у кого не было семьи, кто был свободен как ветер и у кого не оказалось планов на вечер. Поэтому ей пришлось появиться на этом мероприятии. Правда, билет достался ей бесплатно, но вот за парковку придется платить из собственного кармана – не меньше двадцати долларов за сомнительное удовольствие втиснуть свою старую «Селику» на место в подземном гараже, из которого ей потом придется выбираться никак не меньше часа. Кроме того, после того как Кэрри надела свое красное платье и поняла, что оно сидит на ней не так свободно, как раньше, пришлось признаться самой себе в том, что она набрала лишний вес. И еще у нее вызывали чувство дискомфорта стринги – а ведь она носила их постоянно и никогда ничего подобного не испытывала.

Наверное, поэтому никак и не может сесть поудобнее.

Уже не первый раз Кэрри заглянула в программку, которую держала в руках, в тщетной надежде выяснить, что концерт был гораздо ближе к завершению, чем это было на самом деле. В программке значилось девять произведений, а сейчас играли только четвертое. И это не считая длинных спичей между музыкальными номерами.

В одиночестве ей было неуютно. Кэрри не относилась к тем людям, которые спокойно могли посещать светские мероприятия без компании. Она не любила одна обедать в ресторане или ходить в кино. А на вечеринках бывала, только если была уверена, что там будут присутствовать другие одинокие гости. Неожиданно ей пришло в голову, что с момента их расставания с Мэттом прошло почти два года. Она как-то не думала, что прошло столько времени, и тем не менее… С того момента Кэрри ни разу не ходила на свидание, и не потому, что находилась в глубоком трауре или решила послать всех мужчин куда подальше, а просто потому, что не делала никаких усилий, чтобы найти себе нового ухажера. Кэрри предпочла полностью погрузиться в работу.

Боже мой, сколько в этой фразе патетики!

Иногда Кэрри радовалась, что ее родители уже умерли. Никому не надо ничего объяснять или как-то оправдываться за свою жизнь. И не приходилось стыдиться и стесняться того, кем она стала.

Хотя она стеснялась. И стыдилась.

Но почему она согласилась прийти сюда сегодня? Почему не солгала и не попыталась отделаться от этого похода?

День выдался долгим, и Кэрри здорово устала, поэтому длинные негромкие музыкальные фразы действовали на нее усыпляюще. И не засыпала она только потому, что ей мешали одежда и неудобное кресло.

Кэрри задумалась о своей работе. За последние недели она близко сошлась с Розалией – социальная помощь неизбежно ускоряет процесс знакомства с человеком, которому ты помогаешь, – так что в один прекрасный день решилась задать ей вопрос о Хуане. Ее ничуть не удивило, что история, которую рассказал ей Санчес о номере с ламами, оказалась полной ерундой. Настоящая история была более прозаична, но не менее запутанна. С сильным акцентом на своем музыкальном английском Розалия рассказала, что вскоре после переезда в США за ней стал ухаживать «очень, очень милый» и в то же время «очень, очень важный» мужчина. В то время она жила в однокомнатной квартирке вместе еще с шестью женщинами и только поступила официанткой на работу в новый ресторан с перуанской кухней. Ресторан располагался в модном районе города, а мужчина, по-видимому, был там завсегдатаем. Правда, одна из коллег предупредила Розалию, что он не тот, за кого себя выдает, но доказательств тому не было, так что женщина решила, что ее просто ревнуют.

Мужчина, несомненно, обладал определенным очарованием. Вежливый, с хорошо подвешенным языком, он оставлял щедрые чаевые, а когда она делала ошибки в сервировке – что случалось с ней слишком часто, – он прикрывал ее и говорил хозяину, что считает Розалию одним из самых ценных активов ресторана. Мужчина все чаще заходил в ресторан и на ланч, и на обед – и постепенно выучил ее расписание. Затем он стал появляться прямо в конце ее смены. Когда она заканчивала, он угощал ее кофе или десертами, и они гуляли по историческим улицам города, а однажды он привел ее в дорогой бутик и позволил выбрать платье. Он говорил по-испански, а это значило, что они могли свободно общаться, и вскоре Розалия поняла, что влюбилась. Вопреки ее моральным устоям и голосу разума, вопреки ее воспитанию и церковным канонам, она вступила с ним в греховную связь. Она понимала, что это неправильно, но испытывала к нему нежные чувства… и потом, они собирались пожениться… и… и… и…

Вот Господь и наказал ее, сделав Хуана таким, какой он есть. Он был ее вечным бременем, а когда ресторан закрылся и Розалия не смогла найти новую работу, она поняла, что это было Божьей карой.

– А что же случилось с… с отцом Хуана? – мягко поинтересовалась Кэрри. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, честь не позволяла Розалии назвать имя этого человека.

– Он исчез, – ответила Розалия, всхлипнув.

– Исчез, когда… – Тут Кэрри оглянулась на спальню и понизила голос: – Когда увидел Хуана?

– Нет. Когда узнал, что я беременна. Я все ему рассказала, и он исчез.

Оказалось, что она даже не знала, где он живет, а их «отношения» развивались в номерах мотелей или в припаркованных машинах. После этого мнение Кэрри об этом мужчине сильно изменилось. Судя по рассказам Розалии, она представляла его себе добрым, воспитанным, приятным мужчиной, а он оказался циничным потребителем, пользовавшимся беззащитностью иммигранток.

Кэрри постаралась выяснить у Розалии как можно больше об этом мужчине. Она объяснила несчастной, что он обязан поддерживать ребенка и что она заставит его платить алименты. Но Розалия закрылась, как захлопывается раковина, и больше ничего не сказала, а потом расплакалась и выставила Кэрри за дверь.

«Десять музыкантов» наконец закончились. Благодарение Богу, никакой речи не последовало. Поэтому после аплодисментов начался следующий номер программы. «Ворота», если верить программке. Она попыталась получить от него удовольствие, но вещь оказалась такой же нудной, как и предыдущая, и Кэрри вернулась к своим мыслям. Она задумалась о Холли и ее сыне…

мальчике-носороге

…и о бойне, которая произошла в их небольшой квартирке. Даже сейчас, когда она находилась в концертном зале, где яблоку было негде упасть, ее кожа покрылась мурашками. Насколько она знала, полиция так ничего и не нашла. У нее не было ни подозреваемых, ни ключа к раскрытию преступления, так что, несмотря на все уверения, которые получила Кэрри, она совсем не была уверена, что полиция усердно трудится над раскрытием этого убийства.

В итоге жертвами оказались всего лишь проститутка и ее сын-урод.

Но о мальчике-носороге писали в «Уикли глоуб». Внимание прессы всегда усиливает давление на полицию. Так что, может быть, они действительно стараются.

А может быть, убийца вообще не человек.

Он идет.

Кэрри постаралась отвлечься от этих мыслей и сосредоточиться на музыке. С того дня, как она оказалась в квартире, где произошло убийство, где-то в глубинах ее сознания появилось неотступное ощущение, которое она изо всех сил старалась не замечать, тихий голос, нашептывающий ей, что произошедшее с Холли и ее сыном…

А значит, и с Розалией и Хуаном?

…связано с вещами выше ее понимания. Это была пучина. Черная, бездонная пучина. Кэрри надеялась, что со временем это ощущение пройдет, но оно не проходило, так что страх, который она испытала в том многоквартирном доме, вполне мог вернуться, такой же беспощадный и реалистичный, как и тогда.

Пьеса «Ворота» оказалась милосердно коротка и закончилась именно в этот момент. Аплодисменты отвлекли Кэрри от воспоминаний, а следующий музыкант, выступавший некогда в стиле панк-рок, а теперь превратившийся в лысеющего, полноватого исполнителя фольклора, привлек ее внимание, и она сосредоточилась на нем. Выступление ее заинтересовало, и она внимательно дослушала весь концерт до конца.

В конце сделали объявление, что всего на мероприятии собрано двести тысяч долларов, и тут даже Кэрри встала и горячо аплодировала.

Самым крупным жертвователем на мероприятии оказался Лью Хаскел, который еще до концерта произнес речь, подчеркнув, как важно привлекать жителей к благотворительности и что наиболее успешные члены общества обязаны делиться и помогать тем, кто оказался наименее успешным, особенно в наши дни, когда правительство постоянно урезает социальные расходы, а некоторые избранные народом представители общества принимают слова Конституции «повышать всеобщее благосостояние» как сигнал к урезанию расходов на помощь беднейшим слоям, для того чтобы иметь возможность сократить налоги для богатейших слоев.

– Это наша страна, – сказал он в заключение, – и жить нам здесь всем вместе.

Кэрри недвусмысленно дали понять, что она должна с ним встретиться, чтобы от имени Управления выразить ему благодарность, и в толпе после концерта женщина подошла к филантропу, который стоял у колонны в самом конце извилистой лестницы с бокалом в руке. Он разговаривал с известным автором, имевшим все мыслимые и немыслимые литературные премии за трилогию, действие которой разворачивалось на калифорнийском фронтире [46] и в которой не было ни одного знака препинания. Она честно попыталась прочитать один том, но так и не осилила его, и ей доставило внутреннее удовольствие узнать, что автор оказался именно таким надутым и надменным, каким она его себе представляла. Кэрри совершенно не чувствовала вины за то, что испытывала отвращение к его произведению.

Речь Хаскел произнес с большим воодушевлением – как обычно и произносятся подобные речи, – о чем Кэрри сказала ему, прежде чем поблагодарить за благотворительный вклад, особенно за ту его часть, которую передадут Социальным службам города. Автор, стоявший рядом с ним, смотрел на Кэрри с самодовольной улыбкой, но она, так же как и сам Хаскел, не обратила на него никакого внимания. Более того, они явно почувствовали влечение друг к другу, и сухое и сдержанное «спасибо» женщины постепенно переросло в заинтересованный диалог. Писателю все это быстро надоело, и он куда-то исчез, а Хаскел завел серьезный разговор о необходимости изменения в Америке системы адресной помощи самым бедным. Кэрри была вынуждена признать, что это произвело на нее впечатление. Сама она все дни проводила на передней линии борьбы, у нее не было возможности посмотреть на проблему глобально, и она была рада, что встретила собеседника, у которого такая возможность есть и который оценивает ее так же, как и она. Это позволило ей с бо́льшим оптимизмом и надеждой смотреть в будущее.

К ним подошли другие участники мероприятия, видимо более важные, и внимание Хаскела постепенно переключилось на них, так что, постояв для приличия еще несколько минут, Кэрри извинилась и отошла. Разжившись в баре диетической «Кокой», она на какое-то время ввязалась в тоскливую беседу с двумя местными активистами, но ей удалось пробраться к лифту, и она благополучно исчезла.

Хотя большинство VIP-персон все еще были наверху, почти все зрители уже расходились, так что, как она и боялась, выбираться с подземной парковки ей пришлось не менее часа. Ехать домой не хотелось – кроме того, завтра суббота и она могла спокойно выспаться, – и Кэрри поехала по артистическому району, решив заглянуть в художественные галереи.

Заглянуть в галереи?

Кого она пытается обмануть? Она вовсе не была завсегдатаем галерей. Более того, после расставания с Мэттом она не появлялась в этой части города. Так что мысль зайти в галерею пришла Кэрри в голову, когда она прочитала в альтернативной газете, что в одном из новых модных мест выставлена инсталляция Мэтта. Хочется ли ей увидеть инсталляцию? Нет.

Хочется ли ей увидеть Мэтта?

Может быть.

Она ощущала себя жалким существом.

Если б не это дурацкое благотворительное мероприятие, такая идея вообще никогда не пришла бы Кэрри в голову. И сейчас она спокойно лежала бы в постели, читала и изредка бросала бы взгляд на экран телевизора. Но она оказалась в этом районе недалеко от галереи, и возможность увидеть Мэтта полностью захватила ее. Кэрри было стыдно и неловко, но сопротивляться этому желанию она была не в силах. Ирония ситуации заключалась в том, что их отношения вовсе нельзя было назвать волшебными. И продолжались они не так уж долго. Но это были ее самые последние близкие отношения с мужчиной, и с эмоциональной точки зрения они были для нее важны, хотя, может быть, этого и не заслуживали.

Кэрри повезло, и она подъехала к углу Гири [47] как раз в тот момент, когда небесно-голубой «Мерседес» отъехал с парковки перед галереей Ландау. Кэрри тут же приткнула свою старую «Селику» на освободившееся место. Она выключила двигатель и стала искать в сумке четвертак [48], чтобы опустить в паркомат. У нее оказалось довольно много банкнот достоинством в один доллар, три дайма [49], четыре пенни и один никель [50], но ни одного четвертака. И когда это паркоматы перестали принимать другие монеты? Что за идиот решил, что они должны принимать монеты только одного достоинства?

Наконец четвертак нашелся под ковриком пассажирского места. Кэрри выбралась из машины и опустила монету в автомат. Теперь в ее распоряжении пятнадцать минут, но этого должно хватить. В конце концов, она же не собирается задерживаться там. Она быстренько посмотрит и пойдет дальше.

Да и деньги она всегда сможет разменять, если понадобится.

Галерея «Лоу Фай», в которой выставлялась инсталляция Мэтта, находилась в квартале от галереи Ландау, так что Кэрри двинулась по забитому пешеходами тротуару, и с каждым шагом комок в животе сжимался все сильнее и сильнее. Она знала, что ей следует развернуться и идти домой, но не могла ничего поделать. Женщина стала замедлять шаг и внимательно разглядывать окна и витрины всех галерей и магазинов по дороге и в конце квартала практически остановилась.

Посмотрела на витрину бутика, в котором выставлялись произведения примитивного искусства стран Центральной Америки, и притворилась, что рассматривает скульптуры, сделанные из деталей старых автомобилей.

И в этот момент она увидела в витрине плакат с фотографией…

Хуана.

Нет, это не он, мгновенно поняла Кэрри. Это не Хуан. И не мальчик-носорог. Лицо ребенка, изображенного на фото, было обезображено тем же физическим недостатком, что и лица первых двух, только в этом случае лицо малыша напоминало морду опоссума. Естественно, что фотография могла быть сфальсифицирована художником, который попытался объединить два образа, чтобы заявить о… ну, о чем-нибудь да заявить. Но на фото был настоящий ребенок. Искусство фотографа заключалось в освещении и композиции, а не в технических трюках.

Кэрри рассматривала покрытое щетиной лицо с выступающей мордой. Может быть, в городе эпидемия родовых дефектов, связанная с выбросами каких-то химических веществ или другими техногенными факторами?

Прекрати, сказала себе она. Ты пытаешься найти рациональное и логическое объяснение происходящему с того самого момента, как тебя допрашивали в квартире Холли, хотя прекрасно знаешь, что ужасы, которые ты видела, ничего общего с рациональностью не имеют. Здесь было что-то другое, что-то, что полностью выходило за рамки логики. Девушка ощущала себя Биллом Пуллманом из фильма «Змей и радуга» [51], который вдруг обнаружил, что за политической неразберихой на Гаити скрывается гораздо более древнее зло, связанное с колдовством и обрядами вуду.

Зло?

Немного мелодраматично, не так ли?

Кэрри подумала о голове мальчика-носорога, стоящей на комоде в крохотной спальне.

А может быть, и нет.

Девушка вошла в галерею, чтобы посмотреть, нет ли там других фотографий ребенка, а может быть, и застать фотографа, с которым (или с которой) она могла бы поговорить о фото в витрине. Но, естественно, в галерее не было никого, кроме щеголеватого неприятного молодого клерка. А вот другие фото в помещении были, и Кэрри внимательно изучила их все до одного. На большинстве из них были дети или с коробкой для ланча в руках, или на качелях, или на велосипеде, и все это являло собой душераздирающий контраст с шаржированным физическим уродством и повседневными реалиями детства. Самым неприятным было фото ребенка и его матери, привлекательной женщины-азиатки, молодой, с претензией на стильность – двухцветными волосами, серьгами в носу и в губе, множеством татуировок – и выражением печального смирения на лице, которое делало ее значительно старше, чем она была на самом деле.

Клерк высокомерно отказался отвечать на вопросы Кэрри, но на столе в галерее лежали копии обзора выставки из одной из альтернативных газет и размноженная биография фотографа Джона Миза. Кэрри взяла и то и другое, собираясь все внимательно прочитать дома, а потом, если удастся, связаться с фотографом и попытаться выяснить побольше о мальчике на фотографиях. Она вышла из помещения и, лишь оказавшись на прохладном вечернем воздухе, поняла, насколько разнервничалась в галерее. По тротуару все так же шли многочисленные прохожие, было людно, но ей казалось, что здесь более свободно и спокойно, чем в пустом помещении выставки.

Желание увидеть Мэтта или его работу у Кэрри пропало, и она отправилась к своей машине, где выяснилось, что время парковки истекло. Неужели ее так долго не было? Ее это удивило. К счастью, штраф ей выписать не успели, и она, быстро сев в машину, влилась в транспортный поток. Сзади ей кто-то посигналил, но она не обратила внимания на придурка и, сделав несколько поворотов, вернулась на дорогу, по которой приехала к галерее.

По дороге домой Кэрри слегка успокоилась и пожалела, что так и не зашла в галерею Мэтта. Ей было одиноко, и компания в этот вечер совсем не помешала бы. Хотя он, конечно, с ней никуда не поехал бы. Для Мэтта их история была уже в прошлом, а он двигался только вперед. И, хорошо его зная, Кэрри была уверена, что он вел бы себя грубо и язвительно. Мэтт всегда отлично знал, куда нажать, чтобы сделать побольнее, и он делал бы это с большим удовольствием. Так что теперь, обдумав все еще раз, Кэрри решила, что все закончилось как нельзя лучше. Слава богу, что они не сошлись снова.

Да и уделить должное внимание ему и его произведению ей все равно бы не удалось. Перед глазами неотступно стояли образы из галереи.

И образ Хуана.

И мальчика-носорога.

Мальчик-носорог. Кэрри хотелось бы узнать его настоящее имя. Ей было больно называть его прозвищем, которое придумали для него таблоиды, – оно застревало у нее как ком в горле.

День получился очень длинным. Оказавшись дома, Кэрри устало бросила сумочку на кофейный столик в гостиной, попила воды на кухне, а потом дотащилась до ванной, где сняла неудобное платье и стерла с лица косметику. Забравшись в постель, стала мастурбировать, думая о Мэтте. Сделав это быстро и тихо, она натянула пижамные штаны, повернулась на бок и тут же заснула.

## Глава 10

После окончания благотворительного мероприятия Хаскел попросил шофера отвезти его домой. Пока лимузин ехал по улицам города и пересекал залив по мосту, мужчина смотрел в окно. Через затемненное стекло были видны только огни небоскребов. На приеме после мероприятия четыре или пять женщин были готовы уехать с ним – и, видит бог, Сьюзан не обратила бы на это никакого внимания, – но он чувствовал себя усталым и сон был нужен ему больше, чем секс.

Его домом, когда он жил в Калифорнии, была впечатляющая конструкция из стекла и стали, возвышавшаяся над гаванью и окнами выходившая на залив. Это был его самый новый и самый любимый дом. Создал это жилище друг Хаскела Фрэнк Джери, который сделал его первый приблизительный набросок на почтовом конверте. Сейчас этот конверт висел в рамке у него в офисе, а фотографии дома присутствовали во всех архитектурных журналах и даже в специальных репортажах общественного телевещания.

Хаскел гордился этим домом, как гордился всеми своими домами, но к этому испытывал более нежные чувства. Здесь ему было удобно. И дом прекрасно отвечал всем требованиям его семейства.

Хотя его содержание влетало в копеечку.

Лимузин остановился в самом начале круговой подъездной аллеи, и Хаскел вышел из машины, предупредив водителя, что завтра ждет его на этом же месте в шесть часов утра – ему предстоял трудный день. Он проследил, как машина скрылась в гараже, а потом повернулся к дому и заливу, раскинувшемуся за ним. По ту сторону водного пространства в дымке приглушенно мерцали огни Сан-Франциско, и вся картина выглядела почти живописно.

Соседний с домом участок был темен и пуст, но с того места, где стоял Хаскел, этого не было видно. Пару недель назад он заметил, что свет, горевший в аллеях к западу от его участка, исчез. Ходили слухи, что усадьбу выставили на продажу – актер, который ее купил, не мог выплачивать кредит и пытался избавиться от покупки до того, как станет известно о его печальном финансовом положении.

Все-таки слава – понятие очень эфемерное. Хаскел вспомнил, как несколько лет назад, услышав по радио сообщение о смерти фокусника Дага Хеннинга, сказал об этом в разговоре со своей молодой секретаршей и упомянул, что видел его выступления в конце семидесятых.

– А кто это? – спросила секретарша. – Никогда о нем не слышала.

Хаскел был в шоке, но после этого у них с секретаршей появилось некоторое подобие игры – когда умирал кто-нибудь из знаменитостей, он говорил ей об этом, чтобы проверить ее реакцию. Луи Най? Нет. Энтони Ньюли? Нет. Стив Аллен? Нет. Годфри Кеймбридж? Нет. Ларри Ховис? Нет. Сэппи Уайт, Нипси Рассел, Уильям Конрад, Чарльз Нельсон Рили? [52] Нет, нет, нет и еще раз нет.

И тогда Хаскел понял, что большинство людей, которых он в детстве видел по телевизору, позже исчезли с культурного горизонта.

Это открытие его обескуражило, хотя он извлек из него неплохой урок. В калифорнийском обществе, зацикленном на знаменитостях, мирской славе придавалось гораздо большее значение, чем она того заслуживала.

Да, слава мимолетна.

А деньги остаются.

Деньги и памятники.

Вот, например, этот дом.

Хаскел с восхищением посмотрел на здание. А ведь оно возникло в результате невероятного стечения обстоятельств. А что, если б он не захотел иметь дом на берегу залива? Если б он не знал Фрэнка Джери, если б он, черт побери, заговорил о доме в другой день – все это величественное строение могло бы так никогда и не появиться. По крайней мере, не в той форме, в которой оно существовало сейчас.

Хаскел перевел взгляд на участок. Этот чертов парк весь зарос. В этом году он поменял уже четвертую компанию по ландшафтному проектированию, и, кажется, придется искать новую.

Он лично объяснил Гарри Мартинесу, хозяину фирмы, каким он хотел бы видеть парк, и ему показалось, что Мартинес его понял. Либо он плохо объяснил это своим сотрудникам, либо те никуда не годились – теперь это уже не важно, – но территория вокруг дома выглядела как один из кругов ада, и Хаскел решил, что завтра вызовет Мартинеса на ковер и скажет ему, чтобы тот или выполнил свою работу, или убирался к чертовой матери.

А может быть, и уволит его без всяких разговоров.

Все будет зависеть от того, как он будет чувствовать себя завтра утром.

Медленно пройдя по выложенной булыжником дорожке, Хаскел поднялся на крыльцо по мраморным ступенькам. Сначала он решил нажать кнопку звонка и сообщить всем о своем приезде, но было уже поздно, а Сьюзан, даже в лучшие дни, не соизволяла выходить и приветствовать его.

Хаскел набрал шифр на замке и открыл входную дверь.

Как и всегда, его почта аккуратной стопкой лежала на столике, который повторял все изгибы изогнутой стены. То ли сама Сьюзан, то ли ее помощница распечатали список телефонных звонков за истекший день и положили его рядом с почтой, прижав геометрической формы прозрачным пластиком. Так же как он делал это каждый вечер, Хаскел взял в руки список и просмотрел его. Неожиданно ему пришло в голову, что в течение дня он гораздо больше общается с чужими людьми, чем с членами собственной семьи.

Прихожая была пустой и холодной, приглушенный свет воспринимался скорее как стерильно-больничный, а не домашний, и Хаскел подумал, что, может быть, ему все-таки надо было привезти с собой кого-нибудь на ночь. Правда, ни одна из этих затянутых в Гуччи телок, которые вешались на него на приеме, ему не понравилась, но тут ему вспомнилась молодая сотрудница Социальной службы Сан-Франциско, которая благодарила его за благотворительный взнос и которая показалась ему настолько хорошенькой, что он ни за что не выгнал бы ее из кровати, даже если б она хрустела в ней крекерами. Хаскел не запомнил ее имени, но выяснить это будет несложно, если он захочет.

Правда, к утру настроение у него может измениться.

А вот ночь ему предстояла долгая, и от одного этого настроение у Хаскела тут же испортилось.

Правда, у него всегда есть Сьюзан…

Появившаяся на лице улыбка была ни горькой, ни восхищенной – скорее это было сочетание того и другого.

Хаскел слишком устал, чтобы отнести почту в кабинет, поэтому он оставил все как есть и прошел через прихожую и мимо пустующего гостевого крыла в главный коридор, где расстегнул смокинг и двинулся дальше.

В доме была не то чтобы мертвая тишина. Из «тихой комнаты» доносились завывания, и хотя они были едва слышны, но все же различимы, несмотря на звукоизоляцию. Акустика в этом здании просто потрясающая. Хаскел стал что-то негромко напевать себе под нос, чтобы не слышать стенаний, но с приближением к комнате они становились все отчетливее и все более напоминали рычание дикого животного. На фоне отсутствия каких-либо других звуков не замечать их было уже невозможно.

Подойдя к белой двери «тихой комнаты», Хаскел открыл смотровое окошко.

– Заткнись! – проорал он.

Его… сын, если так можно было назвать существо, метавшееся по пустому помещению, уставился на него с мрачной яростью. Как всегда, одежда на нем была порвана в клочья. Он то ли тер обо что-то свой впечатляющих размеров член, то ли тыкал им во что-то шершавое, так что теперь тот был темно-красным и сильно кровоточил, но, несмотря на все эти упражнения, стоял как кол, что вызвало у Хаскела отвращение. Помещение представляло собой помойку: сломанная мебель лежала кучей в центре, стены покрывали примитивные рисунки, нарисованные кровью и экскрементами. Хаскел вспомнил, как однажды, давным-давно, его сыну разрешили поиграть с другим мальчиком, сыном экономки. Тогда дело закончилось гораздо большей кровью, и понадобились деньги и помощь друзей со знакомствами в Службе иммиграции и натурализации, чтобы замять дело.

Существо, находившееся в комнате, завизжало и бросилось на дверь.

– Заткнись! – еще раз крикнул Хаскел и, захлопнув смотровое окошко, крепко его запер.

С минуту он неподвижно стоял, глядя на белую дверь. Какая-то часть его почти понимала поведение мальчика и даже завидовала ему. Это сбивало его с толку, так как сам он не раз чувствовал себя стесненным правилами поведения и этикета – этими незыблемыми традициями общества. Бывали моменты, когда он жаждал освободиться от всего этого и дать наконец выход своим самым диким желаниям, и будь прокляты все возможные последствия.

Естественно, что сделать этого он не мог.

Хаскел пошел в конец коридора к комнате Сьюзан, но оказалось, что дверь в комнату не только закрыта, но и заперта. Он постучал в светлую деревянную дверь сначала вежливо, а потом более энергично, но никто не ответил. Хаскел ударил в дверь ногой и выкрикнул имя жены, но ответом ему была тишина.

Все-таки надо было привезти кого-нибудь на ночь.

– Завтра я трахну тебя в задницу! – крикнул он. – И только попробуй сказать, что тебе это не нравится.

Хаскел влетел в свою комнату, захлопнул дверь, содрал с себя одежду и, обнаженный, забрался в кровать. Там он лежал, глядя в темноте в потолок, злясь и пытаясь понять, почему одним людям хватает сил и мужества действовать согласно своим желаниям, а другим – нет. Интересно, размышлял он, а что, если убить жену и положить конец мучениям сына?

И решил, что это, должно быть, здорово.

## Глава 11

1845 год

Обоз распался в районе Большого Соленого озера. И это они еще долго продержались вместе, считал Маршалл. Во время путешествия им многое пришлось пережить, еще больше увидеть, и довольно долго все путешественники были разбиты на два лагеря – тех, у кого земли, по которым они шли, вызывали страх и они находили библейские предупреждения в любой кочке на своем пути, и тех, кто, как и сам Маршалл, понимал, что большие территории на западе – это совершенно неизведанные земли, где можно наткнуться на то, что ни они сами, ни один из живущих на этой земле не видел.

Маршалл подумал, что они похожи на англичан, впервые ступивших на землю Африки, которые увидели львов, жирафов, слонов и других огромных, но примитивных животных.

Хотя по сравнению с тем, с чем они столкнулись во время путешествия, путешествие в Африку выглядело прогулкой до дома любимой бабушки.

После того как он присоединился к обозу, попав в переделку с хижиной…

с мешком с костями

…сам Маршалл и остальные путешественники провели два благословенных дня, наслаждаясь водой, тенью и многочисленной дичью, которая населяла лес, начинавшийся сразу за равниной. Он всем рассказал о том, что с ним приключилось. По крайней мере, какую-то часть… но не стал говорить о схлопывании времени, о странном мгновенном переходе ночи в утро. И ни словом не обмолвился о появившейся у него убежденности, что в Калифорнии их ждут несметные богатства. Эти знания он сохранил в тайне. А вот обо всем другом, касавшемся хижины «без окон и без дверей» и мешка с костями в углу, он с удовольствием рассказал. Некоторые ему не поверили, а большинство из тех, кто поверил, пытались как-то объяснить то, что с ним произошло, говоря, что все это выглядит настолько невероятно и загадочно, что должно иметь естественные и логичные причины.

А потом они наткнулись на кладбище.

Таких кладбищ никто из них никогда не видел – хотя бы потому, что могилы были огромные и легко могли вместить великана. Почему они решили, что это кладбище, хотя надгробий там не было, а сами могилы из-за воздействия природных явлений потеряли форму? Да потому, что одна из могил оказалась открытой. Перед ними лежала огромная яма, которая походила на заготовку для фундамента – вроде как вырыли, но здание так и не построили. От нее вели следы, отпечатавшиеся в глинистой почве. Чудовищные следы, которые не только были в четыре раза больше следов обычного человека, но и не походили ни на них, ни на следы известных Маршаллу животных.

Они быстренько покинули это место, но вопросы остались – вопросы, которые некоторые из них задавали на привалах у костра, когда дети и женщины ложились спать: откуда появились эти великаны, ведь в округе не видно городов, да и рядом с кладбищем нет ничего, что напоминало бы остатки разбитого лагеря? И куда они делись? И почему один из них воскрес и выбрался из могилы?

– В то время были на земле исполины [53], – заметил Морган Джеймс, цитируя Библию, как будто это все объясняло.

Естественно, ничего это не объясняло, и они изо всех сил погоняли своих животных, стараясь как можно быстрее и как можно дальше отойти от этого кладбища.

Потом переселенцы оказались в Саду черепов. Это Маршалл так назвал это место и старался не произносить это название слишком громко. Сад этот они нашли вскоре после того, как прошли мимо сожженной индейской деревни.

– Это деревня чокто [54], – глубокомысленно сообщил Юрайя Колдвелл, но никто из них не знал, так это или нет. Зато они видели, что деревню практически стерли с лица земли – все постройки в ней были разрушены и даже поля вокруг нее выжжены.

А за деревней, пройдя мимо дубов, они натолкнулись на черепа.

День был мрачным и холодным, но даже если б было жарко, светило солнце, а в синем небе не виднелось ни облачка, то вид этих черепов все равно вызвал бы у Маршалла озноб.

Все черепа – сотни черепов – никак не могли принадлежать жителям одной сожженной деревни. Они были собраны в различные композиции на огороженном низким забором участке, по размеру напоминавшем фермерский огород. Не все – Маршалл сразу это заметил – были человеческими. Имелись и черепа животных, но были и еще чьи-то… непонятно чьи. Огромный череп, по размеру похожий на слоновий, служил подставкой для шести детских черепов, расположенных по кругу. Глазницы на этом черепе были узкие, а клыки – длиннее, чем пальцы у Маршалла. Под ним скрывался череп без ротового отверстия и с одной большой глазницей.

Все черепа были разложены так, что образовывали формы, напоминавшие ему цветы и растения. Именно поэтому Джеймсу и пришло в голову слово «сад», но было понятно, что черепа не выросли здесь сами по себе, а их отделили от скелета и принесли сюда, после чего сложили из них эти неестественные фигуры.

Но кто это сделал?

Или что это сделало?

И опять они быстро пошли прочь от этого места, но уже никто теперь не рассуждал о логических причинах или естественных объяснениях. Маршалл, а с ним еще несколько человек, включая Юрайю, готовы были признать, что в мире есть неведомые им вещи, что на этой новой земле они сталкиваются с явлениями, о которых ни один цивилизованный человек еще не слышал. А вот для религиозных фанатиков из их обоза это было доказательством того, что Господь вмешивается в их путешествие, являет им свои чудеса и карает эту грешную землю. Они без конца говорили об этом и старались склонить всех на свою сторону.

Это продолжалось до тех пор, пока Альф Томас не воздел руки к небу и не завопил: «Боже, если ты существуешь, пусть эти идиоты онемеют, чтобы я больше не слышал их голосов. Сделай… это… НЕМЕДЛЕННО!»

Когда ничего не произошло, Альф повернулся к Эмили Смит и ее группе фанатиков:

– Вот видите, или Он умер, или Его вообще не существует! Так что заткнитесь к чертовой матери!

Но они и не подумали заткнуться.

Маршалл старался держаться от всего этого подальше, как вел себя с самого начала путешествия. Подобно всем, он испытывал голод, усталость, разочарование и страх, но его поддерживали мысли о богатствах, ждавших его в Калифорнии, о золоте, которое лежит там прямо на земле и его можно собирать. Эта уверенность появилась у него после той, сократившейся до мгновения, ночи в хижине. Он навсегда запомнил цветы, которые увидел утром, и целую радугу соцветий, покрывавших всю равнину, насколько хватало глаз. Джеймс был уверен, что, несмотря на все предстоящие трудности, до Калифорнии он точно доберется.

С ними произошел еще один странный случай, настолько странный, что даже теперь Маршалл не знал, что об этом думать. Они ехали уже больше недели, ничего подозрительного вокруг не было, и в обозе наступило наконец какое-то равновесие, все расслабились, а разногласия, которые разводили их в разные стороны, вдруг исчезли. Они перевалили через Скалистые горы, и это историческое событие подняло всем настроение, сблизило их всех, и они стали терпимее относиться к тому, что их разделяло.

А потом переселенцы въехали в Темный лес.

Накануне они уже рассматривали эту местность с вершины пологого горного перевала. Оттуда она выглядела выжженной и покрытой шрамами, с проступающей повсюду коричневой землей, в то время как вокруг земля была зеленой и плодородной. Но, приблизившись к этой местности, они увидели дикий разросшийся лес и почву, гораздо более плодородную, чем все ранее виденное. Кусты, покрытые мелкими разноцветными цветами, напоминали фигуры животных и людей, а у травы с золотистыми стеблями, которая отказывалась склоняться под напором ветра, гулявшего здесь практически постоянно, были острые как бритва листья. Большинство деревьев выглядели выше, чем это можно было себе представить, а их листья и ветви тянулись к небу, полностью его закрывая, отчего внизу царил вечный сумрак. Встречались и тонкие невысокие деревья, которые стали такими, несомненно, из-за недостатка света.

Измученный обоз медленно двигался через лес, не сходя с тропы, которая, казалось, была специально создана для удобства путешественников, хотя Маршалл и готов был поклясться, что за несколько минут до их появления ее не было и в помине. Стояла тишина, даже самые разговорчивые молчали. Дети замолкли, скот не издавал никаких звуков; все как будто чувствовали: что-то не так. В какой-то момент Маршаллу показалось, что он заметил в листве какое-то движение – черная коренастая фигура перебегала от куста к кусту, стараясь уйти от обоза подальше. Фигура навечно отпечаталась в памяти Маршалла потому, что он был уверен, что где-то видел ее раньше.

Больше всего им досаждали шепот, свистящие звуки, которые доносились непонятно откуда и отовсюду. Маршалл не мог определить их источник, но ему казалось, что кто-то с ним говорит.

По счастью, лес оказался небольшим, всего одна лига [55] в длину, и, пройдя сквозь него, они вновь увидели привычный пейзаж с обычными растениями и знакомыми деревьями – под ярким солнцем, светившим в голубом небе. Все опять встало на свои места.

И вот тогда кто-то заметил, что Эмили Смит и ее семья исчезли.

Юрайя остановил обоз и быстро проехал его из конца в конец. Он считал повозки и искал Эмили и ее мужа. Они действительно пропали. Не выехали из леса. Никто не мог понять, как это стало возможно. Их повозка была в обозе не первой и не последней, она находилась в самой середине, но ни Тайлеры, которые ехали перед ней, ни Джед Клейтон, двигавшийся за ними, ничего не заметили.

Они все, как один, повернулись и посмотрели на странные деревья, стоявшие стеной, которая отмечала границу этого заколдованного места, но никто из них не произнес ни слова. Маршалл увидел, что желающих вернуться в лес и поискать Смитов нет. Однако это надо было сделать, и, несмотря на то что Маршалл люто ненавидел эту женщину, он вместе с несколькими другими мужчинами вызвался пойти на поиски. Юрайя пошел с ними.

Лес показался им не таким темным и зловещим, как раньше. Шума уже не было, и в листве ничего не мерещилось. Не видно было, к сожалению, и Эмили Смит с мужем. Мужчины двинулись по лесу тем же путем, что и раньше, потом поискали по другим направлениям, но все безрезультатно. Смиты, их фургон, лошади и корова бесследно исчезли.

Казалось, они обыскали каждый квадратный фут земли, и спустя семь часов восемь человек показались на западной опушке странного леса и вернулись к обозу. Никто из них не знал, что делать дальше. Все чувствовали себя виноватыми, потому что бросили Смитов в беде, но они сделали все, что было в их силах, и никто не хотел оставаться около леса в преддверии наступавшей ночи. Однако решение должен был принять Юрайя, и он сказал, что им надо поторапливаться. У Эмили и ее мужа достаточно еды и запасов, так что они всегда смогут догнать обоз.

Если они еще живы.

– Господь о них позаботится, – объявил Морган Джеймс. – Он им поможет.

Никто ничего не сказал в ответ.

Солнце уже клонилось к закату, и к тому моменту, когда наступила ночь, Темный лес скрылся из глаз, но переселенцы не остановились и не стали разбивать лагерь до захода солнца, как делали это обычно. Так что на привал они остановились только около полуночи, когда луна была уже высоко в небе.

Именно Маршалл и Джордж окрестили местность Темным лесом; название прижилось, и даже группа религиозных фанатиков его приняла. Но оказалось, что это последний вопрос, по которому не возникало разногласий, – теперь они отдалялись друг от друга все больше и становились все более нетерпимы друг к другу. Тайлер Хэмилтон дошел до того, что в исчезновении Смитов обвинил «безбожников». Обычные разговоры сменились злобными стычками, и, хотя никто пока не хватался за ружья и ножи, драки возникали, так что Маршалл решил, что настоящее насилие – это всего лишь вопрос времени.

Вот они и расстались у Мормонской тропы [56] и слились с другим обозом, который шел впереди них. Религиозная фракция направилась по Калифорнийскому тракту на запад, моля Бога защитить их от зимы, хотя их и предупредили, что перевал Доннер непроходим. Остальная часть обоза направилась по Орегонской тропе на северо-восток, предварительно проведя несколько дней в форте Холл, чтобы отдохнуть.

Маршаллу показалось, что с плеч у него свалился огромный груз, и все они почувствовали, что им стало гораздо легче, ибо присутствие и разговоры Моргана Джеймса и других фанатиков достаточно сильно их угнетали.

До Орегона они добрались как раз перед сменой времен года, так что перезимовал Джеймс там, не брезгуя никакой работой и деля однокомнатную хижину с Джорджем Джонсоном и постоянно меняющейся толпой тяжело пьющих, но не слишком упорно работающих мужчин, которые убивали время в ожидании окончания холодов.

Весной Маршалл направился на юг уже один. Ему нравилось путешествовать в компании, и он высоко ценил безопасность, которую обеспечивал такой способ передвижения в случае встречи с индейцами, но одиночество давало ему ощущение почти полного счастья. Ему не нужно было подстраиваться под всех и каждого, не надо было следить за тем, что он говорил, дабы ненароком не обидеть чужого человека. Он мог быть самим собой и ехать, куда ему заблагорассудится, ни у кого не спрашивая согласия.

Маршалл сохранил своих лошадей, и за зиму ему удалось кое-что заработать, так что, вкупе с тем, что у него уже было, это увеличивало степень его свободы. Плана у него не было, но Джеймс собирался добраться до Сакраменто или до Сан-Франциско, а там поговорить с людьми и попытаться лучше понять эту землю, прежде чем решить, куда держать путь. Джордж дал ему грубую карту, скопированную с карты друга, который, в свою очередь, скопировал ее с каких-то записей, где были указаны только направления. Маршалл не имел ни малейшего представления, насколько точна карта, но ничего лучшего у него не было. По его мнению, это было ничуть не хуже, чем просто следовать за солнцем – а в этом изначально заключался его план, – и он переходил вброд ручьи, пересекал долины и пустоши, пока не оказался в местности, которая с ним… заговорила.

Джеймс не мог по-другому охарактеризовать происшедшее – и тот факт, что эти труднопроходимые холмы заставили его вспомнить о глиняной хижине и бескрайней равнине, покрытой цветами, хотя окружающая местность ничем не походила на ту. Он понял, что достиг цели своего путешествия.

Но кто же привел его сюда? Господь Бог? В это Маршалл не верил. Правда, теперь он понимал, что на свете существуют силы и сущности, которые находятся за пределами его понимания. Но доказательств того, что эти силы создали человечество – как об этом написано в Библии – или что человечество их хоть сколько-нибудь заботит, не было. Ничто не говорило и о том, что эти сущности добродетельны. Джеймс знал только, что злу сверхъестественных сил может противостоять только мораль смертного человека.

Верхом на кобыле, ведя за собой остальных лошадей и вьючного мула, Маршалл медленно двигался по неглубоким каньонам предгорий. Влага от таявшего снега и дожди обеспечили буйный рост сочной зелени – между выходами скальных пород и стволами редких деревьев росли огромные кусты с красными ветками, какие ему еще не доводилось видеть в жизни. Эта плодоносная земля настолько отвечала его мечтам о Калифорнии, что Джеймсу с трудом верилось, что все это он видит в реальности. Казалось, что он попал в рай на земле, и Маршалл даже снял шляпу и улыбнулся теплому солнцу, благодарный Богу за то, что он живет.

На следующий день ранним утром Джеймс въехал в дубовую рощу, настолько прекрасную, что она выглядела как нарисованная. Двигался он достаточно быстро, чувствуя себя счастливым и полным сил. Маршалл верил, что эти места и есть цель его путешествия, что здесь ему суждено осесть навсегда, поэтому не стал доставать из седельной сумки сомнительную карту Джорджа и двигался, повинуясь своему инстинкту.

Он остановился у небольшого ручейка, чтобы напоить лошадей, и вдруг заметил движение среди листьев. Быстро, но бесшумно Маршалл снял винтовку с плеча. Вяленое мясо лося, которое он захватил еще в Орегоне, кончилось неделю назад, и помимо кролика, пойманного двумя днями ранее, и крохотной форели, которую он вытащил из ручья чуть выше по течению, мяса у него не было. Питался Джеймс исключительно ягодами и галетами, которые запивал крепким спиртным, так что мысль о том, что, может быть, ему удастся подстрелить оленя, а может быть, и завалить кабана, вызвала у него сильное слюноотделение, заставив желудок непроизвольно сжаться.

Медленно и осторожно, стараясь не наступить на сухую ветку и на сухие листья, чтобы не спугнуть животное, Маршалл двигался вперед. Впереди на прогалине что-то определенно двигалось – и если он не ошибался, не в одиночку; ему хорошо были слышны приглушенные звуки, которые издавали существа.

Вот только…

Вот только звуки эти слишком напоминали человеческие голоса.

Нахмурившись, Маршалл стал двигаться быстрее, все еще стараясь не шуметь, и наконец добрался до края прогалины. Пригнувшись ниже стены кустов, осторожно выглянул из-за листьев.

В центре поляны он увидел двух женщин, абсолютно голых, которые стояли на коленях в грязи, подняв задницы, и демонстрировали свои половые органы, как животные в период течки. Он заметил, что та, которая стояла справа, мочилась, и желтоватая струя била прямо в глину.

Что же здесь происходит? Джеймс понимал, что женщины его не заметили, поэтому остался в кустах, чувствуя тошноту и в то же время загипнотизированный этой сценой. Писающая женщина прокричала нечто похожее на стихотворение или рифмованные строки, и волосы у Джеймса на руках и на затылке тут же встали дыбом.

Колдуньи, подумал Маршалл. Он никогда не верил в подобную ерунду, но за последнее время, особенно во время путешествия в обозе, видел столько непостижимого, что не мог полностью исключить такую возможность. Более того, это показалось ему единственным логичным объяснением происходящего. Что-то в поведении женщин напоминало древние ритуалы, и он подумал, что они обращаются к высшей силе, дабы использовать ее невидимую энергию.

Теперь мочилась уже другая женщина, и ее струя била в другом направлении. Первая же женщина опустила лицо в глину и стала тереться о нее щеками – Маршалл с отвращением скривился, догадавшись, почему глина влажная.

– Джек Проворный! – декламировала вторая женщина. – Шустрый Джек! Сунь в меня свой грязный хер!

Джеймс хорошо ее слышал, и ему показалось, что в ее голосе звучит отчаяние, смешанное с решительностью. Она явно кричала для того, чтобы ее услышали, но кто или что, было непонятно. Маршалл невольно оглянулся, чтобы убедиться, что он здесь один.

Так оно и было.

– Их нет! – всхлипнула первая женщина, поднимая голову.

– Они не каждый раз приходят, – успокаивающе сказала другая и вдавилась лицом в грязь, как будто решила завершить ритуал, несмотря ни на что.

– Но я хочу ребенка!

Ребенка? Замешательство превратилось в полное смятение, и Маршалл вышел из кустов, твердо решив выяснить, что же здесь происходит.

– Послушайте! – крикнул он.

Испуганные и запаниковавшие женщины, увидев его, с криками бросились бежать. Грязные и босые, они помчались к противоположной стороне прогалины. И не остановились, чтобы захватить одежду, потому что никакой одежды не было. Голыми они здесь появились и голыми отсюда умчались. Маршаллу показалось, что это их обычный вид. Кожа у них была светлая, и он задумался, не были ли это представительницы каких-то неизвестных аборигенов, которые населяют Калифорнию. Не индейцев, не африканцев, а чего-то совершенно нового.

Но говорили они по-английски.

Никакого объяснения тому, что он видел, Маршалл придумать не мог. Ему не приходило в голову ничего, что имело хотя бы малейший смысл. Он решил было двинуться вслед за женщинами, но, исходя из опыта своих путешествий, подумал, что это может оказаться опасным. Джеймс боялся, что женщины могут его куда-нибудь завести, поэтому быстро вернулся по своим же следам к лошадям и демонстративно отправился в противоположном направлении.

Он не знал, чего ему ожидать, когда уезжал из Миссури и отправлялся в Калифорнию. А того, что с ним происходило в пути, точно не мог предугадать. Однако, добравшись до места, Маршалл почувствовал себя лучше. Его здоровье значительно улучшилось, и даже тяжести пути не сказались на положительных изменениях, произошедших с ним после того, как он покинул пойменные земли и отправился на запад. У него снова появился интерес к жизни, и даже редкие явления, которые он не мог объяснить, его совсем не пугали.

По пути на юг Джеймс перебрался через несколько холмов, пока наконец не наткнулся на хорошо протоптанную тропу, которая должна была куда-то привести его. Он двигался по ней, следуя ее изгибам, пока не увидел признаки присутствия человека. Впереди показалось обнесенное стеной поселение, которое он принял за форт Саттера. Если верить его карте, то до форта был еще целый день пути, но пока карта ошибалась практически во всем, поэтому он не мог представить себе ничего, кроме форта.

На всякий случай он подъехал к нему с осторожностью, не уверенный, как его примут – как друга или как врага?

Жители форта заметили Маршалла с лошадьми за несколько ярдов до ворот, и часовой криком потребовал, чтобы он назвал себя.

– Джеймс Маршалл! – крикнул в ответ путник. – Джеймс Уилсон Маршалл из Миссури.

Его пропустили в ворота, и в форте его тепло приветствовали как мужчины, так и женщины. Спешившись, он стал пожимать протянутые ему руки и говорить любезности, а потом отвел своих животных в стойло рядом с кузницей. Когда Маршалл объяснял мальчишке-конюху, как кормить и ухаживать за его лошадьми, к нему подошел мужчина сурового вида, одетый в черное.

– Вы случаем не плотник? – поинтересовался он.

– Мне приходилось и плотничать, – кивнул Маршалл.

– Нам здесь, в форте, не помешают лишние руки.

– Если вы предлагаете мне работу, – сказал Маршалл, – то я согласен.

– Меня зовут Саттер, – представился мужчина, протягивая Маршаллу руку. – Джон Саттер.

## Глава 12

Эндрю Бледсоу ехал на запад по федеральному шоссе, стараясь не прислушиваться к громкому разговору на заднем сиденье автофургона, который завели специально для него.

– У семьи Макса в машине есть DVD-плеер.

– А у Шелли их вообще два. Один – впереди, для ее матери, а второй – сзади, для нее самой.

– С такими прибамбасами поездка точно не будет скучной.

Разговор в таком же духе продолжался еще несколько миль, но когда дети поняли, что Эндрю не заглотил приманку, Джонни спросил его напрямую:

– Па, а почему у нас нет DVD-плеера в машине?

– Потому.

– Потому что?.. Мы не можем его себе позволить?

Эндрю улыбнулся, но промолчал. Конечно, они могли позволить себе DVD-плеер. Но он считал, что детям вредно иметь дело с электронными гаджетами практически каждый час и сутки напролет. Поэтому он установил правило для их совместных поездок на машине: никаких мобильных телефонов, видеоприставок, компьютерных игр, «айподов», компьютеров – ничего, кроме автомобильного музыкального центра и книг. Каждый раз в начале отпуска дети стонали и жаловались на жизнь – так же, как и Робин, если быть до конца откровенным, – но Эндрю твердо стоял на своем, и где-то после первой сотни миль все смирялись с ситуацией и жили в соответствии с устоявшейся рутиной.

Нынче это самая большая проблема в семьях. Члены семьи слишком мало времени проводят вместе. Даже когда все физически находятся рядом, они занимаются каждый своим делом и эмоционально далеки друг от друга. Эндрю огорчало то, что многие родители не понимали, насколько это важно – проводить как можно больше времени со своими детьми.

В жизни нет ничего более важного, чем время, проведенное вместе с семьей.

Именно поэтому Эндрю так нравились такие путешествия – дети на заднем сиденье, Робин рядом с ним, диск Дэйва Элвина [57] в проигрывателе и свободная дорога впереди… Что может быть лучше? Эндрю нравилась его работа, он любил свой дом, но больше всего на свете любил путешествовать со своей семьей.

Правда, нынешняя поездка была омрачена тем, что его друга по колледжу Билла Филдса накануне убил собственный отец, который убил еще и мачеху Билла, и его сводного брата. А после этого устроил стрельбу в торговом центре и, прежде чем его застрелила полиция, положил восемь человек. Эндрю прочитал об этом в газетах, видел по телевизору, и эти новости просто ошарашили его. Билла он не видел уже много лет – беспечный мажор полностью вошел в бизнес отца, так что они с ним вращались в разных кругах общества, но в прошлом были очень близки – вместе ходили на свидания, в клубы, бары и на концерты. Однажды даже отправились в совместное путешествие на машине из Сент-Пола в Финикс. Это был сумасшедший безостановочный пробег, основным источником энергии во время которого было поглощаемое в неимоверных количествах пиво.

Эндрю чувствовал ностальгию по тем дням и, хотя обожал свою семью и ни за что на свете не отказался бы от своей нынешней жизни, иногда мечтал о том, чтобы обучение в колледже продолжалось немного дольше и чтобы у него было еще несколько семестров совершенно безбашенной свободы, до того как он остепенится.

– Мы легко можем себе это позволить, – произнесла Алиса на заднем сиденье. – Все он врет.

– Да знаю я, – ответил Джонни.

– Нам надо самим скопить денег и купить себе дивидюк.

– Классная мысль!

Но очень скоро дети заспорили о том, какие картины они будут смотреть, а это, в свою очередь, привело к тому, что они стали критиковать «ужасные вкусы» друг друга во всем, что касалось телевидения, кинематографа и всего на свете. К тому моменту, когда они добрались до Уиндома, отпрыски уже не разговаривали друг с другом. Всю дорогу до Омахи они молча сидели на заднем сиденье, читали свои книжки и общались друг с другом только через родителей. Но купание в гостиничном бассейне перед обедом в «Бургер Кинг» вернуло статус-кво, и дети опять превратились в жизнерадостных автопутешественников.

Они ехали в Калифорнию, в те места, где разворачивалась золотая лихорадка. Эндрю решил, что детям это будет интересно и познавательно, а им с Робин доставит удовольствие. Идея пришла ему в голову после того, как он ознакомился с потрепанным путеводителем, который купил на дешевой распродаже в библиотеке. Эндрю смутно помнил, как ездил в подобное путешествие со своими родителями, но, как это случается с большинством поездок такого рода, воспоминания о нем почти стерлись, хотя он смутно помнил, что что-то в той поездке пошло не так. Правда, это можно было сказать о любой поездке с родителями перед тем, как те развелись.

Когда они добрались до Оук-Дро, небольшого городишка, который на ближайшее время должен был стать их домом, то достаточно вымотались и были счастливы получить ключи от коттеджа, где могли распаковать багаж, отдохнуть и приготовить поесть что-нибудь домашнее. На следующую неделю Эндрю заказал несколько экскурсий: тур с гидом по самым важным историческим местам, спуск по горной речке и мастер-класс по намыванию золота. Но у них оставалась еще масса свободного времени, и Эндрю, как и остальные члены семьи, с нетерпением ждал долгих спонтанных прогулок по окрестностям и незапланированных заранее пикников – то есть всего того, что делает семейные каникулы такими запоминающимися.

Их коттедж вполне соответствовал понятию сельского жилья, хотя и был построен не из бревен, но дети были счастливы, когда узнали, что в нем установлено спутниковое телевидение. В коттедже были две спальни, мезонин, гостиная, соединенная с кухней, и ванная комната с ванной на львиных ногах – в общем, он выглядел настоящим домом после всех этих гостиничных комнат-пеналов, где им приходилось останавливаться в последние дни. У них даже появились соседи: шесть коттеджей, расположенных полукругом и выходящих окнами на некое подобие клуба, в котором, как им объяснили при заселении, каждый вечер проходили различные естественно-научные программы. И хотя Джонни и Алиса капризничали и говорили, что хотят посмотреть Симпсонов, после еды они все вместе направились по тропинке в клуб, где посмотрели слайд-шоу, посвященное хищникам Сьерры [58].

Днем казалось, что их коттедж находится где-то в диком поле, вдали от цивилизации, хотя от него до главной улицы городишка был всего лишь один квартал. Но по вечерам огни делового района города были видны сразу же за широкой полосой высаженных сосен. Более того, огни на площадке для гольфа, расположенной по соседству с клубом, освещали им дорогу, когда они шли друг за другом по тропинке, ведущей к клубу. Откуда-то доносились звуки музыки и шум толпы, и Эндрю вспомнил, что, когда они подъезжали, он заметил парк развлечений, разбитый на площадке возле продуктового супермаркета.

Удивительно, но клуб оказался почти полон. Через фойе они прошли в большой многофункциональный зал, заставленный деревянными скамьями, развернутыми в сторону приподнятой сцены и экрана. Как выяснилось, многие из присутствовавших предпочли жить в палатках, а не в коттеджах. В помещении они оказались рядом с семейством во главе с «патриархом», целью которого было показать своим детям к моменту, когда они окончат среднюю школу, все более-менее значительные разработки золота, меди и серебра.

После презентации они в темноте вернулись в свой коттедж, причем часть пути прошли с семьей из Невады. Глава семейства оказался полным идиотом, и Эндрю был рад, когда они распрощались и отправились в разные стороны в свои коттеджи. На следующий день у них был запланирован тур к Американ-ривер [59], лесопилке Саттера и к другим местам, связанным с золотой лихорадкой, поэтому Эндрю велел детям немедленно ложиться спать.

– Но ведь сейчас всего девять часов, – заныл Джонни, – и у нас каникулы.

– Кто рано встает, тому Бог подает, – улыбнулся Эндрю.

– Конечно, ты можешь заставить нас лечь спать, – сказала Алиса, – но ты не можешь заставить нас заснуть. Я не буду спать до полуночи.

– Надеюсь, что тебя не утащат монстры.

– Лучше не пугай меня, – предупредила девочка.

Эндрю закудахтал, как умалишенный.

– Ма!

– Не пугай детей, – вмешалась Робин.

– За это я не буду спать до часа, – заявила Алиса.

Но когда Эндрю через пятнадцать минут заглянул к ней в спальню и к Джонни в мезонин, то дети уже глубоко спали.

* * *

Робин лежала с Эндрю в постели и смотрела в потолок, все еще чувствуя на губах знакомый солоноватый вкус его спермы. Телевизор был включен, но муж спал мертвецким сном, приняв одну из тех вывернутых поз, которые казались ему удобными для сна. Женщина посмотрела на него и дотронулась до его покрытой щетиной щеки. «Как это лето превратилось в целую жизнь?» – подумала она. С Эндрю они встретились, когда оба еще учились в колледже. В то лето – между первым и вторым курсами – Робин работала консультантом в лагере для неимущих детей. Он тоже работал там консультантом, и между ними практически сразу же возникла обоюдная симпатия. Предполагалось, что летний флирт для обоих будет необременителен – так, легкое развлечение перед началом нового учебного года. Но еще до начала августа оба поняли, что это у них серьезно. А ко Дню труда [60] они уже стали неразлучны. Сейчас у них были дети, дом, две машины и общее состояние в четыреста одну тысячу долларов. Милый мальчик, которого она впервые увидела на пирсе, где он обучал детей дайвингу, теперь ее муж, и совсем недавно она наблюдала, как его с помпой принимали в члены «серебряного круга» Клуба Святого Павла.

Время течет.

И в то же время… стоит на месте.

Робин глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. То, что настоящее было настоящим, а будущее уже стояло у порога, не значило, что с прошлым покончено навсегда. Иногда оно существовало в настоящем независимо от того, что человек предпринимал, чтобы забыть о нем.

Она осторожно встала и в задумчивости стала мерить шагами спальню. Надо было давно рассказать Эндрю, что с ней случилось, или настоять, чтобы провести отпуск где-нибудь в другом месте. В том, что они оказались именно здесь, было что-то зловещее. Когда Эндрю впервые предложил поехать в Калифорнию, Робин согласилась и подумала, что вряд ли они окажутся там, где она провела каникулы со своими родителями много-много лет назад. Вероятность была невелика. Потом, когда муж взял потрепанный путеводитель и изучил маршруты, она опять согласилась, потому что была уверена, что они поедут в Колому [61], или Соному [62], или куда-нибудь в другие исторические места, но никак не в этот унылый, находящийся вдалеке от туристических маршрутов Оук-Дро. А уж когда он похвастался ей, что они получили по Интернету отличное предложение на коттедж, отказываться и возражать было поздно. Робин ведь не рассказала ему свою историю, и Эндрю мог бы подумать, что у нее есть секреты.

И оказался бы прав.

Она никогда не рассказывала ему об изнасиловании.

Она никому об этом не рассказывала.

Для нее насильники были настоящими монстрами. Не монстрами в смысле отвратительными людьми, но настоящими монстрами. Естественно, такое было просто невозможно, но у нее в голове все перепуталось, и единственное, что врезалось ей в память, были образы существ из шоу ужасов, покрытые мехом и чешуей, с огромными глазищами навыкате и торчащими в разные стороны зубами. Когда все это произошло, Робин была еще ребенком, ненамного моложе Алисы, так что ее рассудок справился с травмой, превратив все случившееся в сказочные символы. И тем не менее воспоминания были очень яркими и правдоподобными, а морды чудовищ вспоминались настолько четко, будто она смотрела на фотографии.

Робин попыталась отделить настоящие воспоминания от хаоса ее собственных ощущений, но независимо от того, насколько сильно она старалась сделать из случившегося какой-то вариант повествования, подкрепленного фактами, сценарий всегда оставался одним и тем же: уик-энд, ей десять лет, и она принимает участие в учебной практике. Это было еще до Детройта и Миннеаполиса, когда они все жили в Сан-Франциско. Вместе со своими подружками Марией и Холли и еще десятком счастливчиков из их школы она едет в лагерь, расположенный недалеко от Оук-Дро. Вместе с ними едут учителя и несколько родителей, но ее родители то ли слишком заняты, то ли им совсем не интересно ехать с дочерью…

Первая ночь проходит просто прекрасно. А на второй день она, Мария и Холли решают отправиться на прогулку, вместо того чтобы сидеть в лагере и трудиться над каким-то художественным проектом. Теперь Робин не понимала, как им могли такое позволить. Разве во время учебной практики ученики не должны находиться все вместе? И почему с ними не пошел никто из учителей или родителей? Совершенно непонятно.

Правда, во всем произошедшем вообще было мало понятного.

Она помнит, как они втроем поднимаются по крутому склону…

И на них неожиданно выскочили монстры. Они походили на людей – две руки, две ноги, голова и туловище, – но были покрыты шерстью и чешуей, словно какие-то полурыбы-полумедведи. Правда, они не рычали, а шептали, и их лица были похожи на маски из фильмов ужасов. Робин видела зубы вампиров и носы ведьм, налитые кровью глаза и брови Питера Пэна [63], и все вместе это оставляло впечатление чистейшего, неподдельного зла. Руки существ с загнутыми когтями, торчащими из-под шерсти, тянутся к ней и хватают ее за руку.

И в этом месте с Робин всегда происходило одно и то же: воспоминания остаются ясными, но очень путаются. Ей никак не удается выстроить их в какой-то логической последовательности. Она помнит, как росло растение, на глазах превратившись из зернышка в целый куст; как она декламировала детские стишки, как разрисовывала грязью лицо Холли. Она помнит боль от самого проникновения, сложенные вещи, запах цветов, рыдания, смех, горячий ветер, стоящую на четвереньках Марию, вопли, жесткие волосы, скользкую кожу, яму.

А потом, после всего, их развернули в сторону лагеря – и они были одеты и чисты, как будто ничего не произошло и жизнь прекрасна и удивительна.

Они никогда не упоминали о произошедшем. А вскоре после этого происшествия стали отдаляться друг от друга. В то время это не приходило ей в голову, но сейчас Робин понимала, что они просто старались не говорить о самом насилии, а не вообще прекратить общение друг с другом, хотя лучше было бы вместе обсудить все случившееся, а не страдать от ночных кошмаров в одиночестве…

Эндрю пошевелился во сне и перекатился на спину. Робин замерла и тут увидела себя в зеркало. Она выглядела подавленной и измученной, хотя трудно сказать, было ли это результатом ее внутренних разногласий, плохого освещения или позднего времени. Чувствовала она себя ужасно и опять подумала, что, может быть, лучше все рассказать Эндрю.

А хочется ли ей пережить это еще раз? И именно во время отпуска? Ей что, хочется нацепить улыбочку, а потом излагать правду о своей самой страшной душевной травме снова и снова и так до бесконечности? Потому что она знала Эндрю – и знала, что он заставит ее описать все до мельчайших подробностей, заставит вспомнить все самые мимолетные мысли, описать весь эпизод с максимальной точностью, пока наконец не удовлетворится ее рассказом и не решит, что они сильно продвинулись в эмоциональном плане. Эндрю не был мозгоправом, но видел их по телевизору, и это, вкупе с нерушимой верой в свои способности настоящего эмпата [64], который легко разбирается в эмоциональных причинах любого события, наполняло его чувством долга, и он давал всем советы и наставлял на путь истинный.

Робин его искренне любила, но некоторые особенности его индивидуальности, без сомнения, изменила бы.

Так что обнажение души перед Эндрю ничего не даст. Придется переживать все в одиночку.

Робин еще раз взглянула на себя в зеркало. В мире немало женщин – так же, как, впрочем, и мужчин, – которым пришлось пережить испытания гораздо более ужасные. Так что она справится с собой и проведет здесь несколько дней.

Робин пошла в ванную комнату, попила прямо из-под крана, выключила телевизор и легла. Какое-то время она не могла уснуть, а когда заснула, то ей приснилась черная гора, вся изрытая пещерами, в которых похожие на змей монстры с блестящими белыми головками членов высовывались наружу и кричали на нее голосами Марии, Холли и ее собственным.

## Глава 13

– Я так рада, что ты приехал, – сказала Джиллиан. – Просто ума не приложу, что делать…

Брайан вошел в дом матери и быстро обнял сестру. Он смертельно устал. Джиллиан дозвонилась до него в конце длинного и изматывающего рабочего дня, который венчал длинную и не менее изматывающую неделю. Так что из-за пятничного трафика он смог добраться до Бейкерсфилда только к полуночи. Сестра сказала, что это срочно, и Брайан нигде не останавливался, чтобы перекусить, поэтому сейчас не только валился с ног, но и был голодным как волк.

– Ма окончательно сошла с ума. Я уже не знаю, чему верить, а чему нет. Она, кажется, уверена, что отец вернулся и что он… я даже не знаю, как это сказать… преследует ее. Говорит, что видела его много раз, и что он ей угрожает, и что… и что она боится до смерти. – Джиллиан помолчала. – Она получила еще одно письмо.

Брайан дернулся.

– Можно взглянуть на него?

– Мне кажется, сначала тебе надо увидеть мать и сказать ей, что ты приехал.

– Думаешь, она еще не спит? – спросил он, посмотрев на часы.

– Мне кажется, что последние дни она вообще не спит.

Мать сидела на кухне за столом и читала Библию. Выглядела она просто ужасно. На ней была рваная пижама и купальный халат; волосы торчат в разные стороны, лицо припухло, а глаза красные, как у алкоголика после особенно длительного запоя. Брайан был шокирован, но постарался не подать виду. Всего несколько недель назад она находилась в прекрасной форме, как всегда с идеальной стрижкой, а сейчас перед ним предстал совершенно другой человек.

– Привет, ма, – поздоровался Брайан.

Она не обратила на него никакого внимания и продолжала читать.

– Джиллиан сказала, что отец появился снова. – Когда она не ответила, Брайан продолжил: – Не знаешь зачем? Ему что-то нужно от тебя?

Мать молчала, но было видно, что она его слышит. Это было понятно по тому, как задрожали ее пальцы, когда она водила ими по строчкам, которые читала. Мать действительно была сильно напугана.

И это, в свою очередь, сильно испугало Брайана.

Я боюсь этого языка.

Он решил пока отбросить эти мысли. Ему хотелось есть, и по опыту он знал, что на сытый желудок ему думается гораздо лучше. Так что Брайан открыл холодильник, достал пакет апельсинового сока и закрытую фольгой тарелку, как оказалось, с жареным цыпленком.

– А где Дел? – спросил он.

Брайан еще не видел мужа Джиллиан, но прекрасно знал, что сестра не поедет в такую даль одна.

– Спит. Дорога была длинная. – Сестра кивнула в сторону задних комнат.

– И не говори, – согласился Брайан, отрывая цыплячью ножку и медленно вращая головой, чтобы избавиться от напряжения в шее.

– Прости, я не подумала…

– Да ладно, – отмахнулся он и, вцепившись зубами в ножку, налил себе апельсинового сока. – Ма, – обратился он к матери, – а что вообще происходит? Ты почему не в постели?

– Он вернулся домой, – произнесла мать приглушенным голосом. – Я его видела в окно.

– А он…

– Он приходит каждую ночь, – пояснила она. – Я слышу, как он там ходит. Я вижу его. Он ищет меня.

В голосе матери звучала такая жуткая уверенность, что у Брайана по телу пробежали мурашки.

– Как ты думаешь, что ему надо? Ты не пыталась с ним поговорить?

– Нет! – закричала вдруг мать так громко, что Брайан и Джиллиан вздрогнули от неожиданности. Женщина схватила Библию и выбежала из кухни.

– Теперь видишь, почему я тебя позвала? – спросила сестра.

– Покажи мне письмо, – Брайан устало кивнул.

Пока Джиллиан ходила за письмом, он прикончил куриную ножку и быстро осушил стакан с апельсиновым соком. Прежде чем взять письмо в руки, вымыл их и тщательно вытер. Как и раньше, бумага оказалась грязной и измятой, покрытой символами и странными пиктограммами. Но на этот раз среди них встречались и буквы английского алфавита, хорошо знакомые ему гласные и согласные. У Брайана не было никаких доказательств, и он мог полагаться только на свой инстинкт, но ему показалось, что тот, кто написал письмо…

его отец

…отчаянно старался донести до них что-то важное, пытался пробиться сквозь этот чужой язык, которым был вынужден пользоваться, и перейти на английский.

Сев за стол, Брайан стал изучать буквы. Они не были сгруппированы в строчки или по какому-то другому принципу, так что он попробовал все, что пришло ему на ум: он читал их слева направо, справа налево, сверху, снизу, сбоку, – но так и не смог ничего понять.

– А письмо принесли в конверте или так? – поднял он глаза на сестру.

– Ни малейшего представления, – покачала та головой.

Тогда Брайан осторожно отнес письмо в столовую и положил его между страницами журнала «Домоводство», который лежал на самом краю стола, что стоял у входной двери. Так он его не забудет и заберет домой. Когда у матери все наладится, он отвезет письмо доктору Ламаньон, и, может быть, оно поможет ей расшифровать этот непостижимый язык.

– Думаю, утром надо будет позвать отца Чарльза, – заметила Джиллиан. – Мать его уважает. Как знать, может, он способен нам помочь. – Она глубоко вздохнула, и Брайан почувствовал, что сестра с трудом сдерживает слезы. – Я просто не знаю, что еще можно сделать.

– Мы справимся, – сказал он и крепко прижал ее к себе.

– Ты думаешь, что это действительно отец?

Брайан медленно кивнул.

– Частично я на это надеюсь, а частично думаю, что это не так. Ты меня понимаешь? Я хочу сказать, что надеюсь, что он жив и здоров, и, конечно, хочу, чтобы он вернулся. Но… что мы скажем ему после стольких лет? Спасибо за то, что бросил нас? Если он таков, каким его описывает мать, то не думаю, чтобы он был особо разговорчивым.

– Ма есть ма, – отмахнулась от него сестра. – У нее сейчас какой-то упадок сил или что-то в этом роде. Смысла в ее рассказах нет…

– А я ей верю, – прервал ее Брайан.

– А я вот – нет. Ты только взгляни вокруг. Дом превратился черт знает во что, а участок – просто настоящие джунгли. Сорняки фута в два высотой!

– Что ты сказала? – Пульс Брайана забился чаще.

– Я сказала, что дом превратился в…

– Да нет. Что ты сказала про сад?

– Завтра утром сам увидишь. Она, по-моему, уволила садовника и никого не наняла вместо него. Это просто какая-то катастрофа. – Джиллиан в изнеможении вздохнула. – Я просто хочу сказать, что ей нужна помощь. Психиатрическая. Думаю, нам надо поговорить с отцом Чарльзом, хотя, скорее всего, тут он нам помочь не сможет. Но если не сам, то, может быть, посоветует, к кому обратиться…

Брайан продолжал размышлять о разросшемся саде и теории Уилсона, что слишком густая зелень является неотъемлемой частью всей этой головоломки. В какой-то момент эта идея показалась ему совершенно абсурдной, но сейчас, в этом доме, она не казалась такой уж пустой.

– Алло! – громко произнесла Джиллиан. – Земля на связи, Брайан! Ты слышал, что я сказала?

– Конечно.

– И?..

– И я не согласен с тобой, что ей необходима психиатрическая помощь. Но если это и так, то к отцу Чарльзу я обращусь в последнюю очередь. Она и так слишком часто с ним общается. Не удивлюсь, если выяснится, что именно он довел ее до этого состояния! Ты же видела, как она сидит и читает Библию.

– Это ее успокаивает. Знаешь, если ты ни во что не веришь, то это не значит, что все остальные тоже должны ни во что не верить.

– А я никогда этого не говорил.

– Тогда что ты хочешь сказать?

– Боже, у меня такое ощущение, что я говорю с ма.

– Большое тебе человеческое спасибо, – обиженно взглянула на него Джиллиан.

– Ты знаешь, что я имел в виду… Слушай, у нас у всех сейчас сильный стресс. Давай постараемся не хватать друг друга за горло за малейшую ошибку.

– Ты прав. Прости, – вздохнула Джиллиан.

– Уже поздно. Мы все устали. Давай посмотрим, как там ма, и если всё в порядке, то пойдем спать. Нам надо выспаться, а утро вечера мудренее.

Сестра пошла по холлу, но потом остановилась и повернулась к Брайану:

– А ты действительно считаешь, что ей не нужна помощь?

– Мне кажется, что она действительно видела отца.

Джиллиан кивнула и направилась в спальню.

Мать отключилась и спала как убитая на неразобранной кровати. Джиллиан уложила ее, пожелала Брайану спокойной ночи и пошла в комнату для гостей, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить мужа. Брайан достал пару простыней, разложил диван в гостиной и улегся, не снимая одежды. Он никогда еще не чувствовал такой усталости, но заснуть все равно не мог. Пересчитал пятьсот овец, дышал в ритме сна, попробовал ни о чем не думать, но сон все не шел.

Наконец, промучившись вечность, Брайан услышал бой дедушкиных часов, что могло означать как час ночи, так и час тридцать, после чего погрузился в дремоту.

Проснулся он от воя, доносившегося из сада. Звуки были настолько дикими, что Брайан не мог определить, что они выражали – радость или страдание. Больше всего это походило на вой волков или койотов. Брайан быстро встал с дивана и подошел к окну. В звуках присутствовало кое-что еще, показавшееся ему знакомым, от чего у него мурашки побежали по телу и душа наполнилась ужасом. Отдернув штору, он выглянул в окно. На улице моросило с тех пор, как он приехал, и в свете желтого уличного фонаря была видна пелена мельчайших водяных капель.

И еще Брайан увидел нечто темное и смутное. Оно появилось из разросшихся кустов во дворе справа и спряталось за стволом ореха-пекана, а потом исчезло.

Это отец?

Брайан плотнее прижался к стеклу, пытаясь понять, где именно скрылась фигура. Пульс у него зашкаливал. Джиллиан совершенно права – двор превратился в настоящие джунгли, а он этого и не заметил, когда приехал. То, что несколько недель назад было идеально подстриженной лужайкой с несколькими аккуратными кустами и деревьями, теперь превратилось в заросли переплетенных растений.

Фигура появилась опять – теперь уже слева – и пробежала совсем близко мимо окна. Брайану впервые удалось хорошо ее рассмотреть.

Это не отец.

Это Стивен Стюарт.

Мультимиллионер был абсолютно гол, передвигался на четвереньках и очень напоминал дикое животное. Но самым удивительным во всем этом было тело. Его вид шокировал Брайана больше всего. Даже при слабом рассеянном освещении было видно, что тело Стюарта ужасающе деформировано: спина его стала черной и блестящей и казалась разбитой на кольца, почти как у червя, а по бокам свешивались перепутавшиеся лохмы волос. Вел он себя как лунатик и метался по двору туда-сюда, время от времени подпрыгивая на бегу и издавая столь свирепый вой, что душа Брайана каждый раз уходила в пятки.

Его сердце жутко колотилось. Вспомнив кошмарные фото жертв Стюарта – его жены и сына, – Брайан схватился за телефон и набрал «911».

В холле послышался какой-то шум, и секунду спустя в гостиную влетела Джиллиан.

– Что здесь происходит? – спросила она испуганным голосом. Рядом с ней стоял ее муж Дел.

– Я же вам говорила! – раздался крик их матери. Она бросилась к окну, растолкав всех, и, плотно сдвинув шторы, стала наблюдать сквозь крохотное отверстие.

Брайан быстро объяснил диспетчеру Службы спасения, что и где происходит, но, когда она попросила его оставаться на линии, повесил трубку и подошел к матери. У нее тряслась голова, и она что-то бормотала себе под нос. Видимо, молилась.

– Это не он, – мягко произнес Брайан. – Это не отец.

– Конечно, это отец, – огрызнулась женщина. – Вы только посмотрите на него!

Брайан тоже выглянул в щелку. Странно. Сейчас, когда мать заговорила об этом, он заметил определенное сходство. Брайан не понимал, чем оно вызвано или почему именно сейчас оно стало так заметно, но его мать была, несомненно, права. Что-то в этом слетевшем с катушек богаче напоминало его отца.

Моросящий дождь вдруг прекратился, как будто кто-то перекрыл небесный кран, и стало видно гораздо лучше. Стюарт был весь покрыт отвратительной грязью, и, хотя Брайан не мог в этом поклясться, он был почти уверен, что это была не только грязь, но и кровь, и стал шарить глазами по двору в поисках трупа. Или его остатков.

Полиция прибыла очень быстро – скорее всего, патрульная машина находилась где-то по соседству, – и Брайан вышел из дома им навстречу. Вспомнив, что является репортером, он захватил с собой блокнот и ручку, чтобы записать слова и имена всех офицеров, с кем придется иметь дело. Машина остановилась на тротуаре рядом с дорожкой, ведшей к дому, и когда из нее вышли два полицейских, Брайан немедленно им представился.

– Это я вам звонил. Меня зовут Брайан Хоуэлс. Я из «Лос-Анджелес таймс». Человек на лужайке – Стивен Стюарт. Его разыскивают за…

– Я знаю, кто такой этот Стюарт, – сказал пожилой коп с ноткой раздражения в голосе.

– Не подумайте ничего такого, но я полагаю…

Стюарт бросился в атаку.

К этому никто из них готов не был. Пожилой коп не удержался на ногах под напором миллионера и непроизвольно вскрикнул, когда острые ногти ободрали ему щеку, отчего появились кровавые борозды. Брайан бросился в дом от греха подальше, а более молодой коп отступил в сторону, царапая пальцами кобуру в тщетной попытке достать оружие. В этот момент появилась вторая патрульная машина. Визжа тормозами, она остановилась позади первой, и полицейские в ней, по-видимому, правильно оценили обстановку, потому что выскочили из машины с дубинками и сразу бросились в атаку.

Стюарт бился как дикое животное – он укусил упавшего полицейского за лицо, а потом когтями вцепился ему в живот. Он кричал и был весь в крови, но против четырех полицейских оказался бессилен. Через несколько мгновений ему заломили руки и надели наручники; теперь он лежал на животе и рвал зубами траву и землю.

Брайан поспешно вышел из дома. Он хотел переговорить с кем-нибудь из офицеров и объяснить, что произошло, но оказалось, что ни один из полицейских не хочет брать на себя ответственность. Пожилой коп, походивший на неформального лидера, беспомощно лежал на земле, дожидаясь прибытия «Скорой помощи», а его партнер делала ему перевязку.

Появилась еще одна патрульная машина – видимо, кто-то успел вызвать по радио подкрепление, – и после краткого разговора с теми, кто прибыл на место происшествия раньше, один из вновь прибывших подошел к Брайану, вооруженному блокнотом и ручкой. Хоуэлс открыл блокнот.

Теперь копы были готовы выслушать его, и он поведал им, что в последние дни его мать еженощно навещал какой-то навязчивый гость и она полагает, что это был давно бросивший их муж и отец, но оказалось, что это – Стивен Стюарт. Брайан предусмотрительно не упомянул о письмах, надеясь, что мать и сестра тоже ничего о них не скажут. После этого он пояснил копам, что как репортер работает сейчас над материалом о Стивене Стюарте.

– Так, может быть, именно поэтому ваша семья и оказалась жертвой его нападения? – задал ему вопрос полицейский.

– Никто не знал об этой работе, – покачал головой Брайан. – Это просто невозможно.

– Тогда как вы объясните то, что Стюарт пересек всю страну, ловко избегая встреч с полицией, и в результате оказался голым в саду вашей матери?

– Никак.

– Никак – что? – нахмурился полицейский.

– Никак не объясню. Не представляю, что произошло. И в такой же растерянности, как и вы.

– Может быть, на допросе мы что-нибудь выбьем из него, – вздохнул мужчина. Он поблагодарил Брайана, а потом пошел в дом, чтобы опросить Джиллиан, Дела и мать Брайана.

Все полицейские отказались комментировать под запись, но Хоуэлс взял их данные и получил обещание, что будет первым репортером, который возьмет интервью у Джейка Макнейла, пожилого офицера, которому досталось в схватке.

После этого Брайан смотрел, как полицейские и «Скорая помощь» уезжают.

Стюарт, Лоури, Девайн, Филдс. Список спятивших богачей рос (одни мужчины, не так ли?). Стюарт был первым, кого поймали живым, но Брайан сомневался, что тот сможет пролить какой-то свет на происходящее, если им вообще удастся с ним поговорить.

При условии, что он физически сможет говорить.

Потому что больше всего в Стюарте Брайана поразила его абсолютная дикость и полное отсутствие каких-либо проблесков принадлежности к хомо сапиенс. Это была не только физическая ущербность, которая сама по себе была достаточно странной; речь шла о его действиях и выражении его лица, которые были настолько пугающими, что не походили ни на что, с чем Брайану приходилось сталкиваться ранее. Журналист сильно сомневался, что в состоянии, в котором находится Стюарт, он способен произнести нечто членораздельное, не говоря уже о том, чтобы объясняться логически стройными фразами. Они что, все такие? Что, и Билл Девайн стал таким же в конце? Брайан вспомнил голос владельца «Оклатекс» на автоответчике: «Но он стоит. Эрекция не проходит…»

Ему было трудно увязать бесформенную уродливость Стюарта с контролируемым безумием того заявления.

Брайан попытался вспомнить, что он слышал об Уэсли Филдсе. Это был последний мультимиллионер, который поехал головой. Вчера Брайан прочитал о нем в служебной ленте новостей еще до того, как новость стала достоянием общественности. Медийный магнат со Среднего Запада убил сына, дочь, жену и собаку, а потом свел счеты с жизнью в своем роскошном имении в Чикаго. Как всегда, детали происшедшего вызывали ужас. На неопубликованном фото Ассошиэйтед Пресс был торс его дочери – конечности отделены, а сам он выпотрошен и набит яблоками… На Филдсе, когда его нашли, одежды не было. Он сильно изуродовал себя своими же руками, и Брайан легко представил его сошедшим с ума и не поддающимся никакому контролю, как и Стюарт.

А что насчет его отца?

Брайан старался гнать от себя эти мысли, но у него возникали все новые и новые вопросы, страх практически полностью парализовал его, и поэтому все эти убийства и самоубийства были для него очень важны. Идя мимо разросшихся кустов в дом, где находились его мать, сестра и Дел, он не мог не подумать, что где-то в другом дворе, а может быть, даже в другом городе его отец бегает голым и воет на луну.

* * *

Отец Рэймонд Чарльз проснулся посреди ночи, уверенный, что ему необходимо немедленно отправиться в свою церковь, дабы защитить ее. От чего именно, он не знал, но вылез из кровати и стал одеваться.

Он всегда подчинялся этой своей уверенности. Сейчас такая уверенность возникала не так часто, как раньше, а когда она появлялась, то обычно ни к чему не вела, но всегда оставался некий шанс, что так с ним разговаривает Всевышний, а Чарльз не мог себе позволить пропустить его призыв.

Священник посмотрел на будильник, стоявший у кровати, и хотя было уже два часа ночи, не расстроился, а принял это как должное. Он ощущал во всем теле покалывание, которого раньше у него никогда не было. Рэймонд всегда старался сохранять смирение, но сейчас не мог не подумать, что это наконец произошло. Наконец-то Господь заговорил с ним. И не через посредника в виде Библии, а напрямую.

Святой отец целенаправленно двинулся к церкви, и сердце его дрогнуло, когда, подъезжая, он увидел, что внутри горит какая-то лампа. Он всегда выключает весь свет, прежде чем запереть входные двери. Святой отец припарковался на своем постоянном месте, не отрывая глаз от мягкого света, лившегося изнутри через два витражных окна, которые располагались по бокам от входной двери. Он знал, что следует вызвать полицию – в церкви вполне могли находиться опасные грабители, – но та же уверенность, которая привела его к церкви посреди ночи, говорила ему, что происходящее не имеет отношения к мирскому и что ему самому надо войти в здание и посмотреть, что там происходит.

Подходя к двери, он не испытывал никакого страха. Как и предполагал Чарльз, дверь была не заперта, и он вошел. Святой отец сразу же заметил, что кто-то сидит в центре зала на одной из церковных скамеек. Свет горел над кафедрой, так что был виден только силуэт сидевшего.

– Добрый вечер! – поздоровался святой отец.

Фигура не пошевелилась.

Может быть, он умер? – подумал отец Чарльз. Может быть он, кто бы это ни был, получил пулю или удар ножом и пришел сюда, чтобы примириться с Господом?

Но на полу не видно пятен крови. Да и двери церкви заперты, а свет погашен. Так что этому человеку пришлось взломать замки.

– Послушайте! – позвал он еще раз. – Я могу вам чем-то помочь?

Силуэт пошевелился, но не издал ни звука.

Святой отец пошел по проходу между скамьями. Он был встревожен, но отнюдь не напуган. На первый взгляд из церкви ничего не пропало и ничего не было поломано. Ему самому не угрожали, и на него никто не нападал. Так что это не обыкновенный преступник. Человек переживает духовный кризис, и Рэймонд как пастырь должен направить его на истинный путь.

Отец Чарльз дошел до центра зала и хмуро уставился на фигуру, сидящую на скамье. И не поверил своим глазам.

– Джордж? – уточнил он, щурясь в рассеянном свете. – Джордж Хоуэлс?

Мужчина смотрел прямо перед собой невидящими глазами.

Это был именно он, хотя святой отец ни за что бы не узнал его, если б Алиса Хоуэлс не призналась ему на прошлой неделе в своих страхах. Фигура на скамье, грязная и вонючая, одетая в лохмотья, ничем не напоминала всегда аккуратно одетого и ухоженного молодого отца семейства, которого Чарльз знавал много лет назад. А ведь он посчитал эскапады Алисы бредом не совсем нормальной женщины. Она была хорошей прихожанкой, и на ее поддержку Рэймонд всегда мог рассчитывать, но в последнее время в ее вере появился фанатизм, и от этого он чувствовал себя немного не в своей тарелке. Поэтому, когда она заговорила с ним о возвращении мужа, он отнесся к этому с изрядной долей скептицизма.

А теперь оказалось, что она говорила правду…

– Джордж? – позвал он еще раз.

И опять не получил никакого ответа.

Неожиданно святой отец почувствовал страх. А вот это-то как раз было лишним. Это его церковь. И это дом Господа нашего. Но страх не поддается никакой логике, и хотя святой отец пытался убедить себя, что на земле нет места более безопасного и покойного – и искренне верил в это, – факт оставался фактом: этот бродяга пугал его. Вознеся короткую молитву, отец Чарльз двинулся по рядам скамеек к волосатой фигуре.

Голова повернулась в его сторону.

И ухмыльнулась.

Никогда в жизни святой отец не видел такой злобной улыбки. Даже когда ему снился ад, он не видел там подобных ухмылок.

И тут святой отец понял, что в церковь сегодня ночью его позвал вовсе не Всевышний.

Свет у входа в придел неожиданно погас.

В церкви они не одни. Периферическим зрением отец Чарльз заметил какое-то движение. В помещении двигались тени, которые были темнее ночи за окнами. Он замер, стараясь не шуметь. Это были совсем не человеческие существа. Это монстры и демоны, которые пришли по его душу.

В церкви, одно за другим, разбились стекла во всех окнах. Бледные отсветы городского освещения проникали в пустые глазницы окон под странными углами, отчего в храме странным образом изменялся интерьер. Луч бледно-голубого цвета осветил часть боковой стены, на которой вдруг появился узор, напоминающий человеческое лицо, а отраженный лунный свет превратил спинку скамьи в гроб.

Джордж Хоуэлс исчез, но все вокруг было наполнено каким-то движением, хотя отец Чарльз видел лишь призрачные образы, а не четкие контуры самих монстров. Но они были в церкви, заполнили вестибюль, отрезая ему выход, пробирались по проходам, двигались вдоль рядов. Рэймонд не представлял себе, сколько их здесь, но казалось, что их десятки, а от исходившего от них зловония перехватывало дыхание.

Из передней части церкви раздался грохот, и на кафедру свалилась скульптура распятого Спасителя.

По улице проехала машина, и свет ее фар осветил одно за другим разбитые окна. Он напомнил святому отцу свет прожектора. Теперь Чарльз смог рассмотреть одного из демонов. Тот двигался на него по правому проходу и представлял собой устрашающую фигуру, покрытую шерстью и чешуей, отдаленно напоминающую человеческую, но с копной дико торчащих волос, длиннющими руками и раздвоенными копытами. Когда он двигался, казалось, что в пол вбивают гвозди. Рот существа был отвратительно широк, с множеством зубов; в темноте поблескивали красные глаза.

Двигаясь вдоль скамеек, существо царапало когтями их спинки.

Святой отец в ужасе оглянулся, пытаясь найти путь к спасению. Главный вход отпадал сразу, но рядом с кафедрой, сбоку, находился его кабинет, дверь из которого вела на улицу. Если б ему удалось туда добраться, он смог бы убежать и… и…

И что?

Он может пойти в полицию, хотя Чарльз сильно сомневался, что пули остановят эту нечисть. Он может броситься к знакомым священнослужителям, но что они могут сделать такого, чего не сделает он сам? Единственная надежда – это спрятаться и молиться, чтобы Господь помог ему и прогнал этих демонов как можно дальше.

Хотя сейчас Господь совсем забыл о нем.

Святой отец не хотел об этом думать. Он не мог думать об этом.

Сзади раздался приглушенный стон, за которым последовал звук, напоминающий издевательский человеческий смех.

Джордж Хоуэлс.

Святой отец бросился бежать. Он знал церковь как свои пять пальцев и мог пройти по ней с закрытыми глазами. Это могло сослужить ему хорошую службу, поэтому Рэймонд бросился к двери своего кабинета, легко маневрируя между темными пятнами и ужасами, которые они скрывали, и между необъяснимо методичными монстрами, которые в отраженном свете двигались в его сторону.

Наконец он добрался до двери и…

Она оказалась заперта.

Ключ у него в кармане на кольце вместе с другими ключами; еще мгновение, и он его найдет. Но времени у него не было. Неожиданно рядом с ним появились два демона, сегментированные тела которых выгибались под странными углами. Их было только два, а когда он посмотрел на ряды скамеек и центральный вход в церковь, то увидел лишь Джорджа Хоуэлса, который стоял в дверях с широченной ухмылкой на губах. Значит, ему показалось, что монстров очень много, – все это была игра света и тени, усилившая угрозу и создавшая впечатление присутствия существ, которых на самом деле не было. Святой отец вдруг понял, что вполне мог спастись, что такой шанс у него был.

Рука с когтистыми пальцами схватила его за плечо, и когти вонзились в плоть.

А вот теперь бежать некуда.

Демон повернул его к себе лицом, и отец Чарльз в молитве прикрыл глаза. Нет в мире лучшего места, чтобы умереть, подумал он, чем дом нашего Спасителя.

Только он не умер. То есть умер, но не сразу. Сначала они вдоволь с ним натешились. Один из монстров оказался женского пола, и она вытворяла с ним столь ужасные и грешные вещи, что его душа рыдала, когда тело билось в экстазе.

Второе существо, мужского пола, принимало во всем этом участие, подвергая его унижениям и издевательствам, прежде чем медленно разорвать на куски.

И только тогда святой отец Чарльз умер.

## Глава 14

Кэрри ошарашенно смотрела на огромный букет, стоявший у нее на столе в хрустальной вазе.

Йен, Донна и Латика стояли рядом, сгорая от любопытства, но старались этого не показывать. Они ждали, когда она откроет крохотный конвертик, чтобы выяснить, кто же прислал эту, очевидно, очень дорогую композицию. Кэрри была уверена, что они давно открыли бы его сами, если б он не был запечатан.

– Что это? – поинтересовалась Кэрри, ставя сумочку и портфель на стол.

– А мы думали, ты нам расскажешь, – ухмыльнулась Латика.

– Его принесли минут десять назад, – объяснила Йен.

Мэтт? Эта мысль пришла в голову Кэрри первой. Она взяла конверт и вскрыла его. Внутри была открытка с изображением красных цветов на простыне. На специально оставленном месте было написано кривым незнакомым почерком, который был совершенно не похож на вычурный, каллиграфический почерк Мэтта: «Уважаемая госпожа Дэниелс, мне доставила удовольствие наша встреча в субботу вечером. Не могли бы мы продолжить нашу беседу в удобное для вас время? Прошу вас связаться со мной».

Записка была подписана «Лью», а после подписи стоял номер телефона.

– Не знаю я никаких Лью, – нахмурилась Кэрри.

– Боже мой! – вмешалась Донна. – В субботу вечером? Лью? Готова спорить – это Лью Хаскелл.

– Нет! – запротестовала Кэрри, хотя уже и поняла, что это именно он.

– Нет да! – воскликнула Латика, прочитав на ее лице, что это он.

– Боже мой! – повторила Донна. – Должно быть, ты произвела на него впечатление.

– Только не знаю как. – Ошарашенная Кэрри села за стол. – Мы с ним немного поговорили, я поблагодарила его, как велел Алекс, но… – Она замолчала. Девушка вспомнила их беседу и то, как их сразу же потянуло друг к другу. Но ведь он женат, не так ли? Такой мужчина не может запасть на нее. По крайней мере, не на публике. Все это должно было выглядеть в рамках правил и очень по-деловому.

Но тогда при чем здесь цветы?

Она совершенно запуталась, а ожидание подробностей, написанное на лицах ее коллег, добило ее окончательно.

– Итак, – снова заговорила Латика, – ты ему позвонишь?

– Не знаю.

– Это значит «да», – вставила Донна.

– Я… не… знаю, – повторила Кэрри с нажимом.

Из своего кабинета выглянул Санчес:

– Леди, разве мы собрались здесь не для того, чтобы работать? И найдите более подходящее место для этого, – добавил он, кивнув на цветы.

Кэрри взяла вазу и стала искать место, куда бы пристроить ее до конца рабочего дня. Трое ее коллег вернулись на свои рабочие места, но прежде Донна похлопала ее по плечу:

– Это лучший способ встретить нужного человека. На работе, – сказала она абсолютно серьезно. – Только на работе. Именно так я и познакомилась со своим мужем. – Она оглянулась, чтобы убедиться, что Санчеса нет поблизости, и посоветовала: – Позвони ему.

Но вышло так, что первым позвонил он. Кэрри в этот момент беседовала с семнадцатилетней девочкой, которая притворялась матерью своей десятилетней сестры, чтобы их не разлучили и не отправили в разные приемные семьи после того, как родители от них отказались. И когда она вернулась, услышала его голос на автоответчике. Говорил Лью легким, небрежным тоном, но то, что он вообще позвонил, говорило о серьезности его намерений. Хаскелл был деловым и занятым человеком, и если в течение одного дня он дважды пытался с ней связаться, очевидно, что он хочет с ней встретиться.

В следующие полчаса Кэрри пыталась написать отчет о брошенных сестрах, но на глаза ей постоянно попадался миниатюрный конверт, который принесли вместе с букетом и который она поставила на стол, прислонив к чашке с нарисованной на ней кошкой. Решившись, она достала из него карточку и набрала номер. К ее удивлению, ей ответил не помощник или секретарь, а Лью Хаскелл собственной персоной. По тому, как изменился его голос, когда он узнал, кто звонит, Кэрри поняла, что он рад слышать ее.

Разговор получился коротким. У него начиналось совещание, а ей запрещалось использовать служебный телефон для личных разговоров, так что они вспомнили свою встречу в субботу вечером, произнесли несколько комплиментов в адрес друг друга и договорились вместе пообедать вечером того же дня.

Повесив трубку, Кэрри обнаружила, что Йен, Донна и Латика стоят недалеко от ее стола и дружно притворяются, что заняты каждая своим делом.

– Не могли не услышать, – на лице Донны появилась ухмылка.

– Свидание? – уточнила Йен. – Сегодня?

– Это не свидание.

– Но ты ведь идешь на обед? – заметила Йен.

– Но он же женат, – заявила Кэрри. – Или нет?

– Это скользкая дорожка, – предупредила Латика. – Не ходи по ней.

– Ни по каким дорожкам я не хожу.

– А мне кажется, что давно пора, – прошептала Донна. – Я за тебя рада.

Кэрри зарделась. Неужели это так заметно? Не может быть, чтобы ее коллеги обсуждали ее личную жизнь.

– Это не свидание, – запротестовала она. – Это… это просто встреча.

Но тем не менее время тянулось бесконечно долго, и Кэрри поняла, что ждет конца рабочего дня с гораздо большим нетерпением, чем это было прилично.

А незадолго до конца работы возникла критическая ситуация. Она позвонила Розалии, чтобы рассказать ей, в какой стадии находится подготовка ее документов, а женщина оказалась настолько расстроенной, что ее английский стал совершенно непонятен. Кэрри только поняла, что Розалия срочно уезжает в такое место, где никто не сможет найти ее.

– Послушайте, Розалия, – осторожно произнесла Кэрри, – я очень много сил отдала вашему делу и думаю, что у вас довольно высокие шансы оплатить лечение из страховой суммы. Но если вы сейчас исчезнете из виду, или смените адрес, или поведете себя так, что это охарактеризует вас как ненадежного человека, то все будет потеряно. Вы меня понимаете?

Из смеси английского и испанского, произнесенной паническим тоном, стало ясно, что Розалия ничего не поняла.

– Никуда не уезжайте и не делайте резких движений, – велела ей Кэрри. – Я сейчас буду.

– Хорошо, – согласилась Розалия и повесила трубку.

Кэрри подумала, что неплохо бы взять с собой кого-нибудь, кто свободно владеет испанским, но пришла к выводу, что в присутствии незнакомого человека Розалия замкнется. Поэтому Кэрри решила, что будет лучше, если она сама разберется в ситуации, даже если не поймет все из того, что скажет ей Розалия. У них сложились определенные доверительные отношения, и Кэрри надеялась, что это поможет им во всем разобраться.

Она взяла миниатюрный конверт и позвонила Лью Хаскеллу.

– Привет, Кэрри, – он поднял трубку на втором звонке.

– Добрый день, мистер Хаскелл…

– Лью, – поправил он ее. – Называйте меня Лью.

– Хорошо, Лью, я… – Она нахмурилась: – А откуда вы узнали, что это я?

– У меня стоит определитель номера. Кто, кроме вас, будет звонить мне из Службы социальной поддержки?

– Понятно. В любом случае я звоню предупредить, что наше сегодняшнее мероприятие отменяется.

– А что случилось? – В его голосе прозвучало искреннее разочарование. – Передумали?

– Нет, – ответила Кэрри. – Ничего похожего. Это связано с одной моей клиенткой. У нее… проблема, и я должна разобраться с этим как можно скорее, так что, боюсь, не освобожусь до шести. А потом еще надо заехать домой, переодеться…

– Я подожду.

– Ну что вы…

– Вам и домой заезжать не надо. Хотите, я заберу вас прямо из офиса?

Кэрри критически осмотрела свои немодные джинсы и простую хлопковую кофточку.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Тогда давайте не будем загадывать. Позвоните мне по этому телефону, когда освободитесь, и если мне не удастся уговорить вас отдохнуть после тяжелого трудового дня, ну что ж, тогда назначим встречу на другой день. Как вам такое предложение?

Кэрри действительно хотелось с ним встретиться. А если все пройдет гладко, то она вполне сможет освободиться к семи часам.

– Ну хорошо, – согласилась женщина. – А теперь мне надо бежать. Позвоню.

– Буду ждать.

Он женат, сказала она себе, собирая папку с делом Розалии. Но, может быть, он несчастлив в браке, может быть, они с женой расстались, может быть…

К приходу Кэрри Розалия слегка остыла. Она начала было паковать чемодан, но бросила, и Кэрри посчитала это хорошим знаком. Так что сейчас Розалия сидела на потертой софе и смотрела по маленькому черно-белому телевизору какое-то судебное ток-шоу. Хуан возился рядом.

После всех посещений этой квартиры Кэрри стала привыкать к Хуану – по крайней мере, его вид больше не вызывал у нее шока. Но, как и всегда, непроницаемое выражение его звериного лица заставило ее сердце биться чаще, кожа на затылке покрылась мурашками, и на мгновение она перенеслась в скотобойню, которую являла собой квартира Холли. Перед глазами у нее постоянно возникала голова мальчика-носорога, стоящая на комоде.

Кэрри сосредоточилась на Розалии и постаралась не смотреть на ее сына.

– Итак, Розалия, расскажите мне, что произошло. Я все сделаю, чтобы…

– Я видеть его!

– Вы видели его? Видели кого? – нахмурилась Кэрри.

– Его!

– Отца Хуана. – Идея пришла в голову Кэрри совершенно неожиданно.

Розалия яростно закивала.

– Он видеть меня тоже! И сделать кулак – вот так, – она продемонстрировала как. – Он охотится за мной!

– Минуточку, не так быстро. Прежде всего – где это произошло? И когда?

– Сегодня после обеда на остановке автобуса. Я видеть его через улицу. Он не тронуть меня только из-за других людей. Но он погрозить мне кулаком! – На ее красивом лице появилось страдание. Рядом с ней на диване сидел Хуан с прямой спиной, но Кэрри на него не смотрела.

– Послушайте, – начала она. – Он что, шел за вами? Преследовал вас?

– Нет.

– Он знает, где вы работаете или где живете?

– Не думаю так.

– Тогда вам не о чем беспокоиться.

Следующие тридцать минут Кэрри пыталась убедить Розалию, что она в безопасности и ей лучше всего остаться там, где сейчас. Правда, в глубине души Кэрри и сама-то не очень верила в свои слова. И кроме того, у нее появилась ничем не подкрепленная уверенность, что Розалии и Хуану угрожает серьезная опасность…

мальчик-носорог

…но если они останутся в своей квартире, Кэрри сможет приглядывать за ними. Если же они уедут и исчезнут, то останутся совсем без поддержки, а это, по мнению Кэрри, было гораздо опаснее.

В конце концов Розалия пообещала, что ничего не будет предпринимать, и Кэрри вернулась в офис гораздо раньше, чем предполагала. Она позвонила Лью Хаскеллу и поинтересовалась, какие же у него планы на вечер. Казалось, что она застала его врасплох.

– Ну-у-у… я думал, что мы хорошо пообедаем, а потом… потом посмотрим, как все пойдет. – Неожиданно в его голосе послышалось смущение. – То есть я не хочу определять все заранее, – быстро добавил он. – После обеда можно пойти куда угодно.

– Понятно, – сказала она, рассмеявшись. – Почему бы вам не сказать, где мы будем есть, и я подъеду туда, скажем, в шесть тридцать.

– Но я думал, что заеду за вами…

– Мне удобнее подъехать самой. Вы не возражаете?

Возникла короткая пауза.

– Безусловно. Конечно. Все, что вы пожелаете. – Хаскелл назвал дорогой итальянский ресторан в центре города, поинтересовался, знает ли она, как туда добраться, и, когда женщина ответила утвердительно, сказал, что будет ждать ее там.

Кэрри повесила трубку, не совсем понимая, почему не согласилась, чтобы он заехал за ней на машине, или на лимузине, или что он там планировал. Отчасти это, наверное, результат ее пессимизма и паранойи [65] – проведя столько времени на передовой, она хорошо знала, как важно иметь пути отступления. Отчасти же это могло быть связано с общей неопределенностью в отношении второго участника свидания. Так он женат или нет? Он приглашает ее на деловую встречу, дружескую вечеринку или это романтическое свидание?

Слишком много неопределенного и неизвестного. Ей необходимо держать все под контролем.

А может быть, она просто слегка стесняется невзрачного вида своего арендованного дома?

– Наслышан о твоем свидании, – сказал Санчес, выходя из кабинета. – Прими мои поздравления.

Офис был почти пуст, но Кэрри покраснела. Она определенно не хотела ввязываться в подобную беседу.

– Спасибо, – сухо поблагодарила девушка.

– Я знал, – улыбнулся начальник, – что, если мне удастся расшевелить тебя и вытащить из твоей скорлупы, ты вернешься в ряды нормальных людей.

– Ну к чему эта патетика? – запротестовала Кэрри.

Он с иронией посмотрел на нее, приподняв одну бровь, – совсем как Спок [66].

– Ну хорошо, может быть, вы и правы.

– Развлекайся, – Санчес дружески похлопал Кэрри по плечу. – И если завтра на работу ты придешь в той же одежде, что и сегодня, я не только пойму, но и буду тобой гордиться.

– А вы знакомы с политикой Департамента относительно сексуальных домогательств, а?

– Шутка, – поднимая руки, произнес Санчес. – Я просто пошутил.

* * *

В ресторане «Марчеллис» придерживались старых традиций: приглушенное освещение, темное дерево, отделения с красными мягкими диванами. Хаскелл – Лью – приехал первым, поэтому не успела Кэрри появиться, как метрдотель провел ее к нужному столику. Тот не прятался где-то в углу, но и не был на всеобщем обозрении. Кэрри не поняла, имеет ли это какое-то особое значение, поэтому просто улыбнулась, поздоровалась и непринужденно села на диван.

Хаскелл накрыл своими руками руки Кэрри.

– Я так рад, что вы смогли приехать…

Девушка убрала руки, твердо решив сначала все выяснить, а уж потом на что-то решиться.

– Это у нас свидание? – спросила она.

– Я на это очень надеюсь.

– А мне показалось, что вы женаты, – осторожно заметила она.

– Нет. Это история для газет; мы говорим так, чтобы отпугнуть охотниц за состояниями. – Он непринужденно улыбнулся. – Просто потрясающе, насколько неженатый мужчина с деньгами притягивает к себе женщин.

– Но я не… то есть мне это… – Кэрри почувствовала, что краснеет.

– Не надо ничего объяснять, – рассмеялся Лью. – Я не женат, это действительно свидание, и что касается меня, то я абсолютно уверен, что мы прекрасно проведем вечер.

– Что ж, хорошо, – сказала Кэрри, улыбнувшись. – Очень хорошо.

Появился официант, и они заказали аперитив. Напитки появились как по мановению волшебной палочки, и официант сказал, что позже примет у них заказ.

– Только не торопитесь, – попросил его Лью.

В ресторане с ним было так же легко общаться, как и на благотворительном мероприятии, поэтому, когда через пятнадцать минут официант вернулся принять заказ, Кэрри обнаружила, что они так и не заглянули в меню. Она быстро открыла свое и пробежала глазами по блюдам из морепродуктов и пасты, а Лью стал задавать вопросы о специальных предложениях на сегодня и из чего конкретно они приготовлены. Выглядело это так, будто он страдал аллергией, и Кэрри вопросительно посмотрела на него.

– Я ем только органическую пищу, – пояснил Хаскелл, и хотя сама Кэрри была поклонницей фастфуда, ей это понравилось. Это характеризовало его как человека с принципами, что нравилось ей само по себе – и наверняка проявлялось в других аспектах его жизни.

Она заказала курицу в соусе марсала, а он – пасту копеллини из цельных зерен пшеницы с помидорами.

Кэрри умирала от нетерпения и мечтала расспросить Лью о его жизни и о том особом мире, в котором он жил, то есть обо всем том, что завтра у нее будут выпытывать коллеги по работе. Но его больше интересовала ее работа, и он задавал умные и тонкие вопросы о ней самой, о департаменте и о неимущих, с которыми ей приходилось работать. С Мэттом они никогда ее работу не обсуждали, и в целом Кэрри не любила говорить о работе социального работника – это выматывало ее эмоционально. Но обсуждение произошедшего за день с Лью придало ей сил и энергии. Она ощутила возбуждение. У ее собеседника были деньги и возможности делать что-то реальное, претворять свои идеи в жизнь, и Кэрри чувствовала, что обсуждение проблем с Лью может привести к их решению.

Впервые в жизни она поняла, почему люди называют власть сильнейшим в мире афродизиаком [67]. То, что она находилась в компании человека, который разделял ее взгляды и обладал возможностями действовать, пьянило Кэрри.

Принесли их заказ; они опустошили тарелки, но, судя по тому вниманию, которое Кэрри уделила своему блюду, они с тем же успехом могли поесть и в «Макдоналдсе». Разговор шел о расовых проблемах и нищете, и Кэрри призналась, что большинство ее подопечных были выходцами из Латинской Америки, при этом многие из них едва говорили по-английски. Как будто защищаясь, она подчеркнула, что ей доставляет удовольствие помогать людям из других стран находить пристанище в Соединенных Штатах. Сказав это, она напряглась, приготовившись услышать речь, направленную против иммигрантов. Эта тема набирала популярность.

Но Лью удивил ее.

– Мало кто это понимает, – сказал он, – но Америке для оздоровления ее экономики необходим постоянный приток иммигрантов. – Тут он улыбнулся. – Я знаю, о чем вы сейчас думаете, но как работодатель, я заинтересован в дешевой рабочей силе. В то же время с точки зрения истории межгосударственные границы – явление сравнительно молодое. Ведь тысячи лет большие массы людей мигрировали из-за изменения климата и наличия или отсутствия определенных пищевых ресурсов, ну и в связи с вторжением врагов. Проще говоря, они шли туда, где была работа. Так же, как и сейчас. Поэтому странно, что американцы так кипятятся из-за людей, которые просто хотят работать.

Кэрри ничего не сказала, и Лью продолжал, а она изучала его, пока он говорил. Хаскелл был старше ее лет на десять… пятнадцать… а может быть, и на все двадцать. А она до него никогда не встречалась с мужчинами, которые были бы старше ее больше чем на три года. К тому же Кэрри никогда не была высокого мнения о молодых женщинах, которые встречались с богатыми пожилыми мужчинами. Но сейчас она почувствовала, что ее тянет к нему.

Когда они вышли из ресторана, было уже поздно. Лью хотел продолжить вечер и предложил пойти куда-нибудь – например, в ночной клуб, – но Кэрри устала и сказала, что завтра у нее рабочий день. Когда они стояли на тротуаре, возник момент неловкости: он наклонился, чтобы поцеловать ее, а она как раз в это время сделала шаг назад. Но потом прильнула к нему, и они слились в одно целое. Кэрри отстранилась, почувствовав легкое головокружение и менее легкое возбуждение.

Она была рада, что приехала на своей машине.

Встретиться договорились в субботу. На весь день. Для Кэрри это был серьезный шаг, но ей было хорошо от того, что она приняла такое решение. Это или будет прекрасный день, к концу которого они станут намного ближе друг к другу, или же устанут друг от друга и их взаимная заинтересованность испарится, как струйка дыма. Или все, или ничего. Она или взлетит, или это будет полный провал.

Однако в жизни ей не хватало именно риска. И сейчас Кэрри нравилось рисковать, нравилось вернуться к полнокровной жизни после нескольких лет эмоциональной спячки.

Они поцеловались еще раз – теперь это был короткий прощальный поцелуй, – и к тротуару подъехал лимузин Хаскелла. Водитель вышел и открыл ему дверь.

– Ты уверена, что не хочешь прокатиться? – спросил Лью. – Я могу прислать кого-нибудь за твоей машиной.

– Нет, спасибо. Увидимся в субботу, – Кэрри помахала ему рукой.

– Тогда до субботы, – улыбнулся Лью. Он сел в машину и тоже помахал ей на прощание, пока водитель закрывал за ним дверь.

Как только лимузин отъехал, парковщик подогнал Кэрри ее потрепанную «Селику». Самая нелепая картина, которую ей когда-либо доводилось видеть. Она взяла у молодого человека в униформе ключи и поблагодарила Бога за то, что он не появился до того, как уехал Лью.

Кэрри не знала, сколько здесь принято давать на чай, поэтому, смущаясь, протянула лакею две долларовые бумажки, быстро села в машину и отъехала.

По дороге домой она тщательно проанализировала прошедший вечер: что сказал он и что ответила она, пытаясь понять, не было ли допущено грубых ошибок.

Наконец женщина пришла к выводу, что все прошло отлично.

Когда Кэрри открывала входную дверь, зазвонил телефон. Она быстро заперла дверь и бросилась к телефону, уронив по дороге ключи. «Это он!» – подумала Кэрри и, как легкомысленная школьница, стала молить Бога, чтобы успеть подойти.

– Алло? – сказала она, схватив трубку.

– Бе-е-е-е, – раздалось в трубке сиплое блеяние.

У нее перехватило дыхание.

– Бе-е-е-е.

Это напомнило Кэрри те звуки, которые издает лама.

– Хуан? – спросила она в трубку.

Щелчок и гудки.

Кэрри медленно положила трубку. У Розалии ее телефонного номера не было. Как и ни у кого из ее подопечных. Она подумала о залитой кровью квартире Холли, о белом перышке, прилипшем к пятну свернувшейся крови на руке проститутки, о голове ее сына…

мальчика-носорога

…стоявшей на комоде в спальне.

Кэрри дважды проверила замки на входной двери, убедилась, что черный ход тоже заперт и что все окна закрыты. Эйфория, которую она только что ощущала, куда-то испарилась, и, вместо того чтобы думать о своем ухажере, женщина никак не могла абстрагироваться от блеющего животного звука, который напоминал ей о Хуане, о мальчике-носороге, о квартирке Холли и о крови, реках крови.

Переодевшись в пижаму, Кэрри легла в постель, поставив телефон рядом с собой. Она мечтала, чтобы ей позвонил Лью.

Но тот так и не позвонил.

## Глава 15

1848 год

Джеймс Маршалл пришел домой грязный, уставший и злой, добыв себе на пропитание лишь кролика. Солнце опускалось за горный кряж, и на востоке небо было синевато-пурпурное, а на западе – ярко-оранжевое. А здесь, в тени горного кряжа, уже наступила ночь, и когда Джеймс спешивался с лошади, его убежище походило на черную кляксу на фоне устремленных к небу силуэтов сосен.

Он отсутствовал с восхода солнца – застолбил новые участки, а затем мастерил кустарный рудопромывальный желоб, который можно таскать с собой. Около полудня, когда Маршалл переезжал с участка на участок, лошадь испугалась небольшой рыси и сбросила его. Так что бо́льшую часть времени после полудня он искал это глупое животное, а потом пытался подстрелить что-нибудь себе на обед. Еще один из длинной череды неудачных дней, и Маршалл уже начал задумываться: а что, если эти геологи из города правы? Может быть, здесь вообще нет золота? Может быть, ему действительно стоит сматывать удочки и перебираться в Колорадо, как это сделали все остальные?

Но он хорошо помнил то, что пришло ему в голову во время похода с обозом…

мешок с костями

…и был уверен, что богатство ждет его здесь, на западе. Джеймс не мог уйти отсюда. И кроме того, в Калифорнии он уже потратил много времени и сил, чтобы сдаться. Может быть, вот этот новый участок «выстрелит»? Он находится у подошвы скалистого холма, и почва выглядит вполне подходящей. Да и в щебне на берегу ручья Маршалл обнаружил следы розового кварца…

Он повесил кролика на крыльце так, чтобы Пайк не смог до него добраться. Чувствуя себя слишком уставшим, чтобы освежевать кролика, толкнул дверь и вошел в дом, зажег фонарь и рухнул на свое убогое ложе. Собака бегала снаружи, лаяла и охотилась на несуществующих врагов. Завтра надо вернуться и посмотреть, как идет строительство лесопилки. Саттер доверил ему завершить строительство по его усмотрению, а так как находилась она милях в пятидесяти от форта на берегу Американ-ривер, Маршалл заодно проводил и свои изыскания в близлежащих районах, при этом свою хижину он использовал как базу. Правда, оказалось, что половина рабочих – индейцы, а все рабочие поголовно еще и алкаши, и ему приходилось тратить на стройку больше времени, чем он предполагал. С каждым из них Джеймс несколько раз проговаривал, что они должны делать, и старался дать каждому работу, состоявшую из монотонных однообразных действий, которые никак нельзя было нарушить, – но, несмотря на это, львиную долю своего времени он тратил на исправление их ошибок. Джеймс посоветовал Саттеру нанимать в плотники тех, кто понимал, что делает, и мог делать это хорошо, но капитан экономил – и в результате подсунул ему бесполезную банду неумех…

Маршалл посмотрел на крохотный кусочек неба, который под этим углом был виден из окна. Там появилась первая звезда – пятнышко белого света, еще слабого, чтобы при нем можно было что-то увидеть. Джеймс был голоден, но слишком устал, чтобы готовить ужин. У него не было сил даже подойти к шкафу и достать коробку галет.

Он откинулся на койке и решил немного вздремнуть, а ужином заняться после того, как отдохнет.

Разбудило его мяуканье.

Звуки были странными, жутковатыми и заставили его подумать о детях и котятах – правда, больших и уродливых, которые по ночам шатаются по диким лесам.

Маршалл сел на койке. Мяуканье раздавалось совсем рядом, доносясь через открытое окно. Звук был какой-то липкий, хотя это, конечно, ничего не проясняло. А где, черт возьми, Пайк? Эта собака готова лаять на любую ящерицу, которая появляется в радиусе сотни ярдов от хижины. Сейчас он, по идее, должен лопаться от лая…

Но Пайка слышно не было.

Только мяуканье.

Джеймс жил в этой части Калифорнии почти три года и никогда ничего не боялся. До сего момента. Он спал в окружении пауков, просыпался рядом с волками и плавал в компании змей. А прежде чем он построил свое убежище, разъяренный медведь даже сорвал лоскут кожи у него на руке. Но никогда он не испытывал такого глубокого, парализующего страха, как сейчас.

С того момента, как шел с обозом.

Неожиданно Джеймс почувствовал, как далеко от форта он забрался, как далеко от людей.

Маршалл пересек хижину, чиркнул спичкой и зажег лампу.

– Пайк! – позвал он.

Собака не откликнулась.

Он выглянул из окна в темноту ночи.

– Пайк!

Одно мяуканье.

Джеймс вдруг понял, что волновало его больше, чем сами эти визгливые и плаксивые звуки. Это была не какофония звуков, и они не накладывались один на другой, как это обычно бывает. Отчетливо угадывались паузы, призывы и ответы. Существа, издававшие эти звуки, общались между собой. Разговаривали.

Маршалл боялся выйти из хижины, но знал, что сделать это надо. Пайк был не только собакой, но и его другом, и Джеймс не мог прятаться, в то время как собака, может статься, оказалась в беде. Ради Пайка он должен был выяснить, что происходит.

Маршалл взял винтовку и зажег еще один фонарь, первый же так и оставил на столе. Когда он вышел, фонарь отбросил круг света. Мяуканье продолжалось, хотя стало заметно тише, и он подумал, не ушли ли эти существа, испугавшись его.

Джеймс попытался посмотреть, нет ли на земле следов человека или зверя, но или фонарь был недостаточно ярким, или существа не подбирались близко к хижине.

Почему он все время думает о каких-то существах?

Потому что знает, что это точно не люди, и не уверен, что это дикие животные. Джеймс хорошо помнил, как обоз пробирался через Темный лес, помнил темную коренастую фигуру, перебегавшую от куста к кусту, и шепоты, которые он так и не понял, но которые были обращены прямо к нему.

– Пайк! – позвал он еще раз. – Пайк!

Мяуканье прекратилось. Или переместилось слишком далеко, чтобы его было слышно.

– Пайк!

Тело собаки лежало на грунтовой тропинке справа от убежища – темная форма на светлой земле. Он увидел его на границе круга света, отбрасываемого фонарем, – просто размытый силуэт, но Маршалл сразу же догадался, что это.

– Пайк? – прошептал он, приблизившись.

Собака даже не пошевелилась, а когда Джеймс подошел ближе, то понял почему. Голова у пса была оторвана, а на трупе виднелись следы когтей и клыков, которые превратили его в ужасное месиво из шерсти и крови. Саму голову нигде видно не было, поэтому Маршалл, несмотря на страх и позывы к рвоте, осмотрелся по сторонам, ожидая увидеть в окружающей темноте блеск глаз хищника. Он переложил ружье в другую руку, чтобы удобнее было стрелять, если понадобится.

Рядом зажужжала муха. Джеймс непроизвольно поднял глаза, проводил ее взглядом и… и увидел голову Пайка. Она была насажена на ветку дерева в футе или двух выше его головы. Глаза белого мертвого пса невидяще смотрели на него, между зубами свисал язык, с которого капала кровь. В тишине ночи было хорошо слышно жужжание мух.

Маршалл отступил, испытывая одновременно тошноту и ужас.

Он быстро вернулся в хижину и сел между двумя фонарями, упершись спинкой стула в стену и держа на коленях заряженный револьвер. Так и провел остаток ночи.

* * *

Худшие опасения Джеймса подтвердились – рабочие так и не выполнили своего задания, и всю следующую неделю он занимался исправлением их ошибок, то есть один выполнял работу, которую должны были сделать десять человек, и пытался закончить строительство лесопилки в срок. Если раньше у него вызвало бы раздражение то, что он проводит много времени вдали от своих участков и не может заняться поиском золота, то сейчас он был благодарен Богу, что находится среди людей, в их компании. Маршалл никому не рассказал о происшествии, а когда Долговязый Джим спросил его, где Пайк, равнодушно ответил, что пес, должно быть, ошивается где-то неподалеку.

Дни стали короткими, ночи – длинными, и как раз этими длинными ночами ему доставалось больше всего. Работа его радовала, он хотел работать, и чем больше ему удавалось сделать в течение дня, тем больше он радовался. Джеймс ставил себе целью вымотаться за день так, чтобы валиться с ног и ночью спать как убитый.

Но эта цель оставалась недостижимой.

По вечерам рабочие пили, играли на музыкальных инструментах, громко обсуждали свои проблемы – в общем, житье-бытье. Но с наступлением темноты приходило отчетливое понимание того, как далеко они находятся от города и форта и сколь ничтожен их лагерь по сравнению с бесконечными просторами неосвоенных земель. Маршалл просыпался несколько раз за ночь и в эти ночные часы часто слышал звуки, происхождение которых оставалось для него непонятным: странный свист среди холмов, резкие крики в каньонах, громкое рычание и ворчание, которые смешивались со звуками реки, но не имели к ней никакого отношения.

И мяуканье.

Интересно, другие тоже слышат эти звуки? Если да, то они об этом не говорили.

И он тоже молчал.

Погода стояла холодная, как обычно в январе в этих местах, но это не мешало Джеймсу по утрам проверять уровень воды у лесопилки, чтобы знать, насколько вода углубила протоку за ночь. Естественно, что грязь и щебень неизбежно оседали на дне, и Маршаллу приходилось лезть в воду, чтобы расчистить ее.

И вот в понедельник после возвращения – прошло ровно десять дней после того, как нашел изуродованное тело Пайка…

голову собаки, насаженную на ветку

…Маршалл как раз проверял протоку, когда его внимание привлекло нечто на самом дне. Нахмурившись, он наклонился и, стоя в ледяной воде, шарил по дну до тех пор, пока не нащупал то, что искал. Джеймс медленно выпрямился и уставился на овальные самородки, блестевшие в лучах восходящего солнца. Его сердце билось как сумасшедшее, пульс зашкаливал.

– Золото, – только и смог благоговейно произнести он.

## Глава 16

Тропа была не слишком крутая, но вилась по склону под таким углом, что все они вспотели и у них сбилось дыхание. Естественно, что дети не переставая хныкали, но Робин сказала им, что такие нагрузки полезны для сердца.

– Боже! – только и смог произнести с сарказмом Джонни.

Вчера они ездили на экскурсию по основным местам, связанным с золотой лихорадкой. Автобус довез их от Оук-Дро до Коломы и дальше до Пласервилля [68], а знающий гид провел их по лесопилке Саттера и рассказал много историй о сороковых годах девятнадцатого века – о том времени, когда было положено начало бурному развитию Калифорнии. Детям экскурсия понравилась, но сегодняшняя пешая прогулка была встречена с гораздо меньшим энтузиазмом.

– Ну вот мы сейчас вернемся, а там нет даже бассейна, – ныл Джонни. – Ничего интересного.

– Можно принять холодный душ, а потом сиди себе на крыльце и наслаждайся природой, – сказал Эндрю.

– Или читай книжку, – угрожающе посоветовала Робин.

– Просто класс.

– А мы что, вечером опять пойдем на лекцию? – капризно спросила Алиса.

– Ты же знаешь, что пойдем, – ответил ей Эндрю, улыбаясь и угрожающе поднимая брови.

Дети громко застонали.

– Ну а если после лекции купить мороженое и посмотреть в путеводителе, куда еще можно отправиться? – рассмеялся Эндрю.

– Круто, – согласился Джонни.

Они продолжали подниматься по тропе. Робин не знала, на какой высоте над уровнем моря они находятся, но чувствовала, что выше, чем обычно, – ей не хватало кислорода. Дышать было тяжело. Она надеялась, что, когда они доберутся до вершины, перед ними откроется панорама местности, – и действительно, сквозь ветки деревьев им удалось увидеть часть какого-то городишки и небольшой участок шоссе – все остальное было скрыто деревьями и более высокими холмами. Казалось, что человеку не под силу добраться сюда, а уж понять, куда идти дальше, было просто невозможно, и Робин подумала, что потеряться здесь совсем нетрудно.

Интересно, а где был тот лагерь? Ну, где он вообще находился?

Существует ли лагерь «Две развилки» сейчас?

От этой мысли ей стало не по себе.

– О! Сейчас обследуем! – крикнул Джонни и побежал вперед. Он показал на узкую, совсем неприметную тропку, которая отходила от тропы, по которой они шли.

– Не сходи с разметки, – велела Робин.

– Ну, ма!

Эндрю в свою очередь посмотрел на тропку.

– Она достаточно ровная. Давайте посмотрим, куда она ведет. Станем следопытами.

– Точно! – согласился Джонни.

– Вот так люди и попадают в сводки новостей, – заметила Робин. Перед глазами у нее уже стоял заголовок: «Неопытные туристы застряли в каньоне».

– Десять минут, – пообещал ей Эндрю. – Пять туда и пять обратно. Что с нами может случиться?

– Пумы, медведи, скалы… – стала перечислять Робин.

– Но это же интересно.

Робин посмотрела на простую узкую тропинку. Она действительно ровная и мирно вьется в золотистой траве меж редких деревьев – и, собственно, никуда не ведет.

– Ну хорошо, – сдалась она. – Но только пять минут, туда и обратно. Не больше. И чтоб держались вместе! – крикнула она вслед Джонни, который сразу побежал вперед.

– А это что такое? – спросила Алиса.

Робин все еще следила за Джонни, который нехотя возвращался к ним, но потом повернулась, чтобы посмотреть, куда указывала дочь. На краю тропинки, под торчащими во все стороны ветками кустарника, лежала дохлая кошка. Судя по красной ленточке у нее на шее, это было домашнее животное, но оно настолько исхудало и зачахло, что было понятно – из дома она убежала давным-давно. Кошка была черная с белоснежными лапами и головой, так что когда-то это было красивое животное, но сейчас свалявшийся мех был покрыт грязью и опавшими листьями, а мухи роились вокруг кровавого пятна в том месте, где должен был быть хвост. Муравьи дружно маршировали в направлении ее морды с приоткрытой пастью.

– Не смотри, не надо, – приказала Робин дочери и повернула ее голову в сторону.

– Круто! – воскликнул Джонни.

– Пошли, – сказал Эндрю. – Не останавливайтесь.

Новизна тропинки им быстро надоела, и не прошло еще и пяти минут, как Джонни и Алиса, еле передвигая ноги, принялись жаловаться на монотонность окружающей их природы и захотели вернуться.

– Осталось две минуты! – весело сообщил Эндрю, посмотрев на часы.

Робин посмотрела налево и сквозь сосновые ветки увидела что-то квадратное и темное. Нахмурившись, она сделала несколько шагов вперед, чтобы сосна не закрывала ей вид. Это оказалась небольшая глинобитная хижина без окон и дверей.

Эта хижина была ей знакома.

Раньше она ее не помнила, а сейчас сразу узнала.

Воспоминания нахлынули на нее.

Она, Холли и Мария поднимались по крутой тропе – по этой самой тропе? – и тут выскочили монстры, схватили их, стянули с тропы, шепча им что-то на ухо и издавая жуткие бессмысленные звуки, значение которых они тем не менее хорошо понимали. Их не тащили по земле, а внесли на руках в эту хижину. Как и сейчас, в ней не было ни дверей, ни окон, а лишь сплошные глинобитные стены. Робин не могла вспомнить, как это произошло, снова путаница в голове и отрывочные картины – детские стишки, сложенная одежда, растущее на глазах растение, лицо Холли, измазанное грязью, Мария кричит, стоя на четвереньках, аромат цветов, жесткая шерсть и скользкая кожа, смех, крики, боль, яма, – но Робин была твердо уверена, что все это закончилось именно в этой хижине.

Там было темно.

И на полу лежали кости.

Память вновь подвела ее, и следующее воспоминание уже касалось того, как они втроем идут по тропе в сторону лагеря, одетые и вымытые, но все еще испытывая боль и ощущение нечистоты там… там, внизу.

– С тобой всё в порядке? – спросил Эндрю. Он смотрел на нее, нахмурившись, и Робин заметила, что дети тоже стоят рядом с обеспокоенными лицами.

– Да, конечно, – она попыталась улыбнуться.

Правда, сейчас женщина не была уверена, что ее сознание справится с ужасом изнасилования и компенсирует его, превратив насильников в монстров. Хотя это и походило на полный бред, Робин подумала, что, может быть, насильники действительно были монстрами? Она посмотрела на хижину и почувствовала озноб.

– Послушайте, а что это за маленький домик? – спросил Джонни, сходя с тропинки.

– Стой где стоишь! – Робин схватила сына за руку и вернула на тропку.

– Ой! – вскрикнул он.

– Что происходит? – поинтересовался Эндрю.

– Мы идем назад, – сказала Робин.

– Я просто хотел посмотреть, что это за домик, а она как с ума сошла!

– Странный домик, – заметила Алиса. – Окон нет.

– Может быть, они с другой стороны? – предположил Эндрю.

– Мы немедленно возвращаемся! – заорала Робин.

Все посмотрели на нее.

– Немедленно! – взвизгнула она.

Когда семейство вернулось в коттедж, Робин все рассказала Эндрю. Она ничего не забыла, хотя по выражению лица мужа видела, что он не верит и половине услышанного. То есть он поверил в само изнасилование, и пока этого было достаточно. Он сочувствовал ей, а стало быть, сохранял ей преданность. Ему придется согласиться со всеми правилами, которые она установит в этой поездке, независимо от того, насколько странными они могут оказаться.

– А почему детей все еще нет? – неожиданно спросила она.

– Они где-то на территории.

– Мы разрешили им только купить открытки. Они давно должны были вернуться.

– С ними всё в порядке, – сказал Эндрю, обнимая жену за плечи.

– Откуда ты знаешь? Ты что, ничего не понял из того, что я тебе рассказала?

– Прошло уже двадцать лет, – попытался успокоить ее муж. – Я понимаю, почему ты за них волнуешься, но Джонни уже тринадцать, а Алисе десять. Они тут, на территории, и отошли всего на несколько ярдов в сувенирную лавку…

– Ты ничего не понимаешь!

– Робин, – теперь Эндрю говорил серьезно, глядя ей в глаза. – У тебя неадекватная реакция из-за того, что с тобой случилось. Естественно, что мы еще раз проговорим все это с глазу на глаз. Но сейчас мы в отпуске и, скорее всего, больше никогда не попадем сюда, так что, ради детей, давай попробуем получить удовольствие.

Умом Робин понимала, что он прав – хотя ее ужаснула перспектива «разговора» наедине, – но страх не покидал ее. И боялась она не столько за себя, сколько за Джонни и Алису. Ей придется сильно напрячься, чтобы делать вид, будто ничего не произошло, и не видеть страшил под каждым кустом. Потому что для нее Оук-Дро был минным полем, и каждый их шаг здесь таил скрытую опасность. Так что чем быстрее закончатся эти каникулы, тем лучше.

Алиса взбежала по ступенькам крыльца на несколько мгновений раньше Джонни.

– А мы купили открытки! Ты захватила с собой блокнот с адресами? А то я ни одного не помню!

– Конечно, захватила, родная, – ответила Робин и почувствовала, что говорит гораздо спокойнее, чем ожидала.

Джонни сразу же обратил внимание, что они с отцом стояли очень близко друг к другу.

– Круто, – сказал он. – Вы же не собираетесь заниматься сексом, ребята, а?

– Нет, – ответил Эндрю, отойдя от Робин. – А тебе я посоветовал бы думать, прежде чем говорить.

– А я знаю, что такое секс, – объявила Алиса.

– Вот и хорошо. Но сейчас мы не будем это обсуждать, – сказала Робин. – Мне хочется пить. Кто-нибудь еще хочет чай со льдом?

* * *

На обед Эндрю приготовил гамбургеры – говядину и булочки они купили в городе, а еще у них было несколько пакетов со специями, которые они взяли там, где ели ланч. Потом он и Робин сидели на крылечке и смотрели, как дети носятся по густой траве на лужайке между коттеджами и клубом. Вскоре к ним присоединились дети того парня из Невады и двое мальчиков и девочка из города. Они все вместе играли в салочки, и Эндрю улыбался, видя, какое удовольствие они от этого получают.

Робин, тихая и молчаливая, сидела рядом.

Завтра они собирались ехать учиться мыть золото. Обыкновенный аттракцион для туристов. Мужик, одетый как золотоискатель тех времен, проведет их вместе с группой других отдыхающих к определенному месту на ручье, покажет, как намывают золото, и даст им самим попробовать. Робин не хотелось ехать. Она боялась выезжать из города.

Эндрю понимал ее опасения, но не разделял их. И хотя он уже неоднократно говорил себе, что если б знал, что здесь случилось с Робин, то никогда не выбрал бы этот город местом их отдыха, в глубине души он понимал, что это не так. Потому что здесь Эндрю чувствовал себя лучше, чем дома. На этой земле, в этих городишках он ощущал покой и безмятежность, которых никогда раньше не испытывал. Впервые Эндрю почувствовал это, когда рассматривал старые черно-белые фотографии в старом путеводителе «Сансет», и это чувство только усилилось, когда он всерьез занялся разработкой маршрута по местам золотой лихорадки. Но до приезда сюда, до того, как они провели здесь свой первый день, Эндрю и не подозревал, как сильно он полюбит Северную Калифорнию и в какое созвучие войдет с этой землей.

Но как объяснить это Робин, которую мучают жуткие болезненные воспоминания?

Он даже не будет пытаться.

Эндрю протянул руку и сжал пальцы жены.

– С тобой всё в порядке? – спросил он, пристально глядя на нее.

– Всё в порядке, – ответил она, пытаясь улыбнуться.

Через некоторое время к ним подошли дети. Солнце медленно садилось, и все семейство отправилось смотреть старый фильм про Годзиллу. Эндрю не знал, было ли это связано с высотой над уровнем моря, но спать здесь они ложились гораздо раньше, чем дома. Третью ночь подряд все семейство укладывалось до десяти вечера.

Эндрю заснул сразу же, как только его голова коснулась подушки. Среди ночи он проснулся, чтобы сходить в туалет, и в полусне пробрался в холл, где дорогу ему показал свет, оставленный в ванной комнате. Смутно он услышал какой-то звук снаружи и подумал, что это похоже на мяуканье кошки, но не стал проверять. Возвращаясь через несколько минут в спальню, Эндрю совершенно точно услышал кошачье мяуканье. Оно раздавалось где-то совсем рядом, но определить конкретно, откуда шел звук, было трудно. Так же как трудно понять, откуда слышен треск сверчка – с улицы или в доме, – так и мяуканье; могло казаться, что кошка гораздо ближе, чем на самом деле.

– Мяу!

Эндрю отдернул штору и выглянул в окно спальни, но ничего не увидел.

– Мяу, мяу, мяу…

Сейчас звук был еще ближе. Эндрю удивился, что мяуканье еще не разбудило Робин, Джонни или Алису.

– Мяу, мяу, мяу, мяу…

Теперь кошка начинала действовать ему на нервы. Если мяуканье не прекратится, он не заснет. Эндрю пробрался в гостиную и выглянул из окна. Над крыльцом горела лампа, и в ее свете он увидел кошку, сидевшую на грунтовой дорожке, ведущей к их коттеджу. Он постучал по стеклу и помахал руками, рассчитывая, что кошка испугается, но животное то ли не заметило его, то ли не обратило на него никакого внимания.

– Мяу, мяу, мяу, мяу…

Эндрю взглянул на лестницу, ведущую в мезонин, чтобы убедиться, что Джонни не проснулся, а потом осторожно открыл входную дверь и вышел на крыльцо.

– Брысь, – прошипел он, подходя к краю крыльца. – Убирайся!

– Мяу.

Эндрю резко остановился, ощутив странную вибрацию внизу живота. Он внимательно посмотрел на кошку. И узнал ее. Это была та кошка, которую они видели около тропы. И если белых лап и головы было недостаточно, чтобы убедиться, что это то самое животное, которое днем валялось дохлым среди холмов за городом, то красной ленты и засохшей раны на том месте, где должен быть хвост, ему хватило с лихвой.

Эндрю невольно отступил к двери.

Животное двинулось по тропинке к крыльцу – впечатление было такое, что оно или пьяно, или полностью утратило способность ориентироваться в пространстве.

– Мяу…

Может быть, ему это снится?

Нет. Не успел он об этом подумать, как понял, что ошибается.

Эндрю оглянулся на коттедж, чтобы убедиться, что ни Робин, ни дети не проснулись. Все было тихо. И, несмотря на весь свой ужас, он почувствовал облегчение. Он думал о том, что Робин ни в коем случае не должна это видеть.

Эндрю осмотрел крыльцо, пытаясь найти хоть какое-нибудь оружие, но ничего подходящего не нашлось. Тогда он вспомнил, что видел у стены коттеджа то ли тяпку, то ли грабли. Какой-то садовый инвентарь с длинной деревянной ручкой. Мужчина быстро спустился по ступенькам и повернул за угол – так и есть! У стены между окнами стояла тяпка, и, схватив ее, он заторопился назад.

За те несколько секунд, что его не было, кошка значительно продвинулась по тропинке и почти дошла до ступенек крыльца. Там же появилось еще несколько животных: птицы, мыши, кролик и даже рысь. Двигались они так же странно, как и кошка, и Эндрю решил, что, как и кошка, все они восстали из мертвых.

Восстали из мертвых.

Что, черт побери, здесь происходит?

Но сейчас у него не было времени на размышления. Как можно крепче сжав ручку, Эндрю поднял тяпку высоко над головой и со всей силы опустил на кошку, разрубив ее надвое. Крови не было – половинки просто упали там же, где стояла кошка, а из неровного разреза высыпались сухие внутренности. Если Эндрю надеялся, что его действия испугают остальных животных, то он глубоко ошибся. Другие животные, подпрыгивая, приплясывая и толкая друг друга, двигались в его сторону. Движения их были невероятно неуклюжими. Эндрю стал размахивать тяпкой, как косой, укладывая их на землю. Ни одно из них не попыталось сопротивляться или убежать – даже рысь безразлично стояла на месте, когда тяпка вреза́лась ей в голову, – так что через несколько мгновений лужайка перед домом была покрыта изуродованными трупами доброго десятка мелких животных.

Эндрю тяжело дышал. Ему не верилось, что он не издал ни звука, пока разбирался с этими…

восставшими из мертвых

…существами. Но это было именно так. Вокруг стояла мертвая тишина. Никто в близлежащих коттеджах не проснулся, и только над входами в домики горели огни.

Теперь ему надо как-то избавиться от трупов.

Можно выкопать яму, но это займет слишком много времени. Можно побросать их в мусорный ящик, но там их обнаружат. Он решил, что лучше всего собрать разрубленные трупы и выбросить их за деревья, которые росли по периметру участка. Если повезет, то медведь, пума или еще какое-нибудь дикое животное их сожрет.

Ему надо было во что-то собрать куски трупов. Стараясь не шуметь, Эндрю вернулся в дом, осторожно прикрыл за собой дверь и прислушался. В доме стояла тишина. Под раковиной в кухне лежала упаковка мешков для мусора, и он взял всю пачку. Прежде чем выйти, еще раз заглянул в мезонин – Джонни крепко спал.

У него не было ни перчаток, ни лопаты, поэтому вместо перчаток Эндрю натянул на руки пластиковый мешок и стал собирать мертвых животных. Прежде всего он взял голову кошки и засунул ее поглубже в мешок, а уже сверху положил ее неровно разрубленный труп. Еще до того, как он очистил всю лужайку, мусорный мешок стал тяжелым. Эндрю не хотел, чтобы он порвался и из него все вывалилось. Мужчина оттащил его к деревьям, которые росли на восточной части участка за коттеджами, подальше от лагерной лужайки. Там, прямо за кустом, он вывалил все из мешка, и на земле выросла гора из мохнатых голов, изрубленных тел, хвостов и лап. На улице было так темно, что Эндрю с трудом понимал, что есть что. Дул легкий ветерок, поэтому сам мешок он бросил на эту гору в надежде, что ветер унесет его куда подальше.

Потом вернулся за второй порцией.

Наконец Эндрю закончил, прислонил тяпку к стене там, где он ее нашел, прокрался в дом, запер входную дверь, положил оставшиеся мусорные мешки под раковину и тщательно вымыл руки моющим средством. Дважды.

Затем вернулся в спальню, стараясь произвести как можно меньше шума.

Робин, благодарение Богу, все еще безмятежно спала.

Эндрю, весь влажный от пота, лег в кровать. Мышцы дрожали от напряжения и от страха. Он стал дышать глубоко и ровно, закрыл глаза и попытался заснуть, стараясь не думать ни о том, что произошло, ни о том, что он сделал. Он вообще старался ни о чем не думать.

И ему это почти удалось – Эндрю уже засыпал, когда услышал знакомый шум.

Его глаза широко открылись. Нет, это невозможно. Должно быть, ему это снится, а его сознание находится в промежуточном состоянии, между сном и явью.

Но звук раздался снова.

Теперь Эндрю окончательно проснулся; пот, как ледяная вода, противно холодил тело. Он опять услышал знакомый низкий звук:

– Мяу…

## Глава 17

– Отличная работа, – похвалил Уилсон, держа в руках газету. Статья Брайана о поимке Стюарта шла первым номером, и не в заветном правом верхнем углу, а прямо по центру, и сопровождалась большой, сразу привлекающей к себе фотографией явно невменяемого Стивена Стюарта в тюремном комбинезоне, которого вели в узилище в кандалах.

– Спасибо, – поблагодарил Брайан.

Уилсон был первым, кто его поздравил, и журналист догадывался, почему остальные этого не сделали. Они с Уилсоном были партнерами в работе над материалом для этой статьи, и Брайан был совсем не уверен, что смог бы проявить подобное великодушие, окажись он на месте Уилсона. Нечто в конкурентном характере и журналистском темпераменте абсолютно исключало дух товарищества.

– Ты слышал о священнике, которого убил Стюарт? – спросил Брайан. – Он как раз служил в той церкви, куда ходит моя мать. – Хоуэлс все рассказал Уилсону, когда позвонил ему из Бейкерсфилда.

– А вот это очень интересно… – медленно произнес его старший товарищ.

– Вот и я о том же.

– А можно потише? – спросил Тед Спраг, заглядывая в их закуток. – Здесь люди, между прочим, работают.

– Очередной опрос по поводу комиксов? – шутливо уточнил Уилсон.

– Очень смешно.

– Ты видел мою статью? – спросил Брайан со всей невинностью, на которую только был способен. – Джимми сказал, что ее перепечатали более двадцати национальных изданий.

– Да пошел ты… – ответил Тед.

Брайан рассмеялся.

В этот момент появился Майк Даскин.

– Привет, – колумнист приобнял Брайана за плечо. – Неплохой материальчик.

– И тебя туда же!.. – крикнул Тед.

– Зависть – скверное чувство, – заметил Майк.

– Не знаю, стоит ли мне теперь называть Теда «скверный мальчишка»? – задумчиво произнес Уилсон.

– Послушайте, я не какой-то там голубой, чтобы отвечать на подобные глупости.

– Да ты и так уже ответил, – заметил Брайан.

– Идите вы все к черту, а я займусь своей работой.

– Статья действительно хорошая, – сказал Майк.

– Спасибо, – ответил Брайан. – Я тронут.

– Позже поговорим. – Уилсон направился к своему столу. Он заглянул в отсек Теда и громко закончил: – Подальше от любителей лезть не в свое дело.

Остаток утра Брайан посвятил работе над откликами на статью об иммигрантах, которую он написал на прошлой неделе. С Уилсоном они встретились за ранним ланчем. Кроме них, в комнате для отдыха никого не было, и куратор Хоуэлса занял большой стол в центре помещения. Он открыл пакет из коричневой бумаги и достал из него сэндвич, в то время как Брайан рассматривал торговые автоматы и выбирал себе что-нибудь съедобное. Наконец он остановился на буррито [69] с картошкой и «Кока-коле» и сел к Уилсону.

– Так какова связь между твоей семьей и Стивеном Стюартом?

– Хотел бы я знать, – вздохнул Брайан.

– А ты считаешь, что она существует?

– Нет.

– И тем не менее, убив свою жену и избив сына до состояния комы – это не считая еще нескольких человек, которых этот тип убил в состоянии необъяснимого бешенства, – он пересекает всю страну от побережья до побережья и оказывается абсолютно голым в саду твоей матери. Твоей матери, которая получала письма от давно бросившего ее супруга, и эти письма как две капли воды похожи на надписи кровью, оставленные на месте всех преступлений.

– И духовника ее Стюарт тоже убил, – добавил Брайан угрюмо.

– Мальчик мой, твоя семья во всем этом по самые уши. А ты не думал, чтобы как-то защитить мать? Или убрать ее из Бейкерсфилда на какое-то время?

– С ней остались сестра и ее муж.

– И ты считаешь, что этого достаточно?

Брайан подумал о заросшем дворе матери и вспомнил, что Уилсон говорил о разросшихся растениях в офисе Девайна. Перед глазами у него встала заросшая зеленью спальня Стюарта, больше напоминающая джунгли, и заросшее экзотическими растениями поместье Тома Лоури.

– Теперь уже нет, – ответил он, вставая. – Прости. Я скоро вернусь.

Оставив нетронутыми буррито и «Колу», Брайан вернулся к себе за стол и позвонил матери. Как он и надеялся, трубку взяла сестра. Ему пришлось очень постараться, чтобы убедить ее забрать мать с собой в Палм-Спрингс. Брайан не мог рассказать Джиллиан всего – причина была абсолютно бредовая, да и нестыковок в его рассказе слишком много, чтобы можно было поверить не задумываясь. И тем не менее ему удалось сыграть на чувстве страха его сестры и на ее чувстве ответственности, и в конце концов она согласилась забрать мать с собой.

– В любом случае ей неплохо сменить обстановку, – сдалась Джиллиан, – особенно после того, что случилось с отцом Чарльзом. Если только мне удастся ее уговорить, – добавила она.

– А ты постарайся, – сказал Брайан. – И не откладывай.

Он вернулся в комнату отдыха, несколько успокоившись. Его буррито окончательно остыло, и он сунул его в микроволновку.

Уилсон уже покончил со своим сэндвичем и теперь ел яблоко.

– Ну и как?

– Сестра заберет ее с собой в Палм-Спрингс.

– Отлично.

Брайан достал буррито из микроволновки и вернулся за стол.

– Знаешь, – сказал Уилсон, не переставая жевать, – а ведь среди нашей финансовой элиты уже случались эпидемии убийств и самоубийств.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовался Брайан, разворачивая буррито.

– Да так, немного покопался в архивах… Что не мешает периодически делать каждому репортеру.

– Вас понял, – покраснел Брайан.

– Я совсем не это имел в виду, – улыбнулся Уилсон, – хотя получилось довольно удачно. В любом случае такое происходит не первый раз. Может быть, впервые это приняло подобный размах и происходит на огромной территории в столь короткий промежуток времени, но нечто подобное уже случалось. За последние сто лет я насчитал восемнадцать очень богатых людей, которые или неожиданно ударились в массовые публичные убийства, или же убили своих родственников и близких друзей. Одиннадцать из них потом совершили самоубийство. Самым интересным мне кажется то, что до сегодняшнего дня все это происходило только в Калифорнии, и большинство случаев пришлось на Сан-Франциско. Единственным исключением из этого правила был Отис Компсон, который жил в Атланте. Правда, туда он и его семья переехали из Сакраменто.

– Интересно, – согласился Брайан. – Но имеет ли это какой-нибудь смысл? Это только специалисты по теории заговоров научились зарабатывать сотни миллионов на подобных совпадениях и полуправде. Ты читал всю эту нумерологическую ерунду по поводу одиннадцатого сентября? [70] В слове «сентябрь» – девять букв, в слове «Афганистан» – одиннадцать [71]. Но все это ничего не значит.

– Может быть, и нет… – произнес Уилсон.

– …но настоящий репортер пройти мимо этого не может, – закончил за него мысль Брайан.

– Вот именно.

– И что же ты думаешь по этому поводу?

Уилсон откусил яблоко и какое-то время жевал в полном молчании.

– Вряд ли мне есть что сказать по этому поводу. – Тут он посмотрел на Брайана: – Но я открыт для дискуссий.

– Ну, начнем с того, что моя семья не богата.

– А была богата?

– По крайней мере, мне об этом не известно.

– Мне кажется, что мы столкнулись с калифорнийским феноменом, – сказал Уилсон, проглотив яблоко, – в результате действия которого абсолютно нормальные и вполне приличные люди неожиданно начинают совершать массовые убийства и совершают самоубийства. При этом делают они это особо зверским способом. Все это сопровождается необычно бурным ростом растений и в основном касается людей состоятельных. – Уилсон посмотрел на Брайана. – Хотя, может быть, не только состоятельных, – добавил он. – И последнее: это происходит время от времени на протяжении ста лет.

– Ну и куда эти измышления нас привели?

– Мне кажется, в яму с дерьмом и без лопаты. – Уилсон помолчал. – Но я верю, что количество таких происшествий увеличилось, что теперь все они происходят практически одновременно и во всем этом кроется какой-то смысл. Как будто чайник вот-вот закипит. Сейчас мы находимся в нужном месте в нужное время, и если б мы знали, что следует искать, если б у нас было чуть больше информации, то…

– То что?

– Не знаю. Может быть, удалось бы предотвратить новые убийства?

– А как ты думаешь, – спросил Брайан, помолчав, – это… уродство Стюарта – наверное, это можно так назвать – имеет ко всему этому какое-то отношение? Я же тебе про него рассказывал, да? Про волосы и эту скользкую кожу?

– Рассказывал, но я заметил, что в статье ты об этом не упомянул.

– Решил, что это момент второстепенный.

– Может быть.

Брайан молча взглянул на Уилсона.

– В такой ситуации ничего не знаешь наверняка, – пожал тот плечами. – Мне бы очень хотелось найти отца.

– А ты не думал обратиться в полицию, рассказать им все, что знаешь, объяснить, что он пропал?

– Он пропал двадцать лет назад. Да и что я о нем знаю? Только то, что рассказывала мне мать.

– Но у тебя есть письма.

– И я верю, что прислал их он. Но доказать этого не могу. – Брайан сделал глоток «Колы» и вздохнул. – Ну а дальше что? Ждать, пока кто-то еще умрет или нам пришлют голосовое послание или видеозапись?

– Как журналист, который пишет о финансах, я верю в один принцип: надо всегда следовать за деньгами. Это срабатывает практически во всем. А так как у всех в этой истории – может быть, за исключением твоего отца – деньги водились, то я предлагаю действовать в соответствии с этим принципом. Может быть, изучив их последние сделки и финансовую историю, мы выясним, что между ними общего. Сдается мне, мы найдем там такие вещи, о которых сейчас даже не подозреваем.

– Неплохая идея, – согласился Брайан.

– Благодарю.

Молодой журналист сделал из упаковки буррито подобие бумажного мячика и бросил его в мусорный ящик. Промахнулся на целый фут и уже собирался повторить попытку, но в этот момент у него зазвонил мобильный.

Звонила Джиллиан. Его сестра-болтушка была непривычно косноязычна, и у Брайана душа ушла в пятки.

– Мама? – быстро спросил он. – Что с ней?

– Нет, – ответила Джиллиан, после чего последовала длинная пауза – Брайану даже показалось, что они разъединились.

– Алло? – сказал он в трубку. – Ты здесь, Джил?

– Я только что говорила с полицией, – ответила она наконец. – Они сравнили отпечатки, которые нашли в церкви. Отца Чарльза убил не Стюарт. Его убил наш отец.

* * *

Брайан уже почти привык к этим дальним поездкам.

Он поехал по Грейпвайн [72] и остановился в Гораме, чтобы выпить кофе в «Макдоналдсе», прежде чем свернуть на шоссе, ведущее в Сентрал-Вэлли. Уилсон предложил поехать вместе с ним, но Брайан не очень-то жаждал компании. Это было личное, и он не хотел ни с кем это делить.

За окнами машины пролетали городки, брошенные здания, стоянки для трейлеров, фруктовые сады. За последнюю неделю Хоуэлс ездил здесь больше, чем за предыдущие десять лет, и начал уже узнавать некоторые ориентиры на этом узком отрезке шоссе.

Приехав в Бейкерсфилд, он немедленно отправился в полицейский участок, где спросил капитана Дитча, который дал ему большое интервью для статьи.

– А почему вы просто не позвонили? – поинтересовался капитан, после того как клерк провел Брайана в его кабинет. – Я бы сразу сказал вам, что у нас нет ни малейших данных о местонахождении вашего отца.

– Об этом я догадывался. Но… – Брайан глубоко вздохнул. – У вас есть хоть какая-то информация о нем? Уверен, что вы все тщательно проверили. Так вы знаете, где он живет, кем работает?.. Чем вообще занимался все эти двадцать лет? Не знаю, говорила ли вам об этом моя сестра, но он бросил нас, и последний раз я видел его еще ребенком.

– Она рассказала нам эту историю, – кивнул Дитч. – И, естественно, мы попытались проверить всю его жизнь. Но все дело в том, что ваш отец полностью исчез с горизонта. Последние сведения о нем относятся к середине восьмидесятых, когда он ушел от вашей матери. Два моих человека продолжают работать в этом направлении, и я уверен, что рано или поздно они что-то раскопают, но сейчас мы пока блуждаем в потемках. Вообще-то я надеялся, что это вы нам поможете. Совершенно очевидно, что он находится где-то в районе Бейкерсфилда. Может быть, вы знаете о каких-то друзьях, у которых он мог остановиться, местах, где он может бывать, о ресторанах и барах, где он может проводить время? Вы ничего не помните из детства, что могло бы подсказать нам, где он может скрываться?

Брайан задумался. Он искренне пытался вспомнить об отце хоть что-нибудь, что могло бы помочь, но его воспоминания были детскими, и в них обязательно присутствовали мать, сестра или он сам. Он ничего не знал о том, что связывало его отца с реальным миром, а помнил только то, что связано с их семьей. Брайан согласился переговорить с двумя детективами, чтобы они сами попытались что-то из него вытянуть, но, хотя он и ответил на все их вопросы, ничего интересного не вспомнил и не рассказал им ничего нового.

– У вас есть номер моего мобильного, – сказал Хоуэлс Дитчу, перед тем как уйти. – Позвоните мне, если что-то узнаете. Хоть что-то.

– Обязательно, – мрачно кивнул капитан. – Хочу сказать вам, что мне очень жаль. Я знаю, что вы сейчас испытываете.

– Спасибо, – поблагодарил Брайан.

Он проехал к дому матери и остановил машину у подъездной дороги. Стоял вечер, в доме было темно, а двор, казалось, зарос еще больше, хотя было неясно, как это возможно. Брайан вылез из машины и внимательно огляделся. Неужели отец прячется сейчас где-то поблизости? Во дворе и в кустах имелась масса мест, где можно было спрятаться и незаметно наблюдать за домом.

Интересно, как сейчас выглядит отец? – подумал Брайан. Может быть, поседел, а может быть, полысел. Лицо наверняка покрывают морщины, свидетели всех прожитых лет. Думать об отце как о старике было почти так же трудно, как думать о нем как об убийце. Брайану не нравилось ни то, ни другое. Он хотел бы, чтобы его отец никогда больше не появлялся и у него остались бы только чистые незапятнанные воспоминания о нем.

Брайан медленно подошел к дому, прислушиваясь к звукам и настороженно реагируя на любое движение. Открыв дверь своим ключом, вошел в дом и включил свет в гостиной. Но свет не разогнал темноту, а лишь отодвинул ее в сторону холла и кухни. Неожиданно его посетила абсурдная мысль, что в доме он не один, поэтому Хоуэлс самым грозным голосом, на который только был способен, громко крикнул: «Эй! Кто здесь?»

Ответом ему была тишина. Вместо того чтобы медленно и осторожно обследовать каждую комнату, Брайан решил взять быка за рога и стал быстро обходить дом, зажигая по пути все лампы и готовясь в любой момент или защищаться, или бежать от опасности. Слава богу, в доме он оказался один, поэтому, когда все лампы были зажжены, Брайан немедленно приступил к тщательному обыску всех комнат. Он не знал, что именно ищет, но почему-то был абсолютно уверен, что немедленно узнает разыскиваемую вещь.

А может быть, он вообще ничего не найдет?

К этому Брайан тоже был готов. При этом он испытывал необходимость быть в доме и обыскать вещи матери, чтобы как можно больше узнать об отце.

Прежде чем заняться шкафами, полками, чуланами и кладовками, Хоуэлс еще раз оглядел окружающие предметы, чтобы убедиться, что в первый раз ничего не пропустил. Он был настолько поглощен поисками незваного гостя, что не обращал практически никакого внимания на то, что находилось в комнатах, – и вот теперь он медленно переходил из кабинета матери в ванную комнату, а оттуда – в хозяйскую спальню…

И здесь он остановился как вкопанный.

Потому что посередине покрывала с цветочным узором лежал грязный мятый листок бумаги. Его было легко не заметить. Унылый выцветший желтовато-коричневый цвет старой бумаги почти полностью сливался с фоном покрывала и был практически неразличим. Теперь же Брайан его увидел и, сдерживая дыхание, прошел через комнату к кровати. Взял листок и перевернул его. На другой стороне листка, очевидно углем, было написано несколько слов: «ОСТАНОВИТЕ МЕНЯ». Буквы были неуклюжими, словно их написал ребенок.

Или кто-то, кто заново учился писать, после того как не делал этого много лет.

Так и есть, подумал Брайан. Именно так выглядели эти буквы, написанные нетвердой рукой, и он вспомнил предыдущее послание, в котором были вкраплены знакомые гласные и согласные, казалось стремящиеся пробиться сквозь стройные ряды букв неизвестного языка. Как будто отец восстанавливал свои навыки, поднимался со дна какого-то интеллектуального колодца и медленно вспоминал, как жить в реальном мире.

ОСТАНОВИТЕ МЕНЯ.

Внутри у Брайана все сжалось, когда он перечитал записку. Это была мольба измученного серийного убийцы, и ничтожная надежда, за которую Брайан все еще цеплялся, исчезла в тот момент, когда он увидел эти слова. Его отец вовсе не был невольным исполнителем или человеком, который оказался в ненужном месте в ненужное время. Он был убийцей, ответственным за смерть отца Чарльза, и бог знает скольких еще людей.

Но действительно ли его отец ответственен за это? Всплески массовых убийств, как эпидемия чумы, распространялись по стране, на местах убийств фигурировали надписи на неизвестном языке, и было понятно, что за всем этим стояло нечто большее. Без сомнения, его отец был убийцей, но в то же время он был и жертвой. То, что заставляло его убивать – будь то человек, высшее существо или вирус, – это оно было, в конце концов, виновато.

Брайан продолжал обыск, заглядывая во все шкафы и чуланы, но ничего не нашел. Осмотр двора вокруг дома тоже не дал никаких результатов, хотя если он вернется сюда днем, то, вполне возможно, заметит то, что пропустил сейчас в темноте. Запирая дом, Брайан уже знал, что делать, но прежде всего он добрался до круглосуточного магазина «Кинко» и сделал копию записки своего отца. А потом доехал до полицейского участка и передал им оригинал.

* * *

Уилсон Сент-Джон появился дома после наступления темноты. Последнее время это случалось так часто, что жена стала привыкать. Одним из преимуществ профессии финансового обозревателя, которое ему очень нравилось, было то, что ему крайне редко приходилось задерживаться на работе. А вот все эти убийства и самоубийства сжирали слишком много времени.

Сжирали.

Абсолютно идеальное слово. Потому что расследование этой… ситуации очень быстро превращалось – если уже не превратилось – в одержимость и заглатывало не только его рабочее время, но и личное. У Уилсона возникло навязчивое желание позвонить Брайану и выяснить, что тому удалось узнать, но Рона, скорее всего, и так пребывает в крайнем раздражении из-за того, что он опоздал к обеду. И правильно делает.

Так что сейчас этот звонок будет выглядеть как прямой вызов.

Да и сам Брайан давно позвонил бы ему, узнай он что-то важное.

Уилсон открыл входную дверь и вошел в дом.

– Я пришел! – крикнул он. Не дожидаясь ответа, бросил вечернюю газету на кофейный столик и сел на диван, чтобы снять обувь. Запах в прихожей напомнил ему о пироге со шпинатом. Не самое любимое блюдо, но если являешься домой так поздно, то жаловаться не приходится. Уилсон встал и прошел через столовую на кухню.

– Если… – начал было он и замолчал.

Кухня оказалась пуста. Дверца духовки была распахнута, и на противне виднелся остывший пирог. Наверное, Рона в ванной. Или помогает Жюли делать уроки. Хотя в доме как-то слишком тихо. И Рона никогда не оставила бы открытой дверцу духовки с остывающей в ней едой.

Что-то случилось.

– Рона? – позвал он. – Жюли?

Где, черт возьми, его жена и дочь?

Внезапно в доме погас свет.

Лампочки погасли все сразу и во всем доме. Не иначе, короткое замыкание, подумал Уилсон, хотя это была жалкая попытка выдать желаемое за действительное. Он стал на ощупь пробираться в темноте и, задев холодильник, вышел в холл. Уилсон хотел еще раз позвать Рону и Жюли, но почему-то боялся сделать это. Он не знал, кто…

или что

…проникло в дом и где оно сейчас находится. Так что ему приходилось быть осторожным. Уилсон двигался вдоль стены холла, пока не добрался до дверного проема, который вел в спальню Жюли. От страха он весь покрылся по́том и не знал, то ли произнести шепотом ее имя и войти в комнату, то ли идти дальше по холлу.

– Твоя дочь здесь. Я убил ее.

Голос, глубокий и странно звучащий, раздался откуда-то из глубины спальни дочери. Страх сменился гневом, и Уилсон вошел в дверной проем.

– Жюли! – позвал он.

Раздался негромкий щелчок, и в темноте возникла красная точка.

Кто-то вел видеозапись происходящего.

– Жюли! – Ничего не видя вокруг себя, Уилсон бросился вперед, вытянув руки и смутно понимая, что красный индикатор видеокамеры движется вокруг него, у него за спиной. Он споткнулся обо что-то похожее на подушку и чуть не упал, но удержался на ногах, упершись в край кровати.

Кровать была мокрой.

Лампы опять зажглись.

То, что показалось ему подушкой, о которую он споткнулся, оказалось телом его жены Роны. Она лежала в позе зародыша, ее одежда была превращена в клочья, а кожа на руках и ногах надрезана и содрана.

Тело Жюли лежало на кровати варварски выпотрошенное. Сухожилия на ее лице были подрезаны, и рот растянулся в гротескной пародии на улыбку. Оказалось, что рука, которой он опирался на кровать, вымазана в крови дочери.

Уилсон услышал крики и какие-то жуткие звуки, которых ранее он никогда не слышал, и ему понадобилось время, чтобы понять, что это кричит он сам. Сквозь туман страдания, застилавший ему глаза, журналист увидел, что все стены в комнате испещрены символами, написанными кровью, – примитивными каракулями, которые он узнал по фотографиям предыдущих мест преступлений и по письмам Брайана. В комнате не было никаких признаков человека с видеокамерой, но в зеркале Уилсон краем глаза заметил какое-то движение и обернулся, чтобы посмотреть, кто это.

Мужчина, который появился из коридора, был абсолютно гол и жутко изуродован. Кое-где на его теле виднелась чешуя, а вдоль позвоночника шли наросты, которые делали его похожим на стегозавра.

А еще это был один из дельцов Силиконовой долины [73], который в прошлом году вложил миллионы долларов в свою провалившуюся предвыборную кампанию, желая занять кресло губернатора.

Уилсон сразу же узнал его. Артур Фосетт.

Фосетт смеялся, смеялся низким нудным смехом Ренфилда [74], и казалось, что этот смех никогда не прекратится. Сам Уилсон в какой-то момент перестал кричать и теперь молча стоял опустошенный, в то время как кудахтающий миллионер наступал на него. Руки мужчины были вполне нормальными, но ногти на пальцах ног были похожи на иголки. Одним быстрым движением Фосетт перевернулся вверх ногами и стал передвигаться на руках. При этом ноги его не торчали вверх, а болтались свободно и раскованно, как у обезьяны. Голова почти касалась пола, но он продолжал смотреть на Уилсона и смеяться своим бесконечным смехом – ноги дергались во все стороны, а тонкие ногти со свистом рассекали воздух.

Уилсон стоял на месте, не пытаясь бежать или защищаться. Он окаменел от того ужаса, что предстал перед его глазами.

Пятью ногтями правой ноги Фосетт провел по щеке Уилсона, и кровь побежала из пяти параллельных порезов. Ногти отрезали журналисту ухо, разорвали щеку, и голова его резко откинулась вправо. Перед глазами возникло выпотрошенное обнаженное тело дочери.

– Жюли… – едва смог выдохнуть он.

А потом Фосетт ногтями левой ноги перерезал ему шейные артерии.

## Глава 18

Она купила себе новое белье.

Кэрри никому ничего об этом не сказала и даже саму себя пыталась убедить, что это простое совпадение и что это ничего не значит. Но факт оставался фактом – в пятницу вечером, несмотря на час пик, она отправилась в торговый центр, где посетила все три больших универмага и пять специальных магазинов – включая «Викториаc сикрет» [75], – прежде чем приобрела себе просвечивающие черные кружевные трусики и подходящий к ним лифчик, которые стоили столько же, сколько все ее остальное белье.

И, конечно, сегодня она их надела.

На всякий случай?

Этого она не знала.

Может быть.

Пока все было хорошо. Даже очень хорошо. Лью заехал за ней на лимузине с шофером вскоре после завтрака, и все утро они осматривали участок земли, который он передал городу для строительства парка. На участке их встретили городской архитектор, дизайнер парковых ландшафтов и специалист по аттракционам, которых нанял Лью.

На ланч они заехали в «Алиото» – одно из тех мест, о которых она много слышала, но где никогда не бывала.

– Ориентировано на туристов, но забавно, – предупредил ее Лью.

Она не нашла там ничего ориентированного на туристов, но ни слова не сказала об этом Лью, чтобы тот не принял ее за деревенщину, которой она, в сущности, и была. Естественно, что ее спутник заказал органическую еду, которой в меню не было.

На своем первом свидании они специально говорили о высоких материях и о работе – беседа получилась высокоинтеллектуальной, но малоэмоциональной, а вот на этот раз разговор имел более интимный характер и касался их самих и всего того, что с ними связано. Казалось, Лью никак не может поверить, что у нее никого нет.

– Ты хочешь сказать, что у тебя нет задушевного друга? – дразнил он ее.

– И уже давно. Очень давно, – покачала головой Кэрри.

– И ты ни с кем не встречаешься?

– Нет.

– Ситуация как у старины Фредди Фендера [76].

Кэрри непонимающе посмотрела на него.

– Ну как же: «Пустые дни, одинокие ночи…»

Кэрри покачала головой, все еще не понимая, о чем идет речь.

– Неважно. Это такая старая песня. Тогда перейдем к следующему неизбежному вопросу: А ПОЧЕМУ?

И она рассказала ему о Мэтте. Рассказала гораздо больше, чем собиралась, и достаточно для того, чтобы навсегда испугать любого, кто не был искренне заинтересован в этом рассказе.

Но Лью не испугался.

После неторопливого ланча лимузин отвез их в Бухту, где находилось поместье Лью Хаскелла, которое показалось ей перенесенным в реальность из какого-то фильма. Водитель остановился в начале круговой подъездной аллеи, выложенной неполированным мрамором. В ветровом стекле застыла массивная конструкция из полированной стали и темного стекла, больше походившая на музей или театр, а не на жилой дом. Везде росли экзотические растения и цветы – некоторые из них были аккуратно подстрижены, другие росли свободно, создавая контролируемый хаос, который идеально дополнял изящные линии самого здания.

Они вышли из машины, и Лью показал налево. Вид был совершенно ошеломляющий: потрясающая панорама с заливом на переднем плане и с мостом Золотые ворота [77] и Сан-Франциско на заднем. Кэрри была уверена, что уже видела эту панораму в каком-то фильме.

– Красиво, правда? – спросил Лью. – Это надо видеть ночью.

Это что, намек? Она внимательно посмотрела на него, пытаясь найти какие-то подтверждения этому, но его лицо было непроницаемо.

Хаскелл обнял ее левой рукой за плечи, а правой сделал широкий приглашающий жест:

– Прогуляемся?

Кэрри радостно кивнула.

– Давай немного растрясем ланч, – предложил он. – Я проведу тебя по территории, покажу сад кактусов, японский сад и пруд с утками. Знаешь, я очень интересуюсь устойчивым земледелием [78]. У меня здесь довольно много земли, и несколько лет назад я выделил участок для выращивания органических фруктов и овощей, чтобы обеспечить ими себя и своих сотрудников. Конечно, я могу позволить себе покупать продукты питания, но, на мой взгляд, важно, чтобы мужчина в моем положении подавал положительный пример. С ростом населения становится необходимо, чтобы каждый из нас оставил хоть небольшой след на планете.

Они шли по выложенной брусчаткой дорожке, и он продолжал говорить. Дорожка шла сквозь настоящие джунгли, которые росли с этой стороны дома. Дальше действительно находился пруд, окруженный камышом и питаемый водой из ручья, протекавшего под мостиком в японском стиле, который виднелся выше по склону холма. За мостом росло множество растений и деревьев из Азии и располагался сад камней суйсеки [79]. После этого парк разделялся надвое. Лью пошел влево, по дорожке, которая вела в сад кактусов, – отсюда Кэрри видела столетние деревья и экзотические суккуленты. Но она остановила его и указала направо:

– А это что за здание? Скотный двор?

– Да! – воскликнул хозяин с энтузиазмом. – Я рад, что ты спросила. Хотел показать тебе позже, но можно пойти туда и сейчас. Там я получаю молоко.

– Так у вас есть коровы?

– Мне кажется, для людей неестественно употреблять в пищу молоко коров, коз или других существ, – покачал головой Лью. – Если подумать об этом всерьез, то использовать молоко женской особи животных, которое предназначалось для ее потомства, и скармливать его людям – что может быть отвратительней? – Он наклонился ближе, и Кэрри увидела на его лице такую горячность, что почувствовала себя не в своей тарелке. – Именно поэтому я и получаю молоко прямо здесь, в усадьбе. Свежее. Органическое. Пойдем, я все тебе покажу.

Идти Кэрри совсем не хотелось. Совершенно неожиданно прекрасный день стал исчезать на глазах, оставляя ощущение тревоги, неуверенности и четкое понимание того, что что-то пошло не так и что все планы рушатся один за другим. Такое же чувство Кэрри испытала, когда вошла в квартиру Холли, – это было почти физическое ощущение, скорее даже на уровне физиологии, чем эмоций. Какой-то примитивный инстинкт говорил ей, что надо бежать не оглядываясь, бежать как можно быстрее и как можно дальше от этого места.

Но она по инерции шла с ним, позволяя Лью вести себя по тропинке через небольшую лужайку перед зданием. Само здание с близкого расстояния уже не выглядело как скотный двор, а походило скорее на больничный корпус. По контрасту с претенциозной вычурностью конструкции самого дома это строение было спроектировано как можно более незаметным. Кэрри поняла, что его не видно ни с подъездной дороги, ни с любой другой точки, где могут оказаться гости или посетители, если только они специально не идут в эту сторону.

Оно было намеренно спрятано от чужих глаз.

Чувство тревоги не оставляло Кэрри и продолжало нарастать, но она молча шла за Лью, который отодвинул большую, необычных размеров, металлическую раздвижную дверь, впустил ее внутрь и зажег свет.

Внутри здание представляло собой одно огромное помещение, разделенное на ряды небольших деревянных пеналов, площадью два на три фута. В эти пеналы были напиханы многие десятки женщин. Обнаженных женщин. Все стояли на четвереньках на подстилках из сена, испачканных их собственными испражнениями. На каждой из них был укреплен аппарат для промышленной дойки, трубки от которого вели к центральной емкости, сделанной из полированной стали. У всех женщин была темная кожа, и Кэрри сразу же вспомнила, что Лью говорил о найме иммигрантов на работу.

Что ж, по крайней мере, он не расист, подумала Кэрри, и эта саркастическая мысль, случайно пришедшая ей в голову и совершенно неуместная в сложившейся ситуации, неожиданно спустила ее с небес на землю и удержала в рамках материального мира, не дав с головой погрузиться в безумие.

Женщина в пенале, ближайшем к ним, подняла пустые, безжизненные глаза. Кэрри подумала было, что она напичкана наркотиками, но зацикленность Лью на всем органическом полностью исключала это. Нет, такой ее сделало отсутствие всякой надежды – полная безнадежность и отчаяние. Кэрри увидела точно такое же вялое, отсутствующее выражение на лицах всех женщин, которых ей было видно.

Крепко держа ее за руку, Хаскелл с гордостью прошел по широкому проходу между пеналами. Казалось, он был совершенно равнодушен к страданиям этих женщин, а вот ужас Кэрри все рос и рос, когда она представила себе, сколько же женщин находится в помещении, и увидела, как их отвисшие груди пульсируют под воздействием дойных аппаратов.

Видимо, выражение лица выдавало ее, потому что Лью сжал ее руку, как будто пытаясь подбодрить.

– Я знаю, о чем ты думаешь, но все эти женщины находятся здесь по собственному желанию. Они на меня работают. Я для этого их нанял. Базовая идея такая же, как в случае с кормилицей, только я разработал способ сохранения молока и сделал его доступным не только одному младенцу, – тут он обвел рукой огромное помещение. – А организовано это все именно так, а не иначе только потому, что с точки зрения физиологии и эргономики это дает максимальный результат.

Кэрри молча кивнула, не решаясь произнести хоть что-то вслух. Этих женщин никто не нанимал. И это не было их работой. Один взгляд на их лица и на состояние их пеналов говорил о том, что все они – пленницы, которых удерживают здесь вопреки их желанию. Кэрри подумала, что большинство из них – наверняка люди без документов, о чьем отсутствии никто никогда не заявит.

– Люди должны пить человеческое молоко, – заявил Хаскелл, и ушедшее было выражение горячечного энтузиазма снова появилось у него на лице, – а не молоко животных. Я надеюсь, что в будущем мы сможем полностью покончить с традиционными молочными фермами и ранчо, где молоко получают от скотины, и заменить их кооперативами, где молоко будет откачиваться у женщин.

Они подошли к стальной емкости, на которой по трафарету было написано: ОРГАНИЧЕСКОЕ МОЛОКО. Низ емкости был опутан шлангами и трубками, одна из которых, совершенно прозрачная, шла к отдельно стоящей металлической коробке, больше всего похожей на аппарат для питья воды, только без резервуара наверху. Из диспенсера сбоку от ящика Лью достал бумажный стаканчик, подставил его под кран, нажал на кнопку, и по прозрачной трубке побежало молоко. Мужчина выпил его, прикрыв глаза от восторга.

– Свежее. Еще теплое. В мире нет ничего лучше. – Он наполнил еще один стаканчик и протянул Кэрри: – Попробуй. Это просто восхитительно.

Женщина сделала шаг назад, чувствуя, как к горлу подступила тошнота. Ей захотелось с криком броситься вон, но она взглянула на Лью и на женщин, которые были расставлены по пеналам, как настоящая скотина, и поняла, что если сделает это, то рано или поздно сама окажется в пенале. И дело здесь не только в том, что Хаскелл достаточно богат, чтобы отмазаться от любого обвинения, а в том, что его сумасшествие не относилось к той форме, которую можно вылечить гневными филиппиками. Оно напоминало сумасшествие наци – методичное, систематизированное, организованное. Ей надо как-то подстроиться под него и найти способ выбраться из этой ситуации, сбежать и вызвать полицию. Мобильный у нее в сумочке. Если б только можно было избавиться от присутствия Лью хотя бы на несколько минут…

Туалет!

Кэрри покачала головой и сделала жест, как будто отодвигает от себя предложенный стаканчик.

– Я не очень хорошо себя чувствую, – сказала она и через силу улыбнулась, притворяясь, что у нее плохо с животом. – Здесь есть туалет?

– Конечно, – ответил Лью с видом искреннего беспокойства. – Конечно, но только не здесь, а снаружи, за углом, для сотрудников…

Дальнейшее ее мозг отказался выслушивать. Сотрудники. Это значит, что, помимо Лью, об этом знают и другие люди, что у него есть помощники. А еще это было окончательным доказательством того, что женщины в пеналах на Лью не работали.

Лью вывел ее из помещения, и, только оказавшись снаружи и глотнув свежего воздуха, Кэрри поняла, насколько ужасна была вонь, царившая в помещении.

– Сюда, пожалуйста, – произнес Лью, поворачивая за угол и подводя Кэрри к строению, очень напоминавшему садовый туалет.

– Спасибо, – быстро поблагодарила она и вошла внутрь, заперев за собой дверь. Это оказался не садовый туалет, а вполне стационарная туалетная комната, и в первую очередь Кэрри открыла кран с водой, чтобы заглушить все звуки. После этого она набрала «911» и, задыхаясь, объяснила диспетчеру, который ответил на ее звонок, что именно она видела в поместье Лью Хаскелла и что хозяин незаконно удерживает там женщин. Мужской голос на другом конце провода был полон скепсиса, но, как полагается, попросил Кэрри назвать адрес, по которому она находится.

– Я не знаю, – ответила она и, почувствовав панику, понизила голос: – Это в Марине. Поместье Лью Хаскелла. Оно просто огромно. Мимо вы никак не проедете.

– И вы говорите, что в этом поместье есть женщины, которых удерживают там против воли?

– Меня саму удерживают здесь против… – произнесла Кэрри и выключила телефон. Теперь она могла глубоко вздохнуть. Может быть, если они решат, что ей что-то угрожает, то поторопятся?

Или не поторопятся.

От этой мысли ей стало не по себе. Что же делать, если никто не появится и она так и останется с Лью наедине? В любой картине героиня уже давно сделала бы себе оружие из подручных средств и проложила бы себе путь на свободу, но это не кино, а она ни разу в жизни по-настоящему не дралась. Она не знает даже, как напасть на Лью!

В туалете Кэрри находилась уже довольно долго, и, как это ни смешно, ей стало неудобно перед Хаскеллом. Она быстро спрятала свой мобильник, закрыла воду и вышла наружу.

– С тобой всё в порядке? – Лью был явно обеспокоен.

– Всё хорошо, – сказала она, небрежно махнув рукой. – Может быть, пойдем назад?

Где-то вдали послышались знакомые звуки, которые с каждым мгновением становились все сильнее.

– А это что такое? – спросил Лью, нахмурившись. – Похоже на сирены.

– Не знаю, – солгала Кэрри, мысленно благодаря диспетчера. Она взяла Лью под руку. – Пойдем посмотрим?

* * *

Репортаж в новостях получился очень подробным.

Кэрри думала, что после всего того, что ей пришлось пережить, после всего того, что она видела, ее уже больше ничто не шокирует. Но размах морального разложения Лью Хаскелла воистину не знал границ. Кэрри боялась даже думать, насколько близко она оказалась от всего этого. А что бы с ней произошло, если б они продолжали встречаться и у них возникли серьезные отношения? Она что, оказалась бы в итоге в тайной комнате, где ее приковали бы к стене и подвергали пыткам?

У Хаскелла был сын – умственно неполноценный и ужасно изуродованный подросток, о существовании которого никто не догадывался. У него не было даже свидетельства о рождении, и он был навечно помещен в тайную комнату. У Хаскелла также была жена, которую он держал в спальне, как в тюрьме. Когда ее нашли, она была на краю смерти, ослабев от отсутствия пищи и воды, так что врачи не были уверены, что женщина выживет, не говоря уже о том, что расскажет обо всех ужасах, которые творились в поместье.

Ночью Кэрри приснился кошмар, будто Лью Хаскелл выкупил ее у Департамента социальной защиты, которому почему-то принадлежали права на ее жизнь. Так она превратилась в выписанную по почте невесту, и в самом центре дьявольского стойла, среди сотен грязных женщин, из грудей которых выкачивалось молоко, Лью надел ей кольцо на палец и оковы на запястья, после чего наклонил ее и грубо вошел в нее сзади. Она выпрямилась, рыдая от боли и унижения, и из нее с отвратительным хлюпаньем вывалился младенец и упал на пол. У него был рог как у носорога, клешни как у лобстера, копыта как у козла, и нос как у свиньи.

– Мама! – крикнул он ей голосом как у вороны.

Воскресенье Кэрри провела дома в одиночестве, почти не вылезая из кровати.

В понедельник она рано пришла на работу. По дороге купила номер «Сан-Франциско кроникл», чтобы прочитать его на работе. Даже после того, как ему была посвящена половина первой страницы в воскресном издании, Лью Хаскелл оставался новостью № 1, и на первой странице была помещена его фотография, на которой у него был вид абсолютного безумца. По обеим сторонам фото размещались две статьи о нем. Фото его жены и сына в прессу не попали, но Кэрри позвонила Дэйву Вашингтону из Департамента полиции, и тот сказал, что можно подъехать и посмотреть на них. Санчес не возражал, так что она отправилась в полицейское управление, где Дэйв положил перед ней три папки.

– Вот женщины, которых он удерживал у себя, – сказал он, открывая первую. В ней лежала стопа снимков толщиной в несколько дюймов.

Кэрри взглянула на первый. С него прямо в объектив камеры смотрела латиноамериканка на фоне белой стены, одетая в какую-то, похожую на медицинскую, одежду. Ее лицо было абсолютно пустым, а глаза – мертвыми, будто она все еще стояла на четвереньках в высокотехнологичном стойле Хаскелла, намертво связанная с доильным аппаратом.

Кэрри закрыла папку – этого ей оказалось достаточно. Фото взбудоражило ее гораздо больше, чем она могла предположить.

– А это, – сказал Дэйв, придвигая ей следующую папку, – его жена.

Кэрри медленно просмотрела фотографии, шокированная жутким физическим состоянием, в котором находилась жена Хаскелла. В интересах следствия ее фотографировали такой, какой обнаружили, – то есть привязанной грубым пеньковым шпагатом к кровати в спальне, которая была совершенно белоснежной и напоминала комнату Энн-Маргарет в «Томми» [80]. Ее щеки провалились, как у живого трупа, ребра и ключицы выпирали, отчего она напоминала скелет. Глаза закрыты, рот приоткрыт, губы тонкие, белые, покрытые струпьями. На остальных фото были увеличенные изображения синяков и порезов, покрывавших ее тело, а также выпирающих суставов и костей, которые доказывали ее смертельное истощение.

Кэрри отложила фото в сторону, не в силах смотреть на них.

– А вот и сын, – Дэйв открыл обложку последней папки.

У мальчика была морда рептилии.

Кэрри задержала дыхание и почувствовала, как ее охватывает ужас. У сына Лью была коричневатая кожа, покрытая чешуйками, глаза насекомого, два дыхательных отверстия вместо носа и безгубый рот, который казался слишком широким для удлиненной головы.

Но это было еще не все. Когда они его обнаружили, юноша был гол, так что его таким и сфотографировали, и Кэрри увидела у него на животе шерсть, похожую на кошачью, и короткий хвост, который торчал прямо над ягодицами. Его эрегированный пенис был сильно ободран, как будто парень тер его о терку для сыра.

Кэрри подумала о Хуане и мальчике-носороге и о том неизвестном ребенке, которого она видела на фото в галерее. У нее возникло страшное подозрение. Поблагодарив Дэйва за фото, Кэрри вернулась в офис, где сообщила Санчесу, что отправляется на встречу с Розалией. Это не входило в ее прямые обязанности; кроме того, сейчас у нее на руках находился десяток гораздо более срочных дел, но было кое-что, что она хотела выяснить для себя.

– Почему бы тебе не взять отгул на несколько дней? – предложил Санчес. – Я прослежу, чтобы твои подопечные не оставались одни.

– Со мной всё в порядке, – ответила Кэрри.

– Тебе пришлось многое пережить. Несколько дней отдыха…

– У меня всё в порядке, – повторила Кэрри.

Предварительно выяснив по телефону, дома ли Розалия, Кэрри поехала к ней. Как всегда, Хуан прятался где-то в спальне, и, как и всегда, Кэрри обрадовалась этому. Она не стала садиться на истертый диван и сразу же показала женщине газету, которую принесла с собой.

– Этот мужчина, – спросила она, указывая на фото Лью Хаскелла, – отец Хуана?

Расстроенная Розалия отвернулась. Она молча двигалась по квартире, пока не оказалась у стены, где повернулась спиной и к Кэрри, и к газете.

– Нет, – ответила она.

– Посмотри еще раз.

– Нет! – Теперь Розалия кричала во весь голос.

– Розалия, – мягко заговорила Кэрри. Она подошла к женщине, остро чувствуя, как Хуан в спальне провожает ее глазами. – Этот человек сейчас в тюрьме. И он не может причинить тебе зла. – Кэрри осторожно дотронулась до плеча Розалии. – Скажи мне честно: это отец Хуана?

– Si [81], – ответила взволнованная Розалия. – Это он. – Она не смотрела ни на газету, ни на Кэрри, а когда та встала перед ней, то увидела, что женщина плачет.

Кэрри отложила газету и обняла Розалию, стараясь ее успокоить, но мысли мчались как бешеные. Лью не только был отцом того изуродованного ребенка, которого держал взаперти в поместье, но и обрюхатил Розалию и имел контакты с Холли, которая от него забеременела. Так же, как и мать ребенка с фотографий и бог знает сколько еще несчастных.

А что, если б у них с Лью тоже был секс?

Сейчас Кэрри боялась даже подумать об этом.

Розалия обо всем этом ничего не знает, но рассказать ей следует. Кэрри усадила женщину на диван и, после того как та успокоилась, описала ей со всей прямотой, как Лью силой удерживал женщин-иммигранток у себя в поместье и как он превратил свой дом в тюрьму для жены и сына. Она деликатно упомянула, что у сына Лью была морда пресмыкающегося.

– Так Хуан не есть один такой? – спросила Розалия, вытирая слезы.

Кэрри покачала головой.

Это не ее компетенция, и лучше, если она расскажет обо всем какому-нибудь ответственному лицу.

Девушка не хотела вмешиваться в частную жизнь Розалии и разрушать сложившиеся у них доверительные отношения, но Холли и ее сына убили, а фото мальчика с лицом опоссума выставили на всеобщее обозрение в галерее. Она вспомнила, что фотографа звали Джон Миес и что раньше уже решила разыскать его, но у нее так и не дошли руки.

Вернувшись в офис, Кэрри позвонила в полицию Дэйву и рассказала все, что знала сама, не упомянув только о Хуане и Розалии. Тот явно не пришел в восторг от рассказанного, но пообещал передать информацию офицерам, которые расследовали это дело. Потом Кэрри пошла в кабинет к Санчесу, закрыла дверь и рассказала своему начальнику абсолютно все. Он терпеливо выслушал ее, а потом еще раз посоветовал взять отгул. Ведь у нее неиспользованный отпуск и масса выходов с больничного.

– Вы не понимаете, – сказала Кэрри. – Этот негодяй не только держал взаперти женщин-иммигранток в безумной попытке получить человеческое молоко в промышленных масштабах, но и был отцом их… детей. А полицию это, кажется, мало волнует. Может быть, в этом нет ничего противозаконного, но отказ от выплаты алиментов – это уголовное преступление, и, так как данный вопрос находится в ведении нашего департамента, я считаю, что мы должны внести свой посильный вклад. Этот человек – монстр.

– Этот человек, – спокойно заметил Санчес, – сделал такой благотворительный взнос, что его хватит, чтобы финансировать нашу деятельность весь следующий год. Так что извини, но я не согласен признавать его виновным до тех пор, пока это не будет юридически доказано. Кроме того, это неэтично, не говоря уже о том, что раскрытие частной информации об одном из наших клиентов противоречит политике нашего департамента.

– Вы что, не верите мне? Считаете меня лгуньей? – спросила Кэрри, твердо глядя ему в глаза.

– Речь не об этом, – Санчес отвел глаза.

– Нет, об этом! Именно об этом!!! – Она так сильно хлопнула рукой по столу, что стало больно.

– Давай прекратим эту беседу, прежде чем наговорим друг другу такого, о чем потом пожалеем. Я не собираюсь насильно отправлять тебя в отпуск, но искренне советую взять отгул на несколько дней и все хорошенько обдумать. – Он встал из-за стола. – А теперь прошу тебя покинуть мой кабинет. Разговор закончен.

Кэрри вышла с чувством глубокого разочарования. Она не знала, как поступить, кому рассказать то, что знала, но считала, что следует что-то предпринять. Таблоиды, конечно, ухватятся за такую информацию, но она не хотела к ним обращаться. Это создаст проблемы на работе и, может быть, приведет к увольнению, но прежде всего это нечестно по отношению к Розалии, к Хуану и другим несчастным детям.

Она села за стол, вежливо кивнула в ответ на сочувственные замечания коллег, включила компьютер и попыталась заняться работой.

И вот тогда зазвонил телефон.

## Глава 19

1849 год

Джеймс Маршалл потребовал себе еще бутылку. Он был уже сильно пьян, но хотел быть еще пьянее. Бармен, коренастый уродливый человечек с характером гремучей змеи, грохнул днищем бутылки о барную стойку, оскалился и потребовал оплату. Маршалл бросил ему две монетки, постаравшись, чтобы одна из них обязательно упала на пол. Ему хотелось посмотреть, как этот сукин сын будет ползать в грязи, пытаясь найти ее.

Все дело было в том, что эти монетки были у него чуть ли не последние, и это, в свою очередь, было одной из причин, по которым он хотел упиться вусмерть. Когда Джеймс приехал в Калифорнию, предполагая – нет, будучи уверен, – что найдет золото и разбогатеет, то считал, что знание это дано ему для того, чтобы он извлек из него пользу. Но оказалось, что он, как Моисей, смог указать людям Землю обетованную, но не смог сам ступить на нее [82]. Маршалл горько улыбнулся. Наверняка Морган Джеймс, Эмили Смит и все остальные члены религиозной фракции смогли бы по достоинству оценить всю иронию ситуации!

Он вспомнил Эмили Смит. Что же все-таки случилось тогда с ней и ее семьей?

Саттер тоже не разбогател на найденном золоте. Оба они сделали неимоверное количество ошибок, и оказалось, что они исключены из праздника жизни, которым теперь мог наслаждаться любой бездельник и неудачник, добравшийся до западных территорий. Именно так все и обстояло. У Саттера, как и всегда, была масса идей и планов, над которыми он работал и которые имели только одну цель – дать ему возможность вернуть назад то, что он считал принадлежащим ему по праву, а сам Маршалл уже давно отказался от попыток сделать себе состояние на золоте.

Кроме того, сейчас он не был уверен, что золото вообще ему нужно.

По крайней мере, после того, что ему довелось услышать, у него возникли сомнения.

Одну историю он услышал в форте. Трое зеленых новичков с Востока добрались до Коломы и, обменяв своих лошадей и припасы на участки, осели в одном из лагерей старателей с наглой уверенностью, что скоро будут купаться в деньгах и смогут купить все, что захотят. А через неделю после того, как они отправились смотреть свои участки, двое из них уже были мертвы; единственный же выживший рассказывал всем страшную историю, но ему никто не верил.

Маршалл тоже ни за что не поверил бы, если б у него не было опыта, приобретенного во время путешествия из Миссури.

Человек, который добрался до форта, был морально сломлен, грязен, весь в крови и бос; одежда его больше походила на жалкие клочки материи, висевшие на его исхудавшем теле. Он плакал и нес какую-то околесицу. Прошло два дня, прежде чем старатель смог рассказать, что случилось, но даже когда он рассказал, все решили, что он тронулся умом после того, что произошло с ним и его товарищами.

Все, кроме Маршалла.

Звали этого человека Джейк, и он сказал, что на второй день пути ночью на них напали существа, не похожие ни на людей, ни на зверей. Они спали под звездами на берегу реки Сакраменто, когда их разбудили звуки, создававшие образ чего-то огромного, продирающегося сквозь подлесок.

– Медведь, – прошептал один из них, и это оказалось его последним в жизни словом, потому что на него набросились блестевшие в лунном свете скользкие существа, на две головы выше мужчины среднего роста, хвостатые, рогатые и с когтями, каких Джейк никогда в жизни не видел.

Джейк бросился через лес, спотыкаясь о корни и сухой валежник; руки были изодраны в кровь шипами кустарника, когда он бежал с места бойни. Второй партнер тоже попытался убежать, но его поймали, и теперь ночь за спиной Джейка разрывали дикие крики.

Добежав до берега, он бросился в реку, и поток вынес его ниже по течению, после чего Джейк в страхе бродил по округе несколько дней и ночей, пытаясь найти дорогу к форту или к лагерю старателей или же выйти к любому месту, где были люди. Незадолго до того, как выйти к форту, он среди бела дня встретился с одним из этих существ. Оно спало в лощине, свернувшись клубком, и в таком положении больше всего походило на гигантскую змею. Существо то ли услышало Джейка, то ли почувствовало его запах, потому что неожиданно проснулось, выпрямилось во весь рост и уставилось на него.

Теперь оно совсем не походило на змею. У него была белая склизкая кожа, чем он напоминал червя, но были руки и ноги, рога, какие-то странные наросты и раздвоенный, как у дьявола, хвост; местами он был покрыт грязной шерстью. Голова огромная, а морда будто из какого-то кошмара.

Джейк был в ужасе. Но, как это ни странно, существо тоже казалось испуганным. Оно постоянно оглядывалось, как будто в поисках своих соплеменников. Джейк делал то же самое, и когда стало понятно, что в лощине находятся только они вдвоем, он стал медленно отступать назад.

Тогда существо бросилось в атаку. Оно не пыталось убить его, как другие убили его компаньонов. Вместо этого оно попыталось… спариться с ним. Практически мгновенно Джейку стало ясно, что существо это женского пола, и, несмотря на размеры и жуткий вид, его прикосновения оказались нежными и почти женственными.

На этом рассказ Джейка заканчивался. Он добавил, что ему удалось освободиться и добраться до форта, где его и нашли всего в крови, рыдающего и почти потерявшего рассудок.

Вторую историю Маршалл услышал в баре, и хотя на первый взгляд она была не такая страшная, но встревожила его еще больше. Два брата разбогатели на золоте, найденном в районе Хеллтауна [83], и решили найти себе местечко побогаче, потому что их первый участок был почти истощен. Они проследили протоку почти до самого верха, там, где та сливалась с небольшими притоками и больше не разветвлялась. День работы мотыгами рассказал им все об окружающих протоку скалах, и вместо того, чтобы мыть у самого истока, они решили попытать счастья в ее нижней части. Возвращаясь тем же путем, что и пришли, братья заблудились и после многодневного перехода по совершенно незнакомой местности – иногда двигались кругами, иногда уходили черт знает куда – оказались в странном зеленом месте с невероятных размеров деревьями и очень густой растительностью. Ничего такого они никогда раньше не видели. Все это росло в тени черной горы.

Цвет горы намекал на металлические вкрапления, которые непременно сопровождают россыпное и жильное золото, так что братья решили осмотреться, чтобы понять, найдут ли они здесь несметные сокровища.

Но на черной горе они нашли вовсе не золото.

Там они обнаружили монстров.

Когда братья наконец вернулись в Хеллтаун, то рассказали всем о жутких существах, которые собирали кости и строили из них дома и ели скелеты, а плоть с этих скелетов гнила рядом, влажная и невероятно вонючая. Существа были скорее тварями, чем людьми, даже скорее дьявольским отродьем, чем тварями, и могли одним взглядом заставить кусты расти, а от одного их прикосновения из яиц вылуплялись цыплята. Братья говорили, что там же жили и люди, и хотя было ясно, что многих из них держат в неволе, другие активно помогали этим тварям.

Так вот, эту историю Маршалл услышал в баре, где ее рассказывали и пересказывали бесконечное число раз, так что под конец в ней не осталось уже ни грана правды. И тем не менее что-то в ней показалось Маршаллу реальным, и он поверил каждому услышанному слову. Население Калифорнии быстро росло, но здесь оставалась масса неизученных мест, куда не ступала нога человека, и судя по тому, сколь долги бывали переходы по неизведанным местам, там обитали ужасы, которые человек и представить себе не мог.

Маршалл прикончил бутылку и погрузился в размышления, стоит ли заказать еще одну, но в конце концов решил сохранить деньги до завтра, когда они ему действительно понадобятся. Он был достаточно пьян, чтобы заснуть, поэтому кое-как сполз со стула и заковылял к выходу. Были слышны звуки скрипки и взрывы хохота. Чуть дальше раздавались револьверные выстрелы. С трудом сохраняя прямую осанку и качаясь так, что кружилась голова, Маршалл двинулся в сторону лагеря.

Он постарался добраться до своего жилья, но ему, по-видимому, не повезло, потому что, когда он проснулся, солнце уже взошло, и он понял, что лежит в палатке, сделанной из шкур животных. За стенами палатки слышались голоса. Невидимые люди говорили на индейском наречии. Когда он выполз наружу, голова лопалась от боли, а спина дико ныла. Маршалл попытался распрямиться, но ему было так больно, что по деревне он предпочел передвигаться согнувшись. Среди темных лиц обитателей выделялось одно белое, и Джеймс направился к нему.

Даг Лилли, один из немногих работников лесопилки, который не дезертировал, чтобы заняться свободным поиском личного богатства, сидел сейчас, согнувшись, у кострища и палкой подталкивал угольки под чайник с кофе, ожидая, когда тот закипит.

– А я все ждал, когда ты соизволишь прийти в ся, – поприветствовал он Маршалла и улыбнулся, демонстрируя дырку от только что выпавшего зуба.

– Без этого я сейчас умру, – сказал Маршалл, усаживаясь рядом и кивая на чайник.

– И не сумлеваюсь, – хмыкнул Лилли и кивнул на окружавших их индейцев: – Те здорово пофартило, шо они подобрали тя, а не оставили на съедение хищникам, после того как ты грохнулся.

– Ничего не помню, – признался Маршалл.

– Они тя сильно уважают, – заметил Даг. – И все потому, шо ты золото не хватаешь.

– Люди уже настолько поглупели, что стали уважать неудачников, – фыркнул Маршалл и покачал головой.

– Да не, не…

– Ага, – ответил Джеймс, – знаю я…

Он взглянул на одного из стариков, который торжественно кивнул ему. Двое молодых мужчин прошли мимо, улыбаясь.

Он знал, что думают индейцы. В их понимании золото было проклятым металлом, и, хотя он в этом никому не признавался, Маршалл начинал думать, что так оно и есть. Индейцы говорили, что золото принадлежит демону, который жестоко накажет тех, кто покушается на его богатства. Саттер и другие смеялись над этим, как над очередным индейским суеверием, но Маршалл хорошо помнил, как впервые узнал о золоте…

от мешка с костями

…задолго до того, как кому-то в голову могла прийти шальная мысль о том, что оно вообще существует. Так что для него идея демонического происхождения золота имела большой смысл. По крайней мере, не меньший, чем любая другая. Кроме того, она отлично объясняла все трагедии, которые стали преследовать некоторых старателей.

– Знаешь шо, – продолжал между тем Лилли, – я в Бога никада не верил. – Тут он понизил голос: – Но вот эти индейские боги… Они точно пугают мя до полусмерти.

Такое впечатление, что он читает мысли Маршалла.

– Я… – начал было Джеймс.

Неожиданно у входа в деревню возникла суматоха. Появился спотыкающийся индеец, обнаженный, окровавленный, с висящей лоскутами на ногах и груди кожей и без доброй половины скальпа. В руках он нес голову собаки и при каждом шаге громко подвывал от боли и страданий.

Маршалл встал и посмотрел на пожилого индейца, с которым недавно встретился глазами.

– Руу-шаа, – со страхом произнес индеец.

Сначала Джеймс подумал, что он имеет в виду «русский», потому что в это время в Калифорнию из Орегона перебралось немало русских, но толпа, как эхо, повторила слово, и он понял, что это было индейское слово и речь шла о каком-то всем хорошо известном монстре или демоне.

Никто не пытался помочь мужчине, пока тот ковылял к центру деревни. Растущая толпа расступалась перед ним, как будто малейшее соприкосновение с ним было смертельным. Казалось, что он слабеет с каждым шагом. В конце концов бедняга упал на колени и замер, глядя на жителей деревни, а кровь сочилась у него по лицу. Через мгновение он рухнул в грязь.

Собачья голова откатилась в сторону. Как понял Маршалл, она все еще была жива – глаза мигали, а сломанная челюсть двигалась, хотя из пасти не раздавалось ни звука.

Джеймс сразу же вспомнил Пайка.

Жители деревни быстро и негромко переговаривались между собой. Что бы ни находилось за пределами деревни, что бы ни пряталось на скрытых перевалах и в таинственных каньонах этой земли, все это было давно известно индейцам, они его откровенно боялись и даже размышляли над тем, как умиротворить это нечто.

Никто не сделал попытки помочь умиравшему в грязи. Ни один не дотронулся до еще живой головы собаки.

Маршалл схватил за руку проходящего мимо молодого индейца.

– Что происходит? – спросил он.

В ответ тот посмотрел на него абсолютно пустыми глазами, и Джеймс попытался задать тот же вопрос на местном индейском наречии, которым немного владел. Он смог объяснить, чего ему нужно, но в ответ услышал целый поток ничем не связанных между собой слов, которые, по его мнению, не имели никакого смысла. Получилось следующее: умирающий нечист, потому что на него напал демон. И если его тело не сожгут до конца дня, а пепел не развеют по воздуху, то на деревню обрушатся несчастья и все ее жители умрут. На этой земле живет раса демонов, которые появились здесь задолго до прихода людей. Все это время они жили в дикой природе и не любили расу людей. И так же, как растения растут быстрее и лучше в дерьме и гнили, питаясь отбросами, так и эти существа…

руу-шаа

…благоденствовали на смертях, болезнях и грехах. Из них они черпали свои жизненные силы. Но они не растения. И не животные. Они – демоны, волшебные существа, обладающие колоссальной мощью. И золото принадлежит именно им.

Маршалл не был уверен, насколько хорошо он все понял. Голова все еще раскалывалась от боли, а некоторые моменты в словах индейца, которые он уловил чисто интуитивно, могли иметь другой смысл. И тем не менее…

И тем не менее он не обнаружил противоречий в этом рассказе. Маршалл вспомнил распустившиеся за одну ночь цветы вокруг дьявольской хижины во время его путешествия. Все тайны этой земли объединяло нечто, и, хотя он не понимал, что именно, он заранее в это верил.

Казалось, что вся деревня собралась вокруг тела умершего и головы собаки, глаза которой все еще двигались, а челюсти шевелились. Несколько мужчин стали что-то напевать – Маршалл не мог определить, что именно, – а обнаженный мужчина в большом и красочном головном уборе пустился в дикий танец, вскрикивая и бросая грязь на тело умершего и голову собаки.

– Давай-ка делать отсудова ноги, – предложил Даг Лилли тихим, напряженным голосом. – Шой-то мне это перестает нравиться.

Маршалл согласно кивнул, и они двинулись по тропе, которая вела к лагерю старателей.

– И куды ж ты собрался? – спросил Даг, когда они отошли на значительное расстояние.

– Саттеру я не нужен до завтрашнего дня, – пожал плечами Джеймс, – так что я свободен как птица.

– Я тоже. А поставишь мне выпивку?

– Посмотрим.

Какое-то время они шли в полном молчании.

– А ты когда-нибудь слыхал об этих демонах? – спросил наконец Маршалл. – Я имею в виду от белых людей?

– А то! Они здеся, – кивнул Лилли.

– Здесь?

Лилли посмотрел на окружавшие их холмы.

– То исть я не могу сказать, где точно. Но это ихняя земля. А мы здесь тока скитаемся. Так, по крайней мере, было раньше. А теперича я думаю, шо она станет нашей. Нас здесь больше, чем их…

– И ты веришь во всю эту хрень насчет того, что золото принадлежит им и все такое? Ты думаешь, что они могут творить чудеса?

– Ага, – ответил Лилли, немного подумав.

– Ты что… что-то видел?

Лилли кивнул.

– И что именно?

– Хошь, шоб показал?

– Ты знаешь, где они находятся? – недоверчиво уточнил Маршалл.

– Да не то шобы… Но кой-чё показать могу.

– А ты Саттеру об этом рассказывал?

– Да он и так знает. Он чуть ли не первый их нашел.

Маршалл остановился.

– Ну да. Это случилось еще до твоего появления. Прежде чем здесь стали появляться люди, здесь усе было по-другому. Никогда не интересовался, почему в форте нету женщин? А ведь были. Скво [84] и мексиканки – это уж точно, а некоторые приезжали и со своими собственными женами. Или дочерьми. – Лилли махнул рукой в сторону реки, которая была видна между деревьями и за которой расположился форт. – Тока где они все? А? Сам-то как меркуешь?

– Не знаю, – признался Маршалл.

– Их всех услал Саттер. Потому шо они усе сношались.

– Ничего не понимаю, – покачал головой Маршалл. – Что все это значит?

– А я те покажу. В Первом лагере.

– В Первом лагере? Да я был там на прошлой неделе.

– Да ты ж человек Саттера. Вот те ничего и не рассказывают.

– А ты тогда почему решил рассказать?

– Потому шо индейцы считают, шо тебе можно доверять.

– Это потому, что у меня нет золота?

Даг Лилли пожал плечами и улыбнулся, демонстрируя отсутствие доброй половины зубов.

Лошадь Маршалла была привязана возле его жилища. Свою Лилли проиграл в карты, поэтому Джеймсу пришлось одолжить ему мула, и они вдвоем направились по тропе, идущей на восток, в сторону Первого лагеря. Солнце уже пересекло полуденную отметку, в лагере слышались голоса кричавших мужчин и звуки падающих камней, тянуло дымком костра. Даг спешился, чтобы определиться на местности. Он обошел место, где они остановились, по кругу, а потом указал направо, за сосны.

– Туда, – сказал Лилли. – Но ежели мы сразу не найдем этот чертов каньон, то поворачиваем взад.

Как и ожидал Джеймс, дорога пошла вверх, и, двигаясь между двумя скалистыми гребнями, они попали в узкую горловину, откуда им открылось небольшое поселение, состоявшее из палаток и лачуг без окон, расположенных вокруг естественного водоема, питавшегося, по-видимому, от сезонных дождей.

– Эй! – крикнул Лилли.

Его голос отразился от каменных стен и вернулся к ним, но встречать их никто не вышел. Маршалл заметил, что жилища и палатки выглядят почти как новые, однако само поселение больше походило на призрак.

Это ему сильно не понравилось.

– А где все? – спросил он.

Джеймс надеялся, что Лилли ответит, что все ушли на разработку жилы, или строят промывочный желоб, или, на худой конец, собираются взрывать скалу – его собственное больное место в дни золотой лихорадки, – но его спутник покачал головой:

– Не знаю. Хотя могу догадаться.

– Что?..

– Сюда, – сказал Лилли. – За мной.

Они спешились, по берегу обошли пруд и, добравшись до первой хибары, отбросили полог на двери и вошли. Несколько мгновений их глаза привыкали к полумраку, и за это время Маршалл опять перенесся в глинобитную хижину на равнине. Теперь, как и тогда, он оказался в большой комнате без окон – и напрягся физически и психологически.

И вот он смог все рассмотреть.

На куче сухих листьев у задней стены лежала мертвая женщина. Ребенок, если это действительно был ребенок, ползал по грязи и мяукал, как котенок, – его сегментированное тело двигалось рывками, иногда под прямо противоположными углами. Лица как такового Джеймс у него не увидел – только ровный лоскут кожи над открытым ротовым отверстием. Этот лоскут был окружен львиной гривой жестких черных волос.

– Когда я был здесь в крайний раз, – Лилли говорил мягким, негромким, почти благоговейным голосом, – они все были здорово напуганы. – Он посмотрел на тело женщины. Оно сгнило уже до черноты, но почему-то не воняло. Единственной заметной деталью на ее почерневшем лице были белоснежные зубы. – Она была одной из тех, кто сношался. И вот шо из нее вылезло. Она померла при родах, – он указал на… ребенка, который неуклюже ползал в грязи. – Все боялись до этого дотронуться. Даже акушерка, которая помогала. Так шо они просто бросили это здесь, надеясь, что оно помрет. Но оно не померло. А тепереча, я меркую, они все ушли.

Маршаллу тоже так показалось. Но почему оно не умерло? Как оно выжило? По-видимому, все дни оно проводило, ползая по этой однокомнатной хибаре. А что оно ест? Маршалл бросил взгляд на мать существа, пытаясь определить, не откусило ли существо что-нибудь от ее тела, но труп был настолько сгнившим и черным, что он ничего не смог рассмотреть. Может статься, ему вообще не нужна еда, подумал он.

– Ее звали Алма, – голос Лилли стал еще тише. – Я знавал ее там, в форте. Мы с ней почти… – Его голос затих.

А может быть, отец периодически возвращается и кормит существо?

Маршалл нырнул под полог, выбрался наружу и отошел подальше от хибары. Там с удовольствием глубоко вдохнул свежего воздуха и нервно посмотрел на скалы, окружавшие лагерь. Из каньона был только один путь. Так что здесь легко попасть в ловушку. Он взглянул на берег пруда и с удовлетворением отметил, что их животные стоят на том же месте, где они их оставили.

– Давай, поехали! – крикнул он Лилли. Эхо, которое прозвучало в каньоне, Джеймсу совсем не понравилось.

Даг вылез из хибары, и они молча направились по берегу пруда. По пути Маршалл смотрел себе под ноги. Теперь он понял, почему это поселение появилось именно здесь. На земле лежало золото – настоящие самородки были видны прямо во влажном песке у края воды. Один из них, величиной с пулю, лежал прямо на осколке песчаника. Другой, приблизительно такого же размера, был окружен поблескивающим золотым песком, который легко мог собрать даже самый неопытный золотоискатель. Когда они шли к хибаре, Джеймс не заметил ничего подобного, а сейчас золото было везде, куда ни бросишь взгляд. Маршалл пошел медленнее, мысленно взвешивая и сравнивая самородки. Он не взял ни одного, хотя не мог оторвать глаз от блестящего металла.

Джеймс добрался до своей лошади и сел в седло.

Они двинулись по той же дороге, по которой добрались сюда, но ни один из них не обернулся, чтобы посмотреть на поселение. Или на хибару.

– Золотишка там хоть отбавляй, – заметил Маршалл после нескольких минут молчаливой езды.

– Ты взял хоть немного?

– Нет, – покачал головой Джеймс.

– От это мудро, – сказал Лилли, и они покинули каньон.

## Глава 20

– Она похожа на кошку, которую мы видели, когда ходили в поход, – заметила Алиса. – На ту, мертвую. Готова поспорить, что это ее брат или сестра.

– Ну да. – Голос Эндрю сел, и он боялся заговорить, чтобы не выдать себя.

Они выгружали из фургона рюкзаки и переносной холодильник, а кошка сидела на краю парковки и смотрела на них. То есть на него. Это была та же самая кошка. Эндрю узнал ее не только по белым лапам и голове, красной ленточке на шее и засохшей крови на том месте, где должен был быть хвост, но и по длинному шраму, который делил ее туловище на две части – как раз в том месте, где он разрубил животное надвое тяпкой. Вторичная смерть превратила кошку в наводящее ужас существо. Мех животного оставался все таким же свалявшимся и весь в засохшей крови, но сейчас на нем было больше грязи, и передняя часть туловища была слегка сдвинута по отношению к задней, как будто они неправильно срослись.

Эндрю уставился на это создание природы, вспоминая старую сказку о девяти жизнях кошки.

– По мне, так это та же самая, – сказал Джонни, мельком взглянув на кошку.

– Давай-ка вместе с сестрой берись за ручки холодильника – и несите его в дом, – велел ему Эндрю.

Дети повиновались. Робин уже прошла в дом, так что Эндрю подождал, пока Джонни и Алиса скроются в доме, а потом подбежал к кошке и топнул ногой, пытаясь испугать ее.

Животное даже не пошевелилось.

Быстро осмотревшись и тайно надеясь, что его никто не видит, Эндрю отклонился назад и ударил ее ногой. И не просто толкнул, а отвел ногу далеко назад и ударил ее изо всех сил. Она кувырком полетела по земле, но потом, в нескольких футах от него, приземлилась на все четыре лапы.

И уставилась на него.

Раздалось знакомое «мяу».

Над головой у Эндрю пролетела птица, и ее полет был дерганым и пьяным, как если б она возвращалась из Вудстока [85]. Он заметил это периферическим зрением, но, даже точно не рассмотрев ее, сразу же понял, что птица из тех, кого он убил и выбросил на опушку леса. Посмотрев в последний раз на неподвижную кошку…

Мяу

…Эндрю взял оставшийся рюкзак, запер дверь фургона и пошел в дом. Он с трудом удержался от того, чтобы не оглянуться.

Сегодня они ездили на рафтинг [86], но никакого удовольствия от этого не получили. Облачный и прохладный день и враждебно настроенный, недружелюбный инструктор. Джонни и Алиса рассорились в пух и прах. Так что никто из них так и не насладился самим рафтингом.

По пути домой они проехали мимо парка развлечений, который располагался в центре города на площадке между супермаркетом и бензоколонкой компании «Шелл». На баннере, растянутом над улицей, было написано «Летняя ярмарка».

– Давайте заедем! – взволнованно предложил Джонни.

– Нет, – ответила ему Робин. – Сейчас мы поедем прямо домой. Мне надо принять душ и смыть с себя всю эту грязь.

И вот теперь они были дома.

Небо немного расчистилось, и серая пелена, висевшая над городом с самого восхода, разбилась на скопления облаков разных оттенков, сквозь которые на город и лес падали лучи солнца.

– Мяу.

Эндрю повернулся на звук кошачьего голоса, ожидая увидеть, что кошка идет за ним по тропинке. Но, несмотря на то что звук слышался гораздо четче, чем раньше, животного поблизости не было видно, так что он продолжил свой путь.

Они разложили вещи по местам. Дети из Невады играли на лужайке с фрисби [87], и Эндрю разрешил Джонни и Алисе тоже поиграть, предупредив, чтобы они оставались на виду. Дети убежали, а он помог Робин освободить переносной холодильник. Полурастаявший лед Эндрю выбросил рядом с тропинкой, оглядываясь по сторонам и чувствуя себя персонажем из рассказов Эдгара Аллана По. Он не мог думать ни о чем, кроме кошки. Он постоянно перебирал варианты того, как избавиться от нее еще раз, но все сценарии, которые приходили ему в голову, заканчивались одним и тем же: кошка появлялась вновь и вновь.

– Мне кажется, что нам надо ехать домой, – сказала Робин. С того момента, как дети убежали на улицу, она не произнесла еще ни слова, и сейчас ее голос заставил Эндрю вздрогнуть.

– Почему?

– Сам знаешь. Кроме того, что еще нам здесь смотреть? Почему бы нам не тронуться в сторону дома, а по дороге не заняться осмотром достопримечательностей? Мы можем заехать в Йосемит [88] или даже добраться до Большого каньона [89].

Эндрю ничего не ответил. Жена права. Он не мог назвать ни одной причины, чтобы остаться, и в то же время была масса причин, чтобы уехать.

Но он этого не хотел.

Его позиция была совершенно иррациональна, и он сам плохо понимал ее. Эндрю знал только одно: несмотря на воскресающих животных и ту историю, которая приключилась здесь с Робин, ему очень нравилось здесь, в Стране золотой лихорадки. Но и это не объясняло его привязанности к этому месту. Потому что он ощущал не какое-нибудь легкое влечение, но сильную привязанность, которая не поддавалась логике или влиянию реальной действительности. С самого начала у него было ощущение, что его кто-то зовет сюда, и хотя Эндрю не понимал, кто бы это мог быть и почему, в нем появилось желание задержаться здесь и посмотреть, что из этого получится.

Он знал, что не прав. Он – муж и отец, и его первейшая обязанность – заботиться о семье. В этой поездке, несомненно, было что-то, что делало ее опасной, что совершенно не отвечало его обязанностям как главы семейства, но все это он видел как бы со стороны, как будто находился под водой и слышал только приглушенные звуки голосов, доносившиеся с поверхности.

Во время поездки Эндрю не слишком задумывался о Билле Филдсе. Он вообще не вспоминал о нем многие годы, и только дурная слава о его убийстве заставила Эндрю вспомнить о своем соученике; однако он чувствовал, что между смертью Билла и теми ощущениями, которые он испытывал в Калифорнии, была какая-то связь. Он чувствовал это не на уровне сознания, а на уровне подкорки – это было какое-то чисто инстинктивное понимание того, что между никак не связанными внешне явлениями существует тайная связь. Что-то вроде интуиции.

Что это такое, Эндрю не знал.

На крыльце послышался топот детских ног.

– Ма! Па! – крикнул Джонни, с силой захлопывая за собой дверь.

– В чем дело? – спросил Эндрю.

– А что мы сегодня делаем?

– Мы же ездили на рафтинг. И…

– Нет, я имею в виду еще, – пояснил Джонни.

– А зачем тебе? – с подозрением поинтересовалась Робин.

– Мы с Алисой хотим пойти в парк…

Он еще не договорил, а Робин уже отрицательно трясла головой.

– Но родители Терри и Клер сказали, что они могут пойти…

– Только вместе с нами, – твердо заявила Робин.

Эндрю заметил выражение стыда и неловкости, которое появилось на лице Джонни, то самое выражение, которое он помнил по своим детским годам. Ему было жалко сына, но он соглашался с Робин. Эта кошка…

Мяу

…все еще где-то бродит, и бродит черт знает кто еще. Страх пробирал его до самых костей, когда он думал о том, что его дети могут встретиться с кем-нибудь из этих воскресших из мертвых животных. Эндрю легко мог представить себе, что эти существа нападут на детей, чтобы заставить их заплатить за то, что сделал их отец, а такого он никак не мог допустить.

– Но Тони, Декстер и Пэм тоже там будут! Это они нас пригласили.

– А кто они такие, эти Тони, Декстер и Пэм? – поинтересовалась Робин.

– Это дети из города, с которыми мы играли вчера.

– Нет, – повторил Эндрю.

– Но, па… – посмотрел на него Джонни.

Перед глазами Эндрю появилась процессия мертвых животных, которые надвигаются на его детей, в то время как зомбированные птицы нацеливаются на них с небес.

– Мы не знаем этих детей. И кроме того, в парк развлечений, на аттракционы или на карнавал вы можете пойти в любое время. В нашем городе они гораздо лучше. А сюда мы приехали, чтобы больше узнать о золотой лихорадке и насладиться красотами Калифорнии.

– Из окон комнаты? Мы же теперь будем сидеть в доме, пока не придет время ложиться спать.

– Я сказал НЕТ, – повторил Эндрю.

Джонни вышел из дома гораздо медленнее, чем влетел в него. Он был явно обескуражен.

– Поехали домой, – опять предложила Робин. – Подальше отсюда.

– Нет, – сказал Эндрю. – Еще не время.

Еще? А почему он это сказал? Прозвучало так, как будто он ждет чего-то.

Может быть, подумал Эндрю, так оно и есть.

Пообедали они бутербродами. У Робин не было настроения готовить что-то изысканное, а Эндрю не захотелось ехать в магазин за углем для барбекю, поэтому они съели то, что у них было. Детям было все равно. Разочарование Джонни испарилось, и они с сестрой весело болтали, причем если послушать их, то поездка на рафтинг оказалась не такой уж скучной.

Наступила очередь детей мыть посуду, и когда они закончили, то вышли на крыльцо, где Эндрю и Робин любовались заходом солнца. Оно медленно спускалось за холмы, и небо на западе окрасилось в ярко-оранжевый цвет.

– Ну хоть в клуб-то мы можем пойти с Терри и Клер? – спросил Джонни. – Сегодня будет слайд-шоу про вулканы.

– Это может оказаться интересным, – заметил Эндрю. – Пожалуй, мы все пойдем.

– Па… – Казалось, что из мальчика выпустили дух.

– Но ведь это семейные каникулы.

– А вот Терри и Клер идут одни! А Клер столько же лет, сколько Алисе, а Терри младше меня. Может быть, вы лучше состыкуетесь с их предками и отпустите нас на слайд-шоу?

Стыковка с родителями Терри и Клер, пожалуй, было последним, что могло заинтересовать Эндрю в этой жизни. В то же время он понимал стремление сына к независимости, его желание поступать по-своему. Он бросил взгляд через зеленую лужайку на клуб – здание было хорошо видно с крыльца.

– Без вас гораздо интереснее, – выдала Алиса без всякого смущения.

Эндрю не смог удержаться от смеха, хотя на лице Робин не появилось даже намека на улыбку.

– На улице еще светло, – сказал Джонни, и в его голосе послышалась мольба.

– Ну хорошо. Можете пойти, – мягко разрешил Эндрю. – Но не отходи от сестры, и вернуться вы должны сразу же после окончания лекции. Сразу же. Это понятно?

– Но, па…

– Тогда вы никуда не пойдете.

– Хорошо! Прости! Я больше не буду хныкать!

– Эндрю, – произнесла Робин суровым голосом.

– Все будет в порядке, – заверил он ее. – Это всего лишь клуб. – Но в этот момент он подумал о кошке, которая сидела где-то на тропинке по дороге к клубу, и пожалел о своем решении.

– Спасибо, па! – Джонни схватил сестру за руку, и они бросились вниз по ступенькам с крыльца, как будто боялись, что отец изменит решение. – Я присмотрю за Алисой! Не беспокойтесь!

– Эндрю, – повторила Робин.

Он понимал, как она себя чувствует, потому что сам чувствовал себя так же.

– Все будет в порядке, – повторил Эндрю, выдавив из себя подобие улыбки.

* * *

Робин смотрела, как дети бежали по тропинке через поляну. За последнее время они очень выросли. Даже Алиса. Многие женщины, которых она знала, тосковали по времени, когда дети были совсем маленькими. Но к ней это не относилось. Больше всего ей нравилось время перед тем, как дети пошли в школу, – они были уже достаточно большими и хорошо говорили, но еще смотрели на мир как на восхитительно интересную новую книгу. И хотя тогда ей приходилось с ними нелегко, Робин вспоминала это время как самое счастливое в своей жизни.

Если б это зависело от нее, они так и остались бы на всю жизнь четырехлетками.

Но время шло, дети росли, и, несмотря на то что она боялась и искренне ненавидела Оук-Дро, Робин была благодарна Эндрю за эту совместную поездку и возможность провести время с Джонни и Алисой. У большинства ее подруг-трудоголиков семейные каникулы давно превратились в воспоминания, так как самое большее, что они себе позволяли, – это трехдневный уик-энд время от времени, зачастую вообще без детей, так что Робин была счастлива, что они так много путешествуют все вместе.

А вот Оук-Дро она действительно ненавидела.

И боялась.

Вторую ночь подряд ей снился один и тот же сон. Или кошмар. Она так и не решила, как его воспринимать. Она идет по дороге, вымощенной желтым кирпичом, прямо как в «Волшебнике из страны Оз». Но только эта дорога оказывается вымощенной золотыми слитками, а не кирпичами, и приводит не в Изумрудный город, а к Черной горе. А по горе ползают монстры, те самые, что изнасиловали ее и ее подруг, и, где бы они ни проползали, за ними тянется след из быстро растущей травы…

Эндрю заставил ее вернуться в дом вместе с ним и закрыл дверь. Ему хотелось быстрого секса, прежде чем дети вернутся. Робин не могла понять, что с ним случилось в эту поездку. Казалось, он хочет секса ежеминутно, несмотря на то что случилось с ней здесь…

Или из-за этого?

…и хотя она постоянно отказывала ему, он не прекращал попыток.

– Сними трусики и наклонись, – попросил он. – Я быстренько…

– Нет, – ответила Робин.

– Ну, тогда отсоси, – сказал он, спуская штаны, и она увидела, что член у него уже стоит.

– Нет!

Робин пошла в ванную комнату и заперлась там. Здесь она посмотрела на себя в зеркало. Ее всю трясло, и она никак не могла понять почему. Мужа своего она не боялась, и хотя была на него зла, но не до такой степени, чтобы это вызвало такую бурную физическую реакцию.

Что с ней происходит?

И все, и ничего. Все из-за этого места. Робин задумалась, почему Эндрю так уперся и хочет остаться здесь, несмотря ни на что. Обычно он гораздо легче поддавался на уговоры, особенно если речь шла о чем-то важном для нее.

Но в этой поездке он изменился, и она хотела понять, как теперь с ним общаться, чтобы разрушить возникшую между ними стену. Сама Робин, полностью покаявшись, чувствовала себя невероятно уязвимой и ждала, что на ее абсолютную искренность Эндрю ответит такой же искренностью, но произошло прямо противоположное. Они стали вести себя друг с другом еще более настороженно и еще сильнее отдалились друг от друга, и Робин никак не могла понять почему.

Она просто хотела, чтобы эти каникулы закончились. Она хотела вернуться домой.

Робин пробыла в ванной какое-то время, пока не прекратилась дрожь и она могла хотя бы притвориться, что с ней все в порядке, потом отперла дверь и вышла. Эндрю стоял в кухне к ней спиной со штанами, спущенными до колен, и Робин подошла к нему, чтобы понять, в чем дело.

Оказалось, что он мастурбирует над раковиной, и на ее лице появилась гримаса, когда она увидела, как муж смывает большую порцию спермы. В смущении он быстро натянул штаны.

– Что с тобой происходит? – спросила Робин.

– Не знаю, – честно ответил Эндрю, качая головой. – Я… не знаю.

Из открытого окна донеслось мяуканье кошки, и он резко побледнел. Робин тоже вздрогнула, вспомнив о мертвом животном, которое они видели на тропе…

рядом с тем местом

…и о его двойнике, который сегодня не отходил от их коттеджа. Робин не понимала, почему Эндрю вдруг стал так бояться кошачьего мяуканья, но это было именно так, и часть его страхов передалась ей.

Однако он предпочел об этом не говорить, а она – не задавать лишних вопросов, и оба притворились, что у раковины на кухне ничего не произошло. Иногда подобная тактика умалчивания срабатывает, так случилось и на этот раз. Они вернулись в гостиную и включили телевизор. По одному из каналов шел фильм «Потерянные в Америке» – комедия, от которой Эндрю был в восторге, а Робин так и не посмотрела, – и они погрузились в просмотр, прижавшись друг к другу, как будто находились дома и все было в порядке.

Как и говорил Эндрю, фильм оказался очень смешным, в некоторых местах они хохотали в голос, но где-то на середине фильма Робин пришло в голову, что Джонни и Алиса все еще не вернулись. Их не было уже довольно долго, и Робин посмотрела на часы, которые стояли на каминной полке. С того момента как дети ушли, прошло чуть больше часа, и хотя лекция о хищниках Сьерры, на которой они были в день своего приезда, продолжалась примерно столько же и сегодняшнее слайд-шоу вполне могло еще не кончиться, Робин занервничала. На улице уже стемнело и… что-то… что-то было не так.

Эндрю тоже что-то почувствовал, а может быть, ему передались ее страхи, но в любом случае он выпрямился и сказал:

– Как думаешь, может быть, стоит посмотреть, что там с детьми?

– Конечно, – ответила Робин с облегчением. Она приготовилась долго уговаривать мужа.

– Мне не нравится, что им придется одним возвращаться в темноте.

– Мне тоже, – согласилась с ним Робин. – Пойдем.

Она выключила телевизор, Эндрю захватил фонарь, и они пошли в клуб. При их приближении сверчки в траве умолкали, хотя те, что были подальше, не прекращали стрекотать. Все эти звуки природы перекрывал странный, высокий голос, который пел что-то, и это напомнило Робин детские стишки и песенку про Матушку Гусыню. Точнее она определить не смогла, но звуки этого голоса, которые принес легкий ночной бриз, заставили ее задрожать.

Она взяла руку Эндрю и крепко ее сжала.

Клуб был открыт, окна освещены, но само здание казалось подозрительно пустынным. Робин заглянула в большую комнату, где проходила презентация, на которой они присутствовали в первый день, но не увидела там ни экрана, ни стульев. Эндрю прошел прямо к стойке, за которой благообразная старушка читала любовный роман в мягкой обложке.

– Простите, – обратился к ней Эндрю, – наши сын и дочь сегодня пошли сюда вместе со своими друзьями на слайд-шоу…

– Сегодня вечером никаких слайд-шоу у нас не было, – ответила женщина, нахмурившись.

– Но наши дети здесь? – Сердце Робин колотилось как сумасшедшее.

– Нет, – медленно ответила женщина, покачав головой. – Боюсь, что сегодня к нам вообще никто не приходил.

– А можно мы посмотрим? – Эндрю не стал дожидаться разрешения.

– Пожалуйста, – ответила женщина.

Робин и Эндрю обыскали большую комнату, заглянули в туалеты и в гардероб и даже вышли на балкон, но клуб был совершенно пуст.

– Спасибо, – поблагодарил Эндрю старушку, и они направились к выходу.

Выйдя в ночь, они посмотрели на еле заметные огни других коттеджей, которые стояли полукругом перед клубом, как раз между границей лужайки и темными силуэтами деревьев.

Песнь сверчков не прекращалась, то и дело раздавался писк летучих мышей, кто-то шуршал под кустами, но над всем этим звучала та самая мелодия, которую принес бриз, – ритмичная, знакомая, детская.

Робин прислушалась.

Теперь она различала слова песни:

Что там могло произойти?
Что там могло произойти?
Что там могло произойти?
Давно на ярмарке наш Джонни…

– Эндрю! – воскликнула она. Но он так же, как и она, услышал слова, и, как и у нее, у него возникла тревога. Эндрю схватил жену за руку и бросился к парковке.

Давно на ярмарке наш Джонни…

Они практически летели над землей, следуя за лучом фонаря, и, хотя эта противная кошка сидела в самой середине парковки и непрерывно мяукала, они не обратили на нее никакого внимания. Эндрю открыл двери дистанционным ключом, и они быстро забрались в фургон.

– Он мне за это ответит, – мрачно произнес мужчина, разворачиваясь и выезжая с парковки, но в его голосе беспокойства за сына было ничуть не меньше, чем гнева. Робин же молчала всю дорогу от парковки до города.

На ярмарке было полно народу. Небольшие парковки были заполнены. Машины стояли по обеим сторонам шоссе, проходившему через город, а подъезды к местным конторам были завешаны объявлениями «Не для гостей ярмарки» или «Парковка только для клиентов».

Не обращая внимания на запреты, Эндрю припарковался у офиса местного дантиста, запер машину, и они бросились на Летнюю ярмарку в Оук-Дро.

Эндрю и Робин не знали, с чего начать. Перед ними шевелилась толпа, люди покупали какие-то закуски или стояли в очередях на ярмарочные аттракционы. Джонни и Алиса могли быть где угодно. Держась за руки, чтобы не потеряться в толпе, Эндрю и Робин прошлись по центральной аллее ярмарки, расталкивая толпу и останавливая взгляды на черных футболках, как у Джонни, или на красных блузках, как у Алисы, и рассматривали каждого ребенка или подростка, проходивших мимо.

– У них есть деньги? – спросила Робин.

– Ни малейшего понятия, – признался Эндрю, – но не думаю.

Робин осмотрела карусели и аттракционы, пытаясь определить, какой из них мог бы заинтересовать Джонни и Алису. Только не «американские горки», для этого дети слишком осторожны. И не карусели – они посчитают это развлечением для малышей. Может быть, зеркальный лабиринт?

Павильон смеха.

Да, если они куда и пойдут, то именно сюда. И, как по сигналу, Робин услышала музыку, которая плыла над толпой – разговаривающей, кричащей, смеющейся, шумящей толпой. Это были звуки каллиопы [90], которые раздавались из жестяных рупоров. И мелодия была той самой песни, которая привела их сюда.

Что там могло произойти?
Давно на ярмарке наш Джонни…

Доносились эти звуки из павильона смеха, и Робин дернула Эндрю за руку и сквозь толпу потащила его к дальнему концу главной аллеи.

Над их головами возник фасад павильона смеха, раскрашенный в кричащие цвета и увенчанный огромной головой клоуна с глазами из зеркал. Людей, посмотревших десятки фильмов-ужасов, такой фасад автоматически бросал в дрожь, но в этом было и еще что-то действительно угрожающее.

– Мне кажется, они там, – выдохнула Робин.

Эндрю кивнул, не нуждаясь в дальнейших объяснениях.

– Жди меня здесь, – сказал он, – на тот случай, если они выйдут оттуда или вообще появятся здесь. А я посмотрю внутри.

На стуле у эскалатора, который поднимал всех желающих ко входу, сидел карлик и проверял билеты.

– Вы не видели, мимо вас не проходили мальчик и девочка? – заговорил с ним Эндрю.

– Два билета.

– Думаю, что мои дети вошли сюда, – попытался объяснить Эндрю. – Я просто хочу…

– Два билета, – карлик протянул маленькую морщинистую руку.

Робин увидела, что на лице мужа появилось раздражение.

– Сколько они стоят? – спросил Эндрю.

– Билеты продаются в кассе, – карлик махнул рукой в сторону входа на ярмарку.

– Я просто хочу заглянуть и убедиться, что мои дети там, – сказал Эндрю. – Я дам вам два доллара.

– Пять долларов, – мгновенно среагировал карлик.

Эндрю вытащил бумажник, достал из него пятидолларовую купюру и бросился внутрь.

Робин наблюдала, как он исчезает и появляется в окнах и на балконах двухэтажного фасада, а сводящая с ума музыка становилась все громче.

Карлик улыбнулся ей и похотливо провел языком по губам.

Через несколько мгновений появился Эндрю, на ходу качая головой.

– Их там нет, – подтвердил он, подходя.

Робин почувствовала, что ей трудно дышать. Она представила себе, как ее детей похищает какой-то псих и запирает их в подвале или в багажнике машины или оставляет умирать в лесу.

Где же они, черт побери?!

Робин посмотрела поверх голов смеющихся, разговаривающих и веселящихся людей и поняла, что больше сдерживаться не в силах.

И разрыдалась.

* * *

Сначала Джонни и Алиса двигались по тропинке, которая вела к клубу…

…а потом обошли здание сбоку и двинулись по тропинке, ведущей в город.

Это был тот же путь, по которому Тони, Декстер и Пэм добирались вчера, и он вел на парковку у «Тэйсти Фриз» [91]. Оттуда они перешли на боковую аллею, а дальше – вниз по улице прямо на ярмарку.

Оба знали, что врать родителям нехорошо, и Джонни сам не понимал, как это вообще пришло им в голову. Терри и Клер спокойно сидели в своем коттедже и смотрели телевизор, а он даже не знал, было ли сегодня в клубе слайд-шоу, и если да, то о чем. Но ему очень хотелось попасть на ярмарку.

Ему хотелось снова увидеться с Тони, Декстером и Пэм.

Ведь это они пригласили их на ярмарку, и когда они это предложили, то Джонни повел себя так, как будто встреча на ярмарке – обычное дело и никаких проблем не будет. Он хотел, чтобы в глазах других детей они с Алисой выглядели очень крутыми, и Алиса ему подыграла. Терри и Клер вообще никто не приглашал, и от этого Джонни почувствовал себя членом привилегированного клуба. Он был готов на все, лишь бы не пропустить эту встречу.

Тони нигде не было видно, но Декстер и Пэм ждали их, как и договаривались, перед зеркальным лабиринтом. Они стояли, облокотившись на вогнутое зеркало, и закрывали его от прохожих. Пэм исполнилось столько же лет, что и Джонни, а Декстер был на пару лет старше и с высоты своего возраста презрительно оглядывал ярмарку.

– Меня от всего этого тошнит, – заявил он.

– Ага, – согласился Джонни, стараясь показать свою крутизну. Он тоже небрежно облокотился о зеркало и несколько минут стоял молча, притворяясь невозмутимым.

– Но мы можем пойти на «точку», – произнес он, как будто эта идея только что пришла ему в голову.

– А у меня есть идея получше, – предложил Декстер. – Давайте поиздеваемся над стариками.

Джонни почувствовал разочарование, но постарался скрыть его. Все дело заключалось в том, что после того, как городские ребята рассказали им вчера про «точку», он не мог думать ни о чем другом. Тогда они играли в салочки на открытой площадке между коттеджами и клубом и остановились, чтобы передохнуть.

– А я знаю кое-что поинтересней этой игры, – сказал тогда Декстер. – Можно прогуляться до «точки».

– А что такое эта «точка»? – поинтересовался Джонни.

Пэм лукаво усмехнулась, как это умеют делать взрослые, и Джонни почувствовал возбуждение во всем теле. Декстер и Тони заулыбались.

– Да это такое место, куда мы ходим, чтобы развлечься, – Декстер махнул рукой в сторону деревьев, холмов и городка. – Может быть, вы и не заметили, но этот городишко – явно не центр Вселенной. Не знаю, откуда вы сами приехали, но уверен, что ваш город гораздо больше этого. Там у вас, наверное, есть кинотеатры, торговые центры, места, где можно гулять и заняться чем-нибудь интересным. А здесь… а здесь нам остается только развлекаться с туристами вроде вас или ходить на «точку».

– И что же такое эта «точка»? – повторил Джонни свой вопрос.

– Просто «точка». Туда ходят взрослые. Может быть, наши предки тоже туда ходили, хотя верится в это с трудом.

– И что там происходит?

Пэм вновь многозначительно кашлянула.

– Короче, у нас там есть свое секретное местечко, откуда мы можем наблюдать. – Декстер поднял глаза к небу. – Но только не днем. Обязательно должно быть темно. Ночью. А потом надо сидеть и ждать. И там кто-нибудь обязательно появляется. Обычно это бывают мужчина и женщина, хотя случается и одна женщина или одинокий мужчина. И они обязательно должны быть голыми.

– А что потом?

– А потом они должны пригласить одного из них. Ну, то есть не конкретно пригласить, а выманить из леса, из глуши, или где они там живут и прячутся. И если один из них выходит, они могут делать все, что им заблагорассудится.

– А кто они такие – эти они?

– В этом-то все и дело. Но никогда не угадаешь, пока они не появятся.

– Это что, другие взрослые? – обеспокоенно спросил Терри.

– Они вообще не люди, – прошептал Декстер, наклонившись вперед.

После этого их компания распалась – Терри и Клер бросились к своим родителям, как настоящие слюнтяи, которыми, в сущности, они и были, а Тони, Декстер и Пэм направились в сторону города. Но, прежде чем уйти, Декстер пригласил Джонни и Алису потусоваться на ярмарке следующим вечером. И Джонни пообещал прийти.

Всю ночь ему снилась «точка», и во сне они с Пэм прятались за каким-то кустом и следили за тем, как женщина раздевается и оказывается совсем голой, и Джонни видит… все.

И вот теперь они вчетвером разглядывали толпу, которая дефилировала перед зеркальным лабиринтом. Группы детей, похожие на них самих, парочки, семьи.

– Я не люблю подшучивать над пожилыми людьми, – сообщила Пэм Декстеру. – Я хочу на «точку». – Тут она со значением взглянула на Джонни.

– Очень хорошо, – согласился Декстер и указал на Алису: – Но ей тоже придется пойти.

– Нет, – твердо сказал Джонни. Он совсем не хотел, чтобы Алиса принимала во всем этом участие.

– Я достаточно взрослая, чтобы решать самой, – ответила ему сестра. – Да и что я буду делать, пока вас не будет? Ждать, пока меня украдут?

В ее словах был определенный смысл.

– И вообще, если вам можно, то и мне тоже можно, – дерзко закончила она.

Джонни почувствовал себя не в своей тарелке. Ей там нечего делать, подумал он. Ее вообще не надо было брать с собой. Мальчику стали приходить в голову мысли о том, что и ему самому неплохо было бы остаться дома. Неожиданно вечер, проведенный перед телевизором, показался ему желанным.

– Ладно, пошли, – сказал Декстер. – Я вас проведу.

Пэм чуть не подпрыгивала от нетерпения, и Декстер повел их по заднему двору павильона смеха, стоящему в самом конце центральной аллеи, а потом через поле, заросшее высохшей травой, к видневшимся вдалеке деревьям. Город здесь был совсем плоским, как в старых вестернах. В нем не было глубины. За площадкой, на которой расположилась ярмарка, не было ни улиц, ни домов, ни зданий, так что, пройдя за павильон смеха, они оказались в открытом поле – шум толпы, огни и жизнь остались позади.

Лес, раскинувшийся перед ними, был совсем темным.

Он не позволит Алисе что-то увидеть, решил Джонни. Он заставит ее отвернуться. А если Декстер станет настаивать, то они просто уйдут.

А почему бы им не уйти прямо сейчас? Зачем вообще они идут за Декстером и Пэм?

Затем, что ему хочется увидеть «точку».

Пэм шла пританцовывая и что-то напевала себе под нос, но это было что-то незнакомое.

Если они заберутся слишком глубоко в лес, он и Алиса просто развернутся и пойдут назад. Джонни не хотел слишком удаляться от цивилизации. Но, к его удивлению, они остановились, не доходя до линии деревьев. И если б кто-то на ярмарке направил луч фонаря в их направлении, то, скорее всего, их было бы видно.

– Вот она, «точка», – сказал Декстер.

Джонни осмотрелся вокруг. Лунный свет едва пробивался сквозь ветки деревьев, а в спину им светили далекие огни ярмарки, так что место, куда они пришли, было еле освещено. Но света хватало, чтобы увидеть, что поляна, на которой они стояли, была сплошь покрыта густой сочной зеленью. Настоящий оазис, подумал Джонни. Вокруг росли огромные, с густой листвой кусты, а высокая трава совсем не походила на траву, которую до сих пор ему приходилось видеть в Оук-Дро.

Были здесь и небольшие лесные существа – белки, бурундуки, дрозды и кролики. Только вели они себя как-то странно. То, как они сидели полукругом по краю поляны и чирикали, щебетали и… смотрели, делало их больше похожими на персонажей из мультфильмов.

– Сюда, – пригласил всех Декстер.

Он сбоку обошел какой-то невероятных размеров куст. За ним и под его ветвями находилось углубление в земле, которое напоминало маленькую комнатку, в которой можно было сидеть или даже стоять и наблюдать за тем, что происходит на поляне.

– Придется подождать, – напомнил Декстер.

Но ждать пришлось совсем недолго.

Вскоре после того, как они заняли свои места, на поляне появилась парочка, которая пришла сюда по другой тропинке. Мужчина и женщина оглядывались так, как будто боялись, что их сейчас поймают. Ничего не говоря, они несколько минут просто смотрели друг на друга… а потом стали раздеваться.

– Сейчас они начнут пи́сать, – прошептал Декстер. – Это привлечет их.

Женщина уже успела снять блузку и брюки, присела как раз в том месте, куда указал Декстер, и стала мочиться.

– Пойдем отсюда, – захныкала Алиса и потянула Джонни за руку; в ее голосе ясно слышался страх.

– Сейчас, – пообещал ей Джонни. Он тоже хотел уйти, но и остаться хотел, чтобы посмотреть, что будет дальше. Мальчик не отрываясь смотрел на женщину. Она зачерпнула пригоршню жидкой грязи, которая образовалась у нее между ногами, и теперь втирала ее в ягодицы.

– Везде за здоровым хером следует крошка Сью, – произнесла женщина нараспев.

– Им нравятся грязные стишки, – пояснил Декстер.

Мужчина продолжал раздеваться. Джонни понимал, что не хочет, чтобы сестра видела все это.

– Ну пойдем же, – Алиса крепче сжала его руку; голос ее был едва слышен.

Наконец мужчина снял с себя все. Он стоял к ним спиной и, положив руки на бедра, начал свой стишок:

Вот мой хер, отливший со свистом,
Оближи! Съешь его! Пока он чистый…

Неожиданно наступила мертвая тишина. Исчезли все ночные звуки, как будто лес накрыли звуконепроницаемым колпаком. Звуки ярмарки, города и шоссе тоже исчезли, и были слышны только звуки, которые производила парочка. Джонни услышал шуршание листьев, затрудненное дыхание, шлепки грязи по телу.

То ли луна стала ярче, то ли его глаза привыкли к полутьме, но он вдруг увидел, что все зверушки, сидевшие на краю поляны, мертвы. Вот только…

Некоторые из них двигались.

Кролик дернул ногой. Белка махнула хвостом. Птичка пошевелила крылом.

Морда кролика совсем сгнила. Глаза белки куда-то исчезли. Живот птицы был распорот.

И вот наконец, в полной тишине, до них донеслись звуки, идущие от опушки: резкий свист, вслед за которым последовал шум, похожий на порыв ветра. Ветви кустов заходили ходуном, как будто в ожидании появления чего-то большого.

– Бежим, – прошептал Джонни сестре, хватая ее за руку.

Прежде чем Декстер или Пэм успели их остановить, дети выскочили из-за куста, пересекли поляну и бросились по той же тропинке, по которой пришли сюда. Когда они достигли линии деревьев и выбежали на открытое место, где уже были видны огни и слышны звуки ярмарки, Джонни решился посмотреть назад. Он увидел женщину, стоявшую на четвереньках, к которой сзади приближалось что-то гнусное и отдаленно напоминающее человека. А на месте, где стоял мужчина, виднелось нечто вроде йети, хотя деревья и закрывали половину его туловища.

А потом они бежали, уже не оглядываясь, и смотрели только вперед, на ярмарку и город. Пролетели мимо павильона смеха, последнего аттракциона на главной аллее, и врезались в толпу туристов и жителей городка, радуясь, что слышат музыку, голоса, что кругом свет. Джонни подумал о Декстере и Пэм и о том, что они наблюдают за этими существами, выходящими на темную поляну.

Джонни!

При звуках своего имени мальчик подпрыгнул от страха.

Алиса!

Их родители бежали к ним со стороны павильона смеха.

На лице матери Джонни увидел невероятное облегчение и в то же время всепоглощающий гнев. На лице отца отражалось облегчение и твердое намерение задать ему полномасштабную выволочку.

– Где вас носило?

– Вас могли убить или похитить!

– Я же не разрешил вам ходить сюда!

– Что с вами случилось?

– О чем вы думали, ради всего святого?

Родители говорили, перебивая друг друга, и кричали так громко, что проходившие мимо люди оборачивались на них, и хотя Джонни со страхом думал о неизбежном наказании, он был благодарен родителям за их заботу и за то, что они разыскивали его и Алису.

– Где вы были? – мать Джонни вцепилась ему в плечи и сверлила его взглядом.

– Нигде, – ответил тот, отводя взгляд.

– И что же вы делали?

– Ничего, – ответил Джонни и встретился взглядом с сестрой. Та посмотрела на него и чуть заметно кивнула.

– Ничего, – повторила она за ним.

## Глава 21

Проходя мимо рабочего места Уилсона, Брайан на мгновение остановился и посмотрел на пустой стул и безжизненный монитор компьютера, а потом двинулся дальше. Он был почти уверен, что его друг мертв, но отсутствие доказательств и неизвестность поддерживали в нем надежду. С одной стороны, это было тяжелее, но с другой – легче, потому что, пока он в напряжении ожидал этих доказательств, можно было не думать о необходимости оплакивать его. Потому что, пока он не узнает этого наверняка, его эмоции находятся под его контролем, а именно это ему сейчас было необходимо больше всего.

Самым главным сейчас было не отвлекаться.

Однако с каждой минутой это становилось все труднее. Полиция обнаружила, что дом Уилсона весь залит кровью, и хотя специалисты утверждали, что кровь принадлежит не самому Уилсону, а его жене и дочери, доказать что-нибудь наверняка было невозможно, так что приходилось удовлетворяться всякими теориями. И во многих из них Уилсон выступал в качестве кровавого убийцы, хотя Брайан наотрез отказывался в это верить. Он считал, что за всем этим стоит очередной спятивший миллионер, которого Уилсон мог знать лично или о котором он мог писать в газете.

И именно этот человек устроил массовую резню в доме Уилсона.

И убил его самого.

Хотя этого Брайан не знал и сейчас не хотел знать.

Журналист сел за письменный стол и стал разбирать почту, скопившуюся со вчерашнего дня. В начале недели он отсканировал и послал доктору Ламаньон еще два письма – одно полученное матерью, второе – то, которое он нашел в доме, но лингвист до сих пор так с ним и не связалась. Он уже собрался звонить в университет и выяснить, как там дела, но в этот момент у него на столе зазвонил телефон. Судя по мигающей лампочке на консоли, это был завредакцией, и Брайан быстро снял трубку.

– Добрый день. Брайан Хоуэлс. Служба новостей, – ответил он в официальной манере, рекомендуемой руководством газеты. Так полагалось отвечать на все звонки, но он этого никогда не делал.

Джеймс Бибер – Джимми – попросил его немедленно зайти к нему, и Брайан, прихватив блокнот и карандаш, заторопился на противоположный конец этажа. Он постучал по стене у открытой двери в кабинет завредакцией.

– Заходи, – коротко произнес Джимми. Он жестом указал Брайану на кресло напротив себя и протянул ему пачку материалов, скрепленную зажимом для бумаг.

Брайан взял бумаги.

– Думаю, ты уже слышал о Лью Хаскелле, что живет в районе залива. Еще один богатый псих. Правда, насколько мы знаем, без признаков особой жестокости, хотя он и издевался над женой и сыном, а среди предъявленных ему обвинений есть обвинение в торговле людьми. В этих документах все есть: информация из открытых источников, сообщения информационных агентств, подборка статей из местной прессы… – Джимми подался вперед: – Насколько я знаю, вы с Сент-Джоном примеривались к этой истории…

Брайан с удивлением поднял глаза, но Джимми жестом остановил его:

– В этом здании секретов не бывает. И лично я думаю, что вы двигались в правильном направлении. Никто не связывает это происшествие с убийствами. А я хочу, чтобы мы это сделали. И мы окажемся первыми, кто сложит головоломку и покажет всем остальным истинную суть вещей. Но для этого нам необходимо держать нос по ветру. Поэтому я хочу иметь самый лучший, самый глубокий и самый подробный материал о каждом из происшествий. Так что необходимо переговорить с этой женщиной. С той, которая с ним встречалась, а потом сдала его.

– Но у меня нет такого редакционного задания, – откашлялся Брайан.

– Считай, что с этого момента есть.

– Но…

– Теперь это твой материал, – сказал редактор. – Так что – вперед…

Брайан кивнул. Он все еще не мог поверить в такую удачу. Но в журналистском мире судьба, бывает, меняется по нескольку раз на дню. Всего одна ошибка – и ты, как Дэн Разер [92], вылетаешь со своего места. Одна-единственная удача – и ты, как Боб Вудворд [93], становишься навек иконой. Брайан был уверен, что в отделе новостей из-за этого задания у него появятся новые враги. Фактически он не был новичком в своей работе, но в «Таймс» являлся человеком новым, и многим ветеранам мог не понравиться его столь быстрый взлет по карьерной лестнице. Брайан знал, что ему бы такое точно не понравилось.

Впрочем, сейчас он хотел только одного – чтобы Уилсон был рядом. Это была их общая заслуга.

Но Уилсон мертв.

Возможно.

А не могли покончить с ним за то, что он расследовал эти убийства?

Это было вполне возможно, и Брайан невольно задал себе вопрос, не станет ли он следующей жертвой. Но чьей жертвой? И почему?

Больше всего обескураживал масштаб проблемы. Все эти богачи? Столько лет подряд? И его отец в придачу? При этом нет ничего общего, что могло бы все это объединить. И тем не менее все это напоминало эпос и, вполне возможно, было самой значительной и важной работой в его жизни.

Кроме того, у него не было понимания, с чем же он, собственно, столкнулся.

Джимми подробно объяснил ему, что за материал он от него ждет и правила его передвижения по стране. Командировочные расходы были уже согласованы, так что после того, как он свяжется с этой женщиной – Кэрри Дэниелс – и договорится с ней о встрече, ему останется только забронировать билеты, захватить с собой первого же свободного фотографа и оказаться в аэропорту Лос-Анджелеса в момент посадки на самолет.

Все прошло гладко, и в одиннадцать часов Брайан в сопровождении фотографа уже летел в Сан-Франциско, чувствуя себя репортером, сошедшим с экрана голливудского блокбастера: например, Уорреном Битти из «Заговора “Парралакс”» или Робертом Вальденом из фильма «Лу Грант», а может быть, даже и Майклом Китоном из «Газеты» [94], чем черт не шутит. Что и говорить, ощущение было приятным и очень мощным, так что на какое-то время это даже отвлекло его от чрезвычайной сложности задания.

Кэрри Дэниелс согласилась встретиться с ним в одной из кофеен в центре города в час дня, а так как прилетел он раньше и больше чем на полчаса, да еще и ничего не ел с самого утра, за исключением пакетика арахиса в самолете, Брайан решил поесть. Мерритт, фотограф, был хорошим парнем, несуетливым и сговорчивым, так что Хоуэлс и его ланч включил в свой счет. Они уселись в прохладе на свежем воздухе, съели восхитительные сэндвичи, выпили латте и поиздевались над своими коллегами из отдела новостей «Таймс», которые в это время сидели на рабочих местах в помещении без окон. Или в лучшем случае мотались по жарким, полным смога улицам Лос-Анджелеса в поисках историй, которые можно было бы продать.

– Спасибо, что выбрал меня, – сказал Мерритт. – А я боялся, что мне придется весь день фотографировать разъяренных пассажиров для статьи о забастовке транспортников.

– Я как раз должен был написать эту статью, – усмехнулся Брайан. – А вместо этого мы с тобой отправились в Сан-Франциско за счет газеты. Есть все-таки Бог на небесах.

– И не говори. А что, если мне удастся пробраться на ферму Хаскелла, или что там у него, и сфотографировать эти стойла-пеналы для дойки? Это здорово помогло бы мне подняться…

Вскоре появилась Кэрри. Видно было, что она нервничает, и после того, как они представились друг другу, Мерритт извинился и сказал, что пойдет пофотографирует уличные сценки.

– Позвони мне на мобильный, когда понадоблюсь, – сказал он Брайану. – А я пока займусь своим портфолио.

Брайан кивнул. Мерритт был не только отличным фотографом, но и хорошо чувствовал ситуацию. И правда, когда он ушел, Кэрри сразу же расслабилась.

Если в будущем ему понадобится фотограф, решил Брайан, то он обратится к Мерритту.

Девушка заказала холодный чай, и они начали с общих вопросов. Брайан, пытаясь установить доверительные отношения, стал рассказывать, как ему повезло, что ему дали это задание, и как приезд в Сан-Франциско заставил его вспомнить о поездках с классом на каникулах. Кэрри немного рассказала о своей работе, а журналист поведал о том, что сотрудником «Таймс» стал совсем недавно. И только когда Брайан почувствовал, что достаточно «размял» интервьюируемую, он достал блокнот и включил диктофон.

– Давайте начнем, – предложил он.

– Давайте, – согласилась Кэрри.

– Расскажите мне, что же все-таки произошло, – начал Хоуэлс. – Только своими словами. Начните с того, как вы встретились с Лью Хаскеллом и как он пригласил вас к себе домой.

Она рассказывала свою историю в полиции бессчетное количество раз, но это помогло ей собраться с мыслями, потому что ее рассказ оказался подробным, полным, и в нем практически не было пробелов. По телефону Брайан объяснил Кэрри, что собирается написать статью и, возможно, очерк об истории Лью Хаскелла и будет использовать ее как базовый источник информации. Многие, как правило, пугались, когда узнавали, что их рассказ будут публично цитировать, именно поэтому Брайан так осторожно начал свои расспросы, но Кэрри была абсолютно спокойна. И когда он предложил девушке выступить в качестве базового источника информации – ведь это именно она выяснила, что происходит в усадьбе Хаскелла, – она не стала возражать.

Правда, когда девушка рассказывала о том, как Хаскелл показывал ей свою собственность, ее реакция и ощущения выглядели слишком уж личными.

История была из тех, в которые трудно поверить. Но даже если б у Брайана не было массы свидетельств, а Кэрри не могла бы доказать, что все виденное ею происходило на самом деле, журналист все равно поверил бы ей. Потому что в Лос-Анджелес его привел целый ряд происшествий. А кроме того, Кэрри оказалась свидетельницей, которая заслуживала абсолютного доверия. На Брайана произвело впечатление, что она не только точно замечала все, что происходило вокруг, но и запоминала малейшие подробности.

– Из вас получился бы прекрасный журналист, – заметил он.

– Если б я еще обладала талантом писать. – Кэрри попыталась улыбнуться, но было видно, что она все еще думает о захваченных женщинах, которых нашла на скотном дворе.

– Ну а что произошло после того, как появилась полиция? – мягко продолжил Брайан.

– Я показала им… пеналы. – Девушка пожала плечами. – Потом они арестовали Лью и обыскали усадьбу. Там и нашли его жену и сына, которых он держал в доме взаперти. Но я не видела этого – у меня брали показания, а потом отвезли домой, и я видела только фотографии. – Кэрри покачала головой: – Это было ужасно.

– Могу себе представить.

– По телефону вы сказали, что это как-то связано с другими свихнувшимися миллионерами. – Кэрри подняла глаза на Брайана.

– Ну-у-у-у… – протянул он.

– Я тоже так думаю. А мы можем поговорить не под запись?

– Конечно.

Девушка окинула Брайана скептическим взглядом. Он выключил диктофон и поднял вверх обе руки, показывая, что сдается.

– Я понимаю, что у вас нет причин мне доверять. Мы только что познакомились, и я вполне могу оказаться сукиным сыном, для которого соврать – что плюнуть.

Кэрри рассмеялась.

– Но я вовсе не такой. И клянусь, если вы что-то мне скажете не под запись, то это так и останется между нами.

Мгновение она смотрела ему в глаза, как будто пыталась понять, насколько ему можно верить, а потом кивнула.

– Вполне возможно, что вы уже об этом знаете, но я говорила с одним человеком, полицейским – вы назвали бы его источником, – и он рассказал мне коечто, чего я не видела ни в одной из газет. Видимо, это специально замалчивается. – Кэрри сделала паузу.

– И что же это?

– Но только между нами, договорились?

– Естественно.

– Том Лоури, Билл Девайн, Стивен Стюарт, Уэсли Филдс и даже Лью – у них у всех… есть физические уродства.

Брайан почувствовал, как в нем нарастает возбуждение, возбуждение репортера, который стоит на пороге интереснейшей истории. Его амбициозная часть тут же пожалела, что он дал слово оставить все в тайне, хотя, когда Хоуэлс вспомнил о своем отце, это чувство сразу же испарилось.

– Это как? – спросил он.

– Я знаю, что все это похоже на бред сумасшедшего, но у всех них были характерные черты животного – густая шерсть, рога, хвост, змеиная кожа…

– Я видел Стивена Стюарта, – сказал Брайан. – Это я его нашел. Он был совершенно голым. И вы правы. Что-то такое было. Что-то неправильное. Но животное он мне не напомнил. Был похож скорее, – если она откровенна с ним, то он тоже будет с ней откровенен, – на монстра.

– Сын Лью выглядит во много раз хуже. Как будто он уже… завершил переход от человека к монстру. У Лью есть еще один сын на стороне – незаконнорожденный Хуан Оливейра, один из моих подопечных. У Хуана вместо лица морда ламы. И у меня есть основания думать, что у Хаскелла есть и другие незаконнорожденные сыновья здесь, в районе залива, у которых вместо лиц звериные морды. Правда, один из них уже умер. Хотя, – продолжила девушка, – у всех у них морды разных животных, так что, может быть, Лью и не их отец. Может быть, по соседству живут другие похожие на Лью мужчины.

– То есть причина, вызывающая такие изменения, в детях проявляется сильнее, – предположил Брайан. – А может быть, она усиливается от поколения к поколению. Или это какое-то нарушение в ДНК.

– Не знаю, – Кэрри наклонилась к нему через стол, – но в Социальной службе регистрируются все дети с врожденными дефектами. Можно воспользоваться этими данными, чтобы их разыскать.

– Их? – переспросил Брайан.

– Я имею в виду отцов. Кем бы или чем бы они ни были.

Чем бы.

Услышав эти слова, Брайан почувствовал облегчение. Подтверждение его собственных мыслей сторонним человеком, с которым у него не было никаких контактов, придавало его полусформировавшимся идеям больше веса, а ему самому – больше уверенности в том, что он находится на верном пути. Глубоко вздохнув, Брайан рассказал Кэрри все, в том числе и то, как отец оставил их много лет назад и как от него стали приходить таинственные письма, написанные на том же языке, что и надписи, нацарапанные на стенах, где произошли убийства. Он рассказал и об убийстве отца Чарльза, о вселяющем ужас голосовом послании от Билла Девайна, о видеозаписи и воскрешении птицы и о странном исчезновении Уилсона. На половине рассказа его прервал звонок от Мерритта. Брайан уже устал от ожидания и хотел знать, как продвигаются дела и можно ли вернуться.

– Я почти закончил, – сообщил он. – Мне нужно еще минут десять.

Выключив телефон, Хоуэлс заметил, что Кэрри не отрываясь смотрит на него.

– В чем дело? – спросил журналист. – О чем вы сейчас думаете?

Она затрясла головой, как будто хотела прочистить мозги.

– Мне и в голову не могло прийти, когда я соглашалась на это интервью, что я окажусь втянута в… тайный сговор. Хотя это не совсем правильные слова, но вы меня понимаете. Я и не думала, что это имеет такой масштаб.

– А теперь?

– Теперь другое дело…

– Очень хорошо.

– И что же дальше? – поинтересовалась Кэрри.

Брайан вспомнил слова Уилсона: следуй за деньгами. Если б они получили информацию о всех богатейших жителях Америки, может быть, удалось бы предотвратить новые убийства и зверства. Хотя все это не поможет им понять, что это за существа и почему подобное вообще происходит.

– Вам надо возвращаться на работу? – спросил Брайан.

– Мне предложили отдохнуть несколько дней и прийти в себя после того, что я пережила, – сухо улыбнулась Кэрри.

– Так возьмите эти несколько дней, – предложил Брайан, – и помогите мне.

– Помочь в чем?

– Разобраться, что же все-таки происходит.

– И с чего мы начнем? – спросила Кэрри.

* * *

Кэрри не очень-то надеялась на свою машину, поэтому в поместье Хаскелла в округе Марин они отправились на машине Брайана, взятой напрокат. Место выглядело потрясающе, и это еще больше подчеркивало контраст между здешней красотой и ужасами, которые здесь происходили.

Мерритту с его тремя камерами, висящими на шее, пройти на территорию не позволили, а вот комбинация удостоверения Брайана, его умения уболтать кого угодно и роли, которую сыграла Кэрри в аресте Хаскелла, позволила им попасть за ворота.

– В здания входить запрещено, – предупредил их полицейский, охранявший ворота. – Я оказываю вам услугу, так что лучше не нарушайте правила. Главное здание, гараж и остальные помещения охраняют офицеры полиции, так что туда вы не попадете. Имейте это в виду. А по территории можете погулять с полчасика.

– Спасибо, – поблагодарила Кэрри.

– И постарайтесь написать хорошую статью, – обратился офицер к Брайану. – У нас достаточно улик, чтобы надолго посадить этого парня, но соответствующая подготовка общественного мнения не помешает.

– Вы тоже можете пройти, – обратился он к Мерритту, – но только если оставите здесь свои фотоаппараты. Таковы правила.

– Да нет, всё в порядке, – ответил фотограф. – Я лучше подожду здесь.

Брайан и Кэрри двинулись по подъездной дороге, и она показала ему, где остановился лимузин, а потом повела его тем же путем, каким шли они с Хаскеллом.

Брайан задавал острые вопросы, но старался делать это небрежным тоном.

– Так почему же Хаскелл выбрал именно вас? Или ту, другую женщину? Розиту?

– Розалию.

– Как вы думаете, что его в вас привлекло? Или вы просто оказались в нужном месте в нужный час? Или он искал что-то специфическое и нашел его именно в вас?

– Не знаю, – призналась Кэрри.

– Вот это тоже обязательно присутствует, – Брайан указал на разросшуюся растительность, которая их окружала. – Вроде как побочное явление. Там, где живут эти ребята, всегда джунгли. Растения просто сходят с ума. Даже комнатные. – Он глубоко вздохнул: – Даже во дворе у моей матери.

Кэрри ему уже обо всем рассказала, но то, что они присутствовали на месте преступления, произвело на журналиста сильное впечатление. Теперь Брайан сам видел, где все происходило и как выглядит сама местность, так что Кэрри пришлось еще раз рассказать ему, как она первый раз увидела «скотный двор» в отдалении, а потом повела его по той же дорожке, по которой они шли с Хаскеллом.

Несмотря на то что им сказали перед воротами, «скотный двор» никто не охранял – может быть, отлучились в туалет, – и они воспользовались этим. Проскользнув под желтой оградительной лентой, оказались внутри. Как только они переступили порог, Кэрри вся напряглась, несмотря на то что здесь никого не было. Брайан тоже ощутил ужас, когда они оказались в огромном помещении и он воочию увидел маленькие деревянные пеналы и огромный резервуар для молока в центре комнаты, из которого, как щупальца мертвого спрута, беспомощно свисали трубки.

Брайан пожалел, что рядом нет Мерритта, который мог бы все это запечатлеть. Вот одна из тех ситуаций, когда одно фото стоит тысячи слов, и Хоуэлс понимал – что бы он ни написал, это не произведет того же впечатления, что хорошее фото пустых крохотных пеналов в этом пустом зале невероятных размеров.

Неожиданно у них за спинами раздался какой-то шум, и испуганные Кэрри и Брайан резко повернулись на звук.

– Здоро́во, – поприветствовал их улыбающийся Мерритт.

– Как тебе это удалось? – спросил потрясенный Брайан.

– Ты не представляешь, какие врата может открыть хорошая лекция о первой поправке [95] и десятидолларовая купюра.

– Десять долларов? – переспросила Кэрри.

– Ваш город должен лучше платить своим полицейским.

– Не могу поверить, – покачала головой девушка.

– Просто вы человек неиспорченный, – еще раз улыбнулся Мерритт. – Я прошел вдоль забора и перелез через него. На что только не пойдешь ради искусства. – Он поднял одну из камер и стал наводить на резкость. – Мне лучше поторопиться. Ну и ну, в такое трудно поверить… – Его слова сопровождались щелканьем затвора, напоминавшим автоматную очередь.

– Это надо было видеть, когда здесь находились женщины.

– И сколько же их было?

– Мне кажется, что всего насчитали пятьдесят две.

– Боже, – выдохнул Мерритт.

Мобильный Брайана неожиданно зазвонил. Его бойкий, жизнерадостный сигнал совсем не соответствовал зловещей атмосфере помещения, где они находились. Журналист посмотрел на номер.

Из газеты.

Джимми.

Он уже собрался ответить, но в этот момент прозвучал привыкший командовать голос:

– А вы что здесь делаете?

Они повернулись и увидели офицера полиции в форме, который направлялся к ним.

– В этом здании нельзя находиться… – начал полицейский.

– Я сматываюсь, – прошептал Мерритт. – Отвлеките его – мне надо сохранить материал. – И он похлопал по камерам.

– Понял, – отозвался Брайан и двинулся навстречу копу, подняв руки, как сдающийся преступник.

– Просим прощения, офицер! – крикнул он. – Меня зовут Брайан Хоуэлс, я из «Лос-Анджелес таймс». А это Кэрри Дэниэлс. Это она вызвала сюда Службу спасения.

– Я просто хотела показать ему, где все происходило, – пояснила Кэрри, останавливаясь рядом. – Я и не знала, что сюда нельзя заходить.

– Не пудрите мне мозги. По периметру поместья стоят офицеры полиции. Да и само здание обнесено желтой лентой.

В этот момент Мерритт пролез под лентой и пустился наутек.

– Эй! Куда это он?!

Но фотограф уже повернул за угол и исчез.

– Не знаю, – соврал Брайан. – Он вообще не с нами.

– Тогда вы пойдете со мной, – полицейский грубо схватил журналиста за руку.

– А вы уверены, что вам это надо? – спросил Хоуэлс. – У меня есть разрешение вашего департамента, и я работаю над статьей для крупнейшего издания на Западном побережье США, – тут он взглянул на нагрудный знак полицейского, – офицер Нит.

Коп отпустил его руку.

– Хорошо. Но вы последуете со мной к воротам. С этим надо разобраться.

После беседы, перешедшей в перебранку, Брайана и Кэрри выставили за ворота. По дороге они подхватили Мерритта. Тот шагал от поместья Хаскелла и, увидев их, поднял руку с оттопыренным большим пальцем, как заправский путешественник автостопом.

– Черт! Я совсем забыл, – сказал Брайан, доставая свой телефон и включая голосовую почту. В это время фотограф забрался в машину.

Сообщение Джимми было коротким и строго по делу:

«Кирк Стюарт вышел из комы и дает показания».

## Глава 22

1849 год

Маршалл ничего не сказал Саттеру о лагере-призраке в каньоне. Он вообще никому о нем не сказал, но по ночам его стал мучить кошмар с мертвой женщиной и ее изуродованным ребенком. Даг Лилли куда-то испарился – впрочем, это, пожалуй, было даже к лучшему. Если бы он оставался рядом, то был бы постоянным напоминанием о происшедшем и Маршалл все время думал бы о том, что видел, и рано или поздно вернулся бы в каньон, а потом по пьяни показал бы самородки в баре, и возникла бы золотая мини-лихорадка. А потом ему пришлось бы отвечать за последствия.

Золото проклято?

Да. Он знал это.

Саттер все еще умудрялся зарабатывать себе на жизнь практически на всем, что происходило в форте, на всем том, что многие годы позволяло ему безбедно существовать, но его убивало, что парад свалившихся с неба состояний проходит мимо него, что любой никчемушный бродяга, появившийся со своим братом в каньоне практически к шапочному разбору, мог по пьяной лавочке зачерпнуть сковородой из протоки и дуриком вытащить целое состояние, в то время как сам Саттер продолжал зарабатывать по старинке. Маршалла это тоже здорово злило – ведь именно он открыл это проклятое золото! Он даже знал о нем заранее! Но сейчас Джеймс радовался, что не сделал состояние на этом золоте. За него приходилось дорого платить – эту мысль часто высказывали в барах после многих раундов выпивки или на привалах, сидя вокруг костра, но никогда не произносили в присутствии трезвых цивилизованных людей.

Строительство лесопилки все еще продолжалось – все хотели работать только на себя, искать золото, а не заниматься обычной работой, так что нанять работников в эти дни было трудновато. Маршалл вообще сомневался, что строительство когда-нибудь завершится, но с Саттером такими мыслями не делился.

Сейчас Саттер подыскивал место для нового универсального магазина, так что Маршалл и еще несколько старых приятелей из форта сопровождали его в этих поисках и по дороге обсуждали, что построить его будет трудно, не говоря уже о завозе товара. Но у Саттера был серьезный аргумент в пользу строительства магазина – он считал, что, торгуя в глуши старательским оборудованием и сухими съестными припасами, можно заработать состояние. Люди готовы заплатить больше, если все у них под боком и не надо ездить в город за каждой мелочью. Сам Маршалл считал, что идея не так уж плоха, и искренне надеялся, что его другу повезет. Каждый человек заслуживает хоть чуточку удачи. Им всем не помешала бы удача.

Они как раз исследовали оленью тропу, которая шла вдоль притока Медвежьей речки. В последние несколько месяцев в этой части Сьерры лагеря старателей росли как грибы после дождя, так что если Саттер найдет место под магазин, которое находилось бы в центре по отношению к разбросанным лагерям, и удовлетворит нужды всех в округе, то он наложит лапу на бо́льшую часть доходов золотоискателей. Маршалл по достоинству оценил удобство передвижения по тропе – если нанять несколько индейцев, то ее можно расширить, и по ней пройдет повозка, запряженная быком.

Ночной лагерь они разбили в роще у воды, чтобы было слышно журчание ручья, но достаточно далеко, чтобы не оказаться в тине, если ночью приспичит в туалет. Маршалл раскатал свою постель между постелями Саттера и Мэтью Тейлора. В былые времена он устроился бы как можно дальше от них. Ночью нет ничего хуже, чем храп, пердеж и разговоры во сне грязных полупьяных мужиков, которые в пути уже не первый день. Но сейчас у него уже не было такого понятия, как приятная ночь, проведенная на природе.

Пайк.

Если б можно было выбирать, то Маршалл провел бы все свои оставшиеся ночи в доме или фургоне и желательно в городе. Наслаждение одиночеством под открытым небом давно осталось в прошлом.

В ту ночь Саттер и другие долго не ложились – они пили и хвастались своими охотничьими успехами и победами над слабым полом. Маршалл лег пораньше, притворившись, что устал, и надеясь задремать, пока остальные еще на ногах. Однако кончилось все тем, что когда Саттер, последний из тех, кто еще не лег, решил отойти ко сну, Маршалл все еще ворочался и сна у него не было ни в одном глазу.

Последнее время Саттер вел себя странно. Он создавал видимость, что работает над планами нового магазина, и даже говорил, что откроет его в новом форте, но, несмотря на мнимую серьезность этой разведывательной экспедиции, Саттер очень часто отвлекался на что-то другое. А кроме того, он захватил с собой серьезное дополнительное оборудование – например, медвежий капкан, что казалось неуместным и заставило Маршалла задуматься, не было ли у их экспедиции еще и другой, тайной, цели.

Наличие капкана Джеймсу совсем не понравилось.

Наконец он заснул, или, скорее, забылся неглубоким и прерывистым сном. Ему привиделась череда картинок, которые он, к сожалению, хорошо помнил, когда просыпался. В одном из снов стада детей-монстров, похожих на того, что он видел в каньоне, ползли вверх по холму из мусора и дерьма. В другом – существо с руками обезьяны, кожей ящерицы и хвостом дьявола насиловало труп Эмили Смит, который лежал на мшистом стволе дерева с раскинутыми в стороны руками и ногами. Труп Эмили улыбался.

Утром Джеймс проснулся не от кукареканья петуха или запаха свежесваренного кофе, а от диких криков Джона Саттера, доносившихся из леса. Солнце еще не успело взойти и только слегка осветило вершины холмов на востоке. Маршалл обратил внимание, что остальные члены их компании тоже проснулись, как будто услышали выстрелы.

– Какого черта… – пробормотал Джеймс.

Гуз, Джеймсон и Верзила Риз пытались быстро обуться и схватить винтовки, но им мешали затуманенные выпивкой мозги и занемевшие во сне тела.

– Шевелитесь! – орал Саттер. – Помогите! Скорее!

Они бросились на звуки его голоса. Маршалл бежал первым. Саттера они нашли в нескольких ярдах от лагеря, рядом с местом, где вырыли яму для туалета, в которую бросили кости, оставшиеся после ужина, чтобы не привлекать внимания животных.

Но в капкан на медведя попалось отнюдь не животное.

Маршалл почувствовал, что сердце его ушло в пятки, когда увидел существо, нога которого была зажата железными челюстями капкана. Кем бы оно ни было, но это был не человек. Монстр – первое, что пришло ему в голову, и он сразу же вспомнил мертвую женщину и ее ребенка и сны, которые снились ему прошедшей ночью. У существа было две руки и две ноги, но на этом его сходство с человеком заканчивалось. Потому что росту в нем было больше восьми футов [96], а кожа, скользкая и блестящая, больше напоминала червя или рыбью чешую. Посередине туловище разделялось полосой густого меха, похожей на пояс. На плечах торчали два странного вида рога, а с правой стороны под мышкой были видны какие-то наросты, напоминающие двойной ряд шипов. Голова, слишком маленькая для такого тела, была украшена несколькими прядями кроваво-красных волос, каждая толщиной в палец. Глаза, похожие на бусинки, смотрели из-под нависших бровей, а вместо носа торчала кожистая шишка, разделявшаяся надвое. В широко открытом рту виднелись несколько рядов крохотных острых зубов.

Что-то в этом существе вызывало сексуальное желание, и хотя сама эта мысль вызывала тошноту, Маршалл ничего не мог с собой поделать – от вида обнаженного тела существа он возбудился. Было очевидно, что существо это женского пола. Слишком большие внешние половые органы светились розовым между безволосыми бедрами, а на широкой груди располагались три отвисшие молочные железы с большими торчащими сосками, напоминающими женские.

Они сношались, сказал тогда Даг Лилли, и только сейчас Маршалл понял, как такое могло произойти. Он попытался представить себе, что произошло бы, если б он наткнулся на человека, совокуплявшегося с таким существом, и понял, наконец, почему Саттер выгнал всех страждущих из форта.

Хотя выгнал он только женщин, не так ли? То есть тех, кто спаривался с мужскими особями монстров. А вот если с этими тварями ловили мужчин, их не выгоняли, так что Маршалл теперь крепко задумался, на кой черт Саттер захватил медвежий капкан в эту экспедицию и какова его истинная цель.

– Да быстрее же вы! – кричал Саттер, вцепившись дрожащими руками в существо. – Помогайте!

Существо завыло, как умирающая собака, хотя всего несколько мгновений назад молчало. Оно билось как ненормальное, и казалось, что его нога, зажатая в капкан у колена, вот-вот оторвется. В предутреннем освещении кровь, капавшая из поврежденной ноги и с капкана, выглядела жидкой и водянистой. Маршалл, Мэтью и Верзила Риз помогли Саттеру, крепко держа существо за руки и за ноги, пока Гуз бегал за веревкой.

Существо продолжало выть.

– А может быть, оно зовет на помощь? – предположил Верзила Риз. – Своих друзей?

– Поглядывай по сторонам, – велел Саттер Джеймсону.

Гуз вернулся с веревкой и, пока Маршалл и другие держали монстра за руки, вместе с Джеймсоном как следует связал его. Они повалили тварь на землю и на всякий случай отскочили в сторону. Существо прекратило свои завывания, но стало кататься по земле, гремя цепью от капкана. Маршалл поймал себя на том, что не может оторвать взгляд от мелькающих перед ним ягодиц и вагины твари.

– Ну и что теперь? – поинтересовался Джеймсон.

– Оставим у себя, – сказал Саттер, вытирая грязным платком пот с побагровевшего лица.

– А делать-то с ним что? – уточнил Маршалл. По его мнению, единственное, что можно было сделать с таким существом, – это продать его в цирк.

– Пока не знаю, – признался Саттер.

– Они убивают старателей и домашний скот, – заметил Мэтью. – Черт, они даже некоторых наших женщин уволокли, я имею в виду их мужчин. Предлагаю повесить тварь.

– А может быть, мы сможем использовать ее в качестве приманки для других? – предположил Риз. – Чтобы выманить их. Тогда мы сможем очистить от них весь район.

Пока остальные спорили, Маршалл отвел Саттера в сторону.

– Может, ты и сможешь обдурить их, но только не меня. Ведь ты поймал эту штуку не случайно. Ты ведь ее искал. И здесь мы оказались только поэтому, правильно?

Саттер молча смотрел на него.

– Я тебя уже не первый год знаю, Джон. И знаю, что ты думаешь и как действуешь.

– Ну да, – прошипел Саттер, – я хотел ее поймать!

– На кой черт?

Саттер не ответил и отвернулся. Но когда Маршалл увидел, что он пошел к остальным, то заметил, как Джон исподтишка потирает брюки в области промежности.

* * *

Доставить монстра в форт оказалось делом непростым. Мужчины решили подождать, пока существо отключится или заснет, – так все и случилось. После этого они связали его еще крепче, засунули в рот кляп и сняли капкан с ноги.

Тащили его на шесте, как убитого оленя, по уже известному пути и внимательно следили за всем, что происходило вокруг. Все знали, что в любой момент из каньона или из рощи могут выскочить твари, чтобы прийти на помощь своей соплеменнице и уничтожить всех людей. Это был долгий и очень напряженный переход, а ночи, которые они проводили с существом, показались Маршаллу худшими в жизни. Охраняли его по очереди, так, чтобы можно было хоть чуть-чуть поспать, но никто не мог расслабиться, чтобы забыться сном. Каждый вечер Маршалл первым заступал на дежурство, и, пока он сидел и наблюдал за существом, его бросало то в жар, то в холод. Потому что каждый раз, когда Джеймс смотрел в крохотные, как бусинки, глазки существа, он видел в них непостижимое, чуждое человеку зло, и каждый раз, когда он опускал глаза ниже, то чувствовал непрошеное тепло в половом члене. Ему это кажется или чудище действительно пытается поднять бедра повыше, когда Маршалл смотрит на них? Оно что, пытается раздвинуть связанные ноги и показать ему свои половые органы?

По дороге они не кормили существо, так как боялись вынуть кляп изо рта. Да и что оно ест, никто не знал.

Людей?

Но существо не слабело и не теряло в весе, и Маршалл, как ни старался, не мог уловить никаких признаков того, что тварь проголодалась. И он вспомнил о том ребенке-полудемоне, которого оставили в каньоне, чтобы тот умер от голода, и который так и не умер.

Может быть, они питались воздухом и солнечными лучами, как растения?

Глаза существа, черные как ночь, поблескивали в свете ночного костра и следили за Маршаллом так же, как он следил за ним. В этом взгляде было что-то прозорливо-оценивающее, и это пугало Джеймса. Он знал, что существо постоянно о чем-то размышляет и строит планы. Что до него, так тварь давно надо было убить, а труп сжечь.

Неудивительно, что, когда его смена заканчивалась, Маршалл никак не мог заснуть.

К тому моменту, как они добрались до форта, все были измучены, раздражены и готовы вцепиться друг другу в глотку. Саттер и Джеймсон выехали в форт на день раньше, чтобы приготовить место, где можно держать существо, так что новость стала распространяться.

У ворот их встречала большая толпа, в том числе и скво, на которой женился Мэтью, но все замолкли, когда увидели тварь, потрясенные необычным видом привязанного к шесту монстра, которого несли как обычный охотничий трофей. Жена Мэтью произнесла несколько слов на индейском наречии, как будто прочитала молитву, смысла которой никто не понял, и быстро скрылась в воротах форта. Остальные расступались пошире, чтобы дать дорогу вернувшимся с добычей.

Саттер, Джеймсон и еще несколько человек очистили неиспользуемое складское помещение без окон и установили в нем дополнительный навесной замок, а в самые толстые бревна стен ввинтили кандалы для рук и ног. Они с удовольствием использовали бы здание гауптвахты, но там уже держали Тигардена Джеймса, и, кроме того, Саттер не знал, надолго ли понадобится это помещение. Он все еще не решил, что делать с тварью.

По крайней мере, Саттер так говорил.

Маршалл сильно в этом сомневался.

Он не принимал непосредственного участия в заключении чудовища в камеру. Вернувшись в форт, Саттер предоставил другим заниматься этим. Но Маршаллу это было все равно. Он измотался, как и все остальные, кто сопровождал Саттера в этой экспедиции. На последнем этапе, перед самым фортом, была его очередь тащить шест с монстром, и перед воротами он с радостью передал его Грэму Артуру, который, по крайней мере, выглядел так, как будто всю последнюю неделю спал без проблем.

Так что Маршалл равнодушно наблюдал, как мужчины тащат связанное существо с кляпом во рту через двор, а жители форта и гости следуют за ними на некотором расстоянии.

Неужели это один из демонов, которых так боятся индейцы? – размышлял Маршалл. Судя по реакции жены Мэтью, так оно и было, но Джеймс с трудом верил, что это захваченное нечто обладает всеми способностями, которые обычно приписывают демонам.

И тем не менее он все еще боится твари. Или уже нет?

Да, следует быть честным с собой: боится.

Следующий день он провел в постели. Маршалл не просто устал, он был совершенно вымотан. А заснуть все никак не удавалось, поэтому Джеймс достал недопитую бутылку виски из чуланчика, куда ее припрятал, и прикончил в несколько глотков. Это помогло отключиться, и он без снов и сновидений проспал не менее двадцати часов или около того.

Когда Маршалл проснулся, за окном стояла ночь и в хижине было темно. В безлунном небе сияли звезды. Он сел и закашлялся; голова дергалась в приступах кашля, а во рту как будто кошки нагадили. Джеймс нащупал бутылку, поднес ко рту и почувствовал, как последние капли скатились ему на язык. Но это не избавило его от неприятного вкуса во рту – наоборот, стало хуже. С трудом поднявшись на ноги, Маршалл доковылял до стола и там долго возился со спичками, прежде чем зажег фонарь. Рядом с фонарем стояла наполовину пустая коробка с галетами; он загреб рукой несколько штук и съел, радуясь появившемуся во рту соленому вкусу.

Была или поздняя ночь, или раннее утро, потому что по другую сторону сада, в форте, было почти тихо.

Почти.

Маршалл подошел к окну и замер. Он стоял, всматривался во тьму и прислушивался. Огней или признаков какой-то активности заметно не было, но Джеймсу были хорошо слышны звуки, которые издавало чудовище. Они напоминали хныканье. Он подумал о Пайке, и ледяной холод сковал плечи и руки.

Конечно, Маршалл мог вернуться в постель и дождаться утра, но он никогда не был трусом и слишком много повидал с того времени, как покинул Миссури, чтобы чего-то испугаться. Взяв фонарь, он вышел из хижины и направился в форт, туда, где Саттер, Мэтью, Верзила Риз и Уит Филдс уже собрались у места заключения.

– Отлично, – заметил Саттер. – Ты наконец проснулся.

– Ага, – пробурчал Маршалл.

Проснулись многие, и двор постепенно стал заполняться мужчинами, которых разбудило хныканье; теперь они хотели выяснить, в чем дело. Звуки то становились громче, то звучали мягче, подчиняясь вполне определенному ритму.

– И что происходит? – спросил Маршалл. – Оно что, зовет на помощь?

– Мне кажется, у твари течка, – ответил Саттер. – Иди-ка сюда.

Он провел Джеймса через двор к складу, в котором держали существо; там, вытащив кольцо с ключами, открыл оба навесных замка и распахнул тяжелую дверь. Так как почти у всех толкавшихся в дверях мужчин в руках были фонари, комната оказалась достаточно хорошо освещена, а по потолку и стенам качались тревожные тени.

Маршалл стоял рядом с Саттером во главе толпы, и ему было хорошо видно, что монстр прикован к стене не как заключенный. Наоборот, капитан приказал своим людям приковать существо таким образом, что оно лежало на спине с разведенными в стороны руками и ногами.

Тварь смотрела на них и издавала противный мяукающе-хныкающий звук, который сейчас казался Маршаллу… притягательным.

Он перевел взгляд с морды существа на ее грудь и дальше, на увеличенные половые органы.

– А давайте трахнем эту тварь, – предложил Саттер, и в глазах у него появился блеск, который Маршаллу очень не понравился.

– Нет, – с гримасой ответил Джеймс, хотя предложение не показалось ему таким уж оскорбительным, а его внутренний голос кричал: «Да, да!.. Давайте!»

Мэтью уже стягивал штаны и пробирался через толпу, выставив на всеобщее обозрение вставший и готовый к действию пенис.

– Черт, они ведь трахали наших женщин. Так что мы попользуемся ихними.

Мужчины стали выстраиваться в очередь. Настроение в помещении изменилось – страх и нервозность, которые заставили их вылезти из кроватей и прийти во двор, сменились алчным чувством вседозволенности. Мэтью уже успел взгромоздиться на существо, и теперь оба они стонали и синхронно двигались вверх-вниз. Он кончил, вытащил член, с трудом отполз в сторону и выдохнул:

– Боже, никогда еще ничего подобного не испытывал. Неудивительно, что… – Он тупо покачал головой.

Возбужденный и улыбающийся, Саттер сделал шаг вперед – пришла его очередь, – но ночной воздух неожиданно взорвался криками боли и страха, доносившимися снаружи, и все мужчины разом повернулись, неуклюже столкнувшись фонарями.

Мэтью как раз застегнул штаны – и тут вдруг весь побелел, и кровь отлила у него от лица.

– Это Нина!

Он, как сумасшедший, бросился к выходу сквозь толпу. Маршалл и другие сталкивались головами и толкали друг друга локтями, пытаясь поскорее выбраться наружу, на свежий воздух.

В форт проникли чужие.

Они тут же это поняли. Монстры бросались на двери, взбирались по лестницам, гоняли лошадей. Вот уже несколько лет индейцы не представляли никакой опасности, поэтому ворота форта были закрыты неплотно, а наблюдатели на стенах отсутствовали. Маршалл мысленно проклял самоуспокоенность, которая позволила им так расслабиться, но знал, что чувство вины и раскаяние, которые сейчас испытывает Саттер, не идет ни в какое сравнение с его угрызениями совести.

Капитан выкрикивал приказы, поднимал тревогу и призывал всех, кто еще оставался в домах, выйти на улицу с оружием, чтобы защитить форт.

Маршалл и Джеймсон бросились в арсенал, с ними пошли мужчины, которые не были вооружены. Монстры были везде, куда ни посмотри. Маршалл насчитал пятерых, но у него было впечатление, что их гораздо больше. И все они отличались друг от друга. Кто-то совсем зарос шерстью, кто-то был слизистее остальных, у кого-то были рога и хвосты, а у кого-то – то, чему невозможно было придумать название. Но все они принадлежали к одному и тому же племени…

демоны

…и Маршалл ни минуты не сомневался, что в форт их привело мяуканье твари.

Арсенал оказался запертым, но тут же появился Саттер с ключами, который открыл тяжелую дверь, и они все разом бросились внутрь, хватая что попадет под руку – винтовки, револьверы, шпаги… Каким-то образом в руках у Маршалла оказалась винтовка, и, когда он выбегал из помещения, кто-то сунул ему пачку патронов. Осмотревшись и оценив ситуацию, он наконец понял, откуда донесся самый первый крик.

Это была жена Мэтью. Ее перегнули через скамью в дальнем углу форта, и один из демонов пристроился к ней сзади. Он рычал от удовольствия, засаживая в нее свой огромный член. Она уже не кричала, и только кровь с хлюпаньем вытекала из нее в такт движениям чудовища.

Мэтью оказался рядом. Он не расставался с револьвером ни днем ни ночью и одним движением выхватил его из кобуры и прицелился. Это произошло так быстро, что Маршалл не успел глазом моргнуть.

Мэтью пристрелил чудовище.

Из дыры, проделанной пулей, вылилась не кровь, а какая-то темная жидкость, напоминавшая грязную водицу.

А потом и другие начали палить из оружия – лучшие из них выбирали позиции, позволявшие контролировать стратегически важные направления, и монстры стали падать один за другим. Один из них, с рогами и раздвоенным хвостом, вывалился из башни, изрешеченный пулями. Другой, что вприпрыжку бежал через открытое пространство в центре форта, упал на спину от удара пули, попавшей ему в грудь.

Маршалл вернулся к помещению склада и заглянул внутрь. Там никого не было, но закованное в кандалы существо улыбнулось ему и закудахтало – его смех походил на зловещее шипение, низкое и негромкое, которому тем не менее каким-то образом удавалось перекрыть весь шум и хаос за стенами склада. Маршалл подошел поближе и при свете оставленного кем-то фонаря увидел удовлетворение в похожих на бусинки глазах, издевательство в чуть приподнятых уголках кудахчущего рта, полного зубов. И прежде чем Саттер успел запретить ему это, Джеймс поднял свою винтовку и выстрелил чудовищу прямо в морду. Водянистая темная жидкость брызнула из ошметков плоти и костей и залила стену и пол. Несколько конвульсий – и чудовище замерло.

Маршалл отошел в сторону. Все закончилось так же быстро и неожиданно, как и началось. Снаружи все еще были слышны шум и крики – это Саттер расставлял наблюдателей на стене, чтобы не допустить нового нападения на форт, – но, несмотря на продолжающуюся тревогу и суету, было понятно, что все монстры перебиты. Их странно изломанные тела темными кучами лежали по всему форту, и Маршалл быстренько пересчитал их и убедился, что его первоначальная оценка была правильной – их было пять. Тогда почему же казалось, что их гораздо больше?

Саттер, что-то объяснявший Гузу, быстро вошел в помещение склада. Отступив в сторону, Маршалл дал ему пройти. Через какое-то время капитан появился на улице с ошеломленным и опустошенным выражением на лице.

– Оказывается, они смертны, – заметил Джеймс.

Саттер пристально посмотрел на него и кивнул:

– Хорошая новость.

## Глава 23

Когда Кирк проснулся, во рту у него так пересохло, что он не мог сглотнуть, но, прежде чем он хрипло попросил воды, кто-то аккуратно сунул ему в рот соломинку. Он втянул в себя освежающую прохладную жидкость и почувствовал, как она смягчила горло. Постепенно глаза привыкли к яркому освещению больничной палаты, и Кирк рассмотрел оборудование и мониторы, а также практичную мебель и стены, выкрашенные в пастельные тона.

В палате находились Вэйлон, Тина и Брэд, причем двое последних примостились на банкетке рядом с кроватью, а Вэйлон мучился в кресле чудовищного дизайна. Чуть раньше к нему приходили Моника, Эйприл, Орландо и Сэл, но Кирку не хотелось с ними разговаривать, поэтому он притворился спящим, будучи уверен, что сможет перетерпеть их в этом их кратком приступе дружеского внимания. Это ему удалось. На этот же раз он улыбнулся друзьям и, взяв пульт, поднял спинку кровати на максимальную высоту. Ему еще не разрешали садиться, но так ему было лучше видно комнату.

На туалетном столике под висящим на стене телевизором стояли цветы и во множестве лежали подарки и открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления. Перед всей этой роскошью, немного в стороне, широко расставив ноги, стоял на санках крошечный мужчина в синей зимней одежде и с кучерявой красно-коричневой бородой. Игрушку явно принес Вэйлон.

– Путан Корнелиус, – произнес, улыбнувшись, Кирк.

– Крутан Порнелиус собственной персоной, – кивнул Вэйлон.

Это была их старая шутка – намеренно исказить имя героя из сказки о Рудольфе [97], а потом следить, кто из присутствующих это заметит.

Заметили и Тина, и Брэд.

– Юкон Корнелиус [98], – поправили они практически хором.

– Хорошая реакция, – улыбнулся Вэйлон, посмотрев на Кирка.

Тот откинулся на подушку. Хорошо было вернуться к друзьям, хотя, честно говоря, он не чувствовал, что его с ними не было. В его сознании с того момента, как отец привез его в дом, где издевался над матерью, и попытался убить, прошло всего несколько часов. В реальности же прошло несколько недель, и его отца, если верить Вэйлону, арестовали дня три назад в Калифорнии. Вэйлон не знал, находится ли он все еще там или его уже перевезли в Нью-Йорк.

Кирк понимал, что держится на сильных болеутоляющих. Его тело прекрасно помнило агонию, которую он испытал в руках Стюарта-старшего, а наложенные гипс и повязки доказывали, что повреждения были серьезные, но при этом ощущал он только легкое онемение во всем теле, что не давало возможности отличить одну часть тела от другой. Он мог моргать, кивать, пить воду, двигать пальцами на руках и ногах, но все это происходило как бы вне его, как будто его мозг диктовал роботу, что тому делать. Кирк спросил медсестру, долго ли до выписки, но та промолчала и привела доктора, который объяснил, что в больнице придется провести еще неделю, а потом его ждут шесть месяцев физиотерапии.

– Все это будет не так легко, – предупредил врач. – Полное выздоровление не для слабых духом.

– А что происходит в настоящем мире? – улыбаясь, спросил Кирк и посмотрел на своих друзей. – Только не надо пересказывать мне новости. Расскажите о клубах и концертах. О ссорах. Слухах. О всякой ерунде. О междоусобицах.

– Ну… – начала Тина, – ходят слухи, что Шелли решила вернуться к тебе. Она ужасно по тебе скучает и понимает, что совершила колоссальную ошибку. И ей просто кошмарно от того, что с тобой приключилось. И, само собой разумеется, тот факт, что все это время твое имя было в газетах, и не где-нибудь, а на первых страницах, не имеет абсолютно никакого отношения к ее внезапному решению вновь разжечь костер былых чувств.

Все они дружно рассмеялись.

– Хьюстон с ума сходит от ревности из-за известности и симпатий, которые свалились на тебя. Так что он стал постепенно приучать мир к тому, что он тоже страдал. Он уже рассказал всем и каждому, что его отец, ставший совсем недавно знаменитым, докучал ему в детстве своими приставаниями, а он мужественно молчал об этом все эти годы, в одиночестве борясь с их последствиями.

– А все приставания проходили исключительно через задний проход? – поинтересовался Вэйлон.

– Сильно на это надеюсь, – ответил Брэд, улыбаясь.

От смеха Кирку стало больно, и он подумал, не пора ли вколоть новую порцию болеутоляющего.

В этот момент в палату вошла сестра:

– Прошу прощения, мистер Стюарт, с вами хочет поговорить еще один журналист. Он из «Лос-Анджелес таймс» и…

– Черт… – вырвалось у Вэйлона.

– Никаких журналистов, – велел Кирк медсестре.

– Я так и подумала, – медсестра нежно улыбнулась ему. – Спасибо, мистер Стюарт.

– Это, наверное, уже десятый человек, который меня добивается, – тяжело вздохнул Кирк. – Поэтому все звонки теперь идут через сестринский пост, а не напрямую ко мне. Пусть они сами этим занимаются, а мне положено выздоравливать.

– Смотри, худшее еще впереди, – предупредила Кирка Тина. – Ты сейчас самый обсуждаемый человек в городе.

– Побереги себя для Дайан Сойер [99], – посоветовал ему Вэйлон. – Тогда тебя покажут в лучшее эфирное время.

– Я прошу прощения за то, что приходится снова беспокоить вас, мистер Стюарт, – сказала вернувшаяся через несколько мгновений сестра. – Но репортер попросил передать вам вот это. – Она протянула Кирку листок бумаги.

– А что это?

– Несколько вопросов. Он сказал, что это не имеет отношения к статье, – быстро добавила она. – Это те вопросы, которые вы должны задать себе сами. А еще он сказал, что ваша ситуация не уникальна, что подобное происходило с другими людьми и есть кое-что, что вам необходимо знать.

– Спасибо, – кивнул ей Кирк и сосредоточился на вопросах, которые она ему передала:

Есть ли у вас или у вашего отца необычные физические отклонения?

Цветы и растения растут гораздо быстрее в вашем доме или там, где вы живете?

Вы можете прочитать кровавые символы, которые были написаны на стенах помещения, где на вас напали, а вашу мать убили?

Кирк оторвал глаза от листка бумаги. При упоминании о матери они наполнились слезами. Он старался подавить воспоминания о ней, разрешал себе думать о ней только урывками и только когда вспоминал что-нибудь из детства. Он не хотел помнить ее такой, какой увидел в последний раз. А вот последний вопрос подстегнул его память, и он вспомнил, что на стенах разгромленной квартиры действительно были какие-то надписи, хотя запомнил он это только потому, что они напоминали египетские иероглифы.

– А есть где-нибудь… – тут он посмотрел на своих друзей, – есть где-нибудь фотографии квартиры родителей… где… ну, где все произошло?

– Ты имеешь в виду фотографии с места преступления? – осторожно уточнила Тина и нахмурилась. – Или твои собственные фото?

И твоей матери? Кирк был уверен, что именно такая мысль пришла Тине в голову, но она ее не озвучила.

– Нет. Там на стенах было что-то написано… – Кирк глубоко вздохнул. – Может быть, даже кровью. Какие-то символы, похожие на иероглифы, или что-то в этом роде. Мне надо посмотреть эти фотографии.

– У меня комп в машине, – предложил Брэд. – Можно попробовать найти что-нибудь в сети. Хочешь, я принесу?

– Было бы здорово, – устало откликнулся Кирк. Он улыбнулся и буквально на мгновение прикрыл глаза. Потом оказалось, что времени прошло гораздо больше, потому что, когда он их открыл, Брэд, Тина и Вэйлон сидели, сдвинув головы над компьютером.

– Проснулся? – просто спросил Брэд.

– Ага. – Кирк посмотрел на часы, но не смог вспомнить, сколько было времени, когда он закрыл глаза, так что определить, как долго он был в отключке, ему не удалось.

– В больнице Интернетом пользоваться нельзя – это влияет на аппаратуру, – поэтому я сделал выборку на парковке и сохранил то, что мне показалось интересным. Вот, посмотри, – Брэд поставил ноутбук на кровать перед Кирком.

Тот не знал, откуда оно взялось, но это было фото стены гостиной в квартире его родителей. На стене всегда висел Шагал, но он куда-то исчез, а на его месте виднелись какие-то детские каракули и слова, написанные неизвестными буквами красного цвета. Кровавые отпечатки на стене, должно быть, принадлежали его отцу, они были видны ниже и правее надписи, там, где он опирался рукой на стену, когда писал.

Странно, но в голове возник образ отца, неловко склонившегося у стены, чтобы закончить надпись, и Кирк неожиданно почувствовал, что ему его не хватает. Они никогда не были близки, и он теперь вечно будет думать об отце как о бесчеловечном монстре, но тем не менее Кирка пронзило чувство потери.

На глаза опять навернулись слезы, и молодой человек сосредоточился на фотографии, разглядывая напоминающие иероглифы символы. Он понял, что действительно может прочитать написанное, хотя никогда прежде не видел таких букв. Кирк произнес слова вслух, медленно их выговаривая, и все в комнате в шоке уставились на него.

– Это… что… было?.. – спросила Тина.

– Я прочитал эти слова.

– Ты ревел, как дикое животное.

– Я…

– Именно ревел, – подтвердил Брэд.

Кирк посмотрел на Вэйлона.

– Я и не знал, что человеческие связки могут издавать такие звуки, – подтвердил тот.

Если б не серьезность ситуации, Кирк подумал бы, что друзья над ним подшучивают, но на их лицах было неподдельное выражение первобытного ужаса.

– Попробую еще раз, – сказал Кирк.

– Давай, – подбодрил его Вэйлон.

На этот раз Кирк старался говорить медленнее, но на середине предложения в палату ворвались две медсестры с испуганными лицами.

– Что происходит? – требовательно спросила одна из них. – Что случилось?

Тина с гримасой заткнула уши пальцами.

Брэд убрал компьютер.

Для Кирка слова, которые он произносил, звучали абсолютно естественно. Конечно, это не английский, а какой-то другой язык, но он явно не настолько громок и хаотичен, как могло бы показаться по реакции присутствующих.

Кирк так и не закончил предложение.

– Не беспокойтесь, – сказал он сестрам. – Все в порядке.

– Но тогда почему вы так кричите?

– Я… я не знаю. – Кирк не мог дать логическое объяснение произошедшему.

– Может быть, стоит пересмотреть дозы лекарств? Я позову доктора…

– Со мной все в полном порядке, – заверил он медсестер. – Просто… дайте мне поговорить с друзьями. Если мне что-то понадобится, я вас позову.

– А вы уверены, что с вами… – начала было первая сестра.

– Абсолютно уверен.

Сестры нехотя удалились. Как только они вышли из комнаты, Вэйлон запер дверь.

– Вы только посмотрите, – сказал он.

Цветы, которые посетители оставили в комнате Кирка, выросли. Даже не выросли, а росли у них на глазах… Бутон розы раскрылся, а папоротник распрямился во всю длину.

– Все это произошло, когда ты заревел.

– То есть когда я читал эти слова?

– Ну да.

– Никому не открывай, – велел Кирк Вэйлону. Он запомнил одно из прочитанных слов и теперь попытался произнести его шепотом, но по выражению лица Тины понял, что или ему это не удалось, или же звуки, из которых состояло слово, были настолько резкими и неприятными, что громкость, с которой их произносили, уже не имела никакого значения. При этом Кирк не отрывал взгляда от цветов – они прямо на глазах стали гораздо ярче, в два раза увеличились в размере, и на их стеблях появились новые ростки.

– Открой дверь, – попросил Кирк Вэйлона и нажал кнопку вызова сестры. Та примчалась практически мгновенно.

– В чем дело, мистер Стюарт? У вас всё в порядке?

Он кивнул и, стараясь говорить твердым голосом, произнес:

– Давайте-ка я поговорю с этим парнем из «ЛосАнджелес таймс»…

## Глава 24

Мерритт улетел в Лос-Анджелес первым утренним рейсом. Ему надо было напечатать снятые фото, а потом появиться на концерте «Роллинг стоунз», где он хотел пофотографировать, да и, что греха таить, посмотреть.

Вскоре после его отъезда зазвонил мобильный Брайана. Это была Кэрри. Брайан хотел было спросить, где и когда ее забрать – они планировали провести весь день в поисках незаконнорожденных детей Хаскелла, одного из которых Кэрри знала, а второго смогла установить, – но она не дала ему сказать ни слова.

– Включите телевизор! Си-эн-эн! – приказала она. – Быстрее!

Брайан чуть не уронил телефон, пока возился с пультом, но увидел только рекламу какого-то препарата от аллергии.

– Тут какая-то реклама, – произнес он в трубку, набрав телефон Кэрри.

– Черт. Значит, вы не успели.

– Что именно?

Он услышал в трубке, как она испуганно втянула в себя воздух.

– Они сделали сюжет о странном природном явлении, которое произошло здесь, в Северной Калифорнии. Не знаю почему, но я решила, что это как-то связано с нашим делом. Наверное, потому, что сюжет связан с растительностью, а вы сами говорили мне, что буйная растительность – это один из признаков… Но…

– И о чем был сюжет? – уточнил Брайан.

– Десять дней назад лесопромышленной компании был продан участок леса. Его очистили от растительности. Все пятьдесят квадратных миль. – Она опять резко втянула воздух. – И участок снова зарос лесом. Полностью. За одну ночь.

Пожалуй, Мерритту не стоило уезжать, подумал Брайан. Он наверняка захотел бы снять все это на пленку. Хотя эксклюзива в этом никакого не было – сюжет показывали по всем каналам, а вот на концерте «Роллингов» было что посмотреть.

Взятый в аренду вертолет летел над бесконечными просторами плотного зеленого леса. Эту картину Брайан видел по Си-эн-эн после того, как закончилась реклама, а теперь эти кадры показывали все ведущие телеканалы страны, но то, что он это уже видел на экране, ничуть не ослабляло впечатления от живой картинки. То, что Брайан видел все это лично, заставило его осознать, что все это реально и в то же время невероятно, не говоря уже о других мыслях. Конечно, если б Хоуэлс сам не видел фотографии, сделанные на этой территории несколько дней назад, он не смог бы представить себе колоссальную разницу между «вчера» и «сегодня».

Местность, над которой они летели, совсем не походила на Калифорнию. Это больше походило на тропические леса Южной Америки. Вместо отдельных дубов и сосен, растущих среди высохшей травы и выносливого засухоустойчивого кустарника, территорию покрывали деревья с мясистыми листьями, кроны которых напоминали зонтики и которые образовывали сплошное море яркой зелени. Время от времени в бинокль был виден такой же буйный и плотный подлесок, мелькавший в редких лесных прогалинах. В воздухе, куда ни глянь, виднелись небольшие черные пятна, похожие на птиц, – это были вертолеты разных телеканалов и новостных изданий, барражировавшие в небе.

Шум в вертолете был оглушающий, и чоп-чоп-чоп его винтов раздавалось синхронно с завыванием ветра.

– А можно где-нибудь приземлиться?! – прокричал Брайан.

Пилот отрицательно покачал головой.

– А я думал, что вертолет именно для этого и создан! Чтобы приземляться там, где нужно!

– Мне в любом случае нужна чистая площадка! – прокричал пилот в ответ.

Брайан приник к биноклю, пытаясь разыскать открытую поляну или луг, но казалось, каждый дюйм поверхности был покрыт густой растительностью. Пока было неясно, связано ли это с его расследованием, но само по себе явление было совершенно потрясающим, и Брайан был рад, что оказался здесь. Внутренний голос подсказывал, что это все явления одного порядка – лес, появившийся за одну ночь, вызывал у него те же жутковатые ощущения, что и фигура Стивена Стюарта, прыгавшего в лунном свете голым по двору его матери. Правда, Брайан никак не мог найти логическое объяснение этой связи. Единственная идея, которая приходила ему в голову, состояла в том, что миллионер или миллиардер, который купил этот участок, собирался построить здесь особняк или разбить усадьбу, а буйное восстановление зелени было просто причудливым побочным эффектом его деятельности. Именно поэтому Брайан хотел сесть и осмотреть вновь выросший лес, чтобы выяснить, остались ли там какие-то следы строительства. Но, если верить пилоту, это было невозможно.

Может быть, стоит арендовать джип или что-то в этом роде и приехать сюда на четырех колесах?

Впрочем… приехать и обследовать пятьдесят квадратных миль плотной растительности? Да это все равно что искать иголку в стоге сена. Даже представить себе трудно, сколько времени это займет.

Брайан продолжал рассматривать раскинувшуюся под ним местность. На мгновение ему показалось, что он заметил движение – по лесу пробиралась какая-то темная тень, которая на секунду появилась между деревьями, – но вертолет пролетел дальше, и Брайан потерял ее из виду.

В разговоре по телефону Кирк Стюарт рассказал ему, что произнес вслух слова, которые были начертаны на стенах квартиры его родителей, и это вызвало буйный рост растений у него в палате. Кирк мог читать слова и произносить их, но не мог перевести на английский язык, так что понять смысл было невозможно. Однако очевидно, что это какие-то заклинания, часть некоего таинственного заклятия, так что сейчас Брайан размышлял, не произошло ли нечто подобное и здесь.

Заклинания?

Чары?

Как же быстро меняются взгляды человека и его словарь, когда он сталкивается с необъяснимыми явлениями…

Вертолет пересек территорию с выросшим за ночь лесом из конца в конец. Ее границы были четко обозначены, как по линейке, и неестественность этих линий только подчеркивала странность всего происходящего.

И непонятный страх.

Кэрри сидела рядом с Брайаном и тоже разглядывала участок в бинокль; делала она это молча, и было непонятно, то ли женщина сильно напугана, то ли молчит потому, что в вертолете стоит ужасный шум.

Наконец пилот решился приземлиться на поле у самой границы заросшего участка, и вертолет сел возле небольшого пруда с утками. Люди подождали, пока лопасти не прекратили вращаться, и спустились на землю. С этого места деревья выглядели огромными и по размеру напоминали секвойи – между стволами плотно рос густой кустарник с мясистыми листьями, создавая непроходимую зеленую стену, которая, казалось, была создана специально, чтобы нельзя было войти в чащу. Этот ошеломляющий вид заставил Брайана на какое-то время замолчать.

– И ничего этого вчера здесь не было, – произнес потрясенный пилот.

– Ничего, – согласилась Кэрри.

– Как будто мы в каком-то чертовом научно-фантастическом фильме.

Брайан подошел к зеленой стене и попытался найти хоть какой-то проход в глубь леса, но он боялся дотронуться до ветвей деревьев или кустарника. Конечно, он мог раздвинуть ветви и пробраться в лес, но ему казалось, что эти ветви и листья должны быть липкими и мерзкими. Внимательно прислушавшись, журналист попытался уловить какие-нибудь звуки в чаще, но ничего не услышал – тишина была такая глубокая, что, казалось, была создана искусственно.

– Ладно, девочки и мальчики, давайте-ка убираться отсюда, – сказал пилот посерьезневшим тоном.

– Это еще почему? – спросил Брайан.

– В чем дело? – присоединилась к нему Кэрри.

– Радиация, – ответил пилот, направляясь к вертолету. – Надо было раньше об этом думать. Садиться здесь было ни к чему.

– Но мы же не знаем… – начал Брайан.

– Да мы вообще ничего не знаем. Кроме того, что все это выросло за ночь. А причин мы не знаем, так же как не знаем, что вызвало этот рост и не связано ли это с вредным излучением. Так что лучше перебдеть… Мы улетаем.

С этим спорить было сложно, так что Брайан направился к вертолету вслед за пилотом и Кэрри. Они пристегнулись и сразу же взлетели.

В Сан-Франциско Брайан и Кэрри вернулись вскоре после полудня. Попрощавшись с пилотом, который сказал, что немедленно идет в душ, и посоветовал им сделать то же самое, они двинулись на парковку, где их ждала арендованная Брайаном машина. Кэрри брала с собой в полет одноразовую фотокамеру и успела отщелкать все кадры, но пока было неясно, получилось ли что-нибудь. Она хотели пойти в ближайшую фотомастерскую, чтобы им напечатали снимки.

– Мне надо написать статью, – сказал Брайан. – Я мотаюсь по Калифорнии на деньги газеты, но еще не сдал никакого материала – не самый лучший вариант, если принять во внимание сокращение бюджета в газете. Так что мне стоило бы поговорить с кем-то из Службы охраны природы – может быть, с ботаником из солидного университета или с кем-то подобным, – потом написать статью и отослать ее в редакцию. А вы уверены, что ваш знакомый из полиции не сможет организовать мне интервью с Хаскеллом?

– Уверена, – кивнула Кэрри.

– А встречу с детьми и их матерями вы сможете организовать сегодня после обеда?

– Конечно, – ответила Кэрри. – Но я не знаю, насколько вам это будет интересно.

– Я тоже, но вдруг что-то проклюнется… – Брайан помолчал. – Может быть, нам действительно стоит принять душ? Просто на всякий случай.

– Я тоже об этом думала.

– Тогда давайте так: где и когда мы встретимся?

– Я вам позвоню. Отдам пленку в проявку, приму душ и постараюсь организовать встречу с Хуаном и Розалией и с другим мальчиком и его матерью. А потом позвоню вам.

– Отлично, – кивнул Брайан.

– Знаете, – сказала Кэрри, – а ведь мы ни на йоту не приблизились к пониманию того, что из себя представляет Лью и ему подобные…

– Знаю, – согласился журналист. – Именно поэтому я хочу поговорить с этими детьми и их матерями.

– У меня есть еще одна идея, – сказала Кэрри. – Что вы делаете сегодня вечером?

– Зависит от вашей идеи.

– Прекрасно, – рассмеялась Кэрри. – Правда, это выстрел с дальним прицелом…

– Выстрелы с дальним прицелом – это моя специальность, – заверил ее Брайан.

– Тогда занимайтесь своей статьей, а я вам позвоню…

* * *

Розалия не захотела встречаться с журналистом, и Кэрри не стала на нее давить. Хотя она и хотела помочь Брайану добраться до самой сути происходящего, все-таки в первую очередь она отвечала за семью Оливейры и не могла никому позволить тревожить ее.

А вот Джой Лин не была ее клиенткой, и так как эта женщина уже дала разрешение Джону Миесу на печать и публичную демонстрацию фото ее сына Остина, то Кэрри без всяких угрызений совести уговорила Джой встретиться с Брайаном. Она рассказала ей о своих отношениях с Лью и объяснила, что, рассказав о себе, Джой поможет другим женщинам, с которыми он мог иметь отношения.

Но обнаружился сюрприз – оказалось, что у Остина есть брат-близнец. То есть у Джой было два сына от Лью, и второй – абсолютно нормальный ребенок. Из двоих только Остин родился с… отклонениями.

Может быть, эта информация окажется полезной.

Следуя инструкциям, которые Кэрри тщательно записала, они отправились в Чайна-таун [100] на арендованной машине Брайана. Прибыв на место, припарковались и вошли в новый многоквартирный комплекс.

Как и Розалия, Джой была матерью-одиночкой, но, в отличие от Розалии, она работала управляющим в одном из бутиков, поэтому проживала в лофте [101] в модной части района. Детьми, пока она находилась на работе, занималась ее мать-вдова, и хотя сразу же было видно, что она не одобряет стиль жизни дочери, чувство ответственности заставляло ее сидеть с внуками. Встреча была назначена прямо у них дома, и когда Брайан с Кэрри вошли, то увидели, что дверь в квартиру распахнута, а мать и дочь, стоя в дверях, громко бранятся на кантонском [102] диалекте.

В жизни Джой выглядела так же, как на фотографии: молодая, пирсинг, татуировки – и печаль, которая периодически появлялась на ее довольно симпатичном лице. В жизни внешность Остина была еще более фантастической, чем на фотографии, и неотвратимо притягивала. Морда опоссума обладала осязательностью, которую невозможно было передать двухмерным изображением. Кэрри никогда не видела Хуана при ярком освещении, так что, увидев стоявшего перед ней мальчика, она наконец поняла, на уровне подкорки, насколько чужеродным явлением были эти дети.

Кэрри мысленно прокляла Лью и других ему подобных за то, что они передали своим детям.

Неожиданно ей пришла в голову мысль: а что представляли собой отцы этих мужчин?

Или их матери?

Она перевела взгляд на другого мальчика. На нормального. Может быть, она была права в своих рассуждениях с Брайаном? Может быть, причина этих отклонений заключалась в наличии рецессивного гена, который проявлялся раз в несколько поколений? Или эти изменения возникали совершенно произвольно?

Мать Джой удалилась к себе в спальню и неслышно закрыла за собой дверь. Джой предложила им сесть на диван. Сама она устроилась в кресле-качалке, а мальчики сели на подлокотники.

– Сколько им лет? – спросила Кэрри.

– Шесть.

Брайан никак не мог оторвать взгляда от Остина.

– А он может говорить? – спросил он у Джой и быстро добавил: – Поверьте, я не хочу вас обидеть. Просто с чисто практической точки зрения я хочу знать, может ли… – Тут он понял, что все больше запутывается, и не стал договаривать мысль до конца.

– Голосовые связки у него не такие, как у человека, – ответила Джой, и по выражению ее лица Кэрри поняла, как тяжело дались ей эти слова.

– А я могу говорить, – робко сказал второй мальчик.

– И как же тебя зовут? – улыбнулась ему Кэрри.

– Уайатт. Уайатт Лин.

– Рада знакомству, Уайатт, – ответила Кэрри.

Брайан явно не знал, с чего начать. Было видно, что на языке у него вертится масса вопросов, и в то же время ему не хочется задавать их в присутствии детей. Кэрри осмотрела квартиру и увидела небольшой старенький телевизор в углу узкой кухни. Возможно, бабушка смотрела его, готовя еду.

– Пойдем-ка посмотрим мультики, – предложила Кэрри и взглянула на Джой: – Можно?

Молодая женщина устало кивнула, давая согласие на это безобидное развлечение. Уайатт слез с подлокотника и пошел на кухню, где включил телевизор. Остин остался сидеть рядом с матерью.

– Он не смотрит мультики, – пояснил Уайатт. – Он их не понимает.

Сердце Кэрри разрывалось от жалости к мальчику. То есть к обоим мальчикам, но больше к Уайатту. Ведь он все понимает и больше всего будет страдать от язвительных насмешек других мальчишек. Он заранее обречен жить в тени своего брата, так как большинство семей строит свою жизнь вокруг своих больных или неполноценных членов.

На кухне Кэрри и Уайатт погрузились в просмотр «Югио!» [103], а Брайан тем временем негромким голосом задавал свои вопросы.

После того как встреча закончилась, гости спустились вниз и пошли по улице. Они молчали, пока не добрались до парковки. Кэрри оглянулась, как будто хотела убедиться, что Джой и ее дети не крадутся за ними по пятам.

– Вам удалось что-нибудь узнать?

– Да не совсем, – признался Брайан. – Она не то чтобы стремилась рассказать об отношениях с Хаскеллом. Да это и понятно. Так что про сына Джой не рассказала мне ничего нового, но то, что я увидел этих двух близнецов вместе, заставило меня еще раз задуматься о том, почему это происходит. И если мой отец… один из них, то почему я не… принадлежу к ним? Почему Уайатт к ним не относится? Почему с моей сестрой всё в порядке? Это что, генетическое заболевание?

– Похоже на то, – сказала Кэрри.

– В этом-то все и дело, – с готовностью согласился Брайан. – В том, что большинство случаев, которые мы пытаемся расследовать, находятся на границе, как бы это сказать… сверхъестественного. А разве существует ген, который контролирует сверхъестественное? Хаскелл и Стюарт живы и сидят под замком. Их же можно исследовать, взять какие-то анализы… – Брайан покачал головой. – Когда я разговаривал с Джой Лин, мне вдруг пришло в голову, что мы столкнулись с чем-то непостижимым. Что мы прикоснулись к самой Истории.

– Вы, наверное, правы, – улыбнулась Кэрри. Она не могла уловить истоков энтузиазма Брайана, но он подкупал ее, и от этого, вне всякого сомнения, рассасывалось пугающее ощущение, что ты полностью во власти злой судьбы, которое не покидало ее с того момента, как Лью привел ее на «скотный двор», чтобы показать свой революционный метод получения молока.

– Ну и каковы наши планы на вечер? – спросил Брайан, подходя к машине. – Что у вас там была за идея?

– Мы поедем в книжный магазин на раздачу автографов, – сказала Кэрри.

Об этом мероприятии она прочитала несколько дней назад в одной из альтернативных газет, которую захватила с собой, чтобы изучить во время ланча. Объявление в списке мероприятий на неделю бросилось ей в глаза, и Кэрри вспомнила, что, еще учась в колледже, побывала на подобном мероприятии в книжном магазине на территории университетского кампуса. Магазин относился скорее к хипповым, типа «Огней большого города», чем к академическим, типа «Профессорского». Автор детективных романов Филип Эммонс как раз представлял там свое новое произведение, и парень, с которым она тогда встречалась, притащил ее на это мероприятие. К удивлению Кэрри, в магазине было гораздо больше народа, чем на лекции Джона Сэйлса [104], которую она слушала неделю назад.

Эммонс оказался странным типом. В перерывах между написанием книг он путешествовал по стране в качестве то ли охотника за привидениями, то ли собирателя фольклора и парапсихолога-любителя, и люди пришли пообщаться с ним именно на эти темы, а не послушать о его новом романе. Вопросы касались встреч, которые, по утверждению спрашивающих, произошли у них со сверхъестественным, и Эммонс авторитетно отвечал на вопросы, используя в качестве аргумента свой собственный опыт. В те времена Кэрри относилась к категории «неверящих», но кое-что из услышанного произвело на нее впечатление, так что тот вечер навсегда остался у нее в памяти.

Сейчас Эммонс находился в Сан-Франциско в рамках лекционного тура, посвященного созданию книг. Прочитав объявление, Кэрри благополучно о нем забыла, но оно всплыло у нее в голове, когда они летели на вертолете, и, хотя это был действительно выстрел с дальним прицелом, Кэрри подумала, что у Эммонса могут возникнуть какие-нибудь идеи на этот счет. Или, по крайней мере, он подскажет им правильное направление поисков.

– А кто это такой? – спросил Брайан. – И, простите мне мою самонадеянность, с какой стати я должен тратить на него свое время?

– Его зовут Филип Эммонс, и он пишет наполовину мистические, наполовину детективные романы. Но мы идем на встречу с ним по другому поводу. Он специалист по оккультным наукам, сверхъестественному, снежному человеку, НЛО и прочей ерунде, похожей на то, с чем мы сейчас столкнулись.

– Предоставь это мне, Скалли [105].

– И если кто-то может дать нам хоть какую-то информацию по этому поводу, то это – Филип Эммонс.

– Где и когда?

– В театре «Хатфорд» в семь вечера. И приехать надо заранее, чтобы точно купить билеты. – Кэрри посмотрела на часы. – Через дорогу от театра есть станция метро. Предлагаю сначала купить билеты, потом поесть и ждать начала.

– О’кей.

Как и предполагала Кэрри, народу было очень много, но они приехали достаточно рано и купили билеты на места в центре зала. Главной темой выступления Эммонса был труд писателя, но ведущий, профессор из университета Сан-Франциско, вскоре отошел от нее и перешел к паранормальным явлениям, которые и остались в центре внимания аудитории на весь вечер. Многие вопросы аудитории также касались сверхъестественного, хотя будущие писатели пытались задавать вопросы по конкретным книгам, но в итоге все сводилось к вопросу о том, «не может ли Эммонс посоветовать, как опубликовать свою первую книгу?».

Один из участников дискуссии упомянул о восстановлении лесного массива на сплошь вырубленной территории, да и как можно было пройти мимо такого? В новостях только об этом и говорили, и Кэрри показалась интересной реакция Эммонса на заданный вопрос. Отвечая на другие вопросы, писатель, как правило, вступал в хорошо продуманную дискуссию; здесь же он явно не знал, что сказать. Она скосила глаза налево и увидела, что Брайан тоже это заметил.

После лекции в фойе было организовано подписание книг автором, и они вдвоем отошли немного в сторону, ожидая, пока все не зададут свои вопросы, не выскажутся или не получат автограф. Когда писатель закончил с последним участником – неопрятным толстяком, который притащил целый пакет романов Эммонса в твердых и в мягких обложках, – Кэрри и Брайан подошли к столу.

Она предоставила Брайану вести беседу.

– Прошу прощения, мистер Эммонс, – начал журналист, – меня зовут Брайан Хоуэлс, я сотрудник «Лос-Анджелес таймс». Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

Казалось, писателя это ничуть не заинтересовало. Он рассеянно кивнул и взял свой плащ со спинки стула.

– А это Кэрри Дэниелс. Она…

Отношение писателя мгновенно изменилось.

– Кэрри Дэниелс? Та, что вскрыла двойную жизнь Лью Хаскелла?

– Д-да, – ответила Кэрри, слегка удивившись.

– Я очень рад встретиться с вами, – протянул ей руку Эммонс.

– Мы как раз об этом и хотели с вами поговорить, – продолжил Брайан. – За последнее время по стране прокатилась эпидемия убийств, самоубийств и очень странного поведения представителей богатейших семейств Америки. И это случается не впервые. Такое уже бывало в прошлом.

Эммонс прекратил возиться с пальто.

– Продолжайте, – сказал он, – я весь внимание.

Пути для отступления не было, и Брайан рассказал ему все. О письмах своего отца. О голосовых сообщениях на автоответчике Уилсона. О восставшей из праха птице. О буйном росте растений. Об убийстве духовника его матери и о том, что, скорее всего, это сделал его отец. О своей встрече со Стивеном Стюартом. О подробностях убийств. Об исчезновении Уилсона. То есть абсолютно все.

Все это Кэрри уже знала, но сейчас, когда события были изложены последовательно, в хронологическом порядке, их внутренняя связь показалась ей не такой уж малоубедительной и значительно более реальной, и она вдруг осознала, сколь невероятна ситуация в целом.

Потом женщина рассказала Эммонсу о своих встречах с Лью.

Оказалось, что у писателя есть квартира в Сан-Франциско, хотя постоянно он жил в Аризоне, так что, попрощавшись с официальными лицами и с волонтерами, которые помогли организовать мероприятие, он пригласил их к себе.

Квартира выглядела как настоящая берлога писателя – вдоль стен стояли книжные полки, забитые книгами, а на редких незаполненных местах располагались экзотические произведения искусства. Еще в комнате была старая стереосистема и очень большое мягкое кресло, а вся остальная немодная мебель, казалось, группировалась вокруг этих двух предметов первой необходимости. Присмотревшись, Кэрри поняла, что практически все книги в квартире относились к справочной литературе, причем некоторые были очень старыми.

– Я пригласил вас сюда, чтобы кое-что показать, – пояснил Эммонс. – Минуточку. Я сейчас вернусь. – И он исчез в одной из спален.

– Вы только посмотрите, – отвлек Кэрри голос Брайана.

Рядом с переплетенными томами «Человек, миф и магия» [106] Кэрри увидела толстый том с золотым тиснением – «Джордж Вашингтон: исповедь каннибала» [107].

Прежде чем Кэрри успела что-то сказать, вернулся Эммонс.

– Вот, посмотрите это, – сказал он, передавая им ксерокс документа, напоминающего древний манускрипт, написанный чернилами и пером. – Это написано Мериуэзером Льюисом, часть избранных дневников Льюиса и Кларка [108]. Мой друг, который работает в Смитсоновском институте [109], достал этот документ для меня. Прочитайте вот этот отрывок, – указал писатель.

Пока Кэрри украдкой рассматривала полувыцветшие старинные буквы, Брайан вслух читал отрывок:

– Еще с одним из существ мы столкнулись на берегу Реки. Наши проводники знали о нем и умоляли нас держаться от этого места подальше, однако мы решили проследить, как Оно наслаждается одной из женщин племени. Его половой орган был выдающихся размеров и поразительной формы, хотя только этим нельзя было объяснить влияния, которое существо оказывало на женщину. После того как они закончили, песок, где они лежали, покрылся распустившимися цветами, которые раньше там не росли.

Брайан замолчал, и они посмотрели на Эммонса.

– С этими существами встречались многие, а не только Льюис и Кларк. Это были и путешественники, и поселенцы, жившие на границе неисследованных земель. Во многих случаях наблюдатели отмечали, что существа жили стаями и свободно совокуплялись с людьми – как мужчины, так и женщины. И кроме того, они многих убивали. Крайне жестокими способами.

– И вы считаете, что это имеет отношение к тому, что происходит сейчас? – уточнил Брайан у Эммонса.

– То, что они живут среди нас, – это точно. Замаскировались. Адаптировались. Эта мысль появилась у меня какое-то время назад, хотя это только предположение и у меня никогда не было доказательств. То есть так было до настоящего момента. Свидетельствую вам свое почтение – не только в связи с вашими профессиональными навыками вести расследование, но и в связи с вашей настойчивостью и смелостью мышления. Не каждый, у кого окажутся подобные факты, решится соединить их в единое целое и прийти к таким выводам.

– Уилсон, – произнес Брайан.

– Простите?

– В основном это его заслуга. Именно он сложил мозаику в единое целое. – Брайан помолчал. – И я думаю, что за это они его убили.

– Вполне возможно. Им совсем не нужно, чтобы их обнаружили.

– Так, может быть, следующие – мы? – Кэрри почувствовала, как у нее лихорадочно забился пульс.

– Может быть, и так, – согласился Эммонс. – Но ведь Лью Хаскелл не причинил вам никакого вреда. – Тут он посмотрел на Брайана: – Да и вы тоже – ведь после смерти вашего друга уже прошло какое-то время, а вы мотаетесь по всей Калифорнии и ворошите прошлое, и с вами ничего не случилось. Так что мне кажется, что вы в безопасности.

– Мой отец, – негромко произнес Брайан.

– Это вполне все объясняет. В нашем бизнесе не положено смотреть в зубы дареному коню. Итак, вы упомянули, что все мужчины, замешанные в убийствах, имели деформированные тела и в какой-то степени напоминали животных. Вот поэтому-то я вспомнил об этом документе. Ведь Льюис и Кларк, да и другие, кто писал об этих существах, отмечали, что у них кожа то ли как у змеи, то ли как у червя и еще хвосты и другие характерные признаки. В рассказах много противоречивого. Но с точки зрения истории все выглядело, по-видимому, именно так. Кроме того, как вы сами видите, в документе упоминаются цветы и растения. И это тоже связывает исторические хроники с тем, о чем говорите вы.

– Согласен, – кивнул Брайан. – Так что же еще вы знаете о… черт знает, как их следует называть?

– Некоторые коренные жители Америки считали их демонами.

– А вы сами как считаете? – спросил Брайан.

– А я не знаю. Я не говорю, что не верю в демонов, но не уверен, что эти существа соответствуют их образу. Хотя, – добавил писатель, – выросший за ночь лес – очко в их пользу.

– Это точно, – согласилась Кэрри.

– Из всего, что мне удалось о них прочитать, я понял, что они разговаривают с некоторыми людьми. То есть не так, как мы с вами, не словами, но наиболее восприимчивым они как-то передают свои мысли, сманивают их из деревень и с насиженных мест и… а вот то, что происходит дальше, мне не совсем ясно. Эти люди становятся то ли их рабами, то ли источником пищи.

Кэрри сразу же подумала об отце Брайана – и по выражению лица журналиста поняла, что он думает о том же.

– Когда вы рассказали о своем отце, – высказал вслух их мысли Эммонс, – это было первое, что пришло мне в голову. В какой-то степени это объясняет все нестыковки.

– Так вы считаете, что он на них работает?

– А вы что, считаете, что он один из них? – пожал плечами писатель.

Кэрри видела, что Брайан окончательно запутался, и подумала, смогла бы она вести себя так уравновешенно, если б один из ее родителей был каким-то образом связан с этим кошмаром. Она, скорее всего, уже давно сложила бы лапки, поэтому сейчас восхищалась тем, что Брайан сохранял сосредоточенность в центре эмоционального торнадо, который разрушал все вокруг него.

– Кроме того, у этих существ явное пристрастие к фиксации всего, что касается этих зверств, – продолжил писатель, – наскальные ли это рисунки, или резьба по камню, или…

– Видеозаписи? – продолжил его мысль Брайан. – И записки, написанные кровью?

– Возможно, возможно…

– Но если наши миллионеры относятся к этим существам, – задумчиво произнес Брайан, – то зачем они убивают членов своих семей или ни с того ни с сего переходят к массовым убийствам? В этом-то какой смысл?

– Не знаю. И должен признаться: то, что это уже случалось и что богатые люди буйствовали и раньше, для меня абсолютная новость. Я никогда этого не замечал и не сталкивался с этим ни в одном из известных мне документов. Опять-таки, примите мои поздравления.

– И опять-таки это заслуга Уилсона, – сказал Брайан. – А я говорил вам, что все убийцы до сегодняшнего дня были из Калифорнии?

– Очень любопытно.

– Вот именно, – согласился журналист. – Но что это значит?

– Не могу сказать, – признался писатель.

– Вы упомянули о том, что эти… существа, с которыми столкнулись Льюис и Кларк, убивали людей очень жестокими способами, – напомнила ему Кэрри.

– Это верно. Но из того, что мне удалось выяснить, я понял, что они уничтожали чужаков, чтобы защитить и сохранить исчезающие дикие земли, где они жили. Так что это были защитные меры. Что, на мой взгляд, связывает выросший за ночь лес с этими существами. Но вот как это связано со Стивеном Стюартом, Биллом Девайном и остальными, – тут писатель пожал плечами, – одному Богу известно.

– Вопрос в том, что нам со всем этим делать. Что мы можем предпринять? – спросил Брайан, возвращая писателю копию документа.

– Об этом история умалчивает, – покачал головой писатель. – Это одна из тех теорий, которые балансируют на грани. Я сам ее создал на обрывках информации, которые находил то тут, то там. Как я уже говорил, у некоторых племен коренных жителей Америки есть легенды о демонах, которые четко совпадают с тем, о чем писали исследователи и поселенцы, но, насколько я знаю, ни в документах, ни в устных рассказах нет рекомендаций по экзорцизму [110] или призывов избавиться от демонов. И никто из этих пионеров-первооткрывателей не упоминает об убийстве этих существ.

– И что же нам делать?

– Не знаю.

– А кто тогда знает? – продолжала наступать Кэрри.

– Честное слово, даже не представляю, – вздохнул писатель.

– И это что… все? – уточнил Брайан.

– Боюсь, что да. Я рассказал вам все, что мне известно. То есть я могу показать вам другие тексты и другие описания, но самую суть вы уже знаете, и если только не собираетесь писать научную работу по этой теме, вам, скорее всего, будет достаточно этих подробностей.

– Я пишу статью для газеты, – пояснил Брайан.

– Неужели? – Казалось, что эта новость изменила отношение писателя к ним. – Я прошу прощения, но эти исследования для меня очень личные. И я сильно сомневаюсь, что «Лос-Анджелес таймс» или любая другая газета подобного калибра решится опубликовать статью, которая связывает миллионеров-убийц с демоническими культами коренных жителей Америки, если только в ее распоряжении не будет свидетельств людей, непогрешимых, как папа римский, или если все это не будет зафиксировано на пленке. Но я могу заверить вас как человек, который не в первый раз сталкивается с подобными феноменами, что такое никогда не случится.

– А вот «Уикли глоуб» с удовольствием это напечатает, – заметила Кэрри.

– Именно об этом я и хочу сказать.

– Тогда я, возможно, не буду писать статью, – сказал Брайан. – Или не буду писать такую статью. Но мне надо знать для себя…

– И мне тоже, – добавила Кэрри.

– …так вы с нами, мистер Эммонс, или как?

– Мне больше нравится роль детектива в покойном кресле. Кроме того, у меня есть и другие проекты, над которыми я сейчас работаю, – покачал головой Эммонс. – А что вы теперь собираетесь делать? – спросил он, посмотрев на Кэрри и Брайана.

Если даже у него и был какой-то план, Хоуэлс никогда не рассказывал о нем Кэрри, поэтому девушка повернулась к нему, ожидая его ответа. В свою очередь Брайан посмотрел на Кэрри.

– Не знаю, – ответил журналист, и они одновременно пожали плечами.

– Хотите совет?

– Конечно, – кивнул Брайан.

– Будьте осторожны, – серьезно произнес Эммонс. – Очень, очень осторожны.

## Глава 25

Еще один поход.

На этот раз последний?

Наверное, но Эндрю не был в этом уверен. Несмотря на то что послезавтра они должны отправиться домой – и ему, и Робин в понедельник на работу, – он никак не мог смириться с мыслью, что надо уезжать. Здесь еще так много дел.

Хотя, когда Эндрю пытался посмотреть на все с точки зрения логики, он не мог понять, что именно ему надо было здесь сделать.

Естественно, что Робин была готова ехать уже вчера. Она все хуже и хуже чувствовала себя здесь, в то время как ему это место все больше и больше напоминало дом. И, несмотря на ужас, который они испытали на ярмарке, Эндрю считал каникулы удавшимися и втайне желал, чтобы они не заканчивались.

Когда семья стала взбираться по крутому подъему тропинки, Алиса схватила его за руку.

– Я устала, – захныкала она. – Понеси меня на спине.

– Ты для этого слишком взрослая, – ответил ей Эндрю. – Не останавливайся. Мы почти у цели.

Прошлой ночью ему приснился сон, в котором он на вершине холма, прямо над Оук-Дро, встретил красивую и сексуальную женщину. Только это была не совсем женщина. И по общепринятым стандартам ее никто не назвал бы красавицей. Но в ее внешности было что-то невероятно эротичное. То, как она стояла, как двигалась… все в ней влекло его, и он проснулся с невероятно мощной эрекцией, и одного легкого движения хватило, чтобы он бурно кончил себе в пижаму.

Эндрю не хотел этого признавать, но, возможно, причиной его желания взойти на этот холм была та женщина из сна.

Сегодня они пошли по другой тропе, двигаясь в противоположном направлении от города. Робин наотрез отказалась идти. Эндрю хорошо понимал ее и совсем не возражал, но она посмотрела на него так, как будто он тоже должен был отказаться от прогулки из-за того, что произошло с ней здесь много лет назад. Робин уже и так злилась на него из-за безобразия, которое он устроил в постели, – сперма попала ей на ночную рубашку и засохла на ее бедре после того, как он повернулся во сне. Однако Эндрю вовсе не собирался портить себе отдых из-за бзиков супруги, поэтому он приятным голосом сообщил ей, что забирает с собой детей, а она может передохнуть и почитать что-нибудь на досуге.

И вот они добрались до вершины холма. Вершина оказалась не такой плоской, как та, на которой они побывали раньше, и, кроме того, скалистой; обломки скал наводили на мысль о древней цивилизации и разрушенных стенах, которые повторяли рельеф неровной местности. И опять здесь обнаружилась еще одна тропка, просто ответвление, которая опять вела к глинобитной хижине, крыша которой виднелась между двумя каменными валунами. Идти в ту сторону Эндрю не хотелось – по крайней мере, не с детьми, – и они пошли прямо, по направлению к группе высоких сосен, которые возвышались над шероховатыми пластами скальных пород.

Сначала тропа шла вдоль гранитной стены, потом – через пролом в ней, прямо в направлении выступающей скальной полки. Скалы напоминали полуразвалившийся форт или руины города. Неожиданно Джонни остановился и взволнованно воскликнул:

– Смотрите!

На нескольких валунах, которые стояли вдоль тропинки, были заметны странные, напоминающие иероглифы символы. Кто-то вырезал их на камнях, а потом прошелся по ним белой краской, которая сейчас выгорела и почти осыпалась. Эндрю не знал, что это за знаки, и не имел ни малейшего понятия, кто мог их вырезать. Он не представлял, как и для чего их здесь вырезали, но ему почему-то захотелось узнать о них больше, научиться читать и понимать их. Он остановился, осмотрелся и повернулся в ту сторону, где должна была находиться глинобитная хижина, которую отсюда не было видно. Что-то здесь взывало к нему, и он пожалел, что дети пошли с ним, а не остались с Робин. Сейчас ему захотелось побыть здесь в полном одиночестве.

Впереди между деревьями Эндрю заметил какое-то движение и увидел что-то белое и блестящее, напоминающее тело червя. При виде этого он почему-то вспомнил женщину из своего сна.

– Па… – Алиса похлопала его по плечу.

Прежде чем встать, Эндрю с силой прижал вставший член в надежде, что дети не заметят этого.

– В чем дело? – спросил он.

– Может, пойдем домой? Мне здесь не нравится.

Эндрю посмотрел на сына – и на его лице заметил то же выражение тревоги.

– Конечно, – ответил он и украдкой бросил последний взгляд на деревья. Если там что-то и было, то теперь оно исчезло. – Пойдемте назад.

Во второй половине дня они были на винодельне, которая находилась в паре миль от Оук-Дро, а потом заглянули в небольшой тоннель вулканического происхождения, который какие-то шутники назвали пещерой Гаргантюа.

После ужина Эндрю один вышел на крыльцо. Робин мыла посуду, а дети смотрели телевизор. На улице стояла тихая ночь – цикады, которые стрекотали весь день, теперь молчали; полуночной симфонии сверчков, которая звучала накануне ночью, тоже не было слышно. Вечер казался темнее, чем обычно, и Эндрю подумал: это потому, что в окнах двух ближайших коттеджей не горел свет. В середине недели туристов было гораздо меньше, чем в уик-энд, и он решил, что некоторые из соседей успели уехать, но никто еще не прибыл им на смену. Эндрю глубоко вдохнул запах сосен и улыбнулся. Ему нравилось охватившее его чувство одиночества.

И вот тут он увидел кошку.

Она стояла на тропинке прямо у крыльца и не отрываясь смотрела на него. Лунный свет падал на нее под таким углом, что Эндрю показалось, что глазницы животного пусты.

Может быть, так оно и было.

Животное было мертво.

Все страхи и ужасы, которые он испытывал раньше, куда-то исчезли, и, глядя на кошку, Эндрю почувствовал себя так, будто встретился со старым другом.

Со старым другом, которого он пытался убить.

Но даже это показалось ему естественным, и он, спустившись с крыльца, медленно пошел к кошке, вытянув к ней руку.

– Привет, – негромко произнес Эндрю. – Привет, малыш.

А потом он понял, что обходит коттедж сбоку и идет по тропинке прямо в гущу деревьев. Вокруг было темно, но Эндрю почему-то не спотыкался и не наступал на камни и корни деревьев, которые торчали из неровной земли. Он не сказал ни Робин, ни детям, куда идет. Он вообще никому не сказал, что собирается куда-то идти. Эндрю просто шел за мертвой кошкой в лес и по холму, направляясь вверх, прямо к… к…

К глинобитной хижине на вершине.

Он не знал, что хижина – это его цель, но теперь понял, что постоянно думал о ней, начиная с того самого момента, как увидел ее двойника во время утреннего похода. Резкая реакция Робин на эту конструкцию тоже вызвала у него сильное любопытство. Не обращая внимания на подъем, так как она теперь не дышала, кошка продолжала двигаться вверх по тропе своей дерганой походкой. По пути Эндрю увидел на скалах надписи, которые не заметил во время первого похода, – странные символы, будто нарисованные детской рукой, которые светились в лунном свете.

А потом они добрались до плоской вершины холма и двинулись по боковой тропинке мимо того места, где Эндрю впервые увидел труп кошки, и дальше, по слегка волнующейся под ветром траве в сторону сосновой рощи, где расположилась глинобитная хижина. Где-то по дороге кошка исчезла, но сейчас это было уже не важно. Он оказался там, где должен был оказаться, поэтому, подойдя к небольшому темному входу в хижину, немного поколебался и вошел внутрь.

Каким-то образом он смог рассмотреть строение изнутри, хотя света нигде не было. Эндрю не ожидал увидеть ничего особенного, но пол хижины оказался земляным, стены – некрашеными, и в помещении не было никакой мебели. В одном углу стояло ухоженное дерево с ярко-красными листьями, которое почти идеально соответствовало своей формой и композицией понятию бонсай [111]. Оно достигало его пояса. Прямо за деревом лежала куча белых костей, которые Эндрю не стал пристально рассматривать, но почему-то сразу понял, что кости – человеческие.

В центре помещения зияла дыра, из которой воняло нечистотами; что-то заставило его подойти к ней и заглянуть внутрь. Он увидел уходящий вглубь колодец, изнутри заросший мхом и какими-то растениями, стебли которых соблазнительно извивались под воздействием неосязаемого ветерка, и в голове у него возник образ танцовщицы с Ближнего Востока. Движения стеблей гипнотизировали, и Эндрю долго не мог оторваться от этой картины и отойти от колодца. Голова у него кружилась, как будто он был пьян, и тут мужчина понял, что не знает, сколько времени он провел у колодца. В ногах покалывало, как будто они онемели, а глаза были воспалены, как если б он долго смотрел в одну точку не мигая.

Неожиданно Эндрю почувствовал, что ему необходимо выйти отсюда. В помещении была еще одна дверь (или это была та же самая? ему было все труднее ориентироваться в пространстве и следить за временем), он вышел из нее и оказался на другой тропе, которая привела его через лес еще к одной глинобитной хижине. Пройдя мимо нее, Эндрю увидел еще одну хижину, а потом еще… и еще. Они странной нитью тянулись через лес, который был совсем не похож на лес, который Эндрю помнил, когда оказался здесь в первый раз. Тропа шла мимо холмов, покрытых мхом, по высоте не ниже взрослого мужчины, и у него было неприятное ощущение, что зашел он гораздо дальше, чем нужно.

Тропинка, по которой он шел, стала мягкой, а не жесткой грунтовой, как ранее, и, посмотрев под ноги, Эндрю понял, что шагает по ленте сочной травы, которая вилась по зеленому лесу в сторону глиняных строений у подножия черной горы. В конце тропинки, прямо перед входом в деревню, он увидел белеющий силуэт, напомнивший ему растения в колодце, которые танцевали для него танец живота. Эндрю взволнованно бросился вперед, не отдавая себе отчет в причине этого волнения.

А потом он все понял.

Это была женщина из его сна. Или, правильнее было бы сказать, женское существо из его сна. Оно манило его, приглашало к танцу. Страсть, которую он испытывал к ней…

к существу

…напомнила ему о его страсти к Робин в то время, когда они только начали встречаться, о том страстном желании, которое он вновь почувствовал, когда они приехали сюда, хотя, судя по воспоминаниям Робин об этом месте, ее ощущения значительно отличались от его. Его возбуждение достигло пика, и хотя это мешало ему бежать, Эндрю продолжал свой путь – он должен был как можно скорее добраться до этого существа, хотя и не представлял себе, что будет потом.

Оказавшись ближе, он понял, что существо не одно. Другие, похожие на него, разгуливали вокруг раздетые, и то, что среди них было много мужских особей, заставило Эндрю притормозить.

– Иди ко мне, – призывало существо в танце. – Иди ко мне…

Сейчас Эндрю мог посмотреть на развернувшуюся перед ним картину более объективно, и способность мыслить критически пробилась наконец сквозь туман, который окружал его с того самого момента, когда он подошел к колодцу в хижине. То, что он увидел, было невозможно, и тем не менее Эндрю воспринимал это безо всяких вопросов. Он наткнулся на деревню этих существ – или его привели к ней. Все они были похожи, но совсем не одинаковы. Эндрю видел мех и чешую, рога и хвосты. В стенах домов были явно видны кости, вмазанные в глину, а на земле между зданиями валялись бесформенные, без костей, гниющие трупы.

Эндрю понял, что на Робин и ее подруг напали существа вроде этих, и подумал, не поэтому ли он испытал такой подъем чувств по отношению к ней именно здесь, где он смог на уровне подсознания почувствовать в ней эту червоточину и захотеть ее еще больше.

Эндрю пытался убедить себя, что подобные мысли – сущее безумие, но, несмотря на это, никак не мог полностью отказаться от этой идеи. Особенно когда вспоминал о своей собственной реакции на ее откровенный рассказ о нападении. Вместо того чтобы тут же свернуть каникулы, как этого хотела Робин, и задуматься о тех воспоминаниях, которые мучили ее, он настоял на том, чтобы они остались, и даже рассматривал варианты, как продлить пребывание в этих местах.

После всех этих рассуждений его влечение к существу стало только сильнее.

Эндрю чувствовал себя виноватым, но вина сменилась отвращением, когда он увидел огромных размеров мужскую особь ростом не менее девяти футов [112], которая стояла неподалеку с небольшим черепом в руках и грызла его, как будто это был крекер.

А женщина…

Существо…

Монстр…

…его снов продолжала свой танец, пытаясь соблазнить его. У нее была только одна грудь, но идеальной формы, и она соблазнительно расположилась в середине ее грудной клетки и слегка покачивалась, когда женщина чувственно двигалась поочередно вправо и влево. Она плавно двигала бедрами, то уходя в тень, то появляясь в лунном свете, и демонстрировала вагину увеличенных размеров, а ее блестящий хвост в это время обольстительно скользил между бедрами.

Эндрю хотел прыгнуть на нее, хотел сорвать с себя одежду и попробовать существо на вкус, дотронуться до него и, наконец, овладеть им. Но он сдержался, и постепенно зовущее выражение на лице существа сменилось чем-то больше похожим на недоумение. Было ясно, что существо не привыкло к отказам. Способность сопротивляться соблазну – хотя каждая клеточка его тела дрожала от желания вступить с ним в интимный контакт – придала Эндрю сил и уверенности.

Взгляд его затуманился. Казалось, что лунный свет потускнел, а тени стали темнее, не говоря уже о том, что их стало больше. И вот из одной из этих теней вышел мужчина, который прошел мимо толпы существ, обошел танцующую соблазнительницу и двинулся по тропинке, заросшей зеленью. Это был такой же человек, как и Эндрю, только одетый в грязную, заношенную одежду.

Когда он остановился перед Эндрю, тому показалось, что мужчина чувствует себя не в своей тарелке. Так он простоял несколько мгновений, как будто не знал, что делать.

Или как будто ждал указаний.

Это было больше похоже на правду, но не успел мозг Эндрю полностью сформулировать эту мысль, как вонючий мужчина улыбнулся и протянул руку для пожатия – при этом он выглядел как пародия на бизнесмена-неудачника.

Эндрю не прореагировал на жест мужчины, и его рука медленно опустилась и повисла вдоль бедра.

– Кто вы? – спросил Эндрю. – Что вы здесь делаете?

– Я… здесь… из-за нее… – Мужчина произносил эти слова медленно и неловко, как будто не говорил по-английски бог знает сколько времени. При словах «из-за нее» он машинально опустил руку и дотронулся до своего пениса. Эндрю заметил, что его возбужденный член был исцарапан, явно натерт и весь в крови.

И тут он понял, что мужчина тоже попал в лапы одного из женских существ.

Влюбился?

Эндрю был не совсем уверен, что нашел нужное слово, но желание, по-видимому, было настолько сильным, что мужчина отвернулся от благ цивилизации и от людского общества и пришел сюда, в неизвестные земли, чтобы жить с одной из этих… черт его знает с кем.

А разве он сам сейчас не собирается сделать то же самое?

Нет, понял Эндрю. И впервые с момента приезда в Калифорнию он четко осознал, что это место для него чужое и делать ему здесь нечего. Может быть, его сюда и позвали, но оставаться здесь ему совсем не обязательно.

Больше всего на свете он захотел прямо сейчас увидеть Робин и детей, оказаться рядом с ними и ехать по шоссе на восток, в сторону дома.

– Мы… можем… им… помочь, – произнес мужчина сводящим с ума медленным и глухим голосом.

– Помочь? В чем?

Мужчина широко открыл рот, и по его глазам было видно, что он судорожно ищет нужные слова. Потом он разочарованно покачал головой.

– Я никому ни в чем не собираюсь помогать, – произнес Эндрю. – Я собираюсь…

Он хотел сказать домой, но в эту секунду его сзади обхватили мягкие руки. Одна рука обняла его за шею, а вторая прикоснулась к промежности. Пальцы, хотя они и были белые и скользкие, хорошо знали свое дело и даже сквозь плотную материю джинсов искусно манипулировали им. Он попытался вырваться, но существо оказалось сильнее, да и какая-то часть его совсем не хотела вырываться.

– Ты… поможешь… или… – Мужчина издал высокий свист, как будто прозвучала фарфоровая флейта, и этот звук повторили все окружавшие их существа.

Эндрю сразу же понял, что означает этот звук, а всеобщий негромкий смех подтвердил, что его догадка верна.

Если б он верил в Бога, то стал бы молиться.

Но в Бога он не верил.

Поэтому Эндрю закричал.

## Глава 26

1850 год

Джон Саттер сильно изменился.

Так же, как и он сам, размышлял Маршалл.

Нельзя сказать, что между ними пробежала кошка – это было не так, – но в их отношениях появились некоторые шероховатости. Да и дружбой это можно было назвать с большой натяжкой. «Деловые партнеры» – вот, наверное, наиболее точное описание их нынешних отношений, но даже это подразумевало более частые контакты друг с другом, чем это имело место быть. Саттер в основном занимался делами в Коломе и в форте, а Маршалл проводил основное время на дальних выселках, и чем реже они виделись, тем лучше себя чувствовали.

Джеймс отсутствовал два месяца; правда, одной из причин был этот дурацкий снежный буран, который застал его на верхней тропе и задержал на целую неделю.

Маршалл никогда до этого не был в Сан-Франциско и, к своему удивлению, почувствовал, что большой город действует на него успокаивающе – толпа людей и отсутствие неисследованных территорий доставляли ему удовольствие. На обратном пути Маршалл поймал себя на мысли, что в таком быстро растущем городе должно быть много работы для плотника, и решил, что, когда окажется здесь в следующий раз, попытается найти работу и навсегда покончит со старательскими трудами.

У него больше не хватало духа жить среди дикой природы.

Когда они вернулись в форт, Джеймс сразу ощутил, что все вокруг изменилось. Ничего конкретного, ничего, что можно было бы как-то охарактеризовать, но никто не вышел их встречать, а те несколько человек, которые попались им по дороге, выглядели угрюмыми и озабоченными. Все строения были обшарпанными и неухоженными, и хотя на церковном дворе сорняки еще не росли, они вполне могли там появиться. Жизнь в форте изменилась, и Маршалл никак не мог понять, произошло ли это потому, что его слишком долго не было, или потому, что ослабла железная хватка Саттера.

Во многих местах он увидел совсем новые лица. Джеймс знал людей, с которыми он пришел в Сан-Франциско, и время от времени узнавал кое-кого на улицах, но у него создалось впечатление, что Саттер заменил большинство работников из старой гвардии на новичков, которых Маршалл не знал и которые выглядели не очень-то благонадежными.

В конторе капитана не было, но Маршалл и Клод Лэйк, его первый помощник во время поездки во Фриско, сдали краткий отчет, инвойсы и бумаги молодому человеку довольно агрессивного вида, который сидел в кабинете Саттера, и велели ему передать Саттеру, что вернулись. Клод отправился в бар выпить с ребятами, а Маршалл, чувствуя усталость, сказал, что хочет побыстрее добраться до дома и наконец отоспаться. По дороге он прошел мимо склада, где пристрелил существо женского пола…

давайте все трахнем ее

…но даже не попытался открыть дверь и заглянуть внутрь, хотя мышцы у него напряглись и завязались в узлы.

С его собственным жилищем ничего не случилось, но рядом кто-то построил хижину так, что та оказалась окно в окно с его берлогой. Маршалл понял, что, конечно, это – его дом, но он больше не относится к этому жилищу как к своему дому. Он скопил кое-какие деньги, не слишком много, но достаточно, так что Джеймс решил не ждать следующей поездки в Сан-Франциско, а забрать у Саттера свою зарплату и немедленно заняться вопросом поисков нового места проживания.

Здесь его больше ничто не удерживало.

Джеймс разыскал старую бутылку с остатками виски, допил их и спокойно проспал весь конец дня и добрую половину ночи. За это время ему не приснилось ни одного сна.

Его разбудило постукивание в дверь.

– Минутку! – крикнул он, с трудом выбрался из кровати и, спотыкаясь, прошлепал к входной двери.

Маршалл не был уверен, как долго раздается это негромкое постукивание, но решил, что это продолжается уже какое-то время, иначе этот ритм не смог бы пробиться сквозь его сон. Именно постукивание, а не стук в дверь, этакий легкий монотонный звук, который – ему следовало сразу это понять – был слишком равномерным и ритмичным, чтобы его источником был человек. Но он, еще не отойдя от сна, уже добрался до двери и поэтому отпер и распахнул ее.

Это была ворона. Она долбила своим клювом в деревянную дверь. Большая черная птица стояла в грязи перед хижиной и смотрела на него.

У нее не было правого крыла, да и вся правая половина тела была лишена перьев и окровавлена.

Маршалл проснулся, как от толчка. Ворону, судя по всему, подстрелили, и ей следовало валяться дохлой, но она стояла перед ним и терпеливо ждала, когда он впустит ее в свой дом. Дальше за ней Маршалл услышал звуки и заметил какое-то движение, поэтому быстро захлопнул дверь, зажег фонарь и только после этого снова распахнул дверь. Теперь место перед входной дверью было хоть как-то освещено, и он увидел рысь, олененка, несколько белок и пека́ри [113]. Все они были здорово изувечены, а несколько белок выглядели так, как будто гнили заживо. Свет фонаря лег полукругом перед Маршаллом, и ночь за пределами этого полукруга казалась еще темнее. Джеймс шагнул вперед, поводил фонарем из стороны в сторону и с ужасом увидел, что дом окружен животными, которые должны были быть мертвы, но странным образом восстали из мертвых. Казалось, что они охраняют вход на тропу, ведущую в ту часть леса, которой, Маршалл был готов в этом поклясться, не было здесь, когда он уезжал два месяца назад.

Охраняли – или указывали ему дорогу?

Этого Маршалл не знал, да и не хотел знать. Вернувшись в дом, он схватил винтовку, зачерпнул горсть патронов и рассовал их по карманам пальто, которое надел. С винтовкой и фонарем прошел вдоль рядов воскресших животных и двинулся по тропе. Джеймс шел среди деревьев и кустарника, которые не могли вырасти здесь, которым не было места в Калифорнии, и ему пришли на ум слышанные раньше истории.

Существа, больше похожие на тварей, чем на людей, и даже скорее дьявольское отродье, чем твари, которые взглядом могли заставить кусты расти, а прикосновением к яйцу заставить вылупиться цыпленка.

Маршалл понимал, что надо позвать кого-нибудь из форта, организовать поисковую партию, но он привык всегда действовать по наитию, поэтому смело направился в лес один, держа ружье наперевес, готовый к любой неожиданности.

По крайней мере, ему так казалось.

Потому что через несколько минут он наткнулся на какое-то сооружение. В длину оно было равно половине форта и, казалось, выросло в лесной чаще. Маршалл так и не смог определить, построили ли его на поляне или для его строительства специально вырубили лес, но только сейчас между строением и лесом не было ни малейшего просвета. Высокие деревья с мясистыми листьями росли прямо перед фасадом строения и вдоль стен, не оставляя ни одного свободного кусочка земли.

Джеймс никогда раньше не видел это строение и сомневался, что жители форта знают о его существовании. Оно было новым – иначе и быть не могло – и построено не из дерева, а из глины, как строили свои жилища индейцы. Маршалл сразу же вспомнил ту хижину, на которую наткнулся по пути в Калифорнию…

мешок с костями

…хотя это строение было несравнимо больше и здесь имелась дверь. А вот окон не было, и Маршалл задумался о значении этого.

Сначала он хотел постучать в дверь, но потом отказался от этой мысли и, внимательно следя за тем, что происходило вокруг, осторожно поставил фонарь на землю. Не выпуская из рук винтовки и приготовившись использовать ее без малейших колебаний, дотронулся до двери. Оказалось, что дверь не заперта, и он постарался открыть ее как можно тише.

Изнутри до него донесся знакомый мяукающий звук, от которого его кровь застыла в жилах. Нет, не звук. Звуки. Внутри явно находилось несколько существ, и, прежде чем поднять фонарь и заглянуть внутрь, Джеймс перехватил винтовку поудобнее.

Перед ним находилась прихожая, все стены которой были завешаны косами, саблями, ножами и секаторами. В свете фонаря было видно, что все в прихожей залито кровью. На противоположной стороне маленького помещения находилась дверь, но свет фонаря был слишком слаб, и в дверном проеме стояла кромешная тьма.

Из этой темноты и доносились звуки.

Маршалл понимал: то, что скрывалось в темноте, могло хорошо видеть его, но прятаться было уже поздно, а если он задует фонарь, то сам ничего не увидит. Конечно, он мог развернуться и выйти из строения, но такая мысль даже не пришла ему в голову. Джеймс решил, что его спасение в скорости, потому что в этом случае в него труднее будет попасть. Он высоко поднял фонарь, быстро пересек прихожую и оказался в полумраке.

Помещение, в которое он вошел, оказалось таким большим, что не видно было противоположной стены. Как только Джеймс переступил порог, в ноздри ему ударил запах мускуса, и он с трудом сдержал подступившую к горлу тошноту. Свет от фонаря здесь казался более тусклым и освещал гораздо меньше пространства, но это было не важно. Даже при ограниченном круге обзора Маршалл заметил роскошный ковер из травы, покрывавший пол… и увидел высоких монстров женского пола, прикованных к толстым, покрытым дегтем столбам. Они заморгали, когда свет попал им в глаза, – эти ужасающие твари, похожие одновременно и на медведей, и на змей, и на свиней, и на самого дьявола, с широко открытыми пастями, полными мелких зубов, и широко раздвинутыми в стороны ногами и зовущими промежностями.

Саттер построил тюрьму.

Или бордель.

Мяуканье заглушалось другим звуком – низким и ритмичным похрюкиванием. Испытывая тошноту и отвращение, Маршалл сразу же понял его источник.

Он поднял фонарь выше.

Фонарь осветил голую спину и задницу Джона Саттера.

Покрытый по́том, весь напрягшись, капитан стоял на коленях между бедер одной из тварей и, забыв обо всем на свете, спаривался с ней. Увидев свет, он быстро обернулся, и в глазах его Джеймс увидел безумный огонь, который впервые заметил в тот день, когда они поймали существо в медвежий капкан.

Давайте все трахнем ее…

Неудивительно, что форт находится в таком плачевном состоянии. Саттер все свое время проводит здесь и беспрерывно сношается. Даже сейчас, в свете фонаря, капитан ничуть не смутился и не остановился. Он отвернулся и продолжил поступательные толчки, сопровождая их ужасным непристойным хрюканьем, отчего его монструозная любовница издавала сводящее с ума мяуканье, которому вторили другие пленницы, прикованные в этом помещении.

Инстинкт подсказывал Маршаллу, что нужно бежать как можно скорее, но он хотел увидеть все помещение, поэтому пошел чуть вперед и попытался рассмотреть, что находится в темных углах огромного помещения. Там к стенам и столбам были прикованы другие пленницы. Всего их оказалось около десятка. Маршаллу было интересно узнать, где и как Саттер их выловил. Для этого капитану нужна была помощь, и с тошнотворным ощущением в животе Джеймс подумал обо всех этих новичках в форте. И понял, что все ветераны, люди, которых он знал, никуда не уехали, а погибли, пытаясь помочь Саттеру наловить этих монстров.

По пружинящему ковру из травы Маршалл шел в глубь помещения. Надоедливый запах мускуса сменился гораздо худшей и, несомненно, во много раз более сильной вонью – смесь экскрементов и гниения. Маршалл задержал дыхание и остановился, не в силах двигаться дальше. Перед ним возвышалась огромная куча из трупов и костей. Открытые мертвые глаза блестели в свете фонаря.

Маршаллу показалось, что он увидел покрытое синяками и кровью лицо Джеймсона.

И Верзилы Риза.

Наверху этой кучи сидела одна из тварей, на этот раз мужского пола, с полуопавшим, свисающим вниз членом. Еще одна тварь лежала на куче тел справа, резко выделяясь своей пластинчатой блестящей кожей на серой массе рабочей одежды, которая была на большинстве трупов.

Но все это было только началом. Потому что Маршаллу показалось, что куча шевелится, и в тусклом желтом свете ему понадобилось время, чтобы понять, что это шевелятся небольшие существа – некоторые размером с крысу, некоторые с кошку, – которые стремительно передвигались по трупам, перебираясь через их головы, подтягиваясь на их руках, спускаясь по сломанным нижним конечностям. Существа были скользкими, липкими, волосатыми и покрытыми шипами, и Маршалл понял, что это дети. Молодая поросль Саттера и его дьявольских сожительниц.

И эти детки жрали.

Наверное, Маршалл издал какой-то звук, потому что все существа, как по команде, замерли и уставились на него. У многих губы были в крови, а у одного изо рта торчала фаланга пальца. А потом они все засвистели, и от этого неожиданно высокого звука у Маршалла по телу побежали мурашки.

Джеймс бросился бежать. Стараясь ничего не слышать и не видеть, глядя только под ноги, чтобы не споткнуться, он понесся назад тем же путем, что вошел, – по травяному ковру и мимо прикованных тварей и Саттера, который теперь вопил в экстазе.

Через прихожую с развешанными на стенах окровавленными инструментами Маршалл добрался до входной двери и распахнул ее. Оказавшись снаружи, жадно вдыхая прохладный ночной воздух, он, спотыкаясь, бросился в лес, подальше от строения. Винтовка оттягивала ему правую руку, а фонарь, который он держал в левой, с такой силой колотился о рукоять, что Маршалл боялся: он вот-вот отвалится. Но Джеймс так и не решился остановиться и оглянуться назад и продолжал свое движение в сторону форта, пока не понял, что бежит слишком долго. Джеймс остановился, оглянулся вокруг и ничего не узнал. Бежал он явно не в том направлении и теперь окончательно заблудился.

Краем глаза Маршалл заметил движение справа от себя и развернулся в ту сторону. При этом фонарь ударил его по локтю, и левую руку пронзила острая боль.

Это была одна из тварей.

Мужская особь.

Между ним и монстром было несколько деревьев, но Маршалл ясно видел его в лунном свете, а монстр, в свою очередь, видел его. Взмахнув рукой с когтями, существо создало из воздуха миниатюрное дерево, которое появилось из кучки опавших листьев и росло, пока не стало высотой по пояс Маршаллу. Прямо у Джеймса на глазах оно расцвело, потом с него опали листья, а ветви и ствол превратились в кучу коричневых обломков, которые в итоге стали похожи на сгоревший труп человека. Монстр ухмыльнулся ему коварной злобной улыбкой, значения которой Маршалл не понял, но улыбка эта его напугала.

А потом он увидел остальных. Большие темные тени находились слишком далеко от Маршалла, чтобы их можно было рассмотреть, но то, как они двигались в лунном свете, не оставляло никаких сомнений в том, кто это был.

Теперь Джеймс понял, почему этот лес показался ему таким незнакомым. Они изменили его, что-то добавили и сделали абсолютно неузнаваемым. Мать в детстве рассказывала ему сказки про мальчика в убранстве из ивовых ветвей и зеленых листьев, лесного духа из Страны Отцов [114], который всю зиму охранял и ухаживал за всеми растениями, а весной следил, чтобы они вовремя расцветали. Маршалл никогда не верил в эти сказки, да и сейчас недоумевал: неужели в них была доля здравого смысла? Неужели эти существа отвечают за рост лесов на Новых землях? [115] Возможно, их разозлило вторжение людей в их исконные владения, и, хотя в сказках мальчик в ивовом убранстве всегда сотрудничал с людьми, эти существа вовсе не выглядели дружелюбными.

Темные тени шли между деревьями, а за ними вырастали кусты.

Что они делают? Что задумали? Они что, хотят создать такой густой лес, что Саттер потеряется в нем на веки вечные? Или хотят освободить пленников, которых держали в строении? У них была какая-то цель, но Джеймс вспомнил результаты последнего штурма форта и решил, что повторять нападение они не будут. Чем бы они ни были, идиотами их не назовешь.

Маршалл не слышал никаких звуков, но монстр, который стоял за кучей древесных остатков, каким-то образом сообщил о нем своим сородичам, потому что темные силуэты стали быстро приближаться. Не настолько близко, чтобы попасть в свет фонаря, но достаточно, чтобы Джеймс смог рассмотреть рога на головах, пластины на спинах и раздвоенные хвосты.

Неожиданно воздух сотрясли звуки выстрелов, и одна из тварей со свистящим хрипом свалилась на землю. Еще один залп, и Маршалл шлепнулся на земле и распластался. Фонарь отлетел далеко в сторону. Он выставил винтовку перед собой и приготовился стрелять.

– Кто здесь? – крикнул он.

– А ты сам кто будешь? – ответили ему из кустов.

Новые выстрелы – и две твари с визгом упали на землю.

– Джеймс Маршалл! – крикнул он в ответ.

– Лежи там, где лежишь! – услышал он.

Ухмылка сошла с морды ближайшего к нему существа, и водянистая жидкость потекла из дырки, появившейся у него в голове. Через несколько мгновений в лесу установилась тишина, прерываемая шагами ног, обутых в сапоги, и издевательскими комментариями бывалых людей. Оставшиеся в живых монстры исчезли, а незнакомый лес Джеймса уже не пугал.

– Не стреляйте! – крикнул он, поднимаясь во весь рост и различая группу мужчин, которые через лес пробирались к нему.

– Вы действительно мистер Маршалл? – спросил один из них. Джеймс узнал в нем одного из новичков, которых видел в форте.

– Да. А вы кто?

– Патруль, – ответил мужчина и пояснил, что Саттер приказал им охранять часть леса, которая окружала «складское помещение». То, что в нем находилось, служило приманкой для монстров, поэтому они должны были не только защищать «склад», но и убивать как можно больше этих тварей. Произнося слова «складское помещение», мужчина ухмыльнулся, и по его виду Маршалл понял, что он очень хорошо знает, что происходит внутри.

В голове у Джеймса возникла картинка голой спины и задницы Джона Саттера в тот момент, когда тот сношался с одной из тварей.

Капитан что, делился своими наложницами с этими людьми?

Давайте все трахнем ее…

Может быть, Саттер наконец-то нашел способ сколотить себе состояние? Маршалл ведь и сам в самом начале почувствовал сильное влечение. Он вспомнил, как перед самым штурмом форта большинство из них было готово с закрытыми глазами прыгнуть на прикованную тварь. А Мэтью так тот вообще успел даже кончить, прежде чем раздался крик его жены.

Джеймс смотрел на разношерстную группу бойцов и понимал, что все они с удовольствием приплатили бы, чтобы поиграть с самками монстров.

А что же делать с приплодом? Что дальше будет с этими выродками? И как быть с теми, кто родился за пределами владений Саттера, как, например, тот звереныш в каньоне? Кто знает, сколько их бродит по свету, рожденных монстрами или от монстров?

– Как выйти отсюда? – спросил Маршалл.

Один из бойцов показал в направлении, противоположном тому, в котором бежал Джеймс, и тот, поблагодарив их, отправился восвояси. По пути обошел тело одного из убитых монстров – вокруг него расцветали цветы. Маршаллу стало интересно, отволокут ли мужчины трупы в ту кучу, прежде чем насладятся прикованными пленницами.

Он пошел быстрее, стремясь поскорее выбраться из леса.

Добравшись до своей хибары, Маршалл тут же начал паковать пожитки, намереваясь отправиться в путь на рассвете. Он порвал не только с Саттером, но и с Калифорнией в целом. Джеймс хотел как можно дальше убраться от этих ужасов – как можно дальше и как можно быстрее. Тут у него в голове всплыли слухи о серебре, найденном на территории Юты и Нью-Мексико, но…

Нет, подумал он, хватит гоняться за богатством. Оно не принесло ничего, кроме боли в сердце и смерти всем, кого он знал.

Маршалл не представлял, что делать дальше. Он только знал, что больше не будет работать на Саттера, не останется на старом месте – и найдет город, где его никто не будет знать и где можно начать с чистого листа.

Эта часть его жизни закончилась.

## Глава 27

Следуй за деньгами, говорил Уилсон.

Расследования были…

(Неужели это в прошлом?)

…его коньком, в то время как Брайана следовало считать скорее чистым репортером. Видимо, поэтому они и были хорошей командой, хотя в реальности не работали вместе ни над одним проектом. Но Брайан был уверен, что, обладая полученной от Филипа Эммонса информацией, он с помощью Кэрри сможет воссоздать достаточно точную картину происходившего.

Утром они с Кэрри решили разделиться. Она собралась в Публичную библиотеку Сан-Франциско, а он направился в Секретариат регистрации актов гражданского состояния. Исследователи решили попытаться выяснить происхождение Тома Лоури, Билла Девайна, Стивена Стюарта, Уэсли Филдса и Лью Хаскелла, посмотреть, не было ли у них общих личных или деловых интересов, и проверить, не происходило ли в их семьях чего-то необычного в прошлом.

Брайан не знал, как дела у Кэрри, но сам он точно напал на золотую жилу.

Буквально.

Все семьи – абсолютно все – заработали свой первый капитал на золоте. После этого их бизнес сильно диверсифицировался, и сейчас многие из них занимались делами, далекими от драгметаллов, но основатели династий все, как один, были людьми из времен золотой лихорадки, и основа их состояния была собрана в реках и выкопана из золотоносных полей Сьерры. Эта связь не могла быть случайной и значила, что все отцы-основатели интересующих их семейств столкнулись на просторах Калифорнии с чем-то неизведанным и это неизведанное продолжало оказывать свое отрицательное воздействие на их ныне живущих потомков.

Филип Эммонс говорил, что монстры, с которыми столкнулись Льюис и Кларк, иногда спаривались с людьми, и чем больше Брайан размышлял над его словами, тем больше в это верил. Теория писателя, что существа каким-то образом замаскировались и проникли в американское общество, казалась ему неубедительной. Гораздо логичнее было предположить, что на протяжении жизни многих поколений они скрещивались с людьми, а теперь у их потомков ни с того ни с сего случались приступы ничем не объяснимой жестокости и ярости. В то же время чистокровные монстры, если таковые еще сохранились, должны были жить в исчезающих заповедниках дикой природы, вдали от крупных городов и населенных пунктов. Например, там, где вырубленный лес восстановился за ночь во всем своем великолепии…

Работая с документами, Брайан не забывал следить и за упоминанием в них своей собственной фамилии. После последней встречи с Эммонсом журналист понял, что ему пора разобраться в причинах своей растущей заинтересованности во всей этой истории, но все его рассуждения сходились на одном – на отце.

Брайан хотел найти отца.

Даже если тот – убийца.

ОСТАНОВИТЕ МЕНЯ! Эти слова из записки, которую он нашел в доме матери, во многом совпадали с его собственными мыслями: хотя они и являлись свидетельством вины отца, но в то же время в них было желание измениться, спастись… остановиться, в конце концов. Для суда этих слов будет недостаточно, но самому Брайану их вполне хватало, и в своих самых оптимистичных мечтах он видел, как по уик-эндам навещает сидящего в тюрьме отца, с которым у него восстановились нормальные человеческие отношения.

Вот уже несколько дней он не звонил ни матери, ни сестре, а обязательные обсуждения с редактором носили в лучшем случае половинчатый характер. Брайан использовал свою работу для проведения частного расследования, и хотя информации, которая была в его распоряжении, хватило бы на несколько статей, Эммонс был абсолютно прав – «Таймс» никогда не опубликует правдивую историю, а если и опубликует, то не всю.

Но он занимается всем этим не ради своей семьи и работы. Он делает это для себя самого. И если при этом ему придется сжечь за собой мосты, то пусть ему дадут бензин и спички – он не позволит никому и ничему встать между ним и его целью.

На ланч Брайан пришел в дом к Кэрри – приятное бунгало, находящееся на границе исторической части города. Кэрри выставила на стол холодный чай, а Брайан принес такос [116], и они устроились на освещенной солнцем кухне. Было слышно, как на улице соседские дети играют в салочки, и их взволнованные радостные голоса составляли резкий контраст с теми мрачными темами, которые они обсуждали.

Первая отчиталась Кэрри. Оказалось, что добытые ею сведения во многом совпадают с результатами изысканий Брайана. Ей не удалось четко проследить генеалогию интересовавших их людей, но зато она откопала несколько статей, посвященных жестоким убийствам, совершенным в прошлом членами так называемого «высшего общества». Вполне возможно, что это были те же статьи, которые разыскал и Уилсон.

– В первую очередь, – предложила девушка, – нам надо выяснить, есть ли сейчас здесь потомки этих людей, и следить за ними. Может быть, стоит даже предупредить полицию. Эта жестокость, судя по всему, у них в крови. Мы можем не знать, что ее вызывает, но, как и болезнь Гентингтона [117], это бомба замедленного действия.

– Наверное, стоит попробовать, – согласился Брайан.

Кэрри отыскала еще кое-какой материал по «индейским золотым демонам»; о них упоминалось в автобиографии Джона Саттера, которую он сам же и опубликовал. Произошло это совершенно случайно – она просто пыталась найти книгу, которая была на руках. Описания демонов в книге не было, но упоминалось, что они спаривались с золотодобытчиками, которые страдали от отсутствия женщин. Используя эту ниточку, Кэрри отыскала еще две книги, в которых тоже упоминалось о подобных контактах, и, как и Брайан, решила, что они имеют дело с потомками подобных союзов… а потом следующих союзов… и еще… и еще… и еще. И все их потомки – носители этой жестокости и злобы.

Но все ли это объясняло?

Они оба согласились с тем, что генетический компонент важен, но в данном случае наука и магия плохо стыковались, и все, что происходило на их глазах, было невозможно объяснить исключительно с точки зрения биологии.

– Деньги тоже играют определенную роль, – заметил Брайан и рассказал, что ему удалось выяснить в Управлении архивных документов. При этом он не забыл упомянуть, что всех этих людей объединяли не только очень большие деньги, но и источник первоначального капитала.

– Пару лет назад было опубликовано исследование, посвященное тому, как деньги меняют людей. Даже игра в «Монополию» или вид денежных знаков делали испытуемых более самонадеянными, а значит, асоциальными. Кто осмелится сказать, что колоссальные деньги, находящиеся в руках этих людей и их семей, не внесли свою лепту в произошедшее и не повлияли на их поведение?

– Мы все время крутимся вокруг самого важного момента, – сказала Кэрри, склонившись над столом.

– А именно?

– Все происходит практически одновременно.

Брайан внимательно посмотрел на нее.

– И не кажется ли вам, что все приближается к кульминации? Я имею в виду то, что об этом говорит происходящее вокруг: появление таких детей, как Хуан; богачи, слетающие с катушек и начинающие убивать направо и налево; лес, неожиданно появляющийся из ничего… Все это происходит сейчас, и создается впечатление, что все это ведет к чему-то… важному и значительному.

– Кульминация, – медленно кивнул Брайан. – Именно об этом говорил Уилсон. И я это тоже чувствую. – Он отпил чаю. – Вопрос в том, к чему это приведет. Что будет этим важным и значительным событием?

– Я думала об этом, – ответила Кэрри. – Я никак не могу забыть слова Филипа Эммонса: «Из того, что мне удалось выяснить, я понял, что они уничтожали чужаков, чтобы защитить и сохранить исчезающие дикие земли, где они жили. Так что это были защитные меры». Когда сегодня утром я рылась в библиотеке, то попыталась посмотреть на все происходящее именно под этим углом, и, должна признаться, во всем этом есть какой-то извращенный смысл. А что, если кто-то – или что-то – из этого умирающего племени пытается отвоевать землю, которую у них отобрали много лет назад, выйти из уголка дикой природы, куда их загнали, и нанести удар по доминирующему сейчас биотипу, который занял их место в пищевой цепочке? То есть по нам?

– Вы хотите сказать, что мы оказались в эпицентре экологического романа ужасов? – Брайан скептически посмотрел на Кэрри.

– Мне кажется, это не просто совпадение; лес вырос в тот день – в тот самый день, – когда с вырубки были удалены последние остатки старых деревьев.

– Я об этом ничего не слышал.

– Да что вы! Сейчас это новость номер один. – Кэрри взяла со стола и потрясла номером «Сан-Франциско экзаминер». – Все газеты только об этом и пишут. Вы какой-то странный репортер.

– Боюсь, что я слишком зациклился на собственных проблемах, – глуповато улыбнулся Брайан.

– И это еще не все, – продолжила Кэрри. – Что объединяет Лью, Стивена Стюарта и остальную компанию, помимо больших денег? Нефть, газ, строительство, недвижимость. Они все делают деньги на земле, на ее жестокой эксплуатации, или на краже полезных ископаемых. Конечно, кто-то из них возмещает потери и старается облегчить жизнь простым людям, но это только потому, что в глубине души они чувствуют свою вину и знают, что поступают неправильно.

– И что же вы этим хотите сказать? Что они убивают своих родственников и совершают самоубийства для того, чтобы прекратить качать нефть и строить новые дома? Довольно странный вывод.

– А во всем этом есть хоть что-нибудь не странное?

– Согласен; но вина, основанная на прогрессивных социальных взглядах, которая превращает миллионеров в убийц?.. Перестаньте!

– Хорошо, – согласилась Кэрри. – Оставим это. Давайте попытаемся посмотреть на все происходящее объективно. У вас нет впечатления, что они борются за свое и пытаются вернуть себе свою землю? Когда города расширяются и захватывают близлежащие территории, то животных, которые там живут, или переселяют, или уничтожают. Их или заставляют сосуществовать, или, как это происходит в большинстве случаев, выдавливают на клочки незанятых земель. А почему с этими существами должно быть по-другому? Да и вообще борьба за землю принесла человечеству больше войн, чем любая религия.

– Вы хотите сказать, что мы участвуем в войне?

– А разве нет?

Раздался звонок мобильного, и Брайан, взглянув на высветившийся номер, поднял трубку. Звонили из Лос-Анджелеса, но номер был ему незнаком. Однако Брайан решил ответить и снял трубку на четвертом звонке:

– Слушаю вас.

– Это Брайан? Брайан Хоуэлс?

– Да, – осторожно произнес журналист.

– Это Лиза Ламаньон. – Лингвист была взволнована. – Я сделала это! Я взломала код!

Ладонь Брайана покрылась потом, и он переложил трубку в другую руку, чтобы не уронить. Его охватил ужас.

– И что же там написано?

– Да здесь много всего. С чего начать? С вашего отца?

– Подождите, я буду записывать. – Брайан жестом показал Кэрри, что ему нужно записать информацию, и девушка быстро передала блокнот и ручку, которые лежали на полке под телефоном.

– Начинайте, – разрешил Брайан.

– Я расположила все в хронологическом порядке. Первое письмо вашего отца адресовано вашей матери. Он обращается к ней «СУКА», а потом пишет: «Я люблю ее больше, чем тебя. Я люблю ее тело. Я люблю все, что с ней связано. Я люблю секс. Но я не могу любить ее детей. Потому что люблю наших. Верни их мне. Я больше не хочу этого делать. Почему ты не можешь быть такой, как она?»

Брайан молчал, не зная, что сказать. У него было ощущение, что он получил нокаутирующий удар в живот.

– Я понимаю, что смысла в этом мало. Во всех этих письмах его почти нет. Но за точность перевода я ручаюсь.

Брайан еще раз перечитал свою запись.

– Мне продолжать? – спросила профессор.

– Да, – с трудом выдавил он из себя.

– Второе письмо, и опять «СУКА», а потом: «Я возвращаюсь, но не хочу возвращаться. Дети должны быть со мной. Все проходит. И это тоже пройдет». Он повторяет это восемь раз.

– А что в других посланиях? – негромко спросил Брайан. – В тех, которые были написаны на стенах на месте преступлений?

– А вот это уже интересно, – сказала лингвист. – Все они… секундочку. – Она замолчала и пробормотала что-то малопонятное. – Боже, а я не обратила на это внимания. Но сейчас, когда они все лежат прямо передо мной…

Брайан услышал, как она резко втянула воздух.

– Это все разные части одного и того же текста. Руководство, как добраться до какого-то места.

– До какого? Прочитайте.

– До Черной горы.

Неожиданно Брайану стало холодно. Он вспомнил сон, приснившийся ему в доме матери, в котором он шел по извилистой дороге, вымощенной желтым кирпичом, совсем как Дороти из «Волшебника из страны Оз». И направлялся он именно к Черной горе, по которой ползали огромные слизняки-альбиносы. А откуда-то из глубины горы до него доносились крики его отца.

– Я никак не помечала эти страницы, так что не могу сказать, какая из них откуда…

– Это не важно.

– Хорошо. Вот, например, на одной из них написано: «Мы живем среди больших деревьев к востоку от городов между руслами рек, где вы крали наше золото». А вот еще: «Из всех домов можно попасть к Черной горе».

Брайан чуть не задохнулся.

– А вот нечто более современное, хотя написано тем же языком: «Золотая тропа идет к востоку и к северу от Оук-Дро». Последнюю надпись я не смогла прочитать, потому что фото очень размытое. Но мне удалось понять несколько слов – опять «золото», «юг» и «смерть».

– Значит, они хотят, чтобы мы их нашли. Они сообщают нам свое местоположение.

– А может быть, и не нам. Или не всем и каждому. Возможно, только тем, кто читает на их языке. – Ламаньон помолчала. – А может быть, только вам.

– Помните, вы сказали, что этот язык вас пугает? – спросил Брайан, глубоко вздохнув.

– Да.

– И он все еще вас пугает?

– Да, – услышал он после секундного колебания.

– Очень хорошо.

– Мне придется сообщить обо всем этом в полицию, – сказала доктор Ламаньон.

– Конечно, – согласился Брайан.

– Надеюсь, что хоть чем-то помогла вам.

– Конечно. Спасибо. Я еще позвоню, – и Брайан отключился.

– В чем дело? – спросила Кэрри.

– Звонила доктор Ламаньон, профессор лингвистики. Она расшифровала надписи. Мой отец… – Брайан чуть не поперхнулся. – Мой отец вернулся домой потому, что хотел забрать меня и сестру. В эту их… деревню, наверное. То есть туда, где они живут.

– Значит, нам надо идти туда?

– Да. Мне надо идти именно туда.

– Нам надо…

– Хорошо. Нам.

– Но как мы узнаем, где это?

– Все это очень сложно, – ответил Брайан, – и начисто лишено всякого смысла. Вы же помните кровавые надписи, оставленные на местах убийств? Так вот, это инструкция, как туда добраться.

– Хорошо бы она была подробной. Вы же сами видели новый лес. Непонятно даже, как туда войти. Наверное, сейчас там работает с десяток ученых и правительственных чиновников, и уж если они ничего не нашли…

– А мы идем не туда, – покачал головой Брайан. – У вас есть карта Северной Калифорнии?

– Да. – Кэрри нахмурилась. – Но…

– Можно взглянуть?

Девушка вышла из кухни и через некоторое время вернулась с картой автомобильных дорог Калифорнии. Она развернула ее и разложила на столе.

Брайан провел линию к востоку от Сан-Франциско.

– И куда же мы направляемся? – поинтересовалась Кэрри.

– В городишко, который называется Оук-Дро.

Девушка побледнела. Она взяла газету и показала Брайану заголовок прямо над линией сгиба: «Президент приостанавливает действие национальной системы защиты дикой природы на федеральных землях». Документ был подписан в Оук-Дро.

Брайану показалось, что он летит вниз по тоннелю, пробитому во льдах. У него кружилась голова, и он ощущал сильный холод.

– Кульминация, – повторил журналист.

Кэрри молча кивнула.

– Ну, тогда поехали…

## Глава 28

1880 год

Джеймс Маршалл шел в сторону отеля «Сент-Миллард» и восхищался тем, как сильно изменился город. Это был не тот Сан-Франциско, где он впервые оказался много лет назад. Этот город вполне мог соперничать с городами на Восточном побережье и всем своим видом доказывал тем, кто в это не верил, что Запад перестал быть Диким и что цивилизация не заканчивается на берегах Миссисипи. Конечно, сейчас он уже стар, и все окружающее изумляло его. Вид хорошо одетых дам и джентльменов, торопящихся к шестиэтажному зданию отеля, все окна которого сияли, озаренные светом газовых рожков, неизбежно заставлял Маршалла чувствовать себя бесполезным и вспоминать о распавшейся связи времен. Будущее принадлежит молодым. А вот его будущее стало для них уже прошлым. Мир не стоит на месте.

В отель его пригласил мужчина, который нанял мужчину, который, в свою очередь, нанял еще одного мужчину, который нанял Маршалла в качестве кузнеца. В обычной ситуации это не сыграло бы никакой роли и не заставило бы Джеймса вылезти из берлоги и забыть про бутылку; черт побери, ему случалось отказываться от работы и покруче. Но имя показалось ему знакомым – это было имя из прошлого; и хотя случалось, что память подводила Джеймса, а воспоминания о тех днях были не самыми приятными, они все еще подчиняли его себе, и, кроме того, он хотел узнать, что же получилось из сына Уита Филдса и чем тот занимается.

Да и посмотреть на него тоже хотелось.

В этом был его основной корыстный интерес, поэтому последнюю неделю перед встречей Джеймс постоянно задавал себе вопрос, были ли у молодого Филдса хоть какие-то признаки того, чем он был на самом деле.

Запахнув поплотнее пальто, чтобы защититься от вечернего холода, Маршалл вслед за толпой вошел в отель, в очередной раз спрашивая себя, почему же его все-таки пригласили. Вестибюль гостиницы был роскошным, с мраморным полом и колоннами, а стены покрыты дорогими гобеленами. Приятного вида молодой человек во фраке и котелке выделил его из толпы.

– Мистер Маршалл? – поинтересовался он.

– Он самый, – ответил Джеймс.

– Меня зовут Карсон Филдс. Очень рад с вами познакомиться.

Теперь Маршалл увидел его сходство с отцом. Борода и усы у него были аккуратно подстрижены, но нос был такой же, как у папаши, так же как и глубоко посаженные глаза. Это действительно был сын Уита Филдса.

И тем не менее Маршалл дольше, чем это было прилично, жал ему руку и пристально вглядывался в лицо, стараясь увидеть признаки… чего-то.

Засмеявшись, Карсон прервал рукопожатие и пригласил Маршалла в ресторан, примыкавший к вестибюлю.

– Уверен, что вы умираете от любопытства, зачем мы вас пригласили.

– Мы? – нахмурившись, переспросил Маршалл.

– Вы же – живая легенда. Мой отец, да и вообще все наши отцы заработали свой капитал на золоте, но они не любили об этом говорить. А нашли золото именно вы. И знали наших отцов. По крайней мере, так вы написали в своей автобиографии.

– Я ее не писал, – возразил Маршалл, – и даже не читал. Скорее всего, полное дерьмо.

– И тем не менее мы хотели бы поговорить с вами и выяснить кое-что для себя. Ну, например: вы знали моего отца? Уита Филдса?

– Да, я знал его, – кивнул Маршалл.

– Потрясающе! Тогда нам есть о чем поговорить.

Они вошли в ресторан, и Карсон подвел Джеймса к большому круглому столу, за которым сидело с десяток молодых людей. Они курили сигары, пили бренди и непринужденно разговаривали.

Маршалл посмотрел на сидевших за столом – на молодых и богатых наследников золотоискателей времен золотой лихорадки. Их отцы заработали деньги – или в большинстве случаев нашли их, – а теперь этим молодым людям предстояло их приумножить и передать следующим поколениям. Именно этим они и занимались – основывали новые компании, покупали землю, строили дома.

Потрясающе, подумал Маршалл, все выглядят как люди.

Возможно, некоторые из них действительно полноценные люди. Ну а остальные – лишь наполовину. Но ни в одном из них Джеймс не обнаружил ни малейшего намека на то, что они были… чем-то еще, не совсем людьми. Он вспомнил ночь, когда наткнулся на Саттера в его «складском помещении», как тот, голый, потный, напряженный, проникал в ту… тварь. Этого зрелища он так и не забыл и до сих пор помнит. Именно поэтому Маршалл следил за Саттером и его людьми все эти годы, пытался отделить действительность от вымысла, зерна от плевел и по кусочкам собирал точную картину событий, произошедших после его отъезда из форта.

Карсон представил его присутствовавшим.

Маршалл сел.

Они начали говорить.

Очень скоро Джеймс понял, что почти никто из них ничего не знает о своем происхождении. Их отцы женились на нормальных женщинах, их матери выходили замуж за нормальных мужчин, и то кошмарное кровосмешение, которое привело к их появлению на свет, было похоронено глубоко в прошлом, в исчезающей дикой природе, и никого не интересовало.

А вот он знал, и его кожа стала липкой и холодной от их близости. Больше всего на свете Джеймс хотел выпить, выпить по-настоящему, но боялся, что опьянеет, а трезвые мозги ему еще могут пригодиться. Молодые люди говорили, что хотят побольше узнать о своих родителях и о «преданьях старины глубокой», но это вполне могла быть проверка, чтобы определить, как много он знает и о чем готов рассказать.

Способ определить, можно ли оставлять его в живых.

Не надо было приходить, подумал Маршалл. Он нервничал и от этого весь покрылся по́том. Всякий раз, когда беседа слишком близко подходила к опасной черте, Маршалл уводил ее в сторону и начинал разговор на новую тему. У него даже возникло впечатление, что некоторые из молодых людей что-то подозревали, что у них есть вопросы о себе и они надеялись, что Маршалл сможет просветить их. Но он не был уверен, что это именно так, а подставляться ему не хотелось.

Эти люди были молоды, богаты и успешны. У них имелись большие планы на будущее и необходимые ресурсы, чтобы претворить их в жизнь. Однако в процессе разговора выяснилось, что один из них, Портер Джеймс…

Сын Тигардена?

…совсем недавно убил не только себя, но и двух проституток, с которыми проводил время, и еще дочь одной из этих женщин. При этом Карсон поспешил заметить, что Портер не принадлежал к их компании и они давно подозревали, что с ним что-то не так.

Маршалл задумался, не та ли это проблема, которая с течением времени будет возникать все чаще и чаще. Ему вспомнилось древнее индейское предсказание, что смерть и несчастья падут на головы тех, кто посмеет дотронуться до золота, и на тех, кто получит его в наследство. Джеймс внимательно всмотрелся в лица молодых людей, сидевших за столом.

Чем все это закончится, куда это все приведет?

Маршалл был совсем не уверен, что хочет это знать.

## Глава 29

Оук-Дро оказался сонным туристическим городишкой в предгорьях Сьерры, из которого можно было легко добраться до большинства мест, связанных с золотой лихорадкой, но сам он не представлял собой ничего интересного.

По крайней мере, никому не было известно о его исторической значимости.

Брайан и Кэрри остановились у туристического центра – деревенского строения, примыкавшего к кафе, которое, казалось, только что сошло с экрана – из сериала «Твин Пикс» [118]. Кэрри занялась туристическими брошюрами, а Брайан стал расспрашивать пожилую леди за прилавком о местных легендах, особенно тех, что были связаны с золотом или снежным человеком, он же бигфут.

Вернувшись в машину, они рассортировали собранную добычу.

– Итак, – произнес Брайан, – с чего начнем?

Волнение и эмоциональный подъем переполняли его.

Кэрри протянула ему брошюру о пешеходных маршрутах и указала на небольшое и не очень четкое фото того, что в брошюре называлось пиктограммами коренных жителей Америки. Тонкая черная стрелка вела от фото к пунктирной красной линии, обозначенной как «Маршрут А. Через горный хребет».

– Это мало похоже на пиктограммы коренных жителей Америки, – заметил Брайан.

– Правильно.

– Похоже, мы нашли начало нашего пути.

Они были совершенно не готовы к пешим прогулкам, поэтому прежде всего заехали в магазин, торгующий туристическим оборудованием. В брошюре маршрут был обозначен как «средней сложности» и туристам предлагалось подумать об удобной обуви и захватить с собой воду. С обувью у них все было в порядке, а вот воду им было не в чем нести, поэтому пришлось за безумную цену купить рюкзаки, в которую они положили контейнеры с энергетическими напитками и бутылки с водой, купленные в соседнем магазине. Кроме того, Брайан на всякий случай купил дорожную аптечку.

– И сколько это займет у нас времени? – поинтересовалась Кэрри.

– Если больше двух-трех часов, то нам придется вернуться назад, потому что стемнеет. Тогда, думаю, с самого утра придется начать по новой.

– А что мы будем делать, когда доберемся туда, где бы это «там» ни находилось?

– Не имею ни малейшего представления, – признался журналист.

На небольшой грунтовой площадке, откуда начинался маршрут, были припаркованы два «хамви» военного образца. Это показалось Брайану немного странным, но он не очень об этом беспокоился, пока перед ними не возникли шесть мужчин, одетых в камуфляж и вытянувшихся по стойке «смирно».

– Вы Брайан Хоуэлс? – спросил один из них.

Нахмурившись, журналист утвердительно кивнул.

– Шевелись! – крикнул кто-то, и все шестеро строевым шагом прошли к ограде для скота, которая блокировала выход на маршрутную тропу. У каждого из них на спине был рюкзак, и каждый из них был вооружен автоматическим на вид «стволом», который нес в подмышечной кобуре. Когда Брайан с Кэрри подошли, один из мужчин открыл им ворота.

– Кто вы, черт побери? – поинтересовался Брайан.

– Ваши сопровождающие, – ответил мужчина, который был, по-видимому, главным. У него были усы, которые делали его похожим на моржа, и он протянул Брайану мобильный телефон: – Наберите последний номер.

Испуганная Кэрри вцепилась в руку Брайана. Тот запутался и тоже нервничал, но любопытство перевесило, и он нажал кнопку.

– Алло? – Голос на противоположном конце оказался таким тихим, что его едва было слышно.

– Алло, – ответил Брайан. – Кто это говорит?

– Мистер Хоуэлс?

Это говорил Кирк Стюарт. Брайан не знал, как ему удалось узнать его, но тем не менее это был он. Голос больного все еще был очень слаб, но в нем звучала решительность, которая заставляла забыть о его состоянии.

– Как вы нас разыскали? – спросил Брайан.

– Через контору по аренде автомобилей. Одну ночь вы провели в отеле «Бест Вестерн» в Соноре, где вам выставили счет за два номера. За вами легко следить. – Кирк негромко усмехнулся. – У денег есть свои преимущества.

Следуй за деньгами.

– Это верно, но почему вы стали нас разыскивать? Почему вы решили, что мы направляемся в эти края?

– А я знал, куда вам надо попасть…

– Но каким образом?

– Они зовут меня. – Эта фраза показалась Брайану самой пугающей из всех, которые он слышал до сего момента. В голосе Кирка слышалось желание сохранить контроль над ситуацией и держать монстров на расстоянии. – Мой отец был одним из них, так что я тоже один из них.

На это Брайан не смог ничего ответить.

– Мне бы хотелось быть сейчас с вами, – заметил Кирк.

– Нет, – среагировал Брайан. – Это никому не нужно.

– Но вам нужен я…

– А кто эти… люди? – задал вопрос Хоуэлс. – Что они здесь делают? И какое вы к ним имеете отношение?

– Я нанял их охранять вас.

– А кто они?

– Вы хорошо понимаете, что собираетесь сделать? – спросил Кирк.

Это начинало действовать Брайану на нервы. Ему было жаль парня после всего, что с ним произошло, но сейчас они теряли драгоценное время, и ему не хотелось начинать бесперспективный разговор.

– Мне пора, – сказал журналист.

– Вы поняли, что представляет собой мой отец и другие, и вы проследили их до самой Калифорнии. Но сейчас вы собираетесь начать преследование, не представляя, чем это грозит. А я представляю. – Кирк слабо закашлялся. – Вот почему я сейчас в этой гребаной больнице.

– Я тоже знаю, – негромко сказал Брайан.

– Но вы не испытали это на себе. Позвольте задать вам вопрос: какое у вас оружие? Никакого, правильно?

Брайан молчал.

– А что вы собирались делать, когда найдете их? Взять у них интервью? Вы – журналист и мыслите как журналист. Но то, с чем вы столкнетесь, будет мало похоже на интервью. Вы направляетесь прямиком в гнездо ядовитых змей, монстров и упырей. Эти твари убьют вас и съедят ваш мозг на завтрак. Вы меня хорошо понимаете? Они разделают вас, как гребаную рыбину. – В его ослабшем голосе послышались стальные нотки, и Брайан невольно вспомнил фото с мест убийства и необъяснимую дикую ярость этих нападений.

– Не знаю, что у вас за план, – вздохнул Кирк, – и почему вы с самого начала рветесь именно туда, но я объясню, зачем нанял людей сопровождать вас. Я нанял их, чтобы они стерли этих тварей с лица земли. Эти существа – само воплощение зла, они опасны, и кто-то должен их остановить. Они попытались убить меня, и теперь наступила моя очередь. То, что не убивает вас, делает вас сильнее и так далее…

– Но нельзя же вот так просто… уничтожить их.

– Это еще почему? Ведь именно так они поступают с нами. Послушайте, я вас совсем не знаю; не знаю даже, способны ли вы на простое человеческое сочувствие или вы ветеран всех возможных войн и вас ничем не проймешь. Но я хорошо знаю, что нанял этих людей, чтобы они сопровождали и охраняли вас и уничтожили все, что вы найдете. И я не собираюсь ни спорить с вами об этом, ни обсуждать что-либо. Я просто ставлю вас в известность, – даже в своем плачевном состоянии Кирк умудрялся сохранять повелительные интонации очень богатого человека.

– Так кто эти люди? – повторил Брайан.

– Мой отец время от времени пользовался их услугами. Эти парни знают свое дело.

– Они наемники?

– В какой-то степени.

Брайан не знал, что сказать. Спорить было бесполезно. Эти люди последуют за ним и Кэрри, куда бы они ни пошли, и с этим ничего нельзя было сделать.

Правда, можно было отказаться от всей затеи.

Но он этого не допустит.

Как сказала Кэрри, все стремительно движется к финалу. Звезды заняли свои места, шестерни пришли в движение, или как там это говорится? Основной целью их путешествия по этому маршруту было предотвращение некоей туманной катастрофы, которая ждала их впереди. Хотя Кирк по-своему прав: никакого плана у него нет. А вот достичь результат под охраной вооруженных бойцов будет гораздо легче.

А что там насчет приказа стрелять на поражение?

Что там насчет его отца?

В походе ему и Кэрри придется подружиться с этими ребятами и посвятить их во все детали. На поле боя все выглядит не так, как в штабе, и Брайан был уверен, что их охрана привыкла действовать в соответствии с обстоятельствами, а не тупо выполнять приказы от и до. Но если это не так, то они с Кэрри всегда смогут повернуть назад, в зависимости от собственного понимания создавшейся ситуации.

Но сейчас Брайан чувствовал себя спокойнее в компании наемников.

– И вот еще что, – сказал Кирк, – мне кажется, что этим тварям нравятся стихи. То есть… не настоящие стихи. Скорее рифмованные строчки. Как детские стишки. Не знаю, каким образом это может вам пригодиться, но информация никогда не бывает лишней, правда?

– Это точно, – согласился Брайан.

В какой-то момент повелительные нотки в голосе Кирка исчезли, и теперь он был совсем усталым и слабым.

– Я бы сказал «ни пуха ни пера», но пух и перья от вас вполне могут полететь. Так что смотрите там…

– Постараемся, – ответил Брайан, выключил телефон и вернул его командиру. На нагрудном кармане камуфляжной куртки было вышито имя «Тодд».

– И что же, в конце концов, здесь происходит? – поинтересовалась Кэрри.

– Кирк Стюарт нанял этих ребят, чтобы они нас сопровождали. На случай непредвиденных обстоятельств. – Больше Брайан не стал ничего объяснять.

– Мне это совсем не нравится, – прошептала она ему на ухо.

– Это пройдет, как только мы вас спасем, – откликнулся один из услышавших ее мужчин.

– Думаю, нам пора трогаться, – сказал Брайан.

Тодд коротко кивнул.

– Все слышали, ребята? Выдвигаемся!

## Глава 30

«По дороге, вымощенной желтым кирпичом».

У всех у них появилась эта мысль, но только Кэрри решилась произнести ее вслух. И Брайан улыбнулся ей, хотя ему было совсем не до улыбок. Они стояли в центре затененной прогалины и смотрели туда, где грунтовая тропа, по которой они шли, превращалась в дорогу, вымощенную настоящим золотом. Это доказывало, что путь выбран правильно, однако Брайан впервые почувствовал желание развернуться и бежать домой – и никогда не возвращаться в здешние места, даже не думать об этом. Никогда еще ему не было так страшно, и он не мог понять, что за безумная гордыня привела его сюда. То, что здесь жило, было старым, таким же старым, как, возможно, секвойи [119], мимо которых они шли, или скалы, обрамлявшие каньоны, через которые они пробирались, поэтому он испытывал не только неуверенность, но и страх.

Теперь Брайан понимал, что его сон был пророческим, и хотя сейчас по сторонам дороги он не видел ни Бейкерсфилда, ни Лос-Анджелеса, как было во сне, он хорошо понимал его символичность. Речь шла о его прошлом и будущем. Только сон этот относился не совсем к нему, и тропа между прошлым и будущим была связана с потомками людей и монстров. Это они оказались зажаты между двумя мирами – и никак не могли примириться с этим.

Наемники, набранные Кирком Стюартом, без сомнения, были людьми бывалыми, но и их потрясла эта золотая тропа, и некоторые из них наклонялись и дотрагивались до кирпичей пальцами, дабы убедиться, что те настоящие. Брайан с Кэрри сделали то же самое, и прохлада металла заставила быстрее забиться пульс журналиста. Золотые кирпичи и обыденность их использования – вымощенная ими дорога – делали все окружающее еще более ужасным.

Даже странный путь, которым они добрались сюда, не вызвал у Брайана того страха, что само место, куда они пришли, хотя в пути тоже было от чего прийти в ужас. Большую часть двухчасового пути они шли по извилистой тропе, которая привела их на вершину высокого горного хребта. По дороге им попадались скалы, украшенные «пиктограммами коренных жителей Америки», как о них писали в туристическом путеводителе. Их было гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд – в одном месте по обеим сторонам тропы выстроились крупные валуны, которые оказались буквально испещрены этими незнакомыми надписями, – и Брайан не мог избавиться от мысли, что это были специальные указательные знаки, размещенные здесь для тех, кто собрался совершить это путешествие. Даже Тодд и его люди обратили внимание на необычность этих едва заметных иероглифов и молчали, проходя мимо вырезанных в камне посланий.

На вершине горного хребта от основной тропы отделялись небольшие малозаметные тропинки, но люди продолжали идти вперед, пока Кэрри не заметила глинобитную хижину, к которой вела одна из таких тропинок. Хижина была почти полностью скрыта от глаз незнакомыми деревьями, и только зоркие глаза девушки и вовремя упавший солнечный луч позволили ей заметить это строение.

Тодд обнажил оружие и встал во главе их маленькой группы, и Брайан и Кэрри оказались окружены наемниками, как первые лица государства – агентами секретной службы. В хижине была небольшая дверь и никаких окон. Они крикнули несколько раз, но не получили ответа. Тогда Тодд и Рауль, его первый помощник, стали по бокам от входа, а потом с оружием наготове ворвались внутрь.

– Все чисто! – сообщил Тодд через несколько мгновений.

Хотя хижина выглядела не слишком вместительной, все они легко вошли туда. В единственном помещении не оказалось мебели, пол был земляной, а стены ничем не украшены. Только изорванный и измятый кусок кожи в одном из углов говорил о том, что они не единственные посетители этой хижины.

Почувствовав приступ клаустрофобии, Кэрри вышла на воздух. Брайан вышел вслед за ней – и вот уже вокруг них раскинулась совсем другая панорама. Деревья исчезли, так же как и узкая тропинка, которая шла от главной тропы. Даже горный хребет исчез – теперь они находились в самом центре каньона шириной в несколько миль и стояли на поляне среди высохшей травы, которая доходила им до пояса. От двери хижины к выходу из каньона вела тропинка, но она, казалось, не пересекалась ни с какими другими, и Брайан с ужасом понял, что она существует только для того, чтобы довести их до вполне конкретного места.

– Тодд! – крикнул он. – Давайте-ка выбирайтесь на свет божий!

После этого они шли только по этой тропинке, которая вывела их из каньона, провела по нескольким холмам и по бесконечным, вечно меняющимся лесам, пока они не достигли того самого места, где сейчас стояли.

Начало золотой тропы.

Следуйте по дороге, вымощенной желтым кирпичом…

– Вы хоть представляете себе, сколько это все может стоить? – спросил Рауль, показывая на извилистую тропу, которая лежала перед ними. – Миллионы! Всего один кирпич, и можно не беспокоиться о будущем.

– Позже, – произнес Тодд, – сначала надо выполнить работу.

Услышав эти слова, Кэрри посмотрела на Брайана, но тот не ответил на ее взгляд. Они шли уже четыре часа, если верить его часам, и у них было достаточно времени на разговоры. Они с Кэрри и «команда» – так Тодд называл своих людей – обсудили, казалось бы, все, что было возможно. Брайан не стал от них ничего скрывать, да и какая от этого польза? Он не знал наверняка, но все-таки верил, что они достаточно хорошо познакомились друг с другом и что теперь наемники знают его значительно лучше, чем Кирка, который хоть и оплачивал счета, но существовал для них просто как слабый голос в телефонной трубке. Так что Брайан полагал, что они не станут разносить на атомы хозяйского отца, едва увидев его.

Более того, он на это очень надеялся.

Золотая тропа шла между деревьями самых экзотических форм и невероятной пышности, и это почему-то напомнило Брайану детскую игру «Кэндиленд» [120].

Где, черт возьми, они находятся?

И смогут ли выбраться отсюда?

Эти вопросы задавали себе все участники экспедиции, после того как покинули хижину. Правда, ни один из них не мог предложить вразумительный ответ. С того момента, как они ступили на золотые кирпичи, Брайан чувствовал лишь неодолимый ужас, и у него было мерзкое ощущение, что вопрос, как возвращаться, был сейчас для них не самым главным.

Солнце садилось за горами у них за спиной, и хотя небо все еще сохраняло голубовато-белый цвет с оттенком оранжевого, на тропу, по которой они шли, уже ложились тени. Именно этого Брайан боялся больше всего. Конечно, у всех у них были мощные ручные фонари, позволяющие легко разогнать любую темень, но ему совсем не улыбалось остаться здесь после захода солнца.

Он почему-то чувствовал, что ночь – это их время.

Но не сделал попытки повернуть назад; более того, что-то заставляло его спешить – и поскорее завершить поход, как если б это было условием успеха всей операции. А если б дело затягивалось, то это только продлило бы неизбежное.

– Смотрите, – сказала Кэрри, указывая куда-то рукой.

Брайан посмотрел в ту сторону и увидел Черную гору. Контур, который возвышался над вершинами деревьев, зазубренный силуэт на фоне темнеющего на востоке неба; Брайан сразу же понял, что это. Этот контур навсегда запечатлелся у него в мозгу, и каждый его изгиб и выход пласта породы были ему хорошо знакомы. Гора действительно была абсолютно черной, и даже садящееся солнце не освещало ее вершину.

– Мы почти у цели, – сказал Брайан и удивился тому, как спокойно прозвучал его голос. В нем не чувствовалось ни грана ужаса, который он испытывал.

Остальные тоже смотрели на гору, и по их приглушенным голосам Брайан понял, что они знают, что перед ними.

– Отлично, ребята! Вот мы и добрались, – сказал Тодд и со значением посмотрел на Брайана: – Каковы распоряжения?

Журналист с облегчением вздохнул.

– Не расслабляйтесь. Мы не знаем, что ждет нас впереди. – Он еще раз глубоко вздохнул. – Но если там – мой отец, то я хотел бы с ним поговорить. Мы должны понять, что здесь происходит, прежде чем что-то предпринять.

– Понятно, – кивнул Тодд. – Рауль, мы с тобой – идем впереди. Остальные прикрывают Брайана и Кэрри. И постарайтесь не облажаться.

Они пошли дальше мимо потрясающе красивых деревьев, мелкие листья которых сверкали в полутьме, как драгоценные камни, мимо невероятно уродливых деревьев с перекрученными стволами и ветвями, напоминавшими деформированные человеческие тела. Дул легкий ветерок, приносивший с собой запах печали и потери, не узнаваемые ароматы, а именно запахи, которые ни на что не были похожи, – эфемерные благоухания, вызывающие приступы меланхолии.

Брайан понял, что это была своеобразная защита, способ сломить волю непрошеных гостей еще до того, как они здесь появятся. Просто невероятные способности. Людям не стоит даже надеяться, им нечего противопоставить туземцам. Но если они о них знают, значит, смогут лучше подготовиться к встрече, и Брайан остановил группу и поделился своими мыслями. Почти все уже и сами пришли к такому выводу – не один он размышлял над этим, пока шел, – так что, предупрежденные и вооруженные, они продолжили путь.

– Не уйду отсюда без золота, – сказал Рауль, глядя на тропу.

– Давай по порядку, – ответил Тодд.

Они завернули за угол.

И увидели мертвого медведя.

Он стоял посередине тропы, и росту в нем было не менее девяти футов [121]. Лапы с огромными когтями подняты, пасть открыта, и он рычал.

Вот только…

Никаких звуков слышно не было.

Массивное тело животного было испещрено пулевыми отверстиями, кровь на которых давно высохла.

Брайан ничего не знал о медведях, кроме того, что видел в кино и по телевидению, но он почему-то был уверен, что перед ними гризли. Медведь надвигался на них, яростно и беззвучно рыча и прожигая их взглядом своих мертвых белесых глаз. Тодд и Рауль открыли огонь. Выстрелы из автоматического оружия практически разорвали животное пополам, вырывая куски плоти и осколки костей – верхняя половина чудовища упала у задних лап.

И продолжала двигаться.

Мужчины прекратили стрелять, и Брайан невольно отступил на шаг. Две половины трупа медведя не делали никаких попыток соединиться, но обе продолжали двигаться, и было видно, что обе настроены остановить любого, кто попытается пойти дальше по тропе. Задние лапы с огромными когтями царапали золотые кирпичи, внутренние органы, лишенные крови, болтались в разверстом брюхе, а над ними колыхались лоскуты шкуры и плоти. Верхняя часть туловища пыталась двигаться вперед с помощью мощных передних лап, а из пасти животного лился беззвучный рев.

Кэрри схватила Брайана за руку и сжала ее; наемники смотрели на Тодда, ожидая приказа. Брайан оглянулся вокруг. Медведя можно было бы обойти, если б между деревьями не собрались другие мертвые животные, которые, как часовые, стояли вдоль какого-то таинственного периметра. Рысь и пума, толсторогий баран и лось. А за мертвыми животными и деревьями, возле которых они стояли, лес исчезал. Стало уже темно, и было не разобрать, что там находится, но все понимали, что это открытое пространство, потому что деревья кончались так же четко и резко, как и в выросшем за ночь лесу, который они облетали на вертолете.

Брайан вздрогнул от звука выстрелов и увидел, что Тодд и Рауль ведут огонь по тому, что осталось от медведя. Остальные – Гарт, Кристиан, Антонио и Исайя – тоже заняли свои места и открыли шквальный огонь, который продолжался до тех пор, пока от медведя не осталось ничего, кроме мелких кусочков плоти и осколков костей. Но даже тогда они не расслабились и не опустили оружие, готовые к тому, что место медведя займет один из оставшихся мертвяков. Однако все животные остались на своих местах.

– Вперед! – крикнул Тодд и жестом пригласил всех следовать за ним по…

дороге, вымощенной желтым кирпичом

…тропе, и все они постарались быстрее пройти мимо останков медведя, прежде чем остальные животные получат приказ наступать.

Они проскочили между двумя совершенно одинаковыми деревьями, которые напомнили Брайану что-то из какой-то детской книжки…

«Вперед, собака, вперед!»? [122]

…и остановились.

Люди достигли своей цели.

Сквозь деревья они вышли на открытое пространство. Прямо перед ними возвышалась Черная гора, которая теперь казалась не частью горной цепи, а совершенно отдельной горой, нависавшей над землей как разгневанное божество, большое и безжалостное. Брайан внимательно ее рассматривал. Из чего она состоит? – подумал он. На скалы не очень похоже, на землю и песок – тоже. Больше всего это походило на перегной и плесень, и хотя Брайан не мог это проверить, не подойдя ближе, он решил, что гора – это не что иное, как гигантская компостная куча, достигшая нынешней высоты после сотен, а может быть, и тысяч лет наращения.

У основания горы располагалась деревня. Хотя деревней это было трудно назвать. Земля, идущая под уклон, была вся покрыта хижинами, похожими на ту, в которую они заходили раньше, – по расчетам Брайана, хижин было много десятков. У них не было ни окон, ни дверей, а в глине, из которой они были построены, то тут, то там виднелись крупные осколки черепов и костей. Казалось, что место для хижин выбирали не в соответствии с каким-то планом, а как бог на душу положит, поэтому они перемежались с ямами, которые выглядели как результаты взрывов, а не работы землекопов.

Что находится в этих строениях? – подумал Брайан. Он вспомнил, что произошло, когда они вошли в глинобитную хижину на вершине горного хребта, и решил, что эти строения – не жилища, а возможно, небольшие электростанции, источник энергии живущих здесь монстров.

А жили здесь действительно монстры.

Они были повсюду. Большинство из них стояли и ничего не делали, как будто ждали чего-то или какой-то команды; некоторые бесцельно бродили. Все они не производили впечатления существ, которые живут вместе, общаются и трудятся в этой деревне. Брайан был уверен, что здесь – их дом, но, казалось, им совершенно не нужно общество друг друга. Где они спали – да и спали ли они вообще, – непонятно. Он не сильно удивился бы, если б ему сказали, что они живут в ямах, а не в хижинах, или что они могут простоять весь день без движения. Он по очереди рассматривал монстров, замечая пугающие особенности каждого.

Все особи женского пола были очень сексуальны.

Ничего подобного он не ожидал – и не поверил бы в это, если б не видел сам. Их лица действительно были уродливы, при этом среди них не встречалось двух похожих. У кого-то имелись большие глаза, у кого-то – маленькие. У некоторых были носы, у других – подобие хобота, а иногда и просто носовые щели. Форма рта тоже была разной, хотя у всех он был полон мелких острых зубов.

Все монстры были примерно одного роста и почти такими же высокими, как гризли. И все они оказались разными: худые, толстые, с длинными руками, с короткими руками, с когтями или с пальцами на руках, с копытами или с пальцами на ногах, с хвостами, роговыми наростами и даже с оленьими рогами. Все это великое множество форм было покрыто смесью волос, шерсти, чешуи и кожи, которая варьировалась от блестящей и тончайшей змеиной до темной и толстенной, как у носорога.

И тем не менее все они были сексуальны.

Брайан не мог этого объяснить, но когда существо с одной грудью, покрытой мехом, и с гладкой и безволосой вагиной стало пританцовывать и изгибаться перед ним, как дешевая стриптизерша, он почувствовал такой прилив желания, какого не испытывал никогда в жизни. Хоуэлс понял, что другие чувствуют то же, что и он. Это было видно по тому, как они любовались этой тварью, как пытались отвести от нее глаза, как обтискивали всё увеличивающиеся выпуклости в штанах. Когда Брайан перевел глаза на Кэрри, то увидел, что та не может оторвать взгляда от существа мужского пола и смотрит, как он поглаживает свой огромный пенис и ухмыляется ей.

Брайан заставил себя оторваться от танцовщицы – и тут заметил, что остальные жители деревни уже не были вялыми и апатичными. Монстры значительно приблизились и теперь внимательно изучали их небольшую команду, напоминая при этом людей, которые хотят окружить и поймать убежавшее домашнее животное. Так что эти «женщина» и «мужчина», со всеми их призывными телодвижениями, были просто подставой, основной целью которой было отвлечь внимание вновь прибывших от все увеличивающейся орды монстров. Брайан насчитал уже восьмерых, которые находились на расстоянии прямого удара, и выражение на их уродливых лицах не предвещало ничего хорошего. Теперь журналист заметил множество остатков человеческих трупов, которые были разбросаны по улице – полусъеденные тела и полуобглоданные кости, совсем не похожие на белоснежные бутафорские киношные кости, а были они желтые и грязные, с налипшими кусками гниющей плоти.

– Тодд! Ребята! – крикнул Брайан, дернув Кэрри за рукав, чтобы привлечь ее внимание. Наемники мгновенно насторожились, а монстры, напротив, расслабились и, как по мановению волшебной палочки, замерли и тупо уставились в никуда.

Но теперь они находились гораздо ближе.

«Танцовщица» продолжала изгибаться в танце, а мужская особь продолжала ласкать свой выдающихся размеров член.

– Они пытаются загипнотизировать нас, – сказал Брайан. – Я видел, как они придвигались ближе, пока эти двое отвлекали наше внимание!

– Что будем делать? – спросил Тодд, и Брайан еще раз почувствовал благодарность за то, что у этого человека была своя голова на плечах и он не собирался тупо следовать приказам Кирка.

Зеленая тропинка – то из травы, то ли из мха – вела мимо хижин к Черной горе. В быстро гаснущем вечернем свете Брайан увидел место, где одноцветная тропинка вдруг превращалась в многоцветную дорогу, состоящую из самых невообразимых и ярких цветов. По ней с горы спускались еще монстры, которые переходили из полусвета в полутьму и еще, по-видимому, не получили приказа прикинуться ветошью, так что Брайан понимал, что в их распоряжении считаные минуты.

– Я хочу найти отца, – сказал он.

Тодд кивнул и приказал своим людям дать свет.

Наемники включили мощные галогеновые фонари, и вокруг их небольшой группы стало светло почти как днем. Брайан ожидал, что существа постараются спрятаться от света, как вампиры прячутся от креста, но на монстров он, казалось, не произвел никакого впечатления, они его даже не заметили. Их вид в свете ярких галогеновых ламп заставил Брайана скривиться от отвращения. Один из них, с рогами и раздвоенным хвостом, выглядел как живая реинкарнация дьявола и смотрел на Брайана из-под торчащих бровей, нагло улыбаясь, пока тот не отвел глаза.

В милой кухоньке Кэрри под холодный чай с тако идея, что эти существа – представители животного мира, стоящие на грани исчезновения, выглядела вполне разумным предположением. В той обстановке и в тех условиях даже более серьезные вещи могли потерять свою остроту. А ведь коренные жители Америки называли этих монстров дьяволами, и сейчас Брайан впервые понял почему. Потому что речь шла не о какой-то фундаментальной несовместимости на генном уровне между ними и людьми, которая вызывала у представителей экономической элиты приступы неоправданной ярости. Такая склонность крылась в самой сути этих существ. Параллельно с невероятной сексуальностью в них жила безграничная жестокость, следы которой виднелись у них на мордах и которой можно было дать только одно определение: зло.

– Посмотрите, – раздался голос Исайи. – Вон там.

Брайан посмотрел туда, куда светил своим фонарем Исайя. И увидел глинобитное строение гораздо бо́льших размеров, чем все остальные. Хоуэлс не мог поверить, что не заметил его сразу. Оно находилось справа от них и довольно далеко от хижин и было окружено деревьями. В здании имелась дверь, и когда Брайан предложил посмотреть, что там внутри, Тодд щелкнул пальцами и сделал несколько жестов руками. Брайана и Кэрри снова окружили, как первых лиц государства, и вся группа медленно двинулась к постройке.

Вонь, которую они почувствовали еще до того, как приблизились к ней, была смесью запахов гниющей еды и разлагающихся экскрементов. Все они старались дышать ртом, чтобы не блевануть, и, подойдя к входу на несколько метров, Тодд направил луч своего фонаря в дверной проем. Внутри находились грубо сбитые пеналы, которые сразу же напомнили Брайану молочную ферму Лью Хаскелла. И действительно, на полу ближайшего пенала было видно сено, на котором лежал какой-то субъект.

Человеческое существо.

Брайан посмотрел вверх по склону и подумал, что стало совсем темно и теперь без света фонарей трудно что-либо рассмотреть, но ему показалось, что монстры упираются и стараются держаться подальше от строения.

Он повернулся к зданию.

– Выходите! – приказал Тодд своим самым громким командным голосом.

Человек, лежавший на соломе, встал и повернулся к ним, щурясь от яркого света и стараясь прикрыть от него глаза.

– Идите и вытащите их всех, – приказал Тодд Гарту и Кристиану. – И его, и всех остальных, кого найдете.

– Боже! – вздохнул Гарт и попытался задержать дыхание.

Вдвоем они вбежали в помещение, держа оружие наготове, и через несколько мгновений появились с мужчиной из первого пенала. Этот трюк они повторили несколько раз.

И вот наконец двенадцать человек выстроились перед стеной здания. На них были направлены свет фонарей и дула винтовок. Кристиан отошел в сторону и блевал, но Брайан не мог его в этом упрекнуть. Даже на таком расстоянии вонь практически сбивала с ног.

Старик с перепутанными седыми волосами и массивной всклокоченной бородой, одетый в грязную и изорванную одежду, отошел в сторону от остальных. Он спотыкался на ходу и держал голову под странным углом, чтобы свет фонарей не слепил его. Мужчина казался жилистым и сутулым, и хотя из-за грязи, давно не стриженных волос и морщин ничего нельзя было разобрать, Брайан инстинктивно понял, что это его отец. Рядом с ним стоял мужчина, который тоже сделал несколько шагов вперед, поднял руки, как будто сдавался, и подбежал к тому месту, где стоял Тодд. Он выглядел значительно приличнее, чем все остальные, и его одежда, хотя и здорово испачканная, была практически новой.

– Меня зовут Эндрю, – сказал он голосом, в котором слышались подступающие слезы, – Эндрю Бледсоу. Я с семьей проводил отпуск в Оук-Дро. Я… я не знаю… почему… – Он не выдержал и разрыдался.

Брайан заметил, что все смотрят на этого человека с настороженностью, не понимая, то ли он освобожденный пленник, то ли какое-то подставное лицо, но у него не было времени на эти размышления.

Перед ним стоял отец.

Глядя на это жалкое подобие человека, Брайан вспомнил тот последний раз, когда видел его, – тогда отец в застегнутом на все пуговицы деловом костюме с короткими и отлично уложенными волосами крепко обнял его перед зданием школы…

Я люблю тебя, Брайан

…и отвез в типографию, чтобы оставить там макеты газетных страниц. Невероятная печаль наполнила все существо Брайана – он вспомнил все потерянные годы, все случаи, когда ему хотелось поговорить с отцом и спросить его совета, но приходилось удовлетворяться воспоминаниями и гипотетическими рассуждениями на тему, как бы поступил отец на его месте.

Скучал ли отец по нему? Или по своей жене? Или по сестре? Брайан посмотрел на покрытое морщинами лицо, заглянул в пустые и ничего не выражающие глаза, и хотя ему очень хотелось верить, что отец все эти годы о них не забывал, он не мог убедить себя в этом.

Брайан медленно двинулся вперед, и остальные двинулись с ним. Кэрри вцепилась ему в плечо, двое бойцов подсвечивали путь своими фонарями, а двое шли перед ними с оружием наготове. На месте остался только Тодд, который говорил с мужчиной, назвавшимся Эндрю.

– Папа? – После всех прошедших лет было странно произносить это слово, и Брайан запнулся. Он откашлялся. – Это я, Брайан.

Старик ничего не сказал, но Брайан по глазам заметил, что тот его узнал, почувствовал, как атмосфера слегка смягчилась, и под волосами и грязью, покрывавшими лицо отца, проглянуло что-то знакомое.

Брайан пошел быстрее, разведя руки широко в стороны и готовя объятие…

– У него нож! – крикнула Кэрри.

Наемники еще не успели поднять оружие, а Брайан уже прикрывал отца, широко раскинув руки:

– Подождите! Не стрелять! Не стрелять!

Он повернулся лицом к отцу и действительно увидел у того нож в правой руке – с лезвием странной формы, казалось сделанным из кости. Рука сжимала рукоятку с такой силой, что нечистая кожа была практически такого же белого цвета, как и лезвие, а на лице старика было выражение стыда и отчаяния.

– Не надо, папа, – мягко произнес Брайан.

Отец посмотрел на него, попытался что-то сказать, но из горла у него вырвался только хрип.

– Я получил твое письмо. Ты написал «Остановите меня». Вот, я пришел сделать это.

– Остановите меня, – запинаясь, повторил отец.

– Мне тебя не хватало, папа. Нам всем тебя не хватало. – Брайан сделал шаг к нему. Позади он услышал звук взводимых курков. – Не делай этого. Прошу тебя. Не нужно этого делать.

– Я должен.

– Нет! – Брайан с вытянутыми руками приближался к отцу.

– Она… моя… жена, – выдавил тот из себя.

– А как же мама? Как же я? А Джиллиан?

Старик ослабил свою хватку, Брайан сделал последний шаг и осторожно вынул нож у отца из руки. И в момент, когда он это сделал, земля задрожала у них под ногами, а из ям вырвалась отвратительная вонючая взвесь, как будто все они разом выдохнули. Брайан не понимал, как это произошло, но монстры неожиданно оказались вокруг них, и вид у них был гораздо более угрожающий – раздались даже крики на непонятном языке, странное мяуканье и разрозненный свист, сопровождаемые резкими и неблагозвучными звуками, так что у людей заломило в ушах. Вокруг росли, как сумасшедшие, темные зловещие растения, которые угрожали отрезать им все пути к отступлению. Извивались виноградные лозы, похожие на сверхподвижных змей; из грязи на свет божий пробивались цветы с жадным распахнутым зевом, напоминающие незаконнорожденную помесь мухоловки и чудовищного растения из «Лавки ужасов» [123].

Теперь в движениях тварей появился какой-то смысл – они поднимали что-то с земли, касались руками стен глинобитных хижин, передвигались по земле четкими шагами, как будто исполняли ритуальный танец. Было непонятно, что именно они делали, но в их действиях явно был смысл.

В роще, стоявшей на границе деревни, появились новые мертвые животные – все очень крупные, которые, как и ожившие растения, вполне могли нанести серьезный вред людям.

– Что они делают? – спросил Брайан отца. – Что здесь происходит?

Старик попытался что-то сказать, потом замолчал и нахмурился, как будто забыл свою мысль.

Или забыл, как это сказать, подумал Брайан и вспомнил письма с отчаянными попытками изложить что-то простым английским языком. Может быть, за эти годы отец забыл, как писать и говорить на родном языке?

Двадцать лет, повторил Брайан про себя.

Но вот он никогда не забыл бы, как писать и говорить, неважно, прошло бы двадцать лет или восемьдесят. Он всосал английский язык с молоком матери, и тот был навечно отпечатан в его мозгу, как часть его я, и Брайан не мог понять, как отец мог забыть такие базовые, фундаментальные вещи… неважно, сколько времени прошло.

А потом Хоуэлс посмотрел на растения, которые лезли из хижин без окон и дверей; на монстров, занятых непонятно чем; на ямы, которые, казалось, дышали; на Черную гору, возвышающуюся над всем этим, – и понял, что даже представить себе не может, что пришлось пережить отцу. Скорее всего, он так никогда об этом и не узнает, и все эти ужасы навсегда останутся тайной за семью печатями, которые невозможно будет описать или объяснить.

Одна из самок, пританцовывая, направилась к ним по склону горы. Она походила на плохо выбритого снежного человека с крысиным хвостом и мордой горгульи, но, проклятие, она все равно была чертовски сексуальна, и хотя Брайан понимал, что все это неправильно, его охватила волна похоти. Реакция была совершенно инстинктивной, и по тому, как замерли наемники, он понял, что они испытывают то же самое.

Тодд пристрелил эту тварь.

– Перестреляйте их всех! – истерически завопил мужчина, которого звали Эндрю. – Сначала женщин!

Казалось, что эти существа никак не отреагировали на смерть одного из них, но спустя несколько мгновений к ним направилась еще одна самка – у нее был розовый надутый лобок, а волосы напоминали веревки, свисавшие с белой макушки и болтавшиеся по бокам кожистого тела. В свете галогеновых ламп она выглядела гротескно.

Но вызывала плотские чувства.

Брайан скорее почувствовал, чем увидел, как напрягся стоявший рядом с ним отец, и когда он издал болезненный сдавленный крик, журналист инстинктивно понял, что будет дальше.

– Моя… жена…

Но еще не отзвучали его слова, как Рауль сразил ее наповал, и из смертельных ран струйками забила отвратительная жидкость, как вода из фонтана.

Брайан протянул руки к отцу, но его старик с криком бросился прочь и, хотя Гарт и попытался не выпускать его из луча фонаря, практически мгновенно исчез в буйно разросшейся растительности. Брайан бросился было за ним, но Кэрри крепко вцепилась ему в руку.

– Нет, – твердо сказала она.

Он вырвался…

И тут Тодд схватил его за плечи, развернув лицом к себе.

– Нет, – повторил он.

Тут Брайан заметил, что остальные освобожденные мужчины воспользовались ситуацией и тоже исчезли, и только Эндрю продолжал стоять рядом с ним. Видимо, он еще не до конца ассимилировался среди этих существ, и, хотя члены команды еще не были готовы ему полностью доверять, потерянное и испуганное выражение его лица сказало Брайану, что он не представляет для них никакой опасности и что его единственное желание – это поскорее оказаться дома.

Но не раньше, чем все монстры будут перебиты.

– Перестреляйте их всех! – кричал Эндрю, как безумный. – Уничтожьте их!

Из кустов им навстречу выпрыгнул монстр с мощным торсом, мордой льва и ногами газели, и кто-то пристрелил его влет.

– Пробный шаг, – произнес Тодд. – Они нас проверяют.

– У нас не хватит патронов, чтобы разобраться со всеми, – заметил Рауль.

– Снимайте рюкзаки, – негромко приказал Тодд, – и доставайте взрывчатку.

Как гражданские лица, ни Брайан, ни Кэрри не принимали участия в обсуждении тактических действий группы. Хоуэлс смотрел на лицо девушки, которое алебастровым пятном выделялось в темноте. Но и без света он видел, что она обеспокоена и озабочена.

– Даже не думайте об этом, – сказала ему Кэрри.

– Я не могу позволить им убить его.

– Но вас ведь тоже могут убить.

– Это и так может случиться. Мы все можем оказаться там… – Он отвернулся от Кэрри и громко позвал: – Отец!..

– Заткнись, – прошипел Исайя. – Они поймут твою слабость и начнут играть на ней.

– Они и так ее знают, – сказал Брайан. – Отец! – крикнул он еще раз.

И тут почувствовал удар по затылку.

* * *

Когда он пришел в себя, то понял, что лежит на земле, а рядом с ним на коленях стоит обеспокоенная Кэрри, а ее прохладная рука лежит у него на лбу. Брайан чувствовал себя так, будто ему дали по голове ледорубом, но, осмотревшись, не увидел крови. Хоуэлс попытался сесть. Скорее всего, он пробыл в отключке всего несколько минут, но наемников рядом не было. Исчезли все, кроме Исайи, стоявшего возле Кэрри с фонарем, луч которого был направлен в землю.

– Прошу прощения, что я это сделал, – сказал Исайя, – но у меня не было выхода. – Тут он махнул рукой в сторону наступающей растительности, которая почти полностью окружила их и за которой уже не видно было деревни. – Пошли. Нам надо выбраться отсюда, как-то продраться через эти заросли и выйти на открытое место, чтобы было понятно, что мы делаем.

– А как же Тодд и…

– Они уже там, – пояснил Исайя.

Но когда они пробились мимо продолжавших буйно расти растений – при этом Исайе пришлось отстрелить одну из лоз и ножом отсечь одну из змеевидных, хорошо развитых цветоножек, из которой при надрезе полилась кровь, – они увидели, что остальная группа находится совсем рядом. Перед ними стояла шеренга, вернее, стена из нескольких десятков существ, и группа бойцов наставила на нее свои фонари и оружие; при этом сама собой возникала мысль о безвыходном положении.

– Что это? – спросил Исайя.

– Последняя позиция Кастера [124], – ответил Кристиан.

Никто не стал развивать тему. Сравнение слишком походило на правду.

– Они нас не пускают, – сказал Тодд, – и нам не пробраться мимо них. – Он направил луч фонаря направо и выхватил из темноты тела трех тварей, которые лежали среди буйно растущей мясистой травы. – Гарт попытался обойти их, и они бросились в атаку. Мы уничтожили их и перегруппировались. Какие будут мысли? – спросил он, глядя на Брайана.

– Стишки, – ответил журналист. – Детские стишки.

– Что? – с недоверием переспросил Рауль.

– Кирк сказал, что им нравятся детские стишки. Может быть, нам удастся стишками отвлечь внимание этих тварей, а вы все… сделаете то, что хотите сделать. – Брайан встретился с Тоддом взглядом. – Кстати, что вы собираетесь делать?

– Мы заложим взрывчатку в ямы и прикрепим к зданиям, – понизил голос Тодд. – Лучший вариант – взрывами мы убиваем больше половины, остальных же пугаем настолько, что они бегают, как цыплята с отрубленными головами, а мы спокойно отстреливаем их в этом хаосе. Худший… Мы даже не сможем выбраться отсюда, и они убивают нас здесь, где мы стоим. Если вы этого еще не заметили, то их несколько больше, чем нас… Детские стишки, говоришь? – Тодд глубоко вздохнул.

Брайан кивнул.

– И что же именно?

Журналист затряс головой.

И вдруг Эндрю начал декламировать:

– Рано в кровать, рано вставать, горя и хвори не будете знать.

Он во весь голос повторял это снова и снова. Брайан не знал, что должно было произойти, но линия монстров неожиданно сжалась вокруг них, войдя в свет галогеновых фонарей. Сотни глаз разных форм и размеров уставились на Эндрю. А те существа за первыми рядами, которые еще продолжали чем-то заниматься, побросали свои дела и тоже придвинулись к ним. Одинокий луч света осветил головы монстров и саму деревню и уперся в склон Черной горы, по которому продолжали спускаться бесконечные орды тварей.

Сколько же их там? Сотни?

Последняя позиция Кастера.

– Рано в кровать, рано вставать, – изо всех сил кричал Эндрю, – горя и хвори не будете знать!

Все они стали нараспев повторять эту мантру, и казалось, загипнотизированные монстры стали двигаться синхронно, как один.

– Работает! – крикнул Брайан между строк.

Тодд кивнул и схватил Гарта, первого, кто должен был попытаться прорваться.

– Знаешь, как выставить время?

Гарт кивнул.

– Ставь на десять.

Остальные продолжали декламировать:

– Рано в кровать, рано вставать, горя и хвори не будете знать!..

Тодд отправил следующего, Исайю, кратко его проинструктировав. Тот бросился на левый фланг, туда, где обрывалась стена монстров, и, невредимый, проскочил мимо них в деревню.

– Рано в кровать, рано вставать, горя и хвори не будете знать!..

И тут Кристиан лажанулся. То ли он был не слишком внимателен, то ли думал совсем о другом, но вместо «рано» он произнес «члену» – и ситуация мгновенно полностью изменилась. Теперь абсолютно все монстры замерли, и откуда-то возник странный, пронизывающий звук. В перекрещивающихся лучах фонарей самки стали извиваться и танцевать под неслышную музыку, а самцы стояли неподвижно, рассеянно лаская самих себя.

– Быстрее! – закричал Брайан. – Рифма к слову «член»?

– «Тлен», – отозвалась Кэрри.

– Важно, чтоб стоял твой член – все остальное в мире тлен! – Журналист поднял руки, как будто дирижировал хором, и все стали повторять: – Важно, чтоб стоял твой член – все остальное в мире тлен.

Казалось, что существа тут же успокоились и стали постепенно входить в состояние экстаза. Брайан заметил, что некоторые из них стали украдкой оглядываться, как будто искали партнера для… совокупления.

Это действительно было так, и Брайан решил поделиться этой мыслью с Тоддом, но командир, видимо, сам дошел до этого, потому что теперь все наемники бросились в разные стороны, низко пригибаясь к земле и направляясь в разные точки деревни со взрывчаткой в руках. Двигались они в темноте – все фонари остались лежать полукругом на земле, направленные на монстров. Теперь их осталось всего трое – Кэрри, Эндрю и сам Брайан, – и они продолжали во всю силу своих легких декламировать:

– Важно, чтоб стоял твой член – все остальное в мире тлен!..

Освещенные светом лежащих на земле фонарей и подсвеченные голубоватым светом восходящей луны – была уже глубокая ночь, – фигуры монстров приобрели еще более фантастический вид: ужасающие морды и омерзительные физические недостатки в сочетании с грубой сексуальностью их движений создавали отталкивающую картину.

И тем не менее…

Декламируя стишки, Брайан время от времени давил на вставший член.

Первым вернулся Гарт.

– В этих ямах полно золота, – сказал он, задыхаясь. – Я видел его при свете луны, когда устанавливал взрывчатку. Наверное, стоит миллионы и миллионы.

– Это место – просто чертова золотая жила, – продолжил Рауль, который появился практически следом.

Брайан взмахнул руками, приглашая их, и они присоединились к скандированию.

Тодд и Исайя тоже вернулись без приключений. А вот на Кристиана, когда он обега́л толпу тварей, которая теперь легко могла заполнить футбольное поле, напала одна из самок. Она издавала невероятно громкие и резкие горловые звуки, и Брайан решил, что это и есть их язык. Самка схватила наемника, ткнула головой в свою розовую, мясистую вагину и стала тереться промежностью о его лицо, сопровождая все это громкими бешеными криками. Кристиан размахивал руками, но выстрелить не мог. Остальные тоже не решались стрелять, боясь случайно задеть его.

Взрыв, потрясший деревню, сопровождался яркой, как солнце, вспышкой. Одна из хижин разлетелась на мелкие кусочки – обломки костей и высохшая грязь разлетелись на такое расстояние, что некоторые из них попали в толпу монстров.

С ужасным криком, почти таким же громким, как и взрыв, самка отшвырнула Кристиана и стала бегать кругами, как робот, у которого произошло короткое замыкание. Десятки других тварей делали то же самое, а те, что стояли радом с Брайаном и его людьми, стали расходиться в стороны, спотыкаясь, как пьяные. Один за другим раздались еще два взрыва, а потом четвертый и пятый. Наемники схватили фонари и замерли с оружием наготове.

Но винтовки были уже не нужны.

Взрывы продолжались и в ямах, и в хижинах; земля дрожала, в темноте мигали фосфоресцирующие огни, в воздухе летали и падали куски грязи, камни, ошметки растительности и осколки костей, – а монстры просто исчезали. По-видимому, у них была какая-то физическая связь с этим местом, и самое их существование было неразрывно с ним связано, так что разрушение деревни привело к их самоуничтожению.

Это было ужасно. Некоторые из них падали на землю и бились о нее, пока не испускали последний вздох. Другие метались как сумасшедшие, врезаясь в деревья и сталкиваясь друг с другом, покуда не падали замертво в отблесках новых взрывов. А некоторые просто разлагались у них на глазах и медленно стекали на землю…

следуйте по дороге, вымощенной желтым кирпичом

…как будто были сделаны из воска.

Но не это было самым главным результатом подрыва деревни, хотя и этого было достаточно, и результат значительно превзошел все самые смелые надежды Брайана и остальных.

Исчезла Черная гора.

Когда в одной из ям раздался последний взрыв, гора с грохотом, который, казалось, потряс весь мир, просто сложилась. В воздухе повисла невыносимая вонь гниения и разложения. В лунном свете Брайан увидел, как падает вершина, и когда из горы как бы выпустили воздух и она вся осела, он почувствовал, что земля под ногами заходила ходуном. Хоуэлс крепко обхватил себя руками, ожидая, как казалось, неминуемого конца – он уже видел, как его поглощает цунами из камней и грязи или из чего там еще была сделана эта гора.

Но этого не случилось.

Она просто осела, издала последний тяжкий всхлип и исчезла, а им открылась часть неба, которую загораживал горный массив. Через несколько мгновений все ямы, даже те, которые пострадали от взрывов, наполнились чем-то темным, поднявшимся из недр по внутренним пустотам и трещинам. Все отверстия на поверхности исчезли, и на их месте остались только темные пятна.

Вокруг воняло нечистотами.

Может быть, гора действительно была громадной компостной кучей, подумал Брайан.

Он, Кэрри, наемники и Эндрю стояли на том же месте, что и раньше. Все они были слишком потрясены, чтобы куда-то двинуться, слишком захвачены масштабами произошедшего, чтобы это комментировать, и их сознание отказывалось принять только что полученную информацию.

– Все кончилось? – первой заговорила Кэрри.

Ей никто не ответил.

– Мне кажется – да, – продолжила она через несколько мгновений.

Брайан перевел взгляд с девушки на Тодда и увидел, как на лице ошеломленного наемника медленно появляется улыбка.

– Мы сделали это, – произнес Тодд, еще не веря самому себе. – Мы сделали это, – повторил он уже громче и увереннее. – Мы сделали это!

– Не знаю, что ты имеешь в виду, – подал голос Рауль, – но ты, черт тебя побери, абсолютно прав. Мы, будь я проклят, сделали это.

И тут все радостно закричали, как будто преодолели какое-то заклятье. Они смеялись, кричали и обнимали друг друга. Но сам Брайан, Кэрри и бедняга Эндрю все еще не могли прийти в себя после того, что произошло за последние двадцать минут, – им требовалось на это гораздо больше времени.

С исчезновением горы ночь стала светлее, от луны и звезд небо стало таким же светлым, как в городе, и Брайан медленно осматривал открывшееся пространство с сильно поврежденной поверхностью. Горизонт отодвинулся на многие мили к полоске, которая отсюда казалась опушкой далекого леса, но его внимание привлекло движение, происходившее гораздо ближе к ним.

Потому что по еще дымящейся земле, спотыкаясь об остатки поверженных монстров и растений, шли мужчины.

И одним из них был его отец.

Брайан бросился вперед мимо лежавшего обезьяноподобного монстра с копытами и очень маленькой головой, обегая заполненные чем-то ямы, от которых исходила такая вонь, что он чуть не задохнулся, туда, где стоял отец, тупо глядя на звезды. Он схватил его за плечо и удивился тому, насколько оно оказалось худым, а потом обнял старика и прижал к себе, не обращая внимания на вонь, которая исходила от жестких и растрепанных волос отца.

– Папа, – произнес он сквозь слезы. – Папа…

Робкая рука добралась до его спины и похлопала по ней.

– Брайан, – услышал он низкий, глуховатый голос.

Наемники собрали всех мужчин, которым удалось выжить – их было шестеро, – и подвели их к чудом уцелевшему строению, которое, по-видимому, было для них домом.

Эндрю по третьему разу рассказывал Кэрри, как они с семьей проводили каникулы в Оук-Дро, и расцветал прямо на глазах, но эти шестеро, включая и отца Брайана, покорно и безразлично стояли там, куда их привели.

– И что с ними делать? – спросил Брайан у Тодда. – Заберем с собой? Я не уверен, что они в состоянии…

– Позвоните, – Тодд протянул Брайану мобильный телефон. – Официальные лица обнаружат вас по радиосигналу.

– А мы вообще-то находимся в… реальном времени? – спросил журналист, вспомнив, что произошло с ними в хижине на гребне горы.

– Вот и узнаете, – ответил ему Тодд.

Брайан набрал «911», услышал ответ, но тут сигнал пропал. Он отошел подальше и попробовал еще раз. Получилось. Он соединился с офисом шерифа округа Калаверас, и когда диспетчер спросил, в чем, собственно, срочность, Брайан заколебался. Он не знал, с чего начать, и если б он честно рассказал, что тут произошло, диспетчер вполне мог решить, что звонят какие-то придурки, и разъединиться. Поэтому Брайан сказал, что он – один из четырнадцати человек, которые затерялись в лесу где-то к западу или северо-западу от Оук-Дро. Он не имеет понятия о точном месте нахождения, поэтому администрации придется разыскать их по радиосигналу и выслать спасателей.

– Есть раненые, – сообщил он. – Всего шесть человек.

– Четырнадцать туристов? – с недоверием переспросил диспетчер. – И шесть раненых?

– Именно так.

Брайан не отключался несколько минут, и в офисе шерифа смогли запеленговать их сигнал.

– Оставайтесь на линии, – попросил его диспетчер.

– Не могу, – ответил Брайан. – У нас батарейка садится. Но я не буду отключать телефон, так что позвоните нам, когда будете близко.

На самом деле журналист не хотел, чтобы в офисе шерифа услышали их разговоры и решили, что он их разыгрывает, поэтому он разъединился.

– Я хочу добраться до этого золота, – говорил в это время Рауль. – Я не собираюсь копаться в этих вонючих ямах, но у нас есть километры дороги, вымощенной желтым кирпичом, и мы вполне можем выковырять из нее несколько кусочков.

– Не делайте этого, – сказал Эндрю, решительно глядя на Рауля. – Это золото… оно проклято.

Брайан ждал, что хотя бы парочка наемников рассмеется, но все они молчали.

– Я тоже верю в это, – негромко сказала Кэрри, – и Брайан…

Хоуэлс кивнул в знак согласия.

– Отлично, – просто сказал Тодд. – Уговорили.

– Ты хочешь отказаться от этих денег? – заморгал Рауль. – От этих гребаных миллионов?

– А ты хочешь рискнуть? – Тодд кивнул в сторону отца Брайана и других мужчин.

Рауль какое-то время молчал, а потом покачал головой.

– Вот и я тоже.

Брайан и Кэрри отошли чуть в сторону осмотреть местность. Журналист положил телефон в карман и взял фонарь.

– И все-таки мы сделали это, – сказал он.

– Но это еще не конец, – заметила Кэрри. – Как быть с другими людьми вроде Лью, о которых нам ничего не известно и которые сейчас бродят на свободе и могут свихнуться в любую минуту?

– Что ж, полиции придется заниматься такими преступлениями по мере их появления. Может быть, на этот раз они будут готовы и поймут, что надо отслеживать.

– Может быть, – произнесла девушка тоном, который подразумевал прямо противоположное.

Брайан нахмурился.

Кэрри кивнула в сторону наемников, которые смеялись и курили. Пережитые ужасы уже превращались в легенды.

– Вы посмотрите, что они сделали. Они стерли с лица земли все и всех. Это была их цель. Ваш приятель Кирк Стюарт нанял их специально для этого.

Брайан стал прозревать.

– А кто может поручиться, что он не нанял их и для того, чтобы выследить друзей и деловых партнеров своего отца, которых он подозревает в продажности? Или других богачей? Он ведь мог нанять и другие «команды». У меня из головы не идут кадры из «Крестного отца» [125], когда Майкл присутствует на крещении своего сына, а в это время киллеры выполняют его приказ и уничтожают его врагов.

Брайан вспомнил стальные нотки в голосе Кирка и подумал, что ее сравнение не лишено смысла.

И как ему такой расклад?

Этого он не знал, но хорошо понимал, что его роль во всей этой истории закончена. Он не собирается продолжать изыскания до конца жизни. Отец найден, и ему этого вполне достаточно.

– Ну что же, ребята, нам пора, – помахал им рукой Тодд. – Можете оставить себе фонарь.

– Что? – спросил Брайан и тут заметил, что остальные члены команды уже пакуют рюкзаки и зачехляют оружие. – Эй, послушайте! – крикнул он, подбегая к ним. – Что это вам пришло в голову? Скоро прилетит вертолет.

– А нам не нужен вертолет, – просто ответил Тодд. – Нас не существует в природе. – Он поднял палец. – И вы нас никогда не видели. И вы тоже, – обратился он к Кэрри.

Брайан и Кэрри медленно кивнули в знак согласия.

Наемники собрали свое имущество и приготовились выступить.

– Пока, – улыбнулся Тодд, и остальные тоже попрощались с ними.

– Спасибо… – начал было Брайан.

– Вперед! – скомандовал Тодд. И они исчезли, растворившись среди деревьев, как будто их никогда и не было.

– Что будем делать? – испуганно поинтересовался Эндрю.

– Ждать, – ответил Брайан и оглянулся, чтобы убедиться, что отец никуда не делся.

Позже появились вертолеты, которые сообщили о своем прибытии за тридцать, пятнадцать и пять минут до приземления. За ними прилетели не только сотрудники офиса шерифа, но и агенты полиции штата и ФБР – это заставило Брайана задуматься, не понял ли кто-то, что произошло на самом деле.

Следующие несколько часов прошли как в тумане. На вертолетах их доставили в Сакраменто, где допросили и по одному, и парами. Эндрю постоянно требовал, чтобы его вернули к семье, а когда Брайан спросил о судьбе своей арендованной машины, ему ответили, что всё под контролем и ему не стоит беспокоиться. Они поговорили с полицией и федеральными агентами, и даже с женщиной, которая сильно походила на психиатра.

– Только не говорите с журналистами, – в какой-то момент сказал Брайан Кэрри.

– У меня эксклюзивная история для «Лос-Анджелес таймс», – ответила девушка, улыбнувшись.

Отца Брайана арестовали по обвинению в убийстве пастора Чарльза. Хоуэлс подумал, что другие тоже не избежали заключения, но не стал углубляться в эти мысли – у него не было никакого желания заниматься этим сейчас. По телефону он сообщил Джиллиан упрощенную версию произошедшего, попросил найти адвоката и взять все под свой контроль, пока он не вернется в Лос-Анджелес и не разберется со всем этим.

Стоял ранний вечер, когда их наконец выпустили. Эндрю исчез где-то в процессе дознания, и они с Кэрри остались вдвоем. Им вручили авиабилеты и подбросили в аэропорт. Они были настолько грязны, в настолько измятой и испачканной одежде, что ничем не отличались от бомжей, и в терминале аэропорта многие старались держаться от них подальше и обходили. Они с Кэрри весело шутили по этому поводу, хотя позже девушка вполне серьезно сказала, что теперь знает, что чувствуют некоторые из ее подопечных, когда оказываются на публике.

У них не было багажа, за исключением рюкзаков с бутилированной водой, и они, устроившись у окна, любовались ночным пейзажем в ожидании приглашения на рейс.

– А мы правильно поступили? – задала вопрос Кэрри. Она пристально посмотрела на Брайана, и на ее лице было написано беспокойство и озабоченность. За последние несколько дней в ее глазах поселилось загнанное выражение, и Хоуэлс задал себе вопрос, неужели он выглядит так же.

– Не знаю, – признался журналист.

– Я все думаю о лесе. О том, что вырос за одну ночь. Вам не кажется, что такие способности можно было бы использовать в мирных целях? Я имею в виду исчезновение лесов, глобальное потепление и все эти экологические проблемы, с которыми мы сейчас сталкиваемся. Создается впечатление, что у нас в руках был ключ к решению всех этих проблем. А мы взяли и влегкую от него отказались. Ба-бах – и все! Несколько взрывов, и исчезает целый вид живых существ.

Брайан подумал об этих живых существах с озлобленным выражением на кошмарных мордах, о кучах костей и разлагающихся человеческих трупах. Вспомнил и перевод одного из писем отца, который сделала Лиза Ламаньон.

Все проходит. И это тоже пройдет.

– Однажды вы сказали, что мы в состоянии войны, – напомнил он Кэрри. – Возможно, вы были правы. И сделали мы то, что должны были в данной ситуации. Что сказал Филип Эммонс, когда говорил об этих существах? Что они защищались, оборонялись. Думаю, что мы тоже защищались.

– Но наверняка мы этого так и не узнаем.

– Не мы должны были отыскать их, – признал Брайан. – И уж конечно, не с помощью «армии» Кирка Стюарта. Это должно было сделать правительство, или ученые, или… кто-то еще.

Какое-то время они сидели молча.

– Так что насчет вашего отца? – спросила наконец Кэрри.

Брайан устало вздохнул и вдруг понял, что не спит вот уже больше сорока часов.

– Пока я все передоверил сестре, а сам поступлю как Скарлетт О’Хара. Подумаю об этом завтра [126].

– Мужчина, который цитирует «Унесенных ветром»? Я поражена, – улыбнулась Кэрри.

– Если узнать меня поближе, то во мне можно найти массу положительных черт.

У них были разные рейсы, и летели они в разных направлениях, и когда первым объявили рейс Кэрри, они посмотрели друг на друга, как любовники, которые не хотят расставаться. Но они не были любовниками, между ними даже искра не проскочила, – хотя то, что им пришлось пережить, сблизило их гораздо больше, чем многие пары, которые вместе несравнимо дольше, так что Брайан подумал, что при других обстоятельствах у них был бы неплохой шанс завести роман.

– Позвоните, если будете в Сан-Франциско, – предложила Кэрри.

– И вы, если доберетесь до Лос-Анджелеса.

Они неловко обнялись, и Брайан провожал ее взглядом, пока она шла по длинному коридору на посадку. Через десять минут его тоже пригласили в самолет, и он предъявил свой билет женщине в идеально выглаженной форме, получил посадочный талон и устало пошел по коридору. В самолете стюардесса помогла ему найти его место, ничего не сказав о грязной одежде и неприятном запахе. Она обращалась с Брайаном как с обычным пассажиром, и за это он был ей благодарен.

Глядя в иллюминатор на здание терминала, Хоуэлс вдруг сообразил, что его записи и материалы так и остались в гостинице в Сан-Франциско. Так же как и одежда. А может, этим займутся правоохранительные органы?

Брайан прикрыл глаза. И об этом он подумает позже. Если надо будет, позвонит Кэрри и попросит ее прислать все его вещи. А сейчас он слишком устал.

Мысль о собственных вещах навела его на мысль о том, какой должна быть его статья, насколько он может довериться Джимми и следует ли опираться в ней на личные мотивы, использовать собственный опыт, или же она должна быть строго нейтральной.

Он еще какое-то время думал о статье и незаметно для себя уснул.

Пожалуйста, пристегните ремни. Наш самолет скоро совершит посадку.

Это объявление разбудило Брайана.

Через пять минут наш самолет совершит посадку в международном аэропорту города Лос-Анджелес. Просьба не оставлять в салоне свои вещи.

Брайан улыбнулся и впервые за долгое время почувствовал себя расслабленным и спокойным. Северная Калифорния прекрасна сама по себе, а Сан-Франциско – очень красивый город. Но его дом был здесь, в Южной Калифорнии.

Брайан наблюдал, как самолет пробивает облака, и в награду увидел под собой панораму сверкающего огнями Лос-Анджелеса. Огни напоминали драгоценные камни на черном бархатном поясе, который протянулся на запад через завоеванные земли и дальше, в бескрайнюю темноту Тихого океана.

## Эпилог

Декстер и Пэм напрасно прождали других у качелей. Тони и ребята не появились, и когда полная луна взошла достаточно высоко и на песок упали длинные тени, стало ясно, что им не хватило смелости.

Но это было не важно. Им не нужна была компания.

Старая «точка» не работала, но Декстер разыскал новое место. Вдвоем они пробрались через стоянку трейлеров, прошли мимо старого здания, которое превратили в «Салон красоты тетушки Эдны», а потом дошли до конца улицы, где два незаконченных роскошных дома стояли по обе стороны тупика.

Люди уже стали использовать пространство между недостроенными домами как импровизированную свалку, куда выбрасывали неиспользованный бетон, дворовый мусор, банки и бутылки; здесь валялась даже рама от старого мотоцикла. Декстер обошел кучу мусора и остановился.

– Здесь, – сказал он сестре.

Они отыскали среди срезанных веток место, где можно было спрятаться.

И стали ждать.

Женщина пришла одна. Она сбросила туфли, сняла брюки, затем топ и бюстгальтер, после чего спустила трусики и помочилась. На земле образовалась лужица жидкой грязи, и женщина размазала ее по лицу. Потом она встала на четвереньки и стала повторять:

– Мой моторчик, мой движок, сзади заходи, дружок…

На этот раз монстр появился из дренажной трубы, как бы отлипнув от темноты, – он был покрыт шерстью и змеиной кожей, глаза его сидели так глубоко, что их не было видно, а вот мелкие острые зубы, наоборот, торчали во все стороны.

Декстер и Пэм, затаив дыхание, наблюдали, как он взял женщину сзади, грубо и жестоко, и она закричала.

А вокруг распускались цветы.

# Примечания

1

Бульвар Сансет – одна из главных улиц Лос-Анджелеса.

2

Улица протяженностью две мили в Беверли-Хиллз, Калифорния, пересекается с бульваром Сансет.

3

Бульвар Уилшир – одна из главных улиц Лос-Анджелеса. Здесь расположены знаменитые небоскребы, построенные после 1956 г.

4

Ранчо Ла Бреа – район битумных озер на территории Лос-Анджелеса.

5

Технология, позволяющая просматривать изображение по мере поступления данных прямо из сети без предварительной загрузки.

6

Рынок на углу Третьей улицы и Фэйрфакс-авеню является старейшим и самым популярным в Лос-Анджелесе. Открыт в 1934 г.

7

«Амоэба мьзик» – крупный и очень известный музыкальный магазин в Лос-Анджелесе.

8

Театр в Лос-Анджелесе, открыт в 1931 г.

9

Английский (Джексон) и американский (Рандгрен) рокмузыканты.

10

Модный бар на бульваре Сансет в Лос-Анджелесе.

11

Британская рок-группа, исполнявшая прогрессив-рок. Считается одной из первых «супергрупп».

12

Британская прогрессив-рок-группа. Своеобразный и узнаваемый стиль этой группы не позволяет однозначно заключить ее в узкие жанровые рамки.

13

Известное заведение, открытое на бульваре Сансет в 1950 г. и пользующееся большой популярностью среди богемы Лос-Анджелеса.

14

Другое название – Калифорнийская долина.

15

Третий по численности населения округ в Калифорнии после округов Лос-Анджелес и Сан-Диего.

16

Известные американские исполнители в стиле кантри.

17

Сеть ресторанов со шведским столом.

18

Теологическая и мировоззренческая концепция, согласно которой все сущее рассматривается как непосредственно созданное Творцом, или Богом.

19

Одно из направлений креационизма, в рамках которого утверждается, что Вселенная и жизнь были созданы неким «разумным творцом», при этом имя Бога не упоминается.

20

Американская эпическая драма, экранизация романа Э. Фербер.

21

Круглосуточный новостной телеканал.

22

Роскошный ресторан японской кухни в Нью-Йорке, родоначальник международной сети одноименных ресторанов. Назван в честь японского шеф-повара Нобу Мацушиса.

23

Американский теле- и радиоведущий, юморист, писатель.

24

Шутка, основанная на игре слов. В английском языке слово balls может значить и смелость, и название мужских яичек.

25

Американский хара́ктерный актер.

26

Научно-фантастический сериал 1966–1967 гг. о путешествиях во времени.

27

Малобюджетная коммерческая категория фильмов без высоких художественных достоинств.

28

Певец и актер, прославившийся своей ролью в сериале «Герои Хогана».

29

Американская актриса и певица, обладательница премий «Оскар», «Золотой глобус» и «Эмми».

30

Американский певец, композитор и поэт-песенник.

31

Английский писатель, который в своих книгах часто затрагивает тему современной поп-культуры.

32

Одна из крупнейших в мире сетей розничной торговли, представлена в 18 странах мира.

33

«Большой глоток» (англ. «Big gulp»). Любой напиток в этой сети продается в стакане объемом 1 литр.

34

Свободный работник, частный специалист, который работает удаленно, иногда сразу в нескольких местах.

35

Герой серии комиксов под общим названием «Горошинки». Впервые появился на страницах газеты в 1950 г.

36

Город в округе Ориндж, штат Калифорния.

37

Район в Лос-Анджелесе, построенный на бывшей территории киностудии «Двадцатый век Фокс».

38

Полосы, по которым в час пик могут передвигаться только машины с не менее чем двумя пассажирами. Используются для уменьшения количества транспорта на дорогах, снижения загрязнения воздуха и т. д.

39

Популярная жидкость для полоскания зубов.

40

Реальное историческое лицо, первооткрыватель золота в Калифорнии в конце 1840-х гг. XIX в.

41

Одна из самых престижных премий США в области журналистики, литературы, музыки и театра.

42

Автор использует игру слов – «сорвать куш» (по-английски – make a killing) звучит и пишется точно так же, как «совершить убийство».

43

Список 500 самых крупных компаний в мире. Впервые опубликован журналом «Форчун» в 1955 г.

44

Форма гомогамии, скрещивание близкородственных форм в пределах одной популяции организмов. В отношении человека имеются в виду половые связи между ближайшими родственниками.

45

Американская кабельная и спутниковая телевизионная сеть.

46

В США – осваиваемая территория Дикого Запада, которая постепенно расширялась и уходила на запад вплоть до Тихоокеанского побережья.

47

Бульвар Гири – крупнейшая улица в Сан-Франциско, которая тянется с востока на запад на 11 км (7 миль). Названа так в честь первого мэра Сан-Франциско.

48

Монета достоинством в двадцать пять центов.

49

Монета достоинством в десять центов.

50

Монета достоинством в пять центов.

51

Фильм, снятый по одноименной книге этноботаника Уэйда Дэвиса о превращении людей в зомби с использованием обрядов вуду. Билл Пуллман – исполнитель главной роли.

52

Автор перечисляет фамилии американских деятелей культуры (актеров, музыкантов и т. д.), пик творческой активности которых приходился на 70–80-е гг. ХХ в.

53

Быт. 6:4.

54

Коренные жители Америки, индейская народность, проживающая на юго-востоке и юге США.

55

Британская и американская единица измерения расстояния, равная 3 милям, или 4828 м.

56

Маршрут, по которому из современного Иллинойса в Юту двигались переселенцы из церкви Святых последних дней (мормоны).

57

Дейв Элвин (р. 1955) – американский поэт и певец в стиле рутс-рок.

58

В данном случае автор имеет в виду горы в Калифорнии.

59

Река в Калифорнии, приток Сакраменто. На берегу этой реки у лесопилки Саттера в 1848 г. было найдено золото, что положило начало золотой лихорадке в Калифорнии.

60

Празднуется в первый понедельник сентября.

61

Небольшой городок в Калифорнии, где в 1848 г. Джеймс Маршалл впервые нашел золото недалеко от лесопилки Саттера.

62

Город в Калифорнии, известный тем, что там высадились первые русские переселенцы (Форт-Росс).

63

Имеется в виду, что у Питера Пэна были густые и подвижные брови.

64

Эмпат – человек с развитой способностью сопереживать эмоциональному состоянию другого человека.

65

В данном случае – склонность к подозрительности.

66

Один из главных героев научно-фантастической медиафраншизы «Звездный путь».

67

Вещества, стимулирующие или усиливающие половое влечение или половую активность.

68

Город в округе Эльдорадо в Калифорнии. Во времена золотой лихорадки его называли городом висельников, так как здесь совершалось много казней через повешение.

69

Мексиканское блюдо, состоящее из мягкой пшеничной лепешки, в которую завернута начинка.

70

Имеются в виду события 11.09.2001 г., когда были разрушены башни-близнецы Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

71

Речь идет о написании этих слов на английском языке.

72

Так в Сан-Франциско называют федеральное шоссе № 5, которое идет от границы с Мексикой и до штата Орегон.

73

Иначе Кремниевая долина – юго-западная часть агломерации Сам-Франциско, отличающаяся большой плотностью высокотехнологичных компаний, связанных с разработкой и производством компьютеров и их составляющих.

74

Один из главных героев романа Б. Стокера «Дракула».

75

Одна из самых известных компаний по продаже женского белья.

76

Фредди Фендер (1937–2006, наст.: Балдемар Гарца Уэрта) – испаноговорящий певец и поэт-песенник в жанре кантри; одна из его наиболее известных песен – «Пустые дни, одинокие ночи».

77

Знаменитый висячий мост через пролив Золотые ворота. Соединяет город Сан-Франциско с южной частью округа Марин.

78

Устойчивое, или экологически чистое, земледелие – интегрированная система производства продуктов растительного и животного происхождения.

79

Суйсеки – «камни для созерцания» – камни, которым вода в естественных условиях придала причудливую форму. Искусство суйсеки возникло в Китае более тысячи лет назад, откуда распространилось в Японию и Корею и обрело там свои особенности.

80

Энн-Маргарет Ульссон – американская актриса, певица и танцовщица шведского происхождения, неоднократный лауреат премий «Эмми» и «Золотой глобус»; сыграла одну из главных ролей в фильме «Томми» (реж К. Расселл, 1975), экранизации культовой рок-оперы группы «Ху» (1969).

81

Да (исп.).

82

Согласно Библии, Моисей сорок лет водил племя Израилево по пустыне и умер накануне вступления в Землю обетованную.

83

Название города может быть переведено на русский как «Адский городок».

84

Женщины индейского происхождения.

85

Вудсток – городок в штате Нью-Йорк, где на одной из ферм с 15 по 18 августа 1969 г. прошел знаменитый рок-фестиваль, во время которого зрителями было употреблено невероятное количество спиртного и наркотиков.

86

Спуск по горным рекам на надувных лодках или плотах.

87

Летающий пластиковый диск, который играющие бросают друг другу.

88

Йосемитский национальный парк в Калифорнии.

89

Или Гранд-Каньон. Один из глубочайших каньонов в мире.

90

Паровой орган, в котором используются локомотивные или пароходные свистки.

91

Сеть ресторанов быстрого питания.

92

Американский журналист, который 24 года вел вечерние эфиры телекомпании Си-би-эс. В 2006 г. ему пришлось уйти из телекомпании, после того как он оказался втянут в спор о репортаже про Вьетнам и президента Буша.

93

Американский журналист, сотрудник газеты «Вашингтон пост», известный тем, что в 1972 г. начал расследование череды событий, позже известных как Уотергейтский скандал, который привел к отставке президента Никсона.

94

Названия известных голливудских фильмов, посвященных жизни и работе журналиста.

95

Имеется в виду первая поправка к Конституции США, которая гарантирует, что конгресс США не будет посягать на свободу слова и на свободу прессы.

96

Более 2,5 метра.

97

Имеется в виду новогодний фильм-сказка «Рудольф – красноносый олененок».

98

Правильное имя героя вышеназванной сказки.

99

Американская журналистка телесети Эй-би-си, ведущая программы «Доброе утро, Америка».

100

Район компактного проживания китайцев, который имеется практически во всех крупных городах США.

101

Переоборудованная под жилье верхняя часть здания промышленного назначения.

102

Кантонский диалект сложился на юге Китая в Кантоне (Гуанчжоу). В настоящее время является языком делового общения, средств массовой информации и государственных учреждений в Гонконге и Макао.

103

«Югио!» (Yu-Gi-Oh!) – японская приключенческая манга К. Такахаси и одноименные аниме-экранизации.

104

Независимый американский кинорежиссер, сценарист, актер и писатель.

105

Фраза из сериала «Секретные материалы», посвященного сверхъестественным явлениям. Ее неоднократно произносит агент Малдер, который считал себя непререкаемым авторитетом в этой области.

106

Иллюстрированная энциклопедия сверхъестественного.

107

Некоторые историки в США, принадлежащие к течению так называемой альтернативной истории, считают, что Дж. Вашингтон был каннибалом.

108

Мэриуэзер Льюис и Уильям Кларк – руководители первой сухопутной экспедиции с востока США до Тихоокеанского побережья (1804–1806).

109

Научно-исследовательский и образовательный институт в США и относящийся к нему комплекс музеев.

110

Экзорцизм – процедура изгнания бесов или других сверхъестественных существ из одержимого с помощью молитв и обрядов.

111

Искусство выращивания точной копии настоящего дерева в миниатюре.

112

Около 2,75 метра.

113

Пекари – разновидность дикой свиньи.

114

В данном случае имеется в виду Англия.

115

Имеются в виду неисследованные территории Калифорнии и т. д.

116

Тако – национальная мексиканская еда – кукурузная лепешка с разными наполнителями.

117

Тяжелое прогрессирующее наследственное заболевание головного мозга, приводящее к слабоумию.

118

Культовый американский телесериал, действие которого происходит в вымышленном провинциальном городке Твин Пикс.

119

Возраст этих деревьев может достигать трех тысяч лет и более.

120

Настольная игра, целью которой является найти «королевский леденец».

121

Около 2,7 метра.

122

Детская книга, написанная в 1961 г. классиком американской детской литературы П. Истманом (1909–1986). В русском переводе вышла под названием «Вперед, вперед!».

123

Американская комедия ужасов (1960), в которой гигантский цветок питается человеческой плотью. На русском языке был распространен перевод названия как «Маленький магазинчик ужасов».

124

Имеется в виду битва при Литтл-Бигхорн (1876), в которой Седьмой кавалерийский полк, включая батальон Кастера, потерпел тяжелое поражение от объединенных сил индейцев.

125

Эпическая гангстерская драма режиссера Ф. Ф. Копполы, снятая по одноименному роману М. Пьюзо.

126

Имеются в виду слова главной героини романа М. Митчелл «Унесенные ветром» Скарлетт О’Хара: «Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра».