# Ничего неизменного

Наталья Игнатова

Прибывший в Лос-Анджелес на свою выставку художник-вампир из Нидерландов похищает группу подростков, среди которых оказывается дочь главы калифорнийских охотников на вампиров. Во избежание серьезного конфликта с охотниками, который может привести к войне на уничтожение, детективное агентство «Турецкая крепость» берется найти девочку и уничтожить похитившего ее вампира.

Тем временем на Тарвуде демоница-полукровка Шиаюн ищет способ добраться до центра острова, где хранится сердце демона, дающее острову возможность существовать.


(В оформлении обложки использован рисунок Catizza).

## Глава 1

> Я стреляю — и нет справедливости
> Справедливее пули моей.

> Михаил Светлов

Семеро. Со штурмовыми винтовками. В бронекомплектах. В касках с забралами. На касках и под стволами винтовок мощные фонари. На груди и на спине — изображения креста. От вида этих крестов даже Хасану стало бы не по себе, если б спать не хотелось так сильно.

Один остался в машине. Один — на крыльце. Пятеро сноровисто взломали дверь. Проскользнули в дом, озираясь по сторонам. Внимательные. Собранные. Настороженные.

— Серьезные ребята, — шепнул Заноза, улыбаясь от уха до уха.

Вот кто спать совсем не хотел. Следил за изображением в ноутбуке, предвкушающее мурлыкал на своем британском английском что-то про «трэш, кровь и фраги», и изредка бросал веселый взгляд на Хасана. Глаза его были густо подведены черным.

Засранец!

Один из семерых — священник. В боевых группах венаторов[1] всегда есть капеллан. По виду его не отличить — он вооружен так же как остальные, и стрелять будет так же как остальные. Заноза венаторов еще и за это не любит. За то, что священники у них не считают убийство грехом. Или не считают убийством уничтожение вампиров и духов.

Капеллан может быть верующим, а может только считать себя верующим, и в первом случае его молитва поможет остальным обнаружить затаившихся наверху вампиров, а во втором — не поможет ничем и никому.

В этот дом, на охоту за молодым — и дурканутым — вампиром по-настоящему верующего не отправили бы, но всегда есть вероятность, что что-нибудь пойдет не так.

Надо ждать. Пятеро живых — добыча легкая. Со всеми их крестами, со всем их оружием и молитвами, им все равно не выстоять в бою. Но они могут успеть выстрелить. А выстрелы спугнут тех, кто остался снаружи. Поэтому надо ждать. Пусть капеллан молится. Даже если Аллах покажет ему, что вампиры на втором этаже, а не в подвале, все впятером венаторы сюда не вломятся. Места не хватит. А если Аллах останется глух к молитве İmansız[2], то они быстро осмотрят первый этаж, оставят еще двоих в холле у лестницы и отправятся в подвал. В явно жилой подвал явно нежилого дома.

Там ловушка и захлопнется.

Заноза пренебрежительно фыркнул, когда один из пятерых склонил голову, пока остальные все так же внимательно озирались по сторонам. Значит, несмотря на свою чувствительность к молитвам и священным символам, он ничего не ощутил.

Негодный священник. Негодная боевая группа. Стоило ради них создавать себе столько неудобств?

До чего же спать хочется! Люди хотя бы зевают, чтоб проснуться, а вампирам что делать?

Двое в холле. Трое заглянули в гостиную. Убедились, что слой пыли в ней копился годами, и годами же оставался нетронутым. Так же быстро и небрежно осмотрели кухню. И даже ванной комнате первого этажа уделили столь мало внимания, что Заноза разочаровано лязгнул зубами.

— Ну, как так? Они будто не знают, что мы спим в ванных!

— Мы спим в спальнях, — проворчал Хасан. — В нормальных, чистых, удобных спальнях. Без окон. На нормальных, чистых, удобных постелях. Под охраной Слуг.

— Нормальных, чистых, удобных Слуг, — подтвердил Заноза с готовностью.

Получил подзатыльник, просиял улыбкой и ткнул пальцем в экран ноутбука.

Трое венаторов открыли дверь в подвал и спускались туда по одному, осторожно ступая по узкой лестнице.

Заноза надел черные очки — ему луч фонарика по глазам все равно, что чесночная вытяжка прямо в нос. Зато в темноте видит. Хотя, в городе-то куда удобнее было бы наоборот, видеть на свету и слепнуть в темноте.

Раннее утро. Все вампиры в это время спят, все охотники на вампиров об этом знают. Семеро венаторов должны были приехать на рассвете, когда в мертвый сон сваливался даже неугомонный сумасшедший бритт, но… обстоятельства помешали. Объективные обстоятельства. Машину остановили для проверки документов, долго выясняли подлинность лицензий на оружие, и в результате добраться сюда, на юг, венаторы смогли только когда солнце уже встало.

— Идем, — Хасан первым пошел к лестнице.


Пистолеты с глушителями. Четыре выстрела из четырех стволов — по две пули в голову. Двоих, стоявших внизу — капеллана и бойца — отбросило от лестницы. Толстая дверь, толстый ковер и толстенный слой пыли поглотили шум падения.

Хасан с Занозой уже много лет не договаривались о том, где чья цель. И никогда не было такого, чтоб они стреляли в одного и того же противника, выбирали одну и ту же жертву. Сработались, что ли? Если да, то практически сразу, с первого боя.

Заноза спрыгнул в холл. Хасан прыгать не стал, спустился по лестнице. Теперь уже можно было следить — понатоптано так, что и не разберешь, вампиры тут бегали и убивали охотников, или охотники метались и убивали вампиров. Войти в дом и подняться на второй этаж, не потревожив пыли, вот это была задачка. А сейчас — делай, что хочешь.

Заноза и делал. Двумя взмахами сабли отсек у трупов головы. У дверей подвала бросил саблю в ножны, снова взялся за пистолеты и оглянулся на Хасана.

Тот убедился, что снаружи спокойно — один из живых молча стоял на крыльце, его сердце билось быстро, но ровно. Второй сидел в машине, его Хасан не слышал, но не слышал и рокота двигателя. Никакой тревоги. Никто не вызывает помощь, не пытается сбежать и не собирается врываться в дом. Очень хорошо. Можно идти дальше.

Ритуал обезглавливания венаторов был ему непонятен, но ему большинство ритуалов Занозы было непонятно.

В подвале, в темноте, метались лучи фонариков. Три человеческих силуэта представляли собой прекрасные мишени. И им хватило трех пуль. Каски — дело, конечно, хорошее. Но не панацея.

Заноза, страшно довольный, на пятках съехал по ступенькам. И остановился над трупами, положив руку на рукоять сабли.

— Хм…

— Вот-вот, — буркнул Хасан.

Залить кровью холл в нежилой и грязной части дома — это одно. А пачкать уютный подвал — совсем другое. Здесь прислуги нет, прибираться некому.

— Ну, ладно, — Заноза взлетел вверх по лестнице, пронесся через кухню в холл, на ходу выдернув из шкафа пыльный бурнус. Замотался с головой, пинком распахнул входную дверь. Выстрелил с двух рук и, раньше, чем солнце успело добраться до него сквозь броню плаща, бурнуса, перчаток, плотной джинсы и испачканных кровью ботинок — втащил в дом еще один труп. Второй, с простреленной головой, остался в автомобиле. Добраться до него под палящим солнцем было задачей непосильной. Эту часть работы предстояло сделать Слугам.

— Блэкинг ворчать будет, — Заноза недовольно засопел. — Надо было Арни брать.

Брызги мозгов на крыльце его не смущали. Они бы тут никого не смутили. Такой район… А сюда, к этому дому, еще и не суется никто. Заноза специально для венаторов стер затерянные среди хаоса граффити иероглифы, отпугивающие от его норы и живых, и мертвых. Надо полагать, уже сегодня ночью он их восстановит.

Каллиграф… Его бы таланты да на дело.

— Сходим на выставку? — из-под бурнуса на Хасана выжидательно уставились яркие, синие глаза. — В галерее Конклин через неделю открытие. Художник Август Хольгер, голландец…

— Спать! Домой и спать! Мы — вампиры, не забыл?

— Мы приглашены, — Заноза стянул бурнус, брезгливо переступил ногами по липкому от крови полу.

Да уж кто бы сомневался? Этого чудо-мальчика все время куда-нибудь приглашают. На выставки, на дебюты, на бенефисы, на открытия сезонов, и на закрытия, разумеется, тоже, а еще на юбилеи и благотворительные вечера. Активная общественная жизнь. Не все вампиры прячутся от людей, как от солнца, некоторые без людей вообще не могут.

Но все потом. Все после заката. А сейчас — спать!

Блэкинг загнал фургон в гараж через две минуты после звонка. Хасан забрался в салон, в благословенную темноту, упал на диван и, наконец-то, отключился. От трупов Заноза и сам прекрасно избавится — на минус втором этаже, не предусмотренном никакими архитектурными планами, стояла хорошая печь для крупного мусора.

Эту нору мальчику придется оставить надолго, если только у него нет иероглифов, которые заставят венаторов забыть о ее существовании. Ну, и тем лучше. Дома надо дневать, а не по барсучьим лежкам прятаться.


А начиналось все… Нет, точно не невинно, невинно у Занозы вообще ничего не начинается. Но хотя бы безобидно. Полиция чуть более нервно стала относиться к молодежи, чуть более внимательно присматриваться к большим компаниям, чуть больше появилось поводов забирать в участки тех, кто был или казался буяном. В отношении банд, и черных, и белых, и латиносов, политика тоже стала жестче. И тоже — совсем чуть-чуть. Да, и чуть больше стало пропадать бесхозного вампирского молодняка. Но кто их считает? Бродяги, одиночки и те, кто сбивался в стаи, они никому были не нужны, многим мешали, и чем их становилось меньше, тем всем остальным становилось лучше.

Заноза их считал. Пристраивал к делу, вместо того, чтобы пристрелить или, проявив милосердие — послать подальше. Сколько их, жалких и никчемных, на него работало, точно не знал даже Хасан. Вроде бы, пятнадцать. Но Заноза рассказывал не обо всех, только о самых интересных.

Стая из пятнадцати ни на что не годных вампиров. То ли это христианское воспитание так повернулось в сложно устроенной голове английского мальчика, то ли христианская мораль вступила в реакцию с английской равнодушной жестокостью. Фактом было то, что Заноза знал о проблемах молодняка, знал о том, что их убивают, и о том, что убивать их стали чаще и больше тоже, разумеется, узнал.

Он по этому поводу ничуть не беспокоился. Не из-за того, что ему было наплевать на молодняк так же, как остальным, а из-за того, что Заноза и так ненавидел венаторов уже несколько десятилетий. Ненависть эта была ровной, как пламя над газовой горелкой, и сильнее, чем есть, не стала бы, даже уничтожь венаторы всех вампиров Западного побережья. Или вообще всех вампиров.

Чуть больше, чем венаторов Заноза ненавидел нацистов и нацизм. А чуть меньше — тех вампиров, которые бросали своих най, молодых и необученных. Оставляли на смерть. От голода ли, или от тех же венаторов, или от рук других вампиров, которым молодняк мешал, раздражал, просто подворачивался на пути, когда хотелось похвалиться боевым дайном.

Словом, начиналось все безобидно. Венаторы, выдавая себя за копов и вместе с копами, шерстили молодежь в поисках молодых упырей. Молодые упыри погибали. Время шло. Рано или поздно активность венаторов должна была снизиться, вампирского молодняка стало бы меньше, а родители живых детей обрели бы радость почаще видеть отпрысков дома перед телевизором, а не по ту сторону экрана в криминальных сводках. Но в позапрошлую ночь, в законный выходной, болтаясь на своем аэродроме, в компании таких же юных раздолбаев, Заноза обратил внимание на то, что кто-то обратил внимание на него.

Вот уж событие! Занозе, скорее, стоило бы интересоваться теми, кто его не замечает. Да только кто мог его не заметить? Разве что слепой. И то лишь до момента, пока мелкий засранец не заговорит, и не привлечет к себе внимание голосом. Но вот, поди ж ты, на заполненном людьми и машинами, переоборудованном под гоночный трек аэродроме, мальчик выцепил в толпе новые лица, да еще и почуял, что новички отнеслись к нему не так, как он привык. С неприязнью они к нему отнеслись. А Заноза терпеть этого не может. Считает, что те, кому он ничего плохого не сделал, не должны к нему плохо относиться.

Как он выяснил, что незнакомцы — венаторы, оставалось на его совести. Скорее всего, просто поговорил с ними, зачаровал дайнами, разузнал, что хотел. Подробностей Хасан не знал, Заноза их утаил, чтоб не получить в лоб за глупость и ненужный риск. Решил, что хватит с него и подзатыльника за то, что с аэродрома, уже под утро, он увел венаторов за собой в свою нору на Юге. Заманил. Убедил в том, что это самое что ни на есть настоящее убежище, самого что ни на есть настоящего глупого и юного упыря. В том, что он — самый, что ни на есть настоящий глупый и юный упырь ему и убеждать никого не пришлось. Венаторы без специальных тестов возраст крови определять не умеют, а посмотреть на Занозу без тестов, так упырей моложе и глупее на планете просто нет.

Хасан никого не ненавидел, ни венаторов, ни нацистов, ни вампиров, бросающих своих най, но siktirici[3], которые дают афат семнадцатилетним, он убивал бы. Без ненависти. Исключительно по необходимости. Таких убивать — нужно. Чтоб мальчики, вроде Занозы, могли вырасти и повзрослеть. И сами решали, какое посмертие выбрать.

А с того момента, как Заноза вывел охотников на свое убежище, события начали развиваться стремительно и… утомительно. В доме нужно было устроить засаду. Засаду нужно было устраивать днем. И благо хоть, мальчик точно знал, когда венаторы явятся по его душу, потому что сам сказал им, когда они должны явиться, а то пришлось бы торчать в той норе несколько дней. Да и создать обстоятельства, помешавшие венаторам приехать на рассвете, было бы значительно труднее.

Хасан уже не раз давал себе слово не ввязываться в авантюры Занозы. Кто наскреб неприятности, тот из них и выпутывается — разве это плохое правило? И ведь Заноза выпутался бы. Справился бы сам. Что ему пятеро охотников? Что ему хоть впятеро больше, чем пятеро? Он бы всех их, сколько есть, убил, если б вампиру найти венатора не было труднее, чем венатору вампира. Но всегда события складывались с печальной неизменностью: Заноза просил помочь, Хасан говорил, что не собирается заниматься ерундой, Заноза говорил: «ну, пожалуйста!». И Хасан, бурча: «ненавижу, когда ты так делаешь», брал пистолеты, брал саблю, надевал бронежилет, и ввязывался в драку, из которой запросто можно было не выбраться одним куском.

Не в этот раз, конечно. В этот раз единственная опасность, которая им грозила — это каким-то образом попасть под солнечные лучи. И именно поэтому Хасан твердо решил, что с венаторами связываться не будет. И Занозе не позволит. В ответ на жалобное «ну, пожалуйста», прямо спросил:

— Если я скажу «нет, никакой засады, никаких убийств», ты выкинешь эту дурь из башки?

Заноза так на него взглянул, что без слов стало ясно: он очень хотел бы выкинуть дурь из башки, очень хотел бы послушаться Хасана, и вообще, очень хотел бы быть хорошим. Последнее читалось во взгляде особенно отчетливо. Настолько явно, как будто Заноза уже стал хорошим-хорошим, лучше и пожелать нельзя.

Хасан ему чуть не поверил.

— Не могу, — сказал Заноза грустно. — Это дело принципа.

И в результате они двое, ясным солнечным днем, оказались на втором этаже пустого дома. Убили семерых венаторов. Заставили Блэкинга тащить в дом труп в полной боевой выкладке. А Хасану пришлось просыпаться второй раз, чтобы дойти из машины до спальни в Февральской Луне.

Принципы? Да в гробу он видал такие принципы!

Это Заноза считает, что венаторы — те же нацисты. Убивают вампиров и нечисть только потому, что те — вампиры и нечисть. Так же, как нацисты убивали евреев и славян только потому, что те — евреи и славяне. На все аргументы, мол, вампиры и нечисть убивают людей, Заноза топорщил иголки и заявлял, что люди тоже убивают людей, но их вину принято сначала доказывать, а уж потом выносить приговор. И если на вампиров это правило не распространяется, значит, венаторы убивают их просто потому, что они — такие, какие есть. Точно так же, как, по его мнению, убивали людей нацисты.

Убийство нацистов для него, кстати, тоже дело принципиальное. Он каждый год одиннадцатого ноября приканчивает одного. Следит за группировками, выявляет настоящих, а не формальных идеологов, убивает в День Поминовения и начинает новую слежку, чтоб на будущий год совершить новое жертвоприношение принципам. Бессмысленное занятие. Реальные идеологи, в отличие от формальных, никакие не нацисты. И они не переведутся. А молодежи, увлекающейся нацистскими идеями, становится все больше. И она не переведется тоже.

Хасан понимал Занозу. Отчасти. Тот видел изнанку войны и поверил, что однажды победив фашизм, люди не позволят ему вернуться. А сейчас мир песком сыпался у него сквозь пальцы. Мальчик пытался сделать хоть что-нибудь. Не потому, что рассчитывал на результат, и не потому, что не мог бездействовать, а потому, что в его белобрысой голове царил хаос, и только хаосом объяснялись поступки, которые он называл принципиальными.

Они не были по-настоящему бессмысленны. Но смысл в них был лишь для Занозы. Ни для кого больше.


Когда вечером, после заката, Хасан вышел в северную гостиную, Заноза уже был там. Устроился на диване с ноутбуком, скрестив ноги «по-турецки» — никто из турков, которых знал Хасан, включая его самого, никогда так не сидел — сложившись пополам, упираясь локтями в подушку под ногами, и уткнув подбородок в сцепленные в замок пальцы. Поза, от которой у любого, кто ее видел, живого или мертвого, начинали ныть все кости. А этому ничего. Удобно.

Сидя так, Заноза казался состоящим из сплошных углов. Колени, лопатки, локти, еще какие-то кости. И вихрастая белая башка, в которой непонятно что происходит.

— Привет, — он поднял взгляд, — пойдем на выставку?

Вместо ответа Хасан наклонился и щелкнул его по утыканному серьгами уху.

— Сниму, — пообещал Заноза.

Хасан приподнял бровь.

— Нет, — Заноза уперся, — три оставлю.

Хасан отвернулся.

— Ладно, — донеслось с дивана, — одну. Одну можно?

Одну было можно.

— Что за выставка? Что за голландец?

— О, — в голосе появилась таинственность, — Август Хольгер. Тебе понравится. Он переосмыслил традиции старой голландской школы. Не настолько, чтобы ты счел его слишком современным, но и не настолько, чтобы я считал его слишком очевидным. И я тебе скажу, Хаса-ан, — Заноза заулыбался, — герр Хольгер до переосмысления не просто рисовал в традициях старой голландской школы, он их закладывал.

— Вампир, что ли?

— Ага. Старый. Старые вампиры охрененно рисуют.

— Потому что психи.

Но причины, в этом случае были, конечно, не важны. Какая разница, почему вампир или человек создают что-то, что производит сильное впечатление? Заноза прав, на картины Хольгера стоит взглянуть. А галерея Конклин была местом, где соблюдались традиции, приветствовались хорошие манеры и приличная одежда. На выставлявшихся там художников правила не распространялись, но с художников всегда другой спрос, чем с нормальных.

— Эшиву уже пригласил? — спросил Хасан.

— Еще нет. Собираюсь. А ты пригласишь миссис Виай?

— Одна серьга. Никаких колец. И никакого мейка…

Хасан посмотрел на Занозу повнимательней. Он-то давно привык к ярким, будто белилами нарисованным, бровям и ресницам. А вот Аврора Виай мальчика без раскраски не видела. И, надо признать, что в своем естественном виде он выглядит куда более странно, чем когда накрашен.

Заноза в ответ улыбнулся невинно, но выжидательно.

— Ладно… — Хасан сдался, — сделай там, что-нибудь, чтоб казалось, будто ты таким и родился.

В конце концов, у этого наказания есть в загашниках не только черная краска. Он умеет становиться обычным блондином. И если для этого ему нужно красить ресницы, что ж, это не самое странное из того, что он регулярно над собой проделывает.

## Глава 2

> Как ты думаешь —
> Ранит ли слово больнее
> Чем осиновый кол
> Пополам с серебром?

> Джем

Эшива позвонила сама. В охотничье время, когда элементарная вежливость требовала не беспокоить других мертвяков звонками, а сосредоточиться на собственном ужине. Правда, сегодня они не охотились, обошлись живыми из Стада — утренних приключений хватило, чтоб не искать их еще и вечером — поэтому на звонок Заноза ответил сразу. И Эшива, едва услышав его голос в трубке, тут же взволнованно заговорила:

— У меня тут какой-то мертвый мальчик. Он очень переживает. Но я совсем не могу его понять. Его английский еще хуже, чем у тебя, мне даже кажется, что это вообще не английский. Уилл, по-моему, за ним гнались венаторы. Какие-то четверо придурков на машине. Они упали в каньон и умерли. Точно умерли, я проверила, но я не знаю, венаторы они или нет.

Ну, а кто больше-то? Кто продолжит погоню за парнем, убегающим от автомобиля со скоростью миль тридцать в час, если не быстрее? Понятно, что нельзя списывать со счетов вусмерть обдолбаных утырков, которых в этом тийре столько, что найти кровь без дури — проблема в любое время суток, но Заноза был уверен, что за парнишкой гнались венаторы. Потому что это всегда так. Ты тратишь кучу сил и времени, чтобы найти и убить семерых охотников, а кто-то убивает четверых совершенно случайно. У вселенной нелепые представления о справедливости.

Ладно, хотя бы с трупами проблем не будет. Четверо живых свалились в каньон и разбились насмерть. Ничего необычного. Ничего, что следовало бы скрывать. Эшива умеет обставлять дела так, что не придерешься.

— Я понял, — сказал он. — Парень вменяемый, или как?

— Ну-у, — протянула Эшива, неуверенно, — он уже никуда не бежит, но поскольку я не понимаю, о чем он рассказывает, я не знаю, все ли у него хорошо с головой.

— Эшива… — Заноза сосчитал до трех, — если не ты, то кто?

Вообще-то, он любил делать ей комплименты, и, Аллах свидетель, все они были искренними, от чистого сердца. Но порой Эшива как будто забывала о том, что она — старый и мудрый вампир, и начинала вести себя как блондинка с пляжа.

— И правда, — медом пролилось в трубке, — я и забыла. Ты знаешь, мой сладкий, с головой у него все совсем не так, как у тебя. Не скажу, что лучше, — Заноза как наяву увидел эту улыбку: «мой-господин-всегда-прав-а-я-всегда-могу-плюнуть-ему-в-чай», — просто он не сумасшедший.

— Ок. Тогда постарайся объяснить ему, что надо немного подождать.

— Ты приедешь?

— Да, конечно.

— Вы охотитесь?

— Нет.

— Хасан такой скучный! — кажется, Эшива пренебрежительно скривила губы. — Поохотимся, когда разберемся с мальчиком?

— Да. Обязательно.

— Будет весело. Приезжай, я жду.


На ужины с кем-нибудь из своего Стада Хасан всегда ездил, как на свидания.

— Это же дамы, — объяснил он однажды, еще в Лондоне. — Я не могу щелкать пальцами и приказывать им: «быстро сюда!»

— И это говорит турок? — Заноза пришел в восторг. — Нет, правда! Ты точно турок?

Хасан щелкнул пальцами и приказал:

— Брысь отсюда!

Ну да. Турок. Никаких сомнений. Типично турецкий, тоталитарный, теократический и безапелляционный способ отвечать на неудобные вопросы и разрешать неудобные ситуации. Но отношение к женщинам — европейское, будто пришедшее из романов — Занозу, помнится, восхитило. С тех пор он не раз убедился, что так по-джентльменски Хасан относится отнюдь не к каждой леди, а про женщин, которые под определение «леди» не подпадали, и говорить не приходилось. И все же, все же — на встречи с дамами из Стада Хасан ездил, как на свидания. Потому что, «это же дамы».

Сам Заноза, не будучи турком и будучи до мозга костей джентльменом, не утруждал себя тем, чтобы специально назначать встречи, куда-то ехать, тратить время. Его Стадо, большая часть его Стада, тусовалась в одном и том же месте. Приезжай, смотри, кто тут есть, выбирай и ешь. Отчасти даже напоминает охоту. Только охотиться не нужно — все и так твои.

Эшива не права, Хасан не скучный. Не так уж редко они выходили на охоту — давали повод для очередной волны сплетен — и Занозе не надоедало смотреть на то, как Турок выбирает себе цель, как цель становится добычей. Это всегда была игра, такая, в которую Заноза не научился бы выигрывать, даже если б очень захотел. Для того чтоб так играть, так охотиться, нужно было прожить живым хотя бы до тридцати, как Хасан. Нужно было встретить ту, единственную, женщину, без которой немыслимо жить, покорить ее сердце, любить ее, как возлюбленную, как жену, как мать твоих сыновей. Взрослым нужно было стать.

Заноза и не пытался никогда. Ни повзрослеть, ни охотиться, как Хасан. Но смотреть на его охоту мог до бесконечности.

Сегодня, однако, Хасан ужинал, как джентльмен, и Заноза не мог рассказать ему о звонке Эшивы — последнее дело отвлекать друга во время свидания. Он позвонил Арни, велел передать Турку, что уехал в табор. Арни глумливым голосом пожелал удачи. Как будто встреча с Эшивой могла сложиться неудачно, или как будто у Занозы вообще хоть что-то могло сложиться неудачно.


Любопытство заставляло гнать машину быстрее чем обычно, и в трейлерный поселок, расположившийся в чистом поле, он влетел на десять минут раньше срока, который сам же себе и положил.

Стоящие по кругу фургоны были сцеплены между собой цепями. Вагенбург, без дураков, ни въехать, ни выехать. Но его автомобиль опознали издалека — и темнота не помешала — одну из цепей сняли загодя. Посигналили фонарем, мол, сюда давай.

Эшива никогда не выходила его встречать. Не по чину. Она неизменно соблюдала правило: вампир — господин, люди — слуги. И вела себя как госпожа. И в лучших отелях мировых столиц, и в любом из своих коттеджиков, разбросанных по всему тийру, и в таборе. Любое свое убежище превращала в резиденцию, в крайнем случае — в летний дворец. Ей докладывали о визитах. Провожали визитеров в гостиную, где полагалось ждать, пока Эшива решала, в настроении ли она принимать гостей. И лишь потом, в зависимости от настроения, она могла выйти в гостиную, а могла передать, что ночь не приемная.

На цыган эти ее манеры производили необъяснимо сильное впечатление. Не только на Слуг, не только на ее табор, а вообще на всех. Заноза никогда не разделял романтического представления о цыганах, как о народе гордом и вольнолюбивом — любой, у кого есть поместье мало-мальски приличных размеров, и кому приходилось гонять таборы со своей земли, знает, что цыгане горды от лени, а вольнолюбивы — от гордости. Но что Заноза точно знал, так это то, что к женщинам они относятся так же, как турки. Если не хуже. И даже с поправкой на то, что Эшива — вампир, и наделена тем самым, пресловутым «магнетизмом», о котором говорил Мартин, это все равно не объясняло почтения, с которым относились к ней в любом из таборов любого государства. Что-то там было еще. Фокусы ли ее, или что-то реальное, что-то не в крови, но в происхождении. В конце концов, гадать она училась не после смерти, и молиться так, что молитва срабатывала — тоже. Да и насчет фокусов, Заноза сильно сомневался, что все они объясняются дайнами.

В своем таборе Эшива занимала сразу четыре трейлера. Спальня, ванная, гостиная и гардероб. Поставленные квадратом, трейлеры создавали еще и внутренний дворик с фонтаном, цветущими кустами и канарейками в золоченых клетках. Дворик был настоящим. Фонтан и кусты — фокусами. А насчет канарейки ясности не было. Эшива, в ответ на вопросы, лишь улыбалась и говорила, что в женщине должны быть загадка.

Заноза не понимал, почему загадкой в женщине непременно должна быть не способная заткнуться птичка размером с абрикос, и бешено-желтого цвета, но, скорее всего, это непонимание было обязательным условием женской загадочности. А за исключением канарейки, Эшива была совершенно нормальной. И с чувством юмора. Что немаловажно для дамы, возраст которой так далеко перевалил за сотню, что его стало приличным и спрашивать, и называть.

А найденный мальчик Эшиву сильно взволновал. Она даже ждать себя не заставила: стоило войти в трейлер-гостиную, как она явилась туда через другую дверь. Подлетела, торопливо поцеловала, и тут же начала рассказывать, как поехала прогуляться в горы, нет, не на охоту, а просто захотелось прокатиться, а там этот мальчик. Бежит по краю дороги, у самого ограждения, да так быстро, что сразу ясно — свой. Даже лунным взглядом смотреть не надо. А за ним машина. Летят, как черти. То обгонят его, то отстанут. Примериваются. Поймали бы давно, если б не боялись за ограждение вылететь. Там высоко, верная смерть, если грохнешься.

— Они в него стреляли! Один раз чуть не скинули с дороги. Ему надо было бы прыгать, — Эшива недоуменно развела руками, — я не знаю, почему он не спрыгнул.

— А я не знаю, почему ты вмешалась.

За его прекрасной индианкой не водилось особого милосердия. Если честно, то вообще никакого не водилось. Спасать постороннего вампира от венаторов она стала бы, только если б захотела им перекусить. На венаторов в этом случае было бы удобно списать его исчезновение.

— Но я же поехала прогуляться! — внимательно взглянув на него, и не найдя понимания, Эшива изобразила на лице терпение: — я спросила Луну, чем бы мне заняться перед ужином, и она сказала: возьми машину и поезжай в горы. Я и поехала. На той красненькой машинке, ну, ты знаешь?

«Ягуар», который он подарил ей в прошлом году, стал «красненькой машинкой», сменив в этом качестве «Крайслер», который, когда-то перехватил этот титул у «Кадиллака». Нужно было или смириться с тем, что Эшива не различает марки автомобилей, или перестать дарить ей машины красного цвета. Заноза все еще не решил, что предпочтительней.

Водить она тоже не умела. Но в таборе хватало лихих парней, умеющих управляться с дорогими тачками. С чужими дорогими тачками. Эшиву им можно было доверять с легким сердцем — и покатают с ветерком, и копам не попадутся. А попадутся — так смоются. И дальше уж дело Занозы отмазать их и машину.

— Значит, мальчика ты встретила не случайно?

— Об этом я тебе и говорю! Луна зря не скажет, правда ведь?

Не вопрос. Хотя порой, по результатам общения с Эшивой, Луна казалась Занозе дамой весьма разговорчивой.

— Пойдем, — Эшива взяла его под руку, — он в патио. Уже поел, но все еще беспокоится. Мне кажется, он не понимает, почему канарейка поет ночью, канарейки ведь дневные птички.

— То есть, ты считаешь, что фонтан и розовые кусты посреди пустыря его не напрягают?

— Я не знаю, дорогой, — она пожала плечами и совершенно неотразимо хлопнула ресницами, — я могу судить только по тебе, а тебя, со всей определенностью, напрягает именно канарейка.


Розами тут пахло одуряюще. Как всегда. Цветы менялись — Эшива любила разнообразие, кроме роз ей нравились азалии, бегонии, левкои, апельсины; иногда, под настроение, шиповник или акация — соответственно, менялись и запахи. Но всегда они были очень сильными. Аромат цветов обнимал как теплая, глубокая вода, и хотелось дышать просто для того, чтобы дышать, а не чтобы курить или разговаривать.

У живых так и голова разболеться может. А мертвым — в самый раз.

Мальчик, сидевший на бортике фонтана, дышал, хоть и не разговаривал, и не курил. Правда, не факт, что дышал он для того, чтобы насладиться запахом роз. Многие вампиры старательно притворялись живыми, и они всегда помнили о том, что живые дышат, моргают и много двигаются. Мальчик мог быть из таких.

Он взглянул на Занозу, и тот ощутил усталость. Тяжелую, холодную, на грани полного равнодушия. Все, что не было равнодушием, было горем, глубоким и беспросветным. Эшива это назвала волнением? Хотя, наверное, когда они встретились, парень был более эмоционален. Убегать под пулями от четверых охотников, потом увидеть, как их машина ни с того, ни с сего падает в пропасть, а потом еще и Эшиву встретить — это для любых нервов серьезное испытание.

— Там был камнепад, — сообщила Эшива интимно, — от камней они увернулись, а от пропасти нет.

Значит, еще и камнепад? Рассосавшийся сразу после того, как машина снесла ограждение и свалилась в обрыв. И чего бы, спрашивается, парнишке после всего этого волноваться?

— Привет, — сказал Заноза парню. — Расскажешь, откуда ты?

Он улыбнулся, и почти сразу получил улыбку в ответ. Усталость и горе — две основные эмоции, но теперь к ним прибавился интерес. Хорошо. Реакция быстрая, с восприятием все в порядке, и даже дайны пока можно не использовать.

— Привет, — сказал парень на очень, очень плохом английском, — извините, я не говорю по-английски.

Акцент у него был… знакомый. Немецкий? Нет.

— Ты говоришь по-немецки? — спросил Заноза на всякий случай.

При звуках немецкого языка взгляд мальчика стал еще чуть живее.

— Я понимаю, — сказал он. — Говорю очень плохо, а понимаю хорошо.

— Ну, зашибись, — Заноза переставил поближе к фонтану один из плетеных стульчиков Эшивы и уселся. С собеседником, которому не желаешь зла, лучше быть на одном уровне. — Значит, немецкий ты понимаешь, но не говоришь, английский почти не понимаешь, и не говоришь вообще никак, а родной твой язык какой? На нем-то ты и понимать, и говорить должен уметь.

— Вряд ли ты знаешь нидерландский.

— По счастливому совпадению, — Заноза достал сигареты, оглянулся на Эшиву. Та махнула рукой, кури, мол, что с тобой делать?

— Что, правда, знаешь? Откуда?

Как много теряют англоязычные! Никогда им не понять этой радости: вдали от цивилизации, на диком пустыре в таборе диких цыган встретить мертвого панка, который говорит на одном с тобой языке. Для англоговорящих нет ничего естественней. Ладно, за исключением того, что панки им привычней живые.

— Он голландец, — сказал Заноза Эшиве.

Выговор у парня был северный, не фламандский и не бельгийский. И теперь уже можно было удивляться, как умудрился спутать акценты. Немецкий ведь только кажется похожим.

— Как Хольгер, что ли? — Эшива присела на крыльцо, подперла подбородок ладонью и взглянула на мальчика с какой-то неизбывной женской жалостью, — там так холодно. Так ужасно холодно! Конечно же, они все сюда поехали.

— Хольгер? — вскинулся голландец. Его усталость и горе мгновенно сменились надеждой, отчаянной, яркой, как фотовспышка, — ты знаешь господина Хольгера? Она знает господина Хольгера? — он вперился взглядом в Занозу. — Она знает где он?

Очень трудно оказалось удержаться от ругательств. Нельзя при дамах. Нельзя. Но порой соблюдать это правило почти невозможно. Господин Хольгер, значит?

Нет, поверить тоже было невозможно.

Почти.

Все сходилось, складывалось, как картинка из паззлов. Молодой вампир чувствовал себя как выброшенный из машины щенок. Он готов был бежать за этой машиной, пока сердце не остановится, ведь там же хозяин, там тот, в ком заключен весь мир. Только машину-то хрен догонишь. Парень говорил на нидерландском, знал Хольгера, услышав его имя повел себя так, как будто увидел, как машина возвращается. Да. Все сходилось. Кроме одного: зачем, ну вот зачем герру Хольгеру, выбрасывать своего най? Хочешь избавиться — уничтожь. Будь милосердным. А выкидывать в безлюдных горах, в чужой стране, где он даже заговорить ни с кем не сможет, не сможет прокормиться — необъяснимая жестокость. Бессмысленная.

И он, этот мальчик, даже не знал, что может спрыгнуть с обрыва, чтобы сбежать от венаторов. Что ничего с ним не случится от падения с высоты в несколько десятков футов. Хотя, может, конечно, он так испугался, что даже не думал, как спастись. Просто бежал и все. У молодых вампиров человеческие инстинкты путаются с мертвецкими, поэтому молодняк и гибнет без присмотра, столкнувшись с любой опасностью.

— Тебя как звать-то? — с этого, наверное, надо было начинать, но Заноза верный большинству своих английских привычек, предпочитал не спрашивать имя собеседника, и не называть свое, если только к этому не вынудят обстоятельства, — давай не будем спешить, разберемся во всем по порядку.

Он обернулся к Эшиве:

— Ты сколько человек ему отдала?

— Двух женщин. Кровь у него старая, одной было бы мало. Он «поцеловал» одну и чуть до смерти не заел. Пришлось отгонять. У второй взял уже немножко. И добавки не попросил. Ну, или, попросил, а я не поняла. Может, ему двоих и достаточно?

Эшиве хватало на ужин одного человека. Хасану тоже. Отсюда и «свидания». Занозе, чтобы восполнить потраченные на пробуждение силы, нужно было «поцеловать» минимум троих. Старая кровь диктовала свои правила. У этого парнишки кровь тоже была старой, хоть и не настолько, чтобы съедать по три живых каждый вечер. Двое? Да, возможно.

— Я Тидеман… — парень запнулся, потом добавил: — Зиттинг. Тидеман Зиттинг.

— Ок. Я Заноза. А имя этой леди — Эшива. Тидеман, тебе хватило двух женщин?

Если бы мертвые краснели, Тидеман залился бы краской по самые уши. При других обстоятельствах это позабавило бы, но сейчас Заноза, ощутивший те же смущение и недоумение, понял, что начинает злиться. Не на мальчика — храни Аллах злиться на ни в чем не повинных детей — на его ратуна, кем бы он ни был, Хольгером или любым другим голландцем. Какого ж хрена он, сволочь, не научил своего най чувствовать себя вампиром, а не человеческим детенышем?

— Хватило тебе крови из двух женщин? — может, так будет понятнее? — Сколько ты обычно съедаешь по вечерам?

— Сколько приведут. Иногда одного человека, иногда десятерых, бывает по-разному. Господин Хольгер может нам дарить сколько угодно людей. Он очень могущественный.

Значит, все-таки, Хольгер. И значит, Тидеман не знает, сколько крови ему нужно, чтобы утолить голод. Даже этого не знает. Похоже, по мнению Хольгера, най достаточно научить «целовать». А остальное приложится. Или — не понадобится. Если оставлять их в безлюдных горах на добычу венаторам.


Использовать дайны не хотелось. Заноза надеялся обойтись улыбкой, интонациями и терпением, но тема была болезненной. Очень. Он помнил себя, помнил, как сам сбежал от ратуна, и как невыносимо, до потери инстинкта самосохранения, ему хотелось вернуться.

Но он-то знал, что так будет. Поэтому бежал в море. Обставил побег таким образом, чтоб когда совсем накроет, оказаться на борту парохода. И все равно это не спасло. Нет, он не украл шлюпку, и в море не прыгнул, и не зачаровал команду, чтобы вернуть пароход обратно. Он — спятил. Сошел с ума. Еще и на дурь подсел.

В корабельном лазарете нашлось достаточно морфия, чтобы обеспечить себя зараженной кровью на две недели пути, а десять человек, поднявшихся на борт здоровыми, сошли в Хайронтире наркоманами с выраженной анемией.

Старая кровь диктует свои правила. А морфий… он и правда снимал боль. И отнимал память. Действовал так хорошо, что первого своего года в Новом Свете Заноза вообще не помнил. Совсем. Осознал себя лишь под следующее Рождество. Для второго рождения это было не так уж плохо — праздничная суета, много веселых людей на холодных улицах, много алкоголя в крови. Но никогда, ни в жизни, ни в посмертии ничего не забывавший, Заноза до сих пор чувствовал себя… неуверенно, возвращаясь мыслями к тому, пропавшему году. Что он делал? Как существовал? Скольких убил?

Когда он пришел в себя, у него была хорошая квартира в хорошем районе, счет в банке, гардероб, достойный счета, и сильнейшая морфиновая зависимость. Но — никаких знакомств, никакого Стада, никакой переписки — даже счетов — как будто весь этот год он платил за все исключительно наличными.

И никто из местных вампиров не знал о нем.

Заноза решил, что пусть оно так и будет, и подался на юг. От невыносимой тяги вернуться к ратуну он исцелился, невыносимая тяга к морфию не казалась неразрешимой проблемой, а все остальное он предпочел бы начать заново. Раз уж обстоятельства сложились так, что остального, в сущности, и не было.


Тидеману, однако, было бы лучше обойтись без наркотиков. Если такое вообще возможно. Многое зависит от того, как долго он просуществовал рядом с ратуном. Чем меньше срок, тем легче проходит зависимость.

— Давно ты получил афат?

— В феврале, — взгляд парня затуманился, — я портреты рисовал, и холодно было. У меня все мерзло, поэтому получалось так себе. Я куда лучше могу, но там никто даже не понимает, что портреты плохие. Было бы похоже.

Заноза не стал спрашивать, где это «там». На планете миллионы улиц и скверов, где художники пишут хреновые портреты. Несколько сотен из этих миллионов достались Нидерландам, и какая разница, в каком из городов Тидеман зарабатывал уличным рисованием?

— Они там гуляли, господин Хольгер с госпожой Виолет. А уже темно было, свет только от фонарей, и мне бы уходить, а я за день почти ничего… ну, холодно, никому не хочется даже четверть часа сидеть, позировать. А родители за учебу платят, а больше ни за что. Жилье, жрачка, шмотки — все сам. Нет, шмотки мать, конечно, покупала, но что она покупает, носить же нельзя. Короче, я уже почти… уже сворачивался. И тут их увидел. Они будто появились. Не было — пустой бульвар — и вдруг есть. Господин Хольгер, он… — Тидеман замолк, в поисках слов, чтобы описать своего ратуна. Свое самое первое впечатление. Неверное впечатление. Потому что ни черта он уже не помнил о том, каким Хольгер показался ему впервые. Воспоминания исказились афатом, кровавой связью с ратуном, любовью, преданностью и тоской. — Не могу объяснить, — Тидеман помотал головой. — Я его увидел и… я не знаю. Но я подумал, что он — богач. И с такой красивой женщиной! Госпожа Виолет была как Венера, та, кисти Ботичелли. Она как будто пришла в наш февраль, а господин Хольгер, чтоб она не замерзла, одел ее в меха. И я… я ему сказал, что его спутница прекрасна, как Венера, и что я бы все отдал, чтобы ее нарисовать. Она так улыбнулась, знаешь… — Тидеман грустно взглянул на Занозу, — если ты слышал про Клеопатру, так вот она так улыбалась, когда очередному парню предлагала выбрать секс и смерть, или валить на все четыре стороны. Улыбнулась, и спросила: «действительно, отдал бы все?» Ну, я и сказал «да». К тому же, мне деньги были нужны. И поехал с ними. Я неделю ее портрет писал. Умирал. Они меня «целовали» каждый вечер, я почти сразу понял, что умру, хотел сбежать, пока еще силы были, но не получилось. Придурок, — выдохнул Тидеман со злостью, — хотел сбежать от него! Может быть, он меня теперь за это наказывает? Чтоб я понял, как без него плохо? А потом возьмет обратно?

Заноза не знал, что ему ответить. Был слишком зол, чтобы найти подходящие слова и убить надежду быстро и безболезненно. Так что он лишь головой покачал. Снова развернулся к умирающей от любопытства Эшиве и коротко пересказал ей всю историю.

— Не знаю только, в феврале какого года это было. Спрошу.

— Уилл… — Эшива сейчас почему-то так себя почувствовала, будто ему было пять лет, и он спросил, откуда берутся дети, — мой сладкий, ты разве не понял? Он говорит про этот февраль. Нынешнего года.

Но… сейчас был июнь. Получается, Тидеману меньше полугода? Да за такой срок он Хольгеру даже надоесть не успел бы. Ему что, дали афат только, чтобы выкинуть?

— Три месяца, — сказал Заноза, — или четыре. Так он вообще ребенок? Совсем? Не только по годам до смерти?

— По годам до смерти он старше тебя. Года на три, — иногда эта индианка совершенно не к месту говорила что-нибудь, похожее на правду. — Но все равно он младенец. Что будем делать? У него старая кровь… — нежный голос стал выжидающим. Искать, ловить и иссушать вампиров со старой кровью — это было хобби Эшивы, как хобби Занозы было искать и покупать редкие выпуски комиксов.

— Нет. Нельзя.

— Как скажешь, — грустно согласилась она. — Но ты же отдашь мне его ратуна?

— Да.

— И эту Венеру-Виолет?

— А ее — Хасану.

— Как скажешь, дорогой. Спроси, как он оказался в горах. Или, нет, спроси, где убежище Хольгера! Спроси и то, и другое!

— Эшива, он не скажет, где убежище его ратуна. Даже полугодовалый вампир знает, что нельзя…

— Это полугодовалый вампир-младенец — невинное дитя, он вообще ничего не знает. Вдруг получится? Уговори его, ты же умеешь!

Тидеман переводил взгляд с Эшивы на него и обратно. Пытался понять, о чем они говорят. Слово «ратун» он, конечно, знал. Так же, как слово «афат». И разобрал имя Виолет.

Для понимания явно недостаточно.

— Тидеман, расскажи, как ты попал в горы? — Заноза снова заговорил на нидерландском, — чем больше ты вспомнишь, тем лучше.


Он сам на месте Тидемана давно бы уже уперся. С фига ли два каких-то незнакомых мертвяка задают столько вопросов? Впрочем, он сам на месте Тидемана никогда бы не оказался, потому что по-английски говорят везде, во всем мире, и невозможно попасть в ситуацию, когда тебя никто не понимает, или когда тебя понимает только кто-то очень странный и подозрительный.

Хотя, конечно… не казался он парню ни странным, ни подозрительным. Тот проникся сразу, поймался на обаяние, так же, как ловились все. И готов был рассказывать что угодно. Отвечать на любые вопросы.

Если б еще он перестал надеяться, что они с Эшивой помогут ему вернуться к Хольгеру.

А толку от готовности отвечать было немного. Тидеман не знал ни географии тийра, ни географии, собственно, города. У него, как у любого вампира, было чутье на солнце — он всегда знал, где восток, но не мог вспомнить, не мог сориентироваться, в какую сторону они ехали из аэропорта. Понятия не имел, в каком районе остановились. И даже не мог рассказать или нарисовать, что видел за окнами дома, потому что его и остальных поселили в подвале. Комфортабельные подвалы — обычное дело для мертвяков. В Февральской Луне вон, тоже, хозяйские спальни расположены глубоко под землей. Так оно спокойнее.

— Там в клетках полно живых, — парень честно пытался вспомнить хоть какие-нибудь подробности, которые могли бы помочь, — дома их не держали вместе с нами, в одном помещении. А тут, наверное, места меньше. И еще, это были здешние живые, их уже здесь наловили. Они говорили на английском.

— Бродяги?

— Не знаю, — Тидеман озадачился, — у вас богатая страна, может здесь и бродяги ухоженные. Я не знаю, правда. Они все молодые, некоторые вообще дети. Твои ровесники. Такие бывают бродягами? У них же должны быть родители или опекуны.

Заноза поблагодарил Аллаха за то, что Эшива не понимает ни слова из разговора.

— Господин Хольгер, вообще-то, любит хорошую еду, — добавил Тидеман. — Дома все, кого мы съедали, были в розыске, у всех были семьи. Никаких бродяг.

В чем-то он был чересчур человечным, а в чем-то — даже больше вампиром, чем нужно. Не по своей вине. Если ратун учит най относиться к людям, как к еде, они именно этому и научатся. Да и с чего бы мертвым ценить чужую жизнь? Но надо быть очень могущественным или очень смелым… или очень тупым, чтобы регулярно заедать людей насмерть.

В подвале Тидеман просидел четыре ночи. Все верно, Хольгер прибыл в Алаатир пять суток назад. Заноза об этом знал: мистер Алаа сам позвонил ему, чтобы сказать, что художник прилетел. И что стоит, пока не поздно, отклонить приглашение на открытие его выставки.

«Вы любите живопись, Уильям, но этот талант заслуживает вашего внимания не из-за своих картин. Лучше найдите его, чтобы познакомиться в неофициальной обстановке».

Знал ведь. А где искать — не знал. Хольгер нанес визит тийрмастеру — не мог не сделать этого, вежливость обязательна для всех — но мистер Алаа его не принял. Хольгер не получил ни убежища, чтобы дневать во время визита, ни охотничьей зоны, ни гарантий безопасности со стороны тийра. И все равно остался в городе.

Интересно, все-таки, он могущественный или тупой?

— А потом я не помню, — сказал Тидеман. — Заснул утром в своей постели, а проснулся вечером — в спальном мешке посреди леса. Услышал машины, вышел на шоссе. Застопил одного — не удержался, и съел. Я очень… был очень голоден. Надо было в его машине дальше ехать, а я пешком пошел. И меня догнали те. Начали стрелять. Они труп нашли? — он вопросительно взглянул на Занозу, на Эшиву, — ту машину с трупом. Я ее на дороге оставил. Или просто так погнались? У вас же тут все с оружием, и все могут стрелять в иностранцев, если иностранцы без документов. Мексиканцев убивают, продают на органы. Да нет, откуда им было знать, что я иностранец и без документов? Конечно, нашли труп. Отморозки.

— Все, не могу больше, — Заноза поднял руки, — достаточно. Надо покурить, подумать, решить, что с тобой дальше делать. Оставаться в таборе тебе нельзя, это Стадо Эшивы. Моя нора пока что под наблюдением венаторов…

Эшива услышала свое имя, услышала про венаторов и мягко напомнила:

— Я все еще тут, и все еще не знаю голландского.

— Решаю, куда его девать, — объяснил Заноза. Достал сигареты и закурил, уже не спрашивая разрешения.

— Оставь тут.

— Чтобы он случайно съелся?

— Ах, — сказала она с неподражаемой патетикой, — ты думаешь обо мне так дурно, что я готова обидеться.

— Зато я хорошо думаю о твоей предприимчивости. Парня нельзя оставлять без присмотра, он не умеет останавливаться во время «поцелуя». Да и вообще ничего не умеет.

— Пусть пока останется здесь, — Эшива поднялась с крылечка, — ты обещал, что мы поохотимся. Мальчик подождет пару часов. Объясни ему только, что тут никого нельзя «целовать», тем более, до смерти. А потом решишь, что с ним делать. Ты же очень умный, — она одним плавным движением оказалась рядом, — ты такой умный, Уилл, что можешь вообще ни о чем не думать. Поедем! Я знаю тут рядом место, где можно потанцевать.

## Глава 3

> Собираем отряды и точим сабли,
> дарим дамам букеты, казним воров.
> Дайте ружья крестьянам! Зачем им грабли?
> Воевода с похмелья суров, суров…

> Софья Андреева

Три дня назад плотина была достроена. Гномы, работники обстоятельные и где-то даже перфекционисты, украсили резьбой каждый камень и каждую доску обшивки. А перила, ограждающие проложенный по верху плотины мост, сделали широкими, почти как сиденья скамеек в парке. О рыбаках позаботились: сидя-то ловить рыбку из омута под мельницей куда удобнее, чем стоя. И бутылку есть куда поставить. Это если рыбачить с толком, не для рыбы, а для души.

Мартин, например, даже удочку с собой не брал. Все равно, пока мельницу строят, рыбы в омуте нет — разбежалась вся. Или что там рыба может сделать? Расплылась — как-то не звучит.

— Смылась, — предложил вариант Заноза. — Слилась. Встала на злую ногу… хм, нет. На злой плавник?

Он приходил на Тарвуд почти каждый день. Не только для того, чтобы посмотреть, как продвигается строительство. Для предприимчивого вампира на острове нашлось очень много дел. Но, так или иначе, его визиты были связаны с мельницей. С будущей мельницей.

И он непременно заходил в гости. Дарил Лэа цветы, вытаскивал ее и Мартина на прогулки, если только не планировал свидание с Бераной. А после полуночи являлся на плотину.

Мартин тоже приходил сюда каждую ночь. А выпивку они приносили по очереди. В основном, бурбон — дань традиции. Иногда виски. Порой Мартин приходил с вином, и тогда крепкое пил только Заноза. В общем… оставалось только удивляться, что Лэа до сих пор не запретила им эти посиделки.

Она заботилась о здоровье Мартина. И не только потому, что у него было человеческое тело, которому еженощные возлияния теоретически могли бы пойти во вред, но и потому, что Лэа не воспринимала всерьез возможность это тело обновить.

Мартин, который не раз воплощался в людях, знал, что с алкоголем или без, смертная плоть недолго выдерживает присутствие демона. Лет двадцать, может быть, тридцать, а потом — разрушение. Лэа предстояло привыкнуть к мысли о том, что через пару-тройку десятилетий он будет выглядеть иначе. Еще ей предстояло привыкнуть к мысли о том, что за эти десятилетия он не изменится, не постареет. Просто однажды займет другое тело.

Пока что она не верила в это.

А Мартин надеялся, что когда время придет, Лэа примет его изменившимся. В конце концов, главное ведь не тело, а то — кто в нем.

Ну, а сейчас они с Занозой сидели на удобных перилах моста над плотиной, смотрели то в омут, то на звезды, то на ярко освещенную стройку. И говорили о рыбах. И о лингвистике.

И о делах. Немножко.

Мельница строилась на деньги муниципалитета и владельцев городских пекарен. Но при этом была собственностью Занозы. Он не соврал и не преувеличил, когда в мае сказал, что большинству людей рекомендуют внимательно читать пункты договоров, написанные мелким шрифтом, а он эти пункты — пишет.

Июнь подходил к середине. Мельница, почти достроенная, обещала стать самым красивым домом на этом берегу Смородинки. А Заноза каким-то образом, не притащив ни единого медяка из родного мира, стал домовладельцем, и при этом не оказался ни у кого в долгу.

Нет, без дайнов точно не обошлось. Хоть он и утверждал, что хватило здравого смысла и капельки обаяния. Здравого смысла хватало и мэру, и казначею, и пекарям, но до постройки мельницы почему-то никто из них не додумался. Покупали муку в Порту, или — купив зерно в Боголюбовке — мололи его сами, электрическими меленками, столько, сколько нужно. Всем были довольны. Может, потому и не додумались до водяной мельницы, что к электрическим привыкли, и в муке недостатка не испытывали? А тут Заноза. С бизнес-планом, как обещал, когда уходил в конце мая. Он этот бизнес-план сначала Мартину показал. Сказал, что при ценах на муку в Порту, и на электричество — в городе, мельница окупится за четыре месяца. А потом начнет приносить прибыль. Мартин посмотрел на цифры — много цифр — и предпочел поверить Занозе на слово. Наверное, когда эти бумажки с расчетами увидели в муниципалитете, там тоже решили, что лучше уж поверить, чем вникать. Дали денег и стали ждать экономии.

Свою роль сыграло еще и отсутствие Калиммы. Княгиня усвистала в отпуск сразу после праздника сбора черешни, поэтому за разрешением на постройку Заноза обращался не к ней, а к министру строительства и архитектуры. Калимма, та пять раз подумала бы, а нужна ли острову мельница, и, в конце концов, пришла бы к мысли, что нет, не нужна. Потому что в Боголюбовке испокон веков обходились ручными жерновами, и не жаловались, а значит, были довольны. Горожане, обходясь закупками в Порту и жерновами электрическими, не жаловались тоже. А возводить какие бы то ни было строения вне населенных пунктов, Калимма запрещала, потому что они вредили природе и портили пейзаж.

Мартин фыркнул.

— Хм? — Заноза передал ему бутылку.

— Вспомнил, как ты с Калиммой сцепился.

— С леди Калиммой? — упырь некоторое время смотрел на отражение фонарей в воде, — Мартин, это называется дискуссия, а не «сцепился».

— Ну да, ну да. Леди Калимма, вы косная, зашоренная, тупая и не видите дальше своего носа! Это дискуссия по-английски или по-американски?

— Я никогда не сказал бы ничего подобного ни одной леди.

— Потому что ты джентльмен, — Мартин сделал глоток и вернул бутылку, — мы все уже в курсе, да.

Если быть точным — а Заноза любил точность, и редко грешил против нее — он не сказал Калимме, что она зашоренная, тупая и все остальное. Тут не поспоришь. Разговор происходил у них в гостиной, у них с Лэа. Калимма пришла в гости под вечер, застала Занозу, и мягко так пожурила его за то, что он, в обход неписаных законов Тарвуда, получил разрешение на строительство мельницы.

Это было интересно. Выяснилось, что упырь по-прежнему непредсказуем.

Мартин дважды был свидетелем критики в его адрес. Первый раз — когда Заноза проломил стену особняка в Монце, вместо того, чтобы выйти через дверь. Второй — когда Мартин сам его материл за то, что он дал пистолет неконтролируемой, безбашенной девчонке, и, в буквальном смысле, рисковал своей головой. С Лэа Заноза вообще не спорил, Мартину заговорил зубы и получилось, что его и ругать, вроде не за что. На полушутливое недовольство Калиммы реакция должна была быть какой-нибудь… такой же. Либо согласиться и выкинуть из головы, либо — голову заморочить, но ни с чем не соглашаться. Оказалось, однако, что есть еще варианты.

Заноза, выслушав Калимму, с искренним интересом спросил у нее, какие она видит альтернативы огорчившим ее переменам ландшафта? Сделать мельницу и плотину невидимыми? Но как быть с новообразовавшимся прудом? Делать его невидимым бессмысленно, потому что отсутствие части реки все равно бросится в глаза. Оставлять его видимым — тоже бессмысленно, потому что получится, ландшафт все равно изменился.

На этом этапе Мартин заподозрил, что о заговаривании зубов речи не идет. И можно было вмешаться и остановить Занозу, но никакая сила на свете не остановила бы Калимму, заподозрившую по отношению к себе сарказм. Ну, к тому же, Мартину стало интересно посмотреть, что будет.

Калимма сказала, что мельница не нужна. Сказала, что потребности подданных ей хорошо известны. И про Боголюбовцев с ручными жерновами, и про горожан, с мукой из Порта, сказала тоже.

Мартин никогда не видел, чтобы кто-то выходил из себя настолько быстро, как это случилось с Занозой. И на его памяти только Кот, выходя из себя, становился настолько спокойным. Мертвенно-спокойным.

— Я, — сказал Заноза тоном таким холодным, словно вообще не испытывал эмоций, — ненавижу. Косность. Зашоренность. Неспособность видеть дальше собственного носа. А сильнее всего я ненавижу тупость. С вашего позволения, — он встал и поклонился обеим дамам, удивленной Лэа и ошеломленной Калимме, — я вас оставлю. Курить в присутствии сразу двух леди для меня совершенно неприемлемо.

— Что я такого сказала? — пролепетала Калимма, когда за Занозой захлопнулась входная дверь. — На что господин Сплиттер разозлился? Мельницы… плотины… Разве я против прогресса? Да у нас даже фабрики есть! И электричество! Пусть будет мельница, это же хорошо. Зерно молоть… на мельнице. У боголюбовских девушек станет больше свободного времени. И у женщин. Они начнут больше читать.

— Вроде, ты была против, — не поняла Лэа. — Ты же говорила, что мельница не нужна.

— Я сказала, что все думали, будто она не нужна, — Калимма выглядела по-настоящему расстроенной. — Вот всегда так. Я всех обижаю. Со мной невозможно дружить. Я даже просто поговорить не могу, чтобы всех не обидеть…

На этом пункте Мартин сбежал. К Занозе. Курить.

Утешать Калимму, когда на нее находило, умела только Лэа. У Мартина терпения не хватало. А Заноза бы ее, наверное, вообще убил.

— Да, кстати, — вспомнил он, — Им сегодня заходила в гости. В первый раз с того… хм, чаепития. Рассказала, что к ней еще перед отъездом в отпуск приперлась какая-то демоница. Шиаюн. Хотела странного. А ты же Калимму знаешь, с ней даже о том, в чем она разбирается, не договоришься. А если уж она чего-то не понимает, вообще дохляк. Послала она эту Шиаюн. Хотела нам с Лэа про нее сказать, да из-за мельницы про все забыла.

— Забыть про визит демона — это так по-тарвудски, — саркастически прокомментировал Заноза, — тут же от них деться некуда. Так и лезут. Чего она хотела-то? Что тут считается странным, если демоница на аудиенции — фигня такая, что и говорить не о чем? Ты, кстати, знаешь, сколько Фауст времени потратил, чтоб Мефистофеля вызвать? И ведь трындец умный был чувак.

— Мефистофель, это демон?

— Точно.

— Ну, я не знаю, — протянул Мартин, — умный человек демона вызывать не будет.

— Ладно. Считай Фауста целеустремленным. Но если б какая-нибудь демоница попросила аудиенции у Его Величества, эта новость попала бы в топ на месяц. Если не больше. Ну, так что? Зачем она приходила?

— Предлагала Калимме власть и могущество, — бутылка снова перешла к Занозе, и Мартин достал сигареты.

— Это не странно. Все демоны это делают, нет?

— Я тебе что-нибудь предлагал? — Мартин протянул упырю открытую пачку, — угощайся.

Взгляд Занозы был достаточно выразительным, чтобы не ждать более внятного ответа на вопрос. Предлагал. Все время что-нибудь предлагает. То выпивку, то сигареты, то кровь, то генератор порталов, чтобы без помех ходить с Тарвуда на Землю и обратно. И деньги еще, да, и такое было.

— Чего у меня нет, что тебе хотелось бы получить? — поинтересовался Заноза, вытащив сигарету и ожидая, пока Мартин щелкнет зажигалкой. — Чего у меня нет, в обмен на что ты мог бы предложить власть и могущество?

Мартин растерялся. Он как-то никогда не думал о том, чтобы что-то с Занозы получить. Но прежде, чем он придумал, что ответить, упырь успокаивающе ткнул его кулаком в плечо:

— Чувак, не парься. Я всего лишь хотел узнать, что мисс Шиаюн хотела от леди Калиммы. Что есть у леди, и нет у меня? Воздержись от указания на очевидные анатомические различия, смотри шире. У леди Калиммы есть Тарвуд. Мисс Шиаюн хотела Тарвуд?

— Почти, — Мартин хмыкнул. — Все-таки, у тебя мозги очень странно работают.

— У меня? Да ладно! А у демоницы, которая предлагает власть и могущество в обмен на то, что и есть власть и могущество?

— Вот Калимма и не поняла. Шиаюн сказала, что знает способ воздействовать на Ядро и получить его силу.

— И стать Ядром? Или как? Лишенное силы Ядро — это хана Тарвуду, правильно?

— Если Ядро ослабнет, Тарвуда просто не станет. Он превратится в такой же хаос, — Мартин ткнул пальцем в небо, где, над тонким слоем атмосферы, идеи и материя, мысли и чувства, зримое и незримое сливались в вечно бушующих вихрях. Отсюда, впрочем, видны были лишь безмятежные звезды. — И остров, и люди, и даже поэки. Ну, ты знаешь ведь, да? Море, Пустыня, Болота, Горы.

Поэки — пространственные карманы. Территории, которые лишь казались частью Тарвуда, а на деле уходили далеко за пределы маленького острова. За морем и за горами, за пустынями, за непроходимыми болотами начинались иные миры. Обитаемые. Населенные людьми и нелюдями. Миры, не планеты. И Ядро Тарвуда, сердце настоящего демона, хранило от превращения в хаос не только Тарвуд. Случись что с Ядром, начнется цепная реакция. И неизвестно, найдется ли другой демон, готовый отдать всю свою силу, чтобы остановить ее.

Найдется ли демон, готовый стать новым Ядром?

Чего же хотела эта Шиаюн? Кто пожелает себе такой судьбы? Или она хотела, чтобы Ядром стала Калимма? Настоящая власть над Тарвудом, абсолютная — над всем островом, а не только над населяющими его людьми — будет у того, кто сможет контролировать Ядро. С его помощью можно изменять законы природы. Такое под силу демонам, способным творить миры, или кому-нибудь, кто получит контроль над демоном, способным творить миры.

Шиаюн надеялась получить власть над Калиммой?

— Но Калимма не демон, — сказал Мартин вслух.

— Да это-то фигня, — Заноза махнул рукой, — в Ядре сила какого-то могущественного демона. Если бы леди Калимма взяла его, она превратилась бы в демона сама и получила полный контроль над Тарвудом. Непонятно только, зачем это Шиаюн. Почему та сама не возьмет силу?

— Боится оказаться прикованной к Тарвуду, — Мартин очень мало знал о сердцах и того меньше о колдовстве. — Может быть, Хартвин навсегда привязал Ядро к острову. Одно дело пользоваться силой, а другое — быть ею.

— Странно, что леди Калимма отказалась.

— Странно?

— Ну, да. Она же хочет сделать для Тарвуда как можно больше хорошего. А тут, прикинь, всемогущество обещают. Да леди Калимма всеми руками должна была в Шиаюн вцепиться. Сколько их у нее? Две или сто?

— Рук?

— Кто-нибудь когда-нибудь управлял Ядром?

— Хартвин, — Мартин почел за благо не пытаться понять ход мыслей упыря, — он правил Тарвудом, городом, когда тот откололся от планеты. Город и Боголюбовка откололись. Ну, весь этот кусок, от Предгорий до Пустыни, от Болот до Моря. Основная часть острова. Чтобы спасти их, Хартвин раздобыл сердце демона, и спрятал его в центре. Где-то там.

Теперь он ткнул пальцем вниз, но имел в виду не омут, а пещеры, изрезавшие клиновидное основание Тарвуда.

Хартвин раздобыл сердце, спрятал его, а тайну контроля над ним унес с собой. Возможно, в могилу. Мартин своими глазами видел, как его тело кремировали, но со старыми колдунами никогда не скажешь наверняка, умерли они или отправились за приключениями куда-нибудь, куда не пройдешь во плоти. Вместо себя Хартвин оставил Калимму — неизвестно, привел он ее из других миров, наколдовал или в пробирке вырастил — отдал ей титул, отдал власть над людьми и землями, но про Ядро она знала лишь, что оно существует. И что от него зависит существование Тарвуда. Калимма никогда не искала способов добраться до него, и не интересовалась, можно ли им управлять. Скорее всего, она о такой возможности даже не задумывалась.

— Я знаю, что для управления Ядром, Хартвину нужно было спускаться вниз. Один из входов в лабиринт пещер есть в его покоях, а еще, вроде, туда можно попасть из башни Адмиралтейства в Порту. Видел ее? И из Блошиного Тупика.

— Башню видел. Могла бы быть красивой, если ее отмыть и подремонтировать. Много чего в Порту, если отмыть, станет куда красивее. Только, держу пари, суть там не в красоте, а в функциональности. Кто-нибудь, вообще, знает, зачем там эти все… сооружения? — Заноза взмахнул рукой, горящий кончик сигареты очертил в воздухе замысловатую кривую, — башни, эстакады, платформы? Не похоже, чтобы ими пользовались.

— К Ядру они отношения не имеют. А Калимма теперь думает, что Шиаюн пыталась пролезть внутрь. Потому, что та рассказала про полчища мертвецов, которыми кишат подземелья, — Мартин развернулся к Занозе, усевшись на перила верхом. — Сотни неупокоенных духов. И пройти мимо них может лишь тот, в ком есть кровь Хартвина. Шиаюн решила, что Им — наследница Хартвина, а не преемница, потому к ней и притащилась. А откуда бы ей знать про этих мертвых, если она не спускалась вниз?

— У демонов же есть доступ к Глобалнет. Набираешь в поисковике: «лабиринты Тарвуда» и шаришь по форумам, на которых колдуны обмениваются опытом захоронения демонических сердец. Оставлять мертвяков на охрану кладов — идея такая старая, что ею даже люди пользуются.

— Этот вариант Калимма точно не рассматривала.

Мартин и сам не разделял уверенности Занозы в том, что имея доступ к сети, можно получить любую информацию. Но если даже Шиаюн как-то умудрилась пролезть в пещеры, раз она после этого поперлась к Калимме, значит, с мертвыми ей не сладить. И о Ядре можно не беспокоиться. Кстати, о сети и поиске информации…

— Как у тебя дела на Земле? С тем художником. Есть успехи?

* * *

Найти убежище вампира очень сложно, даже в той местности, где он обитает постоянно. На то оно и убежище. Упыри — господа негостеприимные. Отыскать временные дневки еще сложнее. Вампир, ненадолго приехавший в другой город, в другую страну — невидимка. Вокруг него не успевает возникнуть ни странных слухов, ни Стада, он не привлекает внимания, и если он осторожен на охоте, то даже те, кто специально занимается его поиском, не отыщут следов. Не все вампиры одинаково осторожны. Не все одинаково умны, но пренебрежение маскировкой не всегда признак глупости. Порой — это следствие самоуверенности. А та, в свою очередь, может иметь под собой основания. Хорошее основание, например — это три десятка Слуг, имеющих шестидесятилетний и весьма разнообразный боевой опыт.

На чем основывалась самоуверенность Хольгера? Точно не на глупости, иначе он не просуществовал бы пятьсот лет. В те стародавние времена, когда он получил афат, к убийствам людей относились попроще, и к исчезновениям тоже, и понятно, что свои странные привычки в еде Хольгер приобрел именно тогда. Но ведь он по сей день не изменил им. Значит, мог себе это позволить. Мало того, он еще и своих най не учил останавливаться, они тоже убивали. В убежище Хольгера или в то место, где он и его най кормились, постоянно доставляли живых.

Под его самоуверенностью было серьезное основание: многочисленные и полезные связи. В чем-то это даже лучше, чем тридцать Слуг. Но от связей немного пользы, когда доходит до боевого столкновения.

Правда, чтобы дошло до боя, Хольгера нужно было найти. И Заноза предпочел бы найти его в Алаатире, причем до открытия выставки. После — было бы проще. Проследить за сукиным сыном, и вся недолга. Проще — не хотелось. У всех свои понты. Его называли Бешеным Псом не только потому, что он регулярно подтверждал первую часть прозвища, но и потому, что от него никому еще не удавалось спрятаться.

От них с Турком. В чем, в чем, а в поисках, в расследовании, в сборе информации команда Хасана была незаменима. Но Турок, он же не на виду. И «Турецкая крепость» тоже. А Заноза — вот он весь. Встает на след, настигает, убивает.

И Хольгера он хотел убить так же.

Обычные вампиры, нормальные, те, кто приезжал в Алаатир официально, наносили визит тийрмастеру, представлялись, получали зону для охоты и некоторые гарантии безопасности. При условии соблюдения элементарных правил вежливости.

Чтобы найти таких гостей, достаточно было прочесать охотничью зону.

Хольгеру мистер Алаа во встрече отказал, территорию не выделил, и вроде как, осложнил Занозе поиски, хотя сам же хотел, чтоб тот нашел Хольгера и прикончил. Но мистер Алаа, он хоть и сумасшедший, а поумнее многих умников. Алаатир ничего голландцу не обещал. Тот приехал на свой страх и риск, устраивался своими силами — своими связями и знакомствами — и они, эти связи и знакомства, стали шилом, проткнувшим мешок. Кто-то ведь обеспечил Хольгера живыми подростками. Кто-то добывал для него детей. Уже здесь, в тийре. Американских мальчиков и девочек. Этих-то добытчиков, людей или вампиров, или, может, Слуг местных вампиров, и следовало искать.

Их не могло быть много.

Заноза сводил обстоятельства исчезновений в единую схему, искал, за что зацепиться, и уже разослал работавший на него молодняк поговорить с другой молодью. Из тех, кто мог что-нибудь видеть или слышать, и у кого хватало ума понимать, что иногда об увиденном и услышанном лучше рассказать, чем врать про плохую память.

На этих вампиров, Хасан их прямо называл никчемными, никто и никогда не обращал внимания. А они, притворяясь живыми, к живым и жались. Кочевали из тусовки в тусовку, нигде не задерживаясь надолго из страха выдать себя. Ни о чем особо не думали, кроме своей безопасности и голода. Мало что замечали. Но на правильно заданные вопросы даже эти несчастные дети давали нужные ответы. А своих der Schlitzohren[4], Заноза научил задавать вопросы правильно. Никто из них не мог освоить его дайны в полной мере, но самые-то основы были доступны кому угодно. Любому, кто может двигаться, говорить и улыбаться.

Хотя, конечно… некоторым, чтобы произвести хорошее впечатление, лучше не разевать пасть, даже чтоб улыбнуться.


Подростки исчезали всегда. Но перед приездом Хольгера эти случаи участились. Отсюда — повышенное внимание копов к компаниям молодежи, отсюда и прибившиеся к копам венаторы, которые воспользовались возможностью, чтобы поискать вампирскую молодь. Подростки действительно исчезали всегда, однако перед приездом Хольгера исчезать стали мальчики и девочки из хороших семей, жившие в хороших районах. Их самих хорошими бы никто не назвал, но и плохими они не были. Нормальные подростки. Обычные. Они в большинстве своем такие. Своих целей нет. Цели, поставленные родителями, бесят. Жизнь пугает, а детство уходит слишком медленно. Вот они и ищут. Что-нибудь. Кого-нибудь. Себя.

Найти, вместо этого, смерть от «поцелуя», вариант, пожалуй, не худший. Заноза не стал бы разыскивать Хольгера ради спасения этих детишек. Голландца следовало найти и убить за то, что он бросил своего най. У любого поступка есть причина — это правило без исключений. И обычно оно означает, что любого человека можно простить, если разобраться, почему он совершил поступок, который кажется тебе плохим.

Но «обычно», не означает — «всегда». Заноза, если выпадет возможность, собирался спросить у Хольгера, почему тот бросил Тидемана в горах, и был намерен уничтожить голландца, независимо от ответа. Даже если окажется, что тот ни при чем, и парнишку увезли из дома дурно воспитанные Слуги. Потому что, если твой най пропал — его надо искать. А Тидемана не искали.


— Зачем, вообще, знать, почему он парня выкинул? — Мартин покачал ополовиненной бутылкой. — Это то же самое, почему ты всегда выясняешь, как что устроено?

— Что как работает, да. Во всем есть смысл. А когда его нет, это значит, что я его не вижу. Или — что его нет.

— Я за два месяца так и не понял, последний вариант тебя напрягает или наоборот устраивает.

— Если смысла нет, значит все можно, — Заноза забрал бутылку, чтобы сделать еще один глоток. — Но если смысла нет, значит, ничего не нужно.

— Объяснил, — Мартин кивнул с серьезным видом. — Зашибись, объяснил. Спасибо!

Телефон засигналил. Заноза глянул на номер. Хмыкнул. Звонок от Арни мог быть по делу, и тогда это действительно важное дело, а мог быть — как всегда, и тогда это сплошное раздолбайство. С другой стороны, здесь и сейчас они с Мартином тоже не офигеть какие важные проблемы решают.

— Извини, я отвечу, — он вернул демону бутылку и открыл телефон.

— Разговор не телефонный, — заявил Арни. Голос у него был трезвый, — мы тут по твоему делу нарыли кое-что… короче, чувак, у нас у всех могут быть проблемы. Расскажу, как вернешься, ок?

— Ты в «Крепости»? — Заноза глянул на небо. На Тарвуде время близилось к четырем, а дома должен был быть день.

— Да. Сейчас поеду в Луну.

— Ок. Отбой.

Мартин проследил, как он сунул телефон в карман. Протянул еще одну сигарету:

— Домой?

— Угу.

— Я думал, ты туда возвращаешься сразу, как ушел. Минут через пять по временной шкале.

— Я утром ухожу. Когда понадобится играться со временем — поиграюсь. А пока можно так, лучше не усложнять. Не знаю, насколько быстро кровь будет сгорать, если временные координаты туда-сюда дергать.

— А. Да. Кровь… Блин, надо возобновить традицию и приносить сюда не только выпивку. А то вдруг оголодаешь без предупреждения. Завтра принесу. Ты заходи. Расскажешь, что там.

— Да уж, — Заноза зажмурился, когда Мартин поднес огонек к его сигарете. — Расскажу, по-любому.

## Глава 4

> город не любит лето: песок, жара,
> толпы туристов, самолеты в чужие страны…
> город стремится дорогой к дальним горам,
> но застыл навеки на берегу океана.

> Мария Макина

Он уходил из Алаатира перед рассветом, а возвращался на закате. Проводил на Тарвуде ровно столько времени, сколько дома длился световой день. Вначале из любопытства пробовал задавать разные координаты по временной шкале, тогда и понял, что кровь сгорает, если возвращаешься до заката. Это было все равно, что дважды подняться из спячки. Ощущения не радовали — голодать не нравится даже живым, а мертвые от голода вообще с ума сходят — и добыть крови было негде. Из дома днем не выйдешь, и никого из Стада к себе не вызовешь. Убежище палить — последнее дело, пусть даже всем упырям в Алаатире известно, что Турок и его Пес обитают в Февральской Луне.

Упыри — это одно, а живые — другое. Не надо путать.

В общем, если требовалось вернуться домой до заката, Заноза покупал у Мигеля три бутылки крови. Как сегодня.

С живой кровью эту, холодную, лишенную эмоций, было не сравнить. Но в мае, когда он оказался на Тарвуде без денег, без оружия и без возможности уйти с острова, и она была за счастье. Заноза об этом помнил и, выходя из портала в холле Февральской Луны, опустошал бутылочки, не морщась. Кровь есть кровь. Когда-то только она и спасала от голода.

Арни ждал в кабинете. Интересно, как он убедил Франсуа, что имеет на это право? Но еще интереснее, о каких же новостях речь, если разговор не телефонный, и если ради этих новостей Арни выдернул его с Тарвуда в разгар дня.

— Ты все еще не различаешь похожих людей? — вопросил Арни, едва Заноза переступил порог. — Я не могу просто показать тебе фотки и наслаждаться эффектом?

— Я… хм… Нет, не можешь.

Он различал похожих людей. В этом и была проблема. Он сходства не видел. Все люди выглядели по-разному, кроме, может быть, однояйцевых близнецов. Да и то, если те прилагали усилия к тому, чтобы оставаться одинаковыми. Но, хоть формулировка Арни и была неверна, вывод тот сделал правильный. Показать фотографии и наслаждаться эффектом не получится.

— Что за фотки?

— Да вот эти, — Арни выставил на стол пакет с молоком, мазнул пальцем по тачпаду ноутбука, который нагло расположился тут же, на столе, рядом со стационаркой Занозы, и вытащил из кармана сложенный вчетверо листок. — Вот. Видел ее?

Видел, конечно. И на пакете, и на листке — один и тот же портрет. На экране ноута фотографий больше, но девочка та же самая. Соня Ариджит Хамфри. Одна из девчонок, исчезнувших за последние две недели. Одна из тех, кого опознал Тидеман. Ему показывали портреты всех числившихся в розыске подростков, и он узнал шестнадцать из них. Портретист, madre. Еще троих нарисовал сам. Тех, кого, не искали. Родители этих троих были уверены, что детки отдыхают в кемпинге, и считали их достаточно взрослыми, чтобы не доставать звонками и расспросами о времяпровождении.

Три ночи назад Хольгер держал в клетках в подвале своего дома девятнадцать подростков. Сколько их осталось к этому времени? Лучше не думать.

— А его видел? — изображение на экране сменилось.

И это лицо Заноза тоже прекрасно знал. Кто его не знал, этого ублюдка?!

— Старый Лис…

— Он самый, — подтвердил Арни. — Харт Алахди, командир венаторов штата. Слушай, трудно с тобой, а! Ты что, правда не видишь, что девчонка — его копия?

Нет. Он не видел. Мисс Хамфри выглядела как девушка. Русая в рыжину, светлоглазая, с веснушками. А Старый Лис выглядел как пятидесятилетний мужчина. Русый в рыжину, светлоглазый и тоже с россыпью веснушек у переносицы. Что, веснушки, что ли, сходством считать? Или цвет волос? Так недолго всех рыжих в похожие записать. У мисс Хамфри и у Лиса были одинаковой формы ноздри, совпадали разрез глаз и линия челюсти. Но все остальное — разное. Совершенно. Где Арни увидел сходство, оставалось неясным.

Заноза привык к тому, что утверждениям, будто кто-то на кого-то похож, обычно, можно верить, и все-таки сейчас предпочел поручить сравнение портретов компьютеру. У электроники не бывает иллюзий. Визуальных. Так-то, конечно, глюков чуть больше, чем дофига.

— Я проверял. Я ж тебя четырнадцать лет знаю, — Арни в жизни не сказал бы ему, что нужно или не нужно делать, Слуги не говорили такого вампирам, но намекнуть — это да, это он себе позволял. — Заноза, больше восьмидесяти процентов совпадений.

— Мало ли кто на кого похож, — представить, чтоб у Старого Лиса была семья, чтоб у него была дочка… у этого нациста. Нормальная с виду девчонка. Нет. То есть… да. Это возможно. Каким бы ни был отец, дети ни при чем. И ни при чем жены. Рассуждать иначе — значит, самому становиться нацистом. У тех ублюдков, у прежних, времен Второй мировой, тоже были дети. Были семьи. И они свои семьи не прятали.

Лис прятал.

А Хольгер нашел.

Если только это не случайное сходство. Поверить в случайность куда проще.

— Я б не стал тебе звонить. Днем-то, — Арни оттолкнулся, отъехал на стуле к закрытому стальным щитом окну, — если б не проверил. Для верности можно снова всю цепочку пройти. А то, блин… мне за это орден дать надо, а кто оценит? Девчонка с матерью живут под программой защиты свидетелей.

— Круто! — Заноза хмыкнул. — Венаторы в силу входят.

— Вот, я ж говорю! — Арни услышал только «круто». — А кто оценит? Ты не веришь, остальные не поймут. Я на поиски сутки убил. Не спал, не жрал, пил только минералку. У меня глаза выпадают. Все сосуды полопались, видишь? Я как Саурон! Мне теперь только в Минас-Моргул, на башню, оком сверкать. Даже двумя.

Заноза покачал головой. Ничего у Арни с глазами не сделалось, а не спать и не есть сутки для Слуг проблемой не было. Они и дольше могли без сна и пищи обходиться. Если не в боевом выходе, конечно. В бою, там и кровь, и силы куда быстрее расходуются.

— Молодец, — сказал он вслух. — Я бы не додумался. Не увидел бы, что они похожи.

Значит, дочь Старого Лиса захвачена Хольгером. Он знает? Хольгер? И знает ли Лис, что она у вампиров? Бурная деятельность венаторов в последние две недели, это что? Использование вверенных сил для поиска дочери, хорошей девочки, связавшейся с дурной компанией? Или Старый Лис ищет стаю вампиров, укравшую его дочь?

Надо постараться, чтобы этот saukerl не опередил их. Не добрался до Хольгера первым. Будет обидно. К тому же, венаторы перебьют всех, и живых, и мертвых. Они не щадят ни людей из Стада, ни даже тех, кого вампиры «целуют» насильно. И им все равно, кого убивать, детей или взрослых, женщин или мужчин.

— Я расскажу Хасану, — решил Заноза, подумав. — У него наверняка есть идеи насчет мисс Хамфри.

— Еще было бы круто, если б он понял, что мне надо дать премию, — заметил Арни, и начал крутиться в кресле, глядя в расписанный цветными спиралями потолок. — Или орден. Или отпуск.

— Ты не увлекайся. Там не просто так узоры…

Поздно.

Человеческая психика слабее вампирской. А если под этими спиралями еще и голова закружится… Мда. Вот так оно и бывает.

Заноза вытащил отключившегося Арни из кресла, положил на бок, лицом к стенке. Проспится — придет в себя. С одного раза ничего с головой не сделается.

Нет, он кабинет не для приходов расписывал, а для медитаций. Для ситуаций, когда просто думать недостаточно, озарение нужно. Эшива, вот, с Луной разговаривает, Хасан у него спрашивает, а он — в потолок пялится. У всех свои методы. Но Хольгера и просто так найти получится. Без гаданий на цветных спиралях. Уже скоро…

Лишь бы только Старый Лис не нашел его раньше.

* * *

Выйти из спальни на закате и обнаружить под дверями упыря с ноутбуком — верный признак того, что ночь спокойной не будет. А когда под дверью обнаруживаются сразу двое: упырь и Слуга, и оба с ноутбуками, это — к апокалипсису. Или, по крайней мере, к снегопаду.

Заноза и Арни, азартно переругиваясь, резались в какую-то игрушку, и Хасана заметили не сразу. Он подумал даже, что удастся проскочить. Пусть себе и дальше играются. Но куда там! Британия не дремлет. Заноза захлопнул ноут и вскочил:

— Хасан, у Арни новости офигеть! Пойдем! Пойдем уже, он тебе все покажет. Я тебя жду-жду… Солнце десять минут как село!

Арни тоже поднялся на ноги. Встал, руки по швам, изображая идеально дисциплинированного Слугу:

— Добрый вечер, босс.

— Недобрый, — сказал Хасан.

Если Занозе не терпится поделиться новостями, и если это новости из разряда «офигеть», то ничего доброго ни вечером, ни ночью не предвидится.

— А еще, — Заноза, пританцовывая, попятился по коридору в сторону северной гостиной, — еще, Хасан, мы нашли стаю, которая воровала для Хольгера детей. Они не местные. Вообще ничьи. Бродяги.

— Ты давно знаешь, что они не местные.

— Я только позавчера…

— Это давно.

— Ладно, как скажешь, — Заноза скопировал интонации Эшивы, — но теперь я знаю, кто это. Сейчас Арни тебе все покажет, а я за ними поеду. Хаса-ан, — глаза у него стали, как у щенка, выпрашивающего печенье, — я прямо сегодня выясню, где убежище Хольгера. Мы же сразу туда пойдем? Прямо сразу? Нельзя дать ему время подготовиться!

— Мальчик мой… — Хасан сжег пару капель крови, обогнал Занозу, легонько смазал его по затылку. — Включи мозги и подумай.

Ради удовольствия увидеть, как мелкий бритт изумленно оглядывается, растопыривается и обиженно шипит, крови не жалко. Заноза все еще не научился ловить момент, когда он пережигает кровь в дайны, чтоб стать быстрее. Все еще не способен потягаться в скорости. Пусть учится. На это крови тоже не жаль. Пока он самый умный вампир на Западном побережье, но не самый быстрый, самоуверенность может его подвести.

Шипит и растопыривается он, правда, не из-за того, что снова не успел уследить за дайном, а на «мальчика». Но тут уж ничего не поделаешь. Мальчик и есть.

— Там девятнадцать до смерти напуганных подростков, — сказал Хасан, — двое упырей-малолеток и Хольгер со своей Венерой, старые, сильные и сытые. Это нам нужно время, чтобы подготовиться. Если, конечно, ты планируешь спасать детей, а не просто прикончить художника.

— По-любому, спасать! — Заноза снова обогнал его, вышел на финишную прямую и понесся в гостиную. — Арни говорит: надо показать две фотки и наслаждаться эффектом. Я хочу наслаждаться, так что смотри! — он ткнул пультом в сторону своего безразмерного телевизора, и мельтешение множества окошек на экране сменилось двумя фотографиями. Старого Лиса Алахди и девочки, похожей на него, как родная дочь.

Хм. Будь девочка просто похожа, Заноза не таращился бы сейчас во все глаза, ожидая реакции. Неужели…?

— Она в списках пропавших?

— Да! И она точно в подвале у Хольгера! А я все еще не знаю, проблемы у нас или наоборот. Если Старый Лис выяснит, что мисс Хамфри украли вампиры — он из шкуры выпрыгнет, но прикончит в тийре всех мертвяков, кого успеет. Пока мы не прикончим его. И последний пункт, — Заноза издал какой-то мурлыкающий звук, — искупает все жертвы. Он взбесится из-за дочки, потеряет осторожность, тут-то я его и найду.

Ах, так вот что это было за мурлыканье! Это у него hayvan[5] голос подал.

Хасан в очередной раз задался вопросом, за что Аллах послал ему Занозу, за заслуги или за грехи? Из тысяч вампиров, с которыми могла свести судьба, достался именно этот. Умный, могущественный, преданный. Хороший мальчик. Сумасшедший настолько, что в любой миг может потерять контроль над собой и превратиться в одержимого убийством зверя.

— Убьешь одного, — сказал он, — найдется другой. Венаторы не переводятся. И нам придется снова выяснять его личность. Вся работа заново.

Заноза и сам прекрасно знает, каких трудов стоит установить, кто командует венаторами на уровне целых тийров. И знает, что установленных нужно беречь. Они и так не доживают до старости, с их-то работой, незачем помогать им потеряться. Все Заноза знает. Но ненавидит охотников так сильно, что перестает думать головой. Не может устоять перед возможностью убийства.

— Считай, что похищение девочки — это проблема. Но мы можем повернуть ее себе на пользу. Не убивать Алахди, — Хасан поднял палец, и Заноза, уже набравший воздуха в легкие, чтоб возмущенно завопить, выдохнул сквозь зубы, — не убивать, а договориться с ним.

— Хасан… — Заноза бросил ноутбук на кресло, — Scheiße, это же венаторы! Договор соблюдают с равными. С разумными. А мы — чумные бациллы. Кто договаривается с бациллами?

— Я. Время от времени. Последние лет четырнадцать.

Заноза мгновенно превратился в сгусток чистой ярости. Метнулся по гостиной от стены к стене. Показалось, еще чуть-чуть, и он пробежит по потолку. Британский норов, что тут скажешь. Злющий, обидчивый и вспыхивает, как порох. Если б еще и гас так же быстро! Обычно вспыльчивые люди отходчивы, а мстительные — не вспыльчивы. Но к Занозе слово «обычный» так же неприменимо, как слово «нормальный». Он впадает в бешенство с полпинка, запоминает эти полпинка навсегда, и мстит, когда подворачивается наиболее благоприятная возможность. Сроков давности для обид не существует. Среднего положения у переключателя: «бешенство/спокойствие» — тоже.

Еще есть бешеное спокойствие — но это состояние смертоносное. Такое Хасан и за собой знал.

— Алахди ходатайствовал о том, чтобы венаторов, убивших людей в «Петале», отдали под трибунал, — заговорил он. — И настаивал на смертной казни. Они отделались пожизненным, но Алахди считает, что они заслуживают смерти. Кстати, они были не местные, не из нашего тийра. Чужаки из Европы.

Заноза прекратил метаться. Развернулся к нему, сунув руки в карманы джинсов. Взъерошенный, надутый, злющий.

— В «Петале» людей сожгли заживо. Из огнеметов. Это даже для венаторов перебор. Мы-то тут при чем? За сжигание вампиров Алахди раздает сраные ордена!

— Не за всех. Хотя, за тебя, конечно, он сундук орденов отдал бы, и не сраных, а каких-нибудь очень почетных. Но вряд ли он награждает за молодняк, который попадается по глупости, и уничтожить который не стоит труда даже недоумкам, влетевшим в твою засаду на Юге. Я хочу сказать, мальчик мой, что венаторы Алахди не убивают людей. Значит, у него есть сердце. Значит, дочь ему не безразлична. И если мы вернем ее…

— Он нападет на нас, как только получит мисс Хамфри, и нам один хрен придется его убить. Хм. Слушай, а мне нравится.

— Если нападет, убьем, — пообещал Хасан. — Но мне хотелось бы, чтоб ты поговорил с ним. Без дайнов. Ты хорошо знаешь людей, ты обаятельный, убедительный, очень похож на человека. Если с венаторами, вообще, можно договориться, ты это сделаешь лучше всех.

Все так же — руки в карманы, взгляд исподлобья — Заноза покачался с пятки на носок. По-кошачьи пффыкнул. И пробурчал:

— Если б я не знал, что ты знаешь, что я лучший, я б решил, что ты мной манипулируешь.

— Я знаю, что ты лучший, — Хасан кивнул. — А еще ты эмпат.

Манипулировать им было бессмысленно. Заноза чуял любую фальшь, замечал даже тень неискренности, страшно злился на попытки исподволь управлять им. Зато приказы выполнял. И не спорил, если Хасан сам не приглашал к дискуссии. И хвалить его было легко, потому что не приходилось придумывать — за что. Если от подростка пользы больше, чем вреда, его всегда есть за что похвалить.

— Прямо сегодня! — уверившись, что он и правда лучший, Заноза устремился к выходу из гостиной, — я заеду в «Крепость», когда узнаю адрес.

Исчез он раньше, чем Хасан успел напомнить про девятнадцать подростков, двух юных упырей, и двух древних чудищ, каждое из которых успеет прикончить живых пленников, пока второго расстреливают и рубят в куски.

И что делать с засранцем? Ладно. Он сказал, что информацию о девочке нашел Арни. Значит, хоть с этим ясно, что делать.

— Молодец, — сказал Хасан притихшему в уголке дивана Слуге, — когда завершим это дело, получишь премию и неделю отпуска.

Почему Арни так вытаращился, он не понял. А тот слез с дивана, прижимая к груди свой ноутбук, и еще менее понятно сообщил:

— Босс, я тогда пойду… еще в потолок посмотрю, ок? Пока оно работает.

* * *

Конечно, никакого рейда «прямо сегодня» Хасан устраивать не собирался. И Занозе бы не позволил. Он выждал десять минут — этого мальчику обычно бывало достаточно, чтоб прошел приступ самодовольства и самоуверенности, и включились мозги — а потом позвонил и поинтересовался:

— Ну, и куда ты спешишь?

— Надо опередить Алахди, — ответил Заноза, после короткой паузы.

Пауза означала, что на этот раз он вопрос обдумал. И в ответе не слишком уверен.

— Мы его опережаем, — сказал Хасан. — Ты выяснишь, где убежище Хольгера уже сегодня. Но пойдем мы туда лишь тогда, когда я точно буду знать, что Хольгер дома. И он, и его Венера.

— Виолет дю Порслейн, — Заноза опять замолчал на несколько секунд. Потом неохотно признал: — да, надо будет последить. Я тогда познакомлюсь с его агентом. Поближе. Зачарую, выем мозг, выясню все, что он сам про Хольгера знает.

— Когда у нас будет адрес, — главное, не давать ему снова думать о том, что сроки поджимают. Потому что они не поджимают, но у Занозы в заднице шило, а в мозгах бомба, и ни то, ни другое не добавляет здравомыслия, — мы установим наблюдение за убежищем.

— Мы с Арни оседлаем соты. До остальных коммуникаций я тоже докопаюсь. Прямо сегодня.

— Что бы это ни значило, — Хасан покачал головой, как будто Заноза мог его видеть, — «прямо сегодня» я сегодня слышать не хочу. Ты узнаешь адрес и поедешь в «Турецкую крепость», как собирался. А там я решу, кто и что будет делать.

— Угу. Что бы это ни значило, — голос был полон ехидства. — Ладно, ок. Я понял. Выясню адрес, познакомлюсь с агентом и приеду в контору.

Не совсем то же самое, что jawohl[6], но с учетом обстоятельств, нельзя ожидать большего.


В «Крепость» Заноза приехал хорошо после полуночи. Возбужденный и деятельный, как бурундук, нашедший чужой мешок орехов.

— Агент думает, что Хольгер все еще в Европе. В Нидерландах. Ну, фигли, блин, там же день, когда у нас ночь. Кому в голову придет, что Хольгер как раз по ночам активный? Он для своих пятисот, знаешь, на удивление продвинутый параноик. Сидит на модеме, хотя в доме десяток вайфай точек. Думает, это ему поможет. Хасан, ты прикинь… — Заноза вытащил из кармана мятую пачку сигарет, — он натурально, контролирует каждый шаг. То есть, все, что делается в галерее. У агента камера работает, не переставая. Днем. То есть, когда у нас день, и в галерее подготовка к выставке идет. А сейчас они как раз на связи. Все, что за день записано — уходит к Хольгеру. Нет, про меня ни полслова, — он помотал головой, отвечая на невысказанный вопрос, — я попросил про меня не рассказывать. Вообще забыть.

Прикуривая, он всегда закрывал глаза. Если не видел огня, то и не боялся. Хасан давно эту особенность заметил. И не однажды ею пользовался. В последний раз — именно в «Петале», когда венаторы сожгли ресторан, и всех живых, кто там случился. Хотелось верить, что это был, действительно, последний раз, потому что удерживать перепуганного Занозу, не позволяя ему смотреть на огонь — все равно, что пытаться остановить поезд, держа его за колеса. Теоретически — возможно. Практически… если б Заноза ему не верил больше чем себе, ничего бы не вышло.

— Это поместье… — Заноза выдохнул дым, достал из кармана пепельницу, — что-то вроде поместья. Вилла с земельным участком. Называется Крестовник. Поменьше Февральской Луны, и охраняется хуже, но все равно есть, где побегать. Сейчас все покажу.

С шелестом развернулся подвешенный под потолок рулон экрана. Включился проектор. Засветился монитор ноутбука.

Столько суеты ради того, чтобы показать несколько картинок! Почему нельзя пользоваться бумажными картами, и чем цветные карандаши плохи для тактических схем? Тем, что с ними не так интересно играться?

Хасан смотрел на сменяющиеся на экране фотографии. Большой дом. Меньше, чем Февральская Луна, но без Эшивы отыскать Хольгера и Виолет в полутора десятках комнат на двух этажах будет непросто. Парк невелик. Ухожен так, что просматривается насквозь с любой стороны.

— Что с охраной?

— Слуги. Пятеро. Чем вооружены, пока неизвестно, но вряд ли огнестрел, сам знаешь.

Старые вампиры традиционно не доверяют современному оружию. Да и молодые предпочитают холодное. Считается, что оно надежней. Старые, те просто пользуются, чем привыкли. А молодые еще помнят себя живыми, чувствуют, насколько стали сильнее, и воображают, будто сила, скорость и координация делают их сверхъестественными фехтовальщиками и рубаками. Но Хольгер, как сказал Заноза, «продвинутый параноик». Нет смысла гадать, чем вооружены его Слуги, нужно просто последить за территорией, и уже по результатам наблюдений, думать над тактикой. Штурмовать охраняемые объекты приходилось не раз, но обычно при поддержке Слуг. В этой же ситуации Слуги — не помощники. Убивать вампиров должны вампиры, в крайнем случае — венаторы. А Слуги нужны, чтобы охранять хозяев днем. От тех, кто может прийти под солнцем. Не от мертвых, а от живых.

Сложность не в том, чтобы попасть в дом. Сложность в том, чтобы сделать это незаметно. Нельзя оставить Хольгеру возможность убить захваченных подростков.

Сделает он это, если поймет, что на Крестовник напали, и что нападение не отбить? Он достаточно жесток для этого, но одной жестокости недостаточно. Убивать людей на охоте или во время еды, и убивать — просто так, для удовольствия, вещи, все-таки, разные.

— Да как нефиг делать, — заявил Заноза. — Просто назло. Потому что гад. Orospu çocuğu[7].

— Необъективно.

— Он правда гад!

С этим Хасан и не спорил. Сведений насчет матери художника он не имел, но и со второй характеристикой готов был согласиться. Однако ни гадостность, ни происхождение не означали, что Хольгер непременно захочет убить детей, прежде чем убьют его самого. А вот использовать их как заложников — это он может. Тидеман рассказал, что живых держат в подвале. Значит, при штурме нужно будет попасть туда раньше Хольгера.

— Выясни, сколько лет Слугам. Прослушивание телефонов — на Арни. Наблюдение… — Хасан поразмыслил, — по двое Слуг, кроме камер. Так оно надежней.

— Рискованно, — Заноза погасил окурок, защелкнул крышку пепельницы, — там пятеро Слуг, скорее всего, старых. Старше твоих. Небезопасно даже днем.

— Перед людьми можно поставить задачу, и они ее выполнят в меру своего разумения и усердия. А камеры можно только установить. У них ни усердия, ни разумения.

— Это да. Ни залезть, куда не надо, ни выбрать, за кем следить, ни смыться вовремя. Ок. Траффик агента мы уже сниффим, оператора и айпи Хольгера знаем, соты захватим, за домом последим. И когда скажешь, тогда и на штурм.

Снова и не без успеха Заноза притворился дисциплинированным умницей. Оставалось надеяться, что те слова, которые Хасан не понял, не подразумевают ничего слишком рискованного, грозящего срывом рейда.

## Глава 5

> главное, смертный, помни, что по ночам
> снаружи гораздо опаснее, чем внутри:
> внутри тепло, в очаге разожжен огонь,
> внутри семья, спокойствие и уют.
> снаружи по темным дорогам бредет другой.
> снаружи ночные песни поют.
> другие.

> Марина Макина

Сегодня цветок был без письма. Пурпурный, крупный, с изящно вырезанными лепестками и темно-золотой сердцевиной, он пах сладко и сильно, как большинство ночных цветов. Незнакомый. Не тарвудский. Заноза принес его сам. Из дома, наверное. Большинство незнакомых цветов, которые он притаскивал, были из его парка. А вот те, что присылал, сопровождая письмами — все с Тарвуда. И среди них тоже попадались такие, каких Берана никогда не видела.

Правда, она и цветами никогда не интересовалась. Надо быть англичанином, чтобы одинаково сильно любить и оружие, и цветы. А Берана была родом с Гибралтара. Хоть и не сказала бы точно, какой она национальности.

Какой-то. В ее времена значение имело вероисповедание, а не кровь. Если ты не иудей, конечно. Им-то, бедолагам, хоть принимай христианство, хоть оставайся в вере отцов, одинаково несладко приходилось.

— Он из твоего парка? — спросила Берана, понюхав цветок и оглядываясь в поисках бутылочки, куда его можно было бы поставить. — Красивый. Спасибо.

— Он с Болот, — Заноза взмахнул рукой, указывая на запад. Звякнули браслеты под рукавом. — С западного края. Там целые заросли цветочных кустов и полно зверья, но нет ни одного достойного упоминания чудовища.

— А стрелять там можно?

— Если еще подальше уехать, то, да.

Берана прихлопнула ладонью по стойке и нетерпеливо огляделась. Сегодня у нее была вечерняя смена, и уже приближалась ночь. Ана вот-вот должна была сменить ее. Хотелось бы, чтоб поскорее.

Раз зашла речь о том, чтоб уехать подальше, значит, можно будет пострелять.

Все думали, что на Тарвуде не работает огнестрельное оружие. Только Заноза и Берана знали, что это не так. То есть, еще знал сеньор Мартин и сеньора Лэа тоже. Но сеньор Мартин вообще все знал, он же демон. А сеньора Лэа была очень недовольна тем, что пистолеты стреляют, и хотела, чтоб это оставалось тайной. Чтобы все подряд не начали заказывать в Порту огнестрел, а то ведь все друг друга поубивают.

Берана не понимала, почему без пистолетов никто друг друга не убивает, а с пистолетами начнут, но Заноза к мнению сеньоры Лэа прислушивался. Он ее, вообще, очень… Берана не могла подобрать подходящего слова, «уважал» было не то, «любил», наверное, тоже. В общем, Заноза сеньору Лэа очень — и всё. И поэтому, чтобы пострелять из пистолетов, они забирались куда-нибудь подальше, где не бывал никто из тарвудцев. Чаще всего — на Болота. Занозе там нравилось. Его, наверное, манили сырость и туманы, и лягушки с комарами. Он же англичанин. Беране на серых равнинах с рощицами серых деревьев и кустов стало бы скучно, но с Занозой не заскучаешь.

А возможность пострелять искупала и сырость, и ночной холод, и комаров.

— Иди, седлай Эбеноса, — сказал Заноза. И улыбнулся подошедшей Ане: — добрый вечер.

— А еще джентльмен! — Берана фыркнула, увидев, как Ана заулыбалась в ответ. Хлопнула на стойку гроссбух, забрала бутылочку с цветком и пошла переодеваться для верховой прогулки. Никто не понимает, что Заноза такой обаятельный потому, что вампир, а не потому, что хороший. Видят его, и радуются как дураки. А он только и делает, что упырится.

Нет, она Эбеноса никому не доверяла, ни конюху Петру, ни, тем более, Занозе. Сама за ним ходила. Но мог ведь предложить, давай, я тебе коня оседлаю. А она бы сказала, что Эбеноса никому не доверит, даже Петру. Ну, и ладно. Вампиров животные, вообще, боятся. Или наоборот, слушаются. Берана, когда искала способ убить Занозу, прочитала много книг, узнала много полезного, но насчет животных так и не разобралась. Зато знала, что если отрубить вампиру голову — он не сможет двигаться, если вбить что-нибудь в сердце, он тоже не сможет двигаться, а если хорошо поджечь — сгорит. Получалось, что самый простой способ убить вампира — отрубить ему голову, пробить сердце и сжечь. Правда, непонятно было, как, если что, сотворить это с Занозой. Но, вроде бы, все плохое, что он мог ей сделать, он уже сделал. И теперь убивать его было не за что.


Зато он, как всегда, открыл для нее ворота, чтобы она могла выехать со двора. А днем для постояльцев и возчиков их открывал Петр, Беране же приходилось или уговаривать Эбеноса пройти в калитку, или маяться с тяжелыми створками, с конем в поводу. С тех пор, как Заноза поцеловал ее на празднике урожая, многое, что казалось тяжелым, стало даваться легче, и все равно приятно было, когда он открывал перед ней ворота.

Вежливый. Настоящий джентльмен. Когда не упырь.

Неизвестно, как там остальные животные, а лошади Занозу не боялись. Ни Эбенос, ни мерин Гнедко, которого он всегда брал для поездок на почтовой станции. Всех приучил, чтоб Гнедко для него берегли. Как-то, если подумать, Заноза в городе много кого много к чему приучил.

Берана и подумала, пока ехали к Южным воротам, по Бастионной, мимо заросших плющом старых стен. Раньше, давным-давно, здесь была городская стена, и бастионы — вон они два. А теперь — то ли улица, то ли бульвар. Зелено, тихо, вместо старого рва — озеро, днями там пацанва со Слобод купается. В Тизу-то не сунешься — унесет, измолотит о камни, выплюнет в ров перед замком куском мяса с перемолотыми костями.

Вот как думать о серьезном, когда в голову все время лезет разное? Заноза многих в городе приучил к тому, чтоб все было, как ему удобно. Или как ему надо. Это потому, что он вампир. Но вряд ли он задумал что-то плохое. Он мельницу строит, а мельница — это хорошо. Мигель сказал, мука дешевле станет. Когда что-нибудь становится дешевле, а не дороже, это к лучшему. Цены на хлеб и выпечку в таверне снижать вовсе не обязательно. Большие пекарни, может, и снизят — у них больше покупать начнут, получится так на так. Но большие пекарни таверне не мешают. К Мигелю люди не за хлебом и пирожками ходят, а поесть нормально. И выпить. И посидеть.

Опять не туда мысли. Да ну их! В Порту Занозу знать не знают, а Беране ни до кого, кроме портового народа, дела не было. Городские, они и есть городские. Если их упырь всех зачаровал, пусть им будет хуже. Или лучше. Без разницы.

Она помахала рукой стражникам, охранявшим ворота. Двоих знала, еще двоих пару раз видела в таверне, тоже, считай, знакомые. А десятник, Шманюк, вообще, завсегдатай. Если у него дежурство ночное, под утро всегда приходит поесть и в нарды с парнями перекинуться.

— Шманюк ведь не в Блошином Тупике живет? — спросил Заноза неожиданно.

— Нет. Он из Западной слободы. Ты с ним, что ли знаком?

Заноза покачал головой.

— Ты в Блошином Тупике бываешь? — не поняла Берана.

Снова тот же ответ.

— А почему тогда спрашиваешь?

— Хм, — сказал Заноза. — Спрашиваю, потому, что интересно.

— А почему интересно?

— Поехали, — он дал Гнедко шенкелей, и тот пошел бодрой рысью.

Беране в такие моменты хотелось подобрать с земли камень потяжелее и запустить в белобрысый затылок. Занозе не убудет, а она хоть душу отведет. Никак она не могла к нему привыкнуть. То он пьет ее кровь, то целует, то дарит цветы, то отказывается разговаривать. Заходит в таверну вечером на пять минут, и остается чуть не до утра. Приглашает на свидание — и в упор не видит.

А может, никакие это и не свидания?

Последний вопрос Берану особенно беспокоил. Хотелось ясности, но она пока не знала, зачем. Куда еще яснее, если Заноза ее поцеловал тогда, на берегу? Если парень девушку целует, если цветы дарит, на прогулки зовет, значит, все понятно, да? Но тот поцелуй был почти месяц назад. Правда, тогда Заноза дал ей свою кровь. А он свою кровь очень ценит.

Очень.

Доходя в раздумьях до этой мысли, Берана уверялась в том, что у них, все-таки, свидания. Потому что кровь же. Вампирская драгоценность. Вампир может забирать кровь, а отдавать не будет ни за что. Если только не влюбится, или не захочет зачем-то кого-нибудь себе подчинить. Подчинить Берану Заноза мог чарами — один раз получилось, и дальше получалось бы, что ему, трудно, что ли? Оставалась любовь. А раз любовь, значит, свидания.

Хорошо, раз так. Потому что ей этот вампир очень нравился. И когда цветы дарил, и когда на вопросы не отвечал, и когда учил стрелять, и когда говорил, что она ужасно одевается.

Ничего не ужасно. В чем еще верхом ездить, если не в штанах, подшитых кожей? А дома майка и шорты — самая лучшая одежда. Удобно, не жарко, и штаны эти поверх шорт всегда надеть можно. Раз, и всё. Заноза сам бы ворчал, если б она долго переодевалась.

Правда, кожаную одежку как у той сеньоры, у Эшивы, Берана себе заказала. Но похвастаться Занозе не решалась. Не угадать, что он скажет. Да и сидели на ней эти доспехи совсем не так, как на сеньоре Эшиве… Мальчик и мальчик, посмотреть не на что. Всего-то ей не хватало и сверху, и снизу. И взять неоткуда.

— Приехали, — Заноза остановил Гнедко. Спешился. — Дальше порталом пойдем.

А еще Беране нравилось, как его слушались лошади. Коня в портал провести — все равно, что через огонь прогнать. Не пойдет ни за что, пока голову не замотаешь, чтоб не видел. Чем их так светящийся круг пугает? Ну да. А еще, чем их пугают неожиданно взлетающие птицы, лающие собаки, фонарные столбы и собственная тень? Это же лошади, они в каждом кусте конежоров видят!

Эбенос был не из пугливых. Спокойный парень. Очень умный. Но ходить в порталы и он отказывался. Если только не с Занозой. Тот что-то Эбеносу говорил на ухо — Берана ни разу не смогла расслышать, что он там шепчет — и все, Эбенос за ним куда угодно. Доверчивый, ну как ребенок. Может лошадиные шесть лет, и человеческие — одно и то же? Ну, так Гнедко старше, а все равно верил в то, что ему Заноза на ушко рассказывал.

А Берана была старше обоих, вместе взятых. И ей Заноза даже на ухо ничего не шептал. А она все равно ему верила.

Еще месяц назад, сказал бы ей кто-нибудь, что она пойдет ночью гулять с вампиром, она б на этого кого-нибудь разозлилась и обсмеяла. Ненавидела вампиров! Правда. Тошнило ее от них. Нет, Берана в них не верила, в ходячих мертвецов, которые пьют кровь живых людей — что она, дура, что ли, верить в такое? Ей просто было противно. Мертвые, но не мертвые — фуу! А потом Заноза ее зачаровал и выпил ее кровь. Она поверила в вампиров и начала их ненавидеть еще сильнее. Со всей силой. Сколько было ненависти в ее душе — столько вампирам и досталось. Одному вампиру.

Берана даже не знала, что можно кого-то так ненавидеть. Так сильно, чтоб аж влюбиться.

Может, она все-таки дура, а?


Портал вспыхнул и погас. Берана оказалась в облаке цветочных ароматов. Сладкий, свежий, нежный запах — так пах цветок, который принес сегодня Заноза. И так же пахли десятки цветов, распустившихся на кустах по обе стороны от нее. Цветы красивые, кусты красивые. Даже в темноте видно, какие у них яркие, сочные листья, какие сильные ветки. Совсем не похоже на чахлые осины и непролазные ивняки, которыми заросли Болота.

— Это парковая аллея, — сказала Берана, оглядываясь, — ты посмотри. Карман в кармане, что ли?

— Болота прицепились к Тарвуду, а к Болотам прицепилась часть чьего-нибудь парка, — Заноза поднял ее за талию и усадил в седло. — Мне кажется, недавно прицепилась. Кустарник южный, а на Болотах зимой должно быть холодно. Раз не померзло, значит, зимовало еще не здесь.

— Я тебе сколько раз говорила так не делать?!

— Шесть.

— Да какая разница? — Берана толкнула Эбеноса пяткой и первая поехала по аллее.

На такие вопросы по-другому отвечать нужно! Сказать: «извини, я забыл». Или, лучше: «да, но мне нравится». Зачем он ее подсаживает на лошадь? Что она, сама в седло не сядет? Заноза прекрасно знает, что ей даже стремена не нужны. И все равно это делает. Вот зачем, а?

Дурак английский!

— Колокол, — сказал Заноза, тронув ее за руку. — Слышишь? Тут точно можно стрелять, это не тарвудская колокольня.

На Тарвуде колоколен было две: в городе и в Порту. И от той, и от другой до Болот ехать полдня, так что колокольный звон ветром не принесло бы. Но Берана из упрямства все равно спросила:

— Почему не тарвудская?

— Полночь бьет. А на Тарвуде еще и одиннадцати нет.

Таинственная аллея, затерявшаяся во тьме, среди бескрайних болот. Холодные пальцы вампира лежат у нее на запястье. А невидимый колокол отбивает полночь.

— Кровь Господня, и двенадцать апостолов, — выругалась Берана. — Ты куда меня завез, чертов англичанишко?

— Девушка не должна говорить такие слова.

Каким же он иногда бывает нудным!

— Оставим лошадей тут, а сами пойдем вон к той арке, — Заноза показал вперед, — сойдет за мишень.

И Берана немедленно простила ему все занудства, прошлые и будущие.


Каменная арка, увитая плющом и колючими ветками розовых кустов, отмечала вход на перекресток, куда сходились четыре аллеи. Арок тоже было четыре. А квадратный газон между ними зарос мягкой травкой.

— Сорняки, — сказал Заноза грустно. — Скоро все затянут. Так, тебе хорошо видно?

Ночь была ясная. Луна — почти полная. Света хватало. Заноза поколдовал со своим… кибердек, что ли, эта штука называлась? Не волшебная, но неотличимая от волшебных. Такая же непонятная. Положил его на траву, и на столбе одной из арок засветился человеческий силуэт. Ну, как бы. Светлое пятно в форме человека. Голова и корпус. В корпус Берана за шесть занятий научилась попадать с пятнадцати шагов. Один раз из трех. Заноза говорил, что из его пистолетов и одного раза достаточно. А в обойме было восемнадцать патронов, значит, получалось, что Берана запросто могла пристрелить шестерых. Людей. Вампирам, по словам, опять же, Занозы, нужно было не меньше двенадцати пуль, притом, в голову, а в голову она пока попадала только случайно, если ствол задирался вверх.

Ну, что ж. Значит, она могла убить одного вампира. Восемнадцать минус шесть — те, которыми убивать людей — как раз и двенадцать получается. А попасть в голову, стреляя в корпус — это все равно, что промахнуться. И уж промахиваться-то она умела в совершенстве.

Когда она, помнится, Занозе эти выводы озвучила, он согласился, что так оно и есть. Дал Беране еще один повод для размышлений. Потому что она-то думала, что, как обычно, несет бред. И, кажется, все-таки именно его и несла.

Ладно, что уж тут? Перекресток таинственных аллей, затерянных среди бескрайних болот. Невидимый колокол. Полночь. Вампир. У вампира плохо с головой, а у нее, видимо, хорошо, да? Раз она стоит тут с пистолетом, а не сидит в своей мансарде с книжкой.

Берана взяла пистолет обеими руками. Подняла, как учил Заноза, на уровень груди. И увидела — впереди, на аллее, далеко — еще один светящийся силуэт. Только у него, кроме головы и корпуса, были еще руки. И… кажется, развевающиеся волосы.

Да, точно, это бежала девушка, она путалась в юбках, призрачных, но тяжелых от росы или от дождя. Берану аж передернуло, стоило представить, как мокрая ткань липнет к коже.

До нее донесся отчаянный крик. А потом за спиной у девушки выросла огромная тень. Гигантский черный пес бросился на спину несчастной, сбил с ног. Крик захлебнулся, сменившись низким, страшным рыком. И такое же рычание — тяжелое, жуткое, от него земля под ногами вздрогнула — раздалось за спиной.

Берана быстро обернулась. Увидела, что глаза у Занозы светятся, как два синих огня. Быстро перекрестившись, она начала отходить так, чтобы оказаться подальше и от вампира, и от того — черного. От призрака собаки, который убил девушку… нет, убил другого призрака. Призрак убил призрака. Они, наверное, делают это каждую ночь, когда пробьет полночь. Живые им не нужны.

А мертвые?!

Собака понюхала воздух. Завыла. И развернулась в их сторону.

Берану изнутри, откуда-то от самого позвоночника, обдало холодом. Страшно! Господи, как же страшно!

Она бросила пистолет и схватилась за нож. Так страшно, что хочется кричать! И бежать. Как та девчонка. Она не убежала — не смогла. Берана знала, что не будет и пробовать. У нее есть оружие, значит, она будет драться. А Бог и святая Тереза защитят от призрачного зла.

Пес пошел к ней по аллее, принюхиваясь, низко опустив квадратную башку. Глаза его светились сквозь клочкастую шерсть. Он шел все быстрее. Быстрее…

Прыгнул, когда до Бераны оставалось каких-нибудь двадцать шагов.

Она мгновенно присела, чтоб не дать сбить себя с ног. Бить — в брюхо. Колоть. Выпустить кишки. Добраться до сердца. У нее получится!.. Она не может умереть тут. Так.

Рядом грохнул выстрел.

Вампиру нужно двенадцать пуль в голову. Сколько нужно призраку? Все восемнадцать из обоймы? Да хоть сто восемнадцать! Призраки неуязвимы для пуль. Лишь холодная сталь…

Заноза выстрелил один раз. Огромный пес кувыркнулся в воздухе, свалился на бок, завизжал так отчаянно и громко, что с каменных арок посыпались остатки штукатурки.

Заноза не убил его? Промахнулся? Берана уже забыла, что призраки неуязвимы для пуль, теперь она удивлялась не тому, что Заноза сумел ранить чудовище, а тому, что он — лишь ранил. Он же никогда… Всегда только в голову или в сердце. Он не может промазать!

Заноза пронесся мимо. Подбежал к воющей, скулящей твари, скинул плащ, присел рядом. Вытащил из кармана складной ножик и полоснул себя по запястью. Несколько раз. Глубоко. Сильно. У вампиров не течет кровь, даже если их ранить. Но если вампиру нужно, то он может поделиться кровью.

С тем, кого любит. Или с тем, кого хочет подчинить. Или — Берана забыла про это условие, вспомнила только сейчас — с тем, кого хочет вылечить от ран или болезни. Было слишком темно, чтобы увидеть кровь, но пес перестал скулить. И он на глазах становился… настоящим. Из гигантской призрачной собаки превращался в гигантскую — материальную. Очень-очень злую. А от настоящих собак Бог не спасает, да и святая Тереза тоже, наверное, сможет только посочувствовать.

— Щенок же, — сказал Заноза, не оборачиваясь. — Ему года полтора. Ты видела, как он двигался?

— Я-а… — голос сбился на хрип, и Берана, кашлянув, начала сначала, — я не присматривалась. Я не разбираюсь в собаках. Я люблю лошадей.

Эбенос и Гнедко, наверное, взбесились от страха. Вроде бы, она слышала их ржание, но тогда рычал пес, и кричала девушка, и Заноза, между прочим, тоже рычал. Берана оглянулась туда, где остались лошади. Различила два высоких силуэта и понадеялась, что они не призраки. С привязи ни тот, ни другой не рвались, но и спокойно не стояли. Значит, живые, наверное. Нормальные. Боятся. Хорошо, что не бесятся.

Заноза погладил пса по голове. Сказал ему что-то. На незнакомом языке. Вот то же самое он, наверное, и лошадям на Тарвуде говорит, но очень тихо, потому что там его заклинания любой может услышать и тоже начнет пользоваться. А это, может быть, секретная вампирская магия. Или нет, у вампиров нет магии. У них дайны. В общем, секретные вампирские секреты.

— Надо успокоить лошадей, — Берана встала на ноги, подняла пистолет, — уйми Гнедко, у тебя лучше получится. А я займусь Эбеносом. Заноз, ты этого… щенка… заколдовал? Или просто вылечил?

— Вылечил. Не знаю, почему он материализовался. Но я про свою кровь много чего не знаю.

— Теперь его нельзя тут оставить, — был бы щенок не щенком, а взрослым псом-людоедом, Берана бы его сама зарезала. Но бросить маленького одного в безлюдном, полном призраков месте было невозможно.

— Нельзя, конечно, — Заноза тоже встал. И огромный пес тут же вскочил на ноги. Черная, лохматая, страшная тень. Правда, что ли, щенок? — Хасан давно собаку хочет, — кажется, во всегда уверенном голосе своего вампира, Берана расслышала сомнение, — извини, сегодня не постреляем. Я тебя провожу в таверну, и сразу домой. Надо успеть это… выкупать, причесать и постричь. А то Хасан не поверит, что хочет собаку, даже если я буду очень убедительным.

— Ты уже придумал, как его зовут?

— Угу. Фидо[8].

Святая Тереза, каким же он иногда бывает нудным!

* * *

Выйти из спальни на закате и обнаружить под дверями упыря с ноутбуком — верный признак того, что ночь спокойной не будет. А когда под дверью обнаруживаются сразу двое: упырь и гигантская собака, вроде русского черного терьера, только еще больше — значительно больше — это к изгнанию кого-то из дома в собачий приют. Вместе с собакой.

Хасан остановился в дверях, рассматривая пса. Тот прижал уши и слегка подобрался. Заноза, который сидя был на полторы головы его ниже, поднял взгляд от ноутбука и просиял улыбкой. Пес тут же довольно осклабился. Уши снова встали торчком, и по полу застучал обрубок хвоста.

— Ты притащил в дом собаку, — сказал Хасан.

— И тебе добрый вечер, — Заноза встал, и псина тоже оторвала задницу от пола. Аллах, ну и здоровая же тварюка! — Это Фидо. Он уже знает команды «сидеть», «лежать» и «стоять».

— Команду «фу» он знает?

— Пока нет.

— А команду: «вон из дома?»

— Хасан…

— Ты где его взял?

Пес выглядел жутко, но был ухожен, аккуратно пострижен, шерсть блестела, а ухмылка обнажала белые, чистые зубы. Домашняя собачка. Сбежал от хозяев? Ну да! Из военной лаборатории, специализирующейся на создании супер-солдат и супер-собак?

— Я его для тебя привел. Ты же говорил, что хочешь собаку.

— Я?! Когда?

Так. Неправильный вопрос. У британского клопа такая память, что на вопрос «когда» он отвечает, не задумываясь.

— В девяносто четвертом, восемнадцатого апреля, — ответил Заноза мгновенно, — мы ехали мимо собачьего пляжа, и ты сказал, что было бы неплохо завести собаку, да только они тебя боятся. Ну, так вот. Собака, — он потрепал черное чудовище по ушам, — и Фидо тебя не боится.

Фидо не боялся. Ни капли. Лыбился, вилял хвостом, смотрел с щенячьим любопытством. А Заноза не ответил на вопрос, где он добыл эту тварь. Это он-то, не упускающий возможности во всех подробностях рассказать обо всех своих подвигах. Стало быть, вопрос неудобный. Но не спер же он пса. Нет, мальчик на многое способен, но воровать станет только в самом крайнем случае.

— Это Хасан, — сказал Заноза. — Видишь, Фидо? Это Хасан. Он хороший. Он теперь твой хозяин. Ты же нас не выгонишь? — это уже точно было не собаке. — Мы будем себя хорошо вести. Он послушный.

— Он послушный, а хорошо себя вести будете вы оба? — уточнил Хасан.

— Это шантаж.

— Да.

— Оба будем, — буркнул Заноза.

Рано или поздно это должно было случиться. Все дети приносят домой щенков и котят, и просят разрешения их оставить. У обычных детей, правда, не хватает наглости вместо обещаний ухаживать за зверушкой, прямо говорить: «это тебе». Хотя, в случае Занозы это не наглость. И даже не честность. Он действительно хотел подарок сделать.

Сделал…

— Что он ест-то?

— Ну, — пальцы с накрашенными черным ногтями снова потрепали пса по ушам, — пиццу. И гамбургеры. Это мы сегодня выяснили. Арни, Блэкинг и я. Он пять больших пицц съел. Не наелся. Тогда Франсуа ему отдал еще упаковку гамбургеров. Большую. Он бы еще съел, но я решил, что хватит. Нефиг переедать. А раньше он, кажется, девственницами питался.

Видимо, у Хасана на лице что-то такое отобразилось, потому что Заноза заторопился, замотал головой:

— Не-не-не! Ему не только пиццу… то есть, я думаю, ему и от пиццы вреда не будет, он моей крови напился, у него желудок теперь железный. Но Франсуа обещал диету подобрать.

— Девственницы, — напомнил Хасан. — Про девственниц подробнее.

— Долгая история. Пес-призрак, древнее проклятье или что-то такое. Знаешь, все женщины рода в восемнадцать лет обречены погибнуть от клыков огромной волшебной твари. Вот… Фидо и есть огромная, волшебная тварь. То есть, был. Теперь только пицца и гамбургеры. Пока Франсуа что-нибудь не придумает.

Франсуа придумал диету для вомбатов, которых в прошлом году притащил Арни. Надо полагать, что и с диетой для пса-людоеда он разберется. Правда, зная Франсуа…

— Ты предупредил его, что в рационе не должно быть человечины?

— Девственниц. Восемнадцатилетних, — в голосе Занозы послышался скепсис, — даже Франсуа понимает, что это невозможно. Разве что он их сам выводить будет. Хм… — скепсис исчез, а взгляд синих глаз стал задумчивым и слегка тревожным. — Слушай, я ему скажу.

Это означало, что собака остается в доме. И, определенно, это означало, что остаться ей позволил Хасан. Он уже не пытался понять, как такое происходит. Точно помнил, что родные сыновья веревок из него не вили, даже никогда не пробовали. Но за без малого восемьдесят лет он не мог не измениться.

— Только не Фидо, — пес на кличку не отреагировал. Хорошо. Значит, не привык еще. — У вас что ни собака, то Фидо, будто других слов нет. Будет Мухтар. Хорошее имя.

— Ага, — Заноза серьезно кивнул, — главное, редкое.

* * *

— Неужели твой вампир сумел ранить призрака? — сеньора Шиаюн покачала головой. По золотой маске пробежали блики, и показалось, будто металлические губы улыбаются. Это была такая улыбка, как будто Берана — ребенок и что-то выдумала, и хочет, чтобы взрослые поверили. — Ранить, а потом воплотить? Берана, он же просто вампир. Мертвый мальчик с мертвым сердцем.

— И с волшебной кровью, — возразила Берана. — Он и убить мог, не только ранить.

Слова про мертвое сердце неприятно кольнули. И остались… в мыслях, что ли? В той части мыслей, которые не думаешь, а которые просто есть, и они… кружат, и кружат. Заноза странный. Непонятно, любит он или нет. Так, может быть, потому и непонятно, что у него мертвое сердце?

Берана вовремя напомнила себе про волшебную кровь. Сеньоре Шиаюн сказала, а потом и сама вспомнила. Волшебная. Драгоценная. А Заноза не пожалел для нее этой крови. Хотел защитить от какой-то вампирши. А вчера ночью защищал от пса-призрака. Дрался за нее. Не с выдуманным драконом, а с настоящим чудовищем. Если это не любовь, то что? Заноза ведь не любит драться. Берана сама слышала, как сеньора Лэа ему пеняла, что он слишком вежливый, и непонятно, зачем носит оружие. Никакой он, конечно, не вежливый — разве что с сеньорой Лэа — но зачем оружие носит все равно непонятно. Если ему на ногу наступить, он извинится. Нет бы сказать: глаза разуй, мурло, смотри, куда прешь! Хотя, может, извиняться — это и есть вежливость? Да не важно. Главное, что на призрака он зарычал и всадил тому пулю. Одной пули хватило, чтоб тварь угомонилась и стала обычной собакой. Еще и щенком.

— Он дал свою волшебную, драгоценную кровь тебе, чтобы ты стала сильнее. И так же дал свою кровь собаке? — теперь улыбка была и в голосе сеньоры Шиаюн.

— Да не так же, — Берана почувствовала, что краснеет. — Дело же не в крови.

Дело было и в крови тоже. Но если бы она могла как-нибудь спасти раненого щенка, она бы спасла. Хоть бы и пришлось для этого поделиться чем-нибудь драгоценным и волшебным. Вот и Заноза спас. А ей он кровь дал не так, и не для того, и, вообще, это был просто повод ее поцеловать. Теперь вот поводов нет, и Заноза ее не целует. Но это же не значит, что он не хочет.

У него мертвое сердце.

А может, он просто стесняется?

Берана за англичанами не замечала особой стеснительности. На Гибралтаре и Минорке они были наглыми, надменными, и жестокими. Не такими жестокими, как испанцы — у испанцев все от души — а как машины. Здесь, на Тарвуде, она прочла книжку, где английских моряков назвали железными людьми на деревянных кораблях, и она сама не сказала бы о них лучше. Но сеньор Мартин говорил, что Заноза — настоящий рыцарь. И он был не моряк. И родом из совсем другого времени.

Все слишком сложно, чтобы Берана могла сама разобраться. И с Мигелем не поговоришь. Как с ним о таком говорить? Он, вообще, может решить, что Заноза ее как-нибудь обидел. А если и нет, все равно. Мигель ничего не понимает ни в англичанах, ни в вампирах, а восемнадцать ему было очень давно.

— Ты же ему не веришь, Берана, — вот сейчас сеньора Шиаюн говорила, как, наверное, мать могла бы говорить с дочерью, — ты больше не боишься, что он сделает тебе что-то плохое, но не веришь ему и не доверяешь. Иначе, девочка моя, ты не стала бы защищать его от призрака. Ты позволила бы ему защитить тебя.

— Но Заноза же как раз…

— Из-за твоей спины. Ты собиралась драться с псом. Ты не верила, что твой вампир сможет постоять за тебя? Или не верила, что он будет это делать?

— Да просто пули ведь… а это призрак…

— А призраков пули не берут, — кивнула сеньора Шиаюн. — Значит, ты не верила, что он может. Но надеялась, что попытается?

Да. Или нет? Сейчас разве вспомнишь?

— Ты постарайся. В такие моменты, перед лицом опасности, все чувства становятся честными и чистыми. Наносное исчезает, оставляя только правду. Постарайся вспомнить, Берана.

И оказалось вдруг, что это очень легко. Вспомнить оборвавшийся крик убитой девушки, рычание чудовища, и такой же страшный рык из-за спины. Глаза Занозы светились синим. Он был страшнее призрачного пса. Берана не думала, сможет ли он защитить ее. И не думала — захочет ли. Она боялась его. Не чудовище, которое вынюхивало ее, стоя посреди аллеи, а своего вампира, превратившегося в чудовище у нее на глазах.

## Глава 6

> Слушай,

> тебя никто не убьёт наутро.

> Ты теперь вообще

> бессмертна.

> Екатерина Михайлова

Вечер, начавшийся с собаки, и обещавший беспокойную ночь, ожидания полностью оправдал. Хасан едва успел приехать в «Крепость», когда один за другим посыпались доклады о том, что Хольгер сегодня намерен до утра оставаться дома, а его Венера, дневавшая в отеле, чтобы сразу после заката пройтись по модным магазинам, только что вернулась, и тоже вряд ли поедет куда-то еще.

За рулем был Заноза, и после поездки с ним даже чтение этих докладов было успокаивающим занятием. Да, сегодня ночью боевой выход. Но что такое захват особняка, в котором два старых вампира держат в плену девятнадцать живых подростков, по сравнению с полетом по фривеям?

Заноза на справедливые замечания не реагировал. На несправедливые, кстати, тоже. Он считал, что раз добрались целыми и никого по пути не убили, значит, все в порядке. А говорить ему что-то до прибытия в конечный пункт не имело смысла. Во-первых, сосредоточенный на дороге, он все равно не услышит. А, во-вторых, отвлекать засранца себе дороже.

За четырнадцать лет поездить с ним довелось немало, и единственный раз, когда машина не уцелела, был здесь, в Алаатире, на мексиканской границе, в городишке Бакед. Но там их расстреливали из шести гранатометов. Заноза вырвался из-под обстрела, дотянул до укрытия, а потом врал, что будь гранатометчиков хотя бы пятеро, машину удалось бы сохранить. Мол, шестой даже для него был лишним.

Или не врал? Пока не попробуешь — не узнаешь, но повторять опыт не хотелось, поэтому Хасан делал вид, что верит.

Сейчас же, сунув любопытный нос в принесенные Арни бумаги, Заноза сплясал у стола танец команчей — нетерпеливых и злых команчей — и смылся из кабинета, бросив уже из-за двери:

— Вернусь через час!

Далеко куда-то собрался. И это перед рейдом. Что он может искать в получасе езды от «Крепости»? Ничего интересного.

А в получасе своей езды? Табор индийской ведьмы. Ну, разумеется…

Только ее тут и не хватало!


Время Хасан засек просто из любопытства. Интересно было, успеет ли Эшива собраться за те тридцать минут, что потребуются Занозе, чтоб доехать до табора. Она успела. И парочка явилась в «Турецкую крепость» через час с совсем небольшим довеском. Эшива, остановившись на пороге кабинета, плавно качнула бедром, демонстрируя висящий на этом бедре танто в ножнах.

— Здравствуй, Хасан, дорогой. Мы идем за старой кровью. Ты в предвкушении?

Сегодня она была блондинкой. Синеглазой, коротко стриженной, с выбритыми висками. Одетой как Заноза, и накрашенной, как Заноза. Правда, у нее раскраска — это просто раскраска, а вот то, что у Занозы такая же, означает, что он готов к рейду. Глядя на него, кто скажет, чем англичане отличаются от индейцев? Цветом кожи, разве что. Так сделай индейца вампиром, и лет через сто он тоже побелеет.

За старой кровью, значит?

Хасан не предвкушал. Пить старую кровь полезно, но Заноза щедро делился своей. Несколько раз в году дарил по десять кварт. В канистре. Обычной, пластиковой. Он в такой же, только побольше, привез однажды кровь фей. И ведь нельзя сказать, что мальчик не понимает ценности своей крови или той, волшебной. Своей он, вообще, гордится. Просто, если подумать, то в чем переносить и хранить такие объемы жидкости, чтоб продемонстрировать свое к ней уважение? Во фляге из чистой платины? Десятиквартовой?

Уж лучше канистра. Пластиковая. Обычная.

Заноза приурочивал подарки к каким-то там английским праздникам и к здешнему Дню Независимости. По его мнению, этого было достаточно, чтоб подчеркнуть их ценность. По мнению Хасана, ценность восьмисотлетней крови ни в каком подчеркивании не нуждалась. Ну, а Эшива — она голову теряла, когда видела возможность раздобыть старой крови. Ей и четыреста лет, и триста — все соблазн. Все предвкушение. Вон, аж светится, до того не терпится Хольгера или Венеру-Виолет сожрать.

Эшива никогда, ни под каким видом не покушалась на кровь Занозы. И это была одна из причин, по которой Хасан терпел ее рядом с мальчиком. Хитрая, жадная и опасная, индийская ведьма умела быть верным другом. А хитрость, жадность и опасность друзей — качества положительные.


— Вы двое прикроете меня, — сказал Хасан. — Моя задача — добраться до подвала незамеченным. Я убью Слуг, которых встречу, и выведу живых. С най — по обстоятельствам. Будут мешать, прикончу.

— Ну, конечно, они будут мешать, — мягко заметила Эшива, — мы же вломимся в убежище их ратуна.

— Так вот, если будут мешать, ты сможешь их съесть. Но если нет, забудь об их крови.

— Заноза обещал мне Хольгера, — Эшива пожала плечами, — хольгеровские най мне никуда не уперлись.

Ну, хоть за этой ведьмой присматривать не придется. Если они с Занозой уже договорились, что Эшива получит кровь старшего, то, может, молодняк она и правда не тронет.

— Вы найдете и убьете Хольгера и Виолет. Лучше бы до того, как я освобожу детей.

— Да уж не затянем, — Заноза улыбнулся, оскалив все четыре клыка. — Кроме них тебя там никто увидеть не сможет, а они не успеют.

— Кролик на горе, вода — на огне[9], — заметил Хасан. — Он как-то протянул пятьсот лет. Он обязан быть осторожным.

— Пятьсот лет, — повторила Эшива мечтательно.

Заноза покосился на нее, улыбнулся снова, и углубился в изучение ведущих к Крестовнику дорог. Выбирал, где оставить машину. К дому придется идти пешком, чтобы не привлекать внимания.

— Пять минут на сборы, — Хасан толкнул к нему по столу ключ от арсенала. — В оружейные конторы, кадет!

* * *

Жаль, что вампиры — городские твари. Заноза и сам предпочитал города, но здесь, в горной глуши, он мог видеть без очков. Мягкая, бархатная темнота, прозрачная и ласковая. Не надо заботиться о том, чтобы уберечь глаза от света. И даже луна, почти полная, лишь добавляла ночи очарования, пока ее свет рассеивали широкие листья и густая хвоя.

Территория Крестовника освещалась, разумеется, куда ярче. Расположившаяся на склоне холма, прямо посреди леса, вилла сияла сквозь деревья, как фарфоровый домик со свечкой внутри. Нити электрического света между ветвями, марево от прихотливо разбросанных по парку фонарей, полумрак за зашторенными окнами. Еще были прожектора на ограде, но они, не являясь элементом декора, не горели.

Прожектора, это на крайний случай. Например, если кто-нибудь попытается проникнуть на виллу. Или взять ее штурмом. Или и то, и другое.

В какой момент Хасан исчез, Заноза не заметил. Так часто бывало. Турок мало того, что умел становиться очень быстрым, он еще и «туманом» пользовался с той же легкостью, с какой Заноза писал скрипты.

Исчез, и исчез. Значит, все по плану. Хасан проникает на виллу и выводит из строя всех охранников, которые попадутся по дороге. А они с Эшивой следят за тем, чтоб его не засекли, и при необходимости отвлекают охрану на себя.

Пять Слуг? Фигня! Слугам Хасана не увидеть.

Интересно, а Эшива знает, где он?

Заноза покосился на индианку. Та следила за чем-то невидимым и очень походила на кошку, которая, насторожив уши и подобравшись, ловит свои, кошачьи глюки. Никто так больше не умеет, ни собаки, ни всякая другая домашняя живность. Чисто кошачья привычка. Сначала наглючиться, а потом испугаться и носиться по комнатам, выпучив глаза и распушившись в полтора раза от нормальных размеров.

У Эшивы процесс был пока на стадии наблюдения. И, скорее всего, она смотрела на Хасана, а не на воображаемых чертей. Лунный взгляд — это так называется.

— Я в парке, — прошелестел голос в наушниках, — первый есть. Вперед!

Значит, Слугу, который мог увидеть, как они перебираются через ограду, Хасан убил. Заноза встал на колено, протянул руку, чтоб Эшива могла опереться ботинком. Выпрямился, забросив индианку на верхушку каменного забора. А потом перепрыгнул через него, и помог Эшиве спуститься.

— Спасибо, сладенький, — прошептала она. Прижалась к нему грудью, прежде чем отойти и завертеть головой, в поисках Хасана.

Эшива терпеть не могла боевые вылазки. Но когда приходилось участвовать в них, довольно быстро втягивалась в процесс и начинала получать удовольствие. За это Заноза ее особенно любил. А с некоторых пор еще и за то, что она не пугалась, когда он обнимал ее, чтоб куда-нибудь подсадить, или ловил, когда она откуда-нибудь спускалась. Принимала как должное.

Берану бы ей в обучение. Хоть на неделю. Но, к сожалению, Эшива Берану просто съест. Даже не поймет, что человеческую девчонку можно учить быть леди, или вообще учить чему бы то ни было. Она бы и Мисато съела, будь у той кровь постарше.

— Второй есть, — сказал Хасан.

— А вон и третий, — еле слышно добавила Эшива.

Заноза проследил ее взгляд. Увидел лишь живую изгородь. Слуга был скрыт кустарником, но Эшива на мгновение подсветила его силуэт и Заноза выстрелил. Глушитель, деревья, кусты — звук выстрела погас, будто увяз в теплом воздухе.

— Третий есть, — доложил Заноза.

— Молодец, — отозвался Турок. — Четвертый и пятый на той стороне, у парадного входа. Один мой. Второго сам. Вперед!

— Ок, — Заноза кивнул. Эшива тоже, но молча.

Велик был соблазн не огибать дом, а, добежав до него, просто запрыгнуть на стену, потом на крышу, и по крыше напрямик добраться до парадного крыльца. Но Эшива прыгать не умела, а оставлять ее одну нельзя. Значит, стоило поторопиться, чтоб Хасану не пришлось слишком долго ждать на позиции. Слуг нужно прикончить одновременно, иначе уцелевший успеет поднять тревогу. И Хасан, наверняка, уже там. Он очень быстрый. Заноза за ним до сих пор не успевал, хоть и научился тому же дайну. Научиться мало. У Хасана практики восемьдесят лет, а у него — четырнадцать.

Дом от парка отделяла засыпанная гравием площадка. Вплотную не подойти — гравий, хрустящий под подошвами, привлечет внимание и Слуг, и вампиров. Окна первого этажа — сплошное стекло от пола, до потолка — были занавешены. Если кто-нибудь бродит там, внутри, если шторы неплотные, одного взгляда в окно хватит, чтоб увидеть их с Эшивой, бегущих по лужайке. Мимо этих долбаных окон, заменяющих тут стену.

— Два вампира на втором этаже, — прошептала Эшива. — На первом пусто. Подвал не вижу.

— Вперед!

Они бок о бок понеслись по траве, по границе с гравийной площадкой. Отражение Эшивы перепрыгивало со стекла на стекло.

Угол дома. Крыльцо с колоннадой. Оба Слуги видны в полный рост.

Отлично!

Один прогуливался по подъездной дорожке. Второй стоял, прислонившись к колонне, курил. Дурь курил, между прочим. Заноза тут же захотел попробовать его крови. Так сильно, что аж скулы свело.

Гадство! Поганое, гадское гадство!

— На месте, — доложил он.

— Огонь! — скомандовал Хасан.

Заноза не пожалел трех пуль. Он ничего не имел против наркоманов, но не тогда, когда из-за них его накрывала абстиненция. Scheiße, больше года прошло! Сколько еще это будет возвращаться?

Мозги его цели разбрызгало по колонне. Обезглавленное тело сползло вниз, оставляя на светлом мраморе темный след. Некрасиво. Но курить на посту — тоже не очень-то. Слугу, в которого выстрелил Хасан, отбросило к крыльцу. Вот и все. Теперь Турок идет в дом, а их задача спрятать трупы…

Заноза увидел, как тела становятся прозрачными. Не понял. Поморгал. Это свет шутит шутки? Или это какая-то подстава Хольгера? Слуги были обманкой?

Хасан изумленно выругался на турецком. Клык на рельсу, он подумал о том же. Они влетели в засаду, и не успеют спасти детей.

— Ну, похвали меня, — капризно прошептала Эшива, — разве я не здорово придумала сделать их невидимками?

Заноза прикусил язык, чтоб не похвалить ее такими словами, которые не говорят при леди.

— Отлично придумала, — выдавил он. — Круто. Но в следующий раз, если тебя что-нибудь такое осенит, предупреждай заранее, ок?

— В следующий раз, — шепот Хасана походил на змеиное шипение, — я ее разделаю на органы. И продам. Стойте там. Без команды ни шагу!


Заноза умел быть дисциплинированным. Эшива — в бою — и подавно. Инициативу она проявляла редко, и обычно все-таки предупреждала, если собиралась предпринять что-нибудь, не предусмотренное в планах. Но не всегда. Иногда на предупреждение просто не хватало времени.

Сейчас они послушно ждали команды, затаившись в жиденьком кустарнике в полусотне метров от дома. Вампиров Эшива разглядела с той стороны, где окна выходили на парк. Значит, предстояло пройти дом насквозь. На всех окнах сигнализация, на ее отключение понадобится время, поэтому, лучше идти с первого этажа — сигнализацию на входных дверях включают лишь с рассветом. Слуг у Хольгера было всего пять, и теперь тревогу поднять некому, но если добираться до голландца слишком долго, есть риск нашуметь так, что он встревожится сам. Хорошо, если встревожится и разозлится, полезет в драку. А если испугается и сбежит?

— Вперед! — приказал Хасан. — Приглашаю тебя в дом, входи, входи, давай, только быстро.

Чертов «порог», будь он трижды неладен, и все тупые суеверия тоже!

Заноза закинул Эшиву на плечо — она ахнула, но, скорее, из приличия, чем от неожиданности — в три прыжка пересек гравийную площадку. Перемахнул бассейн, взлетел на крыльцо, толкнул дверь и поставил индианку на пол уже в холле.

— Люблю, когда ты так делаешь! — Эшива быстро огляделась. — Я их не вижу, слишком толстые стены.

— Пойдем.

Парадной лестницей они пренебрегли. Все равно одно название, что парадная. Не такой уж большой этот Крестовник, чтоб позволить себе лестницу для господ, как-то принципиально отличающуюся от лестниц для прислуги. А, между прочим, Слуга, который курил дурь, должен был сидеть на камерах. Следить за мониторами видеонаблюдения. С фига ли его на улицу понесло? Надо думать, сигарета была не первая. Наркотики — прямая дорога к нарушению правил внутреннего распорядка. И внешнего. И вообще любых…

Снова захотелось глотнуть отравленной крови. Заноза досадливо фыркнул.

— Вон они! — едва оказавшись на верхней площадке, куда сходились двери нескольких залов, Эшива ткнула пальцем в одну.

Она видела сквозь дверь вампиров. Заноза — в воображении — фотографию зала. Это библиотека. Надо быть осторожнее. Последнее посещение чужой библиотеки закончилось пожаром. Большим пожаром. Он не любил читать, но книжек все равно было жаль.

До двери пятнадцать шагов. Один раз армированные подошвы цокнули по мрамору, но это было уже не важно. Заноза распахнул дверь библиотеки.

Хольгер сидел с ноутбуком в кресле у окна, Виолет с журналом лежала на кушетке… Красивая дама. В реальности еще красивей, чем на фотографиях и видеозаписях.

— Убей еду! — приказал Хольгер. И исчез.

Заноза всадил три пули в стекло на уровне его головы — со звоном брызнули осколки, сработали датчики сигнализации. Puta madre! Тупой придурок с тупыми рефлексами! Сам разбил для ублюдка стекло, дал возможность сбежать, не выдав себя.

Виолет сорвалась с кушетки, метнулась к дверям. Пусть. Хольгер приказал ей убить детей. С детьми Хасан, там все будет в порядке. Нужно найти голландца.

— Уилл, я его не вижу, — Эшива на Виолет вообще внимания не обратила. Знала, какая из целей важнее. Ну, и чьей крови больше хочет, тоже, конечно, знала. — Он уже слишком далеко.

Хольгер… Saukerl! Какого черта?! В твой дом вламываются два оборзевших панка, а ты, вместо того, чтоб вышвырнуть их вон, убегаешь сам? Кто так делает?!

Сволочь трусливая! Бессмысленная, тупая свинья!

И ведь обидно, что свинья не тупая. Свинья очень даже умная. Хольгер знал, кто они. Не мог не знать. Алаатир полон панкующих упырей, и среди них хватает блондинов, но только один — с восьмисотлетней кровью. И у этого одного плохая репутация. Заноза на месте голландца дрался бы. Но вся драка свелась бы к двенадцати пулям в голову. То есть, он, на месте Хольгера, получил бы эти двенадцать пуль, а потом его кровь забрал бы Хасан.

Стоит оно того, чтоб сражаться? Убежать, по-любому лучше и умнее.

* * *

Хасан оставался под прикрытием «тумана», когда обездвижил двоих най, игравших на телевизионной приставке. Они и не поняли, что произошло. Может быть, примут кошмары мертвого паралича за эту игру, с колдунами и чудовищами, и им будет не так страшно. Ладно, все равно паралич ненадолго и только для того, чтобы они не мешали. Плохо, что най было трое, а не двое. Третья сидела на кровати в отгороженной ширмами спальне, и тихо плакала.

Светло-рыжая, веснушчатая, с белой, прозрачной кожей. Глаза не покраснели от слез. Теперь эта девочка может плакать, не боясь показаться некрасивой — в ее капиллярах больше нет крови.

И лучше бы ей было умереть.

Но даже Заноза не убедит ее отца в том, что девчонку убили уже после смерти. Старый Лис Алахди должен сам увидеть, что сталось с его дочерью. Должен убедиться, что в ней кровь Хольгера или Виолет, а не кого-то из упырей Алаатира.

Сейчас она безоружна и не опасна. Пусть плачет. Что ей еще остается?

В наушнике послышались три тихих хлопка. Заноза стреляет. В кого? Почему три пули? Вампиру этого мало, живому много. Нашел еще одного Слугу-наркомана? Нет, Слуг в доме пять.

Хасан оставил девочку, вернулся к дверям.

Долго ждать не пришлось — в подвал, как язык рыжего пламени влетела красавица-Виолет, с пистолетом в руке, и Хасан ей эту руку отрубил. Пнул упырицу в живот. Охнув, Виолет сложилась пополам. Отлетела в угол. Хасан готов был выстрелить в нее — двенадцать пуль в голову, безотказный способ обездвижить любого вампира. Но не понадобилось. Виолет упала на пол, сжав пальцами обрубок, как будто боялась, что из вен хлынет кровь, и уставилась на Хасана огромными, перепуганными глазами.

— Мне же больно! — в голосе ее были слезы. — Что вы сделали?!

— Я тебя обезвредил, — ответил Хасан. Сунул пистолет в кобуру, подобрал с пола оружие Виолет. — Руку можешь забрать. Медленно. Дернешься, отрублю голову.

Виолет кивнула. Свет ламп преломлялся в ее глазах, превращая радужку из зеленой в ярко-изумрудную. Медленно и осторожно рыжая вампирша поползла к отрубленной руке. Схватила ее, приставила обратно. Да так и осталась сидеть, ожидая, пока срастутся ткани и кости.

Да уж… Красивая, но смотреть противно. Эшива бы уже дайнами массового поражения во все стороны кидалась, или хоть прыгнула бы, чтоб горло когтями вырвать.

Загремели по камню подбитые титаном ботинки, вновь распахнулась дверь. Заноза, шипя и фыркая от злости, как кот, свалившийся в бассейн, поглядел на Виолет, на Хасана, оглянулся на подоспевшую Эшиву. Ему очень хотелось ругаться. Ему хотелось ругаться сильнее, чем выпить крови с наркотиками. Бедный мальчик. Ни того, ни другого нельзя.

— Что смешного? — синие злющие глаза уставились на Хасана.

— Кроме тебя — ничего, — ответил тот честно. — Кто-то дал афат девчонке.

— Это Август заставил, — всхлипнула Виолет, — мальчиков… тут два мальчика… — она огляделась, только сейчас увидела два тела, лежащие под диваном у телевизора. — Вон те. Август велел им. Кидали жребий. Афат дал светленький. Я не помню, как их зовут.

По мнению Хасана «светленькими» были оба. Брюнетом он ни одного бы не назвал. Да какая разница, кто именно убил дочь Старого Лиса? В любом случае, это сделал Хольгер.

— Он сбежал, — Заноза сунул руки в карманы, — Хольгер сбежал. Я не успел выстрелить.

— На нее отвлекся? — Хасан кивнул на Виолет.

— Нет. Иначе б я ее прибил. Со злости. Он просто сбежал. Кровь потратил и смылся.

— Ладно. Найдем. Дети там, за перегородкой, в клетках. Восемнадцать живых. Им врач нужен, но сначала поговори с ними. Чтобы никогда, никому ни слова правды. Ну, сам знаешь. Эшива, присмотри за дамочкой. Заноза, закончишь с детьми — иди к девочке. Приведи ее в чувство хоть немного, пока она на слезы не изошла.

Нужно было сгрузить в машину парализованных най. Вызвать полицию, чтоб увезти детей. О том, чтобы представить нападение на Крестовник, как ограбление или разборки между бандами, и о том, чтобы состряпать удобоваримую историю про похищение и спасение подростков пусть заботятся сами копы. Они умеют.

Слишком много живых оказалось втянуто в это дело, вот что плохо. И тем нужнее сейчас договор с Алахди. Венаторы умеют наводить тень на плетень так, как полиции и не снилось. А без тени, густой тени, такой же основательной и убедительной, как фокусы Эшивы, уже не обойтись.

* * *

С подростками обошлось без проблем. Дайны работают тем лучше, чем больше людей накрывают. Ну, или нелюдей. Это без разницы. Цепная реакция. К тому же, эмоции усиливаются в прогрессии. Не говоря уж о том, что все восемнадцать сразу поняли, что их пришли спасать. А это немало способствует установлению симпатии.

Выпускать их из клеток Заноза не стал — знал, что под влиянием дайна девчонки кинутся обниматься, да и от парней ничего хорошего ждать не придется. А он, каким бы ни был эмпатом, как бы хорошо не относился к тем, кто хорошо относился к нему, прикосновений не выносил. Поэтому сослался на то, что открыть замки может только его напарник.

Хасан понес в машину парализованных най. Вот тоже еще морока, будто Тидемана мало было… Заноза знал, что Турок предпочел бы сцедить у упырят кровь, а оставшееся сжечь. Может, лучше так и сделать? В каждом из них по десять кварт четырехсотлетней крови, и в чистом виде она полезней, чем два юных, ни на что не годных вампира.

Но, с другой стороны, два вампира со старой кровью, которых можно приручить и обучить — хорошее подспорье для der Schlitzohren.

Все надо очень хорошо обдумать. И обсудить с Хасаном. Сначала закончить здесь, потом отвезти домой Эшиву, а уже потом — строить планы на чужих най.

Он рассказывал детям, кого из них и как искали, и что писали в объявлениях родители, когда услышал тихий вздох Виолет.

Вампиры не дышат.

Вампиры не дышат… но они издают звуки, когда им так хорошо, что невозможно молчать.

Заноза вылетел из-за выгородки с клетками. Увидел обеих вампирш. Ближе друг к другу, чем нужно. Ближе, чем можно. Эшива «целовала» Виолет. Старая кровь оказалась слишком большим соблазном, а рыжая, конечно, не смогла отбиться. Если Эшива чего-то по-настоящему захочет, от нее спасения нет.

Да что ж за ночь сегодня?! Сначала Хольгер, потом Соня, теперь — эти две…

Он зарычал. Полностью вложился в дайн. Вся злость, вся досада на себя, вся боль не отступающей абстиненции — все превратилось в чары, в чистый, нерассуждающий ужас. Заноза его даже увидел — этот смертный страх, парализующий тело, отнимающий разум. Увидел почему-то как ярко-синий сапфир, размером с теннисный мяч. И этот сапфир он с размаху отправил в голову Эшиве.

Прямо в мозги.

Ну, а что еще с ней делать? Не бить же!

Виолет отлетела в одну сторону, Эшива отпрыгнула в другую. Заноза выдавил улыбку, пытаясь сменить вектор эмоционального воздействия. Пугать больше было не нужно. Теперь достучаться бы до разума. Через жажду крови. Если не получится, то бить все-таки придется. Но как? Инерцию собственного дайна он ощущал, как грузовик на скользкой дороге. Спровоцированная злость, не настоящая ярость, выдуманная боль — искусственные чувства, созданные лишь для того, чтобы вызвать ужас, поддавались управлению легче, чем настоящие. Но все равно уходили слишком медленно. А Эшива своими не управляла. И она чувствовала голод. Смертельный страх и невыносимый голод. Голод мог оказаться сильнее страха, и тогда… что с ней делать? Рубить нельзя. Стрелять тоже. Обидится. Просто бить — без толку.

Что сделал бы Хасан? Ох, нет! Он сейчас вернется, а тут Виолет с меткой и Эшива, и… он же просто отмахнет им головы. Обеим. И Виолет потом вернет, а Эшиве точно нет. Черт-черт-черт, что же делать?!

— Ты чего?! — Эшива тряхнула головой. — Я же немножко.

— Она немножко, — подтвердила Виолет, еще не отошедшая от эйфории «поцелуя».

В нее почему-то захотелось выстрелить. В Эшиву не хотелось, а в эту… Руки сами потянулись к пистолетам. Не понимает, что ли, что даже если б сейчас «поцелуй» и не затянулся до смерти, то метку-то уже не убрать? Метка продержится не меньше месяца. А за этот месяц Эшива, с ее целеустремленностью, найдет Виолет раз пятнадцать. Хватит, впрочем, и одного. Сколько бы ни было в рыжей крови, Эшива способна выпить все за один «поцелуй». И выпьет. Как только представится случай.

Единственного их свидетеля. Единственного, кто знает, где искать Хольгера в Голландии, знает его привычки, дайны, особенности. Может помочь найти его и убить.

Как ее теперь убеждать, эту Венеру? Раньше можно было хоть безопасность пообещать.

— Твое счастье, что вас застал я, а не Хасан.

— Ой, да ладно, Уилл, — Эшива с очаровательным легкомыслием махнула рукой, — ты бы его уговорил. Мы это уже проходили.

Проходили. Заноза почувствовал, как гаснет злость, попытался ее удержать, разозлиться хоть на что-нибудь. На Хольгера, на Виолет, на себя — за то, что упустил художника. Нет. Ничего уже не выйдет. Эшива напомнила о том, о чем лучше было бы навсегда забыть.

Тогда он уговорил Хасана отдать ей старого вампира. Если б знал, что выбирает между Эшивой и Турком, принял бы сторону Турка. А так — все закончилось плохо, и обратно хорошо стало только чудом. Тоже, между прочим, ничего хорошего, потому что чудеса необъяснимы, а необъяснимое слишком близко к бессмысленному.

Открылась дверь. Хасан с порога оглядел их троих. Буркнул по-турецки что-то неразборчивое. Метку на Виолет он, конечно, увидел. Но разозлился не настолько сильно, чтобы прямо сейчас сделать с Эшивой что-нибудь, от чего ее пришлось бы защищать.

Почему? Да какая разница? На волне воспоминаний, защищать ее от Хасана Заноза не стал бы. Одного раза, одной удачной попытки, хватило навсегда.

— Ни на минуту оставить нельзя, — Турок покачал головой. — Что там с детьми?

— Ждут, пока ты их выпустишь. Пока на эмоциях — чувствуют себя здоровыми. Но через парк вряд ли пройдут, автобус к крыльцу нужен.

— И тебя им лучше не показывать, чтобы не хватали руками, — Хасан снова скользнул взглядом по Эшиве, по Виолет, до которой, кажется, начало, наконец, доходить, как она влипла. Посмотрел на него и кивнул: — молодец. Все хорошо сделал. Теперь вылезай из-под плинтуса. Куда я без тебя? Детей восемнадцать человек, упырица в истерике, и эти две еще… курицы. С копами тоже лучше тебе пообщаться, сам знаешь. — Он поразмыслил секунду и добавил: — по дороге домой заедем куда-нибудь. Где в пять утра можно купить для собаки игрушки и все остальное?

— Блин, чувак, — Заноза даже не пытался остаться серьезным. Улыбка сама растянула губы, чуть не до ушей. — Я тебя люблю.

— С этим к девочкам. Иди, приведи в чувство мисс Хамфри.

* * *

Сколько же слез может поместиться в одной мертвой девочке? Соня Хамфри плакала, плакала и плакала. Не кровью. Ей дали афат, но так и не накормили, она была голодна, испугана, потеряна, но все еще не стала вампиром. Настоящим — не стала. Никуда, конечно, не денется, нельзя терпеть голод вечно, но Заноза помнил себя в первые часы после афата, помнил, что кроме невыносимого голода и невыносимой любви к ратуну, не было вообще никаких чувств. Если б ратун приказал — он бы чувствовал голод вечно и был счастлив этим. Но он не боялся. Он не понимал, что с ним произошло, не знал, о чем жалеть, не думал о будущем. Бессмысленная, влюбленная, голодная тварь.

Вампиры не очень-то охотно вспоминают себя сразу после афата, и еще меньше любят делиться этими воспоминаниями, но голод — чувство общее для всех. Голод и любовь к ратуну. У кого-то, возможно, есть и другие чувства, многое зависит от обстоятельств. Но никто из тех, кого знал Заноза, не удержался бы от соблазна, когда рядом — в десятке шагов — восемнадцать беспомощных живых, полных горячей крови.

У мисс Хамфри то ли афат прошел иначе, то ли она сама была другой. Дочь венатора, может, в этом дело?

Только вот что ей сказать? Она плачет так горько, потому что осознает себя, и боится. Понимает, что превратилась в чудовище. Понимает, что уже не станет человеком. Слов — убедительных и честных — которые могли бы показать ей, что не все безнадежно-плохо, просто нет. Потому что все безнадежно-плохо. Это ратун должен объяснять, в чем преимущества посмертия вампира. Ратуну веришь. Любишь его и веришь во все, что он скажет, и делаешь все, что он велит. Быть с ним становится смыслом жизни, и только он решает, какой она будет, эта жизнь.

Сделать так, чтобы мисс Хамфри полюбила его как ратуна и так же ему поверила, Заноза мог. Даже в таком паршивом настроении как сейчас, на одно-то использование дайнов его хватило бы. Спасибо Хасану. Но рассказывать этой девочке, сопротивляющейся своему голоду, о том, что быть мертвым монстром лучше, чем живым подростком — язык не повернется. Лучше, да. Для мертвого монстра. А она пока — подросток. Убитый, но не умерший. Это почти то же, что живой.

— Привет, — сказал он, чтобы начать хоть с чего-то.

Соня подняла на него взгляд. Слезы так и текли из ее глаз. Струились по щекам, капали на джинсы. Но горечь и страх начали таять, как кусочки льда в кипятке. Появилось любопытство. И приязнь. Чувства такие неуместные сейчас, что они показались извращенными.

Что он делает? Как он это делает? Нельзя так ни с мертвыми, ни с живыми!

— Ты плачь и дальше, если хочешь, — Заноза подвинул к кровати табуретку, и сел, — но пока плачешь, подумай. Наверняка, есть что-то, чего ты не знаешь о вампирах. А твой отец знает все. Если выход есть, он его найдет.

— Мой отец? — она шмыгнула носом. — Они с мамой давно в разводе. Какие вампиры? Он же нормальный. У меня нормальный папа, нормальная мама, они не верят… и я… — слезы потекли с новой силой, — не ве-ерю.

Новый приступ горьких рыданий. Ок. Надо подождать. Он сам ей разрешил плакать. Сказал бы «не плачь», она бы перестала, но это уж точно насилие.

— Я думаю, ты удивишься, — пообещал Заноза, дождавшись паузы.

Сработало. Так же извращенно, как интерес и дружелюбие, пригасившие безнадежный страх, но сработало.

— Я чего-то не знаю про отца? — спросила Соня.

— Многого не знаешь, как я погляжу. Он специалист по вампирам.

— Нет, — она судорожно вздохнула, но не заплакала. — Он просто ученый. Ездит с лекциями. И изучает даже не мифы. Даже не историю.

— А что?

— Коран. Папа мусульманин. Правда, такой же, как мы с мамой — христиане. Никакой. У тебя платок есть?

— Конечно.

Соня вытерла глаза. Вытерла щеки и нос. Сдавленным голосом сообщила:

— Когда плачешь, всегда насморк. А теперь — нет. Это потому что я…?

— Да. Но ты отлично держишься. Ты не такая как другие. Сколько часов прошло от афата?

Недоумение в светлых глазах. Новый укол страха от незнакомого слова, от того, что осознание неотвратимости случившегося вот-вот навалится снова.

— Как давно тот парень дал тебе свою кровь? — переспросил Заноза. — Сколько часов назад? Ты спала после этого?

— Нет. Вампиры же не спят. Два дня прошло. Я очень хочу есть, — добавила Соня шепотом, как будто голос вдруг изменил ей, — но я не буду. Ни за что. Если я смогу не есть три дня, или семь, или девять… или сорок дней, — теперь она смотрела с надеждой, — это пройдет? Или я просто умру и больше не… оживу? Не буду такой? Я бы лучше умерла!

Только что придумала себе суеверие, перемешав все христианские сказки. Вот сию секунду ведь. Прямо у него на глазах. А уже приободрилась, словно придумать было достаточно, чтоб и поверить, и даже убедиться, что так все и будет. Не три дня, так семь. Не семь, так девять. А если и девять дней не помогут, то через сорок она точно умрет, и уже не поднимется.

Умрет она раньше. Если и правда не будет есть. И это хороший выход. Только позволит ли Старый Лис? Отпустит ли? Дочка, все-таки. Венаторы, наверняка, знают много способов превратить вампира обратно в человека. Еще они знают, что эти способы не работают, иначе лечили бы вампиров, а не убивали.

Хотя, нет. Они как нацисты. Убивают, чтоб на Земле не осталось никого, не похожего на них.

Хасан сказал, что Алахди не такой, но он это сказал потому, что сам мусульманин. Надеется найти общий язык с единоверцем. Думает, что если у Старого Лиса достало ума объединиться с христианами, понять, что Бог один для всех, и эффективно использовать это понимание для борьбы с вампирами, то с ним можно договориться.

Хасан, он… редко ошибается. А Бог — один. Если Он, вообще, есть. Потому что и крест, и Маген Давид[10], и полумесяц, звезда и мечеть — все вызывает одинаково сильную головную боль, режет глаза и, если прикоснешься, обжигает даже через перчатки. А мезузы на каждой двери в каком-нибудь иудейском доме бесят чуть не больше, чем «порог». Если Хасан прав, венаторы Алаатира не превратятся в союзников, но перестанут быть смертельными врагами.

Каким образом то, что Бог — один, означает, что Хасан прав?

Алахди убивает вампиров. Он убьет свою дочь? Позволит ей умереть? Или будет спасать, попытается оживить, снова сделать человеком?

Слишком много мыслей. Это опасно. В мыслях можно потеряться, а Турку сейчас не до того, чтоб еще и его возвращать в реальность.

— Днем не спишь, — Заноза понял, что Соня ожидает его ответа, — кровь не пьешь, на людей не кидаешься. Ты особенная. И отец у тебя особенный. А на него работает целая команда спецов, которые на вампирах собаку съели. Я думал, что ж тебе хорошего сказать — ничего, из того, что мне говорили, или другим вампирам, в твоем случае не подходит. Ну, так вот, отца ты теперь точно узнаешь лучше.

— А так всю жизнь прожила бы, и не знала, кто он? И он бы мне врал всю жизнь, да? И мне, и маме? Девятнадцать лет врал, и дальше бы продолжал?

Возразить он не успел, она сама помотала головой:

— Раньше я бы так и подумала, если б оказалось, что он изучает вампиров, а не Коран. Но это так страшно — это все. То, что здесь. То, что со мной. Он знал. И ничего нам не сказал. Он нас защищал. Я сама маме про этот ужас — никогда! Пусть она думает, что… Пусть похоронит меня. Пусть папа ее и дальше обманывает. Ты не врешь? Про него? Я не останусь одна, правда? Даже если нет способа, даже если придется умереть, папа будет со мной?

В чем Хасан точно был прав, так это в том, что они обязаны были вернуть девчонку отцу. Пусть даже, тот попытается их убить. Пусть даже его придется прикончить, и тогда Соню ждет одиночество, которого она так боится.

— Он тебя ищет, — сказал Заноза вслух. — Считай, нашел. Уедем отсюда — позвонишь ему. Ты как? Готова ехать? Сначала к нам в контору, там есть, где передневать. А завтра ночью, если все сложится, мы тебя отвезем к отцу. Сегодня уже не успеем — рассвет на подходе.

— Ты сильно скучаешь по солнцу?

— Нет. — Он подумал над ответом, и понял, что сказал правду: — вообще не скучаю. Я скучаю по осени в октябре. Ночью не видно красок, а мне бы хотелось увидеть свой парк красным и золотым.

— Здесь такого не бывает, — Соня попыталась встать, но ноги не держали. Двухсуточная голодовка после афата, понятно, что сил у нее не было. Нужно либо поесть, либо терпеть и позволять носить себя на руках. — Здесь всегда все зеленое. И цветы. Никакой осени, ни в октябре, ни в ноябре, никогда. Значит, я ничего не потеряю. Я позвоню папе прямо сегодня, ладно? Раз уж все равно не сплю. Я не скажу, куда вы меня привезли. Просто хочу знать, что он… не Коран изучает.

— Что ты не останешься одна. Я понял. Думаю, Хасан разрешит позвонить.

Мысли по-прежнему путались, эмоции плясали джигу, управлять дайном почти не получалось и воздействие грозило выйти из-под контроля. Зачаровать эту девочку навсегда, чтобы даже не вспоминала про одиночество. Чтобы знала, что есть другие. Ну, да. И чтобы ее отец, обнаружив чары, решил, что упыри подослали к венаторам резидента.

Вампиры не бывают одиночками. Не у всех есть стаи, но у всех есть друзья, должники, кредиторы. Без этого не выжить. Значит, Соня станет первым в мире полностью одиноким вампиром. Она любит отца. Может, все-таки, не зря?

## Глава 7

> никто из них не ведает греха,
> и потому животные и дети
> любую глупость видят в верном свете
> и знают: жизнь не так уж и плоха.

> Мария Макина

Четырехчасовой перелет до Владивостока. Мартин скучал. Читать не хотелось, фильмотека была старая, а рисовать — нельзя. Незачем удивлять сослуживцев внезапно появившимися способностями. Человек, занимавший это тело до него, рисовать не умел. Хотя мог бы, если бы поучился. Талантливый был парень.

Мартин не отпустил его душу. Не хотел, чтоб тот Мартин, настоящий, попал в какое-нибудь плохое место, уготованное самоубийцам. Так что сначала их личности конфликтовали, потом научились взаимодействовать, а теперь он уже и сам не смог бы сказать, где заканчивается человек и начинается демон. Это было не так уж плохо, за исключением того, что жизнь Мартина-человека он стал считать своей, и все проблемы принял, как собственные, а ведь эти проблемы до самоубийства и довели.

Телефон засигналил как раз вовремя. Отвлек от мыслей. Звонил Заноза, и Мартин уже собирался спросить, который час и которое число на Тарвуде, чтоб из Владивостока уйти на остров минут через десять после звонка, как выяснилось, что упырь звонит из дома. Со своей Земли. И по очень странному делу.

— У меня тут вампирша, которую нужно спрятать, — сообщил он сразу после того, как поздоровался. — Очень хорошо спрятать. Она важный свидетель. А говорить… отказывается.

Пауза была полна эмоций. Если, ориентируясь на интонации, представить лицо Занозы, его взгляд, мимику, очень легко услышать непроизнесенные ругательства. То ли у него там поблизости дамы, то ли эта самая вампирша, которая отказывается говорить.

— Ты ее не можешь зачаровать? — удивился Мартин.

— Могу. Но спрятать ее все равно нужно. Иначе съедят. Мартин, если ты позволишь, я бы ее увел на Тарвуд. На месяц. Пока не исчезнет метка, по которой ее могут найти.

— Да приводи, конечно!

Ага. Сначала сказал, потом задумался. А почему Заноза, вообще, спросил разрешения? Потому что считает Тарвуд его территорией? Считает его самого хищником, а остров — охотничьими угодьями? Или это с вампиршей что-то не так?

— Еще раз, — Заноза, кажется, улыбнулся. — Все обдумай и скажи это еще раз.

— С ней что-то не то?

Мартин сказал бы еще раз. Дайны, которые Заноза называл дайнами власти, на него не действовали, но отказывать упырю все равно было трудно. Однако Заноза сам предложил подумать. А значит, подумать стоит.

— Сейчас кажется, что с ней порядок, но два часа назад она готова была убить восемнадцать несовершеннолетних, и, кроме того, имеет привычку заедать жертв до смерти.

— Если это означает, что она будет разбивать бутылочки из-под крови, то привычка не кажется страшной. Ты сможешь ей объяснить, что на Тарвуде нельзя охотиться? У вас же есть какие-то правила? Например, скажи ей, что это твои люди. Или — мои. Она боится демонов?

— Угу. Демонов боится. Вас все боятся. Значит, я могу ссылаться на тебя?

— Так тебе это было нужно? Страшный демон Мартин, у которого все люди на Тарвуде сосчитаны?

— Мне нужно было твое разрешение притащить на твой остров неадекватную хищную тварь.

— Я слышал, — заметил Мартин нейтрально, надеясь на то, что Заноза не поймет, каких трудов ему стоит не улыбаться, — ты притащил своему Хасану гигантскую собаку-людоеда? И как? Принял он подарок?

— Да, конечно!

В голосе такая уверенность, что Хасану можно лишь посочувствовать. И себе заодно.

— Ну, уж если он взял собаку навсегда, то я, так и быть, возьму вампиршу на месяц.

— Под мою ответственность, Мартин. Если она, все-таки, кого-нибудь сожрет, будем считать, что это я сделал.

— Нет, не будем. С тебя я сам ничего спросить не смогу, и Калимме не отдам. Так что если твоя вампирша убьет кого-нибудь, она сама за это и ответит. В ее интересах вести себя хорошо.

— Ок. Как скажешь. Ее зовут Виолет дю Порслейн. Кажется, она художник. Она говорит, что художник. Но, по-моему, типичная модель. В общем, спасибо.

— Да не за что. Приводи ее вечером в «СиД».

— Нет, лучше ты приходи в таверну. Не хочу, чтоб Лэа думала, будто я знакомлю тебя с красивыми, мертвыми дамами. У меня тут детский сад в зоопарке, детки в клетках, и некормленые хищники, так что отбой.

— До вечера.

Мартин сунул телефон в карман. Увидел устремленные на него с соседних кресел любопытные взгляды сослуживцев. Он говорил по-итальянски, а в группе понимали японский, суахили и английский — то, что для работы нужно. Но за десять лет совместной работы итальянский, на уровне разговорника, выучили все. Куда деваться, если и прежний Мартин, и он сам нередко перескакивали с русского на родной язык?

— Сценарист, — объяснил Мартин коротко. — Пишет для сериала про нечистую силу. Консультируется.

После того, как он раскрыл дело семьи Лопариных, он считался знатоком в вопросах суеверий и колдовства. Так что объяснение приняли без вопросов. Мартин якшался с богемой, был завсегдатаем в «Нандо», его родители жили в особняке в Центральном округе. Кому, как не ему, дружить со всякими там сценаристами? И консультировать их. Притом, наверняка, бесплатно.

Мда. Лучше б, конечно, так оно и было. Никакой нечисти, никаких вампиров. Никаких проблем.

Но без вампиров не было бы и Занозы.

Вот всегда так. Нет проблем — нет Занозы. Есть Заноза — и проблемы неизбежны. Выбор, впрочем, очевиден.

Заноза рассказывал, что вампиры боятся демонов. По-настоящему. И за безопасность жителей Тарвуда Мартин не слишком беспокоился. Даже самые невменяемые и хищные твари понимают свое место, столкнувшись с более сильным хищником. Надо будет просто познакомиться с госпожой дю Порслейн, этого хватит, чтобы она не нарушала правила.

* * *

— Мне нужно собрать вещи! — Виолет смотрела сверху вниз, с высоты своего немаленького роста. Зеленые глаза сверкали. — Вы что хотите, чтобы я уходила неизвестно куда в чем есть? Вот в этом?

«Это» было элегантным и дорогим домашним брючным костюмом. Правда, правый рукав обрезан по локоть — руку-то Хасан вместе с рукавом рубил, а одежда, в отличие от плоти, сама обратно не срастается. Обрезанный рукав вида не портил, но уходить в чем есть, в неизвестность, на месяц, Виолет отказывалась.

Заноза понимал желание скрыться за закрытой дверью, собраться в одиночестве. В конце концов, у женщин есть много вещей, которые посторонним мужчинам видеть не положено. И он знал, что Виолет не собирается сбежать? На ней метка Эшивы, для нее единственное спасение сейчас — держаться как можно ближе к нему. Еще лучше — к Хасану, но к Хасану она точно не хотела приближаться. В общем, он бы ее отпустил. Пусть соберется и возвращается. Но Хасан сказал об этом даже не думать. И пришлось идти вместе с Виолет на второй этаж, торчать в дверях ее гардероба, старательно отводя взгляд от всяких кружевных и прозрачных штук, которые она нервно бросала в чемодан.

Черные очки спасали, иначе б Заноза вообще не знал, куда глаза девать.

— Герр Сплиттер, — заговорила она вдруг, — если в том месте, куда вы меня уведете, действительно, безопасно, и если я смогу прожить там месяц, я не буду ждать, пока метка исчезнет, и расскажу вам о своем ратуне все, что знаю.

Теперь голос Виолет был мягче, чем когда она настаивала на том, чтобы собрать вещи, и на том, что хочет делать это одна. Но все равно звучал требовательно. Более требовательно, чем нужно, чтобы произвести хорошее впечатление.

Однако она старалась. Неизвестно почему стала думать о нем лучше, и теперь хотела сказать что-нибудь, чтоб сгладить собственное упрямство.

Не рассказывать о Хольгере было, между прочим, разумно. Не рассказывать о нем, пока держится метка, и пока безопасность могут обеспечить лишь те, кто заинтересован в информации. А все равно казалось, что Виолет упирается не из разумных соображений, а из природной стервозности. В голосе ее, что ли, дело? В привычке приказывать, а не просить, требовать, а не договариваться, слышимой в каждом слове. Не надо о ней думать, об этой женщине, какой бы красивой она ни была. Ей остался месяц. Тот самый месяц, который Заноза ей и обещал. Она думает, что переждет в безопасном месте, пока не пропадет метка Эшивы, а потом вернется к привычному существованию, и уже не позволит Эшиве себя найти. Но безопасное место принадлежит демону, а демон — друг Занозы, и ни один вампир на Земле, никто, кроме Хасана, не должен об этом знать. За контакты с демонами наказание одно — окончательная смерть. Смерть для него, смерть для Хасана, потому что их связь очевидна. Смерть для Эшивы по той же причине. И еще для многих, кого он называет друзьями, и кто считает другом его.

Лучше уж убить одну Виолет дю Порслейн, которая будет знать про демона, чем подвергнуть риску существование стольких вампиров. Разве что, она захочет навсегда остаться на Тарвуде.

Заноза озадачился: почему ему сразу такая мысль в голову не пришла? Ну, конечно же, Виолет предпочтет остаться на острове! Даже согласится вечно питаться холодной кровью из бутылок, лишь бы уцелеть.

Сразу стало легче. А мысль не пришла потому, что про убийство сказал Хасан. Когда Хасан говорит, что нужно кого-то убить, убить насовсем, это звучит как приговор. Не подлежит обжалованию. И не подразумевает альтернатив. Таков уж Турок.

Заноза любил его и за это тоже.


Когда на полу гардеробной засветился белым портальный круг, Виолет изумленно посмотрела на этот свет, потом обернулась:

— Герр Сплиттер, что это?

— Способ быстро добраться до места, — ответил Заноза. Взял чемоданы, кивнул на портал: — прошу вас.

— Вы что, некромант?

Так. Либо репутация некромантов сильно преувеличена, либо он чего-то не знает об их возможностях.

— Некроманты уходят на Серые пути и возвращаются туда же, откуда ушли, — сказал он вслух. — Мы с вами пойдем в другое место. И сюда не вернемся. Мисс дю Порслейн, у нас мало времени.

Он открыл портал в свою комнату в таверне. В ванную, разумеется. Берана обещала следить за тем, чтобы ставни днем всегда были закрыты, а шторы задернуты, но недолго протянет тот вампир, который верит обещаниям живых.

Сегодня, правда, из-под двери не просачивалось ни единого лучика света. Значит, в комнате было темно и безопасно. Заноза открыл перед Виолет двери ванной… и едва успел отступить, когда вампирша свалилась на пол. Чуть не подхватил ее. Надо же, больше ста лет прошло, а инстинкты не вытравились. Вот так и ловят тупых упырей разные хитрые упырши. Одно прикосновение, и все, мозги под контролем. Кстати, судя по интонациям и манерам, дайны Виолет были как раз из таких. Дайны принуждения — грубые, быстрые, травматичные. Одноразовые. И на него не подействовали бы, потому что он старше по крови. Гораздо старше. Гораздо сильнее. Ну, да ладно, не ловить же ее было, в самом деле. Так вот один раз уступишь сложившимся с детства привычкам, и когда-нибудь нарвешься на упырицу, которая сумеет ими воспользоваться.

Заноза оставил Виолет лежать в ванной на полу. Вынес ее чемоданы и поставил у кровати. Занятие на этот день у нее точно есть: придумать, как распихать содержимое двух чемоданов в один комод и один шкаф. Занятие… на день?

— Scheiße!

Он сдернул с кровати покрывало, метнулся обратно к Виолет. Уже не беспокоясь о дайнах, завернул ее в плотную, мягкую ткань, и уложил на дно ванны.

День на дворе! День! Вампиры днем спят. И многих из них именно так и вырубает, как Виолет эту несчастную. Бац — и все. Как выключатель повернули. Никакие это не уловки, никакие не дайны, а самая обычная дневная спячка. Ну, тем лучше. То есть, очень неудобно, конечно, вышло, и надо будет извиниться. Но хорошо то, что до заката Виолет можно оставить без присмотра, просто задвинув входную дверь комодом. Потому что дел еще много, и торчать здесь три-четыре часа, в ожидании Мартина, было бы невыносимо. Даже зная, что домой можно вернуться через пять минут после ухода.

К тому же, с Мартином лучше встречаться не на бегу. С ним слишком интересно, чтоб думать еще о чем-то важном и неотложном. Стало быть, все важное и неотложное лучше сделать до того, как он появится.

* * *

Полицию долго ждать не пришлось — копов вызвали специально обученных, да еще и на такое дело, за раскрытие которого не пожалеют почестей и наград. Для полиции перспективы искупали все сложности, связанные с правильной трактовкой событий в Крестовнике и правильным преподнесением этой трактовки общественности. Для «Турецкой крепости» сложности только начинались. Хасан убеждал себя, что был к этому готов. И понимал, что врет как минимум наполовину. «Турецкая крепость», в принципе, была готова к разнообразным хлопотным событиям, начиная со штурма и заканчивая необходимостью дать убежище паре-тройке вампиров или фейри. Но как можно было подготовиться к тому, что убежище потребуется дочери Старого Лиса? Этого даже Эшива предсказать не смогла бы, никакая Луна ей такого не напророчит.

Мисс Хамфри отвезли в «Крепость», устроили в жилой части подвала. Так себе апартаменты, но все же удобнее, чем ее спальная выгородка в Крестовнике. Девочка цеплялась за Занозу, и, наверное, не только потому, что подпала под действие его дайнов. За кого ей еще цепляться было, после двух суток одиночества? По-человечески, за Эшиву, конечно, потому что та женщина и вроде бы должна вызывать у попавших в беду девочек чувство защищенности. Но Эшива выглядела как панк, а выглядеть как панк и вызывать при этом доверие способен только Заноза. Кроме того, Эшива была опасна, об этом мисс Хамфри сразу предупредили.

Хасану только тогда стало жаль девчонку по-настоящему. Он увидел ее взгляд, когда ей объяснили, что вот эта белобрысая панкушка может ее съесть. Просто — съесть.

В Соне Хамфри было еще много человеческого, и переход в людоедскую реальность оказался слишком резким. Не спуск — падение. Оставалось надеяться, что Заноза ее поймает там, внизу. И что Алахди поймет, что делать с дочкой, придумает, как ей жить дальше.

Если Заноза прав, никакого «дальше» для мисс Хамфри уже не будет. Он считает, что это лучший выход. Думает, будто Алахди способен убить свою дочь, да еще и сделать это так, чтобы она была благодарна.

Хасан привык считать себя не слишком эмоциональным. А порой — совершенно лишенным эмоций. Немногие люди были ему небезразличны, судьбы же остальных если и трогали, то в очень малой степени. Но мисс Хамфри ему неожиданно стало жаль. Скорее всего потому, что она пыталась остаться человеком, проявляла силу духа, которую нельзя предположить и во взрослых, не то что в юной девочке. Делала невозможное. А Заноза считал, что все это нужно лишь для того, чтобы она могла умереть с чистым сердцем.

Подвиги не совершают для того, чтобы умереть. Смерть может стать следствием и часто становится, но она никогда не бывает целью. Стойкость и сила должны быть вознаграждены. Да, обычно ни то, ни другое не получает награды. И, скорее всего, Алахди не найдет способа спасти дочь, поэтому убьет ее, чтобы облегчить муки. Но это не будет лучшим выходом. Если он убьет ее, то только от безысходности.

Заноза хотел остаться в «Крепости» на тот случай, если мисс Хамфри не заснет, и Хасан остался бы тоже, но не понадобилось. Девчонка заснула сразу, как только села на постель. То ли спальня показалась ей безопасной, то ли природа начала брать свое. То извращенное начало, которое можно считать их природой. Если так, то проснувшись, мисс Хамфри уже не сможет отказываться от еды. Не сможет думать ни о чем, кроме крови. Но если ее сон вызван потребностью в отдыхе, то «перезагрузки», как называет это Заноза, не случится. И на закате она проснется человеком. По-прежнему.

Воистину, дети не заслуживают такой участи. Никто не заслуживает насильственного афата, но дети — в особенности.

Хасан размышлял об этом, пока ехали домой. О мисс Хамфри, о своем отношении к ней и к ее силе, об Алахди и о Хольгере.

Афат мисс Хамфри Хольгер дал не сам, но вина все равно лежала на нем.

Хасан размышлял о вампирах, а решил в итоге, что по возвращении домой надо будет сварить кофе.

Да, он тоже порой позволял живому взять верх над мертвым. И научил этому Занозу, который до встречи с ним вообще не понимал, как можно пить что-то, кроме крови или крепкого спиртного. Кофе Заноза не слишком любил — все они, эти англичане, созданы для чая, джина и виски — но любопытство неизменно брало верх. И за четырнадцать лет научился различать сорта и рецепты не только по запаху, но и по вкусу. Еще лет тысяча, и он поймет, что такое вкус вообще, не только кофе или его любимого чая…

Вкус и запах… что-то тут было, в мыслях о вкусе и запахе. И Хасану показалось, что он даже поймал ниточку. Но стоило открыть входную дверь, как холл огласился громким лаем, по мрамору зацокали длинные когти, и огромная черная тварь вылетела навстречу. Сто килограммов жизнерадостной собаки. Не привыкшей бегать по замкнутым пространствам, пусть даже очень просторным.

Мрамор оказался слишком скользким. Когти — слишком длинными. Мухтар не справился с управлением, не смог вовремя остановиться, и с размаху влетел в Занозу плечом.

Сто килограммов против пятидесяти. Результат очевиден.

За мгновения, потребовавшиеся для оценки обстановки, Хасан, наверняка, повторил цепочку размышлений Занозы. Тот не стал уворачиваться, потому что тогда пес влетел бы не в него, а в твердую дубовую дверь. Хасан, на которого швырнуло Занозу — и Мухтара — поймал обоих из тех же соображений. Нет, Занозу было не жалко, его с небоскреба на камни бросать можно, и ничего не сделается.

Мухтара, в общем, тоже было не жалко.

И зачем ловил? А, главное, о чем думал перед тем, как эта собака в них врезалась? Запах и вкус? И что?

Из глубины дома показался Франсуа с лицом скорбным и укоризненным. В руках он нес ошметки домашних туфель. Хороших туфель. Прекрасных! Сшитых на заказ у того же мастера, которому Заноза заказывал всю их обувь.

Мухтар заскакал, размахивая обрубком хвоста, в полном восторге от того, что Франсуа принес его игрушки.

— Хасан, смотри-ка, это ж твои, — Заноза мужественно отражал попытки пса поставить лапы ему на плечи и облизать лицо, — он тебя больше любит.

— А тебя, видимо, считает более вкусным.

Хасан понимал, что надо бы обругать кого-нибудь. Но ругать пса было бесполезно, он не знал, что делает что-то плохое. Ругать Франсуа — не за что. Как бы он запретил собаке таких размеров жрать хозяйскую обувь? Или вообще жрать, что бы то ни было? Ругать Занозу? Не поймет. Он тоже ничего плохого не сделал, а в таких случаях он ругань пропускает мимо ушей.

— Ты ему по башке-то выдай, — Заноза, наконец, утихомирил собаку. Укротил ураган. Теперь Мухтар нарезал вокруг них круги, норовя толкнуть боком или башкой, напрашивался на то, чтоб погладили, но уже не прыгал и не лизался. — Не прямо сейчас, сейчас он слишком рад нас видеть. Попозже. Я скажу когда. Дай по башке, покажи туфли, и скажи, что нельзя. Хотя, эти уже можно, конечно. Чего уж там.

— Было бы неплохо привить этому созданию больше уважения к двуногим, живущим в Февральской Луне, — заметил Франсуа в пространство. — Господин Сплиттер, вы ведь мастер обращения с животными.

— Ага, — Заноза кивнул. — Я ему скажу. Он тебя будет слушаться, не парься.

Из всех Слуг, Франсуа — самый самоуверенный. Безусловно, верный традициям, и так же безусловно верный Занозе, но осознающий свою силу лучше всех других. Свою силу, свою полезность. И свою преданность. Он не в первый раз так близко подходит к грани между намеками и прямой просьбой. И не в последний. Интересно, как уживаются со своими Слугами другие вампиры? Те, у кого нет таких как Франсуа. Или такой команды, как у Хасана, прошедшей вместе несколько войн, верных не крови и силе, а чести и традициям.

Франсуа попросил Занозу убить его прежнего господина. Попросил, потому что слишком любил хозяина. А тот слишком страдал, чтобы продолжать существование, но не мог умереть. Вампиры не способны на самоубийство. Заноза и тут исключение. А Слуги не способны помыслить о том, что их господа смертны. И тут исключение — Франсуа.

— Пойдем варить кофе, — сказал Хасан. — Крокодил, к тебе это тоже относится. Ты пойдешь на кухню и будешь там тихо сидеть. Ясно?!

Мухтар тут же уселся. Уши у него встали торчком, а в глазах появилось ожидание. Весь его вид, одновременно придурочный и серьезный, недвусмысленно говорил:

— Я выполнил команду «сидеть!» Я молодец! Похвалите меня!

— Хороший пес, — Аллах, как будто ему мало было одного ребенка в доме! — Теперь вставай и пойдем.

— Только не говори ему про пиццу, — прошипел Заноза страшным шепотом, — это слово он уже тоже выучил.


— Скажи-ка, мальчик мой, почему ты считаешь, что дочери Алахди лучше умереть? Потому, что она страдает от голода? Потому, что если она попробует крови — она начнет страдать от того, что превратилась в вампира? Или потому, что ей дали афат насильно, и это само по себе повод? — Хасан поставил перед Занозой чашечку с кофе, налил ледяной воды в высокий стакан. Сам сел напротив и стал с интересом наблюдать, как Заноза мыслит.

Мыслил тот недолго. Уж он-то себя знал, и мог выбрать из предложенных вариантов. Это Хасан сомневался. Как выяснилось — зря.

— Давно мог бы научиться моим дайнам, — буркнул Заноза, — ты о том, что у других в голове знаешь лучше, чем я.

— У других. Не у тебя. У тебя в голове то хаос, то вакуум.

— Ей дали афат насильно. Ну, ясное дело, она есть хочет, и ей так плохо, что я об этом даже думать не хочу. И, ясное дело, стань она вампиром, ей все равно будет плохо, хоть и по-другому. Но дело в афате. Два первых пункта — следствие, а афат — причина.

О том, каково это — стать не-мертвым в самом начале жизни, насильно получить в свое распоряжение вечность, и лишиться будущего, Заноза знал на своем опыте. Он рассказывал — немного, и редко, под то настроение, когда собственное прошлое казалось забавным — и от его рассказов Хасана порой тошнило. У мальчика был повод предпочесть смерть бессмертию. И у мисс Хамфри тоже. По другим причинам, но в конечном счете тоже из-за афата.

— Но ты здесь, — сказал Хасан. — И кофе ничего, верно?

— Вкусный кофе, — согласился Заноза с подозрением. — И я здесь.

— Умереть тогда было бы лучше, чем жить сейчас?

— Хаса-ан, — он улыбнулся этой своей улыбкой, от которой казалось, что в дело вот-вот пойдут дайны, — нет, не-не-не, так нельзя делать! Это какая-то злая турецкая демагогия. Сколько на планете вампиров, чувак? Не меньше полумиллиона. И на эти полмиллиона ты — один. Я просто до хрена везучий, вот и все. Но Соне Хамфри ты уже не достался, ты — мой Турок. И значит, у нее в будущем все беспросветно.

Куда отнести эту вывернутую логику, к хаосу или вакууму, Хасан не знал.

— Четырнадцать лет из ста шестнадцати, — напомнил он. — Как быть с сотней лет, которые ты провел знать обо мне не зная?

— Я теряюсь в догадках, как ты-то без меня протянул с тридцатого года, — заявил Заноза с подкупающей наглостью. — А с моей сотней все просто. Восемь лет как в аду, год вообще не помню, потом Техас, потом бои за Чикаго, потом Депрессия, потом — война. А потом шестидесятые, когда все стало еще хуже, чем было, и лучше уже не становилось, пока ты меня не нашел. Если ты хочешь мисс Хамфри такой судьбы, ты еще злее, чем я думал. Ее-то никто не найдет.

Нет, это не дайны. Это искренность и доверие. Плюс немалая доля самоуверенности. Но основные дайны у Занозы работают также. На той же основе: искренность, доверие и уверенность в себе. Сколько в них правды, зависит от ситуации. Главное — впечатление. Мальчик привлекает внимание, и вызывает симпатию, которая очень быстро превращается в желание сделать для него все, что он захочет.

Привлекает внимание.

Запах и вкус… Вот оно!

— Чем пахло в библиотеке в Крестовнике? — спросил Хасан.

Заноза моргнул. Взгляд его стал сосредоточенным, белые брови сдвинулись к переносице. А через секунду он посмотрел на Хасана с недоумением:

— Я не помню. Но запахи я запоминаю не так хорошо, как картинки.

— Неправда. Ты смотришь и нюхаешь одновременно. Как собака. И если ты помнишь картинку, но в ней нет запаха, значит, картинка заняла тебя целиком. Что ты там увидел? Эту рыжую Виолет?

— Хольгера… — Заноза покачал головой. — И Виолет.

— А потом Хольгер исчез.

— Ну… да. Такой же дайн, как у тебя. Я никогда не успеваю.

— Этот дайн не срабатывает мгновенно. Нужно время на подготовку. Всего пара секунд, но ты за две секунды успеваешь высадить двенадцать пуль. Заноза, ты мог пристрелить Хольгера, если бы не отвлекся на Виолет.

— Я б ее убил, если б она применила дайны!

— Нет, — Хасан поколебался, сказать или не стоит, — ты отвлекся на нее. И я тоже. Я позволил ей прирастить обратно руку.

— Я удивился, кстати. Ты обычно куда злее. Но, нет, не в Виолет дело. У нее дайны принуждения. Видел же, как она себя ведет. А эти дайны зависят от возраста крови, и на нас с тобой не действуют. Ты столько лет пьешь мою кровь, что стал старше, чем Виолет, и чем Хольгер.

— У нее такие же дайны как у тебя. И она не использовала их. Так же, как ты в девяти случаях из десяти обходишься личным обаянием. Ты — обаянием. Она — внешностью. Отвлекла тебя, заморочила голову мне, спасла Хольгера и сохранила руку.

— И ты до этого додумался только потому, что я не запомнил, чем пахло в библиотеке?

— Если бы я знал, что ты не запомнил, я бы не спрашивал. Это просто еще одно подтверждение. Виолет легко отказалась от ратуна, значит, кровь их давно не связывает. Но она не колебалась, получив приказ убить детей, значит, у Хольгера была над ней власть. Очень похоже на твои дайны. Пока ты рядом, для тебя сделают все. Но если ты пропадешь хотя бы на пару ночей — чары спадут.

— И возобновятся, когда меня увидят снова. Хотя это работает не всегда. Как-то некрасиво получается, не находишь? Виолет станет верна Хольгеру сразу, как только он попадется ей на глаза, но сейчас не отдает его нам только из страха за себя. Мне нравится думать, что мои дайны выглядят поблагороднее.

На это Хасан отвечать не стал. Заноза — мальчик умный. Сам понимает, что такое его дайны, насколько это большая власть, и насколько редко власть уживается с благородством. А Виолет опаснее, чем казалась. И это Заноза тоже примет к сведению. Предупредит дамочку, чтобы не вздумала использовать против него свои чары. Информация, которой она владеет, нужна им, с ее помощью найти Хольгера будет куда проще. Но на попытки зачарования Заноза реагирует инстинктивно, мгновенно и необратимо. Он сначала даже не подумает, что Виолет нельзя убивать. А потом, когда убьет — не пожалеет. Ни разу, на памяти Хасана, он не раскаялся в убийствах тех, кто использовал против него дайны власти.

— Кстати, об информации, — Хасан допил свой кофе, — Хольгеру нужно тайком покинуть страну, скорее всего, за помощью он обратится к тем же вампирам, которые помогли ему здесь устроиться.

— Которые детей добывали? — Заноза встретил его взгляд и притворился, что чувствует себя виноватым. — Они закончились. Я не думал, что они еще понадобятся.

— А. Не думал? Понятно.

Мухтар, озадаченный воцарившейся на кухне тишиной, подошел и положил голову на стол. Глубоко-глубоко вздохнул, как будто хотел этим вздохом втянуть в себя печенье или конфету из вазочки со всякой сладкой ерундой. А лучше бы всю вазочку целиком.

Заноза бросил на Хасана жалобный взгляд и сцепил руки за спиной.

Хасан посмотрел на него. Посмотрел на собаку.

— Это в последний раз, — он выбрал печенье, на котором было поменьше сахара, и сунул псу в пасть. — В первый, и в последний.

— Что-то я тебе не верю, — пробормотал Заноза тихо-тихо.

Хасан все равно услышал, но Мухтар полез лизаться, на этот раз — к нему, и воспитательный момент пришлось отложить. Невозможно воспитывать сразу обоих: пса и тинейджера, и хорошо бы они не понимали этого как можно дольше.

## Глава 8

> ты уже умерла -

> хоть вполне хороша на вид

> и способна ввести в заблужденье

> кого угодно.

> Екатерина Михайлова

Поворачиваться спиной к недружественному старому вампиру, это очень-очень глупо. Старых вампиров, и дружественных-то, лучше из виду не выпускать. Поэтому Заноза сидел в ванной, устроившись так, чтобы видеть дверь номера, и внимательно слушал, что в этом номере происходит. Происходило там смущающее шелковое шуршание, пахло какими-то цветами, скорее всего, от надушенных платьев или что там Виолет перебирала и примеряла. Один раз она попросила помочь ей, что-то подержать или застегнуть. Он отказался наотрез и предложил позвать кого-нибудь из девушек.

Виолет никого звать не захотела. Непонятно. Какая разница, кто поможет одеваться? У женщины это, всяко, лучше получится.

— А как он выглядит, этот демон? — послышалось из-за стены.

— Хорошо выглядит.

— Я имею в виду, у него что, рога, копыта, когти? Он в чешуе или в перьях? Какого он цвета?

— Белый, — брякнул Заноза. — Латинос.

— Так он в человеческом теле? — Виолет заинтересовалась еще больше. — А насколько регулярно он меняет тела? Как быстро они портятся? Герр Сплиттер, вы давно его знаете?

Демоны меняют тела? Да еще и регулярно? И они портятся?

— За несколько лет у Мартина ничего не испортилось, — ответил он с уверенностью, которой не ощущал. Просто предположил, что испортись что-нибудь, когда-нибудь, и Лэа бы об этом обязательно рассказала. А она Мартина вообще демоном не считает, значит, при ней он и тело не менял, и текущий ремонт делал вовремя и успешно.

— За несколько ле-ет? — протянула Виолет с легким разочарованием. — Значит, он очень слабый демон.

— Достаточно сильный, чтобы на него не действовали дайны.

— Даже ваши?

Он не пробовал. Еще не хватало использовать дайны против друзей! Один раз зачаровал Хасана, но это было необходимо, и тот сам согласился. А больше — никого и никогда. Зачаровывают врагов или чужаков. Зачаровывать своих — нельзя. Это некрасиво и неправильно. Но у Виолет о правильном и красивом могут быть свои представления. А может не быть вообще никаких, такое случается.

— Даже мои, — сказал он. — Со всей моей старой кровью.

— Очень старой кровью, — откликнулась Виолет, и на Занозу вновь накатила волна легкого, цветочного аромата. — Август убежал сразу, как увидел вас. Даже не попытался вступить в бой. А ведь он не трус, ему неведомы обычные человеческие чувства и слабости.

— Инстинкт самосохранения сработал у вашего Августа.

— Да-да, именно об этом я и говорю. И все же ваши дайны на демона не подействовали. Значит, он силен. Ему принадлежит этот город. Я смотрела в окно — город немаленький. Большая кормовая база, хороший выбор тел. Он удерживает все это в собственности, отгоняет конкурентов, да еще и остается при этом воплощенным. Убедительные аргументы в пользу его силы.

То ли она внушала себе, что стоит прислушаться к совету и не пытаться зачаровать Мартина, то ли… что? Заноза не понимал, к чему Виолет ведет. Мартин постучался как раз вовремя, а то он мозги бы себе свернул, пытаясь сообразить, что она задумала.

— Опять комод? — поинтересовался демон из-за дверей.

— Я еще не одета! — крикнула Виолет.

Заноза очень хорошо представил себе лицо Мартина, привыкшего, в ответ на стук, слышать его голос, и звук сдвигаемой мебели.

— Мисс дю Порслейн, может быть, вы поторопитесь? — надо было, все-таки, позвать кого-нибудь из девчонок, чтоб ей помогли одеться.

— Еще минутку!

Больше ничего не шуршало, но по деревянному полу застучали каблуки, как будто вампирша, надев туфельки, прохаживалась перед зеркалом. Зеркало Заноза снял и сунул в шкаф чуть не сразу, как поселился в номере, но кто бы помешал Виолет найти его и повесить обратно?

— Что скажете, герр Сплиттер? — она встала в дверях ванной, как в рамке картины, — это подходящий туалет для знакомства с демоном?

Красивая. И Хасан не зря говорил про дайны. Виолет, скорее всего, попыталась бы сейчас их применить, если б не боялась за свою безопасность. А так Заноза видел просто красивую женщину, немного чересчур нарядную для этого номера и этого вечера. Женщина чувствовала себя так, как будто дайны действуют, и поэтому была напориста. Тоже — немного чересчур.

— Прекрасно выглядите, мисс дю Порслейн, — он встал, подошел к ней, — позвольте пройти. А то господин демон потеряет терпение, выбьет дверь и сломает комод.


Мартин не производил впечатления существа, способного выбивать двери и ломать мебель. Не с его комплекцией. Но то, что он демон, Виолет уже усвоила. Хотелось в это верить. Во всяком случае, она не почувствовала разочарования, когда Заноза отодвинул комод, и Мартин вошел в номер. Никакого разочарования. Сияющая улыбка и веселый голос:

— Здравствуйте, герр демон. Я Виолет дю Порслейн. Та самая, которой вы так любезно согласились предоставить свое гостеприимство.

Она пошла к Мартину, на ходу протягивая руку то ли для поцелуя, то ли для рукопожатия. Заноза, не ожидавший такого явного пренебрежения церемонией знакомства, едва успел заступить вампирше дорогу.

— Никаких дайнов, мисс дю Порслейн, это значит — никакого физического контакта.

— Герр Сплиттер, — она опустила руку, сверкнула зеленущими глазами, — что за паранойя? Я же не идиотка! Я все поняла про дайны, и вы сами сказали, что они не действуют.

— А еще я сказал, что если мне покажется, будто вы их используете, я вас прикончу. Будьте так добры, постарайтесь удержать в памяти оба пункта, и сохраняйте дистанцию.

Обалдевший от такого приема Мартин переводил взгляд с него на Виолет и обратно. Красота вампирши произвела впечатление, не могла не произвести, но Заноза это впечатление сильно смазал. Испортил Виолет тщательно подготовленный выход. Женщины такого очень не любят.

— Я Мартин Фальконе, — сообщил демон после паузы. — Рад познакомиться. Или что там положено говорить? — новый взгляд на Занозу. — По вашим правилам? Я слышал, что в начале знакомства радоваться считается несвоевременным.

— Неискренним, — уточнил Заноза. — Но мисс дю Порслейн с континента, там другие обычаи. Поэтому можешь радоваться прямо сейчас.

— Ну… — Мартин вздохнул, — я счастлив. Может, вниз пойдем? Я заказ уже сделал. Там и объясните мне, что у вас стряслось, и от кого мисс дю Порслейн прячется.

* * *

Чем дольше знаешь кого-нибудь, тем лучше понимаешь. Это правило распространялось и на эмпатию. Чем дольше воспринимаешь чьи-нибудь эмоции, тем лучше их дешифруешь. Заноза чувствовал, что мисс дю Порслейн не пришлась Мартину по душе, и понимал почему. Не потому, что Мартин заранее был настроен против хищной и неуправляемой вампирши, а потому, что мисс дю Порслейн была выше ростом. Дюйма на три выше. Плюс каблуки.

Интересно. И забавно. Не все ли равно, какого роста женщина? С ней же не придется драться, а значит, длина конечностей и вес не имеют значения. И Мартин, наверняка, не рассматривает мисс дю Порслейн, как предполагаемого противника в рукопашной. Просто не любит высоких. Тем лучше — тем меньше вероятность того, что сработают какие-нибудь из дайнов, которые мисс дю Порслейн попытается применить.

Она, впрочем, не попытается.

Мартин ее слегка разочаровал. И Заноза пока не мог понять, чем именно. Эмоции мисс дю Порслейн приходилось принимать как данность, объяснить их не получалось. Несмотря на разочарование, вела она себя так, как будто знакомство с Мартином — единственная цель, ради которой стоило приходить на Тарвуд. Правда, проявляла при этом такой напор и энтузиазм, что кого-нибудь не настолько демонического, могла и напугать.

Нет, это точно не дайны. И чему бы там Хольгер ее не учил, мисс дю Порслейн демонстрировала привычку нравиться и приказывать, а не нравиться и убеждать.

Пока Заноза кратко пересказывал события прошлой ночи, рыжая вампирша вставляла комментарии, апеллируя к Мартину, стараясь выглядеть жертвой обстоятельств. Жертвенность ей не давалась, зато возмущение, недоумение и обида были искренними.

Достаточно, чтобы посочувствовать. Виолет дю Порслейн вырвали из всего, что было ей привычно и мило, бросили совсем в другую жизнь, ее существование сразу оказалось под угрозой, а сама она вынуждена прятаться от смертельной опасности, искать защиты у того, кто опасен не меньше, если не больше.

Заноза ей сочувствовал. Мартин — нет.

А потом Берана принесла заказ: целый поднос, заставленный бутылочками с кровью. Мартин взял себе парочку, и мисс дю Порслейн вдруг снова очень им заинтересовалась. Почти так же, как когда еще только готовилась к встрече.

Кто поймет этих женщин?

Столик Мартин выбрал правильный, хоть и не из тех, что были в центре зала, в акустической дыре. Этот стоял под лестницей на второй этаж. В густой тени у стены. На стене висел светильник, но свет не горел, и свеча на столе тоже была погашена. Темнота и уединенность — то, что нужно, чтобы поесть, не беспокоясь об окружающих. Хотя, Заноза все равно предпочел бы не пить кровь прилюдно. Независимо от того, обращают на него внимание или нет.

Он и не пил.

Мисс дю Порслейн перелила содержимое своей бутылочки в бокал. Недоверчиво понюхала. Пригубила. Ее губы скривились в капризной, но милой улыбке:

— Кровь, конечно, свежая… — пауза весьма красноречиво намекала на то, что холодная кровь любой свежести уступает живой и горячей, — Мартин, здесь так многолюдно! Я знаю, что все эти люди принадлежат вам, но вижу, что вы тоже пьете из посуды. Это их кровь? — взгляд в переполненный по вечернему времени зал. — Ваших подданных?

— В том числе, — отозвался Мартин. Занозе показалось, будто зрачки его превратились в узкие, горизонтальные щели.

Или не показалось?

В эмоциях мисс дю Порслейн смешались любопытство и страх.

— Мартин, разве вы никогда не пьете живую кровь?

— Под настроение.

— И убиваете?

— Под настроение, — повторил Мартин. — И не здесь. Все люди Тарвуда нужны мне живыми.

— Да, конечно, я понимаю. Вам нужны души, — мисс дю Порслейн глубокомысленно кивнула. — Может быть, когда мы узнаем друг друга поближе, вы поймете, что мне можно доверять, что я умею контролировать себя и пить понемногу. Вы пьете живую кровь, поэтому знаете, как невыносимо тяжело лишиться такой возможности.

— Нет, — сказал Мартин. — Я не знаю. Меня такой возможности не лишит никто.

Заноза мысленно ему поаплодировал. А потом спросил у мисс дю Порслейн разрешения закурить, и под этим предлогом чуть отодвинулся от стола, чтобы лучше видеть обоих.

Лезть в разговор не хотелось, хотелось посмотреть, понять, что делает Мартин. Что делает мисс дю Порслейн и так понятно — ищет покровителя, вместо Хольгера. Скорее всего, ищет инстинктивно. Выбрала самого сильного и надеется на его защиту.

Страшно ей. Жалко ее. Но хоть и жалко, а все равно нужно, чтобы она боялась.

Кажется, именно это Мартин и делает. Пугает. У него неплохо получается.

Полумрак и тени были подходящими декорациями. Вспыхивающие желтым глаза, проблески клыков, длинные когти — все это казалось миражами, обманом зрения, игрой света. И все это казалось реальным. Заноза такого Мартина не знал, никогда не видел, чтобы тот демонстрировал свою не-человечность. Зато знал — Мартин говорил — что Лэа очень не нравится, когда он хоть как-то дает понять, что человеческого в нем только тело. Сейчас Заноза и за тело уже не поручился бы. Все могло быть настоящим: и зрачки, и клыки, и когти. И хватило бы совсем немного фантазии, чтобы увидеть, как тени на стене за спиной Мартина складываются в черные, гладкие крылья.

— Сеньор Мартин сегодня очень страшный, — шепнула подошедшая сзади Берана. Наклонилась, обняв за плечи. — Совсем не похож на себя.

Если б Заноза загодя не учуял ее запаха, вздрогнул бы, наверное.

— Сеньор Мартин всегда такой, — сказал он, — просто обычно скрывает.

— А она красавица. Где ты ее взял? Это же ты ее притащил? Девочки говорят, вы вместе вышли из номера, и номер был твой.

— Мы там были втроем.

— Это даже еще хуже. Сеньор Мартин женат, между прочим!

Познания Бераны в некоторых областях порой оказывались обескураживающими. Причем, они могли быть и обескураживающе малы, и обескураживающе велики одновременно. В одной и той же теме. Как сейчас, например. Девственница в свои восемнадцать, она воображала, будто все знает о любви, и для демонстрации познаний выбирала самые неожиданные моменты.

— Мартин, — спросила мисс дю Порслейн этим своим, немного-слишком-требовательным тоном, — здесь есть клубника?

Мартин бросил взгляд на Берану. Та быстро выпрямилась и, отчеканив:

— Сейчас принесу, сеньор Мартин! — умчалась на кухню.

Только деревянные подошвы простучали по полу.


Когда Берана вернулась, мисс дю Порслейн уже рассказывала Мартину о себе. Считалось, что о Хольгере, но Хольгер в истории присутствовал лишь в качестве сюжетообразующего персонажа. Заноза почему-то думал, что мисс дю Порслейн получила афат против воли. Ошибся. Оказывается, сначала Хольгер захотел написать ее портрет. В процессе работы выяснилось, что у мисс дю Порслейн есть способности к живописи. Он стал учить ее, и только тогда, когда его очарование стало непреодолимым, предложил афат. Бессмертие. Вечную молодость и красоту.

Хитрая тварь. Тогда, четыреста лет назад, он не был таким наглым, как сейчас. Не был так уверен в своей безнаказанности. Хасан не ошибся: дайны Хольгера, исходя из того, что рассказывала мисс дю Порслейн, были дайнами убеждения, а не принуждения. Может быть, приказывать он научился позже? Так бывает. Мисс дю Порслейн могла получить дайны принуждения вместе с афатом — феи всем делают разные подарки — а Хольгер, наблюдая за ней, мог освоить их. И счесть более эффективными.

А дайны принуждения мешают дайнам убеждения. Считается, что они взаимосвязаны и дополняют друг друга, у них даже есть общее название: «дайны власти», но на деле они друг другу противоречат. Чтобы убеждать, нужно уметь встать на чужое место, понять того, на кого воздействуешь, почувствовать его и посочувствовать. Чтобы убеждать — нужно быть эмпатом.

Чтобы приказывать — нужно быть равнодушным. Помнить, что перед тобой не люди, не вампиры, не духи. Не разумные создания, а инструменты, существующие лишь для твоего удобства.

Поэтому дайны принуждения работают лишь с теми, кто слабее.

Поэтому дайны убеждения работают всегда.

— У меня была дочка, — мисс дю Порслейн вынула из вазочки ягоду, повертела в тонких, бледных пальцах. — Вы любите детей, Мартин? Я очень люблю. Я мечтала о ребенке, пока была жива, но Эрик… мой муж… оставил меня слишком рано. Море забрало его. И я до сих пор не знаю, погиб ли он, или потерялся в своих Индиях, остался навсегда в чужих странах, и умер там от старости. Я не знаю, церковь не знала, и мне не дали бы развод, даже если бы я попросила.

Она взяла нож. И сделала в клубнике надрез.

Впервые за все время разговора, Мартину стало интересно. Нет, не то, что говорила мисс дю Порслейн. Ему понравилось, как лезвие вошло в сочную, алую мякоть. Как красный сок потек по белой коже.

Заноза вытянул из пачки еще одну сигарету. Берана, которая, наплевав на обязанности — и, заодно, на приличия — уселась к нему на колени, во все уши слушала мисс дю Порслейн. И ни на клубнику, ни на Мартина не обращала внимания.

— Я знаю, как это бывает, — сказала она. — Мужья пропадают в море, военные моряки, и считаются пропавшими без вести. Поэтому семьям не платят пенсии.

Вряд ли мисс дю Порслейн нуждалась в пенсии, хоть при жизни, хоть после смерти. Она не рассказывала о том, что бедствовала. Она рассказывала о том, как два года, прошедшие до встречи с Хольгером, хранила верность своему Эрику. И как хранила ее потом. Всегда. Вплоть до афата. Несмотря на то, что после смерти вновь взяла девичье имя. Рассказывала, как мечтала о ребенке. Хотя бы об одном. О девочке или о мальчике. Впереди была одинокая жизнь и, скорее всего, монастырь под старость. Она уже выбирала, в какой именно из монастырей начать делать пожертвования, когда Хольгер сказал, что сможет сделать ее бессмертной.

Вечно юной. Вечно прекрасной.

Вечно одинокой.

Ей нужны были молодость и красота. Скорее всего. Заноза не поручился бы — он пока слишком мало знал мисс дю Порслейн, чтобы делать выводы, — но слишком уж трагично говорила она об этом. Именно о красоте и юности. И слишком часто в ее рассказе звучали слова «юная», «прекрасная» и «мертвая». Вместе получалось «юная, прекрасная, мертвая», от чего Занозе хотелось сменить кожаный плащ на черный шелк, надеть ботинки до колена, и уйти куда-нибудь на кладбище, пить с готами красное вино.

Нет, вина он не пил. Но мог пить кровь пьяных от вина готов. А это одно и то же.


По словам мисс дю Порслейн, Хольгер с каждым десятилетием становился все бесчувственнее. Все чаще убивал «поцелуями». И давал все больше афатов. Окружил себя молодыми вампирами, парнями и девушками, которых держал то ли на положении рабов, то ли, вообще, живой мебели. Ему нужны были дайны, которые най получали с афатом, дайны, которых не было у него самого. Хольгер наблюдал за молодняком, пока не понимал принцип использования новых дайнов, а потом приказывал оставить най на солнце.

Этих, молодых, которые менялись чуть ли не каждые несколько месяцев, он уже не учил останавливаться во время «поцелуя». Он, вообще, не говорил им, что убивать нельзя. Наоборот, твердил, что убивать — это правильно. Они спасали людей. От старости и болезней, от одиночества, от войн, от страшных смертей, которые в те времена подстерегали на каждом шагу. Дарили блаженство, отпускали душу в рай, открывали райские врата прямо в тварном мире.

Пристрастие к молодежи Хольгер питал всегда. Его Слуги приводили в дом, в жертву господину, только молодых людей, а когда он или его най охотились, они тоже выбирали самых юных. Тридцатилетняя война — безумное и страшное время. В потерянной молодежи не было недостатка, и никто не считал, сколько же их, потерялось в буквальном смысле.

Безумное и страшное время…

Для мисс дю Порслейн оно было родным. И воспоминания окрашивались ностальгической грустью. Но удивляло не это. Удивляло то, что она грустила не по вседозволенности. В этом смысле, в понимании того, что можно делать, а что нельзя, для нее ничего не изменилось. Семнадцатый век или двадцать первый — нет никакой разницы, пока улицы полны красивых парней и девушек, которых можно «целовать», и самой решать, станет ли «поцелуй» смертельным. Ни тогда, ни сейчас мисс дю Порслейн не заботилась о том, как заметать следы и прятать трупы.

Ни тогда, ни сейчас не думала о том, что убивать нельзя.

Можно. Ведь это во благо. И смерти, куда более страшные, по-прежнему подстерегают на каждом шагу.

Ну, трупами-то, положим, занимались Слуги Хольгера. А вот воспитанием мисс дю Порслейн заняться было некому.

— Я понять не могу, — шепнула Берана, — мне ее жалко, или мне от нее жутко.

Лучше не скажешь.

Заноза смотрел, как блестит нож в руках мисс дю Порслейн, как лезвие режет ягоды, превращая их в цветы с кровавыми, сочными лепестками. Он тоже не знал, жалеет он вампиршу или злится на нее.

Даже не мог толком понять, если злится, то за что. Над этим еще предстояло подумать.

А дочка у мисс дю Порслейн появилась уже после войны. В шестьсот пятидесятом. Кто-то из най по глупости или из интереса притащил с охоты девочку лет восьми. Живую девочку.

— Я знала, что ее убьют, — последняя ягода раскрылась в пальцах кровавым цветком, — я хотела спасти ее.

Заноза в красках представил себе историю побега неприспособленной к самостоятельному существованию вампирши с украденным, перепуганным ребенком. Послевоенные Нидерланды, озверевшие люди, из ценностей — только украшения и пара нарядных платьев. И девочка, живая, о которой нужно как-то заботиться, а как это делается, мисс дю Порслейн забыла лет сорок назад. Эта история не могла закончиться хорошо. Не важно, кто поймал беглянок, Хольгер, семья девочки или просто лихие люди.

Важна была попытка сбежать. Единственное, что имело значение. Зато огромное.

— Я попросила ее себе, — сказала мисс дю Порслейн, — и сделала вампиром.

Берана издала звук. Что-то вроде вопросительного: «ых?»

Заноза поперхнулся дымом.

Мартин вытаращился на вампиршу изумленными, круглыми глазами, и сейчас зрачки в них были абсолютно нормальными.

— Вы убили ребенка?

— Я спасла ее, — мисс дю Порслейн покачала головой. — Спасла мою Лидию, мою девочку. Неужели вы думаете, что ей лучше было умереть?

Они сказали «да», все втроем. Хором. Мартин на итальянском, Берана — на испанском, и Заноза — на немецком. Когда он злился, английский часто вышибало из головы.

— Как вы неправы! Вы так ужасно неправы… если б вы только знали, — мисс дю Порслейн протянула к Занозе перепачканные алым, пахнущие клубникой пальцы. — Можно мне сигарету, герр Сплиттер? Август убил ее. Все равно. Дал нам всего десять лет, а потом отправил Лидию на солнце. Но эти десять лет были счастливыми. И для Лидии, и для меня. Десять лет счастья. У нее была мама, у меня — моя доченька. Вам никогда не понять, какую цену можно отдать за своего ребенка. Разве что ей, — взгляд ярких, нефритовых глаз мазнул по Беране, — но я молю Господа, чтобы и она не поняла.

* * *

Мартин чувствовал, как его изумление сменяется апатией. Странно. Он ожидал, что разозлится на Виолет. Она — детоубийца. С такими тварями разговаривать не о чем, их самих убивать надо. Но злости не было. И интереса не было. Виолет больше не хотелось видеть. Опасность разозлиться все же оставалась, а прикончить упырицу — значит, подвести Занозу. Так что лучше бы ей уйти сейчас, пока драматизм истории кажется настоящим, и мешает верно оценить убийство девочки.

Только как ее спровадить?

Заноза — знаток всяких таких штук, знает кучу способов вежливо кого-нибудь послать. Куда-нибудь. Как бы он поступил?

Мартин сообразил как. И отправил Берану за сводом законов Тарвуда. Мигель держал у себя несколько экземпляров, специально для посетителей. Отнюдь не только для новичков. На разбуянившихся старожилов, равно как и коренных обитателей острова, вид Мигеля, призывающего их к порядку с увесистым томиком в руках, производил волшебное действие.

Лэа утверждала, что Мигель и без книжки такое действие производит. И была права. Два метра роста, да такой же размах плеч, да мачете на стене — зачем тут еще какая-то магия? Но сам Мигель верил в силу печатного слова, чтил оба кодекса, и Уголовный, и Административный, и полагал, что лишь такое же уважение к законам усмиряет буянов в зале.

Берана вернулась, обошла Виолет по дуге, хлопнула толстую книжку на стол перед Мартином. И отошла к Занозе.

Там она себя безопасней чувствовала?

Заноза слишком задумчив сейчас для того, чтоб считать его безопасным. Мартин за месяц знакомства уже понял, что когда упырь задумывается, хорошего не жди. Берана этой закономерности еще не заметила?

— Это свод законов Тарвуда, — Мартин подвинул книгу к Виолет. — Про детоубийство здесь тоже есть. Про вампиров пока нет, но мы с княгиней работаем над соответствующими дополнениями. Я советую вам приступить к изучению свода, не откладывая. До рассвета не так много времени.

— Такая толстая книга, — Виолет погасила сигарету. Белая рука — пальцы испачканы алым — легла на обложку. — Я не успею прочесть все.

— Прочитайте, сколько успеете.

— А завтра ночью вы меня проэкзаменуете?

Она считала себя красивой. Она, наверное, и была красивой, если б была картиной или статуей, или искусно сделанным манекеном для одежды. Но Мартин не мог воспринимать ее как статую или картину. В этом прекрасном теле жила душа, и душа все портила! Извлечь бы ее, оставить только оболочку, и какая же прекрасная получится вещь!

— Пойдемте, мисс дю Порслейн, — Заноза встал, — я вас провожу. Чем больше вы прочтете до рассвета, тем лучше. Мартин прав, лучше начать прямо сейчас.

Мартин разочарованно выдохнул.

Разочарованно? Он же не собирался, в самом деле, отнимать у упырицы душу? Да еще ладно бы ради получения этой души, а то ведь — ради того, чтоб освободить от нее тело! Штезаль! От такого эстетства один шаг до потери человечности. Лэа это очень не понравится. Не понравилось бы. Если б случилось.

В общем, вовремя Заноза вмешался.

— Увидимся завтра, Мартин, — Виолет склонила голову в подобии поклона, по рыжим волосам пробежали шелковые блики света, — я очень рада знакомству. И тому, что вы меня выслушали.

— Ага. Взаимно, — что там Заноза говорил про неискренность? Если б он в начале вечера сказал, что рад знакомству, это было бы почти честно. А сейчас — точно вранье.

Хотя… Мартин задумался, пытаясь понять, что же чувствует. Кажется, он все-таки не считал, что Виолет не нужна на Тарвуде. Про извлечение души, конечно, лучше и не думать, но можно ведь просто понаблюдать, посмотреть на сочетание красивой оболочки и непонятного наполнения. Подумать. О чем-нибудь. Заноза думает. Значит, есть о чем. Значит, и от Виолет есть польза.


— Если я сделаю что-нибудь, что ему не понравится, он меня изуродует, — рассуждала мисс дю Порслейн, по пути на второй этаж, — превратит во что-нибудь мерзкое. Демоны читают в душах, они знают, какое наказание хуже всего. Знаете, во что они умеют превращать вампиров? В таких чудовищ, в таких монстров, каких и Босху было не выдумать! Вы его не боитесь, герр Сплиттер?

Заноза сомневался, что Мартин захочет превращать мисс дю Порслейн в монстра с полотен Босха. Мисс дю Порслейн, или его, или кого угодно. Зачем Мартину на Тарвуде такая дрянь? Не лучше ли видеть перед собой красивых вампиров и людей?

— Он очень холоден, — рыжая вампирша не стала дожидаться ответа, не нужен ей был ответ, — знаете, герр Сплиттер, я не привыкла к такому обращению.

И к демонам она не привыкла. Никак не могла определиться со своим отношением к Мартину. Боялась его, обижалась, испытывала интерес, снова пугалась — то ли Мартина, то ли своих фантазий на его тему. Вроде этой, с превращением ее в чудовище. Замечание насчет холодности стоило бы как-нибудь прокомментировать, но Заноза был поглощен мыслями о Хольгере и дайнах, и не находил в себе достаточно вежливости, чтобы поддерживать разговор.

Тут он сообразил, что мисс дю Порслейн имела в виду и его тоже. Он же не ответил ни на одну из ее реплик. Не из холодности или высокомерия, но ей-то откуда знать? И к такому обращению она действительно не привыкла. Скорее, привыкла быть холодной сама.

Они прошли мимо гостеприимно распахнутых дверей казино, окунулись в сонную тишину жилой части таверны, и все, что оставалось, чтоб хоть как-то исправить впечатление о себе, это пожелать упырице хорошей ночи. Маловато пространства для маневра.

— А там играют? — мисс дю Порслейн оглянулась на площадку, — карты, рулетка? Хотела бы я провести время до рассвета с кем-нибудь повежливее, чем демоны.

Под демонами подразумевались они с Мартином оба. Заноза был вампиром, но выказал себя такой же бесчувственной ледышкой, стало быть, заслужил обвинение в демонизме.

— В казино вам понравится больше, чем в нашей компании, — он сделал приглашающий жест, — хотите, я представлю вас завсегдатаям?

— Была бы признательна.

Снова эти интонации. Ни тени признательности. Не знай он, что мисс дю Порслейн рада предложению, решил бы, будто она вменяет церемонию представления ему в обязанность. А Мартин — не эмпат. И Берана тоже. Им эта несчастная, мертвая красавица кажется высокомерной, чрезмерно требовательной стервой. Еще и бессердечной.

Она и правда любила свою дочку. Бывает такая любовь, что лучше б ее вообще не было.

А насколько сильно любит дочь Старый Лис Алахди?

— Вы всегда так рассеяны? — поинтересовалась мисс дю Порслейн, — или это мое невезение? Кстати, герр Сплиттер, а вы играете?

— Нет. Неинтересно. Слишком хорошая память. Мисс дю Порслейн, — Заноза обвел взглядом небольшой, полный людей зальчик, — ваше невезение закончилось. Здесь сегодня и чиновники из мэрии, и офицеры Гарнизона, и джентльмены из Замкового Квартала. Вы прекрасно проведете остаток ночи. При условии, что будете помнить о правилах.

— Никакой живой крови, — вампирша скривила губы, — разве о таком забудешь?

В голосе было недовольство, но только в голосе. Мисс дю Порслейн уже предвкушала игру, азарт, новые знакомства, флирт, восхищение и интерес мужчин. Чужое внимание нужно были ей так же, как ему. Это дайны убеждения, не принуждения. Только у мисс дю Порслейн они почти не работают.

А она об этом, кажется, не знает.

Пожелания приятного вечера и пригоршни фишек оказалось достаточно, чтобы мнение о нем изменилось к лучшему. Сильно к лучшему. С женщинами так бывает: оставляешь их с деньгами в мужской компании, и становишься близок к образу идеального джентльмена. Хорошо, что мисс дю Порслейн — не его женщина. И хорошо, что Эшива любой компании предпочтет его общество.

И надо, наверное, перестать дарить ей красные автомобили. Эшиве и другие цвета к лицу.

* * *

Мартина из апатии и исподволь копящегося недовольства всем вокруг, вывела, как ни странно Берана. Которая, пока Заноза провожал мисс дю Порслейн, вертелась по залу, помогая двум официанткам, а как только Заноза вернулся — тут же снова уселась к нему на колени. Несмотря на то, что стул мисс дю Порслейн был уже свободен.

Это было так забавно — на Занозу смотреть забавно. Он и в первый-то раз, когда Берана совершила свой маневр, сделал лицо «меня тут вообще нет, я эту дурочку не знаю», а уж во второй, оказавшийся еще более неожиданным, чуть не выпрыгнул из-под Бераны вместе со стулом.

Не понимает бедный упырь, как порядочная девушка может прилюдно усесться к парню на колени. И считать Берану непорядочной тоже не способен. Иначе б не стал с ней водиться. А еще он вроде бы не считает себя ее парнем.

Мартину от наблюдения за этими двоими немного полегчало. Как будто какую-то пробку из мозгов вынули. Думать стало получаться. Он закурил и поделился тем, что надумал:

— Меня напрягает то, что она осталась с ратуном. После всего. Или… — это была мысль, свалившаяся вдруг, сама, а не в результате раздумий, — меня напрягает то, что тебя ничего не напрягает?

— И то, и другое, — сказал Заноза.

С ним было удобно еще и поэтому: он мысли читал. Мартин запутывался в мыслях, а Заноза их распутывал, и обходилось без непоняток.

— Ты, правда, думаешь, что с ней все нормально?

— Он так не думает, — Берана помотала головой, положила Занозе пальцы на виски и заставила его тоже покачать головой туда-сюда, мол, нет, я так не думаю. — Он же детей не убивает. Маленьких девочек — тем более.

— Мисс дю Порслейн ничего не рассказала о родителях, — Заноза не возражал против манипуляций Бераны, он ее игнорировал, как если б она была котенком, забравшимся на руки и вздумавшим поиграть. — У нее не было семьи, кроме мужа. Овдовев, она осталась совсем одна. Хольгер стал спасением, дал ей то, в чем она нуждалась так сильно, что готова была даже с жизнью расстаться.

— Это что? — поинтересовался Мартин скептически. — Любовь, что ли?

— Защиту. Одинокая женщина в те времена, в которых живем мы с тобой, даже близко не представляет себе, что такое настоящее одиночество и настоящая беззащитность. Хольгер спас мисс дю Порслейн от мира, и от участи худшей, чем смерть. К тому же, он был другим. — Заноза нахмурился, вновь погружаясь в какие-то свои мысли, не отпускавшие его с того момента, как вампирша начала рассказывать свою историю, — Август Хольгер был другим, — произнес он медленно.

— Ты его не знал, ты гораздо младше.

— Особенности дайнов. Мисс дю Порслейн не научилась дайнам своего ратуна, освоила только зачатки, на большее она не способна, потому что не способна сочувствовать. А он научился ее дайнам, полученным при афате не от него, а от фей. Это были дайны принуждения. И они убили в Хольгере эмпата. Маятник качнулся, — Заноза сделал жест кистью, подразумевающий движение маятника. Но выглядело это так, словно он отсек что-то. — Обратная сторона эмпатии — бесчувственность. Возможно, жестокость. Хольгер, которого я видел в Алаатире — нелюдь, заслуживающий уничтожения. Никакие картины, как бы хороши они ни были, не оправдывают его существования. Но Хольгер, которого видела мисс дю Порслейн, был… таким же как я. Кто передо мной устоит?

Вопрос был риторическим. Но если б Мартин решил ответить, он сказал бы «никто». Потому что это правда. С дайнами или без.

— Ты можешь стать таким, как Хольгер? — не поняла Берана.

— Могу. Любой мертвяк может.

— Не называй себя мертвяком, — Мартин поморщился, — терпеть этого не могу. Мисс дю Порслейн оставалась с Хольгером, когда он уже изменился. Ты же не хочешь сказать, что он убил ее девочку, пока был таким же как ты?

— Я и детей помладше убивал, — Заноза пожал плечами. И пока ошеломленный Мартин искал, что сказать, а цвет лица Бераны менялся от кофейно-молочного к зеленовато-серому, продолжил: — Хольгер изменился, все правильно. Но это происходило постепенно. Незаметно. И мисс дю Порслейн так же незаметно привыкала к переменам. Для нее Хольгер оставался таким же, каким был в самом начале. Защитником. И учителем. И он ее правда защищал. А еще… ратуна нельзя не любить. Нельзя ему не верить. И нельзя от него уйти.

— Ты же ушел! Ты своего ратуна, вообще, убил.

К Беране именно в этот момент вернулся дар речи, и она не нашла ничего лучше, чем тут же им воспользоваться.

— Ты-ы убил своего создателя? — она уставилась на Занозу, потом медленно сползла с его колен и отошла на пару шагов: — ты убивал детей и убил своего создателя? Это же все равно, что убить отца!

— Еще я убил свою матушку, старшую сестру и двоих племянников, — сообщил упырь буднично, — не о том разговор, Берана. Мартин, я не оправдываю мисс дю Порслейн…

— Нет, ты ее как раз оправдываешь, — Мартин вздохнул. — И у тебя получается. Я не понимаю, что ты пытаешься объяснить, но я понимаю, что у тебя есть объяснения. Скажи просто: мне должно быть ее жалко? Или я должен решить, что она не злодейка, а невинная дура? Или есть еще какой-то вариант?

— Остановись на втором. И учитывай, что как защитника она теперь воспринимает тебя.

— Мне нужно как следует все обдумать! — заявила Берана.

Мартин с Занозой посмотрели на нее с одинаковым удивлением. Мартин не понимал, о чем думать Беране, какие у нее-то проблемы, но предпочел не спрашивать. Чтоб не спровоцировать на ответ. А Заноза хмыкнул:

— Ну, попробуй. Только начни с чего-нибудь несложного. Все-таки, восемнадцать лет без практики.

## Глава 9

> Вот чего простить не могу я Шекспиру:
> мог бы обойтись без чумы и засады,
> парень бы успел, а со свадебным пиром
> справится и Смолл — тут таланта не надо.
> Всякий норовит отравить и зарезать,
> что за моду взяли, честное слово…
> Я могу вам дисков с кином понарезать —
> и давайте вместе попробуем снова?

> Аше Гарридо

Этим вечером Занозы не было под дверями спальни. Там Хасана ждал только Мухтар. За две ночи пес усвоил, когда просыпается старший из хозяев, и решил, что с безудержной радостью встречать его у дверей — это интересно и увлекательно. Тем интересней и увлекательней, чем радость безудержней, а хозяин суровей. Хасан-то надеялся, что Заноза способен за световой день умотать песика настолько, что к ночи тот станет тихим, сонным и послушным. Но полуторагодовалый щенок и семнадцатилетний подросток, по всей видимости, друг друга стоили. Оба только бодрее становились.

И странно, что мелкий бритт не примчался на поднятый Мухтаром шум. С его-то любопытством.

— Я иду искать, — предупредил Хасан.

Чем хороша собака, так это тем, что с ней можно безошибочно выйти на Занозу, где б он ни был в этом огромном доме.

Мухтар устремился на второй этаж, к раздвижным дверям просторного зала. Целая анфилада этих пустых залов тянулась по южной стороне виллы. Затянутая цветами галерея и густые древесные кроны защищали окна от палящего солнца, но, конечно, на день щиты опускались и здесь. Так же, как во всем доме.

Хасан сразу, как переехали сюда, решил, что мебели в этих комнатах не будет. Отдал их Занозе. Под игрушки.

Тот топорщился и бухтел, что в игрушки не играет с десяти лет, и что дискриминация по возрастному признаку так же отвратительна, как любая другая, и что, вообще, он старше. А залы, тем временем, заполнялись стеллажами с комиксами и радиоуправляемыми модельками, на полу все больше места занимала железная дорога, вокруг которой постепенно рос настоящий, хоть и миниатюрный город, ну, и, конечно, повсюду были конструкторы «Лего». Как без них? По правде говоря, иногда они становились единственной возможностью предотвратить или смягчить… странности. Заноза всегда странный, но когда это начинает бросаться в глаза, его нужно переключать. С разрушений на созидание. И тут «Лего» незаменим.

Обычно.

Сейчас щиты на окнах были подняты. По анфиладе гуляли сквозняки. А пестрого и яркого лего-города, с колесящими по улицам крошечными автомобилями, со светящимися окнами домов, миганием светофоров, звездолетов и самолетов на окружающих город космодромах, железной дороги, поезда которой вот уже два года, как курсировали от самого западного зала к самому восточному строго по расписанию и почти без накладок — всего этого не было. Вместо привычной картины, где порядка была ровно столько, сколько нужно, чтобы жить и дышать, а беспорядка — не больше, чем в любом городке, который строится и развивается без остановки, ограниченный лишь фантазией архитектора, взгляду предстал хаос.

Разобрано было все. Кубики, провода, стеклышки, пластмассовые и металлические детали «Лего» и железной дороги, аккумуляторы, инструменты, Аллах знает что еще — все, что было городом, превратилось в хлам. Наверное, из этого хлама получилось бы снова собрать город. Такой же или другой. Но это не имело значения.

Заноза стоял в центре зала, сунув руки в карманы. Аккуратно причесанный, не накрашенный и без украшений. Он шикнул на Мухтара, который хотел вбежать в зал, и пес, неуверенно дернув хвостом, уселся на пороге.

— Добрый вечер, — Хасан вошел внутрь, направился к Занозе, стараясь не наступать на разбросанные повсюду детальки, аккуратно отпинывая с дороги те, не наступить на которые не получалось. — Развлекаешься?

— Двадцать девять тысяч четыреста шестьдесят восемь, — сказал Заноза. — И их будет столько, хоть как дели или складывай. Я могу выкинуть сколько-нибудь, потом пересчитаю, их останется меньше. Но все равно будет… столько, сколько останется. Это не изменить. Можно сломать пополам, или на любое количество частей. Их станет больше. Но все равно будет столько, сколько станет. Я не могу сделать так, чтобы десять стало четыре раза по три. Так не бывает. Или чтобы девять стало два раза по пять. Я могу свернуть мозги калькулятору, могу свести с ума компьютеры, и для них станет так. Но… станет именно так. И тогда не будет, чтобы девять стало три раза по три. Получается, что я ничего не могу.

— Ты можешь собрать… дом, — Хасан обвел залу взглядом, — это будет один дом. И ты можешь его собрать из любого количества деталек. Почти. Из какого захочешь.

— Их все равно будет двадцать девять тысяч четыреста шестьдесят восемь. Один дом, или десять, один город или сто. Я пробовал. И все разломал. Хоть вывернись, нельзя сделать так, чтоб эти двадцать девять тысяч поделились на восемнадцать и восемнадцать. Или на шестнадцать и две. Или на одну и одну. Scheiße, Хасан, — в голосе Занозы было неподдельное отчаяние, — почему так?! Я не хочу, чтобы так было!

Отчаяние вот-вот должно было смениться злостью.

Мухтар, сидящий в дверях, беспокойно заерзал, приподнялся и заскулил. Ему не нравилось происходящее. Хасану тоже.

Здравствуй, плохое время. Как же ты не к месту!

Гасить накатывающие на Занозу приступы ярости Хасан умел неплохо. Иногда для этого нужно было рыкнуть построже, иногда — занять внимание чем-нибудь интересным, вроде того же «Лего» или похода в кино, иногда — похвалить за дело. Мальчика всегда есть за что похвалить. Но это все годилось для хороших времен. А иногда случались плохие, и ни стратегии, ни тактики для этих периодов у Хасана выработано не было. Потому что, чтоб знать, как бороться, нужно понимать — с чем бороться. А понять не получалось. Заноза начинал злиться на то, что мир таков, какой есть. Его бесили законы природы, выводила из себя математика, он впадал в неистовство из-за того, что всему на свете есть объяснение, и все следствия имеют причину. Все то, на чем держалась его жизнь в хорошее время, становилось неприемлемым в плохое.

Эти периоды не затягивались надолго. Нужно было просто переждать. Не выпускать Занозу из дома, отключить ему Интернет, кормить людьми, предварительно накачанными успокаивающим — две-три ночи, и мальчик возвращался в свое обычное состояние. Оставался сумасшедшим, но сумасшедшим, стремящимся из хаоса в порядок, а не наоборот.

Две-три ночи… Если б только приступ начался хотя бы на сутки позже!

А сегодня встреча с Хартом Алахди, и Заноза нужен, чтобы поговорить со Старым Лисом. Потому что он умеет быть убедительным для всех, даже для венаторов. Вернуть Алахди дочку — проявление доброй воли, Лис оценит это, поймет правильно. Должен понять, судя по тому, что Хасан знал о нем. Но если девочку вернет Заноза, которому нельзя отказать, которого нельзя забыть, и которому невозможно причинить зло, вампиры надолго станут для Старого Лиса такими, как он.

Добрая воля, подкрепленная неодолимым обаянием гораздо лучше, чем просто добрая воля.

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал Хасан. — Мы с этой проблемой сталкиваемся не в первый раз, верно? И всегда успешно с ней справляемся. И в этот раз справимся.

Заноза смотрел на него, и понимания в глазах было не больше, чем у Мухтара. Он слышал интонации. Он прекрасно знал, что решения нет, выхода нет, и никогда не будет. Но привык верить Хасану больше, чем себе. Потому и не понимал ни слова. Хасан говорил о невозможном, но ведь Хасан всегда прав. Слишком сложное противоречие для разума, вошедшего в плохую фазу.

Это не педагогика, это уже точно манипуляции. Но так есть шанс еще ненадолго удержать Занозу на поверхности.

— Сначала ты поможешь мне с Алахди. Я без тебя не справлюсь, — наверняка, не справится. Тут все правда от слова до слова. — А потом я помогу тебе с математикой. Договорились?

Заноза медленно кивнул.

— Тогда идем, — Хасан показал на дверь, — пора завтракать, забирать мисс Хамфри и ехать на встречу. Только аккуратней, не сломай тут ничего. Игрушки тебе еще пригодятся.


— Почему ты за рулем? — спросил Заноза, когда понял, что Хасан не собирается отдавать ему ключи.

— Потому что это моя машина.

— Можно поехать на…

— Нет. Садись.

Машин, считавшихся собственностью Хасана, в гараже «Февральской Луны» было штук пять. Или шесть. Он не успевал следить за тем, что покупает его неугомонный бритт, просто принимал к сведению сообщение об очередном обновлении, и предполагал, что броские, преимущественно спортивные автомобили Заноза приобретал для себя. А нормальные машины, вероятнее всего, были куплены для него.

Ни разу не ошибся. Хотя всем другим автомобилям предпочитал старый армейский джип, купленный еще в Англии.

Сегодня поехали на «форде», темно-синем, консервативном, скучном. Себе Заноза не купил бы такой никогда.

Ничего консервативного. Тем более, ничего скучного. Надо признать, что он всем сердцем влюбился в подаренный Хасаном «Бентли», и ездил на нем всегда, когда перелезал из плаща, браслетов и сережек в костюм джентльмена, но кто скажет, что «Бентли» не броская машина, согрешит против правды.

Сначала в «Турецкую крепость», за мисс Хамфри, потом — в Редондо-бич, а потом — в океан. Встречу с Алахди назначили в открытом море. Там негде затаиться снайпером, нечего минировать, нельзя устроить засаду. И можно не бояться лишних глаз и ушей.

— Я бы мог довезти нас до «Крепости» в десять раз быстрее, — пробурчал Заноза куда-то в поднятый воротник плаща, — кто тебе сказал, что нужно соблюдать правила? Правила соблюдают те, кто не умеет водить! Их придумывали для тупиц, не способных понять, как ездить, чтоб ни в кого не воткнуться.

— Когда ты за рулем, ты хотя бы молчишь, — признал Хасан.

Но пускать Занозу за руль сегодня было нельзя. Его пока вообще из дома выпускать нельзя. Плохое время. Мир слишком упорядочен, и Заноза ищет любые способы сделать его чуть более хаотичным. Или не чуть. Чем больше хаоса, тем лучше. Куда ему за руль? Он в нормальном-то состоянии водит так, как будто готов жизнь положить на умножение энтропии.

— Буду говорить!

— Говори. Только пристегнись.

— Не буду пристегиваться!

— Хорошо. Но если вылетишь через лобовое стекло и изрежешь плащ осколками, новый я тебе не куплю.

С полминуты Заноза мрачно и тяжело молчал. Потом щелкнул замком ремня безопасности. Значит, пока есть вещи, которые ему жалко ломать и портить. Хорошо. Не пристегнулся бы, пришлось бы ехать обратно домой и оставлять мальчика на Франсуа. Потому что когда ему даже плаща не жалко, это уже близко к полной невменяемости, а невменяемый, Заноза неуправляем.

— Я думал, дайны убеждения лучше, чем дайны принуждения. Они же зависят от понимания, от эмпатии, — Заноза достал сигареты, начал вертеть пачку в руках, — когда ты чувствуешь то же, что и собеседник, ты ведь не сделаешь ему ничего плохого, да? Я думал, они меня любят, и я их люблю, и это хорошо. А получается, что так гораздо хуже. Они меня любят, а я их использую. Madre, Хасан, я их люблю и использую, вот в чем самый трындец. Дайны принуждения обрубают умение любить. Ты используешь не людей, а инструменты. Ко всем относишься, как к инструментам. Это честно. И стоит начать, стоит только попробовать приказы вместо убеждения, как любви не остается. Ни к кому. Как будто все дерьмо, которое маскировалось под любовь, становится… тем, что есть. Я думаю, если умеешь любить по-настоящему, то выучить дайны принуждения не получится. Но я думаю еще, что те, кто пользуется дайнами убеждения, по-настоящему не любят.

— Правда? — Хасан покосился на него, — ты же без этих дайнов вообще не живешь.

— Я вообще не живу.

Снова тишина. Потом щелкнула зажигалка. Салон заполнил крепкий табачный запах, и Заноза приоткрыл окно.

— Нет, — сказал он, после нескольких медленных затяжек. — Неправда. Я не смогу выучить дайны принуждения.

Хасан кивнул.

— А Эшива смогла, — добавил он.

Заноза тихо зашипел. Возразить ему было нечего. Он сам только что предположил, что эти дайны недоступны тем, кто умеет любить. Но они оказались доступны Эшиве. Мышление у мальчика, когда он в таком состоянии, прямое, как шпала и такое же тяжелое. Зато основательное.

— Но я могу убить, — сообщил Заноза неожиданно.

— Дайнами убеждения?

— Да.

— Это невозможно.

— Я могу. Я не докажу, что смерть это хорошо, но я могу доказать, что опасное неопасно.

— Я как-то предложил одному недоумку сыграть в «русскую рулетку» с пистолетом. И он вышиб себе мозги, — Хасан ухмыльнулся, когда Заноза от удивления промахнулся сигаретой мимо щели окна. Не так-то просто произвести впечатление на этого самоуверенного засранца. — Не в дайнах дело, мальчик мой, у меня дайнов убеждения нет, а получилось же. Если ты убьешь того, кого очаровал, убьешь того, кого будешь любить так же, как он любит тебя, значит, ты действительно будешь желать ему смерти. По-настоящему. А в таком случае, почему не убить?

Кому-то суждено умереть от их руки, кому-то — нет. Кто-то заслуживает смерти, кто-то не заслуживает. Заноза убивает тех, кто должен умереть, тех, о ком он думает, что они должны умереть. Сейчас, в этом состоянии, он верит в Аллаха и в то, что все упорядочено, неизменно и управляется даже в мелочах. Его это бесит, поэтому усугублять не стоит. Но когда все снова станет хорошо, Заноза этот разговор вспомнит. И услышит уже по-другому.

Незачем ему думать плохо о своих дайнах. Не потому даже, что они полезны. Просто вся его суть — убеждение, чары и пистолеты. Они не плохи, и не хороши, они просто есть, и это и есть Заноза. Плохо думать о дайнах означает для него — плохо думать о себе. Без убеждения и чар останутся только пистолеты. А это никуда не годится.


Была вероятность застать Соню уже без чувств, в мертвой спячке от полного упадка сил. Еще была вероятность застать ее невменяемой от голода. В обоих случаях хватило бы пинты крови, чтобы привести девочку в себя, и в обоих случаях это значило бы, что чудеса закончились, и Соня Хамфри стала обычным вампиром. Хасан вообще в чудеса не верил, и консервированную кровь для дочки Алахди держали в холодильнике «Крепости» с прошлой ночи. Заноза в чудеса верил безоговорочно, но только в хорошее время, а сейчас время было плохим и становилось все хуже. Войдя вслед за Хасаном в комнату мисс Хамфри, и обнаружив, что девочка смотрит кино с ноутбука, а не лежит без сил, и не кидается на все, что двигается, он хмыкнул:

— Как так?

— Да вот так, — сказал Хасан, — не все сосчитано.

— Что? — Соня Хамфри улыбнулась им обоим, а потом одному Занозе: — что не сосчитано? Мы едем к папе?

— Да, — Хасан кивнул. — Готова?

Что бы Заноза ни думал об идее вернуть Соню отцу, делиться своим мнением с ней самой он не стал. Вместо этого подошел к ней, заглянул в ноутбук.

— Нравится?

— Очень! — Соня посмотрела снизу-вверх, — я не знала, что их так много. Сложно было собрать? У меня теперь будет время, чтобы посмотреть все фильмы в мире, но надо знать, где искать.

— Все не надо, — Заноза был серьезен, — надо хорошие. Можешь ноут себе забрать. Там только фильмотека, — он обернулся к Хасану, — можно терять, можно дарить, можно начинить взрывчаткой и где-нибудь оставить.

Хорошо, что Соня была то ли зачарована, то ли слишком молода. Она слова о взрывчатке всерьез не восприняла. А Хасан чуть не запретил Занозе дарить ей ноутбук. Пришлось напомнить себе, что в хорошее время мальчик не станет возить в машине и тем более оставлять в «Крепости» ничего взрывоопасного, а заминировать компьютер сейчас он не успел бы.

Интересно, как долго Алахди позволит дочери держать у себя ноутбук, подаренный вампиром? Минут пять? Или и того меньше? Девчонка рада подарку, вон как благодарит, тем сильнее она огорчится, когда отец его отберет. Заноза ведь и сам это понимает. Правда, вряд ли он сейчас об этом думает. Психологическая диверсия: вампиры хорошо, а Старый Лис — плохо, это в его стиле, но поступать так с Соней он не станет. Девочка ему нравится.

Насколько было бы проще, если бы ему всегда нравились хорошие, тихие девочки.

На этом месте следовало задуматься о том, что Соня Хамфри как-то умудрилась оказаться среди молодежи, из которой набирали жертв для Хольгера. А хорошим, тихим девочкам в таких компаниях делать нечего. К тому же, неполная семья, мать, тяжело переживающая разрыв с отцом, разочарование в обоих родителях — нет, Соня тоже не подарок. Но она в любом случае была лучше Мисато и лучше Эшивы. Хуже просто трудно что-то придумать.

— Младше меня на девяносто семь лет, — сообщил Заноза по-турецки, — забудь об этом.

— Старше тебя на два года, — возразил Хасан.

Получил в ответ пренебрежительное пфыканье, как всегда, когда речь заходила о возрасте, и на этом дискуссия закончилась.


Пока ехали до Редондо-бич эти двое говорили о фильмах. Как будто у Занозы все было в порядке с головой, как будто они с Соней, вообще, отправились на свидание. Такси вот поймали и едут куда-нибудь… в кино. Правда, в такси пассажир на штурманское место не садится. И не вертится на протяжении всей поездки, стараясь посмотреть сразу во все окна. Со стороны водителя — по привычке, со своей — потому что водителю не доверяет, а в заднее — потому что на заднем сиденье едет девушка, с которой надо без умолку трындеть. Кино-кино-кино. Насколько Хасан любил книги, настолько Заноза любил кинематограф. А мисс Хамфри, увидевшая коллекцию из примерно тысячи фильмов и не отрываясь смотревшая их последние часов двадцать, оказалась под таким впечатлением, что Заноза счел ее единомышленницей. Неофиткой. И теперь с энтузиазмом просвещал.

— Почему они по алфавиту? — спрашивала Соня. — Почему не по годам?

— Потому что люди не меняются. Проблемы одни и те же. И сто лет назад так было, и через сто лет так будет.

— Они поэтому такие грустные?

— Какие же они грустные? Они честные. Правда, почти все с хэппи-эндом.

— А комедии ты не любишь?

Заноза хмыкнул.

— Они не смешные, — сказал он после короткого раздумья. — Большинство из них. В реальности то, над чем там смеются, или грустно или противно. Нет, не люблю.

Афат Соне дал один из най Хольгера. С его кровью она могла получить дайны убеждения, или хотя бы эмпатию. И если получила, значит, чувствовала, что все делает правильно, говорит то, что нужно, задает верные вопросы. А если нет, значит, ее интерес к тому, что интересно Занозе — просто совпадение. Хорошее совпадение. Соня — доказательство того, что чудеса возможны. А ее вопросы отвлекают мальчика от мыслей о том, что все взвешено, отмерено и предрешено. Может, он, вообще об этом забудет? На все воля Аллаха и Аллах велик, так почему бы Ему не сделать так, чтоб Заноза не думал о том, что на все Его воля?

Только на пирсе Соня заинтересовалась тем, что должно было бы ее волновать с самого начала: где и как она встретится с отцом. Это не был эффект дайнов Занозы, это была усталость и нежелание думать о своей судьбе. Страх сменился отчаянием, отчаяние — доверием, потом к доверию присовокупилась надежда, но лишь перспектива посмотреть все хорошие фильмы, сколько их есть, заставила мисс Хамфри, наконец, задуматься о будущем. Хотя бы о ближайшем.

А еще катер. «Кречет» был крошечным, места на нем хватало для четверых бойцов в полном вооружении и одного пулемета, но глаза мисс Хамфри вспыхнули так, будто ей предстояло прокатиться на сорокаметровой громадине с десятью каютами, салоном и кинозалом.

— Мы пойдем морем? Далеко? Отец нас ждет на побережье?

— В океане, — ответил Хасан. — Заноза, ты поведешь.

Пришвартовать друг к другу два небольших суденышка при такой малой волне не сложно, но Заноза с этой задачей справится лучше. И вроде бы он в порядке, благослови Аллах болтушку-Соню.

А она, едва устроившись на корме, тут же бомбардировала их обоих вопросами, часто ли они ходят в море, любят ли серфинг, кому принадлежит «Кречет», и есть ли яхта или катер у ее отца. Проще было сказать, чего у командира венаторов нет, чем, что у него есть. Но Соня спрашивала про личную собственность.

У Старого Лиса было суденышко, такое же маленькое, как «Кречет». Называлось оно «Удача». И известно это стало буквально вчера утром, когда договаривались о месте и времени встречи. Неизвестно, любит ли Алахди море, но если любит дочь, то у Сони будет возможность ходить на «Удаче» столько, сколько захочется.

Потом заработал двигатель, «Кречет» отошел от пирса, направляясь в открытый океан, и Соня притихла, глядя вперед, вдыхая холодный ветер. Дышать она уже не разучится. Но это хорошо, раз ей предстоит обитать среди живых.

Заноза тоже помалкивал. Он, впрочем, вообще всегда молчал за рулем. Ездить по городу так, как он, и никого не убить — занятие требующее сосредоточения. Ночью в океане, даже неподалеку от берега, вероятность аварии куда меньше, чем на переполненном фривее, но пусть лучше молчит, чем отвлекается на Соню. Начнет вертеться, как вертелся в машине, и они точно не разминутся с каким-нибудь бакеном.


Стояночные огни «Удачи» показались впереди только через час. Заноза не спешил. Он был в порядке, хотя бы потому что «Кречет» вышел из гавани, а не взорвался там, захватив с собой столько катеров и яхт, сколько смог бы зацепить, но не спешил. В обычное время «Кречет» пролетел бы эти сорок километров за полчаса. А Заноза не преминул бы уточнить, что прошли они не сорок километров, а двадцать одну морскую милю.

Он точно в порядке?

Хасан воздержался от вопросов. Не сейчас, когда чужое судно так близко, Алахди стоит у борта, и Занозе нужно поговорить с ним, поймать швартовы, перебросить на «Удачу» трап и переправить туда девочку.

Соня уже вскочила на ноги, замахала рукой. Алахди помахал в ответ. Он был один. В одиночку прибыл на встречу с двумя вампирами. Вряд ли это смелость — человек, способный поступить так просто потому, что не боится, никогда не получил бы прозвища Старый Лис. И венаторами бы не командовал. Значит, это знание. Алахди знал, с кем встретится. Знал, чего от них ждать. Интересно, то, что он поверил в их честность, это хорошая репутация или плохая?

Он был с автоматом, который перебросил за спину, только когда увидел дочь. Что там рассказывала Соня? Что он изучает Коран? Оно и видно. Что ж, девочка задаст отцу много вопросов. И ему придется отвечать. Или врать. Хотя… что можно соврать в его-то положении?

— Мисс Хамфри — доказательство того, что чудеса случаются, — произнес Заноза мягко. — Правда ведь, Хасан?

— Похоже на то.

«Кречет» встал борт о борт с «Удачей». Волны синхронно покачивали оба катера, значит, можно обойтись и без трапа, просто перешагнуть с палубы на палубу.

— А Старый Лис ее убьет. И чудес не останется.

Хасан чуть не поверил этой мягкости. Однако гласные звучали слишком коротко. А обычно Заноза тянул их. Едва-едва, почти незаметно.

— Ну-ка, посмотри на меня…

— Что? — синие глаза сверкнули. Не в поэтическом смысле, не в образном. Сверкнули по-настоящему, как если б были подсвечены изнутри. — По-твоему, я не прав?

Hayvan — вот кто это был. Он говорил голосом Занозы, но не смог скопировать произношение. Не смог обмануть. Понял ли, что не смог?

Хасан не стал выяснять, потому что hayvan уже вставал из кресла, и счет пошел на доли секунды — ровно столько оставалось жить Алахди. Хасан пережег кровь, чтоб стать быстрее. Чтобы стать сильнее. Много крови…

Иначе нельзя.

Он поймал тварь за плечо, развернул так, чтоб распахнулся как всегда расстегнутый плащ. И всадил нож между ребер. В сердце. Движение, отработанное несчитанными повторениями, доведенное до совершенства.

Никогда не думал, что сделает это с Занозой.

Иначе нельзя. Просто нет времени.

Заноза свалился обратно в кресло. Выглядел он… да как обычно. Живым-то никогда и не казался. Посмотреть со стороны — все в порядке. А рукоять ножа скрыта полами плаща.

Может быть, hayvan уйдет, лишившись добычи?

Может быть. Раньше он уходил, когда получал хотя бы одну смерть. Но раньше Хасан и не пытался его останавливать.

Все потом. А сейчас — Алахди и его дочь.

Соня ждала, стоя у борта. Не спешила перебраться на «Удачу».

— Я сказала, что сначала попрощаюсь, — она улыбнулась, прижимая к себе рюкзак с ноутбуком. — Заноза говорил, что вампиров ни обнимать, ни целовать нельзя. Ну… ладно, я не буду. Но считайте, что я это сделала. Заноза! — крикнула она, улыбаясь, — я тебя мысленно целую, вот! Спасибо!

— Его вежливость закончилась на берегу, — сказал Хасан.

— Он очень вежливый, но если отвлечется от штурвала, лодки столкнутся, а мы все свалимся в воду. — Соня забросила рюкзак за спину. — Спасибо, правда. Я надеюсь, мы еще когда-нибудь увидимся.

— Мистер Намик-Карасар, — Алахди видел, что Хасан вооружен, но так и оставил автомат висеть за спиной, — я обязан спросить, есть ли какие-то условия.

— Нет, мистер Алахди. Мы не воюем с детьми.

Старый Лис подал дочери руку, рывком втянул ее на палубу, придержал за плечи. То ли обнял, то ли просто хотел убедиться, что она настоящая и стоит рядом.

— Возможно, у меня был выбор, — сказал он. — Возможно, нам тоже не стоило воевать с детьми. Ваши дети… не слишком отличаются от наших.

Вот почему этот разговор должен был вести Заноза. Чтобы Алахди понял, насколько невелика разница. Но место Занозы занял hayvan, и теперь остается полагаться на Соню. Какое-то время Старый Лис будет помнить о том, что вампиры и люди похожи больше, чем думают венаторы.

Будет помнить, пока не столкнется с необходимостью убить собственную дочь.

Если бы с ним говорил Заноза, то даже смерть Сони уже ничего не изменила бы. Что ж, значит, не судьба. И пусть Аллах хранит эту девочку.

* * *

Раньше hayvan получал жертву и уходил. Или правильнее будет сказать — успокаивался. Возвращался на свое место и ждал повода потребовать новой жертвы. Обычно поводом становился огонь — пламя выманивало зверя чаще всего. Еще hayvan мог появиться там, где было слишком много насекомых. Ну, и порой, редко — на памяти Хасана всего дважды — он появлялся, когда Заноза слишком сильно злился, что чего-то не понимает.

Если называть вещи своими именами, не беспокоясь ни о чьем самолюбии, то поводом для появления твари был страх. Страх перед огнем — дело обычное. Страх перед насекомыми — тоже. Страх перед собственной неспособностью понять — вот это уже только занозовское. Может, существовали еще вампиры или люди с так же странно повернутыми мозгами, но встречать их не доводилось. И не надо. Одного предостаточно.

А сегодня hayvan вышел потому, что Заноза слишком хорошо понял все, во что не верил. Осознал неизменность и незыблемость вселенной, которая не неизменна, и, конечно, не незыблема. Может быть так, что он и раньше выходил в плохое время? Просто никто его не замечал. Время на то и плохое, что Заноза ломал все ломающееся, начиная со своих игрушек и заканчивая чужими нервами. Он бы и убивал, если б было кого, но Хасан удерживал его дома, подальше от Слуг, поближе к мастерской, где всегда было что разобрать, сломать или испортить. Никаких жертв для твари, но и никакого контроля. Hayvan мог приходить, беситься, и убираться, так и не дождавшись пищи. А сегодня все пошло не так, обычное течение событий, когда безумие развивалось, достигало кульминации и уходило, оказалось нарушено. Казалось, что Соня удержала Занозу на краю. Но тем болезненнее оказалось падение.

Значит, вмешиваться нельзя? Все должно идти как всегда: запертые двери, сломанные игрушки, консервированная кровь и ожидание?

Когда огни уходящей к берегу «Удачи» потерялись на фоне электрического зарева, Хасан вытащил из сердца Занозы нож. Он ожидал вспышки синего света в глазах и был готов к бою. Знал, что победит, но от одной мысли о том, что hayvan не убрался, и что придется дать ему жертву или неизвестно сколько держать Занозу в мертвом параличе, становилось тошно.

— Scheiße! — Заноза мотнул головой, потер ладонью ребра, и разразился многоязычной тирадой, делавшей честь его начитанности, но не делавшей чести воспитанию.

Хасан никогда не слышал, чтобы hayvan матерился. Он, правда, до сегодняшней ночи не слышал, чтобы тот, вообще, говорил, но на сей раз, с гласными все было в порядке. И с фантазией. И хорошо, что свою диатрибу Заноза обращал к самому себе, а то пришлось бы дать ему в лоб в воспитательных целях. Чтоб помнил, кто тут старший, и о ком нельзя говорить… ну вот эти слова точно нельзя. Да и большинство других нежелательно.

— Что у тебя с головой, мальчик? — Хасан дождался, пока поток ругательств иссякнет. — Сколько по последним данным дважды два?

— Рыба-попугай… — Заноза вытащил из кармана сигареты. — Или танцы сытых зомби на лужайке. Некоторые думают, что четыре, но это частный случай, чувак. Слушай, — он замер с открытой пачкой в руках, — мертвый паралич помогает от психоза? Получается так?

Психоз — звучало слишком мягко. Но Заноза лучше разбирается в медицинских терминах.

— Помогает домашний арест, консервы и никакого Интернета, — сказал Хасан. — Методы жестокие, но действенные и проверенные временем. Мы, в «Февральской Луне», против не опробованных, новомодных штучек. На крайний случай всегда есть лоботомия.

— Уж лучше лоботомия, чем без Интернета, — Заноза, жмурясь, прикурил. — Или не лучше? Думаешь, после лоботомии я буду тебя слушаться? Я тебя и так слушаюсь, поэтому не поможет. Даже не думай.

О, да. Они слушались. Оба. И Заноза, и Мухтар. Удивительно, как пес еще не научился делать так, чтобы все выходило по его? Заноза, впрочем, тоже не умел этого с самого начала. Мухтару, наверное, просто недостает практики.

## Глава 10

> Она давно не мечтает раскрыть все тайны.
> Она не хочет быть доброй.
> Она хочет быть честней.

> Марина Макина

Берана, кажется, решила, что общий упырь — это сближает. Раньше она держалась от Мартина подальше, как многие, кто знал, что он демон, и дружен с Калиммой. Чтобы держаться подальше упомянутым многим хватало второго пункта. Демонов на Тарвуде не боялись — не особо в них верили, — а княгини опасались. Но Берана была из тех, кто верит в демонов. На Калимму ей было наплевать. Однако, начав встречаться с Занозой — или как назвать их странные отношения? — она волей-неволей, стала чаще видеться с Мартином, разговаривать с ним (не разговаривать она не могла), а иногда даже спорить. И вот, пожалуйста, теперь явилась в «СиД». С таким видом, будто узнала нечто судьбоносное, и лопнет, если немедленно об этом не расскажет.

С Лэа Берана поздоровалась так вежливо и мило, что любой бы понял: приветствие заготовлено заранее. Значит, готовилась к визиту, не исключено даже, что репетировала, кому что скажет, и как объяснит, зачем пришла. Но лучше б она не готовилась, лучше бы действовала экспромтом, потому что Лэа неизвестно откуда взявшуюся вежливость восприняла с удивлением и недоверием. А следующей репликой Бераны была просьба к Мартину, поговорить наедине. И загадочная ремарка, что это касается Занозы. После чего, конечно, про любой тет-а-тет можно было забыть. У Лэа и на Мартина, и на Занозу были исключительные права, и ничего, касавшееся их, нельзя было обсуждать без ее участия.

Мартин обычно против этого не возражал. Его самого обсуждать было некому и незачем, а Занозу с его загадками Лэа понимала очень неплохо и могла объяснить многое, чему Мартин объяснений не находил. Про Берану, например. Именно Лэа предположила, что Заноза Берану своей девушкой вовсе не считает. А возится с ней из тех же соображений, из которых подобрал на болоте бешеную собаку. То есть, исключительно по доброте душевной.

Что-то это да говорило об отношении Лэа к Беране. Но мысль все равно была дельной. Походила на правду.

Узнав, что поговорить без свидетелей не получится, Берана заколебалась. И это выглядело еще более подозрительно. Чтобы не усложнить ситуацию до полной неразрешимости, Мартин позвал гостью в кабинет, сказал, что у него от Лэа нет никаких секретов, и у Занозы тоже, поэтому если дело Бераны касается Занозы или его, то оно касается и Лэа. Это было не совсем так — дела Бераны и Занозы точно никого не касались, кроме них двоих. Но для Лэа-то никакой Бераны не существовало, для нее существовал только Заноза, и что-то там рядом с ним — собаки, женщины, мельница, кровь — что-то несущественное. В общем, иногда лучше сделать, как хотят, чем объяснить, почему нет.

Вот Мартин и сделал.

И тут же об этом пожалел, потому что Берана, едва усевшись в клиентское кресло, тут же выпалила:

— Он меня поцеловал! Опять!

Лэа фыркнула. Мартин… пожалел себя. Он кашлянул, похмыкал, понадеялся, что вид у него не такой идиотский как самоощущение, и сказал:

— А это какое-то особенное событие? Если опять, значит, поцелуй не первый. Или что ты имеешь в виду? Он тебя снова укусил?

— Да нет же! — Берана хлопнула ладонями по коленкам. — Нет, он же обещал, что не будет. Поцеловал! Просто поцеловал! — она примолкла и совсем другим тоном, мечтательным и задумчивым сообщила: — но, это было бы особенным событием, даже если б не случалось только в полнолуние.

Лэа фыркнула снова.

Берана вцепилась ногтями в колени и сжала губы.

— Чего ты от меня-то хочешь? — спросил Мартин. — Поздравлять вас, по-моему, не с чем. Полнолуние бывает раз в месяц.

— Я хочу знать, это нормально для вампира или нет? Заноза меня целует только для того, чтобы дать свою кровь. А кровь дает только для того, чтобы я могла защищаться от других вампиров. Их на Тарвуде целых два… две. И одна за мной охотилась в Порту, Заноза сам видел, а вторая — мисс дю Порслейн, она, вообще, больная какая-то. А кровь действует от луны до луны. Сеньор Мартин, разве вампиры не хотят целовать девушек чаще, чем раз в месяц и не только по делу?

Слегка ошеломленный вываленной на него информацией, где кровь и луна были вперемешку с поцелуями, Мартин признался, что понятия не имеет, чего вампиры хотят от девушек. И хотят ли, чего-нибудь, вообще. Они же мертвые. У них все не так, как у живых. Говорить о Занозе «мертвый» не хотелось, но сейчас это было единственное объяснение, которое могла принять Берана.

— Погодите, вы оба! — вмешалась Лэа. — Я что-то не поняла. Два вампира на Тарвуде? Кроме Занозы? Почему я ничего об этом не знаю?

— Одну привел Заноза, ей нужно убежище. А про вторую, из Порта, я сам впервые слышу. Но раз Заноза про нее не говорил, значит, она не опасна.

— Она опасна! — Берана тряхнула своими дредами, — поэтому он мне кровь и дал.

— Вы с ума посходили, что ли? — Лэа встала из-за стола. — Заполонили остров упырями! Да они сожрут всех живых еще до Нового года!

— Мисс дю Порслейн никого не…

— Про нее даже эта дурочка говорит, что она больная! Мартин… — Лэа сделала паузу, чтобы до Мартина лучше дошло, — вампиры — не люди. Вампиры — людоеды. Невменяемые, голодные, неуязвимые мертвяки. И вы притащили на остров сразу двоих! И про одну, к тому же, даже не знаете, кто она и где! Как ее теперь искать? И где вторая? Делай, что хочешь, но чтоб ее к ночи не было на Тарвуде! Хватит с нас одного Занозы.

— Как раз Занозе она и нужна. У нее есть какая-то важная информация.

— Ну, так пусть зачарует ее и допросит!

Берана сейчас была лишней. И она сама это понимала. Сидела в своем кресле, сцепив пальцы в замок, переводила взгляд с Мартина на Лэа, и старалась быть как можно незаметней. Но не уходила. Скорее всего, именно потому, что не хотела привлекать внимания.

— Я разрешил Занозе привести мисс дю Порслейн на Тарвуд, — сказал Мартин, — я разрешил ей остаться. И она останется. Никого не убьет, даже живой крови пить не будет. Мы с ней все это обсудили и обо всем договорились.

— Почему ты разрешаешь тащить на остров вампиров, не спросив меня?!

Ох, вот сейчас Берана стала совсем лишней. Вообще.

— А почему я должен тебя спрашивать? — уточнил Мартин мягко.

Он вспомнил, как Заноза позвонил ему. Как спросил про мисс дю Порслейн, как говорил с ним. И о чем шла речь.

«Мне нужно разрешение притащить на твой остров неадекватную хищную тварь».

Его остров. Вот в чем правда. И он всегда это знал, только не знал, что знает.

Его остров, его люди, его право решать.

— Потому что вампиры — это пандемия, — Лэа тоже заговорила спокойней. Но злилась она, кажется, все сильней. — Люди начнут умирать, а мы и не заметим. А потом будет уже поздно. Им не нужно сохранять на острове пищевую базу, в их распоряжении весь Порт и все хаосшипы. К зиме мы останемся в окружении вампирской стаи. Тарвуда не будет, а они захватят корабли и расползутся по всем мирам. Ты относишься к ним, как к людям, Мартин. Ты ни черта про них не знаешь. Поэтому тебе надо было спросить у меня. И про своего любимого Занозу тоже! Он — такой же мертвец. Хорошенький мальчик, такой, блин, рыцарь. А что ты скажешь, когда он тебя сожрет живьем? Они мертвые, им все равно кого убивать, они ничего, кроме голода не чувствуют. Поэтому их не должно быть. Заноза пусть будет, но больше — никого.

— Что, вообще все равно? — вдруг подала голос Берана. — Занозе тоже? Хоть сеньора Мартина…

— Хоть тебя, хоть мать родную! — Лэа досадливо скривила губы, — ты видела вампиршу в Порту?

— Нет.

— Знаешь, где ее искать?

— Нет. Она, наверное, уже улетела. Иначе все равно пошли бы разговоры. И трупов стало бы больше.

— Вампиров стало бы больше. Вампиров. Пофиг мне на трупы, пусть хоть всех там, в Порту, перебьют. Но если они, мертвые, припрутся в город, мы уже не отобьемся. Так что узнай про эту вампиршу все, что можно. Ты же дружишь с портовыми. Вот и выясни, здесь она или свалила с Тарвуда.

— Сеньор Мартин? — Берана взглянула на него, — я могу ее поискать, мне это не трудно. Надо?

Интересно, это она специально, или правда не понимает, что бесит Лэа еще сильнее? Про любую другую женщину ясно было бы, что специально, но от Бераны всего можно ждать.

— Поищи, — разрешил Мартин. — Только днем. А сейчас домой иди. Думаю, про Занозу ты все, что хотела, узнала.

— И даже больше, — Берана встала, торопливо изобразила поклон: — до свидания, сеньор Мартин, сеньора Лэа.

И исчезла, не дожидаясь ответа.

— Так вот, по поводу Тарвуда, — Мартин проследил, как за Бераной закрылась дверь, — и вампиров, и всех других людей и нелюдей, которым понадобится убежище или место для жизни. Если мне нужно будет посоветоваться с тобой, я посоветуюсь. Если нет, извини, я решу сам. И насчет мисс дю Порслейн я решил.

— Заноза решил. А тебе задурил голову, чтоб ты вообразил, будто от тебя что-то зависит. Он хочет стать для тебя важнее, чем я, и успешно над этим работает. Ну, удачи вам обоим, — Лэа упала обратно в свое кресло, крутанулась так, чтоб оказаться к Мартину спиной. — Ты дурак, а он этим пользуется.

И вот что с ней делать? И при чем тут вампиры? Да ни при чем, оказывается. Просто ревность.

— Лэа, — Мартин старался не выпустить улыбку в голос, но у него не очень получилось, — никто и никогда не будет для меня важнее, чем ты. Даже самые коварные и хитрые упыри, мечтающие захватить Тарвуд и всю вселенную.

— Тогда выкинь вампиршу с острова! — велела Лэа стене или акварельному пейзажу, на который смотрела.

— А вампирша к тому, что я тебя люблю, не имеет никакого отношения. Это дела Занозы, пусть он сам их и решает. Если мисс дю Порслейн нарушит правила, я ее убью. Договорились?

— Ладно, — Лэа развернулась обратно. — Но если не вампиршу с острова, то в ресторан в Москву, и погулять. Прямо сейчас. И переоденься во что-нибудь приличное.


Отношение к людям или отношение к их отношениям? Что именно делало характер Лэа таким… сложным? Действительно ли она считала, что все вокруг либо тупицы, либо злоумышленники? Или она думала, что люди становятся такими только когда у них завязываются связи с другими людьми? И тогда один превращается в безмозглую жертву, а второй — в подлеца? Сама она утверждала, что не считает нужным лицемерить, и говорит вслух то, что все остальные молча думают. Объяснить ей, что не все, и не про всех думают плохо, Мартин так и не смог. Лэа не верила в это. Возможно, потому, что сама думала — именно про всех. И про всех — ничего хорошего. Однако, со свойственным ей очаровательным эгоизмом, она не распространяла дурное мнение на себя. И на свои отношения.

Лэа была хорошей — это правда. И ее любовь была настоящей — это тоже правда. И Мартин любил ее по-настоящему, ведь не могла же Лэа быть жертвой. И это тоже — правда. Самая важная правда.

До остальных людей и мнения Лэа о них, Мартину обычно не было дела. Правда, теперь под общую гребенку попал Заноза. Но попал ли? Или это просто ревность? А если ревность, то опять-таки, к кому? Лэа ревнует Мартина к Занозе? Или Тарвуд к Мартину?

Хотя, упырю в любом случае досталось.

А всем, кто удивлялся — вслух — тому, что Мартин любит жену, потакает ей, прощает ее выходки, терпит даже то, что у нее есть другой мужчина, он мог сказать одно: Лэа нельзя не любить, потому что ее невозможно понять. Лэа — это вопросы без ответов, а что может быть увлекательнее для бессмертного, чем решение неразрешимых задач?

И еще он ее любил за непредсказуемость. Заноза был неожиданней, но Лэа порой могла посоперничать с упырем.

Портал в Москву она открыла сама. Из позднего вечера в золотой, медовый закат. И Мартин сначала не узнал место, потому что они никогда не были здесь вдвоем, и он никогда не думал, что будут.

Журавенка — один из множества скверов, разбросанных по центру Москвы. Крошечный пруд, клены, плакучие ивы, зеркальная вода. Воздух, пронизанный косыми лучами прозрачно-золотого заходящего солнца. Оттеняя летнюю зелень багряным осенним кружевом, в зеркало пруда гляделся домик, вокруг которого, для которого и был когда-то разбит этот сквер.

Мартин хотел, чтобы здание походило на упавший в воду кленовый лист. Острые углы, плавные изгибы, все на просвет багряное и золотое с каплей бронзы. Нет, он не был архитектором, он просто рисовал. Но художников тогда, после войны, тоже не хватало. Для восстановления города, для воскрешения, хватались за любые идеи.

В том числе, и за его.

— Я думал, там кафе, — сказал Мартин.

— Вообще-то, да, — призналась Лэа, — но оно такое классное, что я его считаю рестораном. Мартин, я ненавижу, когда ты демонишься и когда Заноза упырится. Но я знаю, что этому домику почти сто лет, и я знаю, что это ты его нарисовал. И что в Москве ты появился шесть лет назад, так что в конце войны тебя тут быть не могло. Но ты все равно был. В общем, я хочу сказать, иногда хорошо, что ты демон, потому что это место, как будто сделано специально для меня, и ты, наверняка, про меня и думал, когда его рисовал.

— Эти эскизы, послевоенные, они же все были анонимными.

Художников не хватало, и, наверное, на идеях, на спасении города, можно было заработать. Но все они, и художники, и архитекторы, и инженеры, и программисты, и бизнесмены, и еще множество людей, не сговариваясь, отдавали свои работы, свои мысли, оставаясь безымянными. Просто выкладывали в сеть.

Те, кто остался в той Москве, сравненной с землей, разрушенной бомбардировками, наблюдали, как возрождался город, как их мысли воплощались в улицах и зданиях. А Мартин, ушедший на сотню лет вперед, увидел Москву воскрешенной. Живой. Шесть лет прошло, а он все еще нет-нет да натыкался на «свои» дома, «свои» скверы, «свои» узоры на перилах набережных… В мыслях он возвращался на миг в город, которого не было, умиравший от смертельных ран. И тем счастливее было возвращение. Тем сильнее он влюблялся в эту Москву. Настоящую.

Про Журавенку он, впрочем, знал давно. Место известное. К тому же, центр.

Он не знал, что Лэа знает. Никто не должен был…

— Я же искусствовед, Змееныш, ну ты что? — Лэа рассмеялась. — Думаешь, я не узнаю твой стиль? Обычно ты слишком полагаешься на ассоциации, поэтому твои рисунки или невнятны, или выносят мозг. Но иногда тебе удается понять, как думают зрители, и тогда получается вот так, — она кивнула на плывущий над водой дом-листок. — Красиво. Жаль, что тебе скучно в реализме. Хотя, я тебя не за это люблю. Пойдем, я хочу есть и хочу мороженого!


Драгоценный, неожиданный и от того еще более радостный подарок. Лэа, с ее искренностью, если уж хвалила, то говорила чистую правду. Но дело было даже не в похвале, не в том, что ей нравилась Журавенка, а в том, что она знала — этот сквер и этот дом придумал Мартин. И поэтому привела его сюда. Чтобы в своей манере, без намека на все, что считала сентиментальностью, глупостями и романтикой, сказать «я люблю тебя», «я думаю о тебе», показать, что ей интересно то, что он делает.

Это важно. Это хорошо. И… ну, просто хорошо! Ради того, чтобы Лэа захотела помириться именно так, стоило поссориться. Наверное. Раз уж не ссориться не получается.

— А насчет Занозы, — без предупреждения заговорила Лэа, когда принесли мороженое, четыре разноцветных шарика с четырьмя разноцветными топингами, — я не говорю, что он хочет захватить Тарвуд и напустить вампирскую чуму на всю вселенную. Это же Заноза, господи, покажи ему больного чумой, и он последнюю кровь отдаст, чтоб его вылечить. Нет, он у нас хороший. Но только когда сытый. Чем он голоднее, тем опаснее. Ты об этом помнишь?

— Мы с тобой его вообще без крови видели, голодным до смерти, и ничего.

— Он двигаться не мог. А то неизвестно, что было бы. И что бы от нас осталось. Мартин, не зли меня снова. Вампиры теряют разум, когда теряют кровь, это правило без исключений. Мне бы очень хотелось, чтоб ты всегда знал, что Заноза может стать опасен. Или я начну переживать за тебя, и запрещу вам пить вместе.

Мартин не рассказывал ей про «Нандо». Не рассказывал о том, как Заноза дал ему пистолет, велел стрелять, если он слишком долго будет пить кровь у какой-нибудь из пришедших к нему девушек. Голодный Заноза был опасен настолько, что даже сам это понимал. И сам себя боялся.

Смешной упырь.

Действительно, страшный.

Но даже если он потеряет разум и кровь, сохранив способность двигаться, даже если голод станет единственным чувством, Лэа может не бояться за Мартина. Его кафарх[11] только и ждал возможности сойтись в бою с тварью, которой станет Заноза.

Нет… не в бою. Заноза сказал, это будет игра. И она понравится им обоим, даже если один ее не переживет.

— К тому же, — сказала Лэа, облизывая ложечку, — мы ему больше не нужны.

И Мартин вернулся в реальность.

— Занозе?

— Ну, конечно! Ему от нас больше ничего не надо. У него весь город в друзьях, он свой в магистрате, корешится с Орсонами, и старшим, и младшим, а это значит, что у него и в Замке свои люди есть. Завязался с этой дурой в дредах, чтобы выйти на студентов из академии, теперь с ним все деканы знакомы и здороваются. Он даже с лейтенантами Стражи подружился. Со всеми четырьмя. И с директором технического училища. Училище-то ему зачем?

— Работников на мельницу ищет. Или наоборот? А, да! Вспомнил, — Мартин ухватился за последний вопрос, потому что совсем не хотел думать обо всем остальном, — он каких-то детишек нашел, подростков, которые могли бы у него работать. И хочет, чтоб они еще и учились.

— Зачисление по протекции. Считай, коррупция. Прямо у нас на глазах. Вот об этом я и говорю — Заноза делает что хочет, и всем это нравится.

— Коррупция? Лэа… да у пацанов мать-поденщица, ни на учебу денег не собрать, ни к экзаменам подготовиться. Заноза им платить будет, но хочет, чтоб учиться их уже этой осенью взяли.

— Мартин, я ж говорю, всем нравится. Мне тоже. Ничего не поделаешь. Но потому-то мы ему больше и не нужны, что он и без нас прекрасно обходится.

— Нет, — Мартин покачал головой. — Не обходится. Иначе не приходил бы в гости. И за тобой не ухаживал.

— И с тобой не пьянствовал, — Лэа поднесла к его губам ложечку с мороженым. — Очень вкусно. Попробуй. Я и говорю, Заноза у нас хороший. Но обещай мне…

— Я помню, помню. Бояться его, когда он голодный. Закидывать бутылочками с кровью с безопасного расстояния.

— Можешь закидывать его живыми женщинами, в них крови больше. Да хоть на ухвате подавай, главное, сам близко не подходи. Иначе никаких вам больше совместных пьянок. Мне мои нервы и твоя безопасность дороже хороших отношений с красивыми английскими мальчиками.

Но не дороже отношений с мальчиками из Питера.

Не шла бы речь о Занозе, Мартин не вспомнил бы о Погорельском. Он давно научился не думать о нем и обо всем, что с ним связано. Но Заноза ворвался в их с Лэа жизнь со своими вопросами, со своими глупыми правилами, с дурацкими принципами. Лэа говорила о нем, а Мартин уже не мог не думать о том, что говорил сам Заноза.

«Лэа любит тебя. Так почему ты думаешь, что она хочет, чтоб тебе было плохо?»

Если нежелание сделать плохо, сделать больно — одно из мерил любви, то Лэа любила как-то иначе. Не по правилам Занозы.

Ну, и что? Любила ведь. Для Мартина это было самым главным.

## Глава 11

> Так остаёшься стоять, разводя руками.
> Ходя кругами,
> ждала подтверждения: он — не камень,
> в нём живут всё те же ласковые лучи.
> На тебе. Получи.

> Екатерина Михайлова

На мельнице всегда было шумно: днем и ночью текла вода, крутилось колесо, вращались жернова. Но шум казался обернутым в тишину — город далеко, и деревня неблизко, поэтому ничего, кроме самой мельницы и запруженной реки, не издавало громких звуков. По ночам тут стрекотали кузнечики, плескала рыба и свиристели какие-то птицы — это было частью тишины, чем-то вроде ее дыхания. А вот днями почти всегда было многолюдно, и тогда казалось, что деревня умудрилась подкрасться и окружить мельницу и плотину.

Берана из любопытства пару раз приезжала сюда в разгар дня. Познакомилась с вдовой Карлой Мазальской и ее сыновьями, Вугом и Югалом. Заноза их называл пацанами, и Берана думала, что он взял работать на мельницу каких-то детишек, а оказалось, что «пацаны» — здоровые как кабаны, и взрослые: одному пятнадцать, другому шестнадцать. Пока из Боголюбовки везли остатки прошлого урожая, Мазальские справлялись втроем: Карла присматривала за порядком, записывала, кто и сколько привез, помечала мешки с зерном и льняным семенем, оставленные в амбаре, а ее парни засыпали зерно в жернова, таскали мешки с мукой, крупой и толокном, ворочали бутыли с маслом, и что там еще надо делать на мельнице? В общем, делали все, что умели. После нового урожая их троих уже не хватит. Нужно будет нанимать еще работников. Вугу и Югалу Мазальским предстояло учиться, а потом командовать всей мельницей, то есть, тем, чем она станет, когда учеба закончится. Заноза покоя не знал, в планах у него были сукновальня и лесопилка, и, возможно, кузница. Насчет последней он сомневался, потому что огня сильно не любил, но Берана-то знала, что и кузница будет. И еще что-нибудь.

Сеньора Шиаюн сказала, что для Занозы это все — игрушки. И пока ему интересно играть, он не остановится. А то, что кроме мельничных механизмов он в свою игру включил еще и людей, не только Карлу и младших Мазальских, но и большинство городских пекарей, и всех боголюбовцев, и даже мэрию, только добавляет интереса. Занозе все равно с кем играть.

Сеньора Лэа тоже что-то об этом говорила. Берана слышала краем уха, в таверне, когда сеньора Лэа и сеньор Мартин зашли за свежими пирожками и остались выпить кофе. Да она и сама не слепая же, и не дура. То есть, она плохо соображает, когда речь идет о Занозе — мысли разбегаются и хочется то ли плакать, то ли улыбаться, но, все-таки, она не дура, и не слепая. Заноза слишком многих на острове знал, слишком со многими дружил, слишком многие к нему прислушивалось.

Ничего плохого в этом нет, он же делает только хорошее. Плохо то, что для него это игры. Надоест играть, он все бросит, и что? Как тогда быть?

Берана знала, что она для Занозы не игрушка. Потому что кровь. Потому что он уже два раза поцеловал ее. Сеньора Шиаюн сказала, что пора бы уже найти и какие-нибудь другие подтверждения, но она ошибалась. Берана проводила с Занозой достаточно времени, чтобы понимать: он не играет. Он просто любить не умеет. Наверное.

Она все еще не была в этом уверена. Иногда казалось, что умеет, что он такой же живой, как люди. А иногда Заноза был настоящим упырем. Настоящим английским упырем. И Беране хотелось сбежать от него к сеньоре Шиаюн, покричать и поругаться, и пожаловаться, а потом спросить, что же с ним делать, с этим мертвым гадом? Как его оживить?

Ей казалось, что способ есть. То есть, казалось, будто сеньора Шиаюн проговорилась, что можно сделать мертвого живым, или оживить его сердце. Сеньора Шиаюн сказала, что Берана ошибается, но она как-то так это сказала… словно хотела ее отговорить. Сеньора Шиаюн не желала ей зла, наоборот, хотела только добра, и из-за этого становилась порой как Мигель — забывала, что Берана взрослая и сама может решать, что для нее хорошо, а что плохо.

Мигель об этом вообще никогда не вспоминал. Сеньора Шиаюн чаще помнила. И все же Берана понимала, что ее покровительница рада была бы усадить ее где-нибудь у окошка в башне, дать в руки пяльцы, иголку и мулине, запереть дверь, а под дверью привязать огнедышащего дракона. Вот и Мигель… только он сам был как дракон. И вместо вышивания, Берана помогала ему в таверне. Ей нравилось. А вышивать она вообще не умела. Но все равно, она была взрослой, а Мигель об этом не помнил, сеньора Шиаюн забывала, а Заноза — не верил.


Сегодня Берана приехала на мельницу сразу после заката. Мазальские уже ушли домой. Боголюбовцы тоже разъезжались — последние подводы тянулись вдоль берега в сторону деревни. Над дорогой стояла белая пыль, и небо было пока таким же белым, со светлым ломтиком полумесяца, похожим на букву «с».

Луна убывала.

В следующее полнолуние Заноза снова поделится своей кровью. Как бы так объяснить ему, что девушек не целуют по делу? Девушек целуют просто так, потому что хочется.

Берана проехала по плотине, привстав в стременах, заглянула в омут, надеясь увидеть водяного. Интересно было, страшный он или нет. Заноза рассказывал, что очень страшный, но чего англичанин боится, тем испанку не напугать, и Берана каждый раз, когда оказывалась на плотине, смотрела в омут. Правда, никогда не видела там ничего, кроме своего отражения. Вот и сегодня — только гладкая как зеркало вода. Никаких водяных. Нет там никого, наверное. А Заноза все врет. Выдумывает.

У дома стояла запряженная двуколка без кучера. Кто-то приехал ненадолго, раз рискнул оставить лошадь в подступающей темноте. Сюда, на берег, с лесной опушки могло прийти… всякое. Строительство мельницы и каждый день приезжающие люди, может, и распугали нечисть, но по ночам лес все равно следил за мельницей неотрывно и пристально. По ночам живым лучше было бы оставаться на другой стороне реки.

Однако полночь еще не скоро, а до полуночи безопасно на любом берегу.

Берана увела Эбеноса в крошечную конюшню, которую тот давно считал своей собственностью. Он там был единственным постояльцем.

К Занозе не приезжали гости. Он сам по гостям ходил, когда надо было. Только сегодня принесло кого-то.

Интересно, кого бы?

Какая-нибудь важная шишка? Лошадка-то в двуколке хорошая, и без почтового клейма. Деловые переговоры? А вдруг какая-нибудь дама из Замкового Квартала явилась? Какие еще деловые переговоры по вечерам? Не бывает таких. А дамы бывают.

Берана постояла на веранде, раздумывая, входить или нет, и, отвернувшись от двери, тихонько пошла вокруг дома. Она не собиралась подслушивать, она просто хотела выяснить, не слишком ли Заноза занят. Окна тут никогда не закрывались — тепло же, и комаров ее вампир, ясное дело, не боится, а гостиная была на первом этаже. Весь первый этаж — сплошная гостиная, и она же кухня. Там Карла себе и сыновьям готовила обеды. Хорошо готовила. Она Занозе всегда оставляла что-нибудь вкусненькое, так что Берана точно знала — повариха из вдовы Мазальской отменная.

Представив себе, что Заноза угощает чем-нибудь вкусным постороннюю дамочку из Замкового, Берана чуть не передумала проявлять деликатность, и не запрыгнула прямо в окно. Но тут, наконец, услышала голос. Мужской. И это был не Заноза. Кто-то рассказывал о достоинствах мельницы и о том, какое это, оказывается, прибыльное дело.

Приятный был голос. И говорил хорошо. Берана и сама знала, что дело прибыльное, уж считать-то она умела, но все равно заслушалась. Со всем была согласна. И с тем, что мельница очень уж на отшибе, можно сказать, почти в лесу стоит — тоже. Этот лес — место плохое, дурное, мутное. На опушку в своем уме даже днем никто не сунется. И случись что на мельнице — ни из города, ни из деревни помощь не подоспеет.

Вот уж точно. Другое дело, что днем тут народу больше, чем в таверне вечером, а ночью приходит Заноза. Значит, днем ничего не случится, а ночью… при самом худшем раскладе у Занозы будет неожиданный ужин. Обладатель приятного голоса этого не учитывал. Не знал, наверное? О том, кто таков Заноза на самом деле, вообще мало кто знал. Берана, сеньор Мартин сеньора Лэа, да сеньора Шиаюн. А! Сеньора Виолет еще. Хотя, какая из нее сеньора, если она детей убивает?

Гость точно был не из Порта. В Порту тарвудскими делами не особо интересовались, там своих хватало. С любым складом или причалом что-нибудь случиться может, с любой лавкой, с любым кабаком. За всеми присмотр нужен. Со всех за присмотр нужно плату собрать. Где уж тут еще и на остров лезть, и так с ног сбиваются. Значит, двуколка из Блошиного Тупика. Не из самого Тупика, конечно, а из Замкового Квартала, но приехал на ней кто-то из тех обитателей Замкового, кто с тупиковцами дружбу водит.

Беране интересно было посмотреть, как гость вылетит из окна. Прямо в омут. Брызги, пузыри, веселье. Водяной, опять же. Вдруг да покажется? Но Заноза, кажется, был настроен мирно. Он так спокойно стал объяснять, почему не видит возможным установление деловых отношений в предложенном ключе, что Берана тут же заскучала. И вернулась к двуколке. Лошади все разные, и выяснить, кому принадлежит этот серый в яблоках мерин, будет не трудно. Да и экипажи не одинаковые. Ей-то без разницы, кто в Замковом Квартале дружит с ребятами из Блошиного Тупика, но может, Занозе будет интересно? Он спросит, ну, так, риторически, он любит сам с собой разговаривать, а она и ответит, так, мол, и так, это из соседей сеньора Мартина господин. Живет в таком-то доме по такой-то улице. Тут Заноза и удивится. Надо его удивлять почаще, чтоб не думал себе.

Сеньора Шиаюн спрашивала, стал ли Заноза в последнее время спокойнее, чем обычно. Берана его беспокойным никогда и не помнила, особенно, если с сеньором Мартином сравнивать — а Заноза больше всего времени с ним проводит. Но… стал ли он еще спокойнее? Заноза, которому угрожают. У которого вымогают деньги. Что бы он сделал месяц назад? Да точно ведь выкинул бы гостя в окно. Еще и сломал бы что-нибудь, наверное. А мог и вообще пристрелить.

Он очень много разговаривал с этой Виолет. Не всегда вместе с сеньором Мартином. Чаще даже без него. Берана сама додумалась, почему сеньора Шиаюн спрашивает, изменился ли Заноза. Виолет могла его менять, так же, как поменяла своего ратуна. Берана хотела бы забыть тот разговор в таверне, когда Виолет рассказала, что убила девочку, а Заноза сказал, что убил ратуна и… всю свою семью. Но как такое забудешь? Она помнила каждое слово. Заноза тогда сказал, что любой мертвец может измениться, потерять остатки человечности. И чем человечней он был, тем хуже станет. Он сказал, что Виолет изменяет вампиров, превращает их в бездушных убийц, что она сделала это с ратуном, а тот даже не заметил.

Ратун Виолет был хорошим человеком. И Заноза хороший.

Ратуна Виолет уже не спасти, да и не жалко его, он стал чудовищем и должен умереть. Заноза должен убить его. Но как быть с самим Занозой?

Меняется ли он?

Берана не знала. Но месяц назад, явись на мельницу незваный гость с угрозами, Заноза повел бы себя иначе. Это точно. Он извиняется, когда ему наступают на ногу, но только если наступают случайно.

Раньше было так. Теперь стало по-другому.

Почему? Из-за Виолет? Хорошо бы с ней что-нибудь сделать. Но она нужна Занозе, значит, делать с ней ничего нельзя. Даже для его блага. Пока Заноза не стал совсем спокойным, он разозлится, если с Виолет что-нибудь случится. А когда станет — делать что-то будет уже поздно.

* * *

Заноза, признаться, ждал гостей даже чуть раньше. Мельница работала уже почти месяц, ясно было, что она себя оправдывает, и это на остатках прошлого урожая, а ведь будет новый. Но в Блошином Тупике осторожничали. Не из-за мельницы, скорее всего, а из-за его непонятного статуса. Вроде бы он сам по себе, а вроде дружен с друзьями леди Калиммы. Джентльмены из Тупика выясняли, впишется ли за него Замок. И раз наехали, значит, решили, что не впишется. Правильно решили. Ему защита Замка не нужна, он на Тарвуде после Мартина — самая опасная тварь. Хотя, конечно, обитателям Блошиного Тупика об этом знать незачем.

В общем, гостей Заноза ждал. К встрече был готов. Дома, на Земле, они с Хасаном всегда решали подобные проблемы мирно. Хасан говорил, что если кто-то хочет немножко их денег, это не повод для драки, нужно лишь как можно понятнее объяснить, почему денег не будет. И на Тарвуде Заноза не собирался воевать с людьми только из-за того, что у них есть свой бизнес. С ним для начала, как заведено, приехали просто поговорить, а говорить он умел немногим хуже, чем стрелять. И мистер Хлынов, нотариус, которому поручили провести переговоры, уехал с мельницы в уверенности, что лучше бы в Тупике и о ней, и о Занозе вообще забыли.

Насколько внятно он сможет донести эту мысль до лиц, непосредственно заинтересованных в крышевании мельницы, станет ясно в самое ближайшее время. Но язык у мистера Хлынова подвешен хорошо, и репутация хорошая — такие дела он обстряпывает не в первый раз, а убедительный отказ получил впервые. Должны поверить.

Берана, шнырявшая вокруг дома, умудрилась гостю на глаза не попасться. И постучалась в дверь уже после того, как коляска Хлынова переехала мост. Вошла, донельзя загадочная, даже не сунулась, как обычно, в буфет, где миссис Мазальская оставляла пирожки и всякую другую человеческую еду. Уселась на табурет и начала сверлить взглядом.

Заноза думал над тем, что Хлынов скажет клиентам, перебирал варианты, исходя из собственных представлений о Блошином Тупике, и из познаний о подобных же Тупиках в разных городах Земли. Не до Бераны ему было. Стрелять они сегодня не собирались, а рассказать о городских гангстерах она не могла, потому что водила дружбу с бандитами из Порта, которые с Тупиком не дружили. Порой, не дружили весьма агрессивно. Так что он молча выставил на стол стряпню миссис Мазальской, включил чайник и предоставил Беране полную свободу действий. Хочет есть — пусть ест. Хочет говорить — пусть говорит. С последним у нее, вообще, порядок, даже слушатели не нужны, не говоря уж о собеседниках.

— Слушай, Заноза, — нет, есть она не хотела, — а почему ты со мной кровью делишься именно так?

— Так?

Какой-то неожиданный вопрос. И, вообще, почему Берана спрашивает, а не рассказывает? Обычно у нее всегда ворох новостей. Каждый день что-нибудь случается.

— Так, — она явно пыталась интонировать это слово. — Ну… ты сам знаешь.

— Почему я тебя целую? — интересно. Вроде бы ей нравилось. Тогда зачем спрашивает? — Потому что это самый безболезненный для твоей психики способ. Для любой психики, — уточнил он подумав. — Если говорить о нормальных людях.

Была ли Берана полностью нормальной? Нет, разумеется. А кто был? Если такие люди и существовали, Заноза с ними не сталкивался. Инстинкт заставлял держаться подальше от потенциальных источников скуки. Для вампира скука смертельно опасна.

Она встала, прошлась по гостиной, и уселась к нему на колени.

Объясняй, не объясняй, что воспитанные девушки так не поступают — все без толку. Берана и девчонок со второго этажа считает воспитанными, потому что они могут наизусть читать стихи, играть на гитаре и танцевать — развлекать потенциальных клиентов, раскручивая их на реальные деньги. Да и Лэа, способная прилюдно сесть на колени к Мартину, тоже пример настоящей леди. Беране бы чему полезному у нее поучиться!

— Самый безболезненный способ для психики? — Берана обняла его за шею. — И все? Тебе что, не нравится меня целовать?

— Почему же? Если бы не нравилось…

— Тогда почему ты не делаешь это всегда?

— Потому что даю тебе ровно столько крови, сколько нужно. Больше — вредно.

— Ты что, вообще тупой? — она отстранилась. — Причем тут кровь?!

О. Ну, кровь-то всегда к месту. Он понял, о чем она спрашивает, но, честное слово, сейчас было не время задумываться еще и об этом. Все эти полтора месяца было не время. И он не задумывался. Но ведь и Берана не спрашивала.

Бывают ситуации, когда лучше выглядеть тупым, чем искать ответы на вопросы.

— Тебе нужна только кровь? Ты чертов вампир, ты думаешь, что и мне нужна твоя дурацкая кровь, и все?

— Моя кровь… — Заноза понял, что сейчас сорвется на рык, и сжал зубы, чтобы замолчать.

Его кровь — драгоценность. Берана и представить не могла, какой дар получает каждое полнолуние. А если она не может этого представить, то нельзя злиться на то, что она не ценит подарка.

— Ты чертов вампир, — повторила Берана. — Я слышу, вот здесь, — она положила ладонь ему на грудь, — ты же рычишь. Значит, что-то ты все-таки чувствуешь? Или уже нет? Хочешь укусить меня? «Поцеловать», — она так произнесла это слово, что даже сомнений не осталось, о каком «поцелуе» речь. Заноза выкинул бы ее с колен, как распустившую когти кошку, но… он был чертовым вампиром. И Берана пахла едой. И провоцировала.

Но зачем?

О, да. Лучший способ прийти в себя, это задуматься над мотивами чужих поступков. Особенно, поступков девочки-тинейджера, влюбленной и лишенной инстинкта самосохранения. До еды ли тут?

— Я тебе говорил, что не буду брать твою кровь, — сказал он, постаравшись все-таки не дышать, чтоб не чуять ее запаха, — ты хочешь это снова услышать, или просто забыла?

— Неужели, не чувствуешь? — спросила Берана. И Заноза мысленно взмолился о переводчике с женского на понятный. Что он должен был чувствовать? Он очень даже хорошо ощущал, как эта девчонка, с несерьезными, но все-таки существующими округлостями в нужных местах, прыгает у него на коленях. А если бы дышал, снова почувствовал бы голод. И он, определенно, не собирался ее «целовать». Во всяком случае, пока не поймет, зачем ей это нужно.

Да не нужен ей «поцелуй», и не может она ничего объяснить. Просто дурь в голове взыграла. Но вот с чего вдруг?

— А так? — неуловимым движением Берана вынула нож и полоснула себя по предплечью, — чувствуешь?

Заноза впился когтями в лавку под собой. Почувствовал, как расходятся волокна мореной древесины. Чем глубже он вгонит когти в дерево, тем больше времени уйдет на то, чтоб схватить эту идиотку и сожрать живьем. Может, она успеет сбежать?

Кровь текла по смуглой коже, капала ему на рубашку, на бедро Бераны. Пахла так сильно, так… невыносимо. Так сладко. Кто может устоять перед этим запахом?!

Он, скорее, отрезал бы себе руки, чем прикоснулся сейчас к Беране.

Она не понимала, что делает. Нет! Она понимала. Это он не понимал. И значит, брать ее кровь было нельзя.

Сейчас, когда она не в себе, когда она сама заворожена болью и видом собственной крови, ее уже бессмысленно спрашивать. Ее домой гнать надо. Пинками. А в крови… скорее всего, яд. Да! Яд. Отрава. Дурман. Наркотики. Точно! Берана знается с портовыми, а те барыжат дурью, это известно любому на Тарвуде. Она под кайфом, вот и все объяснения. А то, что кровь пахнет…

ради, Аллаха, как же сильно она пахнет!

…только кровью — это выверт его дурных мозгов. Он не чует запаха дури потому, что не хочет его учуять. Потому что хочет крови Бераны. Но он обещал. Хасану. Обещал, что больше никогда, никаких наркотиков! Он слово дал.

Нарушать слово нельзя, иначе будет так стыдно, что лучше уж сразу в Мексику.

Заноза вырвал из вязкой древесины когти правой руки. Взял Берану за пальцы. Лизнул рану и, сплюнул кровь прямо на пол.

— У меня даже аптечки нет, дура!

Вранье, конечно. Аптечка была. У него тут живые работали, подростки к тому же, им правила техники безопасности на уровне рефлексов вбивать нужно.

Берана смотрела на запястье, на испачканную кровью кожу без следа глубокой раны. Зрачки ее были расширены, остался лишь узкий ободок темно-синей радужки.

— Ты не чувствуешь? — спросила она снова.

— Я злюсь, — сказал Заноза, стараясь говорить как можно спокойнее. Кровью пахло по-прежнему сильно, и не сорваться, удержаться, он мог, только контролируя каждое слово. — Это все, что я чувствую. Сейчас я открою портал, и ты свалишь домой. Придешь за Эбеносом завтра днем. Все, — он встал, и даже не потрудился придержать Берану, чтоб та не упала, — умойся и ложись спать. Поговорим потом, когда проспишься.

* * *

Если бы ее не затянуло в портал, она б Занозе точно врезала. Кулаки чесались. Треснуть по этой бледной морде со всей дури, может, тогда поймет что-нибудь!

Не поймет он ничего. Из него Виолет понимание высосала. Про что говорили в тот вечер, когда Виолет в Чарвуде только появилась, то и случилось. Заноза перестал чувствовать, перестал понимать, и начал командовать. Он думал, если он ей прикажет идти домой и спать, она пойдет домой и ляжет спать? Он уже стал как Хольгер, раз так подумал. Совсем ничего не понимает. Он не виноват, но сейчас Берана была слишком зла, чтобы вспоминать об этом. Правда, о том, что непонимание Занозы — вина Виолет, она помнила. И злилась еще сильнее.

Едва погасло кольцо портала, Берана, шепотом ругаясь, швырнула в стену подушкой и замолотила кулаками по матрацу. Тот был упругим, не слишком мягким, и спать удобно, и бить — в самый раз.

Успокаивает. Даже прошел первый порыв… то есть, второй, первый был — сесть на Эбеноса и вернуться обратно на мельницу, да только Эбенос на мельнице и остался — в общем, прошел второй порыв: выкинуть все цветы. Все, какие Заноза подарил. Они так до сих пор и не завяли, хотя некоторым было больше двух месяцев. Берана держала их в бутылках из-под крови, и заставила уже весь комод, обе книжные полки, туалетный столик, который раньше собиралась выкинуть за ненадобностью. Да и на письменном столе место осталось только под пару книжек и гроссбух, остальное было занято цветами.

Почему они оставались живыми и свежими?

— Теперь точно завянут, — буркнула Берана, обведя комнатку злющим взглядом, — хоть как завянут.

Заноза умер, значит, умрут и цветы. Он и раньше был мертвым, но чудесным образом казался живым. И цветы чудесным образом казались живыми, надо было только менять им воду. А теперь — все. Чудеса закончились.

Берана выругалась снова. Начала было оттирать платком следы крови с руки, но оттиралось плохо, зато очень хорошо вспомнилось, как она порезала себя, и как Заноза ее послал.

— Ну, и пусть ему будет хуже… — Берана скомкала платок. — Пусть. Раз такой дурак…

Нет. Не получилось. Она знала что делать. Если можешь спасти кого-то, надо спасать. Заноза и сам раньше так думал, он вообще собаку-людоеда спас. Вампир, наверное, хуже, чем собака людоед, но… Заноза дарил цветы, и они до сих пор не завяли, и Берана помнила наизусть каждое его письмо, и он, наверняка, не побоялся бы подраться с настоящим драконом, чтоб добыть для нее какую-нибудь особенную розу.

Заноза не боялся даже солнца.

А теперь никого не станет спасать, никому не подарит цветов, будет только убивать и пить кровь. Он стал как Виолет. Мертвый. Не настоящий.

До Порта было далеко. Эбенос остался на мельнице, и дилижансы ночью не ходили. Но на конюшне есть другие лошади. А Петр давно спит, и не заметит, если Берана возьмет каурую Силлу. Она быстро! Только в Порт и обратно. Вернется еще до рассвета.


Жизнь в Порту не затихала ни днем, ни ночью. Хаосшипы приходили и уходили, разгружались и забирали грузы, в пакгаузах не гас свет, и их огромные распахнутые ворота походили на порталы в демонические миры. От пристаней к гостиницам и обратно сновали коляски, на крышах которых громоздились чемоданы, корзинки, баулы и саквояжи. И множество людей шаталось туда-сюда просто так, без дела, высматривали, что плохо лежит, искали поводов подраться, выпить на халяву или развести приезжих на деньги.

Берана быстрой рысью проехала по улицам, огибая экипажи, покрикивая на лезущих под копыта бездельников. Путь ее лежал в центр Порта — на самую вершину горы, откуда лучами расходились пирсы, и где стояла башня Адмиралтейства. Чем ближе к центру, тем больше людей, толкотни и неразберихи. В конце концов, с рыси пришлось перейти на шаг, а потом вообще спешиться. Силла, в отличие от Эбеноса, к шуму и многолюдству не привыкла, пугалась и злилась. Так что к стойлам у входа в башню Берана привела ее в поводу.

Не в первый раз подумала, что стойл тут раньше никаких не было. Деревянные, грубо сляпанные, они совсем не подходили к белокаменной громаде Адмиралтейства. Наверное, в прежние времена в башню являлись только пешком. Оставляли лошадей где-нибудь внизу, в платных конюшнях гостиниц. Сейчас дураков нет пешком ходить. Под горку еще ладно бы, но в гору, кому это надо?

Все охранники, дежурившие в Адмиралтействе, знали ее в лицо. Правда, никто, кажется, не знал, к кому она приезжает. Да к кому угодно! На первых двух этажах вперемешку располагались конторы владельцев складов, караулки, справочные службы для пассажиров и билетные кассы, а Берана была дружна и с охранниками, и с клерками, и с девчонками, продававшими билеты. Мигель ее и с важными сеньорами знакомил, с теми, кому принадлежали верфи и пакгаузы, но к ним Берана в гости не пошла бы, нет уж. С деловыми людьми очень скучно. Пусть Мигель с ними сам дружит.

Этажи с третьего по седьмой населяли только крысы, шнырявшие в нагромождениях никому не нужного барахла, среди старых волшебных машин, давно пришедших в негодность и унесенных наверх, чтобы освободить место под разное полезное. А дальше, то есть, выше, до самого последнего, тринадцатого, этажа коридоры и залы пустовали. В них все осталось, как было когда-то и где-то в тех краях, где Тарвуд зацепил Порт и утащил с собой в вечное странствие. Только людей не было, да с приборов сняли все, представляющее ценность — драгоценные камни, серебро, золото, даже хрустальные колпаки и панели.

На тринадцатом этаже Адмиралтейства жила сеньора Шиаюн. Или нет… конечно, она жила не там, ее домом был какой-нибудь дворец на небе или под водой, но Берана всегда могла найти ее на тринадцатом этаже. Придешь туда, и через какое-то время сеньора Шиаюн появится. И непременно спросит, как дела, и не обижает ли Заноза. Сеньора Шиаюн не любит Занозу, а Берану любит и беспокоится о ней.

Сейчас уже трудно вспомнить те времена, когда ее не было на Тарвуде. И трудно представить, как Берана тогда жила. Когда и поговорить было не с кем, кроме Мигеля. Поговорить на взрослые темы. Девчонки из таверны могут дать кучу полезных советов, но… только практических. А толку-то от них, когда практики никакой нет и, может, никогда и не будет? Если Занозу не спасти — не будет точно. Никто кроме него Беране был не нужен.

Она поднималась на тринадцатый этаж, перепрыгивая через ступеньки, торопилась. Решение, принятое с полной уверенностью, единственно-правильное, ощущалось как уголек в груди, жгло сердце и легкие. Нужно было выполнить задуманное как можно скорее, прямо сейчас, иначе это жжение не даст дышать, а сердце, бьющееся все сильнее, остановится или выпрыгнет из груди. Мигель называл это упрямством — когда Берана решала что-то, и уголек вспыхивал, и она делала по-своему, не слушая советов и уговоров. Но никакое это не упрямство. Это знание, что поступаешь верно. И… ну жжется же! И не перестанет жечь, пока не придешь к цели. Так что деваться некуда — надо делать то, что задумала, не отступать, не сдаваться.

Не бояться.

Берана и не боялась. Она так запыхалась, пока поднялась наверх, что даже перестала различать, где уголек решения, а где — обычная боль в легких, какая бывает, если долго бежать. Но пока Берана старалась отдышаться, наклонившись, упершись ладонями в колени, появилась сеньора Шиаюн. И с ее появлением усталость как рукой сняло.

— Я хочу сделать Занозу живым! — выпалила Берана, забыв даже поздороваться. — Я очень… его надо спасти. Виолет убивает его, сеньора Шиаюн! Она его уже почти убила!

— Девочка моя, но он ведь и так мертвый, этот твой вампир. Его нельзя убить, — улыбка сеньоры Шиаюн не изменилась, но голос — голос дрогнул. Ей совсем не понравилось то, что сказала Берана. Значит, способ все-таки есть. Сеньора Шиаюн будет говорить, что нет, что невозможно оживить неживое. Она так будет говорить потому, что способ — опасный. Но она сама проговорилась когда-то, и эти слова взять назад невозможно.

— Он изменился, сеньора Шиаюн. Вы же знаете, о чем я говорю! Я вам все рассказывала. Если бы не вы, я бы так и не поняла, что с ним.

Это было бы очень плохо, куда больнее, чем сейчас — видеть, как Заноза умирает, но не понимать, что это смерть. Что бы она думала? Что он стал плохим. Или даже — что он и был плохим, был мертвым, просто притворялся живым и настоящим. Она переживала бы о себе, вместо того, чтоб спасать его. Сеньор Мартин говорил, что очень часто любовь именно так и заканчивается — оба думают о себе, жалеют себя, вместо того, чтобы спасать любимого. Страшная ошибка.

Берана ее не совершит.

— Нет, — сказала сеньора Шиаюн, — нет. И не проси. Ни один вампир не стоит твоего сердца.

— Сердца? — оно тут же напомнило о себе, сильно-сильно забившись. И мурашки побежали по коже. Неужели это страх? Но как же тогда: не отступать, не сдаваться и не бояться? — Я что, потеряю сердце? Или чтобы кого-то оживить, кому-то нужно умереть? Но даже если так, сеньора Шиаюн, я согласна.

— Значит, ты уже отдала ему сердце, — в голосе сеньоры Шиаюн была такая печаль, что у Бераны ни с того, ни с сего тоже подступили слезы к глазам. — Девочка, девочка, как же ты быстро повзрослела. Послушай меня и, может быть, ты все-таки передумаешь. Чтобы сделать мертвого живым, его нужно любить.

— Я… наверное нет, — плакать мгновенно расхотелось, зато Берана почувствовала, что краснеет, — мы даже… мы всего два раза целовались. И… он сказал, что это для моей психики… — все, теперь она и краснеть перестала. Снова разозлилась. Да как сильно! — я его вообще ненавижу, он придурок, они все придурки, все парни, но этот из всех — самый-самый! Ненависть тоже подойдет, сеньора Шиаюн, я вам точно говорю. Она сильнее.

— И все равно ребенок, — сеньора Шиаюн покачала головой, печально улыбаясь. — Еще, Берана, нужно отдать ему свое сердце. По-настоящему. Я могу взять его, — она показала открытую ладонь, — взять твою любовь… или ненависть, если ты настаиваешь на том, что это ненависть, взять твою способность чувствовать, взять все, что делает тебя живой. Это и есть твое сердце. И оно станет чем-нибудь материальным, чем-то очень красивым, что ты сможешь подарить своему вампиру. Твое сердце, твои чувства, твоя любовь — в тебе много жизни, так много, что хватит вам обоим. Но подумай, как нелегко жить, когда на двоих одно сердце. И, Берана, превращать его в подарок — это очень, очень больно.

Одно сердце на двоих? Завороженная этими словами, Берана отмахнулась от всего, что сеньора Шиаюн сказала про боль. Одно сердце. Это означает — всегда быть вместе. Означает — чувствовать то, что чувствует другой, понимать друг друга без слов, прощать ошибки, потому что знаешь их причины, радоваться победам — потому что знаешь, как трудно они дались. И никогда друг от друга не уставать, никогда не сердиться, никогда не обижаться — ведь невозможно обижаться, когда знаешь, что тебя не хотели обидеть. И как можно захотеть обидеть того, кто ближе всех? Так жить нелегко? Конечно! Но жить не так — вообще нельзя. Все люди мечтают об этом. И у некоторых получается. Без волшебства, без чар, просто благодаря любви.

Но с Занозой ничего не бывает просто. Какое же счастье, что есть сеньора Шиаюн! И что ее можно — нужно! — уговорить помочь.

— Пожалуйста, — сказала Берана. — Пожалуйста-пожалуйста! Спасите его, сеньора Шиаюн! Он же не виноват, что дурак!

## Глава 12

> Нечего больше бояться, не над чем и смеяться,
> не в чем клясться и нечему удивляться.
> Нечего здесь тебе дать ему,
> перед тем как пойти на слом,
> кроме очередного
> набора
> слов.

> Екатерина Михайлова

Заноза с вечера, с самого заката, был тих и задумчив. Не захотел охотиться и даже не воевал с Мухтаром за «фрисби», когда Хасан вывел их погулять в парк. Пес пришел в такое недоумение, что отдал «фрисби» без боя, а под конец прогулки притащил Занозе свою любимую игрушку — изгрызенный бычий мосол, с которым не расставался всю последнюю неделю. Растрогал до чрезвычайности, но из задумчивости не вывел.

До «Крепости», впрочем, добрались в нормальном режиме — нечеловеческом, смертельно-опасном и предельно эгоистичном. Значит, с головой у Занозы все было как обычно, просто ему удалось занять мозг настолько, что снизилась двигательная активность. Редкий случай. Редкая удача. Хасан привык к тому, что Заноза ведет себя, как объевшаяся амфетаминами белка, и давно не пытался его утихомирить, но это не значит, что он не отдыхал, когда мальчик становился тихим и думал больше, чем говорил.

Заноза всегда много думает, но он часто делает это вслух, а от выстраивающихся в его голове логических цепочек здоровый мозг может вывернуться наизнанку.

К себе он не пошел, взял ноутбук и явился к Хасану, даже не потрудившись хоть как-то прокомментировать свое появление, хотя бы сказать, что намерен сегодня поработать здесь. С самого начала службы в «Крепости», он притащил сюда, в кабинет Хасана, кресло и небольшой столик. Заявил, что это будет его угол, потому что ему бывает очень одиноко и нужна компания. С появлением Мухтара, который, когда Занозе становилось одиноко, устраивался не под столом у Хасана, а посреди кабинета, чтобы быть на одинаковом расстоянии от обоих хозяев, в помещении стало тесновато. Тут ведь еще и клиенты бывали. Но, надо признать, что и Заноза, и Мухтар действовали на незнакомцев положительно.

В «Крепость» никогда не приходили те, кому нечего скрывать. И почти всегда скрывать пытались именно ту информацию, без которой нельзя было успешно решить проблему. Мухтар же одним своим видом пугал до оторопи, заготовленные формулировки вылетали из памяти и клиенты, хоть люди, хоть нелюди, выбалтывали правду. А Заноза вызывал такое расположение, что правду начинали говорить просто, чтобы сделать ему приятное. Нехорошо обманывать такого обаятельного парня, даже если он сидит, уткнувшись в ноутбук, и почти не обращает на тебя внимания.

Последние пару суток они работали, в основном, над обеспечением безопасного выезда одного очень ушлого дипломата из одной слишком гостеприимной страны. Поначалу казалось, что туда придется отправлять боевую группу, но цепочка полезных знакомств оказалась достаточно длинной, чтобы дипломат смог миновать человеческие кордоны и уйти от преследования фей. Сейчас Заноза убедился, что их подопечный благополучно покинул нейтральный аэропорт, летит над Тихим океаном, и должен долететь нормально. Если только не случится чего-нибудь, что порой случается с самолетами независимо от людей и фейри. В любом случае, дипломат человеком не был, и если не сгорит в самолете, то уж из океана как-нибудь выберется, о чем Заноза оптимистично и доложил. И без всякого перехода поинтересовался:

— Слушай, а у тебя бывало такое, в молодости, что девушка есть, и вроде все нормально, но ей хочется… определенности, — он как будто сам не был уверен в этом слове, — а тебе нафиг ничего определять не хочется и не надо?

— В молодости? — переспросил Хасан.

— Ну, да, — Заноза взглянул на него с сомнением, — хотя, нет, у тебя не было. Ты, наверное, всегда серьезным был. Никаких непоняток.

— Мне тоже было семнадцать. Но ты лучше расскажи, что у тебя за девушка, и чего ей там хочется.

Для большинства мальчиков-подростков понятие «вроде все нормально», применительно к отношениям с девушками означает секс без обязательств. Нынешние семнадцатилетние вообще плохо представляют, что такое обязательства и поэтому избегают любой ответственности. Зато они предсказуемы и понятны.

Занозе семнадцать исполнилось в девятнадцатом веке. За восемь лет до рождения Хасана. Понимать его порой было сложно, даже без учета вывернутых мозгов. И его «вроде все нормально» означало — дарить девушке цветы, присылать романтические записки, побеждать для нее драконов и сарацинов, и ездить с ней на верховые прогулки. На этом — всё. Ни единого поступка, который мог бы быть истолкован двусмысленно.

Абсолютно так же он ведет себя с другой женщиной, миссис Соколов-Дерин, в которую по уши влюблен.

Заноза сам не смог бы объяснить, в чем разница, вряд ли он ожидает, что разницу увидят другие, значит, должен понимать, что Берана думает, будто он влюблен и в нее тоже.

У них все началось с «поцелуя». И после этого Заноза целовал ее еще дважды, уже чтобы отдать кровь, а не взять. С точки зрения любой нормальной девушки поцелуи не укладываются в схему платонических отношений. Насколько нормальна Берана, судить нельзя, скорее всего, не очень, раз приглянулась Занозе, но она закономерно разозлилась, узнав, что целовали ее только потому, что так удобнее делиться кровью.

— Патологически честным тебя не назовешь, — сказал Хасан, — что ж ты выбираешь такие неудобные моменты, чтоб сказать правду?

— Так удобных не бывает. Правда всегда не к месту. Я просто… у меня голова другим была занята, и ничего подходящего не придумалось. До сих пор.

— Девушка тебе небезразлична, и просто прекратить отношения ты не хочешь?

— Ну, да. Мы вроде как дружим. Она забавная.

— Судя по тому, что ты рассказал, «дружить» ей надоело.

Он выдержал вопросительный взгляд синих глаз, и в очередной раз недобрым словом помянул ратуна Занозы. Этот serefsiz, будь его душа вечно проклята, мог бы подождать еще несколько лет. Дать мальчику вырасти.

— Эшива, — напомнил он, — Мисато. Ты сам говоришь, что секс дружбе только на пользу.

— Нет, — Заноза помотал головой. — Нет, ты что? Она просто была под кайфом! Она — живая! И девственница, к тому же. Ей восемнадцать. Ей еще замуж выходить. И вообще… Нет. И она католичка. Она ничего такого даже не думает.

— Ты чуешь наркотики, как полицейский спаниель. Если бы девчонка была под кайфом, ты бы понял это раньше, чем увидел ее. Мальчик мой, по-твоему то, что ей восемнадцать, то, что она католичка, и то, что она невинна, каким-то чудесным образом влияет на гормоны и природу? Дело может быть и в том, что она за свои восемнадцать лет просто никому не приглянулась?

— Ну, тебе-то уж точно.

Вопреки обыкновению, Заноза не кинулся защищать свою даму и доказывать ее неотразимость. Он, похоже, никогда и не воспринимал Берану как настоящую девушку. Тем сильнее удивился, когда выяснилось, что она все-таки настоящая, и может быть весьма настойчивой. Может быть опасна сама для себя.

Вот что его пугает. Вот о чем он думает. О том, как ее обезопасить.

— Одна прическа чего стоит, — заметил Хасан.

— Чувак, ты делишь дом с англосаксом, который красит глаза и ногти, тебе ли удивляться, что мулатка носит дреды? И все равно — нет. Она ребенок.

— Научи ее собирать Лего, это займет вас обоих. Погоди… — Хасан поднял руку, и Заноза, уже растопыривший все колючки, тут же снова стал внимательным и притворился послушным. — Живые девушки должны жить среди живых, интересоваться живыми парнями, выходить за них замуж и рожать живых детей, так ты рассуждаешь?

— С замужеством и детьми везет не всем, но да, хотелось бы, чтоб Беране повезло.

— А ты — романтический эпизод… — Хасан хмыкнул, — очень романтический, в этом тебе никто из живых не соперник, но романтические эпизоды не должны ломать жизнь, верно? Притом, с твоей точки зрения, секс ломает жизнь любой живой, незамужней девушки, и я с этим даже спорить не буду, за полной бесполезностью.

Заноза кивнул.

— Как-то так. Только у меня вся романтика для Лэа. А с Бераной мы просто… не знаю. Я ее стрелять учу. Плохо что, — он поморщился, — это зашло куда-то. Не туда. И никто из живых не соперник. Это хуже всего. Это я понимаю. Живым с мертвыми не тягаться.

— Ты обаятельный, у тебя есть дайны убеждения, и ты неплохо разбираешься в людях, если только это не влюбленные в тебя девушки. Можешь ты сделать так, чтобы Беране понравился кто-то другой?

Похвала сработала — колючки полностью улеглись. Заноза размышлял всего пару секунд. Потом удивленно улыбнулся:

— Слушай, это так… очевидно. Почему я сам не придумал? Не-не, молчи, не хочу этого слышать. Хасан, ты очень умный. Даже иногда умнее меня. Если подопрет, если некуда будет деваться, я так и сделаю. Но без дайнов. С дайнами не честно. Нельзя. Только… как выбрать? — в его взгляде вновь появились недоумение и злость на то, что есть вещи, которых он не знает, — как это делают? Ты умеешь?

— У меня было два сына. Ни одной дочери.

— Дальше ты должен сказать: «хвала Аллаху».

— До этого момента я полагал, что хотел и дочку тоже, — Хасан ухмыльнулся. — Но ты прав, выбирать ей подходящего мужа и отгонять неподходящих — очень утомительное занятие. Ты уверен, что готов?

— Да иди ты! — отозвался Заноза неубедительно. — Составлю список обеспеченных тарвудских холостяков и запущу рэндомайзер. Без разницы, кто ей достанется, она любого под себя доработает.

— Даже иногда умнее! — повторил Хасан, когда Заноза вымелся из кабинета. — Ты это слышал, Мухтар?

* * *

Ее маму звали Сиобах. Такое странное имя. Мама никому не разрешала переделывать его, менять на что-нибудь испанское, на что-нибудь человеческое. Она очень сердилась, если ее имя произносили неправильно. Только никому дела не было. Мама Бераны была сумасшедшей. Сиобах Чокнутая, вот так ее называли. Или просто «та, чокнутая». Ее душа жила где-то в другом месте, не там, где было тело. Она не умела говорить по-испански, никогда не училась, даже и не пробовала, и никто не понимал ее языка. Никто, кроме Бераны. Они жили в таверне в гавани, очень близко к морю, ближе селились только рыбаки. Лазаро, трактирщик, дал им крышу над головой, подкармливал и не брал денег. Берана помогала ему, сколько себя помнила, наверное, с первого дня, как смогла унести хотя бы одну тарелку с объедками. А к маме Лазаро иногда приходил по ночам. Иногда — он, иногда (очень редко) другие мужчины. Другие всегда были кабальеро. Лазаро знал свою выгоду, умел правильно распорядиться всем, что имел.

Берану отправляли спать на конюшню. Ей там нравилось больше, чем в их комнате, тесной и грязной. Мама не умела наводить порядок. И не умела считать деньги. Она как будто вообще не понимала, что они значат и зачем нужны. И в церковь она никогда не ходила.

Лазаро рассказывал, что ее и Берану крестили на корабле. На шхуне «Пресьоса». Их подобрали в открытом море, так рассказывал Лазаро, нашли в шлюпке. Сразу поняли, что ее мама не христианка, и крестили обеих еще до того, как «Пресьоса» пришла в порт. Капитан шхуны, сеньор Суза, был Беране крестным отцом. Но она не помнила его и никогда больше не видела. «Пресьоса» не вернулась из следующего же плавания.

Мама была сумасшедшей, но очень, очень красивой. Поэтому Берана ей долго верила. Верила, что мама замужем, и что отец скоро найдет их. Верила, что он — принц из далекой-далекой страны за морем. Не из Индии, и не из Японии, а с земель таких далеких, что их даже не нарисовали на картах. И Берана дралась со всеми, кто обижал ее маму, со всеми, кто называл ее сумасшедшей. Дралась с мальчишками, которые кидались в нее камнями, и сама кидала камни и грязь во взрослых, если слышала от них про «чокнутую Сиобах», или еще что-нибудь. Что-нибудь еще хуже. Она верила в Бога, и еще верила, что когда-нибудь станет капитаном, у нее будет свой корабль, свой собственный. Шхуна под названием «Сиобах». И на этой шхуне они с мамой уйдут в море, искать страну, где жил тот принц. Найдут обязательно, хоть той страны и нет на картах.

Берана собиралась стать самым лучшим капитаном.

А потом она стала старше и поняла, что мама и правда сумасшедшая. И нет никакого принца в далеких странах. Никто не находил их в море на шлюпке. Капитан Суза и был ее отцом. А еще он, конечно же, был женат, и ее рождения не хотел, и не ждал. Неизвестно, зачем он увез маму оттуда, где она родилась, оттуда, где все говорили на странном языке, где у нее были слуги, было богатство и где ее не считали сумасшедшей. Может быть, там тоже не хотели и не ждали рождения Бераны? Может быть, там женщин, родивших ребенка без мужа, казнили так же страшно, как у мусульман? Может быть, капитан Суза спас маму от чего-нибудь очень плохого. Кто сейчас скажет? Мама потерялась в своих воспоминаниях, капитан Суза пропал в море, Лазаро ничего не знал, а Берана могла только догадываться. Или придумывать.

И она придумывала. И всегда защищала маму. Дралась очень много, часто, да всегда. На улицах, в порту, на рынке, даже в приютской школе при монастыре святой Терезы, куда ее взяли учиться, благодаря одному из приходивших к маме сеньоров. Она была сильнее своих ровесников, сильнее и быстрее даже тех, кто был старше. Не боялась ни палок, ни ножей. Ей самой доставалось, и еще как, но всегда обходилось синяками и царапинами, которые заживали за несколько дней. Никогда ни одного перелома, ни одной настоящей раны, такой, чтоб остался шрам. Ей везло.

Маме это не помогало, маме ничего не могло помочь. Она оставалась в своем мире, таком же придуманном, как прошлое Бераны. Она, наверное, даже не понимала, что ее обижают, не слышала обзывательств, не замечала ударов камней. Все это чувствовала Берана. За двоих. И отвечала сторицей.

Ей было девять, когда Руен Везунчик, контрабандист, знавший Гибралтарский пролив лучше, чем линии на собственной ладони, услышал о ней. О девчонке, которая дерется, как парень и сильнее многих парней. О девчонке, которой везет, как ему — за свою полную приключений и опасностей жизнь, Руен не получил ни одного настоящего шрама, был красавчиком, чем очень гордился. И он забрал Берану у Лазаро. Не просто так, хотя мог бы, кто бы с ним поспорил? Он заплатил за нее. Заплатил Лазаро. И Сиобах тоже дал денег, которые взял Лазаро, пообещав, что не потратит из них на себя ни единого медяка. Трактирщик не соврал, он переселил Сиобах в хорошую комнату, нашел ей служанку, и больше никакие мужчины, кроме него, не приходили к ней.

Руен Везунчик не хотел ссориться с теми, кого Берана любила, потому что хотел, чтоб она полюбила и его. Счастливчики притягивают удачу, так он считал. Только сумасшедший мог счесть Берану счастливицей, но Руен верил в сказку про шлюпку в открытом море, и знал, что даже просто выжить здесь, на этих берегах, где безраздельно властвовала Святая Инквизиция — невозможная удача для красавицы, не знающей ни слова по-испански, и ее чернокожей дочери. И он видел, как Берана дерется, знал, как она бесстрашна и безжалостна, понимал, что ее давно должны были убить, просто забить до смерти в какой-нибудь драке. У Руена Везунчика были свои резоны. Может, он и не ошибся, кто знает?

Они вместе ходили в море семь лет. И за эти годы попались лишь однажды. Всего один раз. На Троицу. Беране только-только исполнилось шестнадцать…

Их даже не пытались поймать, их, наверное, узнали. Кто еще ходил в море с девчонкой? Только Везунчик. Об этом было известно всем, во всех портах Гибралтара. Да, их, наверняка, узнали. Из-за нее. И поняли, что ловить бесполезно. За семь лет никто, никогда не смог их поймать. А их пинасе хватило двух залпов картечи.

Первый вспахал осколками лицо Руена. Ошеломленную Берану залило кровью… Только что Руен был живым человеком. Только что. И в один миг превратился в мешанину костей и алой плоти.

Она закричала от страха и ненависти, она кричала, забыв слова, она словно превратилась в животное, разъяренное и испуганное. И когда грянул второй залп — прыгнула в воду, чтобы подплыть к тому кораблю. Вскарабкаться на борт. Убить их всех. Всех!

А в себя пришла уже на Тарвуде. В больнице академии магов.

Две картечины, которые вытащили из нее, она хранила до сих пор. Будет хранить всегда. Но никогда не поверит, что эти огромные куски металла и правда были в ней. Один — в сердце, второй — в легком. Такие большие. Такие… смертельные. Берана хотела бы выбросить их, но не могла. Не получалось. А когда она видела их, ей становилось больно. Тело вспоминало, как его резала раскаленная сталь. А душа вспоминала все остальное: силуэт летящего под всеми парусами корабля, азартную улыбку Руена… И сразу — алые, белые, сизые, горячие брызги. Кровь. Смерть. Боль. Такая же страшная и сильная боль, как от врезающейся в тело картечи.

Или еще хуже. Еще страшнее.

Сеньора Шиаюн сказала, что будет больно, но Берана даже не знала, что в ней так много боли, так много страданий. Не была готова к тому, что почувствует все сразу, все сразу вспомнит. Она кричала так же, как кричала, прыгая в воду с пинасы. Она хотела убивать, и хотела умереть. Что угодно, лишь бы боль закончилась. И всего ужаснее было знать, что избавление невозможно. Эта боль — вся ее жизнь.

Она не понимала раньше, но чувствовала всегда. Случались мгновения счастья, минуты радости, но боль оставалась. Никогда не слабела. Порой становилась сильнее, мучительно и надолго, как будто душу растягивали на дыбе, но не слабела никогда.

— Он может спасти тебя, моя девочка, — нежно произнесла сеньора Шиаюн, когда Берана, обессилевшая от слез и крика, упала на пол, хрипя ругательства. Кричать она уже не могла, но не могла и молчать. Невозможно молчать, когда так больно. — Вы разделите эту ношу на двоих. То, что для тебя — боль и страдания, для него станет жизнью.

— Я не хочу, — прошептала Берана. — Не хочу, чтоб ему было так.

— Это только твоя боль. Ты вернешь вампиру жизнь, а что он почувствует — зависит от его прошлого. Оно было счастливей, чем у тебя, поверь мне. Взгляни, как красиво твое сердце.

В руках сеньоры Шиаюн был меч. Длинный, прямой клинок чуть заметно светился алым, словно отсветы закатного солнца задержались на нем, как задерживаются на горных вершинах. От вычурной гарды с захватами разбегались синие сполохи.

Неведомая сила, неведомое волшебство, необыкновенная красота.

Берана вздохнула, забыв про боль, потянулась к мечу, восхищенно коснулась холодного металла.

— Какой красивый!

— Это твое сердце, — повторила сеньора Шиаюн. — Это жизнь, которую ты подаришь мертвому мальчику. Вернешь ему то, что у него отняли. А он избавит тебя от боли. Теперь отдохни, до заката еще есть время.

* * *

Обнаружить Эбеноса на конюшне мельницы стало неприятной неожиданностью. Вуг присмотрел за постояльцем, накормил, напоил, почистил денник, так что с конем было все в порядке. Но почему Берана не пришла за ним? Оставить Эбеноса одного на целый день — это было на нее не похоже.

Что с ней случилось? Заболела? Отходит от наркотиков? А может доза оказалась слишком большой?

Нельзя было просто отправлять ее домой. Нужно было… Что? Что там можно было сделать? Не на мельнице же оставлять. Останься она, и дело точно дошло бы до «поцелуя» или чего похуже. Предупредить Мигеля, что его дочка под кайфом?

Да. Scheiße! Именно это и нужно было сделать.

Но кровь Бераны пахла только кровью. Почуй Заноза там хоть намек на дурь, и точно не удержался бы. Можно говорить себе, что надо выполнять обещание, можно два года пить только чистую кровь, но себя-то не обманешь. Он держится лишь потому, что обещал Хасану. И лишь потому — что никто не предлагал ему кровь с наркотиком вот так, как Берана.

Воспоминание о том, как темная кровь текла по темной коже, о том, как она пахла, оказались столь отчетливы, что Заноза почувствовал голод. Нет, не тот, страшный, который вцепляется в мозг, выедает душу и превращает разумное существо в одержимого зверя. Не тот. Его отголосок. Он был по-настоящему голоден, когда Берана разрезала себе руку. И Хасан прав, он чувствовал наркотики, как полицейская собака.

Кровь Бераны была чиста.

Так почему тогда она хотела, чтобы он «поцеловал» ее?

Нет. Незачем об этом думать. Нужно выяснить, что с ней случилось, почему она не пришла за Эбеносом. А потом можно будет и поговорить. Спросить.

Или лучше не надо?

Если Берана сама не вернется к тому… странному разговору, то не стоит начинать его самому. Смущать ее. Ставить себя в неловкое положение.

Если девушка хочет определенности — это проблема. Но если это даже не твоя девушка, проблема становится идиотской. При том, что никуда не исчезает. Аллах, как же непросто с живыми! А может, Хасан прав еще и в том, что с женщинами всегда сложно? С любыми. Живыми или мертвыми.

Но что же делать, если без них нельзя? Женщины такие красивые!


Эбенос как обычно заартачился, когда вокруг замерцало кольцо портала. Заноза шепнул ему на ухо, чтобы он успокоился, сказал, что Эбенос — самый хороший и красивый, и что ничего не случится. Сработало, как всегда. Фигли, похвалы даже на него всегда действуют, а он в разы умнее любой лошади, хоть и самой породистой.

Эшива говорила, что это цыганская магия — те слова, которые он говорил лошадям и собакам; то, что к нему тянулись кошки, да, вообще, любая живая тварь. Может, и так. Учился он у цыган, все правда, но никакая это не магия. Просто интонации. Зверье реагирует на голос, это всем известно. А говорить он всегда умел.

Петр был во дворе, когда они появились. Принял у Занозы поводья Эбеноса и пожаловался, что Берана еще прошлой ночью забрала с конюшни Силлу, проболталась где-то весь день до заката, а ему для постояльцев оседлать было некого. Кроме Силлы под седлом никто не ходит. Пришлось на почте лошадь брать.

Почту Петр считал конкурентами, и не любил. Кто же конкурентов любит?

Мигель был за стойкой. Поздоровался как обычно дружелюбно и не без почтительности. Значит, ему Берана ничего не рассказывала. Интересно, что бы она ему рассказала? Плохого-то? Здравый смысл подсказывал, что ничего, но инстинкт или что там у мертвых? Генетическая память? В общем, какой-то атавизм заставлял сейчас опасаться Мигеля, потому что тот был отцом Бераны, а Берана была… Нет! Не была! Но считала себя девушкой Занозы. Ни один отец ни одной девушки никогда не будет хорошо относиться к ее парню, даже если парень воображаемый. Особенно, если парень воображаемый.

Scheiße, как же сложно-то все!

Петр сказал, что Берана вернулась. В зале ее нет, значит, сидит у себя. Идти к ней нельзя, это нарушение вообще всех мыслимых правил. Надо отправить кого-нибудь из девчонок с запиской. И встречаться лучше не здесь, не в таверне. И не на мельнице. Видеть Берану на мельнице еще долго не захочется. Там все еще пахнет кровью.

Все еще пахнет…

Он учуял запах: миндальное масло и воск, и тепло нежной кожи цвета крепкого кофе с молоком. Ни капли духов, как всегда. А спустя несколько секунд Берана с какой-то завернутой в тряпку палкой слетела по ступенькам, схватила его за руку, чмокнула в щеку и потащила за собой к столику под лестницей. Тому, любимому Мартином за уединенность, темноту и стену за спиной.

— Заноза, — она говорила шепотом, но как-то очень торжественно, — у меня есть для тебя подарок. Такой подарок… тебе никто никогда… ты не спорь, ты его просто возьми и все поймешь, ясно? Вот!

Она содрала с палки тряпку, оказавшуюся куском красивого шелка, и Заноза прищурился от синих и алых сполохов, бегущих по клинку длинного меча. Тот походил на старинную шпагу, из тех еще, широких, обоюдоострых, которыми можно было фехтовать, а можно — рубиться. Хоть колоть в сердце, хоть отсекать руки и головы.

Красивое оружие. Очень красивое. Только… зачем?

— Я знаю, что ты не умеешь фехтовать, — Берана была возбужденной и радостной, в похожем настроении она пришла вчера ночью на мельницу, только тогда радости было меньше. А вот возбуждения столько же. — Но я тебя научу. Ты сможешь. Ты меня стрелять учишь, а я тебя научу фехтовать. У тебя получится! С ним — точно получится. Как ты его назовешь? Я зову его Corazon[12].

— У меня же есть… — он откинул полу плаща, вытянул из портупеи ножны с саблей, — ты ее сто раз видела.

— Это просто сабля. Заноза, — шепот Бераны будто трещину дал, — мой подарок, мое сердце, гораздо красивее.

— Не просто сабля, — он наполовину вытянул клинок из ножен, но было темно, и Берана вряд ли увидела волнистые узоры на стали, — это подарок Хасана. А сделал ее другой мой друг, тоже вампир. У меня нет и не будет оружия лучше. Разве что Хасан подарит какую-нибудь другую саблю. Так что спасибо, но у меня Corazon будет храниться без дела. Оставь его себе. Тем более что это твое сердце. У кого еще ему быть?

Что-то не то он сказал. Что-то совсем не то. Синие веселые глаза Бераны наполнились слезами. Всего на мгновение. Слезы тут же высохли, как будто их иссушила молниями сверкнувшая в зрачках злость.

— Это мой подарок тебе, — теперь шепот походил на шелест змеиной чешуи, — мое сердце, моя жизнь. Ты хоть знаешь, через какую боль я прошла, чтобы сделать его? Ты, счастливый мальчик, даже не можешь представить себе, что бывает так больно!

— Но… — ему снова и сильно не хватало Хасана, который объяснил бы, что сейчас происходит с Бераной, и что нужно ей сказать, чтобы не разозлить еще сильнее, не обидеть, и при этом обойтись без дайнов, — Берана, с чего ты взяла, что мне нужно что-то, причинившее тебе боль? То, от чего тебе больно, нужно сломать, а не дарить, и не брать в подарок.

Как она взмахнула рукой, он заметил. И мог бы эту руку перехватить. Но не стал. Раз уж ошибся так серьезно, что девушка дошла до рукоприкладства, лучше не усугублять. Пощечина вышла хлесткой, звонкой, для живого, наверное, была бы болезненной.

В разом повисшей тишине, на них посмотрели все, кто был в зале.

— Молодежь, — пророкотал Мигель, — вы бы шли разбираться куда-нибудь, где свидетелей нет.

— С-скотина! — Берана развернулась, вылетела из-под лестницы и метнулась наверх.

Меч она забрала. Хоть это хорошо. Оставлять его здесь было нельзя, а Занозе даже прикасаться к оружию не хотелось. Он правду сказал: то, что причинило Беране боль, нужно сломать. Но попробуй сломай такую красоту, которую она, к тому же, назвала своим сердцем! Нет уж. Пусть сама делает с этой штукой, что хочет.

* * *

Берана почти ничего не видела. Думала, что из-за слез, но когда добежала до дверей своей мансарды, поняла, что не плачет. Это красная пелена в глазах мешала видеть. Сердце бешено колотилось в горле, толкало кровь, та неслась по телу, взрывая сосуды, застила взгляд, путала мысли.

— Ненавижу! — Берана прошла комнатушку насквозь, мечом сшибая на пол расставленные повсюду бутылочки с цветами, — скотина! Ненавижу тебя!

Она рывком распахнула окно, выбралась на крышу, спрыгнула в ясли у коновязи и бегом, на ходу шипя ругательства, бросилась в конюшню. Эбенос узнал ее, заржал, потянулся мордой. Он соскучился. Не видел ее весь день и всю ночь. Конечно, соскучился. Берана даже седлать его не стала, взнуздала, вывела со двора и, ухватившись за гриву, взлетела на спину.

— В Порт, мальчик, поедем в Порт, — она ударила пятками в теплые, крутые бока. — Я их всех ненавижу!


А сеньора Шиаюн не удивилась, увидев Берану так скоро. Отдышаться после еще одного забега на тринадцатый этаж получилось не сразу, но сеньора Шиаюн увидела меч, и поняла все сама.

— Он отказался, — вздохнула она печально. — Не взял подарок. Ты хотела подарить ему себя, а он отказался. Ты хотела подарить ему жизнь, и он отказался снова. Это так больно, девочка моя.

— Это… больно, — согласилась Берана, которую жгла ненависть. — Не хочу. Я хотела его любить. Не хочу ненавидеть. Заберите… пожалуйста, — она уронила Corazon на пол, пнула, и меч со звоном заскользил по холодному мрамору, — заберите его. Лучше ничего не чувствовать. Я не хочу ненавидеть!

Вот сейчас точно было самое время заплакать. Сеньора Шиаюн уже видела ее слезы. Ничего страшного. Здесь можно. Но тонкие руки с длинными, изузоренными ногтями подняли меч. И Берана поняла, что плакать не хочет. Что она вообще ничего не хочет. Только вернуться домой, в таверну. Потому что время-то — самый наплыв посетителей. Мигелю и Ане надо помочь. Пора уже делами заняться, сколько можно маяться дурью?

## Глава 13

> Нормальное состоянье, когда перспективы ясны.

> Олег Медведев

Они втроем сидели на перилах плотины. Мартин, Лэа и Заноза. У Лэа в руках была бутылка бурбона, которую она отдавала то одному, то другому, и изредка прикладывалась к горлышку сама. Мартин сидел верхом, так, чтобы видеть обоих. И Лэа, и Занозу он считал своей собственностью — снова вспомнил, как это, считать живое, разумное существо своим — и смотреть на них, разных, но очень похожих, ему нравилось несказанно. Обоим ночь была к лицу. Оба походили в темноте на эльфов. Казались волшебными. Мартин думал о том, чтобы нарисовать их. Надо только хорошенько запомнить, поймать и оставить в памяти это ощущение — серебряные лунные чары, окружающие две серебряные лунные фигуры во тьме.

— Не понимаю, — ворчал Заноза, — я встречался с кучей художников, у меня в голове одни художники, у меня на фейсбуке, твиттере и в скайпе сплошные художники, и звонят мне тоже только они. Ну, еще десяток искусствоведов. Я не по-ни-ма-ю. Они говорят, что творчество — это созидание. И ученики — это созидание. А убийство — это уничтожение, это процесс созиданию противоположный. А убийство учеников — еще хуже. Получается, что Хольгер должен не писать картины, а жечь их. И мисс дю Порслейн тоже. Они же убийцы. Оба.

— Мисс дю Порслейн не художник, — сказал Мартин, и провел ладонью над волосами Лэа, чтобы на ощупь почувствовать окружающее их бледное сияние, — техникой она владеет, но у нее за душой ничего нет.

— А Хольгера она изменила и переделала, — добавила Лэа, — теперь он не художник, а извращенец. Извращенный извращенец, — она поморщилась. — Мартин, мне все еще не нравится, что ты разговариваешь с этой мертвой курицей.

Если бы ей не нравилось, точнее, если бы Лэа была против, Мартин не виделся бы с мисс дю Порслейн. Но Лэа просто делала вид. Поддерживала реноме. Вампирша перестала ее беспокоить, как только она поняла, что для Мартина та — просто мертвое, красивое тело. Умеющее говорить.

Так и было. С мисс дю Порслейн он изображал демона, и сам не заметил, как втянулся. Теперь уже притворяться не приходилось, природа брала свое. Мартин вспоминал, что значит быть карианцем, что значит быть лордом Алакраном, и ему это нравилось. Мисс дю Порслейн стала поводом расслабиться и побыть собой. Иногда. Так, чтобы Лэа не знала.

Но ничего больше. Потому что мертвое, красивое тело — это не то, с чем хочется чего-то, кроме пустых разговоров.

— Хочешь сказать, — Заноза хмуро забрал у Лэа бутылку, — что я не смогу понять Хольгера?

— Да нет, ты-то как раз сможешь. Ты псих, он псих, что-то общее у вас должно быть. Только не пытайся его логикой продавить.

— Дайны общие, — напомнил Мартин. — Слушай, а что с Бераной? Она так выглядит, как будто ее мисс дю Порслейн покусала.

— Если покусала, я ей спасибо скажу, — Лэа хмыкнула, — если Берана от нее заразилась мозгами, то это польза, а не вред.

— Мозгами? — переспросил Заноза.

— Она перестала тупить, перестала болтать фигню, перестала приставать к Мартину, стала вежливой, и больше не носится по ночам на своей гигантской лошади. Если это не мозги, то что?

— Стресс?

— С фига ли?

— Я ее обидел, — Заноза вернул Лэа бутылку, и Мартин тут же ее забрал. — Очень сильно. Случайно. То есть, я не хотел ее обижать, но так получилось. Хотел извиниться, и не нашел. Извинился на следующую ночь, но она сказала, что никаких проблем. И не соврала, — он уставился куда-то в пустоту, поверх шелковой водной глади. — Я бы знал, если б она соврала. Дожал бы. Интересно, как может быть, чтобы никаких проблем, если накануне она дала мне пощечину и убежала в Порт? Кто там, в Порту, такие проблемы решает?

— Интересно, о чем ты думал, если сразу не понял, что с Бераной проблемы?

— Она тебя ударила? — взвилась Лэа. — Тупая стерва! Я ей когти вырву!

Вот кто всегда считал Занозу своей собственностью, с самого начала. Как упырю понравится, что Лэа хочет защищать его даже от Бераны?

— Да не надо, — Заноза медленно покачал головой. — Я сам протупил.

— Тогда хватит о ней!

— Угу. Хватит. Надо будет разобраться.

Не похоже, чтоб он понял, что эти слова полностью противоречат тому, что сказала Лэа. Мартину стало интересно, Заноза, все-таки, чувствует что-то к Беране, или только считает себя за нее ответственным? Думает, что она — его собственность? Так же, как сам Мартин теперь думает о Занозе? Или любит? По-своему, по-упырьи.

— В Порту что-то непонятное, — Заноза спрыгнул с перил, достал сигареты, одну протянул Мартину, а сам отошел на пару шагов, чтобы не дымить на Лэа, — я в ту ночь туда приехал. Берана сбежала в Адмиралтейство, а там только на первых двух этажах люди, остальная башня — пустая. Так вот, она ушла выше. А я не смог… — он зажмурился, щелкнул зажигалкой. — Лестницы перекрыты. Хорошие такие двери, металлические, и как заперты, непонятно. Может, засовы с той стороны. Снаружи ни замочных скважин, ничего, гладкий металл. Я вернулся вниз, поспрашивал, оказалось, про двери никто толком не знает. Они всегда закрыты. Но когда я вернулся на второй этаж, чтоб посмотреть еще раз, может, есть какой-то способ открыть их или сломать, ко мне подошла… — Заноза бросил взгляд на Лэа, и запнулся, подыскивая подходящее слово, — какая-то штука. Типа Робокопа. Только вообще без лица, в глухом шлеме. И здоровенная. Хорошо так за два метра.

— Робокоп? — Мартин переглянулся с Лэа, та пожала плечами.

— Дикари, — Заноза выдохнул дым сквозь зубы, — ладно, просто разная культурная база. Гигантские ходячие доспехи с электронной начинкой, так понятней? Я не уверен насчет начинки, но эта штука вооружена двумя мечами длиной с меня и таким же арбалетом.

— А, так это Голем! — Лэа подпрыгнула, — вот он куда делся! Заноза, это просто робот лорда Хартвина. Он когда-то замок охранял, а потом лорд Хартвин умер, и робот отключился. И пропал, да? — она взглянула на Мартина. — Как он в Порту оказался?

— Не знаю. Сперли. В замке, вообще, изрядный бардак. Только Голем — не робот. Он киборг, в котором вместо электроники — магия.

— Никакой электроники? — уточнил Заноза голосом кота, наступившего в лужу. — Что, прямо вот тот самый голем? Волшебный? Активируется буквенным кодом в свитке, отключается, когда свиток вынешь, и чтобы это провернуть, надо быть очень ушлым евреем?

Когда он это делал, Мартин всегда терялся. Заноза выпаливал залпом целую кучу непонятных слов, и смотрел так, будто ждал немедленного и ясного ответа. А какой может быть ответ, если с вопросом полные непонятки?

— Нет, — сказала Лэа, — это другой голем. Определенно, другой. Мартин, ты эту легенду вообще не знаешь, забей.

— Ага, — сказал Мартин. — Но он тоже волшебный. Активируется сердцем и мозгами. Его же Хартвин сделал.

— Для которого ты эскизы резьбы в холле замка рисовал? — Заноза сунул окурок в карманную пепельницу. — Тогда, я так понимаю, насчет мозга и сердца — это ты не фигурально выразился, а в самом буквальном смысле. Нужно из кого-то извлечь то и другое, сунуть в Голема, и тот оживет?

— Ну, да. Но добровольно. Сердце и мозг должны быть отданы добровольно. Хартвин умел договариваться. Приговорил одного парня к смертной казни, предложил альтернативу, тот согласился. Его не предупредили, что он все равно умрет. А Хартвин, когда уходил, Голема выключил. Мозги и сердце вынул, а куда дел, не знаю.

— И не надо нам это знать, — пробормотала Лэа, — за столько времени они все равно протухли. Кто-то, значит, стырил тушку и начинил по-новой. И что? Заноз? Он тебе что-то сказал? Мартин, он, вообще, разговаривать может?

— Как-то может, динамики есть. Но он не для разговоров. Это боевая машина.

— Я так и понял, когда он меня с лестницы выкинул, — упырь скорчил рожу. — Насколько он эффективен? Сабля его не возьмет. Стрелять я не стал, шуметь не хотелось.

— Там такая броня, что я и насчет пуль не уверен. И еще он сильный и быстрый.

— Угу, — руки в карманы, взгляд исподлобья, во взгляде — работа мысли. — Очень сильный, это я тоже понял. Не факт, что быстрее меня, но точно быстрее любого человека. Я надеюсь, он у лорда Хартвина был один?

— Один, — Лэа посмотрела на Мартина, — один ведь? Поэтому можно особо не париться. В город его не привезут, а если привезут, так маги остановят. Да и никогда такого не было, чтобы Порт в город полез. Контрабанду возят, а так — им тут не интересно, у них свои дела. А у нас — Блошиный Тупик. Они еще похуже Порта.

— Угу, — повторил Заноза. — Блошиный Тупик, да. Тоже… интересное место.

* * *

Выводам Занозы Хасан обычно верил. У сумасшедших должны быть проблемы с выводами, потому что основываются они на неверных посылках, но Заноза и психом был странным. Неуемное стремление понять, как что работает, начиная с механизмов и приборов, и заканчивая психологией людей и животных, это ненормально, но упражнения для мозгов лучше не придумать, и Заноза редко ошибался. Разве что подводила привычка идеализировать женщин, а в этот раз они имели дело не с женщиной.

Но Хасан все равно не поверил, когда Заноза сказал, что Хольгер в Алаатире.

— Он следит за нами, — сказал Заноза. — За «Крепостью». Как организовать слежку, тебе лучше знать, вот и подумай, что он тут может сделать.

Сам Заноза думал о том, что Хольгер сделал бы — вообще. Додумался до возвращения в Алаатир. Но Хольгеру было пятьсот лет, это значило, что с инстинктом самосохранения у него все в порядке, а приезжать сюда снова — самоубийство. Или самоубийственная неосторожность.

— Оставлять нас без внимания еще опаснее.

Когда они искали кого-нибудь, чтобы убить, оставить их без внимания было все равно, что самому выйти под пули или подставить шею под лезвие сабли. Но ехать в Алаатир — это быть еще ближе к пулям и сабле, и к смерти.

Тем утром, когда вернулись домой, Заноза не стал включать свой гигантский телевизор в северной гостиной. И ноутбук включать не стал. И забрал у Хасана книжку, с которой тот собирался скоротать время до рассвета.

— Все равно ты не будешь читать. Будешь думать про Хольгера. А я про него думаю последние десять дней, — он прошелся туда-сюда перед диваном, как по сцене, развернулся лицом к Хасану. Мухтар насторожил уши и замахал обрубком хвоста. — Хольгер двенадцать раз менял личность. И из этих двенадцати, шесть раз брал имя Август. Жаль, мы не знаем, как его назвали родители, но остальные имена тоже говорящие: четыре раза Цезарь и дважды — Каспар.

Хасан не возражал против театральности. Не выделываться Заноза не мог, зато выделываться умел. Приятно смотреть, как кто-то делает то, что умеет. Он раньше рассказал бы о количестве личностей Хольгера, и о том, что тот отдавал явное предпочтение одному имени, если б отчитывался о промежуточных результатах своих свиданий с мисс дю Порслейн. Но Заноза изменил обыкновению рассуждать вслух. Кроме мисс дю Порслейн, у него была еще и Берана, и он переписывался с Соней, а в его сердце заняла место белокурая принцесса Лэа — слишком много странно ведущих себя созданий, людей и нелюдей, чтобы он мог быть уверенным в правильности своих рассуждений или хотя бы в том, что думает в верном направлении.

— Цезарь, понятно. Царское имя. А что с Августом и Каспаром?

— Август означает «священный», что-то вроде того. А еще это имя, которое сенат предложил принять императору Октавиану. В знак почета и уважения, как спасителю отечества, в общем, чтоб всем было ясно, что парню есть, чем гордиться. Ну, а Каспар — это христианская легенда. Поклонение волхвов, все дела. Все три имени царские.

Образование они получили все-таки разное. Чему только не учат мальчиков в английских военных школах! Хасан что-то смутно припоминал про Октавиана Августа, но он не отличил бы одного римского императора от другого, если только того не звали Юлием Цезарем.

— Хольгер неплохо знал историю. И что?

— В те времена сложно было не знать историю. Читать-то нечего. Царские имена, Хасан. Чувак тщеславнее, чем я, мне достаточно быть Занозой. Но если б на меня не охотился каждый десятый европейский вампир, я бы обиделся.

— Каждый второй.

— Да ладно!

— Был бы каждый первый, если б каждый второй не понимал, насколько ты опасен. Ты — убийца ратуна, ты вне закона, любой безнаказанно может взять твою кровь. Это большой соблазн. Если бы ты уделял своей безопасности больше внимания, ты бы об этом знал.

— Ты узурпировал заботу о моей безопасности, когда запер меня в сейфе. Под нелепым предлогом. И без интернета.

— Три снайпера, про которых до сих пор неизвестно, чьи они были. Плюс отряд комеса, плюс все венаторы острова, плюс лично тийрмастер. Чего, интересно, ты ожидал, вламываясь в Мюррей-мэнор?

— Я их ограбил! — Заноза возмущенно растопырился, — я не просто так вломился, а с пользой.

— Которая заключалась в том, что против тебя ополчились все мертвяки Великобритании, включая ирландцев? Мальчик мой, когда вампиры объединяются с венаторами для того, чтобы поймать кого-то, тому, кого они ловят, следует пересмотреть свою трактовку слова «польза».

— Мы сменили климат, — колючки растопырились еще сильнее, — здесь гораздо лучше.

— Да я разве спорю?

В результате вылазки Занозы в Мюррей-мэнор, официальную резиденцию венаторов, их головной офис, вспыхнула локальная война, которая, к счастью, быстро закончилась. В нескольких графствах сменились тийрмастеры, уличенные в связях с охотниками. Полетели головы и в венаторских верхах. В итоге перемены пошли на пользу и вампирам и, наверное, охотникам, но точно не Занозе.

Хасан вывозил его из тийра под обстрелом. Они улетели в Алаатир, сбежали, если называть вещи своими именами, и надолго потеряли возможность вернуться в Великобританию.

Заноза говорил, что здесь лучше климат, говорил, что здесь тепло и океан, и что он больше всего на свете любит океан и когда тепло, и ненавидит дожди. Так оно и было. Только больше всего на свете он любил Англию.

Sevdiğinden ayrılan yedi yil ağlarsa, yurdundan ayrılan ölüme dek ağlar[13].

— Он знал о нас, — Занозе достаточно было услышать, что с ним не спорят, чтобы закончить дискуссию о пользе, — Хольгер знал о нас. Перед тем как поехать в Алаатир, он навел справки о том, насколько опасны местные вампиры. Все мертвяки это делают, когда едут на чужую территорию. Все, кому больше ста лет от афата. Особенно, если они нарушают закон. Мисс дю Порслейн сказала, что он знал о нас, да и то, как он сбежал, едва увидев меня, говорит само за себя. Он ведь не трус. Но и не дурак. Потому и смылся, даже не попробовал подраться.

— Это говорит о том, что он знает о тебе, а не о нас, — уточнил Хасан.

— Мы друг от друга неотделимы, — Заноза сцепил указательные пальцы, — всегда вместе, даже охотимся вместе. И сколько мы перебили вампиров — не сосчитать. Вот и представь, Хольгер знает, что он преступник, знает, что мы убиваем преступников, знает, что мы круче всех…

Хасан не удержался от улыбки, и Заноза, досадливо пффыкнув, уселся рядом с ним. Мухтар сразу подошел, чтоб положить башку на обтянутые черными джинсами колени.

— Ладно, — Заноза похлопал пса по лбу, подергал за ухо, — это я знаю, что мы круче всех. Но Хольгер самолюбив. А мы на него охотимся. И мы… достаточно круты, чтобы наше внимание стало поводом для гордости, извращенной, но понятной. Что он знает о событиях в Крестовнике? Он знает, что мисс дю Порслейн исчезла. Их связь прервалась. Значит, мы ее убили, так? А раз мы ее убили, значит, она стала нам не нужна. А раз она стала нам не нужна, значит, она рассказала нам все, что знает о нем. Что он сделает? — взгляд синих, не накрашенных глаз был таким требовательным, что стало ясно — вопрос не риторический.

— Вернется в Европу, заберет из всех своих убежищ все, что представляет для него ценность, обналичит деньги или переведет на другие счета, и будет какое-то время наблюдать за убежищами, чтобы знать, что мы сделаем, когда там появимся.

— Ага, — Заноза широко улыбнулся, и Мухтар завилял хвостом с еще большим энтузиазмом, — деньги он уже перепрятал, я знаю куда, и обязательно ими займусь. Но, Хаса-ан, мы понятия не имеем, где его убежища. И мы там так и не появились. Представляешь? Себя на месте Хольгера представляешь?

— Нет, и не хочу. Это твоя работа.

— Да я бы озверел. Какого хрена?! Стоило лететь через океан, нагадить в душу всем местным вампирам, начиная с тийрмастера, спровоцировать нападение двух самых… ладно, двух очень опасных парней, которые, кстати, известны тем, что всегда убивают тех, кого решили убить. Стоило делать все это, чтобы просто вернуться домой? Вернуться, и убедиться, что тобой абсолютно никто не интересуется. Хасан, признайся, это и тебя бы напрягло.

— Меня. Но не мое самолюбие. Я заподозрил бы нас в чем-то более изощренном, чем могу представить. Счел бы, что мы еще опаснее, чем принято думать… — Хасан хмыкнул и признал, — и постарался бы выяснить о нас как можно больше. Чтобы точно знать, что мы предпримем, и с какой стороны нас бояться. Но для этого не обязательно лететь в Алаатир.

— Ага. Можно поискать информацию у других вампиров, например, у тех, кто ее продает и покупает. Только с ними деньгами не рассчитаешься, им нужна или равноценная информация, или кровь. Хорошая, старая кровь. Такая как у Хольгера сгодится, не вопрос, ему никто не мешает наделать новых най и отдать их в обмен за сведения о нас. Но если мы ищем его, создавать новых най слишком опасно. А представить, что мы его не ищем, он не может, потому что это бесит-бесит-бесит! Он слишком хорош, чтоб мы просто выкинули его из головы.

— Мне уже хочется это сделать. Тебя послушать, так ничего хуже для него и придумать нельзя.

— Можно. Можно его убить. Он прилетел сюда, или вот-вот прилетит, потому что здесь за нами можно следить, знать, что мы делаем. И еще потому, что мы нипочем не догадаемся, что он здесь, у нас под носом. Кстати, его выставка заканчивается через четыре дня. Потом картины упакуют и отправят обратно в Европу, и мы, конечно, посмотрим, куда их отвезут, но к тому месту даже близко не подойдем, да? Чем больше нам пофиг на Хольгера, тем меньше ему пофиг на нас. Подождем, пусть сам спалится.

— На это я бы не рассчитывал.

— Правильно, — Заноза кивнул, — я тоже не рассчитываю. Палить его придется нам. Просто, scheiße, когда я думаю о том, что он где-то в нашем тийре, у меня когти расти начинают. Кривые такие, знаешь? Чтоб хватать, держать и рвать.

— Знаю. Видел я твои когти. Воздержись пока, — Хасан поразмыслил. — Если за «Крепостью» есть слежка, мы ее обнаружим. А дальше будем действовать исходя из обстоятельств. Но поскольку Хольгер в любом случае не станет следить за нами сам, хватать, держать и рвать никого не придется. Надо будет выявлять, встречаться и разговаривать. Это понятно?

В то, что Хольгер действительно может заявиться в Алаатир он так и не поверил. Не до конца. Но на всякий случай по «Крепости» лучше отдать приказ об усилении бдительности. И для дневной смены, и для ночной. Хуже точно не будет.

— Понятно, — Заноза сцапал пульт и включил свой адский телевизор, с многоголосицей полусотни одновременно работающих каналов, — я буду хорошим. Не как с Алахди. Мы с Мухтаром оба будем очень хорошими.


Это было в воскресенье. А во вторник Заноза довез Хасана до «Крепости» и тут же умчался на встречу с Гертом Шольто. Частным детективом.

В отличие от многих своих коллег, Шольто в прошлом не был копом, он служил в морской пехоте. Навыки, полученные там, пожалуй, не слишком подходили для детективной работы, но это же Лос-Анджелес! Да и Шольто оказался достаточно талантлив, чтобы освоить недостающие дисциплины. Надстроить хорошую базу порой проще, чем учиться с нуля.

Его ведь и обнаружили не сразу. Даже после того, как Хасан отдал приказ искать слежку. Дневная смена, профессионалы не хуже Шольто, два дня не находили никаких признаков того, что за «Крепостью» следят. На третьи сутки детектив продолжил наблюдение после заката, и тут уж был обнаружен. Его профессионализма это не умаляло — людям не тягаться со Слугами вампиров. И Заноза заинтересовался бывшим морпехом не только потому, что у того была информация про Хольгера. Если Шольто удалось увидеть — и понять — что-то, чего людям видеть и понимать не следовало, он рисковал сам стать Слугой. Потом. Когда Хольгер будет убит, а дело закрыто.

Можно было бы обойтись и дайнами убеждения, попросить забыть обо всем, предложить поискать другие объяснения, более разумные. Заноза прекрасно умел просить, предлагать и уговаривать. Но он рассудил, что если Шольто действительно понял, с чем имеет дело, то жаль упускать такие мозги.

Заноза создавал Слуг редко. Очень. Зато уж и выбирал тщательно. Один Франсуа чего стоит!

Кроме Франсуа, Заноза делился кровью с некоей Джоанной Уилкис, бывшей проституткой из Чикаго, нынешней владелицей преуспевающего модельного дома, которая в свое время научила его красить глаза. И с Мухтаром. Ладно, Хасан давно не пытался понять, какими принципами руководствуется этот мальчик в своих действиях, в том числе, в выборе Слуг. А Шольто в любом случае избегнул участи стать сверхчеловеком. Все, что он успел понять за три дня и один вечер наблюдений за «Турецкой Крепостью», это то, что, собственно, детективной деятельностью занимается только дневная смена. А смена ночная — наемники.

«Турецкая Крепость» была не просто детективным агентством, а частной военной компанией, это Шольто знал и раньше, это и Хольгер, наверное, знал еще до того, как приехал в Алаатир впервые.

— В общем, он недостаточно долго на нас смотрел, чтобы что-то о нас выяснить, — подытожил Заноза, вернувшись. — Интересно не это. Интересно то, что Шольто понравился Хольгер. Очень. Произвел на него офигенно хорошее впечатление. Художник. На сержанта морской пехоты. Ты себе это можешь представить? А объяснить?

— Дайны убеждения.

— Именно. Не принуждения. Получилось в самый раз. Хольгер властный, Шольто такие по душе, но хрена бы он позволил художнику вести себя, как кто-нибудь из его командиров. Добрых чувств не питал бы точно. А вот сочетание убеждения и властности — это то, что надо. Что Хольгер художник, Шольто, кстати, понял сразу. Они виделись один раз, но ему хватило. Внимательный чувак. И с мозгами порядок. Мог бы и о нас что-нибудь разнюхать, но теперь уже не свернет с идеи о том, что мы работаем, в основном, с далекими часовыми поясами, поэтому и появляемся только после заката. Он думает, мы сотрудничаем с правительством, — Заноза показал в улыбке четыре острых клыка. — Хотел воспользоваться связями, получить доступ к базам данных, побольше узнать о ребятах из ночной смены, а получил совет держаться от нас подальше. Совет, кстати, ни разу не официальный, чисто дружеский, но Шольто все равно решил, что мы правительственные агенты. Профдеформация, я полагаю. Хольгеру он тоже расскажет про правительство. А про меня, понятное дело, нет. Да я и ни причем, так-то, совет ему друзья из совсем другой конторы дали.

— Из этого следует, что ты понравился Шольто больше, чем Хольгер?

Хасан иногда задумывался, что будет, если вампиры с дайнами убеждения захотят от кого-нибудь взаимоисключающих услуг. Вопрос был сродни философской загадке про неудержимую силу и непреодолимое препятствие, но такое, наверняка, случалось.

Заноза по-кошачьи пффыкнул и прищурился:

— А, по-твоему, могло быть иначе? У меня сто пятнадцать лет практики, а у Хольгера последние лет четыреста — только дайны принуждения. Он вспоминает, как очаровывать и убеждать, а я очаровываю и убеждаю. Я круче.

Что ж, значит, и здесь эффективность воздействия дайнов зависит от умения ими пользоваться. Никаких чудес. Никакой философии. И хвала Аллаху.

Заноза обещал «быть хорошим» и обещание сдержал. На встречу с Шольто он отправился, одевшись как человек, а не как панкующий тинейджер. И сделал что-то с лицом, чтоб выглядеть не так странно, как выглядел без макияжа, но и не так дико, как когда подводил глаза черным. Даже старше стал лет на пять. Понятно, в общем, за что он ценит свою мисс Уилкис. Она научила его виртуозно пользоваться гримом, и, наверняка, до сих пор дает полезные советы о том, как одним только внешним видом заморочить головы и людям, и нелюдям.

И понятно, за что он ценит Франсуа. Франсуа Хасан и сам очень ценил.

Но чем объяснить Мухтара?


К сожалению, Шольто, хоть и был не против сотрудничества, ничем определенным в поисках помочь не мог. Хольгер стал осторожнее, и прежние методы больше не работали. Зато Шольто дал пищу для размышлений. Данные для обработки, как сказал Заноза, у которого любимым занятием было — над чем-нибудь думать. Или что-нибудь придумывать. Результаты последнего могли оказаться непредсказуемыми, так что для всех лучше было, когда Заноза разгадывал какую-нибудь загадку, а не выдумывал что-нибудь интересное, чтоб не скучать. Хольгер был отличной загадкой. Но Хасан не меньше Занозы был заинтересован в его уничтожении, так что старый упырь не должен был занять надолго. Ладно, потом найдется еще что-нибудь.

Всегда что-нибудь находится.

— Он аккуратно кормится. Либо перестал убивать, либо добывает еду где-то не здесь. Может, в Мексике?

— Не наездишься в Мексику, — заметил Хасан. — Не все носятся, как ты. Но, возможно, он ест мексиканцев? Если заманить в свой дом десяток нелегалов, держать в подвале… Что? — он замолчал, увидев в глазах Занозы какой-то новый интерес.

— Ничего. Абсолютно. Просто подумал, что я о тебе дофига всего не знаю. Но нет, der Schlitzohren считают всех, включая нелегалов. В последние две недели людей пропало не больше, чем обычно. Бесследно никто не исчез и обескровленных трупов не находили. К тому же, Хольгер предпочитает молодежь, и если он не изменил свои привычки полностью, это сужает выборку. А изменять привычкам трудно.

Почти невозможно. Речь ведь идет не просто о крови. «Поцелуй», убивает он или нет, это всегда прикосновение к душе жертвы, и до тех пор, пока голод не станет сильнее разума, пока он не поглотит личность, вампир не сможет — не заставит себя — «поцеловать» кого-нибудь «не в своем вкусе». Заноза любил всех, кого «целовал», всем был благодарен, и ему было все равно из кого брать кровь. Хасан… никого не любил. И ему тоже было все равно. Эшива любила разнообразие. Это не совсем то же самое, что любить жертв, но все равно не способствует формированию определенных пристрастий. А Хольгер последние несколько столетий пьет только из молодых, желательно еще и из богатых. От той привычки он не откажется, но если он перестал убивать, то по жертвам его не выследить.

— И для связи с Шольто он использует только емайл. Так мы его тоже не найдем. Еще и Арни сам не свой со вчера, с этой стипендией. Да, кстати, Алахди спрашивает, претендуешь ли ты на то, чтобы убить Хольгера самому? Мне хотелось бы знать, почему он моим мнением не интересуется.

— Он тебя не видел. Что? Алахди спрашивает? — некоторые вещи, о которых Заноза говорит, настолько ненормальны, что звучат как обыденность. — Как он до тебя добрался? Почему ты не доложил?

— Madre, да Соню он попросил узнать, ты чего? Мы же с ней общаемся. Емайлами, — Заноза фыркнул, — ни я ее, ни она меня не найдем, даже если искать возьмемся. Короче, прямо об этом, конечно, никто никогда не скажет — мы же не хотим встрять, как венаторы и тийрмастеры в милой Англии — но в этом деле Старый Лис готов сотрудничать. Если ты дашь добро, я солью Соне все, что есть у нас. А Соня мне — то, что есть у венаторов.

— И ты не пойдешь после этого ломать свою железную дорогу, крушить лего-город и считать все, чего больше двух? — уточнил Хасан.

— Пытаешься тактично выяснить, не обострится ли мой психоз из-за необходимости поработать вместе с венаторами? Хасан, я без понятия, честно. Я их ненавижу, но я и Хольгера ненавижу. Может, если буду думать, что мщу за Соню, то как-нибудь обойдется?

— Главное, чтоб ты не решил освободить ее из высокой башни, из-под власти деспота-отца. Ладно, сэр Ланселот, подключай Алахди к работе. И что там с Арни? Он так и не понял, что ему нельзя ехать в Кембридж?[14]

— Он готов поехать в Бостон.

— Значит, не понял.

— Мне не нравится Ланселот, — пробормотал Заноза, открыв ноутбук. — Он обманул Артура. Друзей нельзя обманывать. И еще адьюльтер. Я лучше буду Артуром. Ты запретишь Арни туда ехать? Или просто скажешь, что не советуешь?

— Уже сказал, не помогло.

— Прикинь, насколько он хочет там побывать, если даже тебя не послушал?

— Я понимаю, — сказал Хасан, — я не могу понять, зачем ему так нужно на эту церемонию, но понимаю, как сильно он туда хочет. Любого, кроме Арни, я бы отпустил. Но он себя выдаст.

— Знаю. Потому и хочу, чтоб ты запретил. Так надежнее. Потому что иначе он все равно найдет способ уехать.


Про «стипендию имени Арни» в «Крепости» знали уже все. Недавно учрежденную, в октябре ее должны были вручить в первый раз. Стипендия за вклад в исследования, тема которых для всех в агентстве, кроме самого Арни и, может быть, Занозы, звучала, как «бла-бла-бла», но которые, если верить тому же Арни, были жизненно важны.

Что жизненно важного может быть в математике?

Арни такого вопроса никто не задавал, не хотелось нарваться на продолжительную и возмущенную лекцию, в которой понятны будут лишь предлоги и междометия. То, как он стремился поехать на церемонию вручения, говорило само за себя. Пренебречь мнением сразу двух вампиров, один из которых, к тому же, был его хозяином — это все равно, что пойти против инстинктов выживания. А Арни умудрился этого мнения даже не заметить. Все его мысли были поглощены стремлением в Кембридж.

И все бы ничего, если б стипендия была действительно его имени. Но тот ученый, умер тридцать лет назад. Умер молодым. Проблема и Слуг, и вампиров в том, что внешность должна соответствовать возрасту, поэтому если ты выглядишь моложе сорока, «умирать» приходится довольно часто. И Арни к тому человеку не имел никакого отношения. У него были отлично залегендированные, практически настоящие документы на имя несуществующего внука, и они позволяли объяснить внешнее сходство. Однако люди, друзья Арни, его коллеги из тех, давних времен, были еще живы. Они поверили бы во внука, это гораздо разумнее, чем верить в вечную молодость, да только Арни был не способен выдавать себя за другого даже в общении с посторонними, он и девушкам-то практически сразу признавался, что математик. Что уж говорить о друзьях, которых не видел тридцать лет?

Изменить внешность возможно. Но и это не спасет. По той же причине. Неумение врать — это, конечно, достоинство, ни в коем случае не порок. Однако иногда оно сильно мешает жить.

Услышав прямой запрет, Арни огорчился так, что это даже Хасан почувствовал, хоть никогда эмпатом и не был. Их математик всерьез собирался рискнуть безопасностью, своей и «Крепости», только ради того, чтобы побывать на первом вручении стипендии имени себя?

— Это не «только», — объяснил Заноза. — Это событие. Может, самое стоящее, что у Арни было, после того, как он перестал быть ученым.

— Но он и сейчас ученый.

— Угу. Работает инкогнито, под кучей разных имен, и в офигеть каком дружественном, понимающем коллективе. Там он ни от кого не прятался, был уважаемым человеком, а не математиком в банде милитаристов. Понятное дело, что ему хочется снова это почувствовать. И еще признание. Арни не хватает признания.

— Если даже математики такие, то каковы должны быть художники? — Хасан задал вопрос скорее себе, чем Занозе. Да и вопрос был риторическим. Идея не дразнилась, не махала хвостом, она явилась вся целиком. Бери и пользуйся. И Заноза ухватил суть сразу.

— Отлично придумал! — он оскалился, предвкушающе и зло, — это ты просто зашибись придумал! Он поймет, хоть мы дерись, поймет, что это ловушка, но не удержится все равно. Надо только найти такую приманку, чтобы нипочем не удержался.

## Глава 14

> не ищи мой след он затерян в тени ветвей
> я мертва, мой свет, нет на свете меня мертвей
> не гони коня по оврагам да по камням,
> одиноким дням, не разыщешь теперь меня.

> Екатерина Михайлова

Берана не разговаривала с ним. И если б только с ним, это было бы еще ничего. Хоть какая-то реакция, пусть и не свойственная прежней Беране, всегда готовой обрушить на обидчика поток обвинений, запутаться в них и убедить себя в том, что никто, в сущности, ее не обижал. Берана обвиняющая или Берана не разговаривающая с кем-то принципиально, это все равно была бы Берана, реагирующая на обиду. Но нет, она не обижалась, не сердилась, и не разговаривала. Ни с кем. На вопросы отвечала. Если вопросы были по делу — отвечала по делу, если о ней самой — недоумевала, и говорила, что у нее все в порядке. Растягивала губы в резиновой улыбке, приветствуя знакомых. Со всеми была вежлива. Но… не было ее. Вообще не было. Заноза попробовал ее зачаровать, чтоб разговорить, выяснить, что же происходит, и будто провалился в пустоту. Мерзкое ощущение, все равно как, рассчитывая ступить на ровную поверхность, не заметить ступеньки вниз.

С ним такого не случалось со дня смерти. То есть, промахнуться со ступеньками не случалось. А дайны никогда так не работали. На дайны всегда есть реакция, правильная или неправильная, но есть. В первый раз за сто пятнадцать лет их воздействие прошло незамеченным. Фу!

Ситуация была настолько невероятной, а ощущение настолько гадким, что Заноза даже забыл впасть в депрессию из-за своей никчемности. А ведь в нормальных обстоятельствах неправильно сработавший дайн был поводом для затяжного сплина.

Мигель, от которого не укрылись его попытки достучаться до Бераны хотя бы с помощью дайнов, попросил улучить минуту для разговора. Пришел за столик под лестницей с бутылкой текилы, и, после первой, сказал без обиняков:

— Это не вы с ней сделали, сеньор Сплиттер, но тот, кто это сделал, давно за вами следит. За вами обоими. Что бы с Бераной ни случилось, одной ссоры для этого недостаточно. Дочка у меня взбалмошная, но отходчивая, и совсем не дура. Кто-то ей давно и долго печень клевал насчет вас. Не может такого быть, чтобы у парня с девушкой без разладов обходилось, верно? И у вас не обходилось. А Берана мне ничего не рассказывала. Советов не спрашивала. Она не из тех, кто все в себе держать будет, значит, есть кто-то еще, к кому она может пойти. И про кого мне не рассказывает. Сейчас уже и не расскажет. У сеньора Халькона я спрашивал, — Мигель приподнял бутылку, видимо, подразумевая, что с сеньором Хальконом тоже поговорил не на сухую, — а он сказал, что сам не понимает, что с Бераной. Значит, не к нему она за советами ходила. У Бераны друзей много, — Мигель вздохнул и выпил, — даже маги есть. Не хочу думать, что кто-то из ее друзей оказался врагом, но больше-то думать нечего.

— А я всех на острове знаю, — продолжил Заноза его мысль, — и мне проще будет найти среди друзей Бераны того, кто с ней это сделал. Мигель, а что «это»? У тебя мысли есть? Что с ней случилось?

Мигель просверлил его взглядом. Глаза были черными, как холодный уголь. Но живыми. Куда живее, чем яркие, синие и пустые глаза Бераны.

— В вашей англиканской церкви ничему полезному не научат. Слишком много вы думаете, слишком мало верите. Душу у Бераны забрали, сеньор Сплиттер. Потому я и пошел сначала к сеньору Халькону.

— То есть… ты что, решил, что Мартин… что это он?

— Англиканец, — вздохнул Мигель. — Вы, может, вообще там в демонов не верите? При всем моем уважении, сеньор Сплиттер, демоны существуют, и сеньор Халькон — демон. Я ему верю, для него Тарвуд — все равно, что родной феод, он сам никого тут не обидит, и другим в обиду не даст. Но в последние недели, с тех пор, как сеньорита дю Порслейн у нас поселилась, он все меньше похож на человека. И я решил, что Берана могла показаться ему подходящей добычей. Я ошибся, — продолжил Мигель веско, когда разлил по третьей, — сеньор Халькон не знает, что случилось с Бераной и кто взял ее душу. Сам он ничего ей не сделал, потому что сеньора Халькон извелась бы и его извела, если б душа Бераны оказалась ему нужна. Благослови Господь ревнивых женщин! Много зла от них, но есть и польза.

Заноза хотел бы научиться ходить по временным потокам с непринужденностью Мартина. Вот было бы хорошо, сначала решить все проблемы на Тарвуде, спасти Берану, потом решить все проблемы в Алаатире, уничтожить Хольгера, потом — снова на Тарвуд. К сожалению, одного только умения задавать нужные координаты на временной оси, было недостаточно. Потому что проблемы невозможно решить полностью, и одни тянут за собой другие, и процесс бесконечен. Надо либо вовсе забыть об одном из миров, либо… как-то справляться.

В то, что у Бераны «забрали душу», он не поверил. Не потому, что принадлежал к англиканской церкви, ясное дело. Конфессия тут, вообще не причем. Разубеждать Мигеля незачем — католики полны суеверий — но здравомыслящий человек версию потери души даже рассматривать не станет.

А здравомыслящий вампир?

Здравомыслящий вампир-англиканец, который точно знает, что душа — не более, чем метафора. А еще — что демонов не бывает, и вампиров не бывает тоже.

Заноза дал парадоксам полную свободу сталкиваться, разлетаться, перемешиваться калейдоскопом странных, бесполезных мыслей. Это было привычное состояние. Комфортное. Куда лучше, чем вдруг открывающееся понимание жесткой, насильно навязанной логичности вселенной, сводившее с ума на дни, а то и недели.

— Мигель, ты знаешь Порт. У Бераны там полно друзей, но это и твои друзья тоже. К кому она могла ходить в Адмиралтействе? Только не на первых двух этажах, а выше, за закрытые двери?

Мигель покачал головой.

— Там ничего нет, сеньор Сплиттер. Ничего живого. Двери закрыты по приказу Койота, чтоб не выпустить Голема. Не знаю, слышали вы о нем?

— О Големе слышал.

О Койоте он тоже кое-что знал. Тот был хозяином Порта, хотя спроси о нем впрямую любого из вожаков портовых банд, и услышишь, что Койот — такой же, как все. Ну, да, если возникают между кем-нибудь непонятки, то за справедливостью идут, конечно, к нему. И если денег надо срочно и позарез. И если с тарвудскими таможенниками не получилось договориться. И если Замок вдруг заинтересовался чем-нибудь в Порту, что не должно быть интересно. И еще, и еще, и еще. Много по каким поводам, много с какими бедами, за самой разной помощью ходили портовые люди к Койоту.

— Я с ними не знаюсь, — сказал Мигель. — Ни с ним, ни с Медвежатником. Тот у Койота правая рука. И Берана тоже ни с тем, ни с другим дружбу водить не станет. Не те это люди, знакомством с которыми можно гордиться, понимаете меня, сеньор? Но порядок в Порту они держат. И Голема заперли в башне не зря. Управлять им никто не может, вырвись он, и от Порта ничего не останется, кроме старых зданий. Тех, что построены до того, как его к Тарвуду притянуло. Они-то прочные, — Мигель разлил еще по одной, бутылка пустела, но огромный мексиканец был трезв, как в начале вечера, — прочные, как замок. У нас так только гномы строить умеют. Словом, двери заперты, Голему их не сломать, так он по верхним этажам и бродит. А Бераны там быть не могло.

— Значит, нужно искать среди магов. Раз уж версию с демоном ты проверил и отверг, а в Адмиралтействе только Голем. Хорошо, я займусь магами.

Он не мог ошибиться. Берана ушла наверх, за запертые двери. А Голем бродил как раз снаружи. Металлический болван, слишком… непонятный пока, чтобы встречаться с ним в бою. Слишком опасный. У него есть уязвимые места — не может не быть. Он как-то управляется. Он должен включаться и выключаться.

Недостаточно информации. Мало данных. И, главное, не факт, что уничтожение Голема или контроль над ним приведут к тому, кто сделал с Бераной…

…отнял душу…

что-то непонятное.

Заноза вспомнил, как провалился в пустоту, попытавшись воспользоваться дайном, и невольно передернулся. Нет! Невозможно отнять душу. Что это, вообще, такое — душа? Но тогда откуда пустота? Чего лишилась Берана?

Надо спросить у Мартина. Он же демон! Он должен знать о душах. Правду. Должен точно знать, есть они или нет. Но Мартин с Лэа в Москве, значит, поговорить с ним можно будет только завтра. Разговор не телефонный, да и Лэа незачем знать, что речь о Беране. А сейчас ночь на исходе. Пора возвращаться на мельницу, и уходить на Землю. Решать земные проблемы.

Хорошо хоть, что Хольгер не знается ни с какими демонами, а душу если и потерял, так из-за того, что сам от нее отказался.


Конверт — веленевая бумага, тонкий, теплый и живой запах, буквы с изящными хвостиками — лежал на крыльце, придавленный обычным камешком.

Заноза принюхался еще раз. Запах завораживал. Он был как касающийся сердца теплый ветер. Женщина, надписавшая конверт, должно быть, очень красива. Очень! Вот только откуда бы такой взяться на Тарвуде, где он знает всех или почти всех красавиц, и все они пахнут хорошо, но иначе?

«Я могу вернуть Беране сердце, — гласила выпавшая из конверта записка, — помоги мне, и я помогу тебе».

Ничего больше. Ни подписи, ни хоть каких-то указаний. Только запах.

Эта женщина, кем бы она ни была, хорошо его знала. И, возможно, хотела проверить, не ошиблась ли. До восхода оставалось меньше часа, не лучшее время, чтобы идти по следу. Но открыть портал и уйти в ночь Алаатира можно в любой момент.

Заноза улыбнулся. Он ни на секунду не поверил, что его корреспондентка просто хотела помочь Беране, так что улыбка, наверное, вышла гадкой, но никто ведь не смотрел на него сейчас. Запах висел в воздухе, тонкий, нежный, отчетливый. Неощутимая нить Ариадны. Вот только помнит ли эта, тарвудская, Ариадна, что кроме рыцаря-Тезея в Лабиринте был еще кое-кто?


Вампиры, когда хотят, могут быть очень быстрыми. Заноза уступал в этом Хасану, владевшему дайнами скорости в совершенстве, однако при необходимости мог обогнать и лошадь, и автомобиль. Расстояние не имело значения, хватило бы крови.

На городском кладбище, до которого от мельницы было полчаса верхом, он оказался через восемь минут. Остановился перед коваными воротами. На Тарвуде мертвых сжигали, и опасаться, что с кладбища кто-то явится было странно, но с закатом ворота всегда запирали. И ворота, и калитку. А сейчас замок был выломан. Кружевные створки стояли, перекосившись, изображенные на них длинношеие птицы с поднятыми крыльями казались особенно грустными. Голова и клюв у одной были свернуты на сторону. Вторая переживала за сестрицу.

Заноза обнюхал замок. Так и есть — металл покорежила та же рука, что оставила ему письмо.

Нежный запах. Слабость. Изысканность.

Она попросила о помощи. Теперь демонстрирует силу. В чем смысл?

Учитывая, что речь шла о женщине, смысла могло и не быть.

Кладбище походило на парк, заросшее старыми деревьями, цветочными кустами, населенное птицами и мелким зверьем. Редкие статуи у могил богатых горожан казались его обитателями, а не украшением надгробий. Заноза всех знал в лицо. С некоторыми, самыми симпатичными, мог бы здороваться, но был для этого недостаточно вежлив. И с женщиной, чей запах привел его сюда, тоже здороваться не стал.

Она ожидала у склепа, окруженного кустами темно-бордовых роз. Вся в черном, беловолосая, с лицом, закрытым маской из матового фарфора. Струящиеся одежды то обрисовывали, то скрывали очертания тела, и это заставляло всматриваться в нее, притягивало взгляд. Знакомый фокус. У каждого, кто пользуется дайнами власти, свой способ привлечь внимание.

А маска в прошлый раз была алой, огненной, по ней даже сполохи пробегали. Тогда эта женщина охотилась на Берану, пыталась использовать свои дайны, и за это Заноза пристрелил ее. Не за Берану — за дайны власти. Когда он сталкивался с ними, стрелял не задумываясь, и считал это полезным навыком. Хотя, увы, несколько раз, таким образом, сорвал важные переговоры.

Если она вампир, то при чем тут сердце Бераны? Или она имеет в виду какие-то дайны, чары, воздействие, которое может снять?

— Сегодня я решила стать похожей на тебя, — прозвучал из-под маски бархатно-мягкий голос, — ты был бы красив, если бы не был мертвым.

Сама она мертвой не казалась. Но притвориться живым способен любой вампир, невелик фокус.

— Что ты сделала с Бераной? Зачем? И чего хочешь от меня?

— Так спешишь? Боишься рассвета? — женщина подошла на пару шагов ближе. Запах, нежный и прекрасный, и голос — как обещание рая. Но это еще не чары, это лишь следствие их постоянного применения. Флер, окружающий любого вампира с дайнами убеждения. — Вы с Бераной все сделали сами. Ты причинил ей боль, а она не нашла другого способа избавиться от боли, кроме как отдать свое сердце. Теперь ей хорошо. Но раз ты здесь, значит, ты хочешь, чтобы ей снова стало плохо и больно. Вы, мужчины, всегда этого хотите, и кто мы такие, чтобы спорить с вами?

Заноза встречал вампиров-феминисток, но ни одна из них не была так красива, и ни одна не старалась подчеркнуть свою женственность. Про сердце он так и не понял, а теперь стало ясно, что и не поймет. Эта дама предпочитала изъясняться загадочно, а у него времени на загадки не было. И у нее, кстати, тоже. Черный шелк и белый фарфор — так себе защита от солнца.

— Ты вернешь ей сердце, если…? — торопить собеседника не вежливо, но иногда надо. Быть вежливым сейчас не хотелось.

— Если ты расчистишь для меня Блошиный Тупик.

Вот так. Удивительные дела творятся на Тарвуде! От таинственной незнакомки, такой обворожительной и женственной, можно было ожидать какой-нибудь менее странной просьбы. Она могла попросить раздобыть для нее редкую кровь или волшебную вещицу, или даже информацию — это тоже не лишено изящества — но не городской же квартал!

— Твоя помощь понадобится мне и дальше. Блошиный Тупик — это только начало. Но мы договоримся. Ты ведь не будешь спорить с тем, что душа Бераны стоит твоего сотрудничества, и не станешь вредить мне?

Он бы поспорил. Если б понял, наконец, о чем, вообще, речь. Что она называет сердцем, чего лишилась Берана, какому воздействию подверглась? Но сейчас даже зачаровывать эту… леди, не было смысла. Она уверена, что говорит именно о сердце. Уверена так же, как был уверен Мигель, говоря о душе. И эту уверенность не перевести ни в одну приемлемую для обработки систему. Стало быть, задавать вопросы бессмысленно. И неизвестно, что она может сделать с Бераной, если они сейчас не договорятся.

— Сделка, вампир, — белая, тонкая рука вынырнула из волн черного шелка, — душа в обмен на твою помощь. Убей магов, захвативших Блошиный Тупик, пообещай мне поддержку, и получишь сердце Бераны в свое полное распоряжение. А я буду полагаться на твое слово. Ты ведь всегда держишь слово, не так ли?

Долгосрочный контракт с неясными условиями. Надо быть полным придурком, чтоб подписаться на такое. Она говорит «сердце», имеет в виду «душа» и… проклятье, кажется, это единственные слова, которое все объясняет. Пустоту в Беране. Страх Мигеля. Уверенность этой женщины в том, что он не нарушит обещания.

Сделка. С кем?

— Не увлекайся, деточка, — прозвучал насмешливый голос.

На крыше склепа, фамильярно приобняв за плечи кошмарного вида горгулью, сидел… Мефистофель. Кто-то, очень на него похожий. Имя из книги легло на внешность этого типа, как будто специально для него и было придумано.

— Не надейся, что парень не знает расценок. Сердце одной смертной девчонки стоит Блошиного Тупика, и ни одной услугой больше.

— Я договариваюсь не с тобой, Скорпион, — голос дамы стал ледяным, хоть и не утратил мелодичности, — ты не можешь вмешиваться…

— Я все могу. И если ты не снизишь цену, вылетишь с острова прямо сейчас. Пусть сердце этой дурищи останется тебе утешением. Ну, так что? — Мефистофель наклонился вперед, рискуя свалиться. С интересом уставился на Занозу. — Ты тоже идиот. Надо было взять с собой Мартина.

У него были желтые глаза, яркие, они будто светились. Глаза Мартина тоже иногда светились. Только зеленым огнем. Взгляд женщины в глазницах маски полыхнул синим, и Занозе захотелось зажмуриться. Происходящее, при всей серьезности, вызывало смех. От которого, между прочим, полшага до того, чтоб схватиться за пистолеты.

— Ты расчистишь для меня Блошиный Тупик, вампир, и пообещаешь не причинять вреда, — отчеканила дама, — а я отдам тебе сердце Бераны.

— После убийства магов, — напомнил Мефистофель с крыши, — если оно случится раньше, чем расчистка всего Тупика.

Она повторила это слово в слово. В тоне не осталось уже и намека на нежность и соблазн, но даже холодный и резкий, голос казался музыкой.

— Сделка, — рука снова протянута для рукопожатия, — я, Шиаюн, обещаю, что выполню условия. Обещай и ты, вампир. И назови свое имя.

Шиаюн? Заноза едва вслух это не произнес. Удержался, укусив себя за язык. Так это и есть Шиаюн? Та самая, что хочет добраться до Ядра Тарвуда?

— Магов я убью, — сказал он, с наслаждением чувствуя, как все-все-все мысли, только что мечущиеся и мешающие друг другу, превращаются в паззлы, которые можно будет сложить. Нужно будет сложить. — И Блошиный Тупик расчищу. И не причиню тебе вреда. Обещаю. Но руки не подам. А мое имя — Заноза, это ты и так знаешь.

Только сейчас он сообразил, что на этом склепе никогда не было горгульи. Бросил взгляд на крышу, но та была пуста. Горгулья исчезла вместе с Мефистофелем. Нет, думать еще и о том, что это за тварь, совершенно незачем. Достаточно вспомнить, как она жутко выглядела, чтоб постараться вообще никогда про нее не вспоминать.

— Я могу сделать с Бераной что угодно, — голос Шиаюн с исчезновением незнакомца не стал теплее, — все, что придумаю. У меня очень богатая фантазия. Пожалуйста, вспомни об этом, если решишь меня обмануть.

— Ага, — Заноза медленно кивнул. Ему было не до угроз. — После магов встретимся здесь же, мисс Шиаюн. Только ночью, а не под утро. Мне могут понадобиться инструкции о том, как возвращают сердца, а инструктаж требует времени.


На мельницу Заноза вернулся порталом. Спустился в подвал, в мастерскую. Стеллажи с инструментами, столярный и слесарный станки, генератор на энергокристаллах. Мельница — механизм несложный, но она требует постоянного присмотра и ухода, и лучше, когда все под рукой.

Здесь же, в подвале, он оборудовал себе «кабинет» — стол, кресло, кибердек, холодильник с запасом крови. Не рассчитывал всерьез, что на мельнице придется дневать, просто на всякий случай озаботился местом для дневки. Здесь не было ни одного окна, а из двух дверей одна, узкая, вела на лестницу и в темный коридорчик, соединявший подвал с жилыми помещениями, а вторая — широченная, в такой же темный амбар.

Никакого солнца, даже если обе двери будут открыты нараспашку. А ничего, кроме солнца, вампиру на Тарвуде бояться нечего.

Кроме солнца и Голема из Порта. Еще, оказывается, здесь ненормально много демонов. Но надо ли их бояться, Заноза пока не решил.

Когда рассвело, он позвонил Хасану. Сказал, что задержится. Будет на связи и будет онлайн, но отвезти в «Крепость» сегодня не сможет.

— Справишься сам? — спросил Хасан то, что, вообще-то, должен был спросить у него Заноза.

Ну, понятное дело, он справится. И Хасан справится. Турок сам умеет водить машину, и Блэкинг всегда под рукой.

— Мне понадобится пара суток. Или трое. Нужно кое-что сделать. Поговорить с разными людьми.

— Это ты умеешь.

— Да. Так что справлюсь.

Хоть бы раз Хасан остался недоволен тем, что за рулем будет кто-то другой. Не Заноза. Ага, как же! Дождешься от него. И ладно, был бы повод, но ведь никогда же ни одной аварии. Их и не может быть. Потому что он ездит неправильно, но лучше всех. С ним безопаснее, чем… чем с кем угодно. Кроме, может быть, Блэкинга, но тот — читер и колдун, а это не считается.

Нет, злиться на Турка за это не получалось. Представить себя в пассажирском кресле, когда за рулем кто-нибудь, кто водит так же, Заноза вообще не мог. Нипочем бы не поехал. А Хасан ездит. И даже замечаний почти не делает.

— Бу-бу-бу, — пробормотал Заноза себе под нос, просто чтоб перестать улыбаться, и набрал номер Мартина.

Разбудил, конечно же! В пять утра даже демоны спят. Но демоны ведь злые, так? А тот, кто делает гадости злым — хороший. До Рождества осталось меньше полугода, надо успевать побыть хорошим, чтоб заработать бонусы на подарок.

— Пять утра, Заноза, — голос Мартина был сонным, спросонья теплым, но весьма недовольным, — надеюсь, это что-то очень серьезное.

— Я к тебе зайду сегодня. Когда вы вернетесь на Тарвуд?

— Утром, — Мартин зевнул, — нормальным утром. В десять, например. Но если это срочно, то я могу…

Это срочно? Да, пожалуй. Лэа точно не проснется в такую рань, не пойдет с Мартином на остров, значит, лучше встретиться прямо сейчас. Заноза всегда был рад видеть Лэа, но… он собирался спрашивать про Берану, а она Берану не любит. Значит, не надо обострять.

— Я сварю тебе кофе, — пообещал он. — В таверне такой не варят. Приходи на мельницу. Только, когда придешь, закрой ставни на всех окнах, я не успел.

* * *

Лэа никогда не была на мельнице днем, при солнечном свете. Сегодня — в первый раз. Но она даже не успела оглядеться и полюбоваться тем, как льется в окна утреннее солнце, и как блики речной воды играют на светлых деревянных стенах. Мартин быстро опустил ставни, вспыхнул электрический свет, и комната приобрела привычный вид. Все золотистое, деревянное, до странности деревенское — совсем не вяжется с Занозой.

Лэа отметила, что на лавках появились полосатые коврики, на подоконниках — цветы, а посудный шкаф украсила кружевная салфетка. У Клары Мазальской были свои представления об уюте. Забавные. И, видимо, она себя чувствовала на этой кухне хозяйкой. В распоряжении Занозы осталась «гостиная» — та часть комнаты, где не было печки, плиты и посуды. Цветов, салфеток и ковриков там тоже не было.

— Привет, — сказал Заноза, появляясь из темного коридорчика, — привет, Лэа.

Он поклонился. Такой милый.

— Я тоже хочу попробовать твой кофе, — сказала Лэа. — К тому же, кто-то должен разбудить Мартина, он все еще не здесь. Он же «сова», почти как вампир.

— Угу, — буркнул Мартин, подтверждая свою совиность. Уселся на лавку, подумал и лег на нее, положив голову на руку. — Разбудите, когда кофе будет готов.

— Удобная мебель, — констатировал Заноза. — Но спать я тебе не дам. Я даже вампиров днем будить умею, а ты — обычный…

— Демон, — рыкнул Мартин.

— Обычный демон.

— Он мертвого достанет, — подтвердила Лэа. И пихнула Мартина в бок, — давай-давай, просыпайся, почувствуй радость солнечного утра.

И Мартин, и Заноза, оба, бросили на нее удивленные взгляды, и Лэа ткнула пальцем в ставни:

— Там! За окнами! Солнечное утро! Почувствуйте радость!

— Кошмар, — Заноза передернулся.

Мартин кивнул и снова по-совиному угукнул. Правда, с кем именно он согласился, Лэа не поняла.

Она всегда просыпалась раньше Мартина, и ранние подъемы давались ей легко. Если принимать деление на «жаворонков» и «сов», то она была самым настоящим «жаворонком». Но пять утра — это чересчур даже для нее, и никакой кофе не вытащил бы ее из постели в такую рань. Кофе — нет. А серьезное дело — да. Если Заноза, всегда очень вежливый и тактичный, решил, что проблема настолько важная, чтоб разбудить их с Мартином ранним звонком, значит, так и есть. Проблема важная. И решать ее нужно вместе.

Заноза и правда очень милый. Он ни за что не стал бы звонить в неурочное время без серьезного повода.

Лэа смотрела, как он крутит ручку кофемолки, как перекладывает кофе в джезву. Почти пыль, такой мелкий помол, кажется, даже мельче сахарной пудры. И не лень же молоть вручную?

— Хасан всегда так делает, — объяснил Заноза, — он только ручные кофемолки признает. Как леди Калимма. А у меня тут другой и нет.

— Хасан варит кофе? Зачем вампиру кофе?

— Хасан у него — супермен, а не вампир, — пробормотал Мартин, приоткрыв один глаз, — и Кларком Кентом он даже не притворяется. А, может, не супермен, а Бэтмен.

— Это я — Бэтмен, — откликнулся Заноза серьезно. — Я бизнесмен и люблю навороченные игрушки.

— Ну, Хасан, тогда, вообще бог, — Мартин сел. — Хорошо пахнет.

— Пфф, — Заноза снял джезву с огня, дал остыть, снова поставил греться.

Пахло одуряюще. Лэа не очень любила кофе, она предпочитала чай, так же, кстати, как и Заноза, но этот попробовала бы обязательно.

— В таверне не варят кофе ни по-турецки, ни по-арабски, — рассказывал Заноза, колдуя над джезвой, — это дело принципа. Национальная политика. Мигель арабов и турков не любит из-за генетической памяти — до Мексики они никогда не добирались, зато Испании от них досталось. Ана пережила Алжирское восстание. Или не пережила, — он хмыкнул, — резню, устроенную черными, она видела. Тогда на Тарвуде и оказалась. А резню, устроенную в ответ французами уже не застала. Ну, а с Бераной вообще все понятно, для нее турки с арабами естественные враги.

— Не надо про Берану, — Лэа поморщилась, — то, что она перестала меня доставать, не значит, что я хочу про нее слышать.

Заноза разлил кофе по чашкам. Черный. Ароматный. С густой пенкой.

— Я проснулся, — сообщил Мартин. — От одного запаха. Заноза, ты же нам не про Берану хотел рассказать?

— Я, вообще, спросить хотел, а не рассказывать. Как души забирают? Может быть такое, чтобы душу забрали, а человек живой?

— Зависит от условий сделки. Можно дождаться смерти, а потом взять душу, можно забрать душу, а жизнь оставить, можно взять душу и оставить бессмертие — это хуже всего. Бессмертный рано или поздно начинает понимать, чего лишился. Чувствовать ему нечем, переживать нечем, жить и то нечем, а потребность в чувствах есть. Они сходят с ума, но даже умереть не могут. Многим это очень нравится. Многим демонам, — уточнил Мартин, — понятно, что не жертвам. Мы, вообще, любим поиграть…

— Хватит, — Лэа пнула его под столом. — Не «мы», а «они». Ты не демон!

Он бы видел, какие у него стали глаза, когда Заноза спросил про души! Мартин не демон, он не хочет быть демоном, и он старается. Но если ему не помогать, демонизм его затянет, как наркотик. А все эти разговоры — любые разговоры о том, что могут демоны, и какие они бывают — заставляют его думать о новой дозе, а не о том, что он человек и хочет быть человеком.

— Лэа, Занозе больше спрашивать не у кого. Я же не буду на практике ему показывать, как забирают души.

Мартин не понимал, и не чувствовал, как близко он был к тому, чтобы покончить с теорией. Это началось не сегодня, не сейчас, это продолжалось уже довольно долго. Последние две недели Лэа видела симптомы, а начало болезни она пропустила. Оно прошло незамеченным. Что-то случилось, Мартин ослабил контроль, и человечность начала соскальзывать с него. Когда? Почему?

Не хотелось думать, что дело в Занозе. Дело, наверняка, в Беране. Пока она держалась подальше, знала свое место, и не воображала, будто как-то связана с Мартином, ничего не происходило.

— Обязательно нужна сделка?

— Обязательно нужно добровольное согласие. Душу нельзя отнять силой, человек должен захотеть отдать ее. Ну, и не человек. Любой, у кого есть душа, может с ней расстаться только по своей воле, потому, что захочет этого. В Кариане демоны действуют с размахом, становятся богами, и получают души всех, кто проходит обряд приобщения к религии. Их вассалы кормятся тем, что перепадает от сюзеренов. А одиночки сами пытаются добывать души, но это почти нереально. Не знаю, за что человек может отдать душу… — Мартин покачал головой. — За что-то… нет, не знаю. Не представляю.

— За любовь, — Заноза поморщился. — Я представляю. Но только за настоящую, а не за глупую.

— Если человек глупый, то и за глупую отдаст. Но нет, за любовь все-таки вряд ли.

Заноза взглянул на Лэа. Она злилась, и понимала, что он видит, что она злится. От этого злилась сильнее. При чем тут души? К чему этот разговор о демонах? Проблема, которую нужно решить — продажа души? Да что за фигня?!

Мартин становился человеком уже три года. Он изменился так сильно, что Лэа начала ему верить почти как Сергею. Бросил все свои демонские замашки — у него давным-давно не менялись глаза, не трансформировались руки, не появлялось желания выпить крови. И никаких больше вспышек чародейства, похожих на полтергейст.

Лэа не нужны были волшебные цветы в спальне, не нужны порталы в неведомые, сказочные места, не нужны чары, превращавшие их дом в сид или волшебный замок. Это все было красиво и чудесно, но отнимало у Мартина человечность. Превращало его обратно в демона. Которым он не был.

Полукровка, рожденный человеческой женщиной, выросший с людьми, он не должен был уходить в волчью стаю! Он не хотел туда уходить. И Лэа сделала бы все, чтоб помочь ему остаться. А Заноза своими вопросами выманивал волков. Лэа чувствовала, как они подбираются все ближе, окружают, и воют, воют где-то во тьме, ждут, когда Мартин подаст голос в ответ. Если услышат — мгновенно окажутся тут. Среди людей. И тогда живых не останется.

— Ты, наверное, нужен господину Эрте, чтобы вернуть ему Мартина, — сказала она. — Сам не понимаешь, что делаешь.

— Да нет, Заноза нужен Коту, чтоб… — Мартин запнулся. — Короче, у Занозы есть всякие полезные качества, которых у меня нет. Кот хочет, чтобы я стал коммуникабельным и социальным.

— А, кстати, это не он был? — Заноза взял наладонник и стило, с минуту почеркал по экрану, и показал Мартину и Лэа. — Скорпион. Алакран — это же Скорпион?

Портрет был — один в один. Почти фотография. Лэа и не знала, что можно рисовать так быстро, и так точно. Мартин тоже быстро делал наброски, но не с фотографической точностью.

Мартин, вообще, не любил реализм. И пока не полюбит, ему лучше не рисовать. Потому что его картины — еще одна приманка для волков.

— Кот, — сказал Мартин.

— Господин Эрте, — Лэа кивнула. — Где ты его видел?

— Здесь, на кладбище. И это тоже связано с Бераной, хотим мы того или нет.

— Мы не хотим! — все, так больше нельзя. Надо расставить все точки прямо сейчас. Для Занозы — сейчас, а для Мартина — как только они окажутся дома. — Заноза, во что бы тебя не втягивали, держись от этого подальше. От всего, где есть Эрте и Берана. Ты пропадешь сам, и подставишь нас с Мартином. Очень сильно подставишь.

— Лэа, — Мартин обнял ее, но она вырвалась, недовольно передернув плечами, — ты понятия не имеешь, о чем речь. Заноза еще ничего не рассказал…

— Заноза превращает тебя в демона! Все, хватит, мы идем домой, — Лэа встала, и Заноза тут же поднялся.

Блин, ну, вот как так? Он… совсем не человек. Но это нормально, потому что он не чудовище. Почему Мартин не может быть таким? Почему демоны не могут быть такими?

Лэа рада была бы помочь Занозе, и очень не хотела его обидеть. Но Мартин важнее, Мартин важнее всего.

— Мартин, пойдем, — ей хотелось погладить Занозу по голове, и хотелось разбить об голову Мартина разделочную доску, — нам надо поговорить. Заноз, извини, что так вышло.


— Зуэль видел, как я убиваю, — сказал Мартин, когда Лэа исчезла во вспышке портала. — А Лэа была там. Я чуть не убил и ее тоже. Она знает, что если это случится снова, я ее убью. Я же не понимаю, что делаю, мне все равно.

— Ты ранил ее, когда стал демоном?

— Хищником. Это особенность некоторых демонов. Мы превращаемся в… существо. Во что-то, что называется «кафарх». Оно создано для боя. Никаких чар, никакого оружия, только для рукопашной.

— Боевая форма?

— Ну… да. Что-то вроде. Эрте говорит, что хищник есть у любого из Алакранов, но он — единственный чистокровный Алакран, других нет. Я вообще неизвестно кто и откуда, — Мартин понимал, как странно это звучит, однако с Эрте, как с Занозой, странным было все, и оставалось лишь принимать странности, как должное. — Может быть, он меня усыновил потому, что во мне тоже есть кафарх. Только я своим не умею управлять. Он управляет мной.

— И убивает.

— Да. Все, что видит.

— А Лэа думает, что это и есть демон?

— Да. И поэтому…

— Я понял, Мартин, — Заноза был задумчив, почти рассеян, иначе не стал бы перебивать. — Лэа думает, что твоя демоническая половина — это наркотик. Она права?

— Я не знаю.

Как это объяснить тому, кого никогда не разрывала пополам двойственность собственной натуры? Быть человеком — значит быть с Лэа, жить среди людей, быть счастливым. И быть лишь половиной себя. Быть демоном — значит быть собой. Но в одиночестве. Без любимой женщины, без друзей, без дела.

Выбор очевиден. Но себя иногда очень не хватает. Если бы можно было не выбирать! Но нельзя объяснить Лэа, что демон и кафарх — не одно и то же.

— Лэа права в том, что если я перестану держаться за человечность, кафрах не будет спать так крепко, как сейчас.

— Хасан называет это «hayvan», — сказал Заноза.

— Твоего хищника? — уточнил Мартин. И объяснил, в ответ на удивленный взгляд: — Иногда он близок к тому, чтобы проснуться, и тогда я его чувствую.

— Проснуться? — повторил Заноза, будто прислушиваясь к слову. — Хасан тоже говорит, что это не я, а что-то во мне. Что-то, что, наверное, может и просыпаться, и засыпать. Но он ошибается. Это тоже я, просто очень злой и без тормозов. В последний раз, когда я так психанул, Хасану пришлось пробить мне сердце ножом, чтоб успокоить. А в предпоследний, — Заноза улыбнулся, — я убил нужных ему вампиров. Тогда он и велел мне завязать с дурью. Сказал, что раз я создал ему проблемы, мне их и компенсировать. Если Лэа всадит нож тебе в сердце, ты, скорее всего, умрешь, поэтому она выбрала второй вариант, и помогает тебе соскочить с иглы. Ты правда считаешь, что любовь не стоит того, чтоб отдать за нее душу?

— Я готов отдать душу за Лэа, — сказал Мартин, отчаявшись уследить за плетением упырьих мыслей.

Все они были связаны между собой, и, сосредоточившись, можно было бы разобраться, как одна порождает другую, но лучше не сосредоточиваться. Незачем рисковать. А то затянет, начнешь думать так же, и постепенно сойдешь с ума. Хоть и станешь очень умным.

— Ты об этом спрашиваешь? Я готов отдать душу за Лэа. Но не за ее чувства. Я отдал бы душу за то, чтобы она была жива и счастлива, но не за то, чтобы она меня любила. Все, Заноза, — он начал открывать портал домой, — она там ждет и уже, наверное, топор наточила. Так что я пойду. Если что-то понадобится, обращайся в любое время, хоть в пять утра, но имей в виду, что я рассчитываю на кофе.

* * *

Занозе предстоял целый день разговоров. Не самое плохое времяпрепровождение — говорить он действительно умел. Если подразумевать под этим способность вытягивать из людей все, что они знают или думают, что не знают, по какому-нибудь интересному вопросу. В хорошем настроении Заноза заменял слово «способность» на «талант», в очень хорошем — начинал считать себя гением. Сегодня он был близок к гениальности. На удивление, утренний разговор за кофе порадовал. Несмотря на то, что, по словам Мартина, Берана и правда могла лишиться души. И несмотря на отповедь Лэа.

Душу Беране Заноза собирался вернуть, как раз над этим и работал. А Лэа любила Мартина, и то, что она фактически, запретила ему помогать Беране, было доказательством ее любви.

Заноза искал эти доказательства. Во всем. Чтобы показывать Мартину. Раз уж сам необдуманно зародил у друга сомнения в его единственной и любимой женщине, надо их развеивать. Иначе получается свинство.

Непростая задача, учитывая, что Мартин у Лэа единственным мужчиной не был. Но Заноза старался.

Вот в этом-то состоянии, на размытой грани между гениальностью и талантом, он порталом явился в таверну и снял комнату на день. Мигель сам закрыл там ставни, опустил шторы и убедился, что внутрь не проникает ни один солнечный луч. Потом принес дюжину бутылочек с кровью и спросил, чем может помочь еще.

— Курьерами, — сказал Заноза, выдав трактирщику десяток записок. — И скажи им, что если куда-то не будут пускать, пусть ссылаются на меня.

Пацаны-курьеры вечно слонялись рядом с таверной, вместо того, чтобы дежурить на своих постах рядом с почтой или курсировать по Ларенхейду в поисках клиентов. Из таверны им частенько перепадало что-нибудь вкусное, а в восемь лет это серьезный аргумент против трудовой дисциплины. Так что записки Мигель разослал сразу все. И уже через четверть часа к Занозе пожаловал первый посетитель. Десятник городской стражи, Шманюк.

Заноза всех их знал. Стражников, на постоянной основе сотрудничавших с джентльменами из Блошиного Тупика. Охранников караванов, курсировавших между городом и Портом. Стряпчих, негласно работавших на Тупик. Врачей, к которым из Тупика обращались за помощью. Еще с Блошиным Тупиком имели дело несколько человек из замка, и им тоже предстояло нанести визит в таверну. Сегодня. Они люди занятые, но время для встречи выделят обязательно.

Десять записок. Потом еще десять. И следующая партия. Курьеры носились по городу, а с почты отправились гонцы в поселки Шахты и Северный — там тоже были люди, с которыми Заноза хотел поговорить. Сегодня. Он спешил, хотелось закончить все побыстрее и вернуться в Алаатир.

Все приглашенные видели его раньше. Он позаботился и об этом, и о том, чтобы эти люди подпали под его дайны. Знал, что когда-нибудь они понадобятся, потому что Блошиный Тупик нельзя было оставлять без внимания — слишком странное и… неприятное это было место. Не думал, правда, что время воспользоваться дайнами наступит так скоро.

С другой стороны, а чего тянуть? Блошиный Тупик наехал бы на него рано или поздно. Они ведь поймут, в конце концов, что их переговорщик-стряпчий столкнулся на мельнице с чем-то непонятным. И непременно захотят выяснить — с чем. Проблем не избежать, да и незачем. На Земле Заноза дожидался нападения, и только потом открывал военные действия, но здесь не обязательно действовать по земной схеме. К тому же, Хасан, у которого военного опыта куда больше, предпочитает превентивные удары, а кто лучше него знает, как поступать правильно?

Да и, вообще, имея дело с магами, лучше быть первым. Нельзя дать им подготовиться. Преимущество вампира — внезапность. Преимущество мага — сила. Которую Заноза пока не мог даже представить.

Над выяснением возможностей противника он сегодня как раз и работал. Старательно прогоняя мысли о том, что выступать против магов — безумие или самоубийство. Нет уж. Если знать, на что они способны, можно придумать что-нибудь… что-то, с чем они не справятся. Не успеют. Главное, чтобы не успели.

Никто из приглашенных не знал о магии ничего, кроме сказок и слухов, но все они прямо или косвенно имели дело с магами Блошиного Тупика. Владели информацией, хоть и не подозревали об этом. Самым сложным сегодня было не заставить их прийти, и не разговорить — самым сложным было рассчитать время визитов так, чтобы визитеры не сталкивались друг с другом. Потому Заноза и выбрал таверну. Не только из-за того, что она в центре города, и добираться сюда проще и быстрее, чем до мельницы, но и потому, что Мигель и Ана могли заняться теми из гостей, кто вынужден будет ждать своей очереди. Могли найти им место в зале, откуда не видно будет лестницы на второй этаж, угостить выпивкой, помешать задавать вопросы.

Подстраховка, впрочем, почти не понадобилась. Он хорошо подготовился. Когда знаешь тех, с кем предстоит разговаривать, и точно знаешь, что хочешь выяснить, задавать вопросы не сложно. В этом ведь вся суть — в вопросах, в формулировках. Спроси правильно, и получишь ответы, не тратя время и не прилагая лишних усилий.

И он спрашивал. Улыбался. Благодарил. Спрашивал снова. Он был лучшим другом каждому из этих людей, а таким друзьям рассказывают все. Ничего не скрывают. Даже то, что кажется забытым, несущественным, то, что кажется неправдой или пугает так, что лучше не вспоминать. Слухи и сказки. Истории, случившиеся с кем-то. Непонятные смерти, таинственные преображения, загадочные события.

Солнце ушло на запад — Заноза чувствовал его ход, близость заката, наступление темноты. Ночью было бы лучше. Еще проще. Солнечный свет, пусть невидимый, пугал, лишал уверенности в себе, ослаблял действие дайнов. Но в ночи люди чувствовали бы неладное. Пришли бы все равно — никто из них не в силах сопротивляться — однако после могли задуматься о том, что же такое с ними случилось. Что заставило идти на встречу… и с кем? Сейчас, днем, Заноза всем им был другом. И останется другом достаточно долго, чтобы они сначала помнили о том, что не нужно рассказывать о визите в таверну, а потом и вовсе забыли, как побывали здесь.

Он работал в режиме накопления информации, думать было пока не о чем, и большая часть ресурсов, отключенная, пребывала в спячке. Как голодный вампир в разгар дня. Капли крови достаточно, чтобы поднять такого вампира — и ему станет не важно день вокруг или ночь. Для мозгов этой каплей крови оказалась мысль о том, что даже дайны убеждения могут делать людей подозрительными.

А дайны принуждения, они просто-таки созданы для этого.

Хольгер! Неподходящее время, чтобы вспоминать о нем, но Заноза никогда не умел управлять своими мыслями. Иначе не был бы психом.

Хольгер не подчинял Шольто, это известно наверняка. Он предпочел воспользоваться дайнами убеждения, хотя за последние несколько столетий почти не прибегал к ним. Что же произошло? Почему старик изменил привычкам? Да потому, что не хотел оставлять следов. Никаких. Нигде. Он прячется, он испуган, его и в Алаатир погнал страх. Стремление обезопасить себя, настолько сильное, что Хольгер предпочел оказаться как можно ближе к опасности. Любой человек, подпавший под дайны принуждения, понимает, что вел себя странно, осознает, что произошло нечто необъяснимое, что он на какое-то время терял контроль над собой. Хольгер раньше убивал таких людей, если они могли вывести на него венаторов, или оставлял как есть, если считал безопасными. Сейчас он не может себе этого позволить. Думает, что не может. И думает правильно. Любая зацепка, любой труп, любой человек, с недоумением вспоминающий собственные поступки — это нить, которая приведет к нему.

Значит, он будет убеждать.

Интересно, станет ли он снова эмпатом? А если станет — сможет ли смириться с собственной памятью?

— Фигня какая-то, — буркнул Заноза вслух. И хорошо еще, что очередной собеседник слишком хорошо относился к нему, чтобы принять сказанное на свой счет.

Вампиры не в ладах с совестью. Почти все. Ну, и что? Никто еще не вышел на солнце из-за воспоминаний о своих преступлениях. Хольгер не исключение. К тому же, такая мразь, даже снова став эмпатом, вряд ли задумается о совершенных в прошлом убийствах, и о най, погибших по его вине.

Заноза не задумывался. Никогда. Впрочем, он был рад, что никогда не создавал най. Нет, он не бросил бы вампира, которого создал, но тут с собой-то не знаешь, что делать, куда еще с младенцами возиться?


А на закате, позвонил Хасан.

— Ну, что, как у тебя дела? — спросил он.

И Занозе захотелось обмотаться вокруг трубки, из которой слышался этот голос, а еще лучше — прямо сейчас оказаться дома, рядом с Турком. Он вспомнил, как три месяца назад, здесь, на Тарвуде, набирал номер Хасана и знал, что это бесполезно. Знал, что никогда больше не вернется домой.

От воспоминаний пробрало жутью.

— Что-то я дофига соскучился, — сообщил Заноза, слегка растерявшись. — Даже сам не ожидал.

— Ну, так и шел бы домой.

— Обязательно. К вечеру, наверное, приду.

— Со всеми поговорил?

— Почти. Осталось свести данные. Слушай, Хасан, а если б мы знали, что делать, чтобы я не зверел… то есть, если б мы знали, что мне не надо делать, чтоб не звереть, ты хотел бы, чтоб я этого не делал?

— Мы и так знаем, — ответил Хасан после паузы. — Тебе не надо бояться. И мы знаем, чего ты боишься так сильно, что можешь превратиться в зверя.

— Пфф, — сказал Заноза.

Хасан понял. Если улыбку можно услышать, то Заноза ее услышал. Или почувствовал.

— Не боишься, ладно. Очень не любишь. Например, огонь и насекомых. И чтобы не звереть, тебе нужно держаться от них подальше. Проблема с насекомыми решается фумигаторами, но если ты перестанешь лезть в огонь, это будешь уже не ты.

— Значит, ты не хотел бы?

— Нет. Но это только пока ты меня в очередной раз не достанешь.

— Я тебя люблю, потому и достаю.

— Я знаю. Не задерживайся там, Мухтар без тебя скучает.

* * *

Заноза пришел, чтобы узнать о магах, захвативших Блошиный Тупик. Мартин о них только слышал — Блошиным Тупиком он никогда не интересовался, как и вообще тем, что происходило на Тарвуде между людьми. Есть Порт, есть Тупик, кто там чем рулит, кто чего добивается, как они делят власть — это их заботы. Пока они не создавали проблем Замку, Мартин не смотрел в их сторону. Других дел нет, что ли?

И вот теперь проблемы Замку хочет создать Заноза. Шиаюн нужен доступ к Ядру, и она принудила Занозу помочь ей. Шиаюн — враг, тут Лэа права. И в том, что любое нарушение существующего равновесия между Портом и Тупиком навредит и Замку и Тарвуду, она тоже права. Заноза не может этого не понимать.

Он понимает. Значит?

Для Мартина все было очевидно: Заноза знает, что делать. Или придумает. В общем, найдет способ выпутаться из ситуации без потерь.

Для Лэа, кажется, тоже все было очевидно: Заноза подставит и Замок, и весь остров, ради того, чтобы помочь Беране.

Очень по-разному они с Лэа оценивали Занозу. Это было бы даже забавно, если б Мартин мог помочь ему чем-то, кроме ответов на вопросы. А Лэа не хотела даже, чтобы он отвечал.

Но чем больше Заноза будет знать, тем меньше сделает ошибок.

Заноза уже побывал в академии, и притащил оттуда четыре личных дела. Думать о том, как он раздобыл их из засекреченных архивов, совершенно не хотелось. Мартин предпочел думать о том, что ответов на все вопросы Заноза в академии не нашел, потому и пришел к нему. Больше помочь некому. Если уж маги не рассказали про магов, то куда еще упырю податься? Только к демону. Который об этих четверых может знать больше, чем их преподаватели и коллеги.

Может, впрочем, и не знать.

— Искали почти наугад, по описанию. Внешность, способности, привычки, прозвища… куча косвенных данных и ни одного имени. Я архивариусу теперь реально должен, — Заноза перевел данные в кибердек, и Мартину не пришлось копаться в бумагах. Бумаги упырь, наверняка, уже уничтожил. — Если, конечно, мы правильно нашли. Хотя… если неправильно, все равно должен. Он старался.

Нашли они правильно. Мартин узнал всех. И решил, что зря не уделял внимания Блошиному Тупику. Это место… Заноза называл его интересным, а Мартин понятия не имел, насколько Заноза прав.

— Архивариус что-нибудь рассказал тебе про них? — спросил он, просматривая дела.

— Да почти ничего. Все, что тут есть, и не больше. А тут, сам видишь, мало.

— Почти ничего, — повторил Мартин. — Угу. Так и есть. Эти ребята — последние ученики Хартвина. Самые лучшие. Удел Кинн — трансформатор материи, Раксо Онфрой управляет временем, Херрик Азам — стихийщик, а Колби Санделин — ментальный маг. Хартвин перед смертью просил меня присмотреть за Калиммой и Замком, а их оставил присматривать за Ядром.

— У них доступ к Ядру? — спросили Лэа и Заноза хором. И так-то похожие, в этот момент они показались почти одинаковыми. Эмоции на лицах и в голосе точно один в один.

— Нет. Ни у кого нет. Но в Тупике вход в катакомбы, ведущие к центру острова.

— И в катакомбах, возможно, нет призраков, — Заноза кивнул. — Вот чего она хочет. Раз не получилось попасть к Ядру через вход под Адмиралтейством, можно попытаться сделать это через вход в Блошином Тупике. Но маги, оставленные лордом Хартвином, не пустят туда ни других магов, ни демонов, ни даже леди Калимму. Мартин, расскажи мне все, что знаешь о них. У меня тут есть… — он открыл очередное окно, — список их предполагаемых возможностей. Я сначала думал, надо делить на тридцать два, сушить и просеивать. Потом решил делить на шестнадцать. Но ночью до меня как-то нехорошо доехало, что, возможно, надо умножать.

— Складывать, — пробормотал Мартин, просмотрев список, — не умножать. Не так все плохо. Насколько я их помню, они могут все это, и еще — прячут души. То есть, — уточнил он быстро, пока Лэа не вспомнила про демонов, а Заноза — про Берану, — не души, конечно, а средоточие своей жизни. Они могут передавать его между близкими. Между теми, кому доверяют или теми, кто им верен. Кстати, они никогда не могли передавать души друг другу. Никогда друг другу не верили. Не знаю, может, тебе это пригодится? Так-то, у них хватает телохранителей… и вот еще что, поинтересуйся в академии, сколько старшекурсников за десять лет уходило, не закончив учебу?

— Разве маг может не доучиться?

— Студент может уйти прежде, чем станет магом.

— И в чем смысл?

— Не понимаешь?

Мартину самому с каждой минутой становилось все интереснее. Убийство четверых магов Хартвина — это даже сложнее, чем похищение волшебной чаши у стаи вампиров. Есть над чем подумать.

— Понимаю, — медленно произнес Заноза, — маги из Тупика могли сами доучить недоучек. Что там нужно? Инициация? Связь с Ядром? Без чего маг не может пользоваться магией?

— Связь с Ядром. Односторонняя, — воздействовать на Ядро на расстоянии не умел даже сам Хартвин. — Подключать новых магов к Ядру умеет ректор академии, деканы факультетов и Калимма. Ну, и я, конечно. Нам надо узнать, были ли недоучки. Талантливые. Те, кто ушел добровольно. Если были, теперь они, наверняка, в Блошином Тупике.

— Не доверяют друг другу…

— Эти четверо? Никогда не доверяли. Ревновали Хартвина, и едва друг друга терпели.

— Если так, то я смогу собрать их всех в одном месте.

Мартин всерьез задумался. Он не слишком хорошо был знаком с учениками Хартвина, но отлично знал, на что они способны. А собрать их вместе — это значит, и их самих, и их телохранителей, и, возможно, кого-то из бывших студентов. Недоверие друг к другу не позволит им прийти на встречу в одиночку.

— Даже мы вместе, — он покачал головой, — даже если я стану демоном… хотя, знаешь, если стану, то…

И тут Лэа взорвалась.

— Вы ничего не будете делать! — ее голос лязгнул металлом. Мартин давно уже знал, что это не просто метафора. Лэа говорила таким голосом, когда становилась изнутри стальной. Холодной, целеустремленной и безошибочно уверенной в своей правоте. — Вы двое, вы только послушайте себя! Это нужно Шиаюн, демону, врагу Калиммы! Вы собираетесь… Заноза, ты собираешься помочь ей? Шиаюн хочет получить контроль над Ядром, а ты ей в этом помогаешь? Мартин, — она устало закрыла глаза, — ну, хоть ты-то понимаешь, о чем я говорю? Дело даже не в том, что ты в любом бою можешь превратиться в демона, хочешь того или нет.

Но дело было в этом. Или так, или придется поверить, будто Лэа считает Занозу недоумком, не осознающим последствий своих поступков.

Упырь посмотрел на них обоих. Он снова казался очень задумчивым, почти рассеянным. Как вчера утром, когда спрашивал, считает ли Лэа что стать демоном — все равно, что принять дозу. И ему, конечно, было над чем подумать. Безотносительно Лэа, Мартина, демонов и дури.

— Я пойду, — сказал он, выключив кибердек.

— Подожди, — Мартин сам толком не знал, к кому обращается, к Лэа или к Занозе. — Что ты думаешь делать?

— Полагаю, что ничего опасного для Тарвуда, — как всегда, улыбка Занозы без всяких дайнов убеждала в его искренности и безобидности.

— Вот и хорошо, — сказала Лэа, которая то ли поверила, то ли сделала вид. — И не забывай, что мы всегда тебе рады. Просто не всегда можем помочь.

— Но вы помогли, — это прозвучало так, что поверил даже Мартин. — Мне нужна была информация, а получить ее я мог только у вас.


— Мартин, перестань страдать фигней! — велела Лэа, едва за Занозой закрылась дверь. — Ты его не подвел. Ты ему, в конце концов, ничем не обязан. Но даже если бы и был. Это же Заноза! Он умнее и тебя, и меня, и тех магов.

— И что? — насчет ума Мартин был согласен, мозги у Занозы работали странно, но эффективно. — Ты же только что говорила, что он собирается помогать Шиаюн, и погубит весь остров.

— А две недели назад я говорила об угрозе вампирской эпидемии. И о том, что у Занозы как-то многовато влияния на Тарвуде. И о том, что он убьет тебя, если проголодается. Мартин, пока тебе не скажешь что-нибудь, от чего тебя встряхивает, ты не начинаешь думать. Так вот, послушай меня, пожалуйста. Без твоей помощи Заноза не станет связываться с магами Хартвина. Потому что он умный, он умеет оценивать свои силы. Вспомни, как мы готовились к рейду в Гушо — он все взвесил, все рассчитал, почти все предусмотрел. Я готова была идти наугад, как всегда — ввяжемся в бой, а там посмотрим. Заноза — нет. Он по-другому устроен. Если ты не станешь помогать ему, он просто не будет ничего делать. Берана жива? Жива. У нее все в порядке. Она стала лучше, чем была, думаешь, он этого не понимает? Мартин, да он прожил сто с лишним лет.

— Его убили в семнадцать. За то, что он заступился за девушку. Которую, кстати, даже не знал. А у тебя засушенный эдельвейс в альбоме с фотографиями. Заноза лазал за ним на Драконье Плато. Лэа, он выходил днем, чтобы сорвать для Бераны розу, о каком уме ты говоришь?

— Что ж, — Лэа пожала плечами. — Решать тебе. Выбирай, что для тебя важнее.


Сегодня утром, по возвращении с Мельницы, она заговорила о том, что было сказано три года назад, в тот день, когда согласилась переехать к Мартину. Тогда было выдвинуто только одно условие — Лэа остается с ним, пока он человек. И это был хороший стимул держаться за человечность, зубами и когтями вцепиться в нее, так и норовящую ускользнуть. Мартин не хотел потерять Лэа, и тогда, в самом начале, не рискнул объяснять, что она ошиблась. Что демон и кафарх — не одно и то же. А сейчас время было упущено. Сейчас, что бы он ни сказал в оправдание демона, Лэа именно демону это и припишет.

— Если ты влезешь в разборки с душой Бераны, — сказала Лэа утром, — я не смогу остаться с тобой. Прости, Мартин. Я люблю тебя, но чудовище, которым ты станешь, хотело меня убить.

Она три года не напоминала об этом. Мартин и сам все время помнил. Лэа, серая от боли — грудь и живот располосованы его когтями — молча пытается зажать раны, остановить кровь. Красную, такую яркую на бледной коже. Она так и молчала, пока Мартин заливал раны жидкими бинтами, пока вызывал «скорую». И только сказала: «нет», когда он попытался поехать с ней в больницу.

Его не пустили в машину. И не пустили к Лэа на следующий день. И не пускали потом. Он пробовал снова и снова. Все время, пока шло разбирательство по его делу, пока его командиры доказывали, что массовое зверское убийство — это операция по уничтожению наркобанды, пока решали, можно ли вообще оставлять его на свободе, он пытался увидеть Лэа. Объяснить ей…

Что там можно было объяснить? Лэа знала, что он хотел убить ее.

Когда она позвонила — сама! — и сказала, что хочет встретиться, но только в каком-нибудь тихом месте, где, если что, никто, кроме нее, не пострадает, Мартин был готов к тому, что она сама попытается его прикончить. Он даже спорить бы не стал. Пулю в голову, или взрывчатку в машину, или что там еще могла придумать его Лэа — он на все был согласен. Если по-другому вину не искупить, пусть будет так.

А оказалось, что она любит его. Все равно. Любит его, но смертельно боится его кафарха.

Шрамы не исчезли до сих пор. Шрамы от когтей. Лэа не вспоминала о них три года, и за одно это Мартин был ей благодарен. И только за это сделал бы все, что она захочет. Лэа хотела, чтобы он не помогал Занозе. Значит, так тому и быть.

Это ведь не то же самое, что продать душу. Душа тут вообще ни при чем.

## Глава 15

> Ночь. Узкий неф подворотни. Эпоха — дика.
> Свет. Потроха кабана. Сонный хрип петуха.
> И
> над измученным городом
> в неба верхах
> свесилось солнце
> как висельника
> язык.

> Евгений Сусоров

Мухтар, традиционно ожидающий под дверью спальни, был слишком оживлен, улыбался, широко раскрыв пасть, попытался даже поставить лапы на плечи и облизать лицо. Челка у него была прихвачена жгутом для волос. Значит, Заноза дома, пришел раньше, чем собирался, успел взбудоражить пса — наверняка, снова играл с ним в мяч в галерее. Интересно, сколько раз нужно объяснять им, что нельзя играть мячом в доме, прежде, чем они поймут?

Они не поймут. Да и куда Занозе днем деваться, не на улицу же. А играть с собакой в «скрэббл» или собирать модельки — занятие бесперспективное.

— Комиксы бы читали, — бурчал Хасан, по пути в гостиную, — мультики смотрели.

— Он не любит мультики, — Заноза вывернул из-за угла, из короткого коридора, ведущего в его кабинет. Просиял улыбкой: — привет!

Вид у него был очень деловой. Вместо джинсов и футболки — японская хламида до пят, глаза не накрашены, в руках тонкая папка с бумагами. Как можно выглядеть деловым и до крайности занятым, замотавшись в темно-синий шелк и шлепая по мрамору босыми ногами, это был его личный секрет. А может, просто все обитатели Февральской Луны уже привыкли, что если Заноза надевает японские тряпки, значит, он намерен сидеть дома и работать, и не готов к перестрелкам, погоням и офисной рутине.

— Тебе пора или стричься, или взять у Франсуа еще зелья, — Хасан потянул его за волосы, пропустил между пальцев мягкие белые пряди, — уже опять вьются. Но, по-моему, стричься рано.

Заноза недовольно скривился:

— Стричься рано. Еще зелья надо. То ли на Тарвуде очень влажно, то ли наоборот слишком сухо, не могу понять. Здесь оно дольше действует.

Он еще в двадцатые, если не раньше, вбил себе в голову, что с прямыми волосами выглядит старше и серьезней. И прилагал все усилия к тому, чтобы выпрямлять свои ангельские кудри. Чем бы дитя не тешилось, тем более что ни возраста, ни серьезности кудри и правда не добавляли. Но непонятно, как может делать выводы о своей внешности тот, кто не видел себя в зеркале больше ста лет.

— Что в папке?

В том, что папка для него, Хасан не сомневался. Для себя Заноза никогда ничего не распечатывал. Он, во-первых, сразу запоминал все, что прочел, а, во-вторых, считал бумажные документы уликами или компроматом. Да и электронные тоже. Дай ему волю, он уничтожил бы все архивы «Турецкой крепости», сохранив их только в своей безотказной памяти.

— Письмо от Сони, — Заноза сунул ему папку, — Мухтар! Кто последний, тот девчонка!

Они наперегонки устремились в гостиную, в многоголосицу телевизионных каналов.

Хасан закрыл глаза и сосчитал до пяти. Ничего не упало, не сломалось и не разбилось. Уже хорошо. Для разнообразия, вечер начинался без уничтожения хрупких предметов и мебели.

— Я тысячу раз говорил вам не играть в догонялки в доме, — сказал он, не повышая голоса. — Выключи свой адов телевизор, или я пойду читать письмо в кабинет, и не скажу тебе, что думаю по его поводу.

В гостиной воцарилась тишина. И в этой тишине прошелестел сдавленный шепот Занозы:

— Слезь с дивана, придурок!

Хасан хмыкнул. Сохранять серьезность было непросто, но необходимо для педагогического эффекта. Он был не против того, что пес валяется на диванах — для чего они еще нужны, как не для того, чтоб на них валяться? Но немножко дисциплины пойдет на пользу обоим, и Мухтару, и Занозе.

На столике в той половине гостиной, откуда не видно было телевизор, дожидались сегодняшние газеты. Заноза газет не читал, и Франсуа каждый день относил их в кабинет к Хасану. Раз они здесь, значит, у Франсуа их кто-то отнял и приволок в гостиную.

Хасан хмуро глянул Занозу, тот ответил невинным взглядом и уткнулся в ноутбук. Ладно, газеты подождут. Что там пишет Соня? Точнее, что там пишет Алахди — переписку с Соней Заноза читать не дал бы. Хотя, о чем таком, что нужно скрывать от чужих глаз, могут общаться юный рыцарь и прекрасная дама, запертая в высокой башне? Соня — девушка современная, без предрассудков и… как бы так помягче? довольно раскованная. Но Заноза и на таких умудряется плохо влиять. Его викторианская романтичность — это вирус, активизирующий в мозгах области, отвечающие за мораль.

С ним ведь даже Мисато в конце концов начала меняться. Пусть едва-едва, почти незаметно, но у нее в лексиконе появились слова, кроме ругательств. Осталась бы в Алаатире подольше, превратилась бы со временем в подобие леди, или вспомнила бы строгое японское воспитание. Вот только Хасан не готов был дать ей это время, и Эшива не долго терпела бы ее выходки.

— Я панк и асоциал, — напомнил Заноза, не отрываясь от ноутбука.

— Вон из моей головы, — привычно буркнул Хасан.

Мухтар зевнул с подвыванием и замахал обрубком хвоста.

Тихий, семейный вечер.

Алахди писал, что нашел подходящую кандидатуру. Мэри Сьюзен Старк, искусствовед, реставратор, юрист. Не его знакомая, даже не знакомая знакомых, никаких ниточек не тянется от этой женщины к венаторам, а от венаторов к ней. Мисс Старк несколько раз привлекала внимание различных серьезных организаций, от федералов до Интерпола, так Алахди ее и отыскал.

И вампиры, и охотники пользуются одними и теми же связями, одними и теми же базами данных одних и тех же служб. Не странно ли? Когда-то было иначе. До того, как появились все эти компьютеры и Интернет, до того, как информация превратилась в еще один слой атмосферы — общий для всех.

Мэри Старк была чиста перед законом, по крайней мере, чиста настолько, чтобы ее навыков юриста хватало убедительно это доказать. И она была энтузиастом. «Просто маньячка» — сформулировал Алахди, или, может, Соня со слов отца.

Старк спасала старые произведения искусства, забытые, потерянные, как будто даже никогда не существовавшие. Неудивительно, что когда она извлекала на свет и демонстрировала публике картину какого-нибудь великого умершего живописца, или статую какого-нибудь великого умершего скульптора, это вызывало вопросы. Старк умудрялась находить такие картины, такие скульптуры, гравюры, чеканку, гобелены, клинки, фарфор — шайтан знает что еще — о которых никто никогда не слышал. Она доказывала подлинность находок. Судя по всему, она была по-настоящему хорошим искусствоведом и реставратором. И юристом — отличным. Иначе постоянные подозрения, окружавшие ее работу, превратились бы в обвинения, от которых уже не отмыться.

— Ее многие знают, — вновь подал голос Заноза. — Из тех, с кем я сейчас имею дело. Художники критики, искусствоведы, вся эта братия. Соня об этом не пишет, Алахди, то ли не знает, то ли решил не упоминать, чтоб не уподобляться, но говорят, что мисс Старк свой талант получила вместе с предназначением. Ну, типа, знаешь, — он покрутил пальцами у виска, — творческая натура. Она считает, что живет для того, чтоб сохранить для будущего красоту прошлого. И пока делает это, ищет всякую старую фиготень… кстати, и правда иногда красивую, в общем, пока она это делает, у нее всегда будет получаться и находить, и реставрировать, и, главное, доказывать, что и правда нашла, а не подделала.

— Алахди пишет, что она не продает находки.

— Да. Она их дарит разным музеям. В зависимости от того, из какой страны художник. И у нее есть фонд «Возрождение чуда». Я проверил, там неплохой такой капитал. У нас по-прежнему хватает меценатов, — Заноза фыркнул, — и не всем из них благотворительность нужна, чтобы отмывать деньги.

В этом Хасан сомневался. С другой стороны, Заноза знал об отмывании денег все, и еще немного сверх того. Если он говорит, что не все меценаты — преступники, возможно, так оно и есть.

У Мэри Старк был свой фонд с «неплохим» капиталом, но не было галереи. Человеку, считающему своим долгом находить и тут же дарить старинные шедевры, галерея вроде бы и ни к чему. Достаточно мастерской, чтобы реставрировать находки. Здесь Алахди ничего предложить не мог. Он нашел подходящую кандидатуру — искусствоведа, которого многие знали и уважали, чье мнение высоко ценилось. Выставка, устроенная этой женщиной, могла привлечь Хольгера, притянуть его, как притягивало Арни вручение стипендии его имени. Тут даже Занозой не надо быть, не нужно его умение разбираться в людях, чтоб сказать, что Хольгер вряд ли удержится от того, чтоб появиться там хотя бы раз. Хотя бы посмотреть одним глазком. Но… Старк раздаривала найденные шедевры. Утверждала, что они принадлежат всем. Она не оставила себе ни одной находки, и в таком случае, за каким шайтаном ей могла понадобиться галерея? А без галереи, где бы она могла организовать выставку? Разумеется, найдется достаточно желающих предоставить ей помещение под выставку любой тематики, и под Хольгера в том числе. И это, в принципе, тоже может сработать.

— Я думаю, знаешь что? — Заноза даже и не скрывал, что подглядывает, как Хасан читает, — Хольгер поведется, если Старк откроет свою галерею. И если открытием этого открытия станут его картины. Те, давнишние, которые он писал, когда носил первое имя после афата. Они не потеряны, понятное дело, но про них мало кто помнит. Хольгеру всегда было важно то, что он делает сейчас — у них у всех, у творческих, голова так повернута, что текущий проект лучше любых предыдущих. Новая личность, изменившаяся манера письма, новые интересы, новые картины, восхищенная публика тащится, как удав — и привет, старое позабыто. Меняйся он полностью, оставались бы поклонники прежней манеры, но он же все равно всегда был собой, и зрители получали то, что раньше, только еще лучше. А те его картины, — голос стал задумчивым, — первые, написанные после смерти, это… как лед разбить. Как будто человек, которого затянуло в прорубь, в темноту, в холод, без выхода, — Заноза схватил себя за горло, закатил глаза и высунул язык, видимо, изображая утопленника, — вдруг бац и проломил лед. С полметра так… А там солнце и воздух, и, знаешь, лед треснул весь. По всей реке. Вот у него такие картины стали. Он рисовал бессмертие. Свое, конечно. А получалось, как будто оно для всех.

— Образно, — Хасан хмыкнул. — Я помню, что в живописи ты тоже разбираешься. Поверю на слово.

— В последнее время я куда лучше разбираюсь в художниках, чем в том, что они делают. Но ты верь, да, — Хасан получил сияющую улыбку, — мне надо верить, я хороший, умный и честный.

— Любите меня, я же такой клевый. Напиши это на щите. Так ты считаешь, что первые посмертные картины Хольгера символизируют «призвание» Старк?

— Возрождение, бессмертие, вечная красота, надежда, — Заноза пожал плечами, — если она не для этого работает, то я даже не знаю, для чего.

— А ее феи? Те, которые подарили ей талант. Они могут растрепаться Хольгеру, предупредить его или спугнуть. К художникам эти твари явно неравнодушны, а нас с тобой или венаторов вряд ли любят.

— В общении с духами Хольгер не замечен. Но даже если они к нему явятся и скажут: «галерея Старк опасна, ни в коем случае не появляйся на ее открытии, это ловушка «Турецкой крепости», он ответит, что все понял и все равно придет. Ты же видел Арни. Он придет, Хасан, — Заноза вновь чуть растягивал гласные, это значило, что он очень собой доволен, — мы не связаны со Старк, и Алахди не связан с ней. Я заставлю ее открыть галерею так, что никто, кроме нас с тобой, не будет знать, что это моя работа. Я смогу, — он требовательно уставился на Хасана, — ты же знаешь, что я смогу?

— Не сомневаюсь.

Этот мальчик, если уж ставит себе цель, то добивается ее. Причем, часто с минимальными потерями. Так что у него есть повод для самоуверенности, и его всегда есть за что похвалить. И все же, нуждаться в похвале он никогда не перестанет. Что ж, хотя бы в этом Заноза похож на остальных подростков.

— Хольгер все равно будет подозревать ловушку, и мы с тобой подозревали бы на его месте. Только ты бы не пошел в галерею, ты бы ее заминировал и взорвал. На всякий случай. Вместе со своими картинами. А Хольгер… он изменит внешность. Будет выглядеть по-другому. Вот еще одна проблема, блин. Как мы его узнаем, он ведь даже не пахнет? Не взрывать же галерею, в самом деле, — взгляд Занозы стал не по-хорошему сосредоточенным, — Хасан, Алахди может просто сжечь там всех. Как в «Петале».

— Тебе напомнить, что «Петал» сожгли не его люди?

— Нет. И про то, что он их отдал под трибунал, тоже можешь не напоминать.

Хасан понимал, о чем говорит Заноза. Хольгер убил дочь Алахди. Охота на него стала для Старого Лиса личным делом. Очень личным… Настолько, что правила и запреты перестали работать, и Алахди пошел на сотрудничество с вампирами. Далеко ли отсюда до убийства людей?

В перевернутом разуме Занозы одно прямо вытекает из другого.

— Он знает, — сказал Хасан, — что долг венатора — защищать людей, а не уничтожать вампиров. Он хочет отомстить Хольгеру, и отомстит, и мы ему в этом поможем, но Алахди-мститель не перестанет быть Алахди-защитником. Пока ты не понял этого, просто верь мне на слово. Я же тебе верю.


Заноза собирался поработать дома, но в «Крепость» его все-таки отвез. Не доверил такое важное дело Блэкингу. Он, вообще, ревниво относился к обязанностям, которые считал своими. Возить Хасана — было одной из них. Хотя, не умей Блэкинг ездить так же быстро, Заноза не рассматривал бы его как конкурента, и позволял куда чаще садиться за руль. Парадокс. Он из них состоит. Из парадоксов и неугомонности. Минамото говорил, что вторым именем Занозы должно быть «Проблема», а первым — «Большая». Хасан не любил этого японца, но нельзя было не признать, что Занозу тот понимал не хуже, чем он. Ненамного хуже.

Только serefsiz Минамото попытался воспользовался своим пониманием, чтобы превратить мальчика в такую же тварь, как он сам, в убийцу без чести и совести.

Носить японскую одежду Заноза тоже научился у Минамото. И рисовать эти свои иероглифы, которыми пользовался как еще одним дайном. А еще — пытать, запугивать до смерти, и стрелять — тоже насмерть. Это после уроков Минамото его пули стали убивать вампиров и духов.

Занозе, вообще, везет на старых вампиров. Если б он еще умел с ними обращаться. Их надо убивать и забирать кровь, больше они ни на что не годны. Не нужно у них учиться. Потому что к умению одеваться, рисовать, фехтовать или стрелять, они обязательно добавят умение заживо сдирать кожу, вынимать душу, и не ведать жалости.


Вечером Заноза так и уселся за руль в своем кимоно. Разве что обулся. В трогательные японские белые носочки и японские же тапки, плетеные из кожи. Белоголовый, синеглазый, он умудрялся стать похожим на самурая, просто нацепив самурайские одежки. Но насколько естественно выглядел в этих шелках, настолько же странно смотрелся за рулем машины. И ведь неудобно же, наверняка…

Нет, Хасан даже не пробовал отправить его переодеться. Бессмысленно. Нравится играться, пусть играется. Ему так лучше думается, а думать, на данный момент — его основная обязанность.

Заноза привез его в «Крепость» и тут же умчался обратно.

«Звони, если что. Утром заеду».

Никаких «если что» Хасан не планировал, и не мог представить себе незапланированные проблемы, настолько серьезные, чтоб выдергивать в «Крепость» еще одного вампира. Хвала Аллаху, времена, когда они только обустраивались в Алаатире, и убивали чуть не каждую ночь, давно миновали. Нынче ночью дела были рутинные. Толика дезинформации для Шольто рутину лишь усугубляла.

Ближе к утру явилась парочка юных сидов, потерявших фамильную реликвию, но пропажа нашлась практически сразу — ирландские обормоты просто забыли цацку в такси. Заноза точно не удержался бы от комментариев в адрес сидов в частности, и всей Ирландии вообще, но Занозы не было, и обошлось без драки.

А под утро он материализовался в кресле для клиентов. Одетый в разрисованные иероглифами футболку и джинсы и безобразно довольный тем, что Хасан не заметил, как он просочился в кабинет и уселся в кресло. Сам Заноза дверь не открыл бы — это привлекает внимание, а последним тут был Блэкинг, и когда он выходил, Мухтар замахал хвостом. Пес мальчика заметил. Блэкинг — нет. Значит, иероглифы теперь и ему глаза отводят? Когда-то у Занозы не хватало на это умения.

Интересно, смог бы он заморочить сидов?

Доступное большинству вампиров умение становиться незаметными, почти невидимыми, не давалось Занозе, хотя он честно пытался учиться, а Хасан честно пытался учить. У мальчика просто-напросто не укладывалось в голове, что он может быть незаметным. Куда там! Привлекать внимание, очаровывать, быть всегда на виду — это пожалуйста, в этом его суть. Но стать невидимкой? Нет, невозможно. Хасан подозревал, что отсутствие внимания к себе Заноза воспринял бы, как личное оскорбление. Если б хоть раз с таким столкнулся.

Но кто его может не заметить? Так не бывает.

И именно поэтому об «отводе глаз» или о «тумане» можно было забыть.

Оставались иероглифы бесчестного ублюдка Минамото. И иероглифов было великое множество. Заноза пользовался ими, разными, в разных сочетаниях, и для того, чтобы прятаться, и для того, чтобы стать еще заметнее, и для того, чтобы переворачивать мозги вампирам и людям, заставляя не верить глазам своим. Или, наоборот, верить.

Взять хоть его дом на юге, тот, в который он заманил венаторов. Пока Заноза не привел их туда, дом был надежным убежищем — никто не подошел бы близко к разрисованным стенам. Честно говоря, даже в тот переулок никто старался не заходить. И жители соседних домов съехали почти сразу, стоило лишь спрятать среди граффити несколько иероглифов.

Сам Минамото, в те времена, когда Хасан еще числил его среди мужчин, достойных рукопожатия, признался, что учил Занозу каллиграфии лишь потому, что решил, будто это поможет мальчику сосредоточиваться. Ни одному европейцу не постичь в полной мере искусства начертания иероглифов, просто не понять, но возня с кистями, тушью, бумагой хотя бы занимает время. Хасан додумался до конструкторов «Лего» и игрушечной железной дороги, а Минамото — до рисования загогулин по сложным правилам. Они оба тогда понятия не имели, что Занозе не нужно учиться сосредоточению. Со своей памятью, с вечно обостренными чувствами, с бешеным темпом существования, он и так был сосредоточен на всем, что видел, слышал, обонял. На всем, что запоминал.

Сосредоточение на каком-то одном предмете переводило его разум в форсированный режим. И тут уж результат был непредсказуем. Заноза рисовал иероглифы, полностью отдавая себя этому процессу, и они превращались в дайны.

Опасное искусство.

Как бы ни относился Хасан к Минамото, он отдавал японцу должное: тот никогда, никому не рассказывал о том, во что Заноза превратил обычную каллиграфию. И о том, что научил Занозу убивать вампиров — не рассказывал тоже. А мог бы. Гордость учителя за ученика — чувство, которое трудно переживать в одиночестве.

Эти иероглифы, изображенные на одежде, заменяли «туман». Хасан уже знал их, каждую закорючку. Не в первый раз видел, и не в последний — и с каждым разом знаки работали все эффективней. Вот уже и Блэкинг на них попался.

— И куда же ты собрался? От кого будешь прятаться?

— Да от всех. Отвезу тебя домой, и пойду. Рекогносцировка, знаешь? Там маги, — Заноза сделал большие глаза, — и крысы, и, возможно, китайцы. Не поручусь, но, по-моему, везде, где есть маги и крысы, без китайцев не обходится.

— Ты теперь веришь в магов?

— Не в настоящих. Мартин говорит, любой может научиться магии, получается, что это не магия, а… madre, не знаю. Методы использования природных и личных ресурсов, которые тут не в ходу. Не придумывать же мне термин специально для этого. Пусть будут маги.

— На Тарвуд, значит, собрался? — Хасан поморщился. — Ты не слишком сильно полагаешься на свою маскировку? Маги… Блэкинг тебя сквозь все эти закорючки видит, а магам что помешает?

— Блэкингу на меня духи показывают. Не-не, Хасан, я тех магов изучил, они другие, не знаются с духами… — Заноза запнулся, взгляд стал очень-очень честным, — и они мне не враги. Пока что.

— Пока рекогносцировку не проведешь?

— Да ладно! Будто я когда-то палился в разведке!

— В Белграде.

— Там я за тобой следил, это не считается.

Хасану не нравилось, что на Тарвуде есть места, куда Заноза не может прийти открыто, без риска нажить себе врагов. Не нравилось, что потенциальные враги называются магами — это слово подразумевало необъяснимые способности, непредсказуемую опасность. Не нравилось… ладно, ему во всем этом не нравилось только одно: то, что он сам не может попасть на Тарвуд достаточно быстро. Чтобы запустить телепортер дока Шермана, требовалось пятнадцать минут.

На пятнадцать минут больше, чем нужно.

* * *

— Уильям, дорогой, я, конечно, составлю тебе компанию в любой… рекогносцировке, но слово «прогулка», — Эшива плавно провела по ресницам кисточкой с тушью, — нравится мне больше.

— Потом мы обязательно сходим куда-нибудь, и это будет прогулка.

— А на Тарвуде? Почему нет?

— Потому что на прогулках не нужно маскироваться, и нет опасности нарваться на драку или перестрелку.

— Правда? Ты серьезно? — она отвернулась от зеркала, и улыбнулась так, что Занозе захотелось ее придушить, — в последний раз, когда мы гуляли…

— Не напоминай. Это была случайность.

— Ну, конечно, мой сладкий. Ты случайно сломал о того типа барный стул. Привинченный к полу барный стул, — уточнила Эшива мягко. — Так чем прогулка отличается от разведки?

— Тем, что в разведке мы не нарвемся ни на драку, ни на перестрелку, потому что нас никто не увидит.

— Абсолютно безопасно. Абсолютно. Идеальная прогулка, — Эшива пожала плечами. — Мы идем гулять на Тарвуд. Только, если серьезно, Уилл, тебе нужен кто-то, кто разбирается… в чем-то непонятном, да? Не гадалка. Не провидица. Даже не заклинатель духов.

— Маг.

— Да-а, — протянула Эшива с сомнением, — да, это слово подходит.

— Но магов не бывает. А ты ближе всех знаешься с тем, что можно было бы назвать магией.

— Только потому, дорогой, что ты не понимаешь, как работает мое гадание. Магия — это все, что тебе непонятно. Я постараюсь помочь, — она встала и подошла вплотную, — но ты не позвал бы меня, не стал бы ввязывать ни во что опасное, если бы это не было для тебя важно. А в моих дайнах и моих гаданиях нет ничего магического. Я могу не справиться.

— Посмотрим. Один я точно ничего там не увижу и не узнаю. Ты готова?

Эшива вместо ответа похлопала по висящим на поясе ножнам с танто. В абсолютную безопасность вылазки она все же не верила. Ну, и правильно. В Блошином Тупике могло случиться что угодно.


Тупик появился на месте старых укреплений, и когда-то он, действительно, был тупиком — две крепостные стены, современная и старая, отслужившая свое, сходились под прямым углом, отделяя его от города. Сейчас в старой стене, над ней и, возможно, под ней, хватало лазов. Застроившие Блошиный Тупик хибары подступали к стене вплотную, а на их крышах шла такая же жизнь, как на улицах внизу.

Такая же неприятная, сероватая, копошащаяся жизнь. Похожая на тараканье кишение в темноте.

— Ну, надо же, здесь почти как у нас! — умиленно шептала Эшива, оглядываясь по сторонам. — Так грязно, так тесно, так ужасно пахнет! Между прочим, Уилл, я чувствую свою печать, и она где-то недалеко. Ты спрятал Виолет здесь? Надеюсь, что не прямо здесь, не в этих трущобах? Это неподходящее для нее место. Но где-то рядом Даунтаун, не так ли? Она там?

Рука ее невесомо лежала на руке Занозы, походка была легкой и очень плавной, улыбка — милой. Со стороны они двое выглядели странно: молодая леди и панк с претензиями, но смотреть на них тут было некому. Эшива прекрасно умела наводить «туман», а Занозу скрывали от взглядов иероглифы.

В Даунтауне Алаатира по вечерам, когда закрывались офисы, и улицы оказывались в распоряжении ночных обитателей, тоже становилось грязно, тесно и пахло не очень-то. Но Эшива имела в виду индийские города. Контраст, между районами, населенными обычными людьми, и кварталами, где жили богачи и туристы. Есть чему умиляться, право слово!

— Скучаешь по родине? — светски поинтересовался Заноза.

— Неужели похоже, что скучаю? — Эшива помолчала. — Знаешь, там я почти богиня. Ты видел, как мне поклоняются цыгане, представь, в Индии так делают все. Все, кто посвящен, конечно. Но в Америке куда чище… и я слишком давно стала слишком американкой. Мне хватило Индии в сороковые, вот так хватило, — она чиркнула по горлу алым ногтем. — По родине лучше скучать, жить там не стоит.

Она убежала в Индию в тридцать девятом. Из захваченной фашистами Праги. Уверенная, что никогда не вернется в Индию, Эшива решила, что только в Индии и сможет найти безопасное убежище. Она не людей боялась, не венаторов, не других вампиров — она вообще никого не боялась, если уж на то пошло. Она испугалась поверить в реальность. То, что происходило тогда в Европе, слишком походило на фантасмагорию. Мир как будто провалился в кошмарный сон, и от того, что жизнь не утратила своей обыденности, кошмар становился еще страшнее. Эшива, все существование которой строилось на знании, что реальности не существует, оказалась не готова к этому. Она была владычицей снов и кошмаров, и вдруг люди заявили свои права на ее мир, стали наводить там свои порядки.

Понятно, что Эшиве срочно потребовалось вновь почувствовать себя богиней. Настоящей и единственной. Убедиться, что люди помнят свое место.

И увериться, что все вокруг — только сон. По-прежнему. Как всегда.

Заноза остался в Европе. Он не мог уехать. Никогда не умел убегать, зато всегда любил драться. И, видит Бог, тогда, в той войне, ему было за что драться и что защищать.

— А разве это не заразная болезнь? — голос Эшивы отвлек от воспоминаний, — взгляни-ка на тех детей.

Как раз на детей Заноза старался не смотреть. Улицы Блошиного Тупика — вязкая грязь, прогнившие деревянные мостовые, густой бурьян в щелях между тесно стоящими домами — были не тем местом, где их хочется видеть. Во всяком случае, если ты не родился в Индии. Их тут, однако, хватало. Дети бродили по улицам вместе с поросятами, бегали в компаниях мелких грязных собак, спали вповалку, прямо на земле, где посуше.

Солнце село. Разве родители не должны забрать их домой? Неизвестно, какие твари выходят на улицы после заката. Не может быть, чтобы матери не волновались…

— Матери работают допоздна, — напомнила Эшива. — Или привели работу домой. Не все клиенты готовы потерпеть в той же комнате еще и ребенка, особенно если ребенок уже не маленький. Но посмотри, те трое, у них какая-то сыпь.

— Тут вообще ни у кого нет чистой кожи.

— Заразная сыпь. Да ведь ты же не видел ни одной эпидемии. Ну, конечно! Пропустил «испанку», пока был в Америке.

— Звучит так, как будто вся жизнь прошла мимо. В Америке от «испанки» умерло полмиллиона человек.

— Не сравнивай с тем, что творилось в Европе.

— Ты в те годы тоже была в Америке.

— Я родилась в Индии. Оглянись, и поймешь, что я видела с самого детства.

— Эшива! Ты жила во дворце.

— Ну, хорошо. С юности. После афата. Заноза, ты прекрасно знаешь, о чем я.

— Я знаю, что Тарвуд вымер бы от первой же эпидемии, значит, есть что-то, что не выпускает заразу за пределы Тупика.

— Мы это и ищем?

— Возможно. Ищем что-нибудь. Что угодно. Нечто необычное.

Тут все было необычным. И хорошо, что Эшива не слишком преувеличивала, говоря, что привыкла к подобным картинам. Чем дальше заходили они в лабиринты переулков Блошиного Тупика, тем больше самому Занозе хотелось немедленно что-нибудь сделать. Пригнать транспорт и забрать отсюда всех детей и женщин. Перестрелять всех мужчин. Залить напалмом убогие хибары, сжечь их, вместе со всей скопившейся в них грязью. Он думал, проблема с Блошиным Тупиком в том, что отсюда выходили банды, чтоб грабить и убивать в других районах. В том, что через Тупик шла контрабанда наркотиков из Порта. В том, что немалая часть доходов от рудников, шахт, магических зелий не доходила до казны, застревала в ячейках сети, которой опутали остров здешние пауки. Привычное дело. В любом городе есть свой Блошиный Тупик, и не один, так что Тарвуду еще повезло.

Он ошибся. Проблема была в другом. Что-то не выпускало отсюда заразу, защищало город и остров. Но тут, внутри старых крепостных стен, болезни тел претворялись в болезни душ, ложились печатью на лица, пачкали взгляды безмыслием, покорностью и злобой. Это ничем не грозило Тарвуду. Но невозможно было побывать здесь, увидеть этих людей, этих… Scheiße, этих детей, будь оно все проклято! и просто уйти.

Как невозможно оказалось тогда, в тридцать девятом, уйти из Европы.

Фигня какая-то! Да даже сравнивать нельзя ту войну и эти несчастные трущобы.

— А мы не вход в подземелье ищем? — спросила Эшива. — Потому что больше ничего необычного я тут не вижу.


Злость угасла, не успев разгореться. Хорошее настроение вернулось, и с каждой минутой становилось все лучше. Нет, Блошиный Тупик не изменился, но изменились обстоятельства. Теперь Заноза знал, что был прав, позвав сюда Эшиву, а это означало, что он по-прежнему очень умен, предусмотрителен и удачлив. Чем не повод для хорошего настроения?

Сам он никогда бы не предположил, что на заросшем сорняками пустыре в конце кривого проулка, есть проход вниз, в катакомбы. Да он бы тут даже овощной ямы не вообразил. Странным было отсутствие козьих следов, потому что, вообще-то, в Блошином Тупике они были повсюду, где встречалась трава. Но кто их поймет, этих коз?

Ага. А кто сказал, что сюда только козы не ходят?

— Там что-то по-другому, — Эшива не спешила сойти с грязной тропинки, — все не настоящее, но остальное вокруг хотя бы притворяется настоящим, а там — нет. Часть пустыря нарисована. Хорошо нарисована, можно ходить там, и не провалишься. Но если очень внимательно посмотреть, то… — она задумалась и медленно покачала головой, — я бы не стала стирать этот рисунок. Даже если бы могла.

— А ты не можешь?

— Нет. Как не могла бы перерисовать обычную картину. У меня нет ни кистей, ни красок, ни умения… — она снова примолкла, вглядываясь в заросли бурьяна. — И еще мне понадобилась бы бригада дорожных рабочих с экскаваторами. Потому что под рисунком проход заткнут пробкой из земли и камней, и они очень густо замазаны краской.

Заноза знал Эшиву много лет, и давно привык к ее манере выражаться. Но нынешние обстоятельства далеко выходили за рамки привычных, так что на перевод требовалось время.

— Под красками ты подразумеваешь… магию?

— Что-то более реальное, чем картинка, которую можно увидеть обычным взглядом. Что-то, чего ты не видишь. Земля и камни, вода, огонь, и все это придавлено воздухом. Как воздух может давить, Уилл? Он же ничего не весит.

— Что-то около десяти тонн на квадратный метр, — он встретил полный недоумения взгляд и объяснил: — около двадцати двух тысяч фунтов. На одиннадцать квадратных футов.

— Надо же, — сказала Эшива тоном: «как скажешь, мой сладкий».

Заноза закатил глаза и в который раз зарекся упоминать при ней о законах природы. Все равно Эшива в них не верила.

— Не делай такое лицо, дорогой, — она провела пальчиком по его скуле, — конечно, ты прав. И посмотри, мы с тобой подошли очень близко к этой… магии. А больше никто сюда не заходит, ни люди, ни животные. Дальше идти нельзя даже нам, хоть нас и не видно. Мы можем что-нибудь задеть, и тогда сработает сигнализация или захлопнется капкан. Если сбежится охрана, это будет весело, ты всех убьешь, а я скажу: «милый, ты лучше всех!» Но если мы попадем в ловушку и застрянем тут до рассвета, прогулка станет чересчур интересной. Однако теперь, когда я знаю, как выглядит нужная «магия», можно поискать другие такие картинки. Их еще три. Там, там и там, — Эшива махнула рукой, указывая в разные стороны. — Пойдем, посмотрим?

## Глава 16

> Плохо не то, что он громит мафиозный клан,
> Портит игру полиции, лезет в чужую сферу —
> Плохо, что он придумал этот безумный план
> Лишь оттого, что ты по дури влипла в аферу.

> Юрий Нестеренко

Итак, четыре входа в подземелья, и четыре мага, которые их защищают. Четыре стихии, переплетенные друг с другом в закрывающих входы печатях. Звучит странно и глупо, но можно понять, что речь идет о большом количестве энергии. И о людях, умеющих этой энергией манипулировать. Когда лорд Хартвин готовился уйти (в то, что он умер, Заноза уже не верил) он оставил на охране Ядра лучших учеников. Самых сильных. Не доверяющих друг другу. И совершенно не отягощенных моралью. Лорд Хартвин если и имел представление о моральных нормах, то какое-то очень свое. Не очень человеческое.

Хотя, если подумать, люди знают, что такое мораль, но тоже не спешат ей следовать.

Старые крепостные укрепления, некогда прикрывавшие спуск под землю, были снесены. Образовавшийся пустырь застроили дешевыми домами и отдали под заселение всем, кто не нашел себе места ни в деревне, ни в слободах, ни в шахтных поселках. Тем, кто не был создан ни для какого труда, и едва способен наскрести денег на оплату убогих ночлежек в новом квартале. Люди, которым ничего не нужно, ничем не интересуются. А воцарившиеся в будущем Блошином Тупике нищета, запустение и грязь стали лучшей защитой для четырех печатей. Никто не мог забрести сюда случайно, чужаки бросались в глаза, да и кому пришло бы в голову задержаться на этих провонявших безнадежностью улицах?

А если кто-нибудь интересовался входами в подземелья, маги узнавали об этом сразу. Стража никогда не искала тех, кто не вернулся из Блошиного Тупика. Какой смысл? Ценные вещи, если таковые водились у пропавших, рано или поздно появлялись у скупщиков краденного. Но никаких других следов все равно было не найти.

Собственно, Стража вообще делала вид, что Блошиного Тупика не существует. За исключением тех ее представителей, кто с Тупиком сотрудничал, к вящей выгоде обеих сторон.

И, казалось бы, в чем проблема? Сжечь проклятое место — это даже не услуга Шиаюн, это услуга всему городу. Да, придется пожертвовать охраняющими Ядро магами, но их все равно нужно убить, такова цена души Бераны. Заноза подумывал о хорошем пожаре, благо, огненных и взрывчатых зелий алхимики делали предостаточно. Заманить четверых магов в какое-нибудь подходящее место, заминировать его и взорвать к чертовой матери. Магия — не пистолет и не сабля, мгновенно ею не воспользуешься, а взрывчатка хороша внезапностью. Взрывная волна, провалившийся пол, падающие на голову перекрытия, огонь со всех сторон — такие вещи сильно дезориентируют. И если хорошо все рассчитать — а за этим дело не станет — то взрыв и пожар прикончат всех четверых.

Удобно, быстро, чисто. Но, к сожалению, неприемлемо. Теперь. После того, как он побывал в Тупике и посмотрел на людей, которые там живут.

Не приходится рассчитывать на то, что маги назначат встречу на чужой территории. Нет, любые переговоры они захотят вести там, у себя. А в скученности Блошиного Тупика взрыв и пожар — это смерть для большинства его обитателей. Крепостные стены удержат огонь, не выпустят в город, да и пожарные бригады в слободах и в замке позаботятся о том, чтоб пламя не перекинулось в другие кварталы, но в самом Тупике все сгорит подчистую. Вместе с людьми.

Еще вчера этот вариант казался идеальным. Чем думал, интересно? Ведь знал же, что Блошиный Тупик — не казармы, населенные боевиками и контрабандистами, а обычные трущобы. Что, неужели сложно стало решать две задачи одновременно, и плетение паутины для Хольгера поглотило мысли целиком? Или, может, кто-то слишком много думает о взаимоотношениях людей и нелюдей?

Кому-то следовало бы рассортировать мысли на актуальные и не имеющие значения. Прямо сейчас. Пока и правда не дошло до пожаров и взрывов в жилых районах.

Но хотя бы за подготовку к встрече с магами можно было не волноваться. И даже, пожалуй, гордиться. Так, самую малость гордиться, не забывая о собственной потрясающей тупости. Однако если забыть про идеи насчет минирования, остальное было сработано аккуратно и эффективно. Без Интернета, без привычных манипуляций с сетью, исключительно на слухах, разговорах и редких встречах с нужными людьми. По старинке.

Хасан похвалит. Он думает, Заноза без компьютера и телефона шагу ступить не может. А вот фиг! Сто лет обходился, и прекрасно справлялся… Ну, ладно, без телефона не обходился никогда, да и телеграф был штукой удобной, а на Тарвуде ни того, ни другого, только курьеры и личные встречи. Но тем больше поводов для гордости, разве нет?

Слухи о том, что у хозяина мельницы, непонятного, возможно, опасного, но умеющего считать и зарабатывать деньги, есть какое-то интересное предложение к кому-то из четверых магов Тупика, разошлись быстро. Слухи вообще всегда быстро расходятся, это закон, а если их еще и запускать правильно, то они разлетаются со скоростью мысли. И вот это, кстати, не закон, а загадка. Потому что мысль должна быть быстрее, чем информация, передаваемая вербально, а на деле выходит порой, что мысли от слухов отстают. А то и вообще не догоняют.

Кому и что собирался предложить мельник, оставалось неясным. Что-то интересное. Почти наверняка незаконное. Прибыльное. И, что важнее всего, связанное не только с деньгами. Он якшается с Мартином Фальконе, имеет дело не просто с магией, а с настоящими чарами, значит, и интерес к кому-то из сильнейших магов Тарвуда обусловлен чародейством. И возможностями, которые чародейство открывает для владеющих магией.

Чары были единственным фактором, сохраняющим нейтралитет между Тупиком и Замком, между леди Калиммой, ставленницей лорда Хартвина, и четырьмя его учениками. Леди Калимма была чародейкой, ее опекун Мартин был чародеем, и чародеем был ее дворецкий, Гевальд. Трое против четверых, но необъяснимость и непредсказуемость чар стоили мощи четверых магов, даже объединенной. А ведь хозяевам Тупика, при их-то взаимном недоверии, еще надо было суметь объединиться.

Малейшего намека на то, что кому-то из них намерен предложить что-то нелюдь, связанный и с Замком, и с семьей Фальконе-Дерин, оказалось достаточно, чтобы о встрече с любым из четверых наедине можно было забыть. Что и требовалось. Дальше оставалось только назначить сроки. И предоставить принимающей стороне выбрать место.

После прогулки с Эшивой, Заноза худо-бедно, но стал ориентироваться в лабиринтах узких улиц Блошиного Тупика. Он знал, что ему пришлют провожатого — это и вежливость со стороны хозяев, и их забота о собственной безопасности — но получив приглашение в таверну «Кабан», порадовался тому, что это место способен найти самостоятельно. Видел он того «Кабана». Одно из немногих зданий из настоящего камня и дерева, а не из замазанной глиной дранки. Ах, как было бы хорошо взорвать его! Там должны быть тяжелые деревянные балки, мощные перекрытия, глубокий подвал. Несколько грамотно размещенных зарядов взрывчатки, и дом сложился бы внутрь, как карточный, похоронил бы всех, кто каким-то чудом переживет сам взрыв и пожар.

Мечты, мечты…

Взрывать нельзя. Все придется делать руками. И еще… эти упорные разговоры о том, что на Тарвуде бесполезно огнестрельное оружие. Они так и не подтвердились, но не пора ли признать, что у слухов есть основания? А то, что собственные пистолеты ни разу не подвели — это заслуга Минамото-сенсея, научившего правильно стрелять.

Вот чего Хасан точно не одобрит.

А если и он откажется помочь? Как вынужден был отказаться Мартин. Что тогда делать?

Scheiße! Что-что? Решать проблемы по мере поступления. Кто-то слишком привык к тому, что большинство проблем решает Хасан. Может, пора отвыкать? Хотя бы морально подготовиться к тому, что отвыкать придется.

* * *

Четыре мага, каждый из которых сам по себе стоит бойца со штурмовой винтовкой, плюс двенадцать телохранителей. Любой телохранитель в любой момент времени может получить способности одного из магов. Огнестрельное оружие, предположительно, бесполезно. Заминировать помещение нельзя. Осколочные гранаты неприменимы, потому что Заноза будет в эпицентре.

— Насчет огнестрела надо выяснить точно. — Хасан глянул на часы, — сейчас там день, так? Значит, пойдем, когда там стемнеет, проверим, как мои пистолеты себя ведут. Что? — он встретил внимательный взгляд Занозы. — Я заговорил по-турецки, или ты перестал понимать английский?

— Да я и турецкий понимаю. А ты что, даже не спросишь, зачем мне это надо, что мне сделали маги, и в какие разборки я опять влез?

— Я когда-нибудь спрашивал?

Заноза хмыкнул.

Он сам всегда все рассказывал. Тактическую задачу ставил сразу, как сейчас, а потом, постепенно, выдавал и все подробности. Зачем ему это надо, что ему сделали, в какие разборки он влез. Никаких полезных данных для планирования операции, просто события, дела, конфликты и идеи. Просто жизнь Занозы, помимо «Турецкой крепости». Мог бы не рассказывать, Хасан бы понял. У всех есть право на секреты. Но послушать обычно было интересно.

— А если бы…

О. Знакомые интонации. С начала лета без них почти ни один разговор не обходится. Заноза так основательно запутался в человеческих взаимоотношениях, что Хасан со своим двенадцатилетним опытом семейной жизни, стал чувствовать себя экспертом.

— Если бы? — переспросил он.

— Если б мисс Виай была категорически против того, чтоб ты пошел в рейд на Тарвуд? — Заноза прислушался к собственным словам и скорчил рожу: — звучит глупо.

— Не знай я тебя так хорошо, решил бы, что ты ревнуешь к Авроре. Но это точно не ревность. Что у тебя там происходит?

— На Тарвуде?

— В голове! При чем тут Аврора, или любые другие женщины? Они всегда против боевых рейдов, все, даже эта ведьма, Эшива. Но умная женщина никогда не скажет: «выбирай, или я, или твой друг», а от глупых держись подальше.

— Она не глупая…

— Тогда, еще дальше. Раз у нее получается казаться умной, значит, ты не можешь верно ее оценить. С твоей привычкой идеализировать женщин, последствия могут быть особенно неприятными.

— Ладно, ладно, — Заноза взял сигареты, — я боюсь, что ошибся. Причем, дважды. И не в женщинах, а вообще… в перспективах. Всегда знал, что людям с нелюдями связываться нельзя, сейчас думаю, что можно и даже нужно. Но знаю же, что нельзя. Опять парадокс. Я люблю парадоксы, но… scheiße, Хасан, они сильно сбивают с толку.

Мужчины созданы Аллахом, чтобы быть воинами. Это не значит, что они созданы, чтобы воевать, это значит, что их природа не позволяет бежать от боя. А многих — заставляет искать его. Таков Заноза. Таков, по его рассказам, и тот демон, Мартин.

Природа, натура, суть. Как долго можно противиться им? Даже ради любви. И чем могут закончиться попытки сопротивления? Если hayvan не будет выходить хотя бы изредка, что он сделает? Он соберется с силами и выйдет однажды, чтобы остаться навсегда. Женщине следовало бы отпускать своего мужчину на войну, а самой держаться подальше, в безопасности. Она не способна на такое? Она сама хочет драться, и ради этого убедила мужа идти против собственной природы? А Заноза влюблен в нее и считает умной?

Как сильно влюбленность застит глаза!

Впрочем, то была чужая жизнь, чужая любовь и чужие проблемы. Хасана они интересовали лишь постольку, поскольку самому Занозе могла грозить опасность столкновения с озверевшим демоном. А до тех пор, пока жена, умная или глупая, заставляет демона держаться за ее юбку, Заноза с ним в бою не столкнется. Когда hayvan Мартина вырвется, он убьет свою женщину — больше ему драться будет не с кем, она сама об этом позаботилась.

Так что историю этой пары Хасан выслушал без особого интереса. Зато когда Заноза начал рассказывать о том, что не поделил с магами, и за что собирается рискнуть головой, решил, что с вылазками на Тарвуд мальчику пора завязывать. Его мозги слишком хороши, чтоб забивать их такой чушью. Такой… невероятной чушью.

Демоны, колдовство, продажа души, шантаж. Во всем этом только шантаж и был правдой. Остальное — дикое нагромождение лжи, фальшивок и искаженных фактов, сродни тому, что использует Эшива, создавая свои иллюзии.

— И ты на это повелся?

— Не сразу. Я думал о транквилизаторах. Об антидепрессантах. О чем-нибудь сильном, но без выраженных побочных эффектов. Хасан, я допросил всех алхимиков и зельеваров на острове, я теперь о тарвудских психотропных препаратах знаю больше, чем о местных. Такие зелья есть, но все они пахнут. Так пахнут, что запах даже люди чувствуют. И еще эта пустота… — Заноза передернул плечами, — когда я попробовал зачаровать Берану. Не могу описать. Но оно точно было. Я же не Эшива, чтобы видеть то, чего нет.

— Ты и не видел. И не слышал. Ты что-то почувствовал, и, как верно замечено, ты не Эшива, чтобы полагаться еще на какие-то чувства, кроме пяти естественных.

Это ничего не меняло. Заноза пообещал убить магов, значит, их нужно убить. Придется. Хорошо, если после этого его девушка придет в себя. Плохо, если он останется в убеждении, что ей вернули душу, а не отменили курс транквилизаторов. И совсем плохо то, что он позволил себя шантажировать. Снова.

— В прошлый раз была Эшива, — Заноза кивнул и прикурил, зажмурясь.

— Вон из моей головы.

— За Берану я не буду так пластаться.

— Расскажи это кому-нибудь, кто тебя не знает. И вот что… на встречу с магами ты пойдешь в своем маскировочном костюме. Когда понадобится исчезнуть, просто снимешь плащ.

— Ты уже что-то придумал?

— Что-то я придумал сразу, — какой смысл напоминать ему о прошлых ошибках или предостерегать о будущих? Он же все пропустил мимо ушей, и смотрит сейчас, как Мухтар, которому пообещали кусок пиццы, — но сначала мы выясним, будет ли польза от моих пистолетов.

* * *

Заноза рассказывал о Блошином Тупике, как о воплощенной мерзости, о месте, которое вообще не должно существовать. Для англичанина, американца, европейца, каковым он был, сочетая в себе все три мировоззрения, таким местом мог показаться любой район любой из стран Третьего мира, не рассчитанный на привлечение туристов. Так что Хасан ожидал увидеть самые обычные трущобы с обычными для трущоб обитателями. Идеализм Занозы и его привычку к чистоте и благополучию он учел, а то, что мальчику хорошо за сотню, за плечами у него годы Великой Депрессии и Вторая Мировая — уже нет. Да и кто, глядя на этого гиперактивного подростка, подумает о том, что он видел в жизни что-то хуже родительского дома после вечеринки с одноклассниками?

Следуя за Занозой по проулкам Блошиного Тупика, Хасан понимал, что дело не в чавкающей под ботинками грязи, не в крысах, шмыгающих вдоль осыпающихся стен, даже не в детях, которым действительно не место было на ночных улицах. Видели они все это, и он видел, и Заноза. Грязь, в которой застревают армейские внедорожники; крыс, разжиревших на трупах; умирающих детей, и детей уже мертвых, при взгляде на которых первое что приходило в голову: «им повезло».

Тут было что-то другое.

Заноза прав — это место не должно существовать. Но такое утверждение подходит мальчику, чье мировоззрение сформировано хорошей английской школой, великолепным кинематографом и тысячами глупых комиксов. А взрослым людям неплохо было бы понимать, откуда взялось желание сжечь тут все до ровного слоя углей и головешек.

Впрочем, зная Занозу, можно предположить, что так все и закончится. И совершенно не важно, как он это для себя объяснит.

Сейчас Заноза на подростка не походил. В ореоле дайнов власти он шагал по грязи, как по ровному асфальту — широкий шаг, прямые плечи, тяжелые полы плаща хлопают на ветру. Целеустремленный, собранный, чуждый этим не настоящим трущобам в не настоящем городе. Он, правда, и себя считал не настоящим, так что вряд ли понимал, насколько ему тут не место. Тарвуд как будто сошел со страниц его любимых комиксов, ну а чувствовать себя супергероем — это для Занозы было нормальным состоянием.

И приходится констатировать, что для Хасана Намик-Карасара нормальное состояние — следовать за ним, окружив себя «туманом», чтобы, когда придет время, застрелить или зарубить тех, кого не успеет убить Заноза.

Четырнадцать лет назад, в Алаатире, это было взято за правило. Потом вошло в привычку. А когда необходимость пропала, еще некоторое время казалось странным, что делать так больше ни к чему. Не нужно постоянно присматривать за этим мальчиком, который без оружия, с одними лишь дайнами, шел на встречи с тогдашними хозяевами тийра. Вампиры, не считавшиеся с властью тийрмастера, духи, вообще не считавшиеся с вампирами, они полагали Занозу агрессивным психом, зарвавшимся, чересчур самоуверенным, не опасным. Раздражающим. Похоже, в конце двадцатого века, в начале двадцать первого, в Северной Америке не осталось никого, способного понять, что такое древняя кровь и настоящие дайны власти.

Однако, поскольку и вампиры, и духи не были зарвавшимися, чересчур самоуверенными и не опасными, а действие дайнов не вечно, Заноза встречался с ними только для того, чтобы убить. Безоружный, он не вызывал подозрений. Дайны заставляли всех вокруг смотреть только на него. Могущественные твари, осторожные мертвецы, способные видеть сквозь «туман», забывали обо всем, зверели от нескольких слов, от подведенных черным глаз, от наглой улыбки и звенящих браслетов. Хасан знал, что они чувствовали. Ему ли не знать? Заноза и без дайнов-то умел бесить так, что ему хотелось врезать, а с дайнами он просто сводил с ума. А у Хасана были два пистолета и сабля из лучшей дамасской стали, был безоружный Заноза, и была задача — убить всех, кто может помешать им остаться в Алаатире.

Тогда они решили эту задачу. Это было непросто и далось большой кровью, но они справились. Сейчас время как будто вернулось на четырнадцать лет назад. Да вот только противники стали на порядок опаснее. А Тарвуд не нужен ни ему, ни Занозе.

Когда все закончится, надо будет, все-таки, объяснить мальчику, что души похищают только в комиксах и сказках, а чтоб помочь Беране нужно не магов убивать, а проконсультироваться с токсикологом. Если только их не прикончат в этом бою.

* * *

— Уверен, что они не знают о том, что ты мертвый? — спросил док Шерман.

— Уверен. Они мной не интересовались всерьез, пока я не бросил им закидушку, а я с тех пор бывал только у себя на мельнице.

— У тебя на мельнице защита от магической слежки?

— У меня там водяной… Что? — Заноза обвел их всех сердитым взглядом, — что вы пялитесь? Что, маги нормально, а водяной — нет?

Шерман на Занозу не пялился, потому что попросту его не видел. Но на лицо самого дока стоило посмотреть. Такая гамма эмоций! А уж какую рожу скорчил Блэкинг! Водяной — это было ненормально. Маги тоже. Но и в существовании Тарвуда ничего нормального не было. Все вместе как-то даже начинало казаться приемлемым.

Еще немного подумать в таком ключе, и недолго начать рассуждать как Заноза: «вампиров не бывает, но они есть».

Водяные, маги, обитаемые острова, летающие в Хаосе, они к такому образу мыслей очень располагают.

— Избавьтесь от всего необычного, — сказал Шерман, — от любых вещей, которым придаете значение. Амулеты, талисманы, символы веры, любимое оружие. Что там у вас еще может быть? Фляжка с кровью девственницы? Трофейный кол добытый с особо злобного венатора? Обручальное кольцо? — при этих словах он почему-то взглянул на Хасана, — ничего не должно быть. Заноза, я тебя не вижу, но имей в виду, что твой плащ…

— Мой плащ, разговор отдельный.

Хасан сначала не понимал, какой смысл устраивать видеоконференцию с доком Шерманом. Тот был инженером, изобретателем, и в магов верил не больше, чем Заноза дотарвудской версии. Заноза, надо сказать, тоже не понял, зачем им Шерман. Идею связаться с тем подал Блэкинг, который в мае, когда они готовили рейд на Тарвуд, несколько дней прожил у доктора в доме. Они тогда очень плотно пообщались — гениальный инженер, и заклинатель духов — что-то, видимо, узнали друг о друге, чего никто больше не знал. А совет Блэкинга оказался верным.

Док Шерман, к слову, даже не удивился, когда Заноза рассказал ему о том, что вопросы касаются магов. Попросил их личные дела и несколько часов на подумать. И уже следующей ночью Заноза потащил Хасана к себе в офис.

У него был офис, о, да. Никакого сравнения с заставленной компьютерами каморкой в «Турецкой крепости». Старинное здание в Беверли, закрытый клуб на первом этаже, нелегальный арсенал в подвале и великолепно отделанные помещения наверху — собственно, офис, и несколько жилых комнат.

Хасан точно знал, что в апартаментах ни разу не останавливались люди, у которых было право находиться в Алаатире или вообще в стране. Клиенты «Турецкой крепости» тоже порой пользовались гостеприимством Занозы, и, скорее всего, они были самыми порядочными людьми из всех, кто когда-либо жил в этом доме.

Ну, а офис… это офис. Место, где Заноза превращался в Уильяма Сплиттера, и где он зарабатывал свои деньги. Преумножал непристойно большой капитал, чтоб была возможность зарабатывать все больше и больше. Здесь у него бывали люди. Только люди и вампиры, никаких фейри. Партнеры, коллеги, клиенты. Поэтому офис был обставлен так, как могло бы понравиться Занозе, будь он лет на десять старше. Обстановка в стиле: «я вырос, но играться не перестану». Стекло и металл, монохромные цвета, огромные мониторы вместо стен, и все аж гудит от обилия разнообразной техники. Тут, наверное, даже кресла были с искусственным интеллектом.

Отвратительное место! Хасан предпочел бы поговорить с доком Шерманом по телефону, никто ведь не отменял конференцсвязь. Но попробуйте объяснить Занозе, что телефон лучше компьютера! Попробуйте объяснить ему вообще хоть что-нибудь. Заноза, когда упирается рогом, понимает только категорические запреты и только категорическое несогласие. А тут он даже не упирался, он вообще не рассматривал других вариантов. И вот, один просторный кабинет превратился в два — по ту сторону стены-монитора док Шерман сидел за обшарпанным столом, заваленным микросхемами и проводами, заставленным пустыми чашками из-под кофе. И объяснял, что им нужно делать, чтобы маги не сразу превратили их в две кучки пыли.

— Ваши преимущества — скорость и сила, это вам известно. Но в столкновении с… хм… магами, — они решили использовать этот термин, за неимением других, но Шерман, упоминая магов, чувствовал себя так же странно, как Заноза, — если только они вас увидят, ни сила, ни скорость уже не спасут. Остается рассчитывать на то, что я правильно понял тарвудскую концепцию мироустройства, исходя из которой, вас просто не существует. Вампиров. Не-мертвых. Нет, и не может быть. Для того, чтобы по-настоящему не верить в вампиров, зная, что они существуют, нужно быть… нужен особенный способ мышления, — взгляд Шермана пробежал по ним, ни на ком не задерживаясь. — Знаешь, Заноза, тебя не видно, и это довольно неудобно.

— Зато ты не можешь многозначительно на меня смотреть, когда ищешь замену словам: «нужно быть психом».

— Да. Тоже верно. Так вот, эти маги вряд ли психи, и они поверят в вас довольно быстро. Заноза, тебя они не увидят, даже когда поверят. Ни отражения, ни тени — ты знаешь, что это означает. Тебя, по сути, вообще нет. Но вы, мистер Намик-Карасар, будете обречены с того момента, как они поймут, что вы такое. Поэтому вам нужно убить их раньше. Пока они не поверят в вас, вы останетесь невидимы для их локаторов и радаров. А без точных систем наведения, ориентируясь лишь на визуальные данные, они не смогут причинить вам настоящий вред. Что, конечно, не исключает ударов по площадям. Так, один из них, — Шерман заглянул в свой компьютер, — мистер Херрик Азам, может превращать свет или звук в тепло. Мистер Онфрой управляет временем и способен снова и снова отматывать его назад, заново переигрывая ситуацию. Мистеры Кинн и Санделин выглядят не так впечатляюще, им нужна настройка, но искусством Азама и Онфроя они тоже владеют, хоть и в меньшей степени. Лучше бы вам действовать тихо и в полной темноте. Мистер Азам — наглядный пример того, что способны сделать эти… маги, если сумеют увидеть вас по-настоящему. Превращение в тепло, еще не худший вариант.

— И любая «необычная» вещь может демаскировать нас?

— Именно. Даже тебя. Поэтому, возвращаясь к твоему плащу…

— Если то, что ты сказал — правда, мой плащ — это просто хренова электромагнитная пушка. Надо быть придурком, чтоб им не воспользоваться.

— Я куплю тебе новый, — пообещал Хасан.

— Вон из моей головы, — шепнул Заноза, и, противореча собственным словам, сверкнул улыбкой. — Но, может, как-нибудь обойдется. А если нас там прикончат, то и новый плащ не понадобится.


«Ни отражения, ни тени. Тебя, по сути, вообще нет».

Хасан еще в Лондоне узнал, что Заноза считает себя не настоящим. На заре знакомства. Тогда ему и в страшном сне не могло привидеться, что этот шизанутый панк, ворвавшийся в его жизнь, останется навсегда. В ту ночь они оказались далеко за городом и в результате разных неприятных обстоятельств, Заноза чуть не лишился правой руки. То, что от нее осталось — черная, скрюченная культяпка — было нефункциональным, малоподвижным и не спешило регенерировать. А его машина, выглядевшая как роллс-ройс «Корниш» семьдесят первого года, оказалась сделанной на заказ, и коробка передач в ней была механической. Можно было оставить Занозу на Минамото, они и знакомы были лучше. Тот довез бы до города, а может, и до убежища. Хасан не удивился бы, если б Минамото знал, где Заноза днюет. Но той ночью он не доверил бы японцу даже дохлую собаку, не то, что живого вампира. Слишком тот был зол.

В итоге, за рулем «Корниша» оказался он сам. Заноза, тоже злющий, но, в отличие от Минамото — не страшный, а забавный, возился на пассажирском сиденье, по-кошачьи обфыркивая каждый знак ограничения скорости. Рука его как будто вообще не беспокоила. За исключением невозможности вести машину не создавала никаких проблем. Но так быть не могло. Эти ожоги и порезы должны были жутко болеть.

А Заноза, в очередной раз поймав взгляд Хасана, втянул раненую руку в рукав плаща и легкомысленно заявил:

— Чувак, не парься, это же не по-настоящему.

Хасан тогда еще не знал, что от этого мальчика можно ожидать чего угодно, но уже знал, что от него можно ждать очень странных поступков. Он даже был готов к тому, что ожоги — какой-то хитрый грим, наложенный с непонятной целью.

— Я не настоящий, — объяснил Заноза, — значит, и это тоже не настоящее. Поэтому оно не болит. Не бери в голову.

— Или болит не по-настоящему? — уточнил Хасан.

— Это одно и то же.

С сумасшедшими до этого сталкиваться не приходилось, только с придурками. Настоящий псих, как выяснилось, разительно от придурков отличался. И Хасан ни тогда, ни потом, не пытался убедить Занозу в его реальности.

Во-первых, почитав о сумасшедших, он понял, что для их убеждения нужно быть врачом, иначе не стоит и пытаться. А, во-вторых, кому от этого стало бы лучше? Отношение Занозы к себе, к боли и ранам, работало безотказно, сильно повышая его эффективность в бою. А следствием отсутствия тени и отражения было то, что его не фиксировали фотоаппараты и видеокамеры. Это открывало очень широкий спектр возможностей. Боевых столкновений с магами они никогда не планировали, но оказалось, что подход «я не настоящий» эффективен и здесь.

Так почему слова дока Шермана застряли в памяти?

Да не важно. Пытаться понять, как и откуда берутся мысли — с этим тоже к Занозе. А он с Шерманом согласен, потому что сам так же думает.

* * *

Над плащом напоследок поработала Эшива. Потратила несколько часов, возилась почти до рассвета, но зато теперь никто не заподозрил бы в Занозе мертвеца. Ни другие вампиры, ни фейри, ни — хотелось надеяться — маги. У них есть возможность присмотреться, у них достаточно времени, пока он идет до «Кабана». Нужно было как можно качественней сбить их с толку.

Эшива обещала, что иллюзия продержится час. И Хасан пока не сказал, что чары рассеялись, значит, переход на Тарвуд не разогнал мороки. А «Кабан» уже вот он…

— Пришли, — радостно сообщил Занозе его провожатый. Молодой парень, ненамного старше Мазальских. — Милости просим. А я туда, с вашего позволения, не пойду, мне не положено.

Заноза в ответ только кивнул. Разговаривать с этим парнишкой не хотелось. Тот очень уж дружелюбен. А настраиваться надо на другие эмоции.

Он толкнул тяжелую дверь, и сразу погрузился в эти эмоции с головой, как в холодный, вязкий омут. Недоверие, жадность, любопытство, злость, снова недоверие.

Заноза не спешил закрыть дверь. Придержал ее, пока оглядывался в ярко освещенном зале. «Кабан», наверное, единственный дом в Тупике, где есть электричество. Не считая обиталищ четверых магов. Но где они живут, неизвестно. Эшива во время разведки смогла определить приблизительное местонахождение их убежищ, но на тех улицах не было ни одного дома, отличающегося от остальных убогих хибар. А присматриваться внимательнее, заглядывать под слои иллюзий, они не стали. Не за тем приходили.

Хасан, невидимый, коснулся его руки.

Ага, порядок. Теперь дверь можно закрывать…

Обыскать себя он не дал. Никому не позволял к себе прикасаться. Нет, это не гаптофобия, что б там ни вообразил Мартин. Это… ну, просто нельзя и все. Думал, что тут без дайнов не обойдется — двое из дюжины телохранителей, те, что стояли у двери, казались настроенными весьма решительно. Но плащ был расстегнут, любому видно, что под ним ни ножен, ни портупеи. Этого оказалось достаточно.

Никаких дайнов. Все — на собственном обаянии, на том, сколько есть от рождения. Хватит, чтобы на приветствие ответили приветствиями, а на улыбку — улыбками. Сначала натянутыми, а потом почти искренними. Ну, да. Так он всегда и выглядит — смотришь, и хочется улыбаться. Даже сквозь недоверие.

Вот они, маги. Все четверо. Сидят в центре зала за одним длинным столом. «Кабан» — заведение без претензий, об отдельных столиках тут и не слышали. Херрик Азам — кудрявый брюнет, яркий, смуглый, похожий на цыгана. Он управляет стихиями. Раксо Онфрой — тоже черноволосый, но бледный, как вампир. Кабинетный работник, не иначе. Совсем не бывает на солнышке. У него власть над временем, пользовался бы ею, чтоб выкроить часок для прогулок. Удел Кинн — коротышка, темно-русый, крепкий, почти квадратный. Может превратить что угодно во что угодно, дайте ему только точку опоры. То есть — за что зацепиться. Пусть цепляется за плащ, зря ли Эшива старалась? И последний, Колби Санделин. Этот — почти блондин. Тоже невысокий, но сложен весьма изящно, и он единственный, в чьих эмоциях полный порядок. Идеальный. Нечеловеческий. Он ничего не чувствует, просто ждет.

Это не то, чего бы хотелось. Но здесь еще двенадцать телохранителей, они смотрят друг на друга волками, готовы к бою, готовы к любому развитию событий. Этих двенадцати хватило бы на всех, даже если б ни один из магов не испытывал никаких эмоций.

— Я планировал встретиться только с одним из вас, господа, — Заноза добавил в интонации нотку вины, он обращался ко всем, но так, чтоб не осталось сомнений, говорит он лишь с тем, кому назначал встречу до того, как планы переменились, — но, вы правы, мое предложение должно быть интересно всем вам. Что ж, я изложу дело, а вы решите, как распорядиться им к взаимной выгоде.

Хасан здесь. В зале. Значит, все в порядке. Все пройдет как надо.

Заноза закрыл глаза и вобрал в себя, будто вдохнул полной грудью, скопившиеся в зале недоверие, злость, напряженное ожидание. Он умел чувствовать. Как никто. Даже живые не способны были испытывать эмоции такой силы, как он, мертвый, не настоящий, нарисованный… но самый лучший. Лучший во всем.

Сейчас он злился, боялся, ждал беды… а через миг злость, страх и ожидание стали великолепной и страшной ненавистью. Такой красивой, такой концентрированной и яркой, что ее даже было немножко жаль отдавать.

По каменному полу с тихим рокотом покатились две световые гранаты.

И Заноза отдал все, что взял. Он не жадный. Ненависти в нем хватало своей, ни к чему заимствовать чужую. Он отдал эмоции, переплавленные, раскаленные, готовые взорваться прямо у него в сердце. Добавил к ним собственного недоверия и страха. Собственной осторожности. Готовности к бою. Нежелания умирать.

Стряхнул с плеч зачарованный плащ и отступил на шаг, по-прежнему не открывая глаз. Но даже сквозь сомкнутые веки, даже сквозь черные стекла очков, увидел вспышку света.

* * *

Когда мальчик превратился в свет, Раксо Онфрой сразу понял, чьих рук это дело. Это Азам, жадная, черномазая сволочь! Азам мог превратить живого человека в свет или пламя, в пыль, в облако пара, умел это лучше любого из них. И он не захотел делиться. С чем бы ни пришел этот парень, Заноза, Азам хотел все только себе. Он и был тем, с кем Заноза заключил предварительный договор.

Онфрой не колебался ни мгновения. Он скрутил Азама, его суть, единственное, что мог увидеть сейчас, ослепнув от невыносимого света, и вышвырнул за пределы времени. Выбросил на берег бесконечной реки, и осушил ее воды там, где Азам мог попытаться вернуться. Пусть бежит в безвременье, бежит вечно, он не успеет… уже никогда не успеет. Мир обгоняет его на десять секунд, но эти секунды непреодолимы. И на те же десять секунд сам Онфрой отступил назад, захватив с собой своих людей.

Еще не поздно все переиграть. Без Азама. Заново. Никто не превратит мальчишку в свет, разговор можно будет продолжить.


Херрик Азам, даже ослепший, не растерялся. Он был готов к такому повороту событий. Он знал, а несколько секунд назад — уверился, что сегодня Кинн попытается убить их всех. Это с ним вступил в сговор парень с мельницы, с Кинном, и ясно было, что тот не захочет делиться.

Мгновенно превратить материю в свет — это умели только они двое, Кинн и Азам.

Херрик успел сделать своих телохранителей нематериальными, превратил их оружие в чистую силу. Он отдал им приказ убить Кинна, но… поздно! Поздно! Все в зале замерло. Сквозь слезы, сквозь плавающие перед глазами огненные пятна, Херрик видел как застыли на месте его люди, из рук которых вырывались лучи разящего света. Замер Кинн, расширенными глазами смотрящий на валяющийся на полу между столом и дверью кожаный плащ. Санделин, как всегда невозмутимый, в окружении троих телохранителей, даже не начал вставать из-за стола. Онфроя… не было. На этой картинке, застывшей, словно вышедшей из-под кисти художника, не было Раксо Онфроя и его слуг. Онфрой в сговоре с Кинном. А Азам ничего не может сделать с ними. Отсюда, из безвременья — ничего.

Никогда.


Когда Азам превратил парня в свет, и они с Онфроем и телохранителями исчезли в ослепительной вспышке, Кинн уже знал, что делать. Он был готов. Как будто секундой раньше нечто подсказало ему: сейчас! И он начал действовать. Не полагаясь на отказавшее зрение. Эти двое, Онфрой и Азам, сговорившись, прыгнули назад по времени. Тем хуже для них.

Все предметы в зале, все, расположение которых Кинн запомнил — глиняные чашки и медные кубки, деревянные лавки и стол, каменная плитка пола, даже пучки травы, развешанные на потолочных балках — все разлетелось на куски и осколки и с бешеной скоростью стало носиться по залу. Кинн защитил себя и своих людей непроницаемой броней. Он видел как осколки насквозь проносятся сквозь людей Азама — тот сумел превратить своих слуг в силу и свет — видел, как вокруг Санделина и его телохранителей вспыхнули радужные сполохи защитных полей. Этого хватит ненадолго. Поля — не броня. Но Санделин и его слуги способны о себе позаботиться.

Что-то отвлекало. Очень отвлекало. Мешало сосредоточиться на людях Азама и уничтожить их. Какая-то сила, сплетение магических узоров. Очень не хватало зрения. Обычной способности видеть. Кинн захватил узор, превратил помеху в пар, в пыль, в ничто… попытался превратить. Не смог.

Это было врагом. Третьим врагом. И пока Азам с Онфроем не вернулись, это следовало уничтожить.


Заноза поймал брошенную Хасаном саблю, увидел, как Турок прыгнул к Азаму — тот самый опасный, его нужно убить первым — потом Хасан снова пропал из вида, Азам исчез и Онфрой словно растворился в воздухе. Руки троих телохранителей превратились в лучи света, долбанные лазерные мечи, только они еще и стреляли. Как в фильмах. Зарядами плазмы или чем-то… scheiße, как в фильмах с хорошими спецэффектами! Заноза увернулся от шальных выстрелов, понял, что обстреливают плащ, и рванул к Кинну. Тот никуда не исчез, значит он — следующая цель.

Показалось что сам воздух в зале взорвался миллионами осколков. Твердых… madre, острых, твердых осколков. Они не причиняли вреда — вампирам и от пуль-то вреда не будет, но были повсюду. И они проходили сквозь троих джедаев с лазерными мечами. Пролетали, будто те были призраками.

До Кинна Заноза не дотянулся, на пути оказались телохранители. Другие. С короткими топорами и кинжалами. Материальные. Даже чересчур. Клинок врубился в плоть одного из них, завяз, как в твердом дереве. Слаженный удар двух топоров едва не оставил без руки, а лезвие третьего раскроило бы череп, если б вовремя не увернулся.

Это маги слепы, потому что не доверяют зрению. А их слуги — зрячие. Видят хреново, сетчатка обожжена, глаза застят цветные пятна. Но видят достаточно, чтоб знать, кого рубить. И хорошо что джедаи все еще лупят по плащу… и, проклятье, по Хасану! Его снова видно. Никто не может остаться невидимым, когда начинает убивать.

Они же призраки, их не возьмет оружие…

Зарычав, Заноза выдернул саблю, рубанул снова, теперь по шее. Уже зная, что врубится в твердую, вязкую древесину. Рассчитывая на это. Тарвуд — проклятый остров, на котором нельзя полагаться на себя, но больше не на кого, и Заноза вложил в удар всю силу, пережег кровь, голод вспыхнул и погас, напомнив о себе так не вовремя. А сабельный клинок, узорная дамасская сталь, рассек одеревеневшую плоть. Голова противника со стуком покатилась по раздробленным плиткам пола.

Деревянных осталось двое.

Дальше — Кинн. Потом — джедаи.


Онфрой снова и снова видел этот свет. Он уходил назад. Он выкидывал Азама из времени секундой раньше или секундой позже. Он пробовал вернуть Азама и выбросить Кинна — трансформация могла быть его рук делом. Он пытался что-то изменить.

Бой начинался по-разному, но начинался все равно. И Заноза неизменно исчезал во вспышке света.

Когда, после очередного прыжка, на Онфроя и его людей обрушились мириады жалящих осколков, и лицо одного из телохранителей превратилось в кровавое месиво, стало ясно, что упругость времени исчерпана. По залу, где нетронутыми остались только стены, носились тучи шрапнели, молниями вспыхивали сгустки белого пламени. Люди Азама расстреливали плащ… и еще кого-то. Что-то… Онфрой не мог разглядеть. Это существо, видимое только глазами, было иллюзией. А реальный враг притаился рядом с плащом. Даже слепец увидел бы узоры заклинаний и биение жизни там, на полу.

Санделин, отступивший со своими людьми к стене у двери, бросил взгляд на раненого, и тот отнял руки от лица. Раны затянулись, оставив едва заметные шрамы. Санделин — союзник. Раксо кивнул ему, мол, я понял, кто тут на чьей стороне. И вновь шагнул сквозь время. Теперь — вперед.

Они станут быстрее. Он и его слуги. Станут быстрее настолько, насколько это возможно. И уничтожат тут всех. Ни сила, ни броня, ни магия не спасут от того, кто летит сквозь время со скоростью мысли. А что делать с призрачными слугами Азама, пусть придумает Санделин. Это по его части.


Хасан видел, что Заноза ранен — мышцы на левой руке, на плече и предплечье, были разрублены, обнажая кость. Занозе раны не мешали, но затягиваться не спешили. Дело могло быть и в том, что мальчик всю кровь, кроме неприкосновенного запаса, пережег в скорость и силу. Судя по тому, с каким трудом его сабля врубается в плоть двух противников, сила там нужна вся, сколько есть.

Хасан и сам подошел к пределу. Слишком быстро. Он знал, что так будет, знал, что на Тарвуде кровь слабеет. Был готов.

Но к тому, что столкнется с призрачными врагами, готов не был.

Сгустки плазмы, срывающиеся с их светящихся мечей, двигались медленно. Увернуться от них не составляло труда. Пока не начали стрелять в Занозу, который не умеет двигаться достаточно быстро, об этом можно не беспокоиться. Но, хоть эти заряды, равно как и лезвия-лучи, не причиняли вреда, не успевали ранить, Хасан тоже ничего не мог сделать. Только уклоняться от атак. Его сабля снова и снова проходила сквозь врагов. И так же, как Заноза не смог пока добраться до Удела Кинна, у Хасана не получалось миновать призрачных телохранителей и прорваться к четвертому магу, прижавшемуся к стене рядом с входной дверью.

Вся кровь, кроме неприкосновенного запаса…

В одно мгновение противников стало шестеро. Очень быстро. Слишком… Туча медных и стальных осколков хлестнула по лицу, светящееся лезвие едва не располосовало левый рукав, и с бешеной скоростью в грудь, в плечо, в правую руку вонзились еще три клинка. Не светящихся. Стальных. Материальных.

Люди Онфроя появились в зале вместе с хозяином. И двигались они… быстрее Занозы. Двигались так, как будто предел скорости Хасана для них пределом не был.

Краем глаза он видел, как сабля Занозы разрубила пополам еще одного противника. Мальчик пинком отправил третьего, последнего, в сторону Кинна, и прыгнул следом. Он убьет мага. Хорошо. Только лучше бы ему сделать это быстро.

Вся кровь. Кроме…

Хасан увернулся от двух ударов, не ушел от третьего, но тот лишь царапнул по спине. Пустяк. Затянется мгновенно, как только найдется хоть капля крови на лечение. А пока кровь не стала материальной, пока еще есть силы на то, чтоб сохранять ее в себе, нужно успевать.

Хасан полоснул лезвием по ладони. Белый свет разбежался по радужным узорам на стали, клинок вспыхнул, разбрасывая тяжелые, бледные искры.

Каждая капля крови — чья-то смерть.

Тяжелая сабля врубилась в призрака, прошла насквозь. Чавкнула плоть, и с хрустом подались кости. Продолжая движение, Хасан отсек руку одному из людей Онфроя. Упал на колено, пропуская над головой атаку второго. Качнулся, уворачиваясь от светящегося призрачного меча. Пока есть кровь, нужно убивать призраков. С остальными, хоть они и опаснее, лучше разбираться потом.


Колби Санделин рассчитывал, что успеет разобраться в происходящем, вылечить всех, кого нужно лечить, и вернуть разум всем, кто оказался введен в заблуждение чарами мальчишки из Замка. Кто поверил, что он чужак на Тарвуде? Кто поверил, что он не чародей? Как вообще можно было хоть на миг сохранять эту веру, когда он исчез, превратился в свет, чтобы через миг, уже с оружием в руках, напасть на слуг Кинна.

Санделин успел почувствовать, как юный чародей сводит их с ума, но никого не успел предупредить. Онфрой напал на Азама. Кинн набросился на них обоих.

Санделин пытался увидеть чародея, но различал лишь два смутный силуэта, да и то ненадолго — в глаза бросались каракули, намалеванные на одежде, и один силуэт пропадал, будто таял. А второй двигался так быстро, что взгляд не успевал за ним.

Первый, белоголовый, прорубался к Кинну, дрался с его телохранителями, а они то и дело отвлекались на брошенный на пол плащ. Рубили его топорами, били ножами, пока сабля чародея кромсала их тела. Второй, черный, схватился с людьми Азама. С призраками. И Санделин выкинул его из головы, сосредоточившись на людях Кинна. Тот слишком полагался на свою броню. Слишком. Против чар защиты хватало ненадолго, Санделин едва успевал лечить его слуг. Даже с поддержкой трех своих людей, каждому из которых дал исцеляющую силу.

Потом появился Онфрой. А с ним — надежда. Втроем — три мага — они справятся с одним чародеем. Но Онфрой отдал приказ телохранителям, те оставили черного, и все вместе набросились на несчастный плащ. Санделин не разобрал, разодрали они его в куски, или превратили в пыль, или испепелили. Плащ просто исчез. А сабля черного фантома засветилась, разбрасывая искры. Вокруг лезвия появилось поле неясной природы. Какой может быть природа, если эта сабля и это существо — иллюзия, обман, сплетение чар? Да только несуществующее поле вошло в резонанс с призрачной структурой слуг Азама.

Санделин все силы бросил на их исцеление. Но… у чародея была власть над временем. Такая же, как у Онфроя. Разрушительная и страшная. И прежде чем Санделин успел хотя бы увидеть нанесенные саблей раны, призрачные слуги Азама превратились в трупы. Материальные. Обезглавленные.

Люди Онфроя все еще стояли там, где мгновение назад валялся плащ. Они стояли. Не двигались. Доли секунды, кратчайший миг, который необходим любому живому существу, чтобы выбрать цель, направление удара.

Фантомы — не живые. Им этот миг не нужен. Черный исчез, чтобы оказаться вплотную к Онфрою, прямо под ударами его телохранителей. И Санделин мог лишь закрыть глаза, прощаясь с магом времени, которому белый клинок вошел точно в сердце.

Белый фантом — чародей или иллюзия — швырнул в Удела Кинна последнего уцелевшего телохранителя. Удар был настолько сильным, что из Кинна выбило дух. В зал выпал разъяренный и полностью дезориентированный Херрик Азам. Но это уже не имело значения. И никого не могло спасти.

Если только…

Их все еще трое. Онфрой погиб, но Кинн и Азам еще живы. У них есть шанс. Власть над разумом больше всех остальных дисциплин похожа на чары. А значит, стоит попытаться.

Санделин предоставил слугам лечить Кинна, отбивающегося от белого фантома, и Азама, отгородившегося от черного фантома стеной огня. А сам сосредоточился на том, что видел. На том, что видел по-настоящему. Силуэт чародея расплывался и таял. У него не было узора, не было сплетения линий жизни, дыхания, крови и разума, не было ничего, за что можно зацепиться. Но Санделин видел его чары. Недолго. За миг до начала боя. Он вспомнил то, что видел, он создал собственную иллюзию, перебросил тонкую нить к источнику чар. По памяти. Наугад. И быстро, так быстро, как только возможно, сплел из нитей канат. Это не мост. Даже не жердочка над пропастью. Но если поторопиться и не смотреть вниз…

Санделин оставил свое тело. Встал на канат и скользнул по нему в разум чародея.

Он ничего не успел разглядеть. Ничего не успел понять. Два синих огня — два глаза на оскаленной, кошмарной морде — вспыхнули перед ним. Мир содрогнулся от низкого рыка, заледенел от холода. Лязгнули клыки, и череп Санделина хрустнул между ними, как скорлупка пустого ореха.


«Hayan, — Хасан увидел, как глаза Занозы засветились нечеловеческой синевой, — в кои-то веки вовремя».


Тело Санделина не утратило способностей к магии. Смерть наступила так быстро, что плоть не успела ее осознать. Разум погиб. Ему на смену пришло лютое, звериное бешенство. Санделин не очень хорошо умел превращать воздух в огонь, оружие в пыль, или камни — в разящие иглы, но сейчас он сделал все, что мог. Ввинтился в мозг Кинна, и превратил все жидкости в его теле, и в теле своих телохранителей в пар. Захватил Азама, и все в зале, все, что двигалось, мгновенно нагрелось, вспыхнуло веселым, живым огнем. К бешенству примешался восторг, когда Кинн закричал, раздуваясь изнутри, и кричал, пока не взорвался. То, что осталось от него, вспыхнуло, разлетаясь в стороны, и восторг сменился ужасом, когда зал вдруг оказался полон огня. Осколки мебели и посуды, каменная шрапнель, оконные стекла — все пылало. Все несло смерть.

Санделин все еще не понял, что мертв.

Скользя по останкам своих телохранителей, он бросился к выходу. Он ведь был рядом с дверью. Недалеко. Мог успеть убежать, спастись от пламени.

Сабельный клинок, едва-едва светящийся белым поверх причудливых узоров на стали, отделил его голову от тела. И Санделин, наконец, умер насовсем.


Хасан вытащил Занозу на улицу. Тот взъерошенный, с диким взглядом, опрокинул его в грязь, накрыл своим плащом и прижал. Колотило его так, что Хасан почуял эту дрожь даже сквозь плащ и собственное изумление, мешавшее адекватно оценивать происходящее. Плащ он, вместе с Занозой, отшвырнул подальше. И обнаружил, что hayan убрался в свою нору, а от рукава, штанины и левой полы куртки остались обугленные лохмотья.

— Огонь… — выдавил Заноза, в обнимку с плащом сидящий в глубокой луже, — был. На тебе.

Звучало это так, как будто на Хасана заползла змея смертельной ядовитости. И, вообще-то, было недалеко от истины.

— Там все, что двигалось — горело, — объяснил Хасан. — Ты как?

— Я в грязи. Тут сыро.

Глаза у Занозы были в пол лица, и без проблеска мысли, поэтому добиваться более внятного ответа не стоило.

— Домой пойдем, — Хасан встал, протянул ему руку. — Поднимайся. Включай свой телепортер. И раз уж плащ уцелел, не валяй его в грязи, ему и так досталось.

## Глава 17

> Волки бегут — ох, каждый из них несыт,
> каждый истерзан, каждый любим по гроб;
> шкура одна под луной мерцает, как антрацит,
> шкура второго — светлое серебро.

> Ирина Шубина

Когда погасло кольцо портала, они оказались в пахнущем деревом полумраке сельского дома. Спартанская обстановка, плеск воды за открытыми окнами, пересвистывание птиц в близком лесу.

— Это мельница, — Заноза включил лампу на столе. — В Алаатире день сейчас. Мы там окажемся очень голодные, а мы и так… Scheiße, у тебя кровь, — холодная рука коснулась скулы Хасана, справа, под глазом. — Ты еще сильней потратился, чем я думал.

Заноза облизал пальцы. А Хасан только сейчас почувствовал, что кровоточат все раны и царапины.

— Маги, — прорычал он, — ненавижу!

— Полторы минуты! — в голосе Занозы было почти настоящее восхищение. — Чувак, на то, чтоб возненавидеть Мисато тебе понадобилось полчаса. А этих мы прикончили за сто секунд, но ты уложился. Прогресс налицо.

— За сто секунд? Ты что, время засекал?

— Ну, да. Привычка, — Заноза хмыкнул. — Вот, блин, ты спросил, и я почувствовал себя придурком.

— Добро пожаловать в клуб. Я все время чувствую тебя придурком.

Дикое напряжение постепенно отпускало. Заноза фыркал и шипел, изображая обиду, и улыбался во всю пасть. Хасан думал о том, что они с Мухтаром все-таки очень похожи. И не зря Занозу называют «Псом Турка». Белым или Бешеным — это смотря кто вспоминает прозвище. Оно обидное и злое, но Заноза им гордится, так и пусть себе.

— Вот. Нам надо поесть, — на большом кухонном столе выстроилась батарея из десяти стеклянных бутылок с чем-то темным, — это тебе. Я сейчас еще принесу. Ты не поверишь, но это кровь.

— Поверю, — Хасан взял одну, вытащил пробку с непонятным значком, — ты говорил, что в первые дни здесь кормился консервами. — Он понюхал горлышко и хмыкнул: — пахнет только кровью.

Запах был таким, что голод будто ввинтился в мозг и сердце. Голод — это настоящая боль, реальней и сильней любых ран от любого оружия. Можно делать вид, что не чувствуешь его, можно держаться, если хватит духа, но только пока не увидишь кого-нибудь живого, не почувствуешь запах. А когда это случается — голодный вампир теряет голову, забывает обо всем, кроме своей боли. Заноза прав, вернись они сейчас в Алаатир, в Февральскую Луну, и Слугам бы не поздоровилось.

Хасан осушил первую порцию, не вникая в тонкости вкуса. Это была кровь. Живая, хоть и холодная. Как ее сохраняли такой, что за отраву или магию использовали — все равно. За первой бутылкой последовала вторая, потом третья. Взяв четвертую Хасан уже почти пришел в себя.

Заноза исчез во вспышке портала. Отправился в таверну или… ну, да, таверна Мигеля, так называется то место. Кажется, кровь Заноза покупает именно там. И держит здесь запас — столько, сколько нужно, чтобы восстановиться, даже когда потратишься полностью. Обстоятельства, при которых он потратит всю кровь, кажутся маловероятными, так же, как обстоятельства, при которых он может кровь потерять, да только мальчик не склонен перестраховываться. Хасан знал, что по крайней мере один раз на Занозу тут напали… почти успешно. Из нападавших не выжил никто, но Занозу от рассветного солнца спасло лишь своевременное появление демона Мартина. Припасенные десять бутылок крови означают, что нужно ждать еще одного успешного нападения?

По результатам боя с магами он бы и сам, пожалуй, озаботился таким НЗ. На будущее. Негодное место этот Тарвуд. Демонам тут, может, и хорошо, а вампирам делать нечего. Вспомнить только, как мало отдачи было от сожженной крови. К такому не подготовишься, несмотря на все предупреждения, и очень сложно контролировать расход.

Когда кровь становится материальной и начинает течь из ран — это верный признак, что потрачено слишком много. Но у того же Занозы она не становится материальной вообще, она просто в какой-то момент заканчивается, без предупреждения, без сигнала о прохождении контрольной отметки. Это не смерть — вампиры от потери крови не умирают, но это полная неподвижность. А умереть почти всегда лучше, чем стать беспомощным.


Кто-то появился снаружи. Не пришел — появился. Не было, и вдруг есть. Хасан не сказал бы точно, различил ли он биение сердца, дыхание или движение. Все вместе, пожалуй. Как голодный вампир чует живых? Вот так и чует.

Он шагнул к дверям, прихватив со стола ножны с саблей.

В Алаатире незнакомца, подошедшего слишком близко к убежищу, следовало аккуратно расспросить и либо отпустить, либо съесть. Здесь другие правила: мельница не совсем жилой дом, не убежище, сюда должны приходить разные люди. Но маловероятно, чтобы Заноза ждал гостей этой ночью. Значит, гость незваный. Значит…

Хасан открыл дверь, и женщина, уже поднявшаяся на первую ступеньку крыльца, тихо ахнув, отступила.

Он сам чуть не попятился. Показалось вдруг, что это его Хансияр. Юная, пятнадцатилетняя. Такой она была, когда провожала его на войну. Подавала саблю и улыбалась, скрывая слезы. Молилась, чтобы он вернулся, но так боялась потерять. А войны казались бесконечными… Дарданеллы, Месопотамия, Хиджаз, Палестина, Армения, Греция. Он воевал с шестнадцати, и знал, что будет воевать даже после смерти. Уже тогда знал, как умрет и что ждет его дальше.

Но Хансияр… ее он помнил другой. Повзрослевшей красавицей, поверившей в то, что, наконец, наступил мир. Хозяйкой дома, матерью его сыновей. Однако вот она, девочка, какой была, когда он брал ее замуж. За два года до рождения их первого сына.

Сейчас она тоже была с оружием. С обнаженным мечом, по лезвию которого пробегали синие и алые блики. Держала его прямо перед собой, будто собиралась отдать, как отдавала когда-то саблю.

Хансияр.

Умерла.

В девяносто первом.

Хасан тряхнул головой, и наваждение рассеялось. Он вспомнил, что это за меч — Заноза рассказывал об ало-синем клинке по имени Corazon, — и он понял, что это за женщина… что это за существо. Шиаюн. Не женщина, не мужчина — демон.

Велик был соблазн прямо сейчас отрубить ей голову. Простая сталь, даже дамасская, демона не убьет, но на какое-то время упокоит. Пришлось напомнить себе, что Берана все еще не получила противоядия, и получит ли — зависит от этой… твари. До Бераны не было дела, однако не хотелось подать Занозе плохой пример. Стоило годами внушать ему, что нужно быть осмотрительным и терпеливым, чтоб самому поддаться порыву в ситуации, когда нужно проявить терпение.

Все это было правильно. Очень разумно. Но рука сама потянулась к сабле.

Шиаюн исчезла. Меч со звоном упал на ступеньки. Дверь распахнулась, и на крыльцо вылетел Заноза. Принюхался. Дикими глазами уставился на Хасана:

— Ты ее убил, что ли? Обычной сталью? В ножнах?.. — в голосе появилось сомнение. — Нет. Ты бы не стал, пока она Беране душу не вернет.

Отрадно видеть, что воспитание принесло плоды. Мальчик верит в его здравомыслие, глядишь, и своим когда-нибудь обзаведется.

А еще мальчик верит, что он способен до смерти забить демона саблей в ножнах.

— Corazon, — сказал Хасан, кивнув на меч под ногами, — означает «сердце», не так ли?

— Думаешь, это и есть… — Заноза недоверчиво разглядывал оружие, — душа или типа того?

— Нет, я по-прежнему думаю, что проблема решается капельницами и гемодиализом. Но демоница принесла меч. Заставь Берану забрать его, а потом веди к врачу.

— В последний раз, когда я видел этот меч, Берана мне чуть клык не выбила за предложение оставить его себе. Хотя… сейчас она гораздо спокойней, — Заноза поднял клинок. И едва не выронил, когда тот стремительно начал изменяться. Бросил бы, наверное, если б не поверил уже, что это и есть душа Бераны. А так, лишь изумленно выругался, когда меч в его руках превратился в розу. Стеклянную… или хрустальную? Красивый цветок с угрожающе острыми шипами. Хрупкий до полной нежизнеспособности.

— Что за хрень?! — рявкнул Заноза.

Вопрос точно был риторическим, но Хасан не удержался от комментария:

— Это все потому, что ты романтик.

— Да, но это же кич. Хрустальная роза — это кич. Что у меня в голове? — Заноза понюхал прозрачные лепестки и недовольно скривился. — Ты прикинь, если б я тогда у Бераны меч взял. Он бы превратился в цветок, и она бы меня убила. Взял и испортил хорошую вещь. Думаешь, дело во мне?

— Обычно, да. Меч она себе оставить не захотела, но, может быть, цветок ей понравится?

— Беране сейчас ничего не нравится… Мне нужны были инструкции, — Заноза заговорил медленно, как всегда, когда думал вслух, — и я не звал Шиаюн на мельницу. Но, кажется, она все сказала еще при первой встрече. Сказала, что я получу душу Бераны в свое полное распоряжение. Так и есть. Не знаю, как работают дайны принуждения, но не удивлюсь, если именно так, как я себя сейчас чувствую.

Медленно и довольно сумбурно. С другой стороны, а кто мыслит связно? Большинство людей делают это молча, только и всего.

— Ты чувствуешь себя под дайнами, или чувствуешь, что владеешь ими?

— Ага… то есть, — Заноза кивнул, — владею. Я скажу, а Берана сделает. Но приказать — это совсем не то, что уговорить.

Он досадливо зашипел. Сморщил нос так, что верхняя губа приподнялась, обнажив клыки.

— Мне противно. Разве я не должен думать, что это душа Бераны, восхищаться или трепетать? Или… не знаю, madre. Я же христианин. Что-то должно быть! Хольгер так же себя чувствует со своими дайнами? А Виолет? А Эшива?

— Нет, не так. Им нравится. Был бы у тебя порядок с головой, тебе бы тоже понравилось, но тебя бесит любая определенность. А дайны принуждения конкретны как дважды два. Пойдем в дом, — Хасан открыл дверь, — эта тварь может ошиваться поблизости и подслушивать. Отправляйся к Беране, отдай цветок и веди сюда. Покажем ее Франсуа, он хороший врач.

* * *

Мигель сказал, что день был тяжелым. У Якима Сцибы, столяра из Западной Слободы, убили жену. Просто так убили. Забрали деньги — сколько там у нее денег могло быть? Она на рынок за свежими яйцами пошла. Забрали корзинку с этими яйцами. Зачем убили, неужели бы Сцибова жена сама не отдала и деньги, и корзинку?

Берана не понимала, в чем смысл такого убийства, но не особо задумывалась. Ее это не касалось. Было не интересно.

Якима, одуревшего, мать и теща к вечеру в таверну чуть не палками пригнали. Попросили Мигеля напоить его, чтоб встать не мог. Чтоб не мешал им все для похорон готовить. И чтоб сам с горя не умер.

Таверна по вечерам пустой не бывает, Якима все знают, про жену его все уже знали, и что трое детей на нем осталось. К ночи все пьяны были, Мигелю и делать ничего не пришлось, и им с Аной тоже. Даже по залу ходить не надо — вся толпа у стойки собралась. Так почему день тяжелый?

Мигель на этот вопрос ничего не ответил, вздохнул только, и спать Берана пошла недовольная. Разве трудно объяснить, что тяжелого в том, что все пьют из-за смерти Ольги Сцибовой? Нет, Мигель вздохнул не потому, что ему трудно объяснять, а потому, что думал, будто с Бераной что-то не так. Будто ей не жаль Ольгу или детей, которые остались без мамы. А ей Якима было не жаль. Вместо того, чтоб помочь матери и теще, он напился пьян — за что его жалеть? И жену он легко найдет другую — не старый еще, зарабатывает хорошо, что ему помешает снова жениться? А дети, трое девчонок, не его забота, он их на бабушек оставит. И о чем тут горевать?

Жалеть Ольгу было поздно, ее больше нет, и дело с концом. Но Сцибовых девчонок Берана жалела. Пока они не привыкнут к тому, что вместо мамы теперь две бабушки, они будут сильно скучать. И ей не нравилось то, что Мигель думал, будто она совсем ничего не чувствует. Не так, чтоб сильно не нравилось — какая разница, что думает Мигель, или Ана, или кто-нибудь еще? — просто немного мешало. Когда люди, с которыми живешь вместе, все время ошибаются насчет тебя, это не может не мешать.

Берана подумала об этом перед сном. Недолго. Засыпала она сейчас сразу, не то, что раньше, когда мысли крутились в голове, толкались, лезли куда-то, отпихивая друг друга. И сны ей больше не снились. Ничего не мешало выспаться как следует.

Но не этой ночью. Сегодня ей вдруг, ни с того ни с сего, приснился Заноза. Приснилось, что он влез к ней в окно.

Заноза? В окно девичьей спальни? Это точно был сон!

Поэтому, когда он окликнул ее по имени, Берана решила не просыпаться. Нельзя просыпаться во сне, можешь куда-нибудь провалиться и уже оттуда не выйти. Хотя, если снится, что к тебе в окно влез вампир, то наоборот надо проснуться и как можно скорее позвать на помощь. Но Заноза — не тот вампир, который может влезть в окно наяву. Значит, просыпаться нельзя…

Но очень хотелось.

Что там она чувствовала к Занозе, когда у нее было помрачение, глупая влюбленность, Берана не помнила. Зато ее тело помнило «поцелуи». Вкус его крови. И то странное, сладкое, темное, нежное… чувство? Если это и можно было назвать чувством, то Берана погружалась в него, как в воду, оно заполняло снаружи и изнутри, и ничего не оставалось. Ничего, кроме наслаждения.

Нет. Было что-то… когда Заноза «целовал» ее, отдавал свою кровь, казалось, он ее любит. Но сейчас Берана не могла вспомнить, как это. Осталась лишь память тела. И понимание, что кровь по-прежнему нужна. Чтобы быть сильной и быстрой, не болеть, не уставать, уметь защитить себя.

Проснуться или нет? Проснуться и оказаться бодрствующей в глубинах сна, из которых нет выхода? Но тут Заноза, и если не проснуться, он просто уйдет.

Как поступить?

Берана хотела открыть глаза, но, оказывается, они и не были закрыты. С закрытыми глазами она Занозу не увидела бы. Даже во сне. Что ж такое, почему он всегда все запутывает? Вот и сеньор Мартин говорит, что Заноза очень сложный! Здесь он сейчас или не здесь? Спит она или нет?

— Вот, возьми это, — Заноза протянул ей что-то, в темноте почти неразличимое. Цветок, что ли? Роза. Стеклянная роза. — Это твое.

Ну, раз ее… раз он так говорит… Берана ему никогда отказать не могла, с самого начала, с той ночи, как он ее зачаровал. Сейчас она и пытаться не стала. Взялась пальцами за тонкий, утыканный шипами стебель, и роза исчезла.

Дурацкий сон! Берана закрыла глаза. Было очень досадно, что Заноза всего лишь приснился. Нет, от него, конечно, не дождешься… ничего путного. Но уж в окно-то залезть мог бы и по-настоящему!

Берана на него злилась. Ужасно злилась. Она уже и не помнила, когда в последний раз так сильно… вернее, в последний раз она так сильно именно на Занозу и злилась. И в предпоследний. И вообще всегда. Как он умудряется бесить, даже ничего специально для этого не делая? Да вот так. Потому что специально ничего не делает. Нарочно. Чтобы побесить. Зачем приснился, спрашивается? Вот зачем? Чтоб разозлить еще сильнее?

И не скажешь ему ничего. Что говорить-то? «Не смей мне сниться»? «Не лазай во сне ко мне в окна»? Берана представила, как Заноза в ответ на нее посмотрит, и решила, что лучше уж сразу ему врезать. Без объяснений. Вот прямо вечером, как увидит его в таверне, так и врежет. Сковородкой. Это даже вампира должно пронять.


А с утра она нашла на подоконнике пышный бордовый пион и письмо, где нечитаемым почерком, но очень живо, была описана битва с ужасно злым и опасным волком, из распоротого брюха которого выпрыгнули живые и здоровые пожилая леди, юная леди, четверо дровосеков и один пион.

Мысли про сковородку еще брезжили где-то по краю. Но цветок был красивым — Заноза некрасивых не дарил. А чтобы разобрать его почерк, нужно было так сосредоточиться, что для других мыслей просто места не оставалось. К тому же, раз он принес пион, значит, все-таки был здесь, а не просто приснился. Заноза был настоящий. Будил ее, между прочим. А она не проснулась.

Мог бы и получше стараться. Дурак. И цветы мог бы носить почаще. То, что она его больше не любит, не значит, что ей не нужно дарить цветов. Сеньора Лэа его тоже не любит, а без букетов не остается.

* * *

Заноза вернулся на мельницу без Бераны, но с цветком. Не с розой — с пионом. Живым. В ответ на вопросительный взгляд, растерянно пожал плечами:

— С ней все нормально. Не понимаю, как это сработало и где было противоядие, но с ней все нормально. Я решил, что еще пион ей подсуну, пока спит, а то завтра она меня убьет нафиг.

— За что?

— Да я без понятия. Но когда я уходил, она была злющая.

Он уселся за письменный стол и зачиркал стилом по плоскому как лист бумаги планшету. От руки пишет. Горе тому, кому придется это читать.

— Что там было? — быстрый, внимательный взгляд, и снова стило бежит по планшету, — когда ты Шиаюн спугнул. Ты будто призрака увидел.

Хасан подумал, отвечать или нет. Шиаюн была врагом. Об уловках врага лучше не умалчивать.

— Так и было. Показалось, что это Хансияр.

— Твоя жена?

— Да. Прямиком из восемнадцатого года.

— То есть, Шиаюн была не в сплошной маске, а… — Заноза провел пальцем под глазами, — типа, в чадре?

— Это яшмак, — сказал Хасан. — Нет, она вообще была без маски.

Заноза присвистнул и положил стило.

— Ты видел ее без маски? И она не смогла тебя зачаровать? Фигассе! — он просверлил Хасана взглядом и достал сигареты. — Когда она попробовала при мне снять маску, я ее застрелил раньше, чем разглядел. Там чары такой мощности, что мозг выносит. Я стрелять начал, даже еще не зная, почему. Потом только понял.

— Я ее хотел зарубить. Дело вкуса.

— Да, но…

— Ты считаешь себя единственным, кого не берут дайны убеждения?

— Да… То есть, нет. То есть… madre, — Заноза щелкнул зажигалкой, — меня они берут, поэтому я и стреляю. Я их чувствую. Но, вообще-то, они должны срабатывать незаметно. Весь смысл в незаметности. И ты их не замечал. Раньше.

— Раньше, это когда?

— Тогда, — Заноза неопределенно махнул рукой, — когда я тебя зачаровал. В девяносто четвертом.

— Четырнадцать лет назад. И все это время ты мозолишь мне глаза во всем блеске своих дайнов. У меня иммунитет. Моей кровью прививки против чар делать можно.

— Да нет… — прозвучало с сомнением. Но, выдохнув дым и обдумав аргументы, Заноза заговорил уже уверенно: — не бывает иммунитета. Наоборот, эффект усиливается от повторения. К тому же, я тебя никогда больше не зачаровывал.

— А кого-нибудь кроме меня ты зачаровывал по добровольному согласию?

— Нет, конечно! Ты один такой… — снова неопределенный жест, — уникальный.

— Уникальный, значит?

— Я же в хорошем смысле! — взгляд Занозы стал по-детски невинным, что, в сочетании с подведенными глазами и сигаретой создавало убийственный эффект, — кто еще разрешил бы зачаровать себя совершенно незнакомому придурку?

— Это не похоже на хороший смысл, но ты сам все сказал. Твои дайны убеждения на меня, возможно, и подействуют. Но больше ничьи. Согласившись на зачарование, я получил максимальную дозу. Больше не воспринимаю, идет отторжение. Меньше — не действует.

— Еще опаснее, чем все думают, — пробормотал Заноза. Сунул сигарету в пепельницу и вернулся к письму. — Если об этом узнают, нас начнут ловить по всем континентам. И не только вампиры, еще и фейри, и демоны. Будто нам мало Паломы, древней крови и того, что мы можем не спать днем.

— Я не могу.

— Можешь. Просто ленишься. Но, кстати, — он ткнул стилом в планшет, и из притулившегося среди книг и бумаг принтера выскользнул красиво исписанный лист бумаги, — я сейчас снова в таверну, и если у Мигеля еще осталась кровь, то мы можем пойти домой. Франсуа там, наверное, с ума сходит, а звонить ему и отчитываться, что все в порядке, и мы почти целы, это даже для меня перебор.

— Если б ты еще перестал обращаться к нему «мистер Энбренне».

— Я работаю над этим. Работаю. Главное, что он пока не перестал называть меня «господин». Как перестанет — пристрелю, и решу все проблемы.

— И если б ты перестал считать, что пристрелить кого-то — решение всех проблем.

— О, конечно! — это было сказано с высокопробным британским акцентом и с великолепным британским сарказмом, — простите, мистер Намик-Карасар, я все время забываю, что решение всех проблем не двенадцать пуль, а один сабельный удар.

В портал Хасан отправил его подзатыльником. И почувствовал себя так, как будто совершил первый за эту ночь по-настоящему правильный поступок.

## Глава 18

> Ты принял бой, ты надел эти латы.
> Ставка большая, большая расплата.

> Дмитрий Лысенко

К исходу месяца Август Хольгер понял, что про него просто забыли.

Он должен был понять, что может не ждать мести, и порадоваться вновь обретенной безопасности. Но формулировка почему-то складывалась другая. Про него забыли. До него нет дела. Его не сочли достойным внимания.

Виолет погибла, но убили ее не сразу. Он перестал чувствовать ее через пару часов после того, как покинул «Крестовник». А значит, перед смертью она рассказала обо всем: о его убежищах, дайнах, привычках, любимых местах, городах, друзьях, помощниках и Слугах. Но никто, ни один из трех напавших на особняк вампиров, не воспользовался этим знанием. Никто не заинтересовался. Его бездарные най достались бешеному немцу Сплиттеру, его женщину сожрала мертвая цыганская колдунья, его картины вернулись в Европу. А о нем просто забыли.

Это злило. Абсурдно, бессмысленно и опасно злило. Не настолько, чтобы сделать какую-нибудь глупость, но достаточно, чтобы постоянно чувствовать досаду. Он так привык считать трех могущественных вампиров своими личными врагами, что их безразличие стало ударом по самолюбию. Эти трое были очень сильны, очень влиятельны, и Хольгер, по их милости лишившийся и влияния, и силы, не осознавал потери, пока чувствовал свою причастность к ним. И вот, оказалось, что никакой причастности нет. А влияние и сила утрачены. Новой личности нужна была новая жизнь, с нуля, с самого начала, но досада и злость на себя и на тех троих, мешали действовать.

Не хотелось даже писать.

Он мог бы снова создать себе имя, он именно это и собирался сделать, но если раньше злость и презрение ко всему миру были хорошим творческим подспорьем, то теперь презирать не получалось, а от злости опускались руки.

Не нужно было отказываться от дайнов принуждения. Нельзя было возвращаться к дайнам убеждения. Возвращение разрушило что-то важное, под ногами больше не было опоры. Он писал, но образам недоставало силы. Нет, не силы впечатления, которое они могли бы произвести на зрителя, а силы собственной, личной. Как будто вернулись времена сразу после афата, когда мир неожиданно оказался гораздо больше и сложней, чем думалось. А он, тогда еще носивший имя Клаес, Клаес Эйлерборх, наоборот стал маленьким, крошечным, почти исчез.

Он исчез бы, если б не чудесное преображение мира. Оно заполняло целиком, светом прорывалось сквозь столь же чудесно преображенное тело, в вечной ночи не было темно — обретенное бессмертие заменило солнце. Чудо нельзя было удержать в себе, им хотелось делиться, а даже если бы не хотелось — все равно пришлось бы, потому что иначе даже бессмертная плоть не вынесла и сгорела в этом сиянии. Свет преображения должен был стать зримым.

Потом про те его работы, в нынешние времена почти забытые, говорили, что в них слились голландский реализм и мистицизм Испании. Его называли реформатором, первопроходцем, создателем новой манеры живописи. Так и было. Но тогда он просто рисовал настоящий мир, реальный мир, полный чудес и ужасов. Мир, какой люди не могли бы увидеть, если бы он не помог.

Сейчас… мир остался прежним. Изменился только он сам. Нет, Август Хольгер просто не мог чувствовать себя маленьким, ничтожным, исчезнувшим, и он не чувствовал. Он вообще себя не чувствовал. Не мог найти.

Можно было забыть об осторожности — раз уж никто не собирался ему мстить, и никто не собирался его искать — вернуться к дайнам принуждения, снова стать собой. Новой личностью с новым именем и новой историей, но собой. Привычным. Жестоким и гениальным.

Не хотелось.

Потерять это чувство… старое, забытое с появлением в его посмертии Виолет, и сейчас неуверенно возвращающееся. Август перестал видеть себя в мире, но он снова видел мир. Если бы удалось вернуть еще и себя, он смог бы писать. Не так, как столетия назад. Не так, как в последние десятилетия. Не так. Иначе! Он сделал бы что-то новое. Опять. Реформатор, первопроходец, создатель… Творец. Он снова стал бы творцом.

Только осознать себя. Почувствовать свою значимость. Не через власть, жестокость и смерть.

А как? Как же тогда? Казалось, он разучился осознавать себя по-другому.

И когда разошлись первые слухи о том, что Старк открывает собственную галерею, открывает выставкой картин забытого гения, голландца Цезаря Ван Лудо, Август понял, что все — с самого начала, с того момента, как он принял приглашение выставиться в Алаатире — было спланировано. Задумано кем-то или чем-то высшим, той силой, которой удается все, но которая идет к цели непростыми путями. Он должен был стать злым гением, чтобы, потеряв все и преобразившись, вернуться к себе-прежнему, но по спирали, а не по кругу. Он должен был выйти на новый виток. И он выйдет. Галерея Старк — вот ступень, с которой он взлетит в новое небо.

* * *

— Мартин! — Виолет, наряженная в золотистое, короткое платье, всплескивала руками, беспорядочно металась возле барной стойки, перестук каблуков был быстрым, как щелканье кастаньет, — о, мистер Сплиттер, здравствуйте, давно вас не видела… Мартин, вы не представляете… Мигель, еще три пожалуйста!

Мигель невозмутимо разлил по трем стаканам виски. Виолет, наверное, металась с самого заката, и бармен успел привыкнуть к мельтешению рыжего и золотого.

— Я продала картину! — вампирша схватила стакан, — я продала картину! Давайте выпьем за это! И мне сделали заказ на серию. Давайте выпьем за это тоже!

— А это что, повод? — скучно поинтересовался Мартин.

Заноза зашипел на него и широко улыбнулся Виолет:

— Поздравляю, мисс дю Порслейн! И кто же заказчик? Это не секрет?

Злой коп, добрый коп. То есть, злой демон, добрый упырь. Виолет видела его не так уж давно, десять дней назад. Заноза и не думал, что она заметит его отсутствие, пока он оплачивает ее счета и передает через Мигеля модные журналы с Земли. Но, конечно, по сравнению с прежним графиком, когда они встречались и разговаривали каждую ночь, перерыв получился заметный.

Он получил от Виолет всю необходимую информацию о Хольгере, так что встречи стали не нужны. Так же, как не нужны стали сведения об убежищах Хольгера, Слугах, друзьях, партнерах и агентах — все то, что Виолет должна была рассказать сегодня или завтра, с исчезновением оставленной Эшивой метки. Интересно, расскажет? Вспомнит, вообще? Или Мартин настолько занимает все ее мысли, что об обстоятельствах своего появления на острове, Виолет уже и не думает?

Она однозначно предпочитала злого демона доброму упырю.

Забавно, что и Мартину нравилось быть злым. Нельзя сказать, чтоб они были созданы друг для друга, Виолет вообще ни для кого не создана, она то ли слишком сложная, то ли слишком простая… но в том, что касается удовольствия от боли и удовольствия от причинения боли, они друг друга нашли.

Только, даже понимая это, Заноза все равно не мог не шипеть, когда Мартин становился злым демоном. Нельзя так с дамами. Пусть им и нравится, все равно нельзя.

— Заказчики — Матучески из «Оленьей поляны», — Виолет взглянула с благодарностью. — Это особняк рядом с парком. Да вы, наверняка, знаете. С одного из холмов на «Оленью поляну» открывается прекрасный вид, и они разрешили мне его зарисовать. А сегодня пригласили в гости… — она взмахнула рукой с бокалом, — оказалось, им понравился пейзаж, теперь они хотят, чтобы я запечатлела их дом с разных ракурсов. И зимний сад. И усыпальницу. Не меньше восьми видов. А если я увижу в «Оленьей поляне» что-то еще, достойное внимания, будут рады, если я нарисую и это.

— Вкус у них есть.

— Об этом можно было догадаться, просто увидев их дом, — подтвердила Виолет с энтузиазмом. — Госпожа Матучески сама училась рисовать. Но не ушла дальше школьного уровня. Знаете, эти милые акварельки и портреты домашних, где ничего нет, кроме сходства.

Примерно то же самое Заноза мог бы сказать о картинах Виолет. О большинстве ее картин. Ничего нет, кроме сходства. Мисс де Порслейн рисовала, не покладая рук, в том числе и милые акварели, и портреты. Но если в портретах, во всех без исключения, не находилось ничего интересного, то пейзажи ей порой удавались. Прозрачностью вечернего света, дрожащими силуэтами, неожиданными вспышками красок в сумеречном воздухе Виолет умела передать такое же прозрачное, дрожащее и яркое одиночество. Оно даже грустным не было, оно было просто осознанным. Принятым, как данность.

Эти пейзажи, редкие, но несомненно талантливые, были как срез ее… души? Мартин говорил, что душа в Виолет спала, не просыпаясь. Ну, значит, как срез ее личности. Сила, которой никогда не найдется применения. Неспособность постоять за себя. Смирение, как следствие лени и страха, а не терпения и мудрости. Даже странно, что в сочетании эти качества становятся красивыми. Не должны ведь.

Впрочем, разве красота обязательно в том, чтобы драться и не знать страха?

Иногда стоит быть добрым, хотя бы из вежливости. Даже такие странные дамы, как мисс дю Порслейн, хотят, чтобы важные для них события были интересны еще хоть кому-нибудь. Стоит объяснять это Мартину? Или он спросит, почему ему должно быть дело до того, чего хочет мисс дю Порслейн?

На такие вопросы у Занозы ответов не было. А вежливость для Мартина не аргумент, потому что… ну, в общем, по той же причине. Он спросит, почему должен быть вежливым, и задача вернется к исходному пункту.

В последние дни, впрочем, Мартин мало о чем спрашивал. Если только не по делу. Он будто отошел на пару шагов и сохранял дистанцию. Понятно, почему он это сделал, но непонятно, почему вообразил, что Заноза позволит ему держаться на расстоянии.

Мартина нужно было вернуть. Нормального Мартина. А для этого нужно было вернуть что-то самому Мартину. Заноза не знал, как это что-то называется, но представлял, каким оно должно быть. Там было слово «доверие». И еще разное, пестрое, с виду запутанное. Пока не начнешь разбираться и смотреть, как что работает. Тогда путаница превращалась в схему, и «доверие» по-прежнему было ее основой. Если просто думать, без эмоций, отключив базовые знания о людях и причинах их поведения, то кажется странным, что это Мартин перестал доверять ему. Должно бы быть наоборот. Но люди состоят из странностей, и демоны тоже, и вампиры. Когда помнишь об этом, ничего странного в их поведении не остается. И в собственном — тоже.

Да. Парадокс. Снова.

Что бы ни думал Хасан по этому поводу… нет, не по поводу парадоксов, хотя он не очень их любит, и ворчит, когда с ними сталкивается. Так вот, что бы ни думал Хасан о странностях, но пока они есть, их нет. Вот когда их нет — это действительно проблема.


— Значит, теперь ты собрался в Порт? И зачем же?

— Составить общее представление. И за информацией. Мне нужно знать, кто очарован Шиаюн, кто на нее работает, что такое Голем, кто им управляет, какое отношение к нему имеют Медвежатник и Койот, как они связаны с Шиаюн.

— Обычно, когда тебе нужна информация, ты покупаешь информаторов.

Что действительно было «обычно», так это правота Турка. Во всем, даже в том, что не сказано вслух. Суток не прошло после убийства магов. Еще даже раны не затянулись, несмотря на живую кровь, несмотря на то, что всю ночь посвятили охоте. Не так что-то было у магов с оружием. И у телохранителей. И неудивительно, они же маги.

В общем, лезть в Порт сразу после рейда в Блошиный Тупик — это точно был бы перебор. Заноза сразу туда лезть и не собирался. Но Хасан не об этом говорил. Не про несвоевременность, вылазки, а про ее ненужность.

— Ну… — Заноза придумывал причины на ходу, — если оказалось, что на тебя не действуют чары Шиаюн, может быть, мои чары подействуют на ее людей.

— Так тебе нужна информация или контроль над бандами Порта?

— И то, и другое.

— Что за странная жажда власти?

— Нормальная. Я же англичанин.

— Неубедительно.

И это вместо того, чтобы воспользоваться представившейся возможностью пронести по кочкам Англию и англичан. Плохо дело.

— Мартин мне нужен. Ну, и информация, и Порт, и отобрать у Шиаюн все, что у нее есть. И Мартин.

— Хочешь убедиться, что он снова сделает, как скажет жена?

— Хасан… — Заноза чуть не зашипел от злости, — я его хочу убедить в том, что обычно он делает не так.

Потому что это правда. Мартин сам об этом не знает, но это правда. И нужно, чтобы он узнал. А для этого надо с чего-то начать. Порт — подходящее место. В Блошином Тупике время для другой работы, аккуратной, дистанционной, а в Порту пока можно многое. И случиться там может многое. Нет, не в этот раз. Но ведь и на то, чтоб вернуть Мартина потребуется время.

— Зря, — сказал Хасан. — Нянчиться нужно с детьми, а не со взрослыми мужчинами.

— Это что сейчас было?

— Тезис, — Турок взглянул с легким удивлением. — Правило. Часть жизненной позиции, если тебе угодно.

— Мне угодно определиться с собственным статусом.

— А, понятно, — улыбался Хасан редко, и Заноза ценил эти моменты. — Я с тобой не нянчусь.


Берана сновала по залу, собирала со столов грязную посуду, разносила заказы, напевала про Жозефину и швейную машину, и пританцовывала, балансируя с заставленным тарелками подносом. Берана как Берана. Нормальная. То есть, не-нормальная. Взбалмошная и непредсказуемая, какой и должна быть.

Она ничего не помнила. Или нет, не так. Она ничего не забыла, но даже не знала, что десять дней была другой, не похожей на себя. Для нее ничего не изменилось. И хорошо. Это означало, что обойдется без лишних вопросов. Заноза умел объяснить что угодно кому угодно, умел делать сложные вещи простыми, но не тогда, когда речь шла о Беране. То есть, не тогда, когда она спрашивала о нем… о них двоих.

Это для Бераны их было двое, а для него-то — нет.

Мартин на нее не смотрел. По крайней мере, пока она не подтанцевала к их столу-под-лестницей, и не уселась на свободный стул.

— Заноза, а Заноза, — Берана наклонилась поближе, воображая, будто шепчет на ухо, хоть шепот и был таким громким, что расслышал, наверное, даже Мигель из-за стойки, — а что это у тебя на мельнице такое делается? Все только и говорят, что ты там еще что-то большое собираешь.

— На кого работаешь? — поинтересовался Заноза. — Для кого шпионишь?

— Да больно надо! Из вежливости спросила.

Во взгляде Мартина появилось любопытство, он перестал уязвлять мисс дю Порслейн ядовитыми замечаниями, и хмыкнул:

— А что там у тебя на мельнице? Бомбу собираешь?

— На бомбу взрывчатки не напасешься.

Заноза бы, может, и собрал ее, просто ради эксперимента. Но алхимики держали составы своих смесей в секрете, промышленным шпионажем занимались только в узком кругу, а зачаровывать их — почти магов — ради того, чтоб выяснить, что именно на Тарвуде можно взорвать с наибольшим эффектом, Заноза был пока не готов. Не после боя в «Кабане». Не так скоро.

Их столик стоял в стороне от остальных. Не в акустической яме — та была в центре зала — но на достаточном отдалении, чтобы не опасаться случайных ушей. От подслушивания это, правда, не защищало. А различить, интересуются им потому, что он всегда вызывает интерес, или потому, что шпионят по поручению Шиаюн, Заноза не смог бы. Для этого надо быть телепатом, а не эмпатом. Впрочем, происходящее на мельнице — не секрет.

— Лесопилка там будет. Колесо есть, надо пользоваться.

Колесо — для отвода глаз. Не слишком любопытных. Для тех, кто заинтересуется всерьез, не станет секретом, что лесопилка будет работать от обычного тарвудского генератора. Придет время, когда нужда в генераторе отпадет, но на первых порах предстоит много работы. Очень много. И это тоже надо бы обсудить с Мартином. И тоже не здесь. Ну, или дождаться, пока народу станет поменьше.

— А почему всегда виски? — спросила Виолет.

Заноза и Мартин взглянули на нее одновременно. И, кажется, с одинаковым недоумением.

— Сеньора дю Порслейн, а вы когда-нибудь пробовали говорить о том же, о чем все остальные? — поинтересовалась Берана. — А то вы всегда так не в тему, будто вы тоже я, только рыжая и худая.

— Но мне не интересны ни лесопилка, ни мельница, — Виолет покачала бокал с виски, — и я не худая. Так почему не коньяк, например? Разве он не вкуснее?

— Не люблю коньяк, — сказал Мартин.

— Ты и виски не любил, — напомнил Заноза.

— Я его не пробовал. А коньяк не люблю.

— Виски можно пить холодным, можно даже добавлять в него лед. А коньяк… мисс дю Порслейн, вы считаете, он вкуснее?

— Не знаю, — Виолет пожала плечами, — он изысканней. Пить коньяк — это по-европейски. Пить виски, даже дорогой, — она чуть сморщила нос, — это по-американски. Или по-английски. Есть в этом что-то… протестантское.

— Разумеется. Но если дело только в изысканности, то забудьте о коньяке. Мартин, может быть, однажды распробует, в чем его прелесть, а вы вряд ли.

— Что правда? — Мартин хмыкнул.

— Ты живой.

— И что?

— И коньяк — живой. Он для живых. — Заноза взял стакан с виски, обхватил ладонью, — тонкое стекло, горячая кровь, теплые руки. Нужно разбудить его, нужно, чтобы он начал дышать, и пить его можно только когда он оживает, когда меняется запах. Так что пейте виски, мисс дю Порслейн. Или водку. Или найдите кого-нибудь живого, кто будет греть для вас бокал. Но не изводите кровь лозы просто ради изысканности.

За столом воцарилось молчание. Мартин понюхал свой виски, посмотрел на стакан Занозы. Берана этот стакан отобрала, сунула в него нос и сморщилась.

— Вкуснее всего шоколад, — заявила она категорично. — Можно добавить в него ликер. Можно корицу и перец. Можно не добавлять. Все равно он всего вкуснее. Но ты не такой мертвый, как я думала. Если хочешь, я могу греть для тебя коньяк. А сеньор Мартин — для мисс дю Порслейн. И все будут довольны.

— Дайте сигарету, Мартин! — Виолет протянула руку. Довольной она не выглядела.

Прежде, чем упрекать Мартина за то, что он жесток с этой несчастной вампиршей, следует самому научиться не говорить ей гадостей.

Не говорить ей правды.

Scheiße, вот так и начнешь понимать Мартина, который говорит, что вежливость — то же самое, что вранье. Он ошибается. Не сказать правду, не значит соврать. Соврать — это сказать неправду. А сейчас, вообще, можно было бы промолчать.

— Мисс дю Порслейн, вы ведь уже осмотрели «Оленью поляну»? — поинтересовался он под насмешливым взглядом Мартина. — Нашли что-нибудь, что захотелось нарисовать помимо заказа Матучески?

И выдохнул, скрывая улыбку, когда глаза Виолет оживленно сверкнули:

— О, мистер Сплиттер, вы бы только знали! Этот дом прекрасен снаружи и изнутри. Там есть такая галерея… и очаровательный эркер с видом на озеро. А охотничий зал открывает анфиладу, которая в сумерках кажется прозрачной, будто сделана из хрусталя. Лишь несколько минут, но мне хватит этого времени, чтобы поймать свет. У вампиров, — она весело прищурилась сквозь сигаретный дым, — есть свои преимущества, правда? Хотя, знаете, Мартин, — Виолет бросила взгляд на заскучавшего демона, — если вы решите согреть для меня бокал с коньяком, я не буду возражать.

* * *

— Лесопилка? — спросил Мартин, когда, распрощавшись с Виолет, они вышли из таверны, — ты серьезно?

— Серьезней, чем ты думаешь, — Заноза поднял голову, нюхая воздух. Недовольно фыркнул: — полно народу вокруг. Что им не спится в три часа ночи?

— Это стражники. Патрули усилили из-за убийства.

— На мельницу или в «СиД»?

— К тебе, или ко мне? — Мартин ухмыльнулся.

Заноза оскалился, сверкнули неприятно острые клыки. Он так улыбался, когда считал, что вокруг все свои и никто его не испугается. Даже Лэа приучил считать демонстрацию клыков улыбкой, причем, дружелюбной, и Лэа, в штыки встречающая все нечеловеческое, умилялась, когда видела этот оскал.

Хорошо быть обаятельным. Тогда тебя не просто прощают, а считают все, что ты делаешь хорошим или хотя бы милым.

— На мельницу, — решил Мартин. — Надеюсь, лесопилка строится не круглосуточно?

— Не-не, только днем. Уже почти закончили. Не сегодня-завтра можно начинать работать, и на первых порах я даже людей нанимать не буду… — вспыхнуло кольцо портала, а когда погасло, городские огни сменились темнотой и плеском воды о каменную кладку плотины, — потому что работы предстоит до черта, — закончил Заноза нелогично. — И я надеюсь, тебе интересно, какой именно работы, потому что я все равно расскажу. Мне опять нужна твоя помощь.

Опять нужна помощь? Настроение стремительно начало портиться. Поводов для этого не было никаких, только неясные сомнения, безосновательные и бессмысленные, и Мартин заставил себя вернуться к делам насущным.

— Не будешь нанимать людей потому, что предстоит много работы?

В нелогичность Занозы он не верил. У упыря для всего находились объяснения, порой даже понятные.

Заноза уселся на широкие перила, достал сигареты. Высыпал в воду пригоршню хлебных крошек, которые выцыганил у Мигеля еще в начале вечера.

— Водяному нравится, когда рыба сытая. А мне, — он протянул Мартину открытую пачку, — нравится, что в омуте водяной. Он — естественный постановщик помех… или сверхъестественный? Короче, всякая дрянь из Блошиного Тупика не может подслушать и подсмотреть, что у меня тут происходит. О лесопилке и так все уже знают, но также все знают о том, что я жадный и умею зарабатывать деньги. Этим ее и объясняют.

Мартин поднес зажигалку к его сигарете, и Заноза закрыл глаза, прикуривая. Интересно, он, вообще-то, понимает, сколько доверия в этой его манере зажмуриваться? Доверия и беззащитности.

Нелепый вопрос, когда речь идет о вампире, больше ста лет очаровывающем людей и нелюдей. О том, как он выглядит, о каждом своем жесте, о каждом взгляде он знает всё.

— Я собираюсь переселить часть людей из Блошиного Тупика, — сообщил Заноза, выдохнув дым. — И убить остальных.

Доверие и беззащитность? Мартин чуть сигаретный фильтр не прокусил.

— И как ты планируешь… я даже не знаю, о чем вначале спрашивать. Как ты планируешь их переселить? Как ты собираешься их убивать? Как ты вернул душу Беране, кстати?

— Расскажу, если не будешь ржать, — беззащитный и доверчивый упырь прищурился, всем своим видом демонстрируя готовность дать в глаз любому, кто хотя бы улыбнется. — Ее душа стала тем мечом, который Берана хотела мне подарить. Я рассказывал. Шиаюн принесла этот меч, Хасан ее спугнул, меч превратился в цветочек, цветочек я отдал Беране. И всё. Но что-то там и правда… — он покрутил пальцами, — пока цветок был у меня, Берана тоже была у меня. Она была моей. Даже не знаю, как сформулировать понятнее.

— Я понимаю, — Мартин кивнул, — я знаю, как это.

— Покупал у кого-то души?

— Получал вместе с телами.

— А. Самоубийцы, вроде этого парня? — Заноза обвел его взглядом. — Тебе идет.

— К сожалению, не всегда есть из чего выбрать.

«Этот парень», Мартин Соколов, походил на него настоящего. Двухтысячелетней давности демона-полукровку, рожденного человеческой женщиной. То, первое, тело прослужило недолго, меньше двадцати лет, но оно было своим, принадлежало только ему, никакая другая личность не владела тем разумом, тем сердцем, той кровью.

Потом было много других тел, не всегда человеческих. Они были прочнее, эффективнее, надежнее. Некоторые мало отличались от его когтистого, клыкастого и чешуйчатого кафарха. Мартин менял их без сожалений, как меняют одежду, пока не попалось вот это, нынешнее. В первый раз после потери настоящего тела он нашел такое же. Знал, что не пожалеет и его, когда придет время, но… был рад, что время еще не пришло.

— Значит, насчет магов Лэа была права: ты нашел способ разобраться с ними без драки? Или… ты сказал, Хасан спугнул Шиаюн?

— Напугал. И не убил только потому, что опасался навредить Беране. Мы думали, Шиаюн ее чем-то накачала, какой-то дурью, и может понадобиться противоядие.

Еще в мае Мартин считал, что Заноза переоценивает своего Турка. Уверенность в том, что тот сумеет добраться даже до Тарвуда, пройдет сквозь Хаос, найдет, спасет, заберет домой, иногда смешила, иногда раздражала. Да чего там, еще в мае Мартин считал, что Заноза в Хасана влюблен.

Сейчас он уже не знал, какая доля шутки была в его же словах о том, что Хасан, наверное, бог. Раздражения, впрочем, меньше не стало. Этому турку, кем бы он ни был, вампиром, человеком или богом, не следовало приходить на Тарвуд.

Он бы и не пришел, если б Занозе не понадобилась помощь.

— Лэа почти права. Без драки не обошлось, но эти четверо сцепились друг с другом и с моим плащом, и дали нам возможность убить их. Ты говорил, что они не сразу воспримут мертвеца как цель, мы это учли и использовали с максимальной отдачей. И, кстати, о плаще, — затянутая в тонкую перчатку рука погладила черную, вытертую кожу, — если б не твои чары, он бы очень недолго их отвлекал, и нам пришлось бы куда хуже. Хотелось бы знать, насколько еще его хватит.

— Ты к нему так привязан, — Мартин надеялся, что говорит все-таки о плаще, а не о том, кто его подарил, — что может хватить навсегда. Не знаю точно, как это работает, и чары не мои, я, знаешь ли, принц, а не портной, но чем дороже вещь, тем дольше она прослужит.

— Ваше высо-очество, — протянул Заноза, улыбаясь. — Простите, ваше высочество.

— Утоплю.

— Нельзя. Ты отдал сигареты мисс дю Порслейн, и если мои промокнут, мы останемся без курева. А ночь впереди долгая. Так вот, чтобы расселить людей из Блошиного Тупика, нужно построить дома. В Боголюбовке, в Шахтах, в Перекрестке, и в Северном. Чем дальше друг от друга окажутся эти семьи, тем будет лучше и для них, и для нас. Для строительства домов нужно дерево. Для обработки дерева нужна лесопилка. Знаешь, за что ты и правда можешь меня утопить? — Заноза снова достал из кармана свой «Житан», отдал Мартину, — за то, что я объясняю элементарные вещи. Пистолеты не отдам, топи вместе с ними, будем надеяться, что они это переживут. Так вот, Мартин, я сказал, что не собираюсь пока нанимать людей, потому что работать нужно быстро. Это значит, что на первых порах работать на лесопилке я буду сам. На дайнах. И мне понадобится очень много крови.

— Ты можешь быть очень быстрым, — Мартин не стал забирать всю пачку, вытащил две сигареты и одну протянул Занозе, — но ты не сможешь заставить механизмы работать быстрее.

— Смогу. Я умею. Автомобили, компьютеры, пистолеты… — Заноза бросил взгляд на медленно вращающееся мельничное колесо, — я не думал, что дайны действуют в таком масштабе, но оказалось, что и мельница — тоже. Вся. Только крови надо… нецензурное количество. Я не чувствую, когда ее остается критично мало. У Хасана она материальной становится, а я просто вдруг зверею, или, того хуже, перестаю двигаться. Неожиданно. И это всегда не вовремя.

— Тебе нужна помощь с добычей крови? Мне попросить Мигеля, чтобы он увеличил закупки? Или поискать поставщиков самому?

— Нет. Мне нужна помощь с леди Калиммой. Я должен встретиться с ней и с мистером Гевальдом, но так, чтобы об этом никто больше не знал. Поэтому я не могу попросить официальной аудиенции.

— Думаешь, в Замке есть шпионы Шиаюн?

— Блошиного Тупика. Глушилки там, наверняка, покруче водяного… — Заноза обернулся к омуту за спиной, громко уточнил: — только не подумайте, мистер, что я в вас сомневаюсь. От Шиаюн они, пожалуй, защищают. А от людей — нет. Не могу сказать, что Замок кишит резидентами из Тупика, но сходу назову пару имен.

— Назови.

— В свое время, Мартин, в свое время. Устроишь мне встречу?

— Без проблем.

— Тебе лучше бы тоже там быть. Все к тому, — Заноза заговорил медленнее, — что вы трое особенные: ты, мистер Гевальд и леди Калимма. Ты-то об этом знаешь, а я знаю далеко не все. Нет данных, нечем оперировать, не на что опираться в расчетах. Вы понадобитесь мне, чтобы я мог точно сказать, что должен делать, и что должны сделать вы.

— Заноза, а Заноза? — Мартин довольно точно скопировал интонации Бераны. — А ты не охренел? Ну, я-то, может, и сделаю то, что ты скажешь. Но Гевальд? И Калимма?

— И для этого ты мне тоже нужен, — упырь безмятежно улыбнулся. — На твоем фоне я буду выглядеть очень умным, серьезным и убедительным.

— Дай сигареты, — велел Мартин.

И как только Заноза отдал пачку, опрокинул его с перил в омут.

— Демоны злы и весьма коварны! — крикнул он вниз, в плеск и яростную ругань, — на моем фоне ты будешь выглядеть как ягненок.

— Убью! — прорычал Заноза.

— Смешные угрозы! — Мартин спустился по берегу вниз, протянул руку: — Вылезай, пока тебя плащ не утопил.

Одним рывком упырь затащил его в воду, окунул с головой, и, все еще рыча, путаясь в тяжелом мокром плаще, выбрался на сушу. Злющий, взъерошенный, яростно сверкающий глазами.

Мартин ржал так, что чуть не захлебнулся. Сигареты, размокшие, медленно тонули, на радость рыбам и водяному. Если только предположить, что водяной или рыбы курят. Заноза шипел и ругался. Он выглядел бы очень грозно — он, наверняка, был уверен, что выглядит грозно. И Мартин не спешил посвятить его во всю глубину демонического коварства и рассказать, что тщательно распрямленные белые волосы, промокшие насквозь, прямо сейчас превращаются в копну трогательных белых кудряшек.


Мокрую одежду развесили на перилах террасы, под порывами едва заметного ветерка. Не приходится ожидать, что свет луны высушит тяжелую джинсу, но хоть вода стечет.

Переодеться нашлось во что. Мартин даже немного удивился, когда Заноза вручил ему его собственные джинсы и футболку. Те самые, из «Нандо». Чисто выстиранные и почему-то теплые на ощупь. Не иначе, эффект какого-нибудь чудо-кондиционера, изготовленного волшебником Франсуа. Если б Заноза не сказал, Мартин свои вещи и не опознал бы — у него вся одежда была одинаковая, преимущественно, черная, да и упырий гардероб на Тарвуде не отличался разнообразием. Менялись только браслеты, кольца и серьги.

Иногда интересно было посмотреть на весь набор. Наверное, в Февральской Луне занозовским цацкам отведена отдельная комната. Большая.

Как у него мозг не взрывается, выбирать, что надеть каждую новую ночь?

На кухонном столе, разложенные на белоснежных салфетках вдовы Мазальской, ожидали смазки разобранные пистолеты. Заноза метался по кухне-гостиной в поисках сигаретной заначки. А Мартин сидел за его столом и изучал карты Боголюбовки и трех поселков. Проекты их расширения за счет новых домов.

— Калимма не одобрит.

За сигаретами можно было сходить домой или в «СиД», да хоть в Москву, но смотреть на упыря, роющегося в ящиках и на полках, было куда веселее. Заноза чуял запах, знал, что сигареты есть, но его домоправительница хранила в тех же ящиках и на тех же полках многочисленные специи и травы, чьи ароматы любого сбили бы с толку, и Заноза сейчас походил на полицейскую собаку, попавшую на склад наркоты и кайенского перца. Интересно, эти собаки, когда лают, тоже на самом деле матерятся?

— Не одобрит строительства? — упырь с грохотом захлопнул очередной ящик, — почему?

— Она вообще не любит, когда на Тарвуде что-нибудь строят. По-моему, просто перемен боится.

— Хочет сохранить остров в том виде, в каком его оставил лорд Хартвин? Нашел! — Заноза радостно продемонстрировал Мартину черную пачку «Житана», — зашибись!

— В первый раз вижу их не мятыми.

— Посмотрел бы я, как ты сам не помнешь сигареты, если будешь носить их в заднем кармане. Леди Калимма не боится перемен, она хочет точно знать, что они на пользу. Эшива сказала, что леди Калимма — аватара Луны, а Луна очень переменчива, но в своих переменах очень постоянна. А я сейчас говорю, как Эшива, — упырь недовольно скривился.

— Откуда Эшива знает Калимму?

— Откуда она вообще все знает? Мозги набекрень, вот откуда. Полезность расселения людей из Тупика и полезность строительства я докажу, — Заноза ткнул пальцем в монитор с картой Северного поселка, — тут, кроме карт еще и расчет рентабельности, и личные дела тех, кого нужно выселить, и график строительства, и много чего. Я бы, конечно, предпочел держать все это в голове, но чтобы верить тому, что я излагаю прямо из головы, надо очень хорошо меня знать.

— Или очень плохо, — пробормотал Мартин.

— Ну… да. Пожалуй. Ты бы поверил?

— Я тебя очень хорошо знаю.

— Значит, поможешь мне убедить леди Калимму.

Мартин снова, в который раз, не уловил, откуда взялось это «значит», но помочь был готов. Калимма не дура, хоть и пытается иногда походить на таковую. С переменным успехом пытается. Порой она не только не дура, но даже умница, и когда поймет серьезность ситуации — согласится с тем, что встречу с Занозой нужно сохранить в секрете. Да вот только, чтобы она осознала серьезность, ей нужно показать список выявленных упырем шпионов и коррупционеров. И настоящие сложности начнутся, если Калимма Занозе поверит. Поверит, что в замке есть люди, которые шпионят для Тупика. Она же захочет немедленно что-то сделать. Не сможет вести себя так, будто ничего не знает. Актриса из нее очень плохая, Калимма даже просто врать не умеет, не то, что притворяться сколько-нибудь долгое время.

Значит, мало убедить ее в том, что она на собственном острове, в собственном городе должна таиться от собственной прислуги, нужно еще убедить ее в том, что среди прислуги есть враги, в том, что с этими врагами ничего нельзя делать, а лучше про них вообще забыть.

— Проще всего убедить леди Калимму в том, что ей снова нужно в отпуск, — решил Заноза. — Или по делам. С дружественным визитом на соседний астероид. Куда угодно, лишь бы не оставаться на Тарвуде. Слушай, а Лэа в отпуск не хочет?

— Лэа? — Мартин немедленно представил, как его любимая женщина на две недели или даже на месяц уезжает в Питер, почему-то у него и сомнений не возникло, что именно в Питер, и помотал головой: — нет. Я не хочу.

— Она могла бы взять с собой Калимму. Когда та в последний раз была в вашем мире?

— Осенью. Она, вообще, осень любит. У нее день рождения в сентябре… И она хотела научиться водить машину, — Мартин задумался, глядя в список имен, — еще много чего хотела. Калимма любопытная.

И если она будет с Лэа, то Питер точно отменяется. Лэа не считает себя красивой, Лэа ревнива, Лэа прекрасна в своем стремлении любой ценой, любыми жертвами оставаться единственной у обоих своих мужчин. Она никогда и ни за что не познакомит Калимму с Сергеем Погорельским. Нет, только не Калимму, с ее фигурой танцовщицы, мягкой грациозностью и сверкающими черными глазищами. Мало того, что яркая и женственная Калимма выглядит полной противоположностью Лэа, так она еще и любит людей, и полна любопытства, и порой бывает такой искренней, что это выглядит почти наивным. Подкупает, между прочим.

Мартин хмыкнул.

Мысль насчет отпуска Лэа казалась теперь не такой уж плохой. Расставаться с женой надолго по-прежнему не хотелось, но Заноза прав, отъезд Калиммы стал бы удобным решением.

— Из твоего списка в замке живут только двое, — заметил он, — слесарь и горничная.

— Да. А должно быть четверо, если не больше. Каждому из магов по шпиону. Но у них была договоренность: все сведения, требующие проверки, тащили к гадателю, приближенному Санделина. Гадатель этот, студент-недоучка, талантливый, но жадный — один из тех, о ком ты говорил, когда советовал проверить списки отчислившихся из академии. Санделину остальные трое более-менее доверяли, ну, а он, таким образом, получал интересующую его информацию.

— А четвертый?

— Кинн? Ходили слухи о том, что он приносил Санделину рукописные тексты. Как если бы кто-то из замковых писарей делал копии всех документов, проходящих через его руки. Сам я их не видел. И, кстати, не могу понять, почему в замке до сих пор работают писцы. Весь остальной остров пользуется печатными машинками, и только замок, который должен быть на пике технического прогресса, скрипит перьями по бумаге.

— Да как раз, чтобы копий не делали. Если речь о рукописных текстах, значит это какие-то важные документы. Все, что не для внутреннего пользования, набирают на кибердеках, даже не на машинках.

— Для внутреннего пользования… — Заноза озадаченно хмыкнул. — Ну, предположим. Если что и воровать, так именно их. Но зачем переписывать от руки? Не под копирку же писцы секретные бумаги пишут. Оригинал вручную, ладно, а копию не проще ли набрать?

— Это тебе проще, а ты представь человека, который клавиатуру только издалека видел. Но если документы попадали именно к Кинну, писец мог о них вообще не знать. Кинн работает с материей. Работал… — Мартин запнулся.

Не укладывалось в голове, что два вампира умудрились уничтожить шестнадцать магов. Двенадцать из шестнадцати не владели силой, лишь отражали силу хозяев, но ее было столько, что даже эта дюжина стоила двенадцати выпускников академии. А Санделин, Кинн, Онфрой и Азам могли бы потягаться со всей академией целиком. Хартвин выбрал лучших. Не просто талантливых — гениальных.

И они, все четверо, погибли за одну ночь. Что толку быть гением?

Хорошо, что Заноза победил, хорошо, что он уцелел. Вообще, все хорошо… Сила одолела разум. Может, Хартвину следовало оставить в Блошином Тупике не магов, а сотню солдат из Гарнизона?

Хотя, чтобы убить сотню солдат, Занозе ничья помощь не понадобилась бы.

— Подсунули писарю вместо пера копир, — продолжил Мартин под выжидающим, вопросительным взглядом, — и всё: он пишет, а у Кинна появляются копии. Копир от пера и маг не отличит, если не присмотрится, а много ли у нас маги присматриваются к канцелярским расходникам?

— Но если известно о такой возможности, значит расходники должны проверяться. Если надо, то и магами.

— Да никто никогда за замком не шпионил. При Хартвине это было самоубийством, а при Калимме еще не успело сложиться никаких правил. Секретные документы пишут вручную, регулярно обследуют замковых животных на «жучков», и еще Гевальд лично проверяет тех, кто приходит к Калимме — вот и всё пока. Раз уж мы встречаемся с ней и с Гевальдом по поводу шпионов, — Мартин потянулся за очередной сигаретой, — можно предложить проверять не только собак и кошек. А эти? — он кивнул на список, — тут пятьдесят три имени.

— Офицеры и десятники стражи, сборщики налогов, стряпчие, купцы, алхимики…

— Алхимики?

— И два врача.

— Алхимики?

— Мартин, — сказал Заноза терпеливо, — ты шесть лет служишь в отделе по борьбе с наркотиками, и все еще не знаешь, зачем алхимикам сотрудничать с организованной преступностью?

— Но они не делают наркотиков…

— Во-первых, делают. Правда, очень малых в объемах. Дурь в город поступает из Порта, а не от алхимиков, но алхимики производят магические зелья, которые обязаны сдавать замку. Расход ингредиентов строго контролируется, усушка и утруска учтены, бой тары недопустим, и все равно каждое четвертое зелье идет на сторону. Каждое четвертое, зацени размах! — упырь откинулся на спинку стула с таким самодовольным видом, как будто контрабанда алхимических составов была его личной заслугой. — Вот эти джентльмены, Мартин, — в списке подсветилось три имени, — курируют основные отрасли алхимии: зельеварение, производство эликсиров и трансмутацию. А это их подчиненные, которые присматривают непосредственно за алхимиками. Теми, что на вольных выпасах. В академии кураторы свои, и они в коррупции пока не замечены.

— Есть зелья, которые передают данные… — сказал Мартин. — Зелье Общего Взгляда, например. Это еще лучше, чем копиры. Напоишь кого-нибудь, и будешь видеть и слышать то же, что и он. Связь односторонняя, поэтому тот, кто передает информацию, может вообще не знать о зелье.

— Да алхимиков только за это любая мафия должна под себя забрать.

— У нас мафий всего две: Блошиный Тупик и Порт. И я так понимаю, что мы тут как раз потому, что Порт нацелился на Тупик.

— Я не уверен, насчет Порта. На Тупик нацелилась Шиаюн, но в Порту о ней никто как будто и не знает. Расспрашивать Берану я не хочу, не хочу ее впутывать… еще и в это. К тому же, вдруг Шиаюн смотрит ее глазами, слушает ее ушами. Может, демонам для этого никаких зелий не надо. Что переводит нас ко второму пункту плана…

— Какого еще плана?

— Моего. У тебя-то на эту ночь ничего не запланировано. Нам нужно разобраться, что происходит в Порту. Поговорить с Медвежатником и Койотом, слышал о таких?

— Койот, вроде, неофициальный представитель Порта. Медвежатник — его заместитель. Но в Порту полно банд, которым ни до того, ни до другого дела нет.

— Может и так. Пока лично не проверим — не узнаем. В идеале, Мартин, нам бы пообщаться с обоими и обоих зачаровать. Если они знают Шиаюн — тем лучше, они будут для нас шпионить. Если не знают… тоже неплохо. Поищем ее людей среди других банд, тех, которым на Койота положить. Иметь в своем распоряжении парня, которого считают представителем Порта все равно не помешает.

— Зачем ей, вообще, Порт? — Мартин за последние дни не раз об этом думал, но так и не нашел ответа, — зачем ей люди? Ей нужен демон, способный забрать силу Ядра, или человек, который согласится стать демоном и заберет силу Ядра. Ей нужен доступ к Ядру. В подземелья под Адмиралтейством может войти любой, кого пропустит охрана, а перед чарами суккуба никакие охранники не устояли бы. Они и не устояли. В подземелья-то Шиаюн попала, ее призраки напугали, а не охрана. А для того, чтобы спуститься под Блошиный Тупик, достаточно нескольких крепких парней с кирками. Сейчас ее некому отогнать от печатей, она, может, уже распутывает на них заклинания. Но у нее все еще нет демона.

— Шиаюн нужен Блошиный Тупик, в котором не останется ни одного мага. Не так это просто, наверное, снимать печати, поставленные лучшими учениками Хартвина. А зачем ей Порт, и нужен ли он ей, мы не узнаем, пока не разберемся, что там происходит. Еще и Голем… — Заноза помрачнел, — честно говоря, он у меня вообще никуда пока не встраивается. Прогуляемся туда завтра?

— В Порт?

— Ну.

Мартин подумал о Лэа. Об убитых магах Блошиного Тупика. О том, что Шиаюн — демон, и Лэа очень просила его держаться подальше от всего демонического. А Хартвин просил сберечь от демонов Тарвуд. И он обещал, что сбережет.

«Твой остров» — сказал Заноза. Это значит, что другим демонам здесь не место.

Мартин обещал Лэа не драться, не рисковать жизнью, потому что это означало рисковать человечностью. Он не обещал ей не связываться с демонами — Эрте убил бы ее за такое обещание. Ее, а не Мартина, не принца Нейда Алакрана, которому давно надо развязаться с неподходящей ему женщиной.

Шиаюн — демон, Шиаюн угрожает безопасности Тарвуда, вылазка в Порт не связана с риском для жизни. Получается, что перед Лэа он чист. А пойти в Порт — обязан.

— После заката, — Заноза не стал ждать ответа.

Был уверен в ответе?

— Но если Койот и Медвежатник служат Шиаюн, она, наверняка, зачаровала их.

— Да уж, по-любому. Я бы обязательно зачаровал.

— Как-то даже странно говорить тебе об этом, но считается, что развеять чары невозможно.

— Ахха, — Заноза улыбнулся, такой довольный, как будто Мартин только что сделал ему комплимент, а не усомнился в компетентности, — невозможно. Всем нравится любить, все этого хотят, даже те, кто думает, что не хочет. Но я лучше Шиаюн.

— Ты? Лучше суккуба?

— Ты с этим не согласен?

Улыбка изменилась. Самую малость. Мартин даже не сказал бы, в чем именно. Просто…

На него не действовали дайны власти, на него не действовало вообще никакое влияние на эмоции. Блоки, поставленные Эрте, были идеальной защитой.

…просто он был согласен.

— Я не сильнее, — Заноза по-кошачьи зажмурился, — я лучше. Я люблю тех, кого зачаровываю. Потому что они любят меня. Может быть, настоящие суккубы такие же, но не Шиаюн. Ей любить нечем.

— Хочешь сказать, она как Виолет?

— Если бы мисс дю Порслейн знала, что не умеет любить, она захотела бы научиться. А чего хочет Шиаюн, я не знаю, но точно не любви. Может, завтра мы что-нибудь и выясним.

## Глава 19

> В этом танце — плавятся, разгораясь,
> В этом танце — время бежит иначе,
> В этом танце крайность — уже не крайность;
> Научить тебя танцевать, мой мальчик?

> Екатерина Михайлова

Заноза, конечно, не мог быть сильнее суккуба. Днем Мартин додумался до этого снова. Солнечный свет рассеял упырьи чары, и не важно, что чар не было. Не в них дело, дело том, что самоуверенность Занозы слишком уж заразительна. А когда его не видишь, возвращается адекватное восприятие действительности.

Ни одному вампиру не под силу тягаться с демоном. Даже с полукровкой.

И это стало еще одной причиной составить Занозе компанию в вылазке в Порт.

С Лэа Мартин планами не поделился. Не потому, что она возражала бы — нет, Лэа знала, что у него есть на Тарвуде свои обязанности и понимала их важность. Но она тоже решила бы пойти. Просто на тот случай, если не удастся избежать драки. И если б Лэа отправилась в Порт, избежать драки точно бы не удалось.

Такой уж у нее характер — сцепилась бы с первым, кто косо посмотрит. А в Порту на всех чужаков из города смотрят косо. Город — это Замок, с Замком Порт не дружит.

Заноза, наивное дитя, поверил, что Лэа переживает за безопасность Тарвуда. Ожидал взбучки за беспорядки в Блошином Тупике. Там еще не началось, но со дня на день должно было начаться. О том, что четверо магов убиты никто, пока, кажется, не знал, но их исчезновения не могли не заметить. «Кабан» выгорел изнутри, осталась только каменная коробка, маги пропали вместе с телохранителями, и оставшиеся без старшего командования главари банд вот-вот должны были понять, что власть пора делить заново.

Заноза считал, что беспорядки могут выплеснуться за пределы Тупика. Что нужно реформировать стражу, а пока — перевести патрули из Замкового Квартала на рыночную площадь и в Ларенхейд. Мартину уже на словах «реформа стражи» становилось тоскливо и весело одновременно. Тоскливо — от предчувствия того, сколько это создаст проблем, а весело — от того, что для решения проблем, возможно, придется повоевать. От чего он по-настоящему скучал, так это от предстоящих объяснений с жителями Замкового. Вывод из квартала патрулей и в мирное-то время не вызвал бы энтузиазма, а в период беспорядков благополучные обитатели особняков сами могли взяться за оружие, отстаивая свое право на безопасность и хорошую охрану.

— Нет, — Заноза, казалось, знает, о чем говорит, — никакого оружия. Решение примет леди Калимма, а с ней за все время ее правления никто, никогда не спорил. С лордом Хартвином, кстати, тоже. Тарвудцы не приучены спорить с властью. Поэтому они будут… вежливо настаивать на возвращении патрулей в Замковый. Но поскольку отменить решение тоже сможет только леди Калимма, а она будет в отпуске, нам хватит времени на то, чтоб навести в страже порядок.

Вот чего Лэа точно не нужно было слышать, так это уверенных рассуждений о том, что сделает леди Калимма. За Тарвуд Лэа не переживала ни минуты, безопасность острова интересовала ее только как аргумент в спорах о том, что можно, и чего нельзя делать Мартину. Но, кажется, ее беспокоило то, что Заноза забирает все больше власти. Не потому, что Лэа ему не доверяла. Она доверяла. Еще больше, чем Мартин. Верила в то, что Заноза рыцарь, и в то, что у него есть мозги, и даже в то, что эти два качества могут сочетаться. Но чем больше влияния появлялось у Занозы на Тарвуде, тем меньше он нуждался в Лэа. И в Мартине. А Лэа не хотела его потерять.

Если подумать, это тоже недоверие.

Ну, зато, ни про Берану, ни про Блошиный Тупик Лэа тем вечером и не вспомнила. Говорить о Беране она не хотела принципиально, вообще не желала слышать ее имя, а это автоматически исключало все связанные с мигелевой дочкой темы. В том числе и Порт. И Шиаюн. И демоническую угрозу.

Очень удобно!

Вместо предстоящих беспорядков, переселения людей из Тупика, разведки в Порту, Голема и сделок с демонами, Лэа с Занозой обсудили благотворительный спектакль в помощь семье Сциба. Спектакль затеяла вдова Шульц при поддержке «Тарвудского вестника», а менее деятельные обитательницы Замкового заинтересовались затеей, не в силах устоять перед напором неукротимой вдовы.

Лэа, будучи, пожалуй, самой деятельной из всех обитателей Тарвуда, не считая только Занозы, принимать участия в подготовке спектакля не собиралась, и на сам спектакль бы не пошла. Она считала всех дам Замкового тупыми курами, а вдову Шульц — старой и надоедливой тупой курицей, и не хотела иметь с ними никаких дел. Но хотела купить билеты. Сразу с десяток. Потому что потерявшие маму Сцибовы девчонки не виноваты в том, что в Замковом Квартале живут одни идиотки, а покупка билетов — это возможность помочь им деньгами так, чтобы никто не узнал.

Заноза, друживший со старушкой Шульц, и отзывавшийся о большинстве жительниц Замкового, как о настоящих леди, в очередной раз удивил Мартина, когда не стал и пытаться защитить их добрые имена. Не очень-то рыцарственное поведение. Хотя… по отношению к Лэа, может, это оно и есть? Спорить-то с ней без толку. Все равно не переубедить. Ну и, к тому же, поскольку обошлось без споров, Лэа, будучи в прекрасном настроении, даже спрашивать не стала, куда они вдвоем на ночь глядя собрались. Традиционно велела Мартину сильно не напиваться, а Занозе — присматривать, чтоб Мартин сильно не напился, поцеловала обоих и выпнула из «СиД».

У нее в планах был тихий вечер дома, ванна с пеной и вышивание под какой-нибудь хороший фильм. Знал бы хоть кто-нибудь из презираемых Лэа дам, как она сама предпочитает проводить время в отсутствие мужа, ее могли бы счесть в Замковом Квартале своей.

Правда, случись такое, и Лэа выжгла бы квартал напалмом.

* * *

— Порт к Тарвуду прицепился лет двадцать назад… — Мартин посчитал, — двадцать два. Я тут как раз двадцать два года. Порт появился, и Хартвин меня позвал.

— Позвал?

— Призвал. Вызвал. Как твой Фауст. Пообещал души всех, кто здесь живет, если я буду отгонять других демонов. А мне души не нужны. Но я тут пожил, посмотрел, мне понравилось, я и остался.

— А Порт при чем?

Порт шумел вокруг. Здесь и по ночам жизнь не затихала, а после заката кипела как в разгар дня. Как будто местные обитатели были вампирами, и лишь с уходом солнца могли выйти на улицы.

Портал Заноза открыл в узкий проулок за глухими стенами складов, где в мае отогнал от Бераны Шиаюн, приняв ее за вампира. Место вызывало не лучшие воспоминания — стрелять в красивых женщин всегда неприятно — зато было по-настоящему уединенным. Может, на Тарвуде и не пугались порталов, это все равно не повод светить ими направо и налево.

Чтобы попасть отсюда в Адмиралтейство, Порт нужно было пройти насквозь. То, что надо, раз уж они в разведке. Прогуляться, осмотреться, посчитать людей. И нелюдей, если встретятся. Послушать, не вспомнит ли кто вдруг про Голема.

— Пока Порта не было, пока башни не было, — Мартин кивнул на пронзающий небо золотистый шпиль, — демоны Тарвудом не интересовались. Правда, знаешь, они и потом сюда не лезли. Кроме Шиаюн никто так и не появился. Но Хартвин почему-то решил, что башня их приманит. Думал, она что-то типа маяка. Он, все-таки, человек… был… Люди все время переоценивают себя и то, что у них есть. А у них ничего нет, кроме душ, что было бы демонам интересно. У Хартвина еще Ядро было, оно, по идее, тоже интересно, но за двадцать лет никаких демонов башня сюда не приманила. Шиаюн — единственная, и та полукровка.

— Ты так и не уверен, что он умер?

— Сам его похоронил. Своими руками труп сжег. И нифига не уверен. То есть, даже наоборот, уверен, что он живехонек, просто почему-то сбежал. Может, надоело все.


И Медвежатника, и Койота можно было найти в Адмиралтействе. Прийти к ним мог любой, кого пропустит охрана, и не существовало на Тарвуде охранников, которые не пропустили бы куда-то Занозу. Наружные двери башни — высокие, двустворчатые, с проплешинами на месте золотых инкрустаций, — были, впрочем, открыты для всех. И просторный вестибюль на первом этаже кишел народом. В основном тут обретались приезжие, пассажиры хаосшипов. Покупали билеты, искали представителей портовых гостиниц, изучали расписание, улаживали какие-то свои, не связанные с Тарвудом дела. Местному люду, бандитам или нет, в Адмиралтействе делать было особо нечего.

От разнообразия костюмов, цветов кожи, национальностей и рас рябило в глазах. Демонов Мартин, правда, не чуял и не видел ни одного, но зато нелюдей тут было больше, чем он мог представить. Если башня кого и приманивала, так, видимо, их. Хотя, людей тоже хватало.

Заноза шел через этот Вавилон прямо к цели. Перед ним расступались, отходили в сторону. И улыбались… и ему, и Мартину. Странное чувство. Обычно, если уж ломишься вот так через толпу, то рассчитывать можешь лишь на ругательства. Ну, и от тычков в бок или в плечо тоже никуда не деться — никто не любит уступать дорогу, ни люди, ни нелюди, ни, наверное, даже англичане. А тут — сплошные улыбки. Иногда даже приветствия. Пока дошли до дверей, за которыми располагались офисы Койота и Медвежатника, Мартин почти дозрел до того, чтоб спросить, что происходит. Поверить в то, что все эти люди — знакомые Занозы он не мог. Поверить в то, что дайны власти оказывают такой эффект — тоже. Это ж не упырь получается, а какое-то психотропное оружие массового поражения.

— Постэффект дайнов, — неожиданно сказал Заноза. Коротко глянул на него и отвернулся, чтобы по приятельски кивнуть двум охранникам перед дверью, — я всегда чувствую себя так, будто они есть. Слишком часто использую.

«Но это ты себя так чувствуешь. А люди-то при чем?»

Спросить Мартин не успел. Люди определенно что-то чувствовали, потому что один из охранников — с виду обычнейший портовый отморозок — распахнул перед ними дверь, и, кажется, был на грани того, чтобы поздороваться.

На это его, впрочем, не хватило. А возможно, он не знал ни одного цензурного слова. По Занозе ведь не скажешь, что он матом не ругается, а разговаривает, и что нецензурно ему в самый раз было бы.

За дверью, в большой приемной, без окон, зато с красивыми фресками, их встретил еще один бандит. Правда, одетый дорого и по последней городской моде. Этот, после секундного колебания, поднялся из-за стола с табличкой «Альфонс Стаббс, секретарь». Даже какой-то поклон попытался изобразить:

— Я чем-то могу помочь, господа?

«Мистер Стаббс, секретарь Койота…» — Мартин прикусил губу, чтобы не смеяться. Порт за двадцать лет существования на Тарвуде прошел половину пути между преступной клоакой и деловым центром. Различия между тем и другим всегда лишь внешние, зато они бросаются в глаза, и на полпути контрасты режут взгляд.

— Койот с Медвежатником там? — Заноза и не подумал остановиться.

— У себя, но…

— Ну, и зашибись.

Это означало, что помочь господам мистер Стаббс не может. Господа в помощи не нуждаются. Заноза толкнул резную дверь, отделявшую приемную от кабинета, и Мартин вошел сразу вслед за ним.

* * *

Запах табака, бумаг, людей и выделанной кожи. Три человека. Двое мужчин: один со шкиперской бородкой — это Медвежатник, второй гладко выбрит — это Койот. С ними женщина. Немолодая. Некрасивая. Чувствует себя вправе здесь находиться.

Заноза не стал разбираться в ощущениях, не так важно, кто эта дама и кем приходится Медвежатнику или Койоту. Не демоница, и ладно. Он зачаровал ее, встретил полную приязни улыбку, присовокупил эту приязнь к собственной, не настоящей, и зачаровал Медвежатника. Койоту, таким образом, достался тройной эмоциональный заряд…

И этот заряд ухнул в пустоту. Весь. Приязнь, дружелюбие, удивление, быстро превращающиеся в восхищение — все провалилось в темный колодец. Заноза сам едва удержался на краю.

Так было с Бераной. В последний раз, когда он пытался зачаровать ее.

Берана отдала душу Шиаюн. Койот — тоже?

Пока нет других вариантов, этот — самый вероятный.

Безответность разозлила. Злость вскипела, становясь бешенством, и Заноза сунул руки в карманы, чтобы не схватиться за пистолеты.

— Вы кто такие? — рявкнул Койот.

— Наши гости, — в тон ему отрезала женщина. — Ты тут не один, будь повежливей.

Она вновь улыбнулась Занозе. И Медвежатник тоже. Стало чуть полегче. Чары работали, Койот не сожрал их, зияющая дыра в его сердце не высасывала дайны, просто поглощала направленное воздействие.

— С чем пришли, парни? Садитесь, — Медвежатник повернулся к женщине: — Верна, побудь хозяйкой, выбери там на свой вкус, чего гостям налить. Из привозного. Вы такого и не пробовали, — сообщил он, адресуясь и к Мартину, и к Занозе, — откуда бы ни приехали.

— Спасибо, — если не смотреть на Койота, то все было в порядке. — Мы ненадолго. Удобнее будет поговорить в другом месте.

В другое время. И другим составом.

Если не смотреть на Койота, то казалось, что все в порядке. Казалось, но не было. Потому что Койота все еще хотелось убить, и желание не ослабевало, а контролировать себя всегда получалось плохо. Пальцы наткнулись на лежащий в кармане карандаш и Заноза вытащил его. Под удивленными взглядами Койота, Медвежатника и Верны, подвел нижние веки черным. Потом только понял, что сделал.

Он красил так глаза перед боем.

Плохо-плохо-плохо. Надо бежать отсюда!

— Ну, так, в гости ко мне заходите, — Медвежатник не долго раздумывал, — дом мой знаете? На Мощеной улице, от набережной первый. Да любой вам его покажет. Или зовите к себе. Но вы не тарвудские, к вам в гости далековато будет, а?

Он судил по одежде. То есть, по внешности. В городе, как только не одевались, хоть и далеко было там, внизу, до портового разнообразия, но никто из мужчин не красил глаза и ногти. И не носил столько украшений. И… получить приглашение в гости от Медвежатника — это было даже лучше, чем поговорить с ним прямо здесь, в Адмиралтействе. Здесь не стоило оставаться ни одной лишней секунды.

— Мы зайдем, — пообещал Заноза. Услышал из приемной звук, негромкий, скользящий, словно что-то сдвинулось.

Запахло машинной смазкой.

Тихо охнул Стаббс.

Это услышал и Мартин. Развернулся к дверям.

Может, он и просидел полгода на кабинетной работе, на навыках это не сказалось. Никак не сказалось. Лишь только дверь распахнулась, Мартин швырнул туда кресло. Тяжеленное. Люди такой мебелью не разбрасываются.

Не с такой легкостью.

Кресло ударилось о бронированный корпус Голема, разлетелось в куски, и Заноза открыл огонь, целясь в локтевые сочленения киборга. Он попал, он не умел промахиваться, да толку-то! Этот металл не брали даже бронебойные пули.

Койот улыбнулся, и следующие три пули Заноза всадил ему в голову. Наконец-то! Наконец-то можно убивать!

* * *

Мартин помнил, что Голем опасен. Боевая машина, тот создавался не для переговоров, и использовался только для убийства. Для уничтожения живой силы противника, техники, орудий и укреплений. Сюда он пришел, чтобы убивать — больше ни для чего. Значит, нужно было убить его раньше.

О чем Мартин не вспомнил, так это о том, что за спиной у него — такая же опасная тварь. Его упырь.

Когда прогремели выстрелы, и воздух во всех направлениях прошили срикошетировавшие пули, ситуацию еще можно было исправить. Мартин накрыл людей защитным полем. Сдвинул их в угол, всех троих. Койота, отброшенного выстрелами, протащило полем через стол. Стопка залитых кровью папок обрушилась на пол, листы бумаги разлетелись по всему кабинету.

Медвежатнику и Верне повезло больше, их лишь прижало к дверцам шкафа.

Было весело. Весело и очень легко. Так хорошо, как будто он танцевал.

Агонизирующее тело Койота в объятиях кричащей от страха Верны. Медвежатник, закрывающий ее собой. Огромная металлическая статуя, вскинувшая руки-мечи. Бешеный зверь с пистолетами, стреляющий сразу и в Голема, и в людей.

Пули вязли в полях, пули отскакивали от брони, пули визжали, и визжали, разрезая воздух, десятки лезвий, выстреливших из плечевых орудий Голема.

Мартин обошел его, уклоняясь от мечей, уворачиваясь от летящих лезвий. Присел, пропуская над собой арбалетные болты. Ударил сам. В корпус. Обеими ногами. Голема отбросило к окну — высокому, от пола до потолка, окну, выходящему в Хаос.

Башня стоит на пике, на самой высокой точке острова… на самом краю.

Сверкающая металлом махина развернулась с такой легкостью, будто сама была демоном… вампиром… кем-то, умеющим танцевать.

Вновь завизжали лезвия. Пистолеты грохотали не переставая. По полям разбегались радужные блики. Гремела, отражая выстрелы, неуязвимая для пуль броня. Голем пришел за Занозой. Занозы здесь не было, был кафарх, одержимый желанием убивать. Но Голем не знал этого. Его руки превратились в бичи, гибкие металлические канаты. Один ударил Мартина по ногам, опрокинул, обвился вокруг колен. Меч взлетел и вонзился… в мраморный пол. Должен был пробить бок, но сталь соскользнула по чешуе. Мартин ударил когтями по сплетению металлических нитей. Четыре или пять из них лопнули. Голем отдернул руку.

Только для того, чтоб обрушить удар меча на кафарха.

Тот увернулся бы, но второй бич обмотался вокруг тела, прижав руки к ребрам.

Мартин услышал рык, когда широкое лезвие обрушилось на плечо кафарха, двинулось вниз, разрубая ключицу, круша грудную клетку, вниз и наискосок к позвоночнику… Понял, что рычит сам. В бешенстве от ревности, от того, что не успел… они не успели. Подраться. Заноза обещал, а сейчас Голем убивает его.

Его кафарха! Его упыря. Его… собственность. Никто… не смеет!

Лезвие прошло сквозь плоть, как сквозь воду. Мартин понял это не сразу. Голем понял это не сразу. Прежде чем понял, кольца руки-бича ослабели, чтобы выпустить разрубленное пополам тело, и Заноза вырвался, вывернулся, одним прыжком оказался у дверей.

А Голем так и не отошел от окна, когда Мартин прыгнул к нему. Задние лапы оставили в мраморе глубокие следы от когтей. Мартин ударил всем телом — чешуя на плече высекла искры из брони. И силы удара хватило, чтоб огромную, тяжелую махину вынесло в окно. Вместе со стальной рамой. С цветными, витражными осколками.

В Хаос.

Кафарх набросился сзади в следующую секунду, и они покатились по полу, сцепившись, круша мебель, кусаясь, раздирая когтями плоть и чешую. Мартин помнил, что зверя нельзя подпускать к людям. Нельзя подпускать к двоим смертным, забившимся в угол кабинета, нельзя выпускать наружу — в полный смертных зал. А кафарх… вообще забыл про людей. Он хотел драться, а не убивать. Драться по-настоящему, в полную силу, с равным себе. Он нашел равного, и до людей ему больше не было дела.

Бешенство и азарт. Быть первым, всегда и во всем быть лучшим. Только в бою с равным можно испытать это в полной мере, только в бою с равным, можно чувствовать себя по-настоящему живым.

Можно вообразить себя настоящим.

Чье это? Чей азарт? Чье бешенство? Чей восторг?

Разве он когда-нибудь чувствовал себя мертвым?

Победа или поражение не имеют значения, пока идет бой, пока длится танец, смертельный и опасный. Кровь, веселье, радость и злость. Желание убить, умереть, выиграть, проиграть. Кафарх и демон, кафарх и вампир — великолепный и страшный союз себя с собой, великолепный и страшный танец, в конце которого смерть. Без нее танец не будет завершен. Без нее он не будет совершенен…

Мартин не заметил когда, не осознал как — просто понял, что не может убить. Не может убить того, кто танцует так же, как он.

Он не знал, как заканчивать бой без смерти. Никогда раньше не думал об этом, если просыпался «хищник». Никогда раньше… да, штезаль! кафарх вообще никогда ни о чем не думал. Сейчас все изменилось. А значит, изменились и правила. Убивать нельзя. Нельзя умирать. Они будут танцевать еще, потом, когда-нибудь, часто или всегда. А смерть — для других. Для врагов, а не для друга.

* * *

Среднестатистический демон в рукопашном бою сильнее самого сильного вампира. Мартин хоть и был полукровкой, мог потягаться с лучшими бойцами Карианы — если б только они решились выйти против него в рукопашную — а любого среднестатистического демона превосходил на голову или две. Поэтому закончился бой предсказуемо, хоть и не так скоро, как Мартин ожидал. Тот фокус, который кафарх проделал с мечом Голема, сработал еще несколько раз. Упырь будто превращался в дым или в воду, и самые эффективные атаки, хоть и достигали цели, не причиняли никакого вреда. Но сила силу ломит, вампиру с демоном не тягаться, да и запасы крови не бесконечны. Веселье закончилось так же неожиданно, как началось. Мартин ударил когтями по кафарху, а попал уже по Занозе. Тот отлетел в угол кабинета, остался там валяться, задыхаясь от смеха. Страшный, располосованный до костей, потерявший оба пистолета, и полностью счастливый.

— Если… это то, что видел Зуэль… чува-ак, я завидую его нервам.

Мартин посмотрел на свои руки — чешуя уже исчезала, когти втягивались. И, судя по тому, что он почти мог говорить членораздельно, череп тоже становился человеческим. Одежде, конечно, хана. Раз за разом такая подлость. Как будто он не демон, а какой-то несчастный оборотень.

Раз за разом?.. Только во все прежние разы, принимая боевую форму он убивал все, что двигалось. Или нарывался на Эрте, который выдавал ему дюлей и возвращал в человеческий облик. А сегодня… что пошло не так? Сегодня он стал кафархом, чтоб защитить людей от другого кафарха. Не для того, чтобы убивать, а для того, чтоб не дать убить. Чтоб защитить многих и многих снаружи, в вестибюле Адмиралтейства, и, возможно, в Порту. Чтобы защитить этих двоих, здесь.

Что с ними?

Медвежатника и Верну по-прежнему удерживали защитные поля. Россыпь пуль по периметру выглядела достаточно убедительно, чтоб даже дурак понял — поля именно для защиты. Не для удержания. Удержание — побочный эффект.

Медвежатник дураком не был. Его женщина — тоже. Или не его? Она плакала от страха или из-за того, что Заноза убил Койота? Или из-за того и другого?

Заноза проследил взгляд Мартина. Фыркнул, зашипел и сел.

— О чарах можешь забыть, дайны на такой стресс не рассчитаны. Но эти двое нам нужны, — он поднялся на ноги и замер, глядя, как затягиваются дыры на плаще. — Охренеть! Оно все еще работает.

— Что ты собираешься делать? — Мартин не спешил убрать поля. Они защитили от пуль, защитят и от Занозы.

— Я собираюсь делать Слуг, — ответил упырь медленно, словно раздумывая над каждым словом. — И подобрать пистолеты. Стрелять не буду, обещаю.

Двигался он неторопливо, так же, как говорил. Неторопливость была обманчивой. Раны не заживали, не затягивались, значит, Заноза не тратил кровь. Сколько там ее было в запасе, Мартин не знал, но предполагал, что достаточно, чтоб снова стать сильным и быстрым, как кафарх. Разве что, не таким бешеным.

Один пистолет нашелся в обломках стола. Второй — под перевернутым и тоже сломанным креслом. Потом взгляд синих глаз, внимательных и веселых, вновь обратился к Мартину:

— Ты уберешь эту… упаковочную пленку? Или превращение людей в Слуг противоречит демонским правилам обращения с живыми?

— Что бы ты ни задумал… — заговорил Медвежатник.

— О, я тебя прошу… — перебил Заноза, — у тебя выбор: умереть и дать умереть Верне, или уйти отсюда живым, полным сил, и полноправным хозяином Порта. Верна, ты не жалеешь о Койоте, это просто шок. Поверь мне, — голос его стал мягким, — пожалуйста, вспомни, ты давно думала, что он плохой человек. Последние несколько месяцев ты точно знала, что он плохой человек. Хуже, чем… — Заноза кивнул на выбитое окно. — Голему хотя бы не нравилось убивать. Голем — машина. А Койоту нравилось убивать Големом. Он даже Стаббса убил.

Верна всхлипнула, зажала рот ладонью и уставилась на Занозу огромными, заплаканными глазами:

— Убил Альфи? За что?

— Потому что мог, — Заноза пожал плечами. — И не сделай Мартин эту защиту, убил бы и вас тоже. Верна, ты-то знаешь, что это так. Медвежатник, если уйдете отсюда живыми, Верна расскажет тебе о Койоте много странного. Ну, так что? — он поднял указательный палец, с интересом посмотрел, как аккуратно накрашенный черным ноготь удлиняется, превращаясь в коготь с черным пятнышком на конце, — жизнь или смерть? Медвежатник, помни, что решаешь не только за себя.

С дайнами или нет, Заноза умел быть убедительным.


Мартин мог бы уйти, когда снял поля. Мог бы не смотреть. Наверное, он даже должен был уйти, потому что некоторые вещи не предназначены для посторонних глаз. Но после боя двух кафархов, посторонним он себя точно не чувствовал.

— Теперь, как честный демон, я обязан на тебе жениться, — пробормотал он негромко.

Заноза услышал. Не удивился, только весело оскалился.

— Так-то, да.

Он снял плащ, аккуратно положил его на пол. Подошел к Медвежатнику и Верне и когтем разрезал себе вену от запястья почти до локтя. Зазвенели браслеты. Кровь показалась очень темной, почти черной, по контрасту с белой кожей.

— Пейте! — низкий голос обрел такую власть, что даже Мартину захотелось попробовать глоток текущего в венах Занозы волшебства, узнать, какая она на вкус, эта сила.

Верна первая опустилась на колени, но не сразу решилась коснуться губами открытой раны. Медвежатник опередил ее.

Мартин смотрел. Как смотрел в «Нандо», когда девушки, одна за другой, отдавали Занозе свою кровь. Здесь все было так же. Все было иначе. Любовь, желание, преклонение, сила и власть. Ему приходилось видеть, как в одно мгновение меняется жизнь людей, приходилось видеть, как люди ломаются в один миг. Но Мартин не видел раньше, как перемены создают людей. Новых. Других. Заноза покорил этих смертных, подчинил, сделал своими, но не сломал, и не лишил души и воли. Он отдал им силу и любовь. Всего-то лишь. Любовь и сила, отданные, а не отнятые — чудо уже потому, что так не бывает. Просто не бывает. Никто не отдает их. Всегда только берут, на время или навсегда. Вампиры и здесь отличились. Умеют по-настоящему любить. Умеют по-настоящему отдавать. И до чего же легко забыть о том, что и то, и другое — искажение самой сути любви и самой сути бескорыстности.

Так легко забыть, что Мартин забыл. Лишь эта искаженная любовь и была подлинной. Из всего, что он видел — только она.

Парадокс. А с парадоксами не к нему, с этим — к Занозе.

## Глава 20

> скажет он: «мать, пошли мне уже любовь —
> такую же смертоносную, как я сам».

> Марина Макина

Прежде, чем решать неожиданно свалившиеся проблемы, нужно было привести себя в порядок. Хотя бы одеться. Ну, и душ бы не помешал — пока дрались, оба перепачкались в крови Койота, которой было залито полкабинета.

— Иди, — сказал Заноза. — Только загляни на мельницу, там кровь в холодильнике, в подвале. Кстати, душ там тоже есть, и во что одеться.

Если только ты не собираешься домой, чтобы рассказать Лэа о том, что тут случилось.

Возможно, Заноза даже и не думал ничего такого. Но Мартину показалось, что не произнесенная мысль повисла в воздухе.

Он не собирался домой. Он ничего не собирался говорить Лэа.

— Я в Москву. Потом на мельницу. У тебя не больше полминуты, чтобы влипнуть еще в какие-нибудь неприятности.

— Ага, — Заноза кивнул. — Я постараюсь.

Нет, лучше не уточнять, что он имел в виду. Открывая портал, Мартин поймал себя на том, что сочувствует Хасану.


Времени у него было сколько угодно. Вернуться в Адмиралтейство через полминуты после ухода можно, проведя в Москве хоть сутки. Мартин, правда, все равно спешил.

И еще он думал, что делать дальше. Зачаровать Койота не удалось и Заноза застрелил его. Значит ли это, что Порт обезглавлен, и между бандами вот-вот начнется война, как начнется она в Блошином Тупике? Или Медвежатник сможет перехватить управление? Если Медвежатник готов взять Порт на себя, ему придется как-то объяснять смерть Койота всем остальным. Первые среди равных, номинально они с Койотом никем не командовали, ничем не управляли, просто решали проблемы. Поэтому другие группировки, другие бандиты, сами заинтересованные в том, чтобы стать для Порта новыми Койотами и Медвежатниками, имеют полное право задать вопросы. И получить ответы.

У Занозы, возможно, и на этот случай уже есть какой-нибудь годный план. Но не стоит на это рассчитывать — Заноза не в себе с той минуты, как увидел Койота.

Не в себе? Мартин аж загордился своим талантом преуменьшать. Заноза стал кафархом. Это называется не «не в себе», а «перестать быть собой».

У самого Мартина до сегодняшней ночи именно так и случалось — кафарх просыпался и полностью захватывал власть над телом. С Занозой происходит то же самое: его «хищник» не поддается контролю, но прекрасно умеет контролировать.

Неужели собственного зверя удалось приручить?

Нужно будет повторить опыт. Обязательно. Но пока неизвестно, как и когда это получится. Все должно быть случайно, как сегодня — он же обещал Лэа не драться…

Штезаль… Заноза обязательно спросит, собирается ли он рассказать о драке.

Нет, не об этом сейчас надо думать.


В Адмиралтейство Мартин вернулся даже раньше, чем через полминуты. Восемнадцать секунд. Три портала — и ни мгновением больше. Сунул в руки Занозе сумку с кровью.

— Нас не узнали, так? — вопрос был адресован и упырю, и Медвежатнику с Верной.

— Нас приняли за приезжих, — сказал Заноза, откупоривая первую бутылку.

Медвежатник утвердительно хмыкнул. Верна перевела взгляд с Занозы на Мартина и медленно покачала головой:

— Вы нездешние. То, что вы сделали не под силу людям. А всех магов мы знаем, если только вы не… — она коснулась лица, и тут же отдернула руку, брезгливо посмотрев на испачканные кровью Койота пальцы, — ну, понимаете? Не изменили внешность. Если вы не княгиня и ее секретарь.

Мартин попытался представить себе Калимму и Гевальда, лихим кавалерийским налетом захватывающих власть в Порту, и на какое-то время лишился дара речи.

— Мы — нет, — заверил Заноза, даже руку к сердцу прижал, — ни разу не они. Но, чисто для справки, Верна, кто из нас, по-твоему, мог бы быть леди Калиммой?

— Она брюнетка, значит, стала бы блондином, — ответила Верна, почти без раздумий.

— Вот и Эшива обожает притворяться блондой. В чем смысл? Хотя, ей идет, — непонятно прокомментировал Заноза и протянул Верне носовой платок. — Мартин, ты придумал, как нам тут выкрутиться? Может, просто свалим убийство Койота на Блошиный Тупик?

Мартин полагал, будто Занозу вообще все знают. Он настолько отличался от остальных тарвудцев, что бросался в глаза, даже когда ничего не делал. Но здесь его именно поэтому и приняли за чужака. А городскими делами в Порту интересовались мало. И строительством мельницы, видимо, тоже. Уж точно не продажа муки была для Койота с Медвежатником основным источником дохода, и то, что муки продается все меньше, задело бы их не скоро.

— Ты сам говоришь, что в Тупике своих проблем столько, что скоро они внутри помещаться перестанут. Незачем еще и Порт подключать.

— Так один фиг, без кипиша не обойдется.

— Но если Койота убили чужаки… например, за жадность. Чрезмерную. То от Медвежатника никто не будет ждать, что он отомстит. Дела Койота в других мирах — это не проблема Порта.

— А если Койота убили джентльмены из Тупика, да еще так некрасиво, — Заноза скорчил рожу, — Медвежатнику придется что-то предпринять в отношении этих джентльменов. Что усугубит назревающую в Тупике неразбериху, и создаст больше проблем, чем мне хотелось бы решать. Я говорил тебе, что ты умный?

— Нет.

— Но я так думал, будь уверен. Просто скрывал. Зна-ачит, — упырь прошелся по разгромленному кабинету, критически оглядывая разбросанные бумаги, обломки мебели, расколотые дверцы шкафов, залитый кровью пол и царапины от когтей на узорчатом мраморе, — что здесь произошло? Пришли двое. Отвернули голову Стаббсу. Прости, Верна… мне правда жаль, что он погиб. Потом ворвались сюда и застрелили Койота. Из чего? Магией, ок? Какой-нибудь магией. Пули мы приберем, а в магии ни Верна, ни Медвежатник не разбираются, и что там с Койотом сделали, не знают. Но ты, — пронзительный синий взгляд вперился в Медвежатника, — дрался как лев. За что и наполучал до полной утраты боеспособности. Временной, не парься. Койота убили, тебя вырубили, тебя, — Заноза изучающее взглянул на Верну, — вообще не трогали. Не будем усугублять. Кто бы ни пришел убивать Койота, это были не отморозки, а парни с претензиями по делу.

— Как я утрачу боеспособность? — поинтересовался Медвежатник.

— Получасом раньше хватило бы синяков. Но ты выпил крови вампира, и жизнь чертовски изменилась, — непонятно было, сказано это с гордостью или с сочувствием, — синяки на тебе теперь будут заживать быстрее, чем их поставят. Так что без переломов не обойтись. Ребра… правая рука… — Заноза задумчиво подвигал подбородком, и мотнул головой, — нет, челюсть ломать не будем. Жидкая пища точно не твой выбор. Хотя, лично я считаю, что у нее перед твердой масса преимуществ. А вот трещина в черепе — это нормально. Имей в виду, — на кислый вид Медвежатника он внимания не обращал, — что кости срастутся меньше, чем через двое суток. А изображать переломанного тебе придется хотя бы пару недель. Постарайся быть убедительным.

— Постараюсь, — буркнул Медвежатник.

И охнул от короткого, сильного удара по ребрам. А Заноза, не останавливаясь, схватил его руку за запястье и чуть ниже локтя, и переломил кости с хрустом, от которого даже Мартина малость затошнило. Заноза развернул жертву спиной к себе, ударил кулаком в затылок. Медвежатник врезался лбом в стену с такой силой, что по деревянной панели прошла еще одна трещина.

Выдохнул. И осел на колени.

Верна, побледневшая так, что сравнялась цветом кожи с Занозой, сжала зубы и зажмурилась, но устояла на ногах. А могла бы и в обморок упасть. Мартин бы ее не осудил.

Или Слуги сознание не теряют?

Заноза оглянулся на Мартина:

— Что скажешь? По-моему, хорошо. И крови достаточно.

Он присел рядом Медвежатником:

— Я старался не очень смещать кости, но совсем без смещения не получилось бы. Они вправятся сами. И это даже не должно быть слишком больно.

— Уже не больно, — Медвежатник привалился плечом к стене, баюкая сломанную руку, — почему я не могу сказать тебе, чтобы вы уходили поскорее, пока я выгляжу по-настоящему избитым?

— Потому что ни ты, ни Верна больше не сможете говорить, мне что делать. К этому можно приноровиться. Можно давать советы. В обтекаемой форме. Вы научитесь. Мне нужны будут все ваши знания о Порту, о здешних людях и о хозяйке Койота. Я буду спрашивать, а вы отвечать, и постепенно… мы привыкнем. Я — к тому, что вы можете мне советовать. Вы — к тому, что я не бог.

— Хорошо. Потому что сейчас ты — бог, и это мешает думать.

— Так и должно быть, — Заноза легко поднялся на ноги, взглянул на Мартина: — я все еще выгляжу так, как будто меня бил медведь, а не Медвежатник?

Его раны не спешили затягиваться, хотя крови Мартин принес аж пять литров, и, с учетом того, что Заноза не израсходовал собственный запас, хватить ее должно было с избытком. Почему-то, не хватило. Несмотря на бодрость и жизнерадостность, выглядел Заноза, как после побоища аж с двумя медведями. Сейчас это было на руку, но хватит ли ему дайнов, чтобы произвести хорошее впечатление на охранников? Потому что, если нет, то вываливаться из приемной Койота в таком виде, это поднимать тревогу и провоцировать всю банду. Плохая идея.

Спрашивать у Занозы, хватит ли ему дайнов — идея еще худшая. Он знает, что делает. Ну, или, хотя бы, он думает, что знает, что делает. Остается только верить.

* * *

— Надо, чтобы все видели и запомнили, что мы уходим к пристаням. По дороге свалим в портал, там куча мест, где можно незаметно это сделать. Полноценной легендой я потом займусь. Каким хаосшипом уходили, где билеты брали, кого еще по пути встретили… это несложно все.

— Ты почему не лечишься? — в то, что для Занозы не проблема найти свидетелей, которые подтвердят любую ложь, потому что сами будут в нее верить, Мартин не сомневался. Упырь просто привык рассуждать вслух, вот и рассуждал. Вряд ли ему нужен был собеседник, или хотя бы просто слушатель.

— Не лечусь?

— Раны. Никуда не делись. Ты все еще выглядишь так, будто дрался с медведем.

— Я дрался с бешеным демоном, Мартин. С такой здоровенной черно-серебряной штукой, в чешуе и с когтями в локоть длиной. И у него еще зубы были. Вот такие, — Заноза развел пальцы, — в пасти не помещались. И я тебе скажу, видел бы ты ту пасть!

— Что, штука правда здоровенная? — Мартин всерьез заинтересовался. Он никогда не видел своего кафарха со стороны.

— Ну-у, — Заноза искоса окинул его взглядом, — вообще-то, нет. Не больше тебя. Но когти, Мартин! И зубы! И хвост же еще!

— Угу. Если б не хвост, может, джинсы бы целы были.

— Не были бы. У тебя коленки назад, когда ты превращаешься. Все равно бы порвал.

— Так почему ты не лечишься?

— Демонские когти оставляют раны, которые просто кровью не исцелить. Нужно ждать, пока само затянется. Неделю, может, полторы… эй? — Заноза обогнал Мартина, остановился, загораживая дорогу, и уставился в лицо. — Ты чего?

— Я тебя ранил так, что ты не можешь исцелиться?

На душе стало скверно. Бой кафархов, бешеный веселый танец, смертельный и захватывающий, теперь выглядел совсем иначе. Радость оказалась неуместной. Какая, к эльфам, радость, когда ранишь не врага, а друга? И раны не заживают. Лэа тогда, в Москве. Заноза сейчас…

Лэа чуть не умерла. Заноза, если б не был вампиром, уже был бы мертв.

Они были так похожи! Заноза походил на нее тогдашнюю. Мартин лишь сейчас понял насколько. Такой же бледный. Обескровленный. Под застегнутым плащом — разодранная в клочья одежда, и располосованная когтями плоть. Только чудом не задето лицо. Чудо, что кафарх не рвал когтями горло.

Чудо, что он не хотел убить. Да пошли они к акулам, такие чудеса!

Лэа было больно, а Заноза врет, что не чувствует боли. Но если раны не заживают, они не могут не болеть.

— Чувак, — голос упыря был озадаченным, — я у тебя на глазах переломал кости парню, который даже не думал сопротивляться, а ты беспокоишься о том, что малость меня поцарапал? — он аккуратно потыкал Мартина кулаком в плечо, — ты где? Вернись ко мне, а то без тебя скучно. Мы не в Москве, и я не Лэа, я мертвый монстр, неуязвимый ужас, летящий на крыльях ночи. Мартин, scheiße! Не оскорбляй меня в лучших чувствах!

— При чем тут?.. — Кто? Лэа? Это еще эмпатия, или уже телепатия? — При чем тут сломанные кости? Медвежатник — твоя добыча. Ты с ним можешь играться, как захочешь.

— Это не те игры, которые я люблю, — сказал Заноза серьезно. — Я их ненавижу. Ненавижу делать больно. Я даже убивать не люблю. Хоть это и быстро. Я надеюсь, что быстро. Не знаю… Но, Ма-арртин, — он склонил голову набок, попятился, сунув руки в карманы, — разве мы с тобой плохо поиграли? Тебе же понравилось. Я обещал, что тебе понравится.

Мартин хотел сказать, что это была не игра. Это был бой, в котором один из них должен был погибнуть. Хотел сказать, что больше никаких «игр» с такими последствиями. Хотел… ладно, вранье. Не хотел он этого говорить. Должен был. Обязан. Ради блага самого Занозы, который до сих пор, кажется, не полностью пришел в себя.

Не сказал.

Когда Заноза обещал ему эту игру, в «Нандо», три месяца назад, когда Заноза в первый раз сказал: «это не драка», и в первый раз сказал: «ты этого хочешь», он не был кафархом. Он был собой. И знал, о чем говорит.

Точно знал. Так же, как сейчас. Потому что… да! Боги, да! Это не может не нравиться. И они не удержатся, какие бы обещания Мартин сейчас не дал.

Игра повторится. И когти снова оставят эти жуткие раны. И Заноза снова будет сиять от счастья, даже если не победит. И на душе снова будет весело и легко, как было минуту назад, и как станет еще через минуту. Когда пройдет наваждение и упырь перестанет так сильно походить на Лэа, умирающую от потери крови.

— Похоже на наркотик, — сказал Мартин, скорее себе, чем Занозе. — Тебе не кажется?

— Это самая лучшая дурь, демон! Самая офигенная. Потому что все по-настоящему. Дай только повод, и когда-нибудь я тебя сделаю. Но потом дам своей крови, — добавил Заноза уверенно. — Тебя-то она вылечит. Так что Лэа ничего не узнает.

* * *

Невозможно было просто взять и уйти домой. Не тогда, когда от острого чувства вины кидает без перехода к такой же острой радости от каждого мига воспоминаний, а от радости — снова к мучительному сожалению о том, что сделал.

И опять к радости, к эйфории, от того, что дрался в полную силу, по-настоящему, в боевой форме. Дрался, и не убил.

От этого «не убил» чувство вины вновь сжимало сердце.

Нет, невозможно было прийти домой, увидеть Лэа и не сказать ей. Не получилось бы скрыть ни радости, ни сожалений. И слишком сложно было бы объяснить причину того, и другого.

Заноза, похоже, и не ждал, что Мартин уйдет. Сунул ему в руки фляжку и открыл портал на мельницу. На плотину. Где — словно и не произошло ничего — плескалась вода в колесе, отражались в омуте звезды. Здесь было так тихо, так привычно-мирно, что Порт показался сном.

Или кошмаром?

Мартин не знал точно. Не мог решить.

— Тебе же надо как-то… обработать раны. Чем-нибудь. У тебя есть аптечка?

— Зачем? От заражения, что ли?

— Ну… — Мартин подумал, — наверное, да. В смысле, я понял, что не надо. И ржать не надо. Не зли демонов, когда они о тебе заботятся.

— Все-все, перестал! Почти перестал. Мартин, ты все время забываешь, что я мертвый. Все помнят, а ты нет.

— Я тебя мертвым не вижу, — буркнул Мартин.

Он не знал, как объяснить, чем мертвые отличаются от живых. Мертвые — мертвы, а Заноза — живой, это очень просто, но разве это объяснение?

— Мертвые не врут, что перестали ржать, и не хихикают так мерзко. Сидя, между прочим, на перилах, с которых их уже однажды сбрасывали в воду. У мертвых, вообще, на плохое память хорошая. И высокая обучаемость. Видел бы ты Калимминых зомби!

— Послушные?

— А то! Они же зомби. Мертвые все послушные.

— А я мертвяков боюсь, — сообщил Заноза, забрал у Мартина фляжку, сделал хороший глоток и вернул обратно. — Будешь смеяться?

— Не буду. Я их тоже не очень-то.

— Почему ты не хочешь рассказать Лэа?

— А с чего ты взял, что я не хочу?

— С того, что ты здесь, — упырь постучал пяткой по обшивке перил, — а не дома. Пьешь со мной вместо того, чтобы бежать к Лэа и порадовать ее тем, что приручил «хищника» или знаешь, как приручить. Ты же земли под ногами не чувствуешь, даже без крыльев летаешь. Думаешь, с чего меня так прет? У меня-то поводов для радости нет. Мне Койот по мозгам проехался, Голем чуть пополам не разрубил, еще и ты навалял. Но тебе хорошо, и мне тоже. Хотя, — признался он, после еще одного вдумчивого глотка, — один повод есть. Драка была классной. Но все равно, ты летаешь, и я летаю, потому что волна одна. Эмпатия, все такое. Так почему не поделиться радостью с Лэа? Потому, что ты дрался, хоть и обещал этого не делать? Вряд ли. Вот я и спрашиваю, почему?

— А почему вряд ли?

— Так нелогично же. Если нарушаешь обещание, и не рассказываешь об этом, нарушения это не отменяет. Наоборот, к одному обману добавляется другой. Умолчание — тоже обман. Но, — Заноза наклонился к Мартину, опираясь локтями на колени, — ты не обманул. Ты не мог не драться. У тебя выбора не осталось: там был я, там были люди, ты нас защищал от Голема, а потом — людей от меня.

— А потом дрался просто для удовольствия, хотя мог бы сразу оторвать тебе голову или пробить сердце.

— И Лэа мог бы, — Заноза посерьезнел. — Не думал об этом? Я всю дорогу думаю. Ты же не убил ее. Ранил, изодрал когтями, так же, как меня, да? Иначе я тебе не напомнил бы ее сегодня так сильно, что ты сам себя поедом есть начал. Но что ты сделал с остальными людьми, которые там были?

— Убил, — Мартин посмотрел на свои пальцы, — я там всех убил. И Лэа убил бы. Если б кафарх не ушел.

— Как ты их убил?

Без малейшего труда. Это он помнил, хоть воспоминания и смазывались — они принадлежали кафарху, не ему. Отрывал головы, резал глотки, пробивал сердца, вонзая когти под ребра, сквозь податливую, расходящуюся под пальцами плоть. Убивал с наслаждением. Как воду в пустыне пил ужас, боль и смерть.

— Так почему Лэа ты просто разодрал на полоски? — упырь вновь улыбался, и смотрел так безмятежно, как будто Мартин вспоминал как плел венки из одуванчиков, а не как убивал людей, которых должен был взять живыми.

— Просто? Она чуть кровью не истекла!

— Просто. Как меня. Другие демоны, с которыми дрался твой «хищник», умерли бы от того, что им расцарапали пузо и спустили шкуру с ребер?

— Нет, конечно, но Лэа не…

— Не демон. Но ты не нанес ей смертельных ран. Смертельных — для тебя. В твоем понимании. Мартин, да ты подрался с ней, как со мной. Понял, что она не тянет и оставил в покое. Hayan заскучал и ушел спать. Не убивал он Лэа, даже не собирался. Она твоя женщина. Ты же ее любил, тогда уже любил, значит, считал равной. Ну… и ошибся. Лэа тебе во многом не уступит, в чем-то даже круче, но не в бою на когтях и зубах. У нее и когтей-то нет.

Мартин вспомнил когти самого Занозы. Белые, длинные, хищно загнутые, в отличие от его — прямых, как ножи. С черными от лака кончиками.

Этот лак сейчас, в воспоминаниях, выглядел даже трогательно.

И весь облез, кстати.

Но когти… пару раз Заноза умудрился пробить ими чешую, которую и пули не брали.

Царапины, стоило вспомнить о них, немедленно начали саднить.

Все это было слишком… ново. Неожиданно. Чересчур много и быстро для того, чтобы осмыслить мгновенно. Он привык думать, что чуть не убил Лэа. Привык винить себя в этом. Жить с чувством вины. И Лэа — тоже привыкла. К тому, что он виновен. И к своему страху. Если сказать ей, что все было не так, если поверить, что Заноза прав, и рассказать ей, убедить ее, то…

Что?

Все изменится. Вообще все.

Они три года строили жизнь на ее страхе и его вине. Не лучшее основание, да что там, плохое основание. Но прочное. Надежное. А когда имеешь дело с Лэа, надежности и прочности всегда не хватает. И не лучше ли плохо, чем вообще никак?

Заноза молчал. Вертел в руках пачку «Житана», смотрел сверху вниз.

— К тому же, — сказал Мартин, продолжая невысказанные мысли, — я чуть не убил ее, и не убил тебя. Это ей точно не понравится.

— То, что ты не убил меня?

— Не тупи. Ты похож на нее, но мы с тобой одной крови. Я не хочу потерять Лэа из-за того, что она начнет ревновать меня к вампиру. И вампира потерять не хочу, — Мартин забрал у Занозы сигареты, вытащил себе одну. — Лэа уже поставила меня перед выбором. Я выбрал. Магов ты убивал без меня. Если она захочет еще больше… — он покачал головой, — я выбрал. Тебе тогда придется уйти, потому что на Тарвуде нам вдвоем станет тесно.

— А Тарвуд твой. Ок, я понял, — Заноза тоже вытянул сигарету. — Но как можно сравнивать мужчину и женщину? Как мужчина может заменить женщину? Они разные. Мы с Лэа — разные. Совсем.

— Внешне похожи, — Мартин рассматривал его с любопытством. — Лэа не уверена, что я достаточно четко вижу разницу. Не понимаешь?

— Понимаю, — произнес Заноза после паузы. — Но это неправда.

— Возьмешься объяснить ей?

Судя по тому, как упырь передернул плечами, подобные объяснения показались ему неприятной перспективой.

— Это то ли глупо, то ли некрасиво.

— И глупо, и некрасиво, — сказал Мартин. — Всегда плохо объяснять, что все не так, как в глазах смотрящего. Тебе приходилось это делать?

— Много раз, — Заноза отогнул лацкан плаща, демонстрируя торчащую из кобуры рукоять пистолета. — Всегда убедительно. Но всегда грязно. Не хочу объяснять. Не хочу уходить. Не хочу терять тебя и Лэа. И хочу, чтоб ты когда-нибудь еще сказал, что мы одной крови. Кровь не одна, но звучит хорошо. Я люблю Киплинга.

## Глава 21

> — Что с лицом?
> — Да псы порвали.
> — Где глаза?
> — Присохли к векам.
> — А душа?
> — Скорбит по телу,
> воя в сгиб луны двурогой.

> Евгений Сусоров

В Кариане считали, что Хаос вечен, вездесущ и непобедим. А упорядоченное — лишь незначительное отступление от этого правила. Чаще всего, случайное. Некоторые исследователи утверждали даже, что упорядоченное — это проявление Хаоса, доведенное до предела.

Шиаюн природой Хаоса, как и природой вообще, интересовалась мало, и в науках не разбиралась. Ни в естественных, ни в точных, ни в гуманитарных. Даже если б она когда-нибудь и захотела получить образование, кто бы стал учить ее, полукровку? За всю историю Карианы, только однажды получеловеку дали равные с демонами права, да и то потому, что он дракон.

Шиаюн была наслышана про Нейда Алакрана, и знала, что демоны хоть и стали считать его ровней, не спешили признать своим. Так что не много пользы и радости было принцу Скорпионов от его права быть демоном. Иначе он жил бы на Кариане, а не ютился по задворкам Кольца, и не сбежал, в конце концов, в другой мир.

Ей самой повезло больше — ее учил отец. Он не объяснял природу Хаоса, не рассказывал об основах миротворчества, не делился знаниями о сути вещей. Ему и делиться было нечем — отец сам ничего об этом не знал. Он не был ученым, не принадлежал к великому клану, и даже ни в один из малых не входил. Отец был одиночкой и, счастливый своей судьбой, не стремился к большему.

Слухи о жалком положении демонов-одиночек в Кариане сильно преувеличивали.

Мать Шиаюн была человеком, одной из сотен женщин, составлявших отцовский гарем. А рождение Шиаюн — необъяснимым явлением, которое эти женщины называли чудом. Чудо не спасло ее мать от неизбежной смерти — так же, как остальные наложницы, она была лишь пищей для своего господина, отец иссушил ее в свой срок и очень скоро забыл ее имя. А Шиаюн даже и не знала никогда, как звали ее мать. Не все ли равно? Демонам люди не интересны.

Демонам интересны лишь человеческие сердца.

Благодаря урокам отца, Шиаюн знала о сердцах все. Сердцах людей, демонов, духов и драконов. Благодаря урокам отца, она умела отнимать сердца у людей — принимать в подарок. Это не стоило ей почти никакого труда, тогда как другие демоны-одиночки ради того, чтоб получить одно-единственное сердце, прибегали к ухищрениям и шли на риск, которых добыча порой не стоила. О полукровках не приходится и говорить, полукровки о сердцах могли лишь мечтать. Даже если б какой-нибудь человек и захотел подарить им свое сердце, они не сумели бы взять. Потому что нечем. Потому что не демоны.

В Шиаюн демоническое начало оказалось достаточно сильным, чтоб остаться с отцом, и постичь его искусство. Но кроме демонического начала было еще и человеческое. Оно дало знать о себе, когда Шиаюн созрела, когда девушка, которой она была, стала в полной мере осознавать свою женственность и силу своих чар. В глазах отца, она из талантливого демоненка, из достойной ученицы, из его продолжения превратилась в еду. Полукровка, родная дочь, владеющая теми же чарами, такая же неотразимо и невыразимо прекрасная, как он сам, она была наполовину человеком, значит, была съедобна. Отец никогда не пробовал ничего подобного, и не было ни малейшего шанса, что когда-нибудь кто-нибудь из женщин снова понесет от него. Кто устоял бы перед соблазном?

Он даже и не пытался. Зачем? Люди — это пища. А приправа из демонической крови, из его собственной крови, лишь придавала блюду особый вкус.

Когда Шиаюн поняла, что отец собирается съесть ее, она съела его сама. Впрок не пошло — даже демоны не могут есть демонов, а полукровки и подавно — но от угрозы смерти она избавилась. А, кроме того, ей остались дом, гарем, запас сердец в одном из престижных карианских сердцехранилищ. И лютая ненависть к демонам. Ко всем без исключения.

Или к себе?

Шиаюн не желала быть едой. И не желала быть обычным демоном. Она хотела сравняться с Господами, с демонами, способными пожирать себе подобных. Сравняться с высшими из высших. И убивать их, одного за другим, отнимая сердца, которые они сами понесут ей в подарок.

Ядро Тарвуда, сердце одного из демонов-господ, существовало как будто только для того, чтобы Шиаюн забрала его. Не могло быть совпадением то, что в мире была она, с ее ненавистью и стремлениями, и Ядро — ключ к ее мечтам. Никому оно не было нужно так, как ей, а значит, ей и принадлежало по праву.

Только прийти и взять.

Шиаюн забрала бы его целиком, нимало не беспокоясь о том, что, лишившись Ядра, остров и все его обитатели исчезнут, поглощенные Хаосом. Но в этом не было необходимости. Достаточно было взять силу.

Любой смертный, которому демон отдаст сердце, сам станет демоном. Любой демон, которому отдаст свое сердце кто-то из Господ, станет Господином. Хватило бы смелости принять подарок. Но тот, кто отдает, не лишается ни сердца, ни силы. Это великое искусство — отдавать, не скупясь и не считая, и всякий, овладевший этим искусством, вознаграждается тем, что не знает потерь.

Какой-то демон, высший демон, когда-то отдал свое сердце всем. Или никому. Его сила хранила Тарвуд, и если бы Шиаюн взяла ее, отданную так щедро, она получила бы все, а Ядро не потеряло бы ничего. Вот только… взятая однажды, сила Ядра сделала бы Шиаюн чистокровным демоном. Чтобы стать Госпожой, ей нужно было бы почерпнуть эту силу снова. Но нельзя дважды принять один и тот же подарок.

Шиаюн нуждалась в другом демоне, который отдал бы ей себя, отдал бы свое сердце, сделал ее чистокровной. И тогда она могла бы забрать силу Ядра. А став Госпожой… решила бы, что делать и с Ядром, и с тем демоном, который первым отдал бы ей сердце. И со всеми остальными.

В Кариане хватало демонов, но даже слабейшие из них питали отвращение к полукровкам. Она не была плодом любви или хотя бы страсти, что оправдало бы ее существование, сделало ее красивой в глазах чистокровных демонов. Шиаюн была флюктуацией, каким-то непонятным и трудно приемлемым последствием одной из трапез своего отца. Никто не отдаст сердце волоконцу мяса, застрявшему между зубов.

Карианские демоны годились лишь на то, чтобы ненавидеть их и ждать, когда придет время с ними разделаться.

Шиаюн ошиблась с Калиммой. Правительница Тарвуда, окруженная непроглядной тьмой, по своей воле направляла движение небесных сфер, меняла времена года, была властна над покоем мертвых. Легко было принять ее за демона, а оказалось, что Калимма — дух. Дух могущественный, наделенный сердцем и разумом, но не способный принять силу демона. У Калиммы просто не могло появиться такого желания — ее природа противоречила всему демоническому, была полной противоположностью, и хорошо, что княгиня наотрез отказалась от предложения подчинить себе Ядро. Они исключали друг друга, место в мире было только для чего-нибудь одного, а попытка взаимодействия привела бы к уничтожению. Ядра. Калиммы. Или их обоих.

Шиаюн ошиблась с Бераной. А ведь и Берану принял бы за демона любой, кто способен смотреть и видеть. Ее не окружала тьма, как Калимму, наоборот, она вся светилась, как самый прозрачный и солнечный летний день. Этот свет, так же как тьма вокруг княгини — был верным признаком демонической природы. И когда вампир отказался от крови Бераны, Шиаюн поняла, что не ошиблась. Вампир, пьющий из демона, необратимо меняется, пока в конце концов, не станет демоном сам. Поэтому другие вампиры убивают таких прежде, чем преображение завершится. Ни один мертвяк, даже самый дурной и глупый, не пойдет на такой риск, поэтому насчет крови Бераны не осталось сомнений, и окружавший ее свет не позволял сомневаться, и Шиаюн поняла, что ей повезло без всяких чар подчинить себе чистокровного демона.

Увы, сердце Бераны оказалось человеческим.

В ее жилах текла кровь демонов, но ее сердце, ее суть, принадлежали людям.

Бесполезное сердце. Бесполезная суть.

Демона мог бы заменить человек. Кто-нибудь, кто прошел бы с Шиаюн весь путь к Ядру, и пожелал принять его силу. Это казалось несложным: человек принимает силу Ядра, становится демоном, отдает свое сердце Шиаюн, и чистокровным демоном становится она. Потом осталось бы только поглотить Ядро, чтобы сравняться с Господами в могуществе. Во всемогуществе.

И решить, что делать со смертным, ставшим демоном и подарившим ей сердце.

Вот только, если демоны умели дарить с безоглядной щедростью, доступной лишь истинно сильным и истинно богатым, то смертные — нет. Шиаюн могла зачаровать любого, могла влюбить в себя весь Тарвуд, и мужчин, и женщин, и даже духов, в изобилии населявших эти волшебные земли, но сердце, отданное под чарами, не стало бы подарком. Настоящим. Сделанным от души.

Шиаюн доводила смертных до отчаяния и легко получала их сердца, но как убедить отчаявшегося человека в том, что ему нужны власть и могущество? И как довести до отчаяния того, кто эти власть и могущество обрел?

Вампир не уходил из мыслей. Его кровь воплощала призраков, делала их уязвимыми. Вампир мог открыть путь к Ядру, даже если бы оказалось, что призраки охраняют подземелья под Блошиным Тупиком. А когда Шиаюн поняла, что его кровь делает Берану сильнее, поняла, что он могущественней демона, пусть и испорченного негодным сердцем, она заручилась его поддержкой.

Как умела.

Получилось хорошо.

Шиаюн впервые столкнулась с существами, на которых не действовали чары, но не растерялась, и была довольна собой. Если бы только еще она не испугалась того, второго, вампира! Старшего.

Она думала отдать сердце Бераны и сказать, что нужно делать дальше. Вампир пообещал освободить Блошиный Тупик от магов — от всех магов — и заодно от остальных людей, но этого было недостаточно. Внизу, в подземельях, могли ожидать призраки. Вмешательство Эрте Алакрана не позволило Шиаюн заключить с вампиром договор на ее условиях, но той ночью, на мельнице, она собиралась закончить начатое.

Как-нибудь. Пусть даже и без чар. Этому мертвому мальчику семнадцать лет и он романтик, какими бывают только семнадцатилетние. А ей больше пятисот, и она умна, как только может быть умен демон. Она убедила бы вампира отправиться с ней вниз, в катакомбы под Тупиком, но столкнулась с другим мертвецом.

Если бы она не испугалась, если бы не убежала, он убил бы ее.

Что это за мертвые, чья кровь сильнее крови демонов? Что за мертвые, на которых не действуют чары? Они неправильные. Пришли из неправильного мира. Если бы не призраки, Шиаюн постаралась бы забыть про вампира Бераны. Или избавилась от него — это еще лучше. Она думала о том, как хорошо было бы забыть, как прекрасно было бы избавиться, а вампир словно бы задавшись целью показать, насколько он может быть опасен, сам пришел к ней. В ее владения, в тарвудский Порт.

Он пришел, и убил тело Койота.

Славный мальчик.

Сердце Койота принадлежало Шиаюн с первых дней ее жизни на Тарвуде. Жестокий, властный, целеустремленный, решительный, Койот мечтал о неуязвимости. Когда он узнал, что Шиаюн может оживить Голема, бесполезной грудой металла пылящегося в подвалах Адмиралтейства, он сам отдал ей сердце. Плоть Голема стала его плотью, а его сердце превратило обычную боевую машину в не знающего себе равных убийцу. Но расставаться с человеческой плотью Койот не собирался, он любил жить, умел наслаждаться жизнью, он совсем не хотел лишаться смертного тела. А вампир Бераны превратил это тело в безголовый труп. Ах, какая досадная неприятность!

Какое удачное стечение обстоятельств для Шиаюн, нуждавшейся в смертном, который захочет взять силу Ядра.

Она вернула Койота из Хаоса. Сердце демона хранило от разрушения весь Тарвуд, а лютой злобы в сердце Койота, его неукротимого стремления отомстить, хватило, чтобы сохранить стальную плоть Голема.

Койот хотел стать живым, и Шиаюн сказала ему, что для этого потребуется. Всего-то, принять силу Ядра подарок. Став демоном, Койот обретет могущество, достаточное, чтобы занимать любые приглянувшиеся тела. Это куда лучше, чем одно-единственное тело, пусть и родное.

Койот был согласен на все. И, конечно же, он был согласен, взяв подарок, передать его Шиаюн. До тех пор, пока Шиаюн владела его сердцем, Койот готов был выполнять любые ее желания.

Теперь, когда все сложилось наилучшим образом, требовалась самая малость — раздобыть кровь вампира. Такое ее количество, чтобы хватило на все оружие Голема. Лучше всего было бы облить ею Голема с головы до ног, потому что он весь — оружие, но если не получится, то постараться, чтобы хватило на мечи, метательные лезвия и арбалетные болты. Шиаюн наблюдала за боем в «Кабане», за бойней, в которой два мертвеца уничтожили шестнадцать живых магов, и знала, как действует кровь этих вампиров. Крысы, ставшие ее глазами, быстро погибли, но Шиаюн видела, как сабля старшего воплощает призрачных слуг Херрика Азама. Легко было представить, как Голем воплощает призраков, охраняющих пути к Ядру. Голем — неуязвимый и совершенный убийца. Единственный, кто теперь нужен Шиаюн, чтобы пройти сквозь тарвудские подземелья.

И еще младший вампир.

Он уже преподнес Шиаюн смертного, который станет первой ступенькой на пути к ее перевоплощению. Оставалось заполучить его самого.

* * *

Тайная встреча на высшем уровне состоялась не где-нибудь, а в кабинете Хартвина. В самом защищенном месте замка. Кроме Калиммы и Гевальда, Заноза пожелал увидеть командира гарнизона полковника Мейцарка и министра финансов Марцеллина Каллахама. Насчет последнего он долго сомневался, чем немало позабавил Мартина. Не было никаких доказательств коррумпированности Каллахама или того, что он крадет деньги из казны, но Заноза просто не мог поверить, что бывают честные министры финансов. А когда Мартин, вдоволь посмеявшись, заметил, что действовать вопреки фактам не в стиле Занозы, тот немедленно зарычал, что никаких фактов как раз и нет. В презумпцию невиновности он верил, однако, как выяснилось, на государственных финансистов ее не распространял.

В конце концов, Каллахам был приглашен на встречу. Мысль о том, что Калимма, насквозь видящая людей, знала бы, что ее обманывают, не показалась Занозе достаточно убедительной, но идею посмотреть на министра самому он счел разумной.

Собраться в кабинете Хартвина предложил Гевальд, объяснив, что в его силах обеспечить должную защиту Калиммы от любых врагов, как воплощенных, так и бесплотных, но секретность переговоров не по его части.

— С защитой информации тут, по ходу, из рук вон, — прокомментировал Заноза, когда Мартин поделился с ним соображениями секретаря. — В замке даже службы безопасности нет, только гарнизон и Гевальд.

— Маги, — напомнил Мартин.

— Которые прошляпили шпионов?

— Ну, так, они же не СБ-шники, они маги.

— А я о чем?

Возразить на это было нечего. Но Мартин не отказал себе в удовольствии полюбоваться выражением лица Занозы, когда в начале встречи Гевальд поставил на стол поднос с чашечками из тонкого фарфора, и расписным чайником, по бокам которого разлетались цветные птицы. Ноздри упыря дернулись, он принюхивался к аромату, и не мог понять, что чувствует… или не мог поверить? Сам Мартин ощущал лишь нежный запах роз, но Заноза, наверняка, чуял больше.

— Розовый чай, господа, — улыбку Калиммы можно было добавлять к этому самому чаю, вместо меда, — кабинет лорда Хартвина защищен от подслушивания и подглядывания, но я сочла, что розовый чай не будет лишним. К тому же, он вкусный. А Гевальд был так любезен, что испек для нас шоколадное печенье.

— Чай полной конфиденциальности, — добавил Мартин специально для Занозы. — Нас три часа никто не услышит, даже если мы пойдем поговорить на Рейлинплац или в таверну. Правда, и мы ни с кем, кроме друг друга, за эти три часа поговорить не сможем. И написать ничего не сможем. Даже жестами не объяснимся.

— Что там… кроме роз? — да, это лицо стоило бы запечатлеть в памяти. Нарисовать потом, и показывать Занозе, каким он бывает, когда устои сотрясаются прямо под ногами.

— Алхимический экстракт хризолита, — припомнил Мартин. — И еще что-то… Гевальд, ты не помнишь?

Гевальд почтительно склонился к Занозе и что-то прошептал на ухо. Судя по тому, как упырь переглотнул — перечислил все составляющие. Чай из трех сортов роз, хризолита, крысиных мозгов и змеиного языка. А что? Звучит! Хотя, на красивой коробочке такой список ингредиентов выглядел бы, наверное, не очень.

На Занозу зелье, конечно, не подействовало бы. Мертвый он, хоть об этом и легко забыть. Но Гевальд добавил в состав какие-то свои чары, и они должны были сработать. Гевальд знал о мертвых все — без него на Тарвуде вообще никто бы не умирал. Такой был бы бардак, что даже думать не хочется. Не говоря уж о перенаселенности.

Калимма жаловалась, что, пусть во всем остальном Гевальд и слушался ее беспрекословно, он ни разу не согласился по ее просьбе оставить кому-то жизнь. Дети, взрослые, молодежь, старики — каждый должен умирать в свой срок, даже если это кажется неправильным или несправедливыми, или причиняет много горя. Калимма уговаривала его не отнимать жизнь хотя бы у детей. Хотя бы у тех, кто был единственным ребенком у пожилых родителей, или шел на поправку после тяжелой болезни, или по глупости, по нелепому стечению случайностей, оказывался на краю смерти. Гевальд был неумолим.

И пек очень вкусное печенье. Вряд ли оно утешало Калимму, но Гевальд, пожалуй, надеялся, что утешает.

Это то, о чем Занозе нужно было знать. Не о печенье, а о том, что Гевальд — это смерть, Калимма — Луна, погода и смена сезонов, а Мартин… непонятно что. Он охранял Тарвуд от демонов, вроде бы, это было его обязанностью, тем, что он обещал делать. Да только за двадцать с лишним лет демон сюда явился один-единственный, и тот неполноценный. Суккуба-полукровка. Дрянь какая-то, с которой даже связываться как-то неловко. И, тем не менее, четверо сильнейших магов Тарвуда боялись Мартина не меньше, чем Гевальда и Калимму. Опасались чар — любых — не понимая, что это такое, и не зная границ возможностей чародеев.

Этих магов уже нет — и погубили их отнюдь не чары. Хотелось бы знать, успели ли они передать страх перед чарами своим ученикам? От этого зависели планы относительно судьбы Блошиного Тупика.

Заноза рассчитывал узнать все, что нужно, раньше, чем дело дойдет до столкновений непосредственно с магами и бандитами Тупика. У него были свои источники информации, и вроде бы пока они не подводили.

В разговоре Мартин не участвовал. За умного сходил. Назло упырю.

Нет, он не думал, что Заноза и правда может на его фоне выглядеть серьезным и вызывающим доверие. Более серьезным и вызывающим больше доверия, чем обычно. Больше было просто некуда. Если уж Заноза хотел произвести на кого-то впечатление, так он и производил, с фоном или без фона. Просто Мартину сказать было нечего. Зато он с удовольствием смотрел и слушал, как Заноза управляется с четырьмя очень разными собеседниками. Двоим из которых нужно было еще и объяснить, что им не показалось, и какой-то мельник, живущий на Тарвуде без году неделя, действительно, пригласил на тайную встречу правительницу острова, ее секретаря, ее министра финансов, командира ее гвардейцев, и ничейного демона.

Полковник легко поверил в шпионов в замке, куда сложнее ему было поверить в то, что это не агенты Порта, а всего лишь обитатели Блошиного Тупика. Министр и в агентов Порта не поверил бы, а в Блошиный Тупик, тем более. Да и сам Мартин еще недавно даже не вспоминал про этот несчастный квартал, населенный потерявшими надежду людьми и такими же жалкими бандитами. Но верили Мейцарк и Каллахам в опасность Блошиного Тупика или нет, не прислушиваться к Занозе они не могли. Дело было даже не в его обаянии, а в авторитете Калиммы. Раз она сочла встречу необходимой, и решила, что нужно соблюдать осторожность, значит, для этого есть поводы.

Но Блошиный Тупик? Не Порт, не угроза извне, не опасность катаклизмов из-за того, что Тарвуд проходит слишком близко к какому-нибудь неприятному миру, а две сотни убогих домиков, населенных беднотой, крысами и ворьем? Почему это потребовало внимания самой княгини? Какое отношение к этому имеют командир Гарнизона и министр финансов? Почему на встречу не пригласили командира Стражи и министра здравоохранения?

Заноза как будто знал, что услышит именно эти вопросы. Хотя, может, и знал, с него станется. Он же сам говорил, что всегда старается собрать как можно больше сведений о тех, с кем предстоят серьезные переговоры.

— Прежде, чем я отвечу вам, господа, хотелось бы, чтоб вы кое-что увидели. Ее Темность согласилась использовать зелье Общего Взгляда, — он улыбнулся Калимме, а та в ответ слегка кивнула и продолжила уже сама:

— И приглашаю вас разделить его со мной. Мартин, ты участвуешь?

Ну, еще бы! Он сам рассказал Занозе про это зелье, он сам его добыл — через Калимму же, между прочим — и чтоб он теперь отказался им воспользоваться? Все будут на что-то смотреть, а он сидеть, как трезвый дурак, в укуренной тусовке?

Зелье Общего Взгляда было одним из самых сложных в приготовлении, зато действовало проще большинства остальных. Все, кто вдыхал его запах, при условии, что зелье было взято из одной посуды, видели, слышали, обоняли — в общем, всеми органами чувств воспринимали происходящее с кем-нибудь, кто зелье из той же посуды выпил. Стоило оно на вес золота. И хорошо. А то слишком много появилось бы соблазнов у любителей подглядывать и подслушивать. Его ведь даже человеку спаивать не обязательно, можно птицам или зверям.

В результате, роль трезвого дурака досталась Занозе. Если розовый чай Гевальд заваривал сам, со своими чарами, то в зелье никаких дополнительных чар не было, и на Занозу оно не подействовало бы. Ну, а Мартин, вдохнув резкий травяной аромат… мгновенно оказался в облаке тяжелой, липкой вони. Он даже дышать перестал. И посочувствовал Калимме и министру, непривычным к таким запахам в такой концентрации. Себя, правда, тоже пожалел — не дышать дольше пары минут не получилось бы.

Вокруг были трущобы Блошиного Тупика. Под ногами — вязкая грязь, на расстоянии вытянутых рук — серые, в потеках воды, стены. Над головой — сходящиеся крыши. Лето перевалило через середину, июль выдался жарким — вдоволь дождей проливалось только над Боголюбовкой, — но здесь, похоже, никогда не бывало сухо.

И воняло.

Притерпеться к этой вони казалось невозможным.

Заноза об этом предупреждал. Точнее даже, он на это рассчитывал. Когда Мартин спросил, зачем использовать зелье Общего Взгляда, разве недостаточно сделать видеозапись и показать остальным, Заноза сказал, что самое сильное впечатление производят запахи. Он, может, и ошибался — сам слишком сильно полагался на обоняние, и не учитывал, что люди больше верят глазам, чем носу. Но этот запах… производил впечатление. С ног валил. Мрачные, уродливые, грязные переулки Тупика казались вдвое мрачнее, вдвое уродливее, и вдесятеро грязнее.

Тот, кто шел по ним, смотрел по сторонам, здоровался со встречными, был местным. То есть, тамошним. Из тупиковцев. Кто-то из агентов Занозы, или из приятелей. Заноза эти две категории различал, Мартин — нет. И подозревал, что агенты и приятели тоже не очень видят разницу.

— Гус Лозано, по прозвищу Шманюк, — скользнул по краю слуха голос Занозы, — любезно согласился провести для нас экскурсию по Блошиному Тупику. Он десятник Стражи и по долгу службы хорошо знает этот квартал.

Шманюк был в списках продажных стражников. Мартин его запомнил. Кличка знакомая — Берана со Шманюком приятельствует, он и с ней, и с Мигелем, и с вышибалами в таверне, на короткой ноге. А теперь, значит, и с Занозой. По какой-то причине Заноза решил Шманюка не сдавать, а тот, значит, «любезно согласился» провести экскурсию.

Скорей бы она закончилась! Заноза прав, Тупик нужно выжечь. Расселить и выжечь. Ничего нормального из этого места уже не сделаешь. Но как вышло, что на него перестали обращать внимание? И когда перестали? Уже после Хартвина? За восемь лет неблагополучный район превратился… во что? В клоаку? В грязевой нарыв? Ведь воняют не отбросы, гниющие под гнилыми стенами, и не нечистоты, которые сливают прямо на улицу, потому что стоки давным-давно забились. Запах не имеет источника. Не станет запаха — не станет воздуха.

Разве такое возможно?

Заноза мог бы подобный вопрос задать. А Мартин знал, что невозможного не бывает. В человеческих чувствах, в человеческих душах достаточно силы, чтобы отменять любые правила, хоть законы природы, хоть законы общества, но сила эта вступает в действие тогда, когда разум сдается. Когда человек перестает быть человеком.

Парадокс. Занозе понравилось бы.

И все же, как вышло, что всего за восемь лет…?

— Там не везде так, — снова послышался голос Занозы. — Есть улицы, почти неотличимые от городских. Грязные, пропахшие, но пригодные для жизни. Есть дома, немногим уступающие особнякам Замкового квартала. А вы сейчас в Пристенном околотке, в гетто для неудачников. Неудачники в Блошином Тупике — это те, кто хотел бы оттуда выбраться.

— Так что же им мешает? — интонации Калиммы были какими-то деревянными, она, кажется, тоже старалась не дышать. — Разве у этих людей нет паспортов? Они такие же подданные Замка, как другие тарвудцы.

— Есть те, кого устраивает существующий в Тупике порядок вещей, есть те, кому он выгоден, есть те, кого он не интересует, и те, кто очень хочет ничего о нем не знать. Все они мешают, леди Калимма, все по-своему. Первые просто не позволяют людям покидать Тупик, а остальные создали… купол? Мартин лучше меня разбирается в том, как работают чары, он, может быть, сумеет объяснить, что такое этот купол в принятых между чародеями терминах. Даже на нормальной планете нежелание людей что-то видеть делает это невидимым, а на Тарвуде оно действует еще эффективней.

— Им, это ты его сделала, — буркнул Мартин, понятия не имевший ни про какие термины. — Ты знала, что Хартвин в Тупик своих учеников отправил, и решила, что лучше ничего там не трогать. Чтоб ничего не испортить. Ты из тех, кто очень хочет ничего не знать о Блошином Тупике. Купол — твоя работа.

Мартин до сегодняшнего дня в купол не верил так же, как Заноза не верил в магию. Не потому, что не бывает. Заноза прав: люди, если хотят на что глаза закрыть, и не на такие чудеса способны. Мартин не верил, что они с Лэа могли не увидеть, не понять, что часть города, пусть небольшая, но расположенная довольно близко к «СиД», так сильно отличается от остальных районов.

Грязи-то хватало везде, пусть и не в таких количествах. Но запах…

Он ожидал, что Калимма устроит пятиминутную драму: «как я несчастна, я снова все испортила!» Она реагировала так на любые, даже самые невинные замечания, если их делали Мартин или Лэа. А со времен постройки мельницы, в список вошел еще и Заноза. Но, кажется, все душевные силы княгини уходили на то, чтобы не отворачиваться от чаши с зельем.

— Но как же врачи? — спросила она. — Люди болеют, они все больны. И дети. Они должны обращаться к врачам, есть бесплатные приемные. И рядом с Блошиным Тупиком, у Северных ворот, тоже есть. Там два дежурных фельдшера, Анна Болышева и этот, новенький… Сазонов. Эзра Сазонов. Мне доложили бы, ведь это заразные болезни, даже я вижу, что заразные. Их всех отправили бы на карантин. И все это место…

— Потому и не идут, — отозвался Заноза. — Снаружи не хотят знать о том, что происходит внутри, а внутри не хотят, чтобы снаружи знали. Эти люди не ваши подданные, леди Калимма, они — подданные хозяев Блошиного Тупика, и именно этим хозяевам платят налоги, оказывают услуги, приносят пользу. Уйти оттуда они не могут, никто не выпустит. А даже если бы и удалось, что им делать дальше? Они не найдут работы, не найдут жилья, просто не успеют — первый же стражник отправит их обратно в Тупик, или вызовет оттуда людей, которые их заберут. В лучшем случае. В худшем — убьют в назидание остальным.

Мартин, осведомленный о планах Занозы относительно Тупика, даже не очень удивился, когда Калимма решительно заявила:

— Мы дадим им жилье и защиту. И медицинскую помощь. А все, кому это не понравится, будут иметь дело со Стражей.

Вот так. И Заноза ни при чем. И пусть Каллахам теперь попробует не выделить денег на строительство новых домов. Воля княгини — это вам не инициатива какого-то мельника.

— Речь ведь идет не о Страже, — медленно произнес Мейцарк, — иначе здесь был бы не я, а полковник Табриз. И господин Сплиттер не говорил бы, что первый же стражник вызовет убийц к беглецам из Тупика. По словам господина Сплиттера выходит, что стража не просто не выполняет свои обязанности, стража делает нечто, прямо им противоречащее. Совершает преступления.

— Полковник Табриз… отчасти в курсе, — лица Занозы Мартин не видел, но по интонациям легко представил его выражение. Сложное сочетание сочувствия и недовольства. — Он считает, что должен оставаться на своем месте, чтобы удерживать подчиненных хоть в каких-то рамках, что найдись ему замена, и Стража окончательно выйдет из-под контроля. Превратится в банду.

— И это причина, по которой задачи Стражи должна взять на себя армия? — уточнил Мейцарк. — Господин Сплиттер, мы защищаем тарвудцев от внешней угрозы. У меня нет людей, подготовленных к противостоянию с мирным населением. Даже с мирным населением, нарушающим законы. Солдаты гарнизона вооружены мечами, а не дубинками.

— А банды — мечами, арбалетами и магией. Подождите немного, полковник, вы еще не увидели весь Блошиный Тупик.

* * *

В конце концов, они увидели его весь. Все. Калимма — детей, умирающих от болезней, женщин, потерявших человеческий облик, мужчин, бессильных им помочь. Каллахам — налогоплательщиков, чьи деньги идут мимо казны. А Мейцарк — пять сотен бойцов, вооруженных лучше стражников и, пожалуй, лучше солдат Гарнизона.

Воры и жулики из Блошиного Тупика оказались хорошо организованными бандами. Восемь лет они практиковались на караванах из Порта, обозах из Шахт и почтовых дилижансах, оттачивали тонкое искусство рэкета, изредка перемежая основную деятельность терактами. Восемь лет они существовали под относительно строгим контролем четверых магов, владевших Тупиком. Теперь магов не стало… как объяснить этот момент Заноза пока не придумал, но, кажется, о магах никто, кроме леди Калиммы и не знал. Как бы то ни было, их не стало, а на их место претендовало не меньше десятка других. Попроще. Послабее. И поглупее. Глупость делала их настолько опасными, что простота и слабость могли перестать быть значимыми.

Это не убедило бы полковника Мейцарка. Ничего, кроме приказа самой леди Калиммы, не заставило бы его выступить против мирного населения, пусть даже преступников или убийц. Но Занозе и не нужно было поднимать Гарнизон против Блошиного Тупика. Ему нужно было, чтобы солдаты Мейцарка защитили людей. Защитили детей и женщин, стариков, которые каким-то чудом еще оставались живы, мужчин, не ставших бандитами, но не нашедших сил вырваться из болота, накрытого куполом безразличия. Полковник видел этих людей, смотрел им в глаза, слышал их, когда бродивший по Тупику Шманюк перекидывался с кем-нибудь несколькими словами. Сможет он оставить их без помощи? Теперь, когда за каждым именем будет видеть лицо?

Не сможет, если леди Калимма отдаст приказ.

Но надо, чтобы Мейцарк захотел помогать сам. Без приказа. И без чар — чары, это на самый крайний случай.

Что нового увидел Гевальд, Заноза не знал. Предполагал, что ничего. Уж кто-кто, а секретарь леди Калиммы был в Блошином Тупике завсегдатаем. Там умирали чаще, чем где бы то ни было на Тарвуде. И умирали отнюдь не только местные обитатели. Сколько приезжих, пришедших через порталы или приплывших в Порт, сгинуло в грязных переулках, пожалуй, только Гевальду и было известно. Приезжие — люди и нелюди без паспортов, они не подданные княгини, кто их считает?

— Пять сотен бойцов в Блошином Тупике, — сказал Заноза, глядя в карие, холодные глаза Мейцарка, — около полутора десятков магов и тридцать стражников.

— При всем уважении к проделанной вами работе, господин Сплиттер, приравнивать Стражу к бандитам, значит, сильно перегибать палку.

Иногда эмпатия полезна. Заноза вообще не мог представить себя не умеющим читать чужие эмоции, но случалось так, что способность эта мешала, и мешала сильно, поэтому нельзя было утверждать, что эмпатия полезна всегда. Но иногда — очень. Полковник Мейцарк говорил и выглядел так, как будто ему дела не было ни до кого из обитателей Тарвуда, до тех пор, пока остров не столкнется с внешней угрозой. С армией. С настоящими врагами. И можно было предположить, что даже когда эта внешняя угроза, армия, настоящий враг, появятся, Гарнизон выметет их с острова не для того, чтобы защитить мирное население, а просто потому, что обязанность солдат — воевать с захватчиками. Как вот у Мартина обязанность защищать Тарвуд от демонов, и плевать Мартин хотел на тарвудцев, пусть хоть все они друг друга поубивают.

Но Заноза чувствовал гнев Мейцарка. Гнев, недоумение, растерянность. Он уже сталкивался с этим. Много раз. Видел солдат, обнаруживших, что мирная жизнь может быть страшнее любой войны. Они были легкой добычей для любого, кто умеет обращаться с людьми, и не стесняется это делать. Их эмоции легко претворялись в агрессию, и требовалось всего лишь дать ей выход. В нужном направлении.

Поступать так с полковником Заноза не собирался, тот сам решит, что делать, и решит правильно. Но насчет Стражи ему было что сказать.

Точнее, что показать.

— Взгляните на это, полковник Мейцарк, господа… — Заноза повернул виртуальный экран кибердека так, чтобы смотреть и читать было удобно всем присутствующим. — Здесь доказательства того, что два лейтенанта стражи, три десятника и их подчиненные сотрудничают с Блошиным Тупиком. И речь не только о покрывании преступлений, взятках или сфабрикованных делах. Речь о рэкете, наркоторговле, похищении людей, убийствах, детской порн… — черт, он чуть не забыл про леди Калимму, — и разного рода непристойных вещах.

Как бы так теперь видеозаписи этих непристойностей удалить из списка? О чем думал, когда готовил доказательства? Ну, понятно, о том, что княгиня — правительница, и ее подданные оказались в беде, и ее люди убивают ее подданных. А то, что она — леди, и некоторые вещи ей не то, что видеть нельзя, ей даже знать о них нельзя, это, конечно, не имеет значения.

Хасан сказал бы: ты иногда так увлекаешься, что вместо пользы делаешь во вред. И был бы прав. Как бы так удалить не предназначенные для глаз леди записи, и как бы так научиться не увлекаться?

* * *

По пути домой, Мартин думал. О разном. О том, что Заноза выглядел сегодня старше, чем обычно, но все равно слишком молодо, чтобы его сразу приняли всерьез. О том, что тайные собрания под покровом сумерек хороши для заговоров против официальной власти, а не для переговоров с власть имущими. О том, что если бы не мистическое вампирское обаяние, Заноза не понравился бы ни Мейцарку ни Каллахаму. И о том, какой эффект произвели доказательства преступлений, совершенных стражей.

Все равно как если бы Заноза не кибердек включил, а бомбу взорвал.

Его внешность, его положение на Тарвуде, обстоятельства, при которых проходила встреча — все сразу стало неважным.

Калимма вообще не могла поверить в то, что видела и слышала в записях. И Каллахам, кажется, тоже. Они знали — все на Тарвуде знали, — что стражники не спешат защищать тех, кто не может им заплатить, берут взятки, получают долю от рэкета, что кому-то из преступников делаются послабления, а чьи-то дела не доводят до суда. Ни Калимма, ни Каллахам прекраснодушными дураками не были. Насчет Калиммы Мартин иногда сомневался, но министры финансов прекраснодушными не бывают, это один из законов природы. Однако они оказались не готовы столкнуться с тем, что Стража, чья задача защищать людей, вместо этого — убивает.

Такое странное состояние — непринятие неопровержимых фактов. Мартин наблюдал его не в первый раз, и всегда злился, не понимая, как люди это делают. Шоры на глазах? Затычки в ушах? Какие-то фильтры в мозгу?

Заноза не злился. Наверное, его собственные мозги были устроены так, что он мог понять вообще все. Заноза сказал:

— Стража больше не считает людей людьми.

И, как ни странно, эта формулировка дошла до Калиммы. Сделала неприемлемое объяснимым. Стража не убивает людей, не запугивает людей, не похищает людей, не… не совершает преступлений против людей. Для Стражи людей просто нет и всё. Никого, кроме них самих и какого-то количества их друзей и родственников.

Тридцать пять человек из двухсот. Среди этих тридцати пяти не было ни одного, не замешанного в преступлениях. Честные или хотя бы сохранившие представления о чести бойцы переходили в другие десятки, в другие сотни. Патрулировали Замковый Квартал и Боголюбовку, переводились на службу в Шахтный и Северный, уходили в конные отряды, непрерывно курсировавшие по всем дорогам острова. Там степень риска была такая, что никакими надбавками не компенсировалась. Но в Страже нашлось достаточно людей, решивших, что лучше рисковать жизнью, чем стать преступниками.

Пытались они что-то сделать со своими прежними сослуживцами, с прежними командирами, с этими тремя десятниками, двумя лейтенантами, тридцатью бойцами? Сто семьдесят человек против тридцати — такое соотношение сил выглядит обнадеживающим.

Но у этих ста семидесяти были семьи.

Заноза предусмотрел все вопросы или почти все. Он поименно мог перечислить всех избитых женщин, пропавших детей, запуганных до полусмерти стариков. Всех мужчин, облыжно обвиненных в преступлениях и отправленных на рудники. Все семьи, погибшие во внезапных пожарах, когда дома занимались от подвала до крыши в считанные секунды, как будто подожженные алхимическим горючим составом. Он словно пропустил новейшую историю Тарвуда сквозь фильтр, оставлявший на виду все преступления Стражи. Мартин знал — от него Заноза не стал это скрывать — что большая часть доказательств, показания свидетелей, признания, получены под чарами. И знал, что больше об этом никому знать нельзя.

Иначе доказательства превратятся в ложные обвинения. А случись такое, он сам не удержится и начнет наводить порядок. И Заноза не останется в стороне. И, возможно, Мейцарк тоже.

Мартин покосился на упыря, который шел рядом. На отражение фонарей в черных стеклах очков.

— Если бы Калимма догадалась, что ты использовал чары, если бы решила оставить все как есть, как думаешь, полковник стал бы что-нибудь делать сам?

— По-любому. И все испортил бы. Он аккуратно не умеет, а в таких делах, как в нейрохирургии — микронная точность нужна. Но леди Калимма знает о чарах.

— Откуда?

Заноза пожал плечами:

— Догадалась. Она умная. Поэтому и не дала ни Мейцарку, ни Каллахаму спросить, как я собрал компромат. Если б они спросили, мне пришлось бы врать. А леди Калимма чувствует ложь. Ей пришлось бы потребовать от меня правды, а правда все испортила бы.

И она приняла доказательства, полученные в нарушение всех правил? Это Калимма-то? Которая следит за соблюдением буквы закона так, как будто про дух никогда не слышала?

— Женщины, дети, старики, — Заноза достал сигареты, протянул одну Мартину и остановился, ожидая, пока тот даст ему прикурить. — Им причинили настоящее зло, не выдуманное. Многих убили. По-настоящему. Без разницы, как я узнал об этом, без разницы, как я узнал, кто это сделал, важно, что это происходит. Леди Калимма поняла, что ее не боятся. Стражников этих боятся, а ее — нет. В нее не верят. Даже Табриз больше боится собственных подчиненных, чем ее. Это неправильно, это нарушение порядка, а наша княгиня любит порядок, и бардака на вверенной территории не потерпит. Образцом человеколюбия ее не назовешь, — Заноза то ли вздохнул, то ли просто дым выдохнул, — но она и сама не человек.

## Глава 22

> Под кожей чувствовать кольца стали —
> Того желал ли?
> Сухая горечь, как привкус крови, —
> Немного стоит.
> Да, без возможности отогреться
> Немеет сердце…
> Пустых метаний безумный танец —
> Все, что осталось.

> Пустые мысли, как снега хлопья
> В сугробы копит
> Уставший разум. И в полудреме
> Чуть проще вспомнить
> Как было прежде… как будет после.
> О чем вопросы?
> Нелепо ждать, как незрячий — света
> Других ответов.
> И будто высох… А что осталось?
> Тупая жалость
> К себе-калеке, и жалко, тонко
> Звенят осколки.

> Стихи дана.

На перекрестке Бастионной и Замкового дороги разошлись. Мартину нужно было домой, Занозе — на мельницу.

Не прощались — оба знали, что часа через три Мартин тоже явится на мельницу с парой бутылок крови вместо яблочного пирога или коробки конфет, или с чем там ходят в гости приличные люди. А Заноза, наверняка, уже купил у Мигеля очередную бутылку виски. Была бы Лэа в агентстве, зашли бы туда, и, может, отправились бы потом гулять втроем. Без виски и без крови, зато в хорошей компании. Но Лэа сегодня хотела побыть дома, и планы Мартина на вечер были самыми радужными.


Из кухни не пахло едой. Лэа хотела приготовить ужин, но, похоже, передумала.

В гостиной на полу валялась груда черного тряпья. Лэа сидела в кресле, поджав ноги, и кидала в стену теннисный мяч. Кидала и ловила. Когда Мартин вошел в комнату, она, не взглянув на него, холодно спросила:

— Это что?

— Не знаю, — Мартин понял, что спрашивает Лэа про тряпки, но он ничего в гостиной не оставлял. — Это тут и было?

— Это было в Москве, — Лэа вновь бросила в стену мячом. — В ванной. Твои шмотки, изодранные в клочки и изрезанные.

— Изрезанные?

Мартин был уверен, что придя из Адмиралтейства, выбросил пришедшую в негодность одежду в утилизатор. Был уверен? Зеш! Он был уверен, что собирался ее выбросить. Но слишком спешил и слишком много думал о том, какой легендой объяснять убийство Койота, и беспокоился за упыря, и… всегда был раздолбаем. А тогда, сразу после боя, так радовался давно забытому чувству свободы, что забыл бы выкинуть шмотки, даже если б память была, как у Занозы.

— Изрезанные чешуей, — без интонаций уронила Лэа. — Ты все прекрасно понимаешь, перестань прикидываться идиотом.

Да. Мартин понимал. Когда просыпался кафарх, когда он переходил в боевую форму, его тело покрывалось чешуей, и края чешуек были острыми, как бритвы. Лэа видела кафарха один раз, но запомнила очень хорошо.

И надо же было сделать такую глупость — забыть выбросить одежду.

Но, с другой стороны… так даже лучше. Можно рассказать. Теперь уже нужно рассказать. Все равно ведь ни скрывать толком, ни тем более врать, не получается.

— Мы были в Порту, в Адмиралтействе. Хотели поговорить с Койотом, выяснить, не сотрудничает ли он с Шиаюн. А оказалось, что Койот — это Голем. Он почувствовал чары Занозы и напал. Мы дрались с ним. Сначала с ним, потом — друг с другом. Заноза… вышел из себя, его надо было остановить, чтобы он никого не убил.

Мартин на ходу соображал, что сказать, чтобы Лэа сразу поняла главное. Поняла, что кафарх — не безумное чудовище, и ей больше нечего бояться.

Но Лэа поняла совсем другое.

— Ты стал демоном, и наврал мне?

Разговор с Занозой, весь — все, что было сказано на мельнице, когда пришли туда из Порта, все, что сказано не было — всплыл в памяти, как будто Мартин услышал аудиозапись. Только уложилась она в доли секунды.

Он же сам объяснял Занозе, почему Лэа не нужно знать про бой кафархов. И знал, что благая весть повлечет за собой слишком много неблагих перемен. Думал об этом. Мог даже предсказать, что скажет Лэа…

Угадал.

— Я не врал, я не рассказал, потому что не знал как. Лэа, — можно ведь попробовать еще раз? — я тогда не убил тебя не потому, что в себя пришел. Я и не выходил… я… то есть, кафарх, думал, что это игра. Не понял, что ты слишком хрупкая и тебя легко ранить. А как только понял — сразу остановился. Я не хотел тебя убивать, не собирался и не убил бы.

— Хочешь сказать, ты понимал, что делал, когда рвал меня когтями?

— Нет! Да… Но… Лэа… как ты так все выворачиваешь? Или это я не могу объяснить?

— Ты сейчас понимаешь, что в тебе говорит демон? — Лэа уронила мяч и встала из кресла. — Или уже нет? Ты не должен был становиться кафархом, чтобы он не захватил тебя. Мы договаривались об этом, Мартин. Ради твоей безопасности, не ради моей. Ты нарушил слово, обманул меня, но беда даже не в этом. Демон не позволил тебе рассказать. Знаешь почему? Чтобы выйти в любой момент, когда захочется, и завершить то, что начал. Он меня ненавидит, Змееныш. Демоны ненавидят людей, — Мартину показалось, что она хочет подойти, хочет прикоснуться, но Лэа осталась стоять, где стояла. А когда он сам сделал шаг к ней — отступила, предостерегающе подняв руку. — Он любит Занозу, конечно, он его не убил. Но с чего ты взял, что не убьешь меня?

Мартин чувствовал, как мир идет трещинами. Невидимыми, но безнадежно реальными. Так уже было в Москве три года назад, только тогда не было этого… ощущения пустоты. Отстраненности. Страшного ощущения, потому что он сам как будто был сделан из стекла, и трещины бежали по нему тоже, и было больно, но инстинкт самосохранения отказал. Не хотелось спасать себя. Хотелось спастись, но не хотелось спасать.

— Если бы я хотел убить, я убил бы. Оторвал голову, перерезал горло…

— Избавь меня от подробностей! — Лэа не сорвалась на крик, но голос у нее стал таким, что Мартин чуть сам себя не ударил за непроходимую тупость.

— Я просто хотел объяснить… Дело не в том, что кафарх не убил другого кафарха, дело в том, что он мог убить тебя, но не хотел.

Это же было так…ясно. Как вышло, что они три года не могли этого понять?

— Если бы это было так, ты рассказал бы мне. Вернулся из Порта сюда, а не в Москву, и все рассказал. Если бы из Порта вернулся Мартин, мой Мартин, а не демон, который им притворяется, я узнала бы о твоей драке с Занозой в ту же ночь. Уходи… — Лэа покачала головой. — Иди куда хочешь, делай, что хочешь, но тебя не должно быть в доме. Я здесь с тобой не останусь. Утром можешь возвращаться, но сейчас или ты уйдешь, или я.

— Я, — если это условие, чтобы Лэа не уходила, он не только до утра готов был убраться, он вообще не вернулся бы, пока она не скажет, что можно. — А что будет утром?

— Уходи, Змееныш, — попросила она устало. — Мне слишком страшно рядом с тобой.

* * *

Проходить между секундами научил Хасан. Объяснил, как работает дайн, дал своей крови, чтобы проще было освоить азы. Заноза точно так же учил Турка дайнам убеждения: объяснял принципы, а потом делился кровью. Иначе не получилось бы. Дайны — это подарки фей, их получаешь вместе с афатом, и подарить еще кому-то можешь, только если готов отдать кровь.

Нормальные вампиры так не поступали. Не дарили дайны. Отнять могли — иссушить до окончательной смерти и забрать то, что умеешь. Изобретательный Хольгер додумался не заедать най насовсем, а постепенно высасывать из них кровь, чтоб осваивать новые таланты за считанные месяцы. Может, были еще какие-то способы отобрать подарок. А вот чтобы подарить — хрен там. Дать свою кровь другому упырю — додуматься же надо!

Они с Хасаном и тут отличились.

Заноза глянул на небо. Звезды уже почти все погасли, до рассвета осталось меньше часа. У Мартина явно удались и вечер, и ночь. Хорошо. Когда он приходит по ночам сюда или зовет в «СиД», это тоже хорошо, раз уж он все равно не спит и скучает, ожидая, пока Лэа проснется. Но, вообще-то, ночевать дома — правильнее. Для живых.

Пустая бутылка звякнула об остальные, уже лежащие в бумажном пакете. Девятая. Сколько крови уходит на дайны скорости! Ее и дома-то много тратится, а на Тарвуде она сгорает без счета. Зато время останавливается… Ну, замедляется. Для Хасана секунды вообще еле тащатся, он умеет становиться очень быстрым. Заноза так пока не мог. Но и он уже владел дайном настолько, чтобы меньше чем за ночь заготовить брус, доски, фанеру и балки для десяти домов.

Отличный результат. В первую ночь, когда лесопилка была запущена, его хватило на пять домов, а теперь, когда втянулся и выработал алгоритм, может оказаться, что и десять — не предел. Механизмы под дайнами скорости работают в обычном режиме, это время для них замедляется, так же, как для использующего дайны вампира, поэтому о слишком быстром износе можно не беспокоиться.

В планах двести тридцать новых домов в Боголюбовке и трех поселках. Лес ему привозили уже высушенный, спасибо магам и леди Калимме, которая распорядилась не жалеть университетских мощностей. Строительство начнется завтра. И если рабочие не подведут, а они не подведут, потому что он попросит их очень-очень постараться, то переселять семьи можно будет уже в середине августа.

Пятьсот две семьи. По две в каждый дом. Не всем нужно новое жилье, есть и те, кого с радостью примут родные. Они давно сбежали бы из Тупика, если б не боялись и за себя, и за людей, которые хотели принять их.

Заноза знал о них — о взрослых и детях, о стариках, о подростках — достаточно, чтобы считать, что знаком с каждым из них. И относился как к знакомым. Плохо, конечно. Хасан не раз говорил, что мысли о тех, кому помогаешь, надо держать в голове, а не в сердце. Но… они ведь живые все. Они настоящие. И в беду по-настоящему попали. Нужно стать таким же взрослым как Хасан, таким же умным, чтобы научиться думать так же правильно. А это сложно, если умер в семнадцать. Вранье про восемнадцать тут не помогает.

Зазвонил телефон. Заноза глянул на номер и озадаченно хмыкнул. Лэа? В это время она еще должна спать. Раз звонит, значит, что-то случилось. Как не вовремя. От него будет немного пользы, когда взойдет солнце, а рассвет уже на подходе.

— Заноза, можно я поживу у тебя? — спросила Лэа, даже не поздоровавшись. — В Алаатире.

— Конечно.

— Спасибо! Сходишь со мной в Москву, ладно? Сейчас. Приходи сюда, в Замковый. Ты же еще не ушел из Тарвуда?

Он не ушел. И готов был идти с Лэа хоть в Замковый квартал, хоть в Москву, хоть к шайтану в пасть. Потом нужно будет узнать, что случилось, но не стоит спрашивать об этом по телефону. Произошло что-то серьезное, но не смертельное, а значит, с вопросами можно подождать.

С чем точно нельзя было ждать, так это со звонком Мартину. Если уж влез в чужую жизнь, будь последователен. Последовательность, вообще, полезное свойство.

— Лэа хочет пожить в Алаатире, — сказал Заноза, едва Мартин взял трубку, — с ней все будет в порядке, я присмотрю.

— А, ну ок, — отозвался демон без выражения.

Вот и поговорили.

С кого начинать, с Лэа или с Мартина? Кому первому задавать вопросы? Что бы у них ни случилось, события они видят по-разному. И скорее всего, для каждого случилось нечто, невозможное с точки зрения другого. Так чаще всего и бывает. Даже странно. Разве люди, которые любят друг друга и много лет живут вместе, не должны научиться видеть одно и то же? Смотреть глазами любимого? Без этого умения как им друг друга понять?

Хотя… люди и не понимают. Да и нелюди не очень.


Лэа ожидала у дома, на скамеечке рядом с калиткой. Худая, коротко стриженная, в шортах из обрезанных джинсов и в майке с енотом она выглядела сбежавшим из дома подростком. Полупустой рюкзак довершал подростковый образ. Взрослые люди сбегают из дома с чемоданами или дорожными сумками.

— Привет, — сказал Заноза и взял рюкзак, — пойдем в Москву. Только помни, что мы должны прийти туда ночью.


За окнами парадного было черное небо и город — сплошь разноцветные, яркие огни. Заноза думал, что Лэа надо будет подождать здесь — было интересно посмотреть на Москву с такой высоты — но Лэа открыла дверь в квартиру и обернулась:

— Я тебя приглашаю. Трижды. Входи, входи, входи.

В просторной прихожей окон не было, но сначала все равно показалось, что они пришли в день. Плавно выгнутые стены, зеркала и скрытые лампы наполняли пространство светом.

— Все нормально, — сказала Лэа, — сейчас ночь. Пошли. А то меня вымораживает, что я в зеркалах есть, а тебя нет.

Гостиная оказалась под стать прихожей — много места, много воздуха, много света. Мартин — художник, он, наверное, без света не может даже там, где ничего не рисует. В том, что интерьер демон придумывал сам, Заноза ни на секунду не усомнился. Ощущение… странности, не неправильности, нет, именно странности, не оставляло с того момента, как он оказался в этой квартире. Стены, сведенные под чуть непривычными углами? Цветовые сочетания, чуть отличающиеся от привычных взгляду? Мебель чуть иной формы? Да кто знает? Кажется, что вот-вот поймешь, в чем эта странность, и тогда глаза откроются и увидишь что-то… нечто… что все изменит. Хорошее ощущение. Как будто выпил крови с капелькой дури.

А еще тут была кукольная гостиная. Прямо посреди человеческой. Настоящая гостиная с настоящей маленькой мебелью, населенная настоящими игрушками. И куклами, и разной меховой живностью — там был заяц, пара собак, осел или пони, кошка, какой-то лемур или, может быть, енот. И еще один енот, безошибочно определяющийся по пушистому хвосту и черной полумаске, но почему-то ярко-красный. Всем им было хорошо в их доме. То есть… это, конечно, игрушки, им без разницы. Но Лэа, когда селила их тут, точно хотела, чтобы им было хорошо.

Лэа в этих интерьерах походила не на подростка, а на диковатую фейри, и смотрелась так естественно, что даже не хотелось ее отсюда забирать. Здесь ее дом. Зачем ей в Алаатир? Что случилось, если место, созданное для нее, для нее наполненное светом, стало чужим настолько, что Лэа хочет уйти туда, где нет вообще ничего знакомого?

О восьми женщинах из десяти Заноза уверенно мог бы сказать: ничего не случилось, проблему решат цветы и приглашение в ресторан. Но в оставшихся двух случаях ответ был непредсказуем. Что угодно, от страха за свою жизнь до убийства мужа и побега с места преступления. Лэа относилась как раз к двум последним категориям. Она до смерти боялась Мартина, и любила его так сильно, что могла убить просто для того, чтоб любить уже без страха.

Почему она уходит? Что могло случиться за несколько часов?

Он чувствовал страх Лэа, отголоски страха, почти неощутимые за глубокой печалью. Но бояться она могла только одного: Мартина-демона. Того, что считала демоном, не зная, что Мартин никогда и не становился человеком. Он все-таки рассказал о бое в Адмиралтействе? Почему? Четыре дня прошло. Надо было или рассказывать сразу или уж молчать до конца.

— Что смотришь? — Лэа, сунув большие пальцы за шлевки шорт стояла посреди кукольной гостиной. — Я хочу их забрать. Они без меня пропадут. Они все помоечные. Никому не нужны. Заноза, ты так и будешь молчать? Даже не спросишь ничего? Или тебе Мартин все рассказал уже?

— Ты сирота? — спросил Заноза. — Из приюта? С приемными семьями совсем не сложилось?

Нет, это был не тот вопрос, которого ожидала Лэа, но это было единственным, что его сейчас интересовало. Про Мартина она сама сказала, о чем тут еще спрашивать?

Лэа всегда тратила деньги на благотворительность, и всегда это была благотворительность в пользу сирот. Детские дома; отделения для подкидышей в больницах; фонды, оплачивающие сиротам высшее образование. Да хоть тот спектакль в Замковом квартале, средства от которого достались потерявшим мать девчонкам Сцибовым.

— Из приютов забирают только уроды, — отрезала Лэа. — Маленьких, может, и нормальные, но больших всегда уроды. И маленьких тоже. Маленьким еще хуже, они не могут убежать.

Она собрала игрушки в охапку, и сунула в рюкзак, прямо так, кучей. Рада была бы положить по одной, аккуратно, но злилась, и поэтому сама хотела вести себя, как урод.

— Мартин тоже, — буркнула она, застегивая клапан. — Он сам аж два раза приемный, вообще не знает, кто его родители. Сначала его какие-то люди растили, потом господин Эрте забрал.

— Тоже сирота? — уточнил Заноза. Вроде бы очевидно было, что Лэа имеет в виду именно это, но… слишком очевидно.

— Тоже урод. Нормальные не подбирают взрослых, я же тебе говорю. А я уже взрослая была, когда мы встретились.

— Мартин ничего мне не рассказал.

— Он и мне ничего не рассказал. Все, о чем мы договаривались, важно только для меня. Конечно, — Лэа пнула рюкзак, — это же я умру, если что. Он прожил две тысячи лет, сколько у него за это время было… всех? Женщин, мужчин, животных, какой-нибудь хрени, которую мы даже представить не можем. И скольких он убил? Да он даже не слышал меня, когда я просила оставаться человеком. Ему наплевать! Он убьет меня и забудет через неделю…

— Погоди, — Занозе нужно было время, хоть несколько секунд, чтобы разобраться в сути предъявляемых Мартину обвинений, — плохо то, что он дрался в боевой форме, или то, что он не рассказал тебе об этом?

— Он мне наврал!

— Да я убил бы его, если б этого не сделал Голем. Мартин хороший боец, но, Лэа, не будь у него чешуи, я б его на куски порвал. Я и так почти это сделал. А Голем нарезал бы на стейки. Он умер бы там. Ты боишься, что он убьет тебя, злишься, что он пришел и ничего не рассказал о том бое, но ты представь, что он вообще не пришел. Ни он, ни я, потому что Голем и меня бы прикончил. Лэа, тебе хоть на секунду закралась бы мысль, что Мартин погиб? Или ты решила бы, что он сбежал с Тарвуда с рыжей красоткой, капитаном хаосшипа?

— С тобой, а не с красоткой, хрена ли ему до красоток, он же смотрит не глазами.

— Ты могла до конца жизни злиться на то, что Мартин тебя предал, даже не зная, что он погиб из-за того, что сдержал слово. Неужели это было бы лучше, чем знать, что он любит тебя и так боится потерять, что… не верит тебе? Вы, придурки, оба не верите друг другу. Договор был таким: Мартин становится кафархом, ты от него уходишь. При таких раскладах, Лэа, он что угодно наврет, лишь бы ты не уходила. И, кстати, о красотках, — пора было заканчивать этот дурацкий разговор, уходить в Алаатир, и выкурить, наконец, сигарету. А лучше две. — Мартин четко мне объяснил, что если ты захочешь, чтоб я ушел с Тарвуда, мне придется уйти.

— Почему вы, вообще, об этом говорили?

— Почему он говорит мне о том, как любит тебя? Откуда я знаю? Может, потому что ты не хочешь об этом слышать?

— Слова, Заноза, это просто слова. Ты в них веришь потому, что еще маленький, — Лэа неожиданно улыбнулась и погладила его по щеке. — Ты очень клевый, правда. Но маленький. А я знаю, и Мартин знает, что в словах есть сила, только если не использовать их слишком часто. Поэтому мы не говорим о любви. Чем больше говоришь о ней, тем меньше остается смысла.

Заноза вспомнил слова… разные… те, которые джентльмен может знать, но не должен произносить, даже если рядом нет ни одной дамы. В них, определенно, была сила. Не сравнить с хорошим транквилизатором, но за слабенькое успокаивающее сойдет. И эти слова от повторения силу точно не теряли.

— Пойдем в Алаатир, — он набрал для портала координаты своего офиса, — а то и здесь, чую, рассветет скоро.


О том, чтобы вести Лэа в Февральскую Луну не могло быть и речи. Безопасность убежища важнее всего. И не в том дело, что Лэа захотела бы или смогла воспользоваться знанием о месторасположении виллы. Она бы никогда ничего подобного не сделала. Но настоящий бич безопасности — это случайности, а не происки злоумышленников. Вероятность случайностей нужно сводить к минимуму, а для этого к минимуму нужно сводить количество посвященных. Не важно, о чем речь, о координатах убежищ, резидентах, заговорах или супружеских изменах.

Поэтому Заноза открыл портал в офис. Место, о котором любой заинтересованный знал, что если мистера Сплиттера где и можно найти, так именно здесь.

— У меня тут часто гостят нелегалы, — объяснил он Лэа, пока она оглядывалась по сторонам с тем недоуменным любопытством, которое свойственно оказавшимся в незнакомом месте кошкам. — Не прямо здесь, здесь я работаю. Дальше на этаже есть апартаменты. Удобные. Пойдем, — он отодвинул стеклянную дверь и нос к носу… точнее, нос к великолепному бюсту, столкнулся с Машей. Секретаршей. За спиной у Маши маячили два охранника. Люди, хвала Аллаху! Были бы Слуги — уже стреляли бы. Слуги, они быстрые.

— О… Маша… — что положено говорить в ситуациях, когда ты босс, и выходишь из собственного кабинета, но не можешь объяснить, откуда ты там взялся? — Привет!

Лучший выбор в начале любой дискуссии. Поздоровайся, а там, глядишь, само пойдет.

— Сэр?

— А кого ты думала тут найти?

— Но вас не было. Мне показалось, что там кто-то ходит и… — Маша увидела его улыбку, и теперь пришла ее очередь задуматься. Действительно, если его не было в кабинете, а сквозь дверь видно было, как по кабинету кто-то ходит, и вот он тут, в дверях, настоящий и прямо как живой, то не разумнее ли предположить, что он там все-таки был? — Простите, сэр, — она виновато улыбнулась в ответ.

— Да нормально. Молодец, что не пошла разбираться сама. Спасибо, парни, — Заноза кивнул охранникам, — можете идти. Лэа, это Маша Федоси. Маша, это миссис Фальконе-Дерин, моя гостья. Распорядись, чтобы ее удобно поселили, и позаботься, чтоб ей ни в чем не пришлось себе отказывать.

— Мисс Дерин, — поправила Лэа.

— Здравствуйте, мисс Дерин, — Маша была умница, она почти всегда все понимала правильно. А еще Маша была красавицей. И рост ее нисколько не портил, наоборот добавлял шарма.

— Документы я тебе сделаю, — сказал Заноза Лэа, — но не стоит слишком на них полагаться. На то, чтобы сделать настоящие, понадобится время, но все будет.

— Времени у тебя точно будет достаточно, — буркнула Лэа, которую красота Маши нисколько не впечатлила, или наоборот, впечатлила слишком сильно, — я сюда надолго.

— Как пожелаешь. Располагайся, Маша тебе все покажет. Я зайду через час, придумаем, что дальше делать.

* * *

Мартин третий день проводил на Мельнице. Третий вечер — днями он, все-таки, бывал в Москве. Такая служба — жизнь может рухнуть, а работа никуда не денется.

Жизнь не рухнула… наверное. Он не знал точно. Не знал, что чувствовать, поэтому не чувствовал ничего, запутался между человеческим и демоническим.

Демон должен был осознать факт, что его собственность сбежала к вампиру, и либо забыть о ней навсегда, либо уничтожить обоих: и собственность, и того, кто на нее посягнул. Но это было глупо, потому что демон три года мирился с тем, что его собственность принадлежит не только ему, и готов был мириться дальше.

Человек должен был метаться, жалеть о потере, искать способы все исправить. Должен был чувствовать боль.

Мартин жалел о потере. Он помнил все, что было хорошего за эти три года. Он каждый день из трех лет помнил, и в каждом дне была любовь. Поэтому не получалось поверить, что Лэа ушла. Как же так? Она ведь тоже прожила эти дни, не могла она просто взять и забыть о них.

Если бы Мартин не запутался, ему было бы больно. Тогда он нашел бы способ, как избавиться от этого. Чтобы не было больно — причини боль кому-нибудь другому.

Занозе. Мартин обязательно оторвался бы на нем. Знал бы, что тот заслужил.

Если бы они не пошли в Порт, Мартину не пришлось бы драться с Големом и с кафархом Занозы. Не пришлось бы самому становиться кафархом. И Лэа бы не ушла. Сейчас все было бы хорошо, она занималась бы делами в «СиД», ожидая, пока он вернется из Москвы. Или он ждал бы ее дома — у Лэа тоже хватало дел на Земле.

Или он ждал бы ее из Питера, с вечеринки в каком-нибудь клубе, с очередного концерта Погорельского, или вообще — прямо из его постели. И не думал об этом. Он же не думал, пока не появился Заноза со своим идеализмом, с глупым максимализмом, с непригодными для реальной жизни принципами.

Ладно. Думал. Но никогда не говорил вслух, даже наедине с собой.

А Заноза сказал. Зачем? Некоторые мысли должны умирать невысказанными.

О том, что кафарх — не убийца, Мартин бы тоже не знал. И так тоже было бы лучше. Знать, что опасен, знать, что виновен, знать, что должен защищать Лэа от самого себя. Что толку от знания, что не опасен, не виновен, и защищать не от чего, если Лэа из-за этого и ушла? Лучше уж быть чудовищем, которого любит красавица, чем принцем, которого она не любит.

Мартин проводил вечера и ночи на мельнице, и у него совершенно не было времени, чтобы подумать о вине Занозы, о любви Лэа, о вине, принципах и идеализме. Слишком много навалилось дел. Когда Заноза сказал, что лесопилка нужна, чтоб построить дома для переселенцев из Блошиного Тупика, Мартин как-то не задумался об объеме работы. Ну, да, он городской демон, дитя каменных джунглей, а родился и вырос, вообще, в диких краях. Его представления о домах сводились к дворцам Карианы, небоскребам Москвы, особнякам Тарвуда и ярангам родного побережья. Из всего перечисленного, строить он умел только яранги. Теперь вот удостоился чести поработать на лесопилке, и начал понимать, что даже самый простой деревянный дом, дело, оказывается, сложное. Ну, во всяком случае, трудозатратное.

Лесопилка ревела и рычала от заката до рассвета, Заноза работал, не останавливаясь, машина рядом с машиной. Мартин порой терял их из вида — и упырь, и адский механизм со всеми его ножами, транспортерами, стальными рамами, как будто таяли в окружающем их мареве, терялись во взвеси остановившихся секунд. Тогда приходилось забывать обо всех обещаниях — все равно держать слово было теперь незачем — давать кафарху немного свободы и выходить в тот же скоростной режим.

В скорости Мартин с Занозой потягаться мог. В силе — нет. Поэтому упырь оставил себе работу на пилораме, а ему доверил два древообрабатывающих станка. Мартин смотрел, как Заноза, будто с пенопластовыми, управляется с огромными бревнами, и предпочитал не думать о том, чего еще он не знает о вампирах.

Не думать, вообще, было легко.

Думать было трудно. Потому что некогда. И хорошо, что так, а то неизвестно, куда завели бы мысли, если б хоть одна смогла задержаться в голове.


На третью ночь, когда сделали перерыв, чтобы выдохнуть, покурить и выпить крови (Мартин и для себя теперь покупал пару бутылок), Заноза вдруг сказал:

— Лэа думает, что ты ее не любишь. По-моему, это легко исправить. Просто скажи ей, что любишь и попроси прощения. И все. Она вернется.

— За что просить прощения?

Вопросов у Мартина появилось куда больше, но первым он почему-то задал именно этот. В чем он виноват? В том, что не сказал правду? Но Лэа сочла это коварством демона, замыслившего убийство. А убийце что толку извиняться?

— Всегда есть, за что просить прощения. В любых обстоятельствах извиняться должен джентльмен, потому что леди всегда права.

Это было как-то несправедливо. Причем, непонятно, в отношении кого. То есть… разве это не Заноза всегда выступал за то, что женщины равны мужчинам, что на женщин можно полагаться в той же степени, что и на мужчин, и что их нельзя недооценивать? Но эта заявка, ее же нельзя истолковать иначе как: «что бы женщина ни сделала, это не имеет значения».

— Где-то ты что-то напутал, — сказал Мартин неуверенно. — Сам себе противоречишь.

— Не хочешь извиняться?

— Хочу, чтобы Лэа вернулась. Но это не поможет. С чего ты взял, что она не верит…? А, ну, да.

Понятно, с чего. Ночи на Тарвуде Заноза проводит с ним, а ночи в Алаатире — с Лэа. Но на Тарвуде они эти трое суток молчали и вкалывали как проклятые, а в Алаатире Заноза и Лэа, наверняка, только и делали, что разговаривали.

Узнать бы о чем.

— Она сама тебе сказала?

— Да. И не один раз. Мартин, я знаю, что Лэа всегда будет мало. Всего. Она слишком привыкла считать себя некрасивой. Это не исправить без… — Заноза покрутил рукой у виска, — без вмешательства. Но вмешаться можно только если Лэа сама этого захочет, а она не захочет, потому что у нее нет слабостей и ни в какой помощи она не нуждается.

Лучше не скажешь. У Лэа нет слабостей, Лэа не нужна помощь, Лэа терпеть не может, когда ей дарят цветы и считает комплименты глупостью. Если любишь, то любишь. Незачем об этом все время говорить. Если не любишь — пошел к акулам, все равно ты нафиг не сдался.

— Она сама не хочет… — начал, было, Мартин.

И задумался.

— Вот именно, — Заноза кивнул. — У нее где-то там, глубоко, прячется некрасивая, злая девчонка, которая очень хочет быть красивой, но не может, пока не поверит в свою красоту. Ей очень много нужно, чтобы поверить. Много слов, много дела, много зависти, притом, чужой зависти и много внимания. Что вы придумали, что за ерунда, насчет того, что слова теряют силу, если их произносить?

— Не знаю… Лэа сказала… зеш, да ты сам бы попробовал говорить ей что-нибудь… такое.

— Я только этим и занимаюсь.

Вообще-то, да. Правда. С самых первых дней на Тарвуде, Заноза дарит Лэа цветы и беспрестанно делает ей комплименты, и ему-то она ни разу не сказала, что это глупо. Зато Мартину тысячу раз говорила, какой Заноза милый и смешной. Быть милым и смешным в глазах чужой жены, наверное, не так плохо. Но в глазах своей как-то не хочется.

А быть врагом? Или зверем-людоедом?

Заноза достал из пачки еще две сигареты, и отдал одну Мартину.

— Наверняка, есть женщины, которые не любят быть красивыми и желанными, не любят слышать о своей красоте, не любят, когда за ними ухаживают. Но я видел только таких, которые не любят, когда им врут. Конечно, если женщина думает, будто она некрасива, она может считать враньем любой комплимент. Но только не Лэа. Она-то очень хорошо отличает ложь от правды. Она умная и внимательная, и хитрая, и красивая, и очень искренняя… иногда чересчур. Мартин, я тебя достаточно потыкал в больное место?

— Достаточно, чтобы мне захотелось ткнуть тебя сигаретой.

— А для того, чтобы ты пошел и сказал Лэа, что любишь ее?

— Штезаль, — Мартин понял, как близок к тому, чтобы треснуть Занозу в ухо. — Да ничего это не даст, станет только хуже.

— Хуже, чем сейчас?

— Слова ничего не значат.

Лэа так говорила. Она не всегда была права, но бывают ситуации, когда слова ничего не значат, и эта как раз такая.

— Ничего не значат? — недоумение в голосе Занозы было таким, как будто Мартин заговорил на карианском, — ты скажешь о любви, скажешь, что любишь. Как сказать о любви без слов? И что может быть важнее? Слушай, — из взгляда пропали остатки веселья, теперь упырь смотрел пристально и серьезно, — если ты до сих пор этого не знаешь, то как ты жил две тысячи лет? Ничего нет важнее любви. Без нее ничего не имеет смысла, но она придает смысл всему. Мартин, любовь для тебя важнее тебя самого, ради нее ты отказался от собственной природы. И ты будешь говорить, что она ничего не значит? Как Лэа узнает о том, что ты любишь ее, как она узнает, насколько сильно ты любишь, если ты не скажешь?

— А если скажу? — Мартин отвел взгляд. Заноза смотрел слишком уж требовательно, и… слишком глубоко лез в душу. — Что изменится?

— Лэа вернется.

С его убежденностью и убеждением проповеди бы читать. Самые закоренелые скептики не устояли бы. Лэа вернется? Только потому, что поймет, что Мартин ее любит?

— Я же не перестану быть опасным.

— Ты и не переставал. Все три года. Какая разница? Есть более важная вещь, чем безопасность. Более важная, чем вообще что угодно.

— Да-да, я понял. Любовь. А это ничего, что в вопросах любви ты… как бы помягче… теоретик?

— Я-то? — Заноза сунул сигарету в пепельницу. — Теоретик. Но дайны использую на практике. Любовь все меняет. Всегда. Потому что пока ее нет, нет опоры, и душа висит в пустоте. А когда появляется опора, — он пожал плечами и буднично закончил, — любой у кого она есть, может перевернуть мир.

Слишком буднично.

— Ты можешь? — поинтересовался Мартин.

— Все время это делаю.


Умел он быть убедительным. Даже без дайнов. Что-нибудь да срабатывало. Для каждого что-то свое. Для Мартина решающим стало заявление о перевернутом мире. Оно могло бы показаться пафосным, настолько, насколько Заноза и пафос, вообще, совместимы, но только не на перилах построенной упырем плотины, не рядом с мельницей и цехом лесопилки. Взгляд цеплялся за подготовленные к отгрузке стройматериалы, мысль ползла дальше — к строительству домов, расселению Блошиного Тупика, реформе стражи, убийству магов… Заноза переворачивал Тарвуд. Без магии, без доступа к Ядру, без денег — кроме тех, что зарабатывал за счет мельницы.

Тарвуд можно считать миром?

Если и нельзя, то мир Мартина он точно перевернул. Когда сказал, что кафарх не опасен. Когда доказал, что кафарх не опасен.

И перевернул мир Лэа. И неизвестно, что будет дальше, но миры уже перевернуты, отменить это нельзя, значит, насчет этой своей способности Заноза не ошибся.

Значит, и насчет любви мог оказаться прав. Насчет того, сколько в ней силы, и того, что она важнее всего на свете.

Мартин пытался вспомнить, верил ли он когда-нибудь в любовь так же, как Заноза. Когда-нибудь, когда ему было семнадцать? Или хотя бы пятнадцать. Ведь должно же быть время, когда безоговорочно веришь в романтику.

Он не помнил. Если и было такое, то Эрте позаботился о том, чтоб вера не выдержала столкновения с реальностью. Может, ратун Занозы тоже пытался показать своему най реальный мир? А Заноза его взял и убил. Доказал, что любовь реальнее…

Нет, он не теоретик. Он вампир. Вспомнить девчонок в «Нандо» или Медвежатника с Верной, не захочешь, а поверишь, что любовь сильнее всего. Только у Занозы она вечно или в крови по колено, или вообще убивает.

## Глава 23

> Кто вам сказал — любовь исключает страх?
> Это бывает одно и то же.

> Екатерина Михайлова

Заноза пропадал где-то целыми ночами, появляясь в «Крепости» только вечером и под утро, и почти все время пребывал в глубокой задумчивости. Сегодня явился домой уже после заката. От него снова пахло свежим деревом и он выглядел голодным, как после недоброй памяти возвращения из Мексики. С тех пор, как затеял строить на этом своем Тарвуде дома для нелегалов, он насквозь пропах древесиной и за сутки тратил больше крови, чем в прежние времена за неделю.

— Сегодня мне понадобятся der Schlitzohren, — предупредил Хасан. — Есть одна идея насчет Хольгера. Хватит одного-двух. Но нужны такие, кто умеет пользоваться «Туманом».

— Ок, — голод во взгляде ненадолго сменился любопытством. — Привести их в «Крепость»?

— Нет. Принеси что-нибудь из их личных вещей. И пусть до утра не выходят из-под «Тумана».

— Хочешь проверить кого-то с дайнами ясновидения?

— Хочу проверить нашу собаку. Ясновидящая у нас и так есть, ее и проверять не надо.

— Мухтара? — Заноза заинтересовался по-настоящему, — так вампиры же не пахнут. И вещи вампиров не пахнут.

— Ну, от тебя-то на весь дом опилками несет, — заметил Хасан. И только головой покачал, когда Заноза, развернувшись на пятках, унесся в подвал.

От древесного запаха душ и смена одежды не избавят. Да и ничего в нем нет неприятного. Но какой смысл это объяснять? Мальчик терпеть не может, когда от него чем-нибудь пахнет.

Пока ехали в «Крепость», Хасан объяснил, в чем суть проверки. Объяснения отвлекали от мыслей об авариях и горящем бензине, и помогали не смотреть на стрелку спидометра, которая обычно притягивала взгляд, как магнит иголку. Ну, и, если в идее есть изъян, то Заноза может его разглядеть. Так же, как Хасан находил слабые места в его планах.

Хотя, тут-то все должно было быть просто. Либо Мухтар сможет найти вампиров по запаху, либо нет.

Мухтар чуял Занозу. Легко находил его и в доме, и в «Крепости», и даже в городе. На вопрос «где Заноза?» безошибочно выбирал направление, тянул поводок, радостно вилял обрубком хвоста. Хасан интереса ради не ленился позвонить и выяснить, где носит неугомонного бритта, и всякий раз убеждался, что Мухтар стремится в правильную сторону, просто самонадеянно пренебрегает расстояниями.

— Дело не в запахе, — обронил Заноза.

Прямо сейчас они летели по встречной, и он был слишком сосредоточен, чтобы разговаривать. А Хасана от того, чтоб надрать засранцу уши и хоть так напомнить о правилах дорожного движения, удерживали даже не соображения безопасности, а ощущение, что они едут слишком быстро, чтоб другие водители успели их увидеть.

Можно ли считать помехой на дороге автомобиль, который проносится тебе навстречу быстрее, чем ты можешь его разглядеть?

Аллах! Каких-то четырнадцать лет назад он представить не мог, что будет задаваться такими вопросами.

Дело было, конечно, не в запахе. Для Мухтара дело было не в запахе. Он чуял что-то другое. Так же, как это «другое» видела Эшива, когда смотрела «взглядом Луны». Но Эшива не умела определять местонахождение вампиров или людей. Она могла восстановить события, могла предсказать их наиболее вероятное развитие, могла попытаться угадать, где искать вещь или человека. Но с этим, последним, очень легко могла ошибиться.

Мухтар не ошибался. Однако с Занозой он был связан кровью. Для чистоты эксперимента требовались посторонние вампиры, которых пес никогда не видел и не знал.

Кованые ворота под аркой, ведущей во двор «Крепости», всегда открывались медленно. И смотреть на Занозу, остановленного на всем скаку, вынужденного ждать, всегда было забавно. Сейчас вот он сердито рычал на ворота, хотя вряд ли сам замечал, что делает.

Мухтар заметил, просунул башку между сиденьями и лизнул Занозу в ухо. Рычание сменилось шипением.

Мухтар подумал и лизнул еще раз.

— Он охотился на призраков, — Заноза дернул головой, хлопнул пса по морде и ворота, наконец, открылись, — призраки тоже не пахнут, но как-то ведь он их находил. Может, и с вампирами сработает. А вещи Хольгера у нас есть, и мы их не трогали, как забрали из «Крестовника», так и оставили в хранилище.

— Хороший, умный мальчик, — одобрил Хасан. — Все правильно понял.

И Заноза, и Мухтар — оба приняли похвалу на свой счет. Но если Мухтар обрадовался, то Заноза зашипел снова. Хотя, если спросить, с каким из трех определений он не согласен, он не найдется с ответом, только еще больше разозлится. Это Хасан точно знал. Потому что уже спрашивал.


Заноза ожидал, что Лэа согласится встретиться с Мартином. Она скучала. Очень. Ей не хватало Мартина так сильно, что, проникаясь ее эмоциями, Заноза сам начинал тосковать по демону. Это и смешило, и слегка раздражало. Не то, что Лэа скучает, а то, что эмпатия в очередной раз выходила боком.

К счастью, когда приходило время идти на Тарвуд, чувства Лэа уже выветривались. А то неудобно могло бы выйти, честное слово.

Лэа скучала. И Заноза позвал бы Мартина в Алаатир раньше, не тянул бы три ночи, но нужно было дождаться, пока она перестанет вспоминать плохое, пока не начнет говорить только о хорошем, что было у них за годы, прожитые вместе. Сейчас он был уверен: Мартин извинится, Лэа поверит, и оба с радостью воспользуются возможностью простить друг друга. Потому что оба только этого и хотят.

Ничего нет важнее любви. И ничего нет страшнее, чем потерять ее.

А когда Мартин позвонил, Заноза, еще не ответив на вызов, понял, что ошибся. Не знал, в чем. Не знал, как это вышло. Черт, да Мартин еще и не сказал ничего. Просто стало ясно, что ничего не вышло. И Заноза не удивился, услышав в трубке:

— Знаешь, Лэа сказала, что любви недостаточно.

— Я сейчас приеду, — сказал он. — Не уходи, мне тут быстро.

— Думаешь, я потеряюсь в Алаатире и умру от голода, не найдя выхода из каменных лабиринтов? — хмыкнул Мартин.

— Да я помню, что у тебя портал прямо в голове… — Заноза быстро начеркал для Хасана записку о том, что снова уезжает, оставил на столе.

— Ты бы лучше к Лэа приехал. Ей компания нужнее.

— Фигу я к ней сунусь, пока не выясню, о чем вы говорили.

— Хочешь сказать, эти твои гостевые апартаменты не напичканы «жучками»?

Заноза поблагодарил бы Мартина за веру в свою беспринципность, если б не понимал, что тому просто слишком плохо. Когда тебе плохо, ты не думаешь, что говоришь. А если думаешь, то только о том, чтоб сделать плохо кому-нибудь еще.

— Я их отключил, когда Лэа туда поселилась, — он пересек двор, вошел в гараж и, убедившись, что прямо сейчас там никого нет, начал открывать портал. — Сейчас приду. Подожди.


Не в кабинет, конечно. Не хватало снова нарваться на собственных бдительных охранников. Из гаража — в гараж. Там обычно пусто. Не «Крепость» все-таки, где гараж заодно и мастерская, и велики шансы нарваться если не на кого-нибудь из техников, так на Блэкинга или Арни.

Заноза поднялся наверх на лифте, уже на выходе поймал запах Мартина и последовал за ним. Мимо двери в апартаменты Лэа, по широкой парадной лестнице вниз, на первый этаж. Он старался походить на человека, то есть… старался скрыть, что идет по следу, ловит запах верхним чутьем. Люди так не делают, и он не должен.

Запах корицы и полыни был слабым, но до того не похожим на все другие, переплетающиеся в запутанный узор, что притворяться человеком не составляло никакого труда. Казалось даже, что можно вообще не дышать, все равно будешь чувствовать эту терпкую сладость и тонкую горечь.

Хотя, не дышать, если хочешь выглядеть как человек, тоже фиговая мысль.


Мартин далеко не ушел. Сидел на скамейке в крошечном сквере, глядя на фонтан, струи которого, подсвеченные, танцевали под тихую музыку.

— Отвык, — сказал он, увидев Занозу. — В Москве много таких. У нас они называются танцующими. Но я давно по Москве не гулял. Все как-то сразу на работу, а потом сразу домой. А сейчас даже не домой, а на мельницу.

— Держи, — Заноза вручил ему открытую пачку «Житана». Мятую, конечно. Но какая разница, если сигареты целы?

— Я извинился, — Мартин вытащил сигарету, — попросил ее вернуться, сказал, что люблю ее, что мне без нее плохо. Ей без меня тоже, это я понял. Тут ты прав… — он замолчал, прикуривая. Поднес огонек зажигалки к сигарете Занозы. — Нам друг без друга плохо. Но любви недостаточно. Любовь — не главное. Есть более важные вещи.

— Какие?

— О, — Мартин пожал плечами, — например, доверие. И не надо говорить, что любви без доверия не бывает. — Он хмыкнул и улыбнулся: — у тебя лицо такое, как будто читать мысли — это только твоя прерогатива. Я тебя, как видишь, тоже неплохо изучил. Могу успешно притворяться телепатом. Лэа сказала, что нельзя думать, будто любовь все решает и все оправдывает, и может все исправить. Сказала, что уверенность в этом — реликт эпохи романтизма, и она не собирается нянчиться с этим реликтом. Мне ни о чем не говорит, но ты, наверное, знаешь, что это за эпоха, и что Лэа имела в виду.

— Я позже родился…

Заноза думал, что отключить прослушку было плохой идеей. Правильной, но плохой. Ему не помешала бы сейчас запись разговора. Scheiße, да она была позарез нужна! Чтобы понять… что? Что мир может перевернуться, когда этого не ждешь? Так себе открытие и никакая не новость. Чтобы понять, как получилось, что мир перевернулся от того, что наоборот должно было вернуть ему устойчивость?

Любви недостаточно? Не в этом беда, не в самих словах, потому что слова ошибочны, людям свойственно ошибаться, а Лэа — человек. Беда в том, что ошибся он сам. Был уверен, что Лэа любит Мартина, и значит все, что ей нужно — это любовь. Но если нет, если она знала, что говорит, верила в то, что говорит, сама отказалась вернуться, сама не захотела быть с тем, о ком скучала, о ком постоянно вспоминала все эти дни, то что это значит? Что Лэа не любит?

Нет, это невозможно, потому что чувства не подводят, эмпатия не подводит, и уж любовь-то не спутать ни с чем.

Тогда, слова Лэа означают, что… любовь не главное?

— Из двух невозможных вещей какая-то одна должна быть просто маловероятной, — сказал он вслух. — Она и будет правдой. Лэа любит тебя, значит то, что она тебя не любит, невозможно. Значит, я ошибся, когда думал, что…

— Ты все-таки долбоящер, — перебил Мартин. — И ребенок. Не ошибся ты, все правильно, у тебя есть точка опоры, чтобы переворачивать мир, и она настоящая. А у нас с Лэа она недостаточно надежная, чтобы устоять. Вот и все. Настоящая или нет, время покажет. Но я сомневаюсь, что она станет надежней. И ты, если как следует все обдумаешь, вспомнишь про моего кафарха, про Погорельского, про то, что я предпочитал врать Лэа, лишь бы не злить ее, сам поймешь, что на надежность этой опоры рассчитывать не приходится. Но она все равно есть. Так что ты прав. А я еще поживу на мельнице, ок? Тебе все равно помощник нужен.

* * *

Пять ночей назад Заноза вернулся с острова располосованный до костей чьими-то когтями, но такой довольный и гордый, что фраза «видел бы ты того парня» просто напрашивалась. Висела в воздухе. Ее руками можно было потрогать. Однако, выяснилось, что «тому парню» досталось значительно меньше. Заноза подрался со своим демоном. Хасан решил, что из-за женщины, из-за принцессы Лэа — по его мнению, к этому все шло, и только дракой и могло закончиться. Но оказалось, что на демона напал hayvan, демон в долгу не остался, и в результате драка состоялась к обоюдному удовольствию обеих сторон.

Они друг друга стоили, Заноза и этот его тарвудский приятель. Хасан по-прежнему считал, что у кого нет порядка в семье, с тем лучше не вести дела, однако то, что демон смог усмирить занозовского зверя ему понравилось. Мартин боялся спорить с собственной женой, но драться умел. Это уже неплохо.

Хорошо было и то, что демон не сбежал, узнав про зверя. Может быть, это ничего и не значило. До нынешнего лета из всех, на кого нападал hayvan, пережить нападение удалось только Хасану, поэтому трудно было судить, как повели бы себя другие друзья Занозы, уцелев после столкновения со спящей в нем тварью. Hayvan не оставлял им выбора — убивал и высасывал кровь до капли, пока тела не превращались в пыль. Хасан уцелел, научился усмирять зверя и не боялся его. Мартин уцелел и не испугался, и, кажется, тоже нашел способ отправлять тварь обратно в берлогу.

Заноза в последние дни был очень занят и очень обеспокен. Но беспокойство не было связано с дракой, значит не было связано с Мартином, значит, не было связано с Лэа, а значит, относилось к бизнесу. А уж проблемы с бизнесом мальчик решать умел. Поэтому, Хасан ни о чем его не спрашивал. Когда ситуация разрешится, Заноза сам все расскажет.

Перед тем, как сбежать из «Крепости» по своим делам, Заноза привез вещи трех своих нукеров. Зажигалку, кожаный, весь в стальных шипах, напульсник и ножны. Без ножа. Что ж, не зря он называл свою банду der Schlitzohren. Хасану приходилось видеть этих парней и девушек и в нелепых одежках клубной молодежи, и в вылинявших джинсах, и в деловых костюмах — Заноза научил их быть разными — но личными вещами они все равно считали оружие.

Правильно делали.

А Мухтар нашел всех троих.

«Туман» не помешал ему, ни на миг не сбил с толку. Что бы ни опознал этот пес, как «запах», какое бы неотъемлемое и неповторимое свойство каждого из вампиров ни вычленил своим чутьем, он не ошибся. Значение имело лишь расстояние. Если Занозу Мухтар мог найти в любом из городков, составляющих Большой Лос-Анджелес, а, может, и в любом краю тийра, то der Schlitzohren он чуял на расстоянии примерно полумили. Но однажды почуяв, уже не сомневался.

У Хольгера не будет и полумили. Несколько десятков метров, не больше. Мухтар найдет его, и одной заботой станет меньше.

До открытия выставки осталось всего ничего, пора было подумать о тактике. В художественных галереях, даже самых современных и нонкомформистских, не принято травить людей собаками, и не принято в них стрелять. Хольгер будет неотличим от человека, и вряд ли то, что Мухтар откусит ему ногу, а Заноза — отстрелит голову, зрители воспримут как… перформанс. Или инсталляцию? Хасан не брал на себя труд отличать одно от другого. Заноза объяснял разницу, но кому она нужна, если и то, и другое — несусветная глупость?

Мухтар считал, что ночь удалась — ему редко удавалось столько покататься на машине и побегать по городу. Хасан тоже считал, что ночь удалась, хоть и не находил ничего захватывающего ни в беготне, ни в поездках. Заноза вернулся в начале пятого, и вид у него был такой, как будто худшей ночи не случалось с самого афата.

— Я как-то охренительно ступил, — сообщил он Хасану, едва перешагнув порог кабинета, — даже для меня слишком круто. Все поломал и… и всё. И запутался. Лэа от Мартина ушла, я думал, из-за непоняток, а получилось, что из-за меня. Потому, что я… слишком много говорю.

— Если бы из-за того, сколько ты говоришь, распадались семьи, люди разводились бы чаще, чем вступали в брак, — заметил Хасан. — Когда ты не за рулем, мальчик мой, ты не замолкаешь ни на секунду.

Значит, проблемы были все-таки из-за Лэа. И проблемы были с Мартином. Заноза в последние несколько ночей не находил себе места не из-за бизнеса, не из-за Тарвуда и не из-за того, что тратил слишком много крови.

Предположить, что он взял и увел у друга женщину, Хасан не мог. Заноза не был на такое способен, и не важно, насколько он влюблен. Но легко можно представить, что женщина сбежала сама.

Она, похоже, и сбежала.

— Еще много дел? — Заноза наклонился над столом, бесцеремонно изучая разложенные бумаги, — а, тот певец… Хасан, поехали домой, а? Я днем все почитаю и выдам тебе анализ. Хочешь?

Использовать свои мозги на благо клиентов «Крепости» Заноза обычно отказывался. Ограничивался тем, что обеспечивал работоспособность компьютерной сети, да наперегонки с Арни притаскивал новые, непонятные и сложные устройства, призванные облегчить работу сотрудников. Предложение прочесть дело, подумать над ним и поделиться выводами было неожиданным. И могло стать полезным, если б только Заноза был в состоянии думать. Впрочем, к утру, если он выговорится и его мысли перестанут походить на пожар на складе боеприпасов, он сможет разобраться и с делом Куимова.

Украинский тенор приехал сюда с гастролями и подпал под подозрение в использовании чар. Чары были, в этом сомнений нет. Но неизвестно, кто их использовал, сам Куимов местные организаторы гастролей, или кто-то из сопровождающих певца украинцев. Выяснить это требовалось как можно аккуратнее, а «Турецкая крепость» была известна корректным подходом к разного рода деликатным проблемам.

По крайней мере, сотрудники «Крепости» не оставляли ненужных свидетелей…

Нет, в деле Куимова Занозе не придется решать проблему свидетелей, достаточно будет почитать показания очевидцев, чтобы сделать правильный вывод. Он хоть и не Шерлок Холмс, но и тенор из Киева — не Мориарти.

— Поехали, — Хасан собрал бумаги в папку. — Я поведу.

Мухтар, все это время бегавший вокруг стола, и по очереди толкавший лбом их обоих, радостно метнулся к дверям. Для него «поехали» всегда означало «покататься» а потом «погулять».

— Плохо быть придурком, — Заноза просверлил пса взглядом, — а он думает, что хорошо.

— Глядя на вас я тоже думаю, что хорошо. Давай, объясняй по порядку, что ты сделал или думаешь, что сделал?

* * *

Лэа сказала Мартину, что любви недостаточно. Это выбивало опору из-под ног и словно переставляло привычные вещи на непривычные места. Неподходящие места. Делало все неправильным. А потом оказалось, что все снова сходится к тому, с чего началось: Лэа не верила, что Мартин ее любит. И то, что он пришел, чтоб сказать о любви, превратило неверие в уверенность.

— Он никогда не думал сам, — сказала она. — Ты себе даже представить такого не сможешь, и не пытайся. Это просто факт: Мартин никогда не думал и не решал сам. Если б ты ему сказал, что нужно прыгнуть с Пика Генри, и тогда я вернусь, он пошел бы и прыгнул. Но не потому, что хочет, чтобы я вернулась, а потому, что ты сделал выбор. За него. «Нужно, чтобы Лэа вернулась, иди, извинись перед ней, скажи, что любишь». А он не знает, нужно ли, чтобы Лэа вернулась. Он же ничего не чувствует, Заноза, ну, где твоя эмпатия?

Эмпатия позволяла переживать чужие эмоции, а не определять их отсутствие. Но разве в этом дело? Мартину было плохо. Мартину очень не хватало Лэа. Так же сильно, как Лэа не хватало его.

А Лэа думала, что это просто привычка. С самого начала — просто привычка, с того кошмарного дня, когда Мартин чуть не убил ее. Привычка и чувство вины.

Слишком много женщин до нее. И еще больше будет — после. Смертной трудно любить бессмертного, не получается не думать о тех, кто был раньше и о тех, кто появится потом. Мартин не вспоминал о своих прежних возлюбленных, и Лэа знала, что он не вспомнит и о ней. Когда придет другая. Следующая.

Очередная.

Это можно было пережить. С этим можно было мириться. Она переживала, мирилась, любила, ни за что не хотела отдавать, никому. Могла бы отдать Мартину душу и стать бессмертной, но…

— Что тогда останется мне, Заноза? Если я все отдам ему, что останется мне?

И это снова заставляло мир раскачиваться и путало мысли. Ведь когда любишь — отдаешь всё. Разве нет? Самое сложное в любви не отдавать, а научиться брать то, что дают в ответ. Верить, что это подарок, знать, что за подарок никогда не потребуют платы. И дарить — так же. Всё. Разве любить — не то же самое, что подарить душу?

Лэа говорила о чем-то другом. Пыталась объяснить другое. Ее чувства сыпались на раскачивающийся мир осколками стекла, резали и ломали то, что еще не было сломано, и требовалось время… хоть немного времени, тишины и спокойствия, чтобы понять.

Понять Лэа. Понять Мартина. А главное — понять, что сделал сам. Потому что ошибка была в нем, это очевидно. Его появление на Тарвуде, его дружба с Мартином, дружба с Лэа — вот что разрушило их семью. Из-за него они разучились понимать друг друга. Но где именно он ошибся?

Если найдешь ошибку, ее можно исправить. Попытаться.

Или убедиться, что от исправления станет только хуже, и…

Что тогда?

Нет, сначала нужно было найти ошибку.

— Мартин не любит и не умеет решать. Он же родился во времена родоплеменного строя, он там вырос. Ты учил историю? Или в ваше время такое еще не изучали? Каждый на своем месте, каждый делает только то, что должен, каждый живет по уставу. И Мартину нужен устав.

Было то, о чем Лэа не сказала. Она об этом не думала, и хорошо. Есть вещи, о которых лучше не думать, даже когда они лезут на глаза и полностью закрывают обзор.

Если Мартину нужен устав, то Лэа дала ему не любовь, она дала ему возможность ничего не решать, просто жить по правилам. Правила были простыми: он остается человеком — Лэа остается с ним. Решение. Такое же, как извиниться и признаться в любви, чтобы Лэа вернулась. Такое же, как прыгнуть с Пика Генри. Дело не в прыжке, не в извинениях, а в том, чтоб решить — нужно ли ей возвращаться? Когда три года назад Лэа сказала Мартину, что не уйдет от него, если он будет человеком, Мартин услышал не условия, на которых может удержать Лэа. Он услышал, что за него сделали выбор: Лэа не уйдет.

Если думать так, слишком легко прийти к мысли о том, что Мартин не хотел, чтобы Лэа осталась. И не хотел, чтобы она уходила. Он принял за любовь готовность простить, а Лэа приняла за любовь чувство вины и страх потери.

Мартин очень боялся ее потерять. Но он боялся настоящей потери — смерти, а не расставания.

Как легко перепутать! Как легко запутаться самому.

Какая разница, на чем построена любовь? На страхе смерти или на страхе перед разлукой? Главное, что людям хорошо вместе и плохо друг без друга. А сейчас главное то, что им плохо, но быть вместе они не могут.

Почему?

Потому что не верят.

И понятно, кто в этом виноват. Но непонятно, как это случилось.

— Ему мало было людей, — сказала Лэа, продолжая говорить о своем. — В нем самом слишком мало человека, чтобы считаться с людьми. Рядом все время кружили волки, Заноза, все время… И Мартин всегда, не переставая, все три года хотел уйти к ним. Не понимал, что они убьют его. Не уходил только потому, что такое было правило. Если бы он умел делать то, что хочет, если бы умел выбирать, он ушел бы к волкам и погиб, и следующей же ночью новый волк пришел бы за мной.

Волк пришел. Мартину не понадобилось никуда уходить. И снова не понадобилось решать. Они с Лэа сами впустили волка, сами погасили костер, или что там, в воображении Лэа, отгоняло звериную стаю?

Людей мало. Люди не ровня. Люди — другой породы.

Вот в чем ошибка.

Нельзя было говорить с Мартином о том петербуржце. О Сергее Погорельском.

Заноза даже в мыслях не мог произнести «о любовнике Лэа». Тем более, не мог сейчас рассказать о нем Хасану. Потому что даже в мыслях это было слишком грязно, очень неправильно и… нет, Лэа бы никогда… она не понимала, что делала, вот и все. До сих пор не понимает.

Нельзя было говорить с Мартином. Нельзя было ломать то, что создала Лэа. Она — человек, люди слабы, и установленные ею правила не выдержали столкновения с правилами того, кто сильнее. А он сломал созданное, но ничего не дал взамен.

Оставить все как есть Мартин уже не мог. И ничего не мог изменить — любые перемены вели к тому, что Лэа уйдет. Она перестала быть той, кто всегда прав, но осталась любимой женщиной, и потерять ее было нельзя. Никак нельзя. Мартин держался на этом… сколько? Шестьдесят дней. Рехнуться можно! Заноза за такой срок убил бы не только Погорельского и Лэа, но и всех старых недругов, которых берег именно для случаев, когда очень нужно на ком-нибудь отвести душу. Он держался, несмотря на то, что Виолет дю Порслейн каждую ночь пыталась выманить его демона, держался, несмотря на то, что Заноза постоянно, всегда, искал в нем демона, а не человека. Он, может быть, смог бы оставаться человеком даже когда напал Голем. Но кроме Голема там оказался hayvan.

И у Мартина не осталось выбора.

Он стал собой, стал свободен хотя бы на те минуты, пока они дрались… танцевали, играли в игру, невозможную для людей. Смертельную. Самую лучшую. И оказалось, что это прекрасно и весело, и это не страшно, и не погубит Лэа.

Правила, уже давшие трещину, перестали существовать. У Лэа больше не было необходимости уходить от Мартина-демона, не было права требовать, чтобы он был человеком. Все, что у них должно было остаться — это любовь, которая и есть единственная причина, чтоб люди или нелюди были вместе. Ничего, кроме любви, для этого не нужно.

Но Лэа сказала, что любви недостаточно.

И теперь ясно, о чем она говорила. И Мартин прав — у них есть опора, только она недостаточно надежная. Ошибка найдена. Она не выглядит непоправимой.

Ошибку нужно исправить.

— Тебя точно надо пороть, — Хасан, кажется, не шутил. Занозе под его взглядом стало неуютно. — Я не знаю, как еще вбить тебя хоть немного ума. Лэа — жена твоего друга. О чем ты думал, когда позволил ей сбежать от него в твой город? И о чем, по-твоему, думала она, когда именно у тебя просила убежища?

* * *

Если союз двух взрослых людей может разрушить столкновение с подростком, верящим в реальность романов Вальтера Скотта и Купера, то что-то в этом союзе неладно. О чем-то Заноза недоговаривал, хранил чужие тайны, но и того, что он рассказывал, было достаточно, чтобы сделать верные выводы.

Бить его без толку, пусть порой и хотелось. Оставалось уповать на то, что мозги все-таки есть.

Хасан объяснил. Как мог доступно. Что для принцессы Лэа идеальный вариант развития событий — сохранить для себя их обоих. И Мартина, которого она, скорее всего, любит. И Занозу, которого не любить нельзя, потому что это противоестественно. Но поскольку Заноза на Мартина очевидно и очень дурно влияет, нужно, чтобы они перестали быть друзьями. Перестали общаться.

У любой женщины всегда есть возможность сделать так, чтобы мужчины перестали быть друзьями.

— Нет, — сказал Заноза убежденно, — нет, Мартину даже в голову не придет… такого быть не может.

Ну, что ж. Хорошо уже то, что он сказал, что это не придет в голову Мартину, а не Лэа.

— Сможешь поклясться? — спросил Хасан.

— Да ясное дело… — Заноза подпрыгнул, открыл рот, собираясь привести миллион доводов в пользу Мартина и в защиту Лэа. И закрыл, лязгнув клыками.

Мухтар, лежавший на равном расстоянии от кресла, где сидел Хасан, и дивана, на котором угнездился Заноза, беспокойно завозился.

Хасан ждал.

— Ну… — Заноза больше не прыгал. Он думал. — Нет. Не смогу.

Хасан тоже не поклялся бы, но подозревал, что Мартину действительно в голову не пришло ревновать. Демон этот, при всех своих недостатках, понял о Занозе главное: мальчик идеалист и идеалам свято верен.

Как Заноза умудрился оставаться идеалистом в свои сто шестнадцать, пережив две мировые войны, и зная о людях все плохое, что только можно представить, было загадкой. Но в последние полтора десятилетия о том, чтобы реальность не входила в противоречие с его идеалами, заботился Хасан. Дети должны оставаться детьми, не важно, читают они Вальтера Скотта, Рэя Бредбери или комиксы. Они должны верить в рыцарей и драконов, в то, что принцессы невинны и прекрасны, а принцы благородны и храбры. Возможно, Мартин рассуждал так же. Иначе, зачем ему было врать Занозе, что они с Лэа любят друг друга, и все, чего им недостает — это немного доверия?

Словом, до ревности Мартин не додумался. Тут Занозе повезло. Но с убежденностью в идеальности принцесс все-таки нужно что-то делать.

— Сколько раз я тебя вытаскивал из серьезных неприятностей? — поинтересовался Хасан, убедившись, что Заноза осознал глубину проблемы, в которую мог попасть по милости Лэа.

— Двадцать девять.

Он отказывался понимать, что вопрос «сколько раз» в большинстве контекстов не требует буквального ответа. К этому нужно было привыкнуть, так же, как к точным ответам на вопрос «когда?». Хасан привык. Научился пользоваться.

— А сколько раз ты встревал в эти неприятности из-за женщин?

— Двадцать семь.

Голос был таким подавленным, что Мухтар заскулил и подошел, чтобы утешающе лизнуть младшему хозяину руку. Заноза обнял пса, уткнулся подбородком ему в макушку и поднял на Хасана печальный взгляд:

— И еще я не сосчитал Тарвуд.

Клоп-манипулятор. И понятно, что не специально так смотрит, но настрой на то, чтоб прочистить ему, наконец, мозги, под этим взглядом испаряется без следа. Лучшим выбором кажется купить паршивцу мороженое и признать, что все женщины — ангелы.

— Тебя убили из-за женщины в Мюнхене, — напомнил Хасан. — Из-за женщины ты оказался в тридцать девятом году в Праге. Из-за женщины ты персона нон-грата в большинстве стран Европы. А в Мексику в две тысячи пятом…

— Эшива не виновата!

— Они у тебя никогда не виноваты. Все, что я тебе сказал, давно можно было записать на пленку и просто включать, когда женщины создают тебе проблемы.

— Технология записи на пленку устарела, — тихо сообщил Заноза Мухтару.

— Не в те времена, когда я в первый раз объяснял, что именно женщина втянула тебя в неприятности. И ведь тогда это была даже не Эшива.

Заноза поднял голову. Взгляд его просветлел. Это точно не было связано ни с Эшивой, ни с прогрессом в создании новых звукозаписывающих устройств.

— Так ты хочешь сказать, Лэа вернется к Мартину потому, что он теперь живет у меня?

— Что у тебя в голове? — безнадежно спросил Хасан.

Но, если подумать…

если, храни Аллах, понять ход мыслей Занозы,

…то получалось, что именно об этом он и сказал.

Принцесса Лэа ушла в Алаатир, чтобы уберечь мужа и сохранить семью, однако не только не достигла цели, но и получила прямо противоположный результат. Получается, что уходить не имело смысла. Значит, нужно вернуться и попробовать что-нибудь еще. Так это выглядит для Занозы теперь, когда он думает, будто Лэа руководствовалась здравым смыслом.

Это еще хуже, чем идеализировать женщин. Но пусть уж лучше он верит, в здравый смысл, чем винит себя в развале чужой семьи.

## Глава 24

> Именем самого себя заклясть.
> Оберег ли, печать ли для демона?
> Не сразу, но все же меняю масть,
> Все реже пытаясь делить себя на
> Личности, грани, маски… достали.
> Накопилась усталость.
> Меняюсь, раз не сладилось.

> Альги

Лэа сказала, что не вернется, и почему-то стало легче. Определенность. Видимо, в ней все дело. Лэа права, он не любил решать, а, может, и не умел.

Но Мартин хотел, чтобы она вернулась. То есть, нет… наверное, не так. Он хотел, чтобы стало как раньше. А как раньше стать не могло. Оказалось, что жизнь похожа на стекло, если она разбивается, то склеить так, чтоб не осталось трещин, уже нельзя. Мастер-вещник мог бы, но Мартин не был вещником, он был драконом и принцем великого клана…

Вот в чем дело.

Он очень хотел, чтобы стало как раньше, потому что раньше была жизнь, а сейчас — только осколки стекла. Но хотел ли он снова быть несвободным? Быть только человеком? Мартином Соколовым?

Штезаль, Заноза даже это перевернул, даже его имя.

Мартин теперь думал о себе, как о Фальконе. И в Москве, в офисе, на обращение «капитан Соколов» реагировал с таким запозданием, что сам себя на месте шефа отправил бы на серьезную проверку к серьезным врачам. Пожалуй, уже к психиатрам, а не к психологам. Но он пока еще не начал думать о себе, как о Нейде Алакране. И он все еще не превратился в чудовище, и никого не убил, даже Виолет не обижал.

Правда, он ее за прошедшие пять ночей и не видел.

Ему было так плохо без Лэа, что хотелось напиться, плакать или ругаться самыми страшными проклятиями на карианском. Мартин ругался. Мартин пил. Но напиться не получалось — не было времени. И еще… он не знал, будет ли с Лэа лучше.

Было. Да. Несомненно. Было хорошо. И тем тоскливей, тем больнее сейчас вспоминать об этом. Но будет ли? Теперь. Когда есть с чем сравнить.

Заноза развил бурную деятельность — еще более бурную, чем в те трое суток, что прошли до попытки поговорить с Лэа — и уже на следующую ночь Мартин получил в свое распоряжение чердак жилой части мельницы. Внизу, в подвале, он занимал «дневку», убежище, созданное на тот случай, если упырю придется остаться на Тарвуде после рассвета. Подходящее место, чтобы выспаться, но малопригодное для жизни. А на чердак Заноза притащил откуда-то — Мигель, наверняка, знал, откуда — мебель, словно сошедшую со страниц пиратских романов. И теперь у Мартина была своя собственная капитанская каюта. Прямо на мостике — ну, а чем еще считать самую высокую часть мельницы?

Два из трех окон выходили на широкую реку над запрудой, и неумолчный плеск воды, солнечные и лунные блики, отражение облаков и звезд — все создавало иллюзию, будто мельница, как странный корабль, плывет и плывет куда-то. Третье окно смотрело на берег. Но возле него стояла подзорная труба на треноге. Очень морская подзорная труба — из бронзы и красного дерева, с великолепной оптикой и красивой резьбой. Стены, увешанные картами, коврами, каким-то фантастическим оружием, пейзажами Виолет и корявыми, но живыми и узнаваемыми шаржами, сделанными Бераной, довершали впечатление. Когда Мартин поднимался к себе на чердак, мельница начинала казаться ему дурдомом, но, несомненно, дурдомом дальнего плавания.

На лесную опушку не выходило ни одного окна. Мельница смотрела туда глухой стеной. В прозрачных сосняках, растущих за заливными лугами, Заноза иногда собирал для Бераны фиалки. Отсутствие окон с лесной стороны мельницы говорило, что упырь прекрасно знает о том, что это за сосняки, о том, почему там нельзя собирать цветы, и о том, что к ним, вообще, лучше не приближаться. Кто-то просто не может без подвигов. Хотя бы идиотских.

Мартин думал об этом, и о том, что он теперь тоже может, если захочет, сделать что-нибудь идиотское, но героическое. Еще он думал, как покажет чердак Лэа, ей должно было понравиться. И вспоминал, что Лэа никогда сюда не придет… вспоминал, почему сам оказался здесь. А Заноза сбивал его с этих мыслей просьбой помочь на лесопилке, и думать снова становилось некогда.

— А мы демонопоклонника поймали, — сообщил Заноза, когда очередная трудовая ночь подошла к концу. — Скрипача. Есть в скрипачах что-то такое, я тебе скажу… не зря про них столько легенд, и все демонические.

Короткая передышка, последние полчаса до рассвета. Время покурить, допить припасенную на ночь кровь и поговорить… да вот, хотя бы о демонах. Теперь говорить можно обо всем, не нужно следить за тем, чтоб быть человеком. А потом Заноза отправится в ночь Алаатира, а Мартин — в утро Тарвуда. Нужно будет встретить возчиков, которые приедут за очередной партией стройматериалов, убедить вдову Мазальскую в том, что он не хочет, и не будет завтракать, поспать хотя бы часа четыре, и уходить в Москву.

Что бы ни случилось, как бы мало ни осталось в нем человеческого, отказываться от той жизни Мартин не собирался. Ему нравилось быть капитаном Соколовым. Теперь, когда это стало игрой, а не обязанностью — нравилось по-настоящему.

— Это все скрипки, — объяснил он Занозе, — хорошие скрипки полны волшебства. К тому же, на них сложно играть, нужен идеальный слух, и музыку портит малейшая ошибка. Ваш скрипач душу кому-то продал или просто Люциферу поклонялся?

— Стали бы мы его ловить, если б он был обычным сатанистом! Но душу он тоже не продавал, он такую сделку заключил… бездушную. Демон дал ему на время возможность зачаровывать, а за сотню зачарованных обещал, что его сценарий понравится кому-нибудь из культовых режиссеров.

— Режиссеров? — Мартин не понял. Речь все еще шла о скрипаче? — Дирижеров, может быть?

Но тогда при чем тут сценарий?

— Чува-ак, ты забыл, что такое Алаатир? В этом городе попасть в кинобизнес не мечтают только мертвые. Да и то… за всех я не поручусь. Этот парень писал сценарии. Ну, и на скрипке играл. И вот, сделку с демоном заключил. А чары решил использовать во время гастролей одного русского, типа, тот приедет и уедет, никто ничего и не поймет. Сто человек — это немного. За один раз всех и обработал. На фигню всякую чаровал — с соседями поссориться, в витрину кирпичом кинуть, копам нахамить, из магазина что-нибудь стырить. Ну, реально, мелочи.

— Из которых…?

— Ага. Из которых кровища, трэш и фраги, — Заноза кивнул, очень собой довольный.

Мартин хорошо знал и этот его вид, и эти интонации. Был бы эмпатом, и эмоции знал бы уже до тонкостей. Заноза сделал что-то, чего никто кроме него сделать не мог, был этим фактом горд и сейчас беззастенчиво хвастался.

— Вовремя вмешались, значит? — спросил он, чтобы полюбоваться, как упырь раздувается от гордости.

— Да-а.

— Демона обломали?

— Да он еще кого-нибудь найдет. Демон же. Но знаешь, что забавно? — Заноза подобрался, наклонился к Мартину, — из-за этого шухера скрипач и правда оказался в тусовке, где его сценарий может кого-нибудь заинтересовать.

— Все правильно. Скрипач должен был только использовать чары, и он их использовал. Он не брал на себя обязательства устроить беспорядки, значит, свою часть договора выполнил. Когда мы заключаем сделку, мы не можем нарушить условия, пока их соблюдает вторая сторона.

— И мне это не нравится, — пробормотал Заноза, на глазах теряя самодовольство и погружаясь в задумчивость. — Не могу понять, что он задумал. Я в него верю, он круче всех, но я все равно напрягаюсь, когда перестаю его понимать. Он хотел тебя видеть, велел передать, что приглашает тебя в «Крепость». В любое удобное время от заката до рассвета.

— Кто? — Мартин понял, но не поверил. Потому что, с чего бы вдруг? И зачем? — Твой Хасан?

— Мой Хасан.

— Я сомневаюсь, что он захочет заключить сделку с демоном.

— Ни за что. Никогда. Никаких сделок, — Заноза помотал головой и непонятно добавил: — в этом я точно могу поклясться.

Мартину показалось, что последнее было адресовано не ему. Но кроме них на плотине никого не было.

— Может, он считает, что я дурно на тебя влияю, и хочет, чтоб я держался подальше?

— Ты же не леди. Если б Хасан считал, что тебе нужно держаться подальше, он бы не стал с тобой разговаривать. А ты дурно на меня влияешь?

— Не знаю. Я демон. И ты, и Виолет, оба говорите, что вампиров, которые связываются с демонами, убивают. Наверное, не просто так.

— Вампир, который пьет кровь демона, становится жутким уродом, зато может выходить на солнце. Первый пункт сильно осложняет второй, потому что быть жутким уродом и в темноте не очень удобно, а на свету — просто трындец. Однако второй пункт так напрягает всех, кто впадает в дневную спячку, что неудобством первого принято пренебрегать. Поэтому вампиров, которые становятся уродами, мочат превентивно. Просто на всякий случай. Но, Ма-арртин, — Заноза снова вернулся в радужное настроение и расплылся в широченной улыбке, — посмотри на меня! Кто поверит, что я не сплю днем?

— То есть, у кого повернется язык назвать тебя уродом? Действительно, — Мартин постарался не смеяться, — да отсохнет такой язык, устыдившись собственной лживости. К тому же, крови моей ты не пьешь. Разве что в фигуральном смысле. Тогда что Хасану от меня нужно?

— Вот этого я и не понимаю. Но с тех пор, как мы подрались в Порту, ты ему… — неопределенный жест оставил дымный росчерк за тлеющим кончиком сигареты, — скорее нравишься. Значит, он точно приглашает тебя не для того, чтобы угостить кофе с бриллиантовой крошкой.

Мартин сделал для себя пометку: если мистер Намик-Карасар предложит ему кофе — обязательно отказаться. Как можно вежливее. Но категорически. Цианистый калий не казался ему приемлемой альтернативой бриллиантовой крошке. А в добром расположении Турка он очень сильно сомневался.

* * *

Берана описывала Хасана, как «злого и страшного». Она видела его в мае, когда он пришел на Тарвуд, чтобы забрать Занозу. Вломился, насквозь пройдя через Хаос, и, судя по рассказам той же Бераны — убив всех, кого встретил.

Все, что говорила мигелева дочка, следовало делить на четыре. Заноза, вообще, говорил, что на шестнадцать. Но чтоб показаться ей страшным… нужно было быть страшным. Потому что Берана мало чего боялась.

И Мартин, отправившись на встречу с легендарным Турком, был готов увидеть кого-то вроде Мигеля, только еще хуже. Ну, а что? Между турками и мексиканцами разница, наверное, не очень велика?

Подготовиться к тому, что у Хасана с Мигелем нет вообще ничего общего, Мартин не успел. И первые несколько секунд, пока Заноза церемонно представлял их друг другу: «Хасан, это мистер Фальконе, Мартин, это мистер Намик-Карасар», сверял ожидания с реальностью и срочно вносил поправки.

Хасан не был страшным. Не был старым (из-за того же Мигеля, Мартин воображал его угрюмым дядькой хорошо за сорок), и был злым. В последнем Берана не ошиблась, не преувеличила, а где-то даже и преуменьшила. Такого тяжелого взгляда Мартин не видел даже у Эрте, ну, разве что, когда Кот бывал в очень плохом настроении.

Как могильная плита. Три тонны черного мрамора.

Красивый, серьезный парень. Высокий, узколицый, с резкими чертами лица и горбатым носом. Слишком смуглый для вампира, словно загорелый, хотя, кто их знает, турков, может, им так и положено?

Мартин, если бы не знал точно, не подумал бы, что Хасан — турок. С тем же успехом тот мог быть испанцем или французом, героем романов Сабатини или Дюма. Роковой красавец, если честно-то. В кабинете, обставленном массивной мебелью, с дисковым телефонным аппаратом и печатной машинкой на огромном столе, он выглядел как главный герой старинных детективов, с равной легкостью покоряющий сердца женщин и сметающий с дороги мужчин. Но так же естественно, он, пожалуй, смотрелся бы и на мостике пиратского корабля, и в подземельях Аламута, и во главе какой-нибудь экспедиции, исследующей загадки Черного Континента.

Что ж такое с этими вампирами? Хоть кто-нибудь из них выглядит, как обычный человек? Или обычных другие вампиры просто не выбирают для афата?

Мартин не дал бы Хасану больше тридцати, да и на тридцать тот вытягивал только из-за серьезности и этого придавливающего к полу взгляда. Но, конечно, в восприятии Занозы он — очень взрослый. Когда смотришь из семнадцати лет, тридцатилетие кажется недосягаемым.

Ну, да. А Занозе тридцать никогда и не будет.

— Я пойду, — Заноза покончил с церемониями и направился к дверям, — общайтесь.

— Ты забыл, — обронил Хасан.

— Чего? — Заноза развернулся, и Мартин с интересом пронаблюдал за последовавшим обменом взглядами. Полнейшее непонимание в синих глазах. Выгнутая бровь Хасана. Непонимание сменяется убежденностью в собственной безобидности. Убедительной убежденностью. Взгляд Хасана становится тяжелее еще на полтонны.

— Пфф, — сказал Заноза.

Прошел через кабинет и забрал ноутбук со стоящего у окна низкого столика.

— Телефон, — произнес Турок все тем же тоном.

— Пфф.

Телефон обнаружился на полках между папок с бумагами. Зачем он там, когда нужно держать его под рукой, Мартин понял не сразу.

А когда понял, задумался. Значит, отключить прослушивающие устройства в квартире, где поселилась Лэа — это правильно, и оставить ноутбук и телефон, включенными на запись там, где двое твоих друзей собираются поговорить без свидетелей — это тоже правильно? Какое «правильно» правильней?

Ему почудилось, что когда Заноза, возмущенно растопыривший все колючки, вымелся за дверь, Хасан улыбнулся. Но улыбка была такой мимолетной, что списать ее на игру воображения оказалось проще, чем поверить.

— Спасибо, что приняли приглашение, мистер Фальконе, — к изумлению Мартина, Хасан заговорил по-русски. На прекрасном русском. Немного старомодном, но старомодность и легкий акцент придавали языку какую-то особую изысканность. — У меня есть к вам несколько вопросов о природе демонов. Я знаю, что существуют обстоятельства, которые не позволяют вам обсуждать эту тему. Но вам, как и мне, небезразлична безопасность Уильяма, и я надеюсь, ваши обязательства не помешают нам поговорить.

Мартин тщетно попытался построить ответ в том же церемонном стиле, но сразу бросил эти попытки.

— Обстоятельства изменились, — сказал он. — Обязательств у меня больше нет, так что спрашивайте.

Уильям! Надо же! То есть, он знал, что Занозу так зовут, но он не думал, что его и правда кто-то так называет.

— Всегда ли демоны выполняют условия сделки? Я не спрашиваю о лазейках, использование лазейки — это тоже действия в рамках договоренности. Меня интересует не хитрость, а обман. Нарушение слова.

И Заноза тоже спрашивал об этом. Дело скрипача-зачарователя навело их с Хасаном на какие-то одинаковые мысли?

— Нарушить обещание мы не можем, — повторил Мартин то, что двумя часами раньше говорил Занозе. — Если договор заключен, то всё, — он пожал плечами, — пока его выполняют с той стороны, мы выполняем со своей. Но Шиаюн, если говорить о ней, свою часть уже выполнила. Она же обещала Занозе вернуть сердце Бераны. Она его вернула. А Заноза ей все еще должен.

— Теперь, когда ваши обстоятельства… изменились, есть ли у вас возможность найти это существо?

— Была бы, я б ее сам убил, — вырвалось у Мартина. Если бы не Шиаюн, Лэа осталась бы с ним, а не жила в Алаатире. С Лэа сейчас Заноза, интересно, он ей скажет, что Мартин опять в городе? — Она от меня прячется. Я знаю, что искать ее нужно на верхних этажах Адмиралтейства, это башня в Порту, но понятия не имею, когда она там бывает. Да и попасть туда… сложно. Башня построена так, чтобы создавать помехи порталам, а с дверями, блокирующими лестницы, даже Заноза не справился.

— Он сильнее вас?

— Сильнее всех, кого я видел.

Это правда. Никто из демонов, которых знал Мартин, не мог стать настолько сильным. Быстрым — да, потягаться с Занозой в скорости были способны многие. Но в силе — нет.

— Можете ли вы связаться с Шиаюн?

— Через Медвежатника. Шиаюн уверена в своих чарах, она не знает, что Медвежатник — Слуга Занозы. Это… Слуга называется? Когда вампир дает свою кровь человеку? Много крови за один раз.

— Да, так создают Слуг. Мне нужно передать Шиаюн послание так, чтобы она не связала это с вами. Медвежатник сможет это сделать? Он знает, что вы с Уильямом компаньоны?

— Знает. Я вас познакомлю.

— Чем для нее опасны призраки? Почему Шиаюн не может пройти мимо них? Она во плоти, они — бесплотны. Призрак может убить человека, но демоны бессмертны.

— Шиаюн — полукровка, — Мартин не знал, как объяснить разницу, чтобы Хасан понял, что полудемон — это совсем не то, что, например, метис. Межвидовые связи отличаются от межрасовых. — Она, в основном, демон, но как бы… неполноценная. Призраки не смогли бы забрать жизнь у демона, потому что невозможно забрать бессмертие, но вытянуть жизнь из Шиаюн они могут. Она от этого не умрет, она сама станет призраком, и пока не найдет новое тело, не сможет вернуться к живым. А где она найдет тело в тарвудских катакомбах? Вот она и ищет обходные пути, хочет попробовать добраться до Ядра через Блошиный Тупик. Ну, вы в курсе, наверное? Заноза рассказывал?

— Рассказывал, — вот теперь Хасан точно спрятал улыбку.

И Мартин только сейчас сообразил, что это же тот самый Турок, который вдвоем с Занозой и уничтожил шестнадцать магов в Блошином Тупике. Нет, Мартин знал. Понятное дело, что знал. Но этот мрачный красавец в своем дорогом костюме, в своем огромном кабинете, за своим огромным столом… он точно не мог убивать магов на Тарвуде. То есть, в академии еще ладно, там для него достаточно изысканная обстановка. Но в Тупике? Нет!

Штезаль, какая же хрень лезет в голову!

В дверь деликатно, но громко поскреблись.

— Заходи, — разрешил Хасан.

Ручка повернулась, и в кабинет, цокая когтями по паркету, вошла собака. Размером с теленка. Настоящая собака размером с теленка, как будто сошедшая со страниц книги, где упоминаются собаки размером с теленка, или сбежавшая из карианского питомника, где выводят всяких мутантов. Пес в холке был по плечо сидящему в кресле Мартину, и то, что на лбу у него красовалась, удерживая челку, зеленая девчачья заколка, не делало его вид безобиднее. Наоборот — из-под поднятой челки хорошо были видны глаза. Блестящие такие. Внимательные.

Мухтар. Гигантская собака-людоед, питающаяся девственницами. Мартин осознал масштабы катастрофы. А он-то смеялся над Занозой, мол, если тот притащил такое чудище в подарок Хасану, то может себе позволить притащить невоспитанную вампиршу в подарок Мартину. Мисс дю Порслейн по сравнению с Мухтаром и правда подарок.

— Шиаюн знает, что Мухтар воплощен кровью Занозы? — спросил Хасан, когда пес с тяжелым вздохом улегся на ковре посреди кабинета.

— Зеш… — он же был призраком! Заноза его воплотил на глазах у Бераны, а все, что знает Берана — знает Шиаюн. — Да.

«Вам, как и мне, небезразлична безопасность Уильяма».

Если Хасан имел в виду, что Шиаюн нужна кровь Занозы, то… какая, к акулам, безопасность?!

— Как вы, вообще, отпускаете его на Тарвуд? — Мартин не понимал, у него в голове не укладывалось, — если знаете о том, что Шиаюн понадобится его кровь? Он в безопасности только здесь. Вы же можете сделать так, чтобы он здесь и оставался. Заноза умный, он поймет, что так лучше, он… рациональный.

— И всегда держит слово, — напомнил Хасан. — Уильям заключил сделку с Шиаюн, она свою часть выполнила, он свою — выполняет. Мистер Фальконе, насколько вы сильны в составлении договоров со смертными?

— Ни насколько, — Мартин постарался не думать о том, что в любую минуту, пока Заноза на Тарвуде, Шиаюн может добраться до него. И не факт, что упырь успеет расстрелять ее на подходах. — Я не по этой части. Но у меня есть с кем посоветоваться. Настоящие мастера своего дела.

— Мне нужен договор, который обязал бы Шиаюн пройти со мной к Ядру и научить меня, как взять его силу. Я могу провести ее через заслон призраков. Моя кровь подходит для этого лучше, чем кровь Уильяма. Гарантией со стороны Шиаюн будет, как я понимаю, ее демоническая природа, не позволяющая нарушить договор. Но, к сожалению, я ее напугал, — на узком лице Хасана мелькнула тень недовольства, — и, вероятнее всего, теперь она захочет от меня гарантию безопасности. Что это может быть? Что попросили бы вы?

— Имя, — ответил Мартин сразу. Других вариантов просто не было. Таких надежных — ни одного. — Настоящее имя. Вы же не собираетесь брать силу Ядра? — риторический вопрос, и Хасан это понял, даже головой в ответ не покачал, — я принесу договор, — Мартин встал, — через полчаса… А вы напишите имя. Любое, какое не жалко. Главное, напишите своей рукой. С ним надо будет поработать.


Имя было не единственной, но самой верной возможностью обмануть демона. Конечно, сказки о том, что смертный назвался «Я сам» или «Вгодуминувшем», или еще каким-нибудь прозвищем, поставившим демона в идиотское положение, были именно сказками. И все же не существовало надежных способов отличить истинное имя от ничего не значащего набора звуков. Уверенно можно было полагаться лишь на обряд наречения. Имена, полученные с соблюдением правил, привязывающих их к носителю, не вызывали сомнений. Они-то и считались истинными.

Заключать сделки со смертными, которые такого обряда не проходили, было бы делом рискованным, если б смертные, в большинстве своем, не проявляли поразительную неосторожность. Хотя, конечно… сделка с демоном — сама по себе затея самоубийственная, так что об осторожности говорить не приходится, даже если смертный очень умен и хитер.

Заноза считал Хасана умным. Мартин на этот счет мнения еще не составил, но то, что Турок не собирался заключать с Шиаюн сделку, а лишь хотел выманить ее под удар, говорило в пользу Занозы.

Он использовал настоящее имя. Турецкой латиницей написал на чистой стороне визитки: «Хасан Намик-Карасар». Не стал придумывать другое. А Мартин ничегошеньки не почувствовал, когда взял визитку в руки. Имя, правда, было написано не для него, но будь оно истинным, в нем все равно ощущалась бы сила. Пусть Мартин и не смог бы ею воспользоваться.

Значит, обряда наречения не было. Может быть, его вообще нет у мусульман? А может, дело было в том, что ратун Хасана выбрал его с самого рождения, и проследил за тем, чтобы тот не попал на глаза Богу. Неизвестно. Да и не важно. Берана знала, как зовут Турка, Заноза его сам ей представил. А все, что знала Берана, было известно Шиаюн. Разумеется, это имя не обязательно должно было быть истинным, но Шиаюн уже слышала его. Она поверит.

Особенно, когда ровные буквы, черные на матово-белой бумаге, наполнятся силой чар.


Демоны из карианских кланов редко заключали сделки со смертными, это был удел одиночек. Кланы же управляли планетами, и люди сами отдавали им души, просто в благодарность за то, что демоны не оставляли их в одиночестве, были богами, силой, на которую всегда можно положиться. Однако между собой кланы сделки заключали. На сделках этих, на сложно сплетенной сети взаимных договоров, долгов, обязательств и вендетт, держалось все Кольцо. И у каждого клана были свои мастера-хитроплеты, между которыми шло непрерывное состязание, иногда больше похожее на войну.

Мартин эту породу не очень жаловал. И старался не иметь с ними дел. Эрте настаивал на том, чтобы он освоил хотя бы азы приемов, которыми кланы старались уловить друг друга в лабиринтах договоров, но, как обычно, чем больше он настаивал, тем дальше Мартин держался от хитроплетов и их скользкого мастерства.

До сегодняшнего дня ему ни разу не понадобилась их помощь. Но все когда-то меняется.

Уже в Куполе, идя по оживленным, изысканно украшенным переходам крыла мастеров, машинально кивая в ответ на почтительные поклоны соклановцев и слуг, Мартин подумал о том, что не хотел приходить на Кариану, пока Лэа не вернется. Мысль была неожиданной и раздражающей. За прошедшие пять дней они разу не додумал ее до конца, всегда останавливался на том, что не хочет приходить на Кариану. Но ясно же было, что это невозможно. Особенно теперь, когда в нем все больше Мартина Фальконе — земного аналога принца Нэйда Алакрана — и все меньше Мартина Соколова, с его человеческой жизнью и человеческим сердцем. Значит, он поставил себе какой-то срок, в течение которого не собирался появляться в резиденции клана. Значит, думал, что Лэа вернется. Все еще. Ждал ее возвращения.

Ладно. Не думал. Был уверен, что Лэа ушла не навсегда, что она придет домой и жизнь продолжится. Другая жизнь, не такая как раньше.

Тогда у Эрте не будет повода радоваться. И дело было не только в том, что Мартин вообще не хотел доставлять приемному отцу хоть какую-то радость. Он не хотел и не доставлял, давно понял, что тот не будет доволен ничем, что бы он ни сделал. Дело было еще и в том, что Эрте обрадуется тому, от чего плохо и больно, и тогда его снова захочется убить. И снова не получится. И все выйдет глупо. Как всегда.

Опять получилось так, как Эрте и задумал. Он притащил Занозу на Тарвуд, чтобы Мартин расстался с Лэа. И вот, она ушла. Не так скоро, как хотел Кот. И не при тех обстоятельствах, которые он предпочел бы — а он предпочел бы, чтоб Мартин сам велел Лэа уйти — но результат, так или иначе, достигнут.

Теперь уже попытка убить соги Алакрана не казалась глупостью. Мартин помнил их последний бой, помнил, какие ошибки совершил… если не повторять их, то…

Нет. Эрте пока сильнее. Как же все-таки Занозе удалось победить своего ратуна? Какой-нибудь хитростью? Наверняка. А может, Заноза его зачаровал?

Вряд ли. Он любит тех, кто любит его, и не смог бы убить зачарованного. Если бы мог, его дайны не были бы так сильны, потому что чувства не были бы настоящими.

Сложно все. Без хитрости, наверняка, не обошлось, но хитрость не в дайнах. Может быть, в том, что Заноза не спит днем? Он ведь говорил, что это делает его очень опасным для других вампиров.

Мартин спал когда попало, Эрте тоже, и никакой пользы в бою от этого не было.


Принцу нечего было делать в мастерской хитроплета, так же, как и в любых других мастерских, кроме собственной. Но Мартин за годы жизни в Куполе, так и не научился вызывать слуг к себе, а не ходить к ним. Кроме того, его покои располагались в том же крыле, где жил Кот, что увеличивало вероятность нежелательной встречи. Хотя, конечно, Эрте и так знал, что он в Куполе, Эрте про Купол знал все и всегда.

Ну, и акулы с ним. Все равно в мастерские он не попрется, а если позовет к себе, можно сказать, что занят и не пойти.

Мартин объяснил мастеру суть дела, отдал визитку с именем. Сложность была, в основном, в чарах, которые нужно на нее наложить. Сам договор ничего особенного собой не представлял. Обязанности сторон понятны, условия и гарантии — тоже. Хасан проводит Шиаюн к Ядру, а Шиаюн учит его, как взять силу Ядра и стать демоном. Сделка завершится, когда Хасан превратится в демона, и с этого момента Шиаюн забудет его имя. Никаких пунктов мелким шрифтом, никаких дополнительных смыслов.

Хитроплеты, служившие Алакранам, уступали в мастерстве лишь хитроплетам клана Нахаш — у тех мастера были особенные — и составление текста должно было занять считанные минуты.

К удивлению Мартина, оказалось, что и зачарование имен — отработанная процедура. Еще один повод задуматься над тем, в какие игры играет соги клана, если у его хитроплетов всегда наготове чародейная вязь для создания фальшивых истинных имен.

Мартин не желал думать ни об играх Эрте, ни о политике клана, ни о своем месте и своей роли, хоть в клане, хоть в затеях Кота. Обязанности? Может, они и были, но Эрте никогда о них не говорил. И вряд ли ждал, что Мартин сам проявит интерес.

Да вообще непонятно, чего он хотел. Ничего не хотел. Иногда старался помешать жить, иногда делал что-нибудь… непонятное. Занозу, вот, подсунул, с аргументацией: «это для твоего же блага». В результате оказалось, что и Заноза — для того, чтобы помешать жить. И все всегда выходит так, как хочет Эрте. Это неизбежно, неизбежность бесит, но бесись, не бесись, а сделать ничего нельзя. Эрте хотел избавиться от Лэа и добился своего. Эрте хочет убить Хасана, и, пожалуйста, все идет к тому. Прямое столкновение с демоном, даже полукровкой, почти верная смерть для вампира. Эрте всегда получает то, что ему нужно.

А еще они похожи с Хасаном. Эрте и Турок очень друг на друга похожи. Оба привыкли приказывать, привыкли, что их приказы выполняют, оба не умеют договариваться и даже не знают об этом, потому что не договаривались никогда и ни с кем. Они говорят, что делать — и все делают.

Как Заноза это терпит? Он ненавидит правила, не способен выполнять приказы, бесится в ответ на любую категоричность и может озвереть, если попросить его о чем-нибудь недостаточно вежливо. И все же он мирится с непререкаемой властностью своего Турка, и делает, что тот велит, хотя Хасан ведь именно велит, а не просит.

Ну, да. Мартин вспомнил сцену в кабинете. Ноутбук на столе у окна, телефон, спрятанный среди папок с бумагами. Обмен взглядами, растопырившиеся иголки, пренебрежительное кошачье пффыканье… и улыбку Хасана. Ту, которой не было. Которая померещилась. Заноза говорит «мой Турок». В этом и секрет. Он говорит: «я люблю его», не договаривая «он любит меня», потому что для Занозы это нечто само собой разумеющееся.

И что? Этого достаточно?

«Любви недостаточно», — вспомнил Мартин.

— Ваше высочество? — хитроплет, с поклоном протянувший ему конверт с договором и визиткой, тревожно заглянул в лицо, — вы чем-то недовольны?

— Не вашей работой. Это все. Спасибо.

Любви недостаточно? Да нет, любовь — это все, что нужно. И доверие — ее неотъемлемая часть.

* * *

Как повелось в последнее время, Заноза вернулся в «Крепость» уже после трех ночи. Поинтересовался, ушел ли уже Мартин, забрал Мухтара и повел гулять.

Мартин не ушел, он остался на Тарвуде, после того, как представил Хасану Медвежатника. После того, как Хасан отдал Медвежатнику договор и записку к Шиаюн. Дальше все зависело от жадности суккубы и ее знания людей. Ее основными дайнами были дайны убеждения, поэтому в людях она разбиралась. Вопрос в том, говорило ли ей знание, что люди априори хорошие и руководствуются в поступках благими намерениями, или Шиаюн считала, что люди, в основном, эгоисты и намерения их благи только для них. А если кому-то от этого блага будет хуже, так оно только лучше.

Вот где не помешал бы Заноза, разбирающийся в людях и нелюдях не хуже любого демона. Женщин он идеализирует, но Шиаюн женщиной не считает, так что не ошибся бы. К сожалению, Заноза обещал не причинять ей вреда, и посвящать его в планы было нельзя.

Неэтично.

Об этике Хасан задумывался редко, но четырнадцать лет жизни с англичанином на какие только странные мысли не наводят.


— Лэа рисует. Сняла мастерскую… Маша ей сняла, но Лэа уже сама тут неплохо ориентируется. Подражание ван Лудо. У Хольгера первое имя после афата было Цезарь ван Лудо. Лэа хочет попробовать продать картину на волне. Как его работу.

Заноза сидел с ноутбуком и чашкой чая, пинал Мухтара босой ногой в пузо. Мухтар валялся на спине и млел от такого внимания. Хасан пил кофе. Читал «Черный обелиск». Слушал Занозу не больше, чем болбочущий на разные голоса гигантский телевизор. Но, хоть и не слушал, а не выдержал:

— Это называется не подражание, а подделка.

— Ну, типа того, да. Интересно. Она сразу старит краски и холст. Пока с помощью магии, потому что времени мало, но вообще-то, для этого всякая химия есть.

— Не учись плохому, — пробормотал Хасан, возвращаясь к Ремарку.

Дежурная фраза. Понятно ведь, что если этот засранец задастся целью научиться подделывать картины, он научится.

— Она Мартина рисует. Это какой-то прорыв Инферно. У Хольгера в ранних работах все наоборот, не Ад, а Небо. Но… не знаю, может, у Лэа тоже. Небо и Ад. Не возьмусь судить, что там сквозь что прорвалось.

Хасан по-прежнему делал вид, будто не слушает. Когда-то не мог и предположить, что ему будет не хватать вот такой болтовни о пустяках, еще и под неразбериху телевизионных голосов. Манера говорить обо всем, что приходит в голову, должна раздражать. Уж, во всяком случае, утомлять. Но то ли привычки со временем меняются, то ли кто-то просто не умеет раздражать и утомлять.

Хотя бесить умеет прекрасно.

Нет, не сегодня. Да и, если уж на то пошло, просто болтовней Занозе никогда не удавалось его не то, что взбесить, а даже слегка разозлить. Не та весовая категория. Однако, Аллах свидетель, иногда мальчик очень старается.

Заноза пересел к нему на диван, открыл ноутбук.

— Вот, смотри.

— Я читаю.

— Ты перечитываешь. В пятый раз. И это только с девяносто четвертого года. Ты его уже наизусть знаешь!

— Не все учат книги наизусть.

— А я и не учу, — Заноза пффыкнул, — они сами.

Трудно получить удовольствие от чтения, если книги, в среднем, хватает на две минуты. Заноза воспринимал текст как-то по-своему, для него перипетии сюжета и переживания героев начинались и заканчивались в один момент времени. И что при этом происходило в перевернутых мозгах — загадка. Ему бы и фильмы не нравились, если бы он мог смотреть их с такой же скоростью, с какой читал.

— Как ты с комиксами-то справляешься? — проворчал Хасан, откладывая книгу.

— Я тебе говорил, все — здесь, — Заноза постучал себя пальцем по лбу, — в комиксах только картинки. А фильмы я пересматриваю потому, что вдруг там что-нибудь изменится. Вот, — он повернул ноутбук так, чтоб Хасану было видно экран. — Мартин, да? Похож, правда?

Прорыв Инферно? Хорошо сформулировано. На картине — на недописанной картине — был Мартин, тот самый демон, с которым Хасан беседовал сегодня вечером. Обычный смуглый парень в художественно подранных джинсах и черной футболке. Мартин на картине, естественно, был одет в средневековый костюм. Но от реального себя отличался не только этим.

Что-то у него очень не так было с лицом.

С улыбкой?

Ну, и когти, конечно. Руки по локоть покрыты мелкой чешуей, на пальцах на один сустав больше, и когти… длиннее, чем отрастают у Занозы, когда ему приходит идея подраться врукопашную.

Но дело точно было не в когтях.

— Лицо у него неприятное.

— Да-а, — Заноза просиял. — Улыбка. Строение челюсти. Даже тут видно, что Мартин может улыбнуться аж вот так, — он провел пальцем от уха до уха, — и рот открыть может так же. Голову откусить. В буквальном смысле. И это жутко неправильно. Когти тоже, но когти они в глаза бросаются. А вот это — нет. Такая неправильность гораздо хуже, она страшнее выглядит, потому что непонятная. Лэа молодец, да?

— Умение рисовать само по себе никого молодцом не делает. Хольгер тоже хороший художник, если тебе верить.

— Офигенный! А Лэа Мартина не видела в боевой форме, он тогда полностью не превратился. Он когда превращается, кстати, челюсти вытягиваются вперед. И, прикинь, двигаются обе, и верхняя, и нижняя. Как у акулы! И хвост, — добавил Заноза. Хасану показалось, что добавил мечтательно. В самом деле, почему бы мальчику из хорошей английской семьи не мечтать о хвосте? — Может, если б превратился, ей проще было бы, не так страшно, чем когда твой парень вроде и твой парень, а вроде и трындец какой-то. С когтями. А так, Лэа увидела вот это… а оно на нее накинулось. Ясное дело, теперь она не верит, что Мартин просто поиграть хотел. Ей больно было. Это то, чего я понять не мог, хотя все очень просто. А я не мог. Мне больно не бывает, я не знаю как это, вот и… — Заноза пожал плечами. — Лэа хотела сегодня Мартину позвонить, когда узнала, что он здесь. Арт-терапия рулит. Передумала, правда.

Он забрался на диван с ногами и заглянул Хасану в лицо:

— А нельзя подождать, пока я развяжусь с Шиаюн? Тогда мы могли бы вместе.

— Ты говорил, что в моем телефоне нет прослушки.

— Хасан, — такое лицо и такой голос, как будто его в самое сердце ранили, — ну, ты о чем? Зачем мне вас подслушивать? Я что тебя не знаю?

— Знаешь.

Он незнакомых людей на несколько ходов вперед предсказывает, так зачем же своих подслушивать? Можно просто головой подумать. Тут, если уж на то пошло, и мозгов особых не надо, тут и десятой доли того, что Аллах этому мальчику подарил, хватило бы.

Хасан кивнул, но все-таки дал Занозе ладонью в лоб. В профилактических целях. Тот зажмурился. Сморщил нос. И тут же снова уставился наглыми, накрашенными глазами.

— Ты кучу тварей в одиночку убил, не вопрос, я помню. Но не демонов же. И за четырнадцать лет мы везде только вдвоем встревали… Я привык, что у меня на два ствола и саблю больше. Ты разве нет?

— И отвыкать не собираюсь. Но не в этот раз. Ты же убил ратуна сам. Попросил не вмешиваться, и я не вмешивался.

— Мне его победить надо было, а не убить.

— Понимаю. И ты, если подумаешь, поймешь, почему я не хочу ждать, пока ты сделаешь то, что нужно этой суке.

Короткая пауза. Сколько времени гениальному, сумасшедшему упырю нужно, чтобы понять очевидное? Не больше секунды.

— Никаких переговоров с террористами? Никто не может похвалиться, что шантаж удался, да? Даже совершенно посторонние и очень хитрожопые демоны? Так и есть, — Заноза улыбнулся, боднул Хасана в плечо, и притих, когда тот положил ладонь ему на затылок. — Меня с тех пор, как я тебя нашел, два раза ловили на женщин, — пробормотал он неразборчиво, — но это ни разу не пошло на пользу никому, кроме нас. Если б мы не убивали всех причастных, глядишь, и слухи бы разошлись.

— Не убивать сложно.

— Да, — подтвердил Заноза задумчиво и даже немного печально. — С шантажистами как-то так выходит, что их всегда есть за что убить.

## Глава 25

> Сколько с тех пор минуло лиц, мишеней и городов,
> сколько раз он выискивал нужного человека
> в мешанине движущихся и неподвижных тел,
> спрашивал сам у себя: готов? — отвечал: чего там, готов.
> Брал на прицел.

> Марина Макина

Договор на двух языках — испанском и английском. Шиаюн понимала оба, потому что их понимала Берана, и она оценила предупредительность вампира. Тот знал, чего хочет, знал, что она ему нужна, и позаботился о том, чтобы разные досадные мелочи не помешали им договориться. Мелочи порой способны погрести под собой самые лучшие начинания. Но не в этот раз.

Все на Тарвуде с самого начала складывалось так благоприятно, что даже ошибки превращались в тонко продуманные маневры. Шиаюн начала считать себя неплохим тактиком, но отдавала себе отчет в том, что ей еще и везет. Совпадения и случайности приближали к намеченной цели в той же мере, что и ее собственные ходы. Одно вытекало из другого и случайности оборачивались возможностями, которыми она пользовалась, а ее действия порождали новые случайности.

Лестница к могуществу. Шиаюн подходила к ней медленно, с опаской, а поднималась — уже бегом. И бежать нравилось ей больше, чем осторожничать.

Она ругала себя за то, что предложила силу Ядра Калимме, перепутала фейри с демоном и выдала свои намерения. Калимма рассказала о ней своей подружке, домашней самочке Нейда Алакрана, а та рассказала самому Алакрану. Событие за событием, одно другого опасней, ведь демон, оставленный на Тарвуде, чтобы охранять Ядро, должен был найти ее и убить. Или навсегда выставить с острова.

Шиаюн, однако, хорошо спряталась, а Алакран поленился ее искать, полагаясь на то, что до Ядра она все равно не доберется. И рассказал о ней мальчику-вампиру.

А в результате, вампир куда более взрослый, куда более опасный и куда более умный узнал о Ядре и о возможности стать демоном. Шиаюн боялась его, она — полудемон! — боялась ходячего мертвеца. Боялась не зря. Он опасен хотя бы тем, что она не знает ни его возможностей, ни пределов его силы. И как же все повернулось? Этот вампир готов стать ее союзником. Да, речь идет только о том, чтобы добраться до Ядра и взять его силу. Но кто знает, как обстоятельства сложатся дальше? Ведь до сих пор они благоприятствовали, и неизвестно, что произойдет на пути к Ядру, и что случится потом. Вампир достаточно могущественный, чтобы ходить сквозь Хаос, достаточно мудрый, чтобы ради обретения новой силы оставить в стороне эмоции и личную привязанность, такой вампир может понять ее цели.

Он живет на одной-единственной планете. Можно ли сравнивать его жалкую Землю и карианское Кольцо миров?

Шиаюн, улыбнувшись, напомнила себе, что и Земля пока не принадлежит ее вампиру. Отметила, что думает о нем, как о «своем», и покачала головой. Что за поспешность в выводах? Что за сумбур в построении планов? Как будто собственное очарование, бессильное против этого мертвеца, вернулось, отразившись от его неспособности чувствовать, и поразило ее самое. Такое случалось, она слышала, инкубы и суккубы могли влюбиться в того, на кого не подействовали чары. Но сейчас дело было не в этом. Уж влюбленность-то Шиаюн распознала бы. Она ничего не чувствовала к вампиру, пока не получила его письмо. Ничего, кроме страха и досады.

А теперь она знала, что он такой же. И еще — впервые за всю жизнь, ей добровольно предложили помощь.

И еще… помощь предложил равный.

Шиаюн взяла перо и лист бумаги. Сосредоточилась, старательно выписывая буквы — раньше ей не приходилось писать на испанском. К предложению вампира нужно было кое-что добавить. Одну услугу. Совсем маленькую. Она ему ничего не будет стоить. Когда он станет демоном — пусть поделится силой.

А Койот… поживет пока в своем стальном теле. До сих пор от него не было никакой пользы, он даже не сумел поймать младшего вампира, чтобы взять его кровь. А теперь оказалось, что от той крови было бы мало толку.

Койота можно будет сделать демоном в любой момент. Но, не исключено, что Шиаюн это уже никогда не понадобится.

* * *

Лэа ни на секунду не рассматривала возможность уйти к Сергею. Мартин убил бы его. Мартина от убийства удерживал только страх потерять ее, а если бы он решил, что она все равно потеряна, смерть показалась бы и ей, и Сергею лучшим выходом. В прошлом Мартина — нет, не Мартина, а демона, которым он был — убийства чередовались с жестокими убийствами. Он убивал всегда, при любой возможности, и больше всего любил убивать медленно.

Мартин никогда ей об этом не рассказывал, зато рассказывал господин Эрте. И причин не верить ему, у Лэа не было. Господин Эрте был недоволен, что Мартину недостает воображения и искусности, чтобы пытать по-настоящему, растягивая удовольствие на годы или десятилетия. Господин Эрте говорил, что подлинное искусство — это причинение душевных страданий, а Мартин, мол, обходится телами, совершенно не интересуется душами.

Ну, ясное дело, господин Эрте хотел напугать ее, это-то Лэа понимала. Терпеть не могла старого демона, вот кто настоящий урод в уродской семье Алакранов. Но понимала и то, что Эрте говорит правду. Если бы он врал, Мартин бы с ним спорил. Мартин с ним спорил по любому поводу, было бы за что зацепиться. А насчет пыток и убийств — никогда.

Над тем, почему она, не уйдя к Сергею, в Питер, ушла в Алаатир, к Занозе, Лэа особо не задумывалась. Сначала она вообще ни о чем, кроме Мартина, не думала. А потом Мартин пришел просить прощения, и она поняла. Как-то само собой все сложилось.

Заноза мог ее защитить. Не потому, что был сильнее Мартина, а потому, что тот никогда бы его не тронул. Ему так сильно не хватало кого-то… такого же. Равного? Или просто не-человека? Короче, такого же. Так сильно, что в Занозу он просто вцепился. Носился с ним, как с самым классным подарком, а потом Заноза взял и не ушел насовсем. И все. Мартин теперь для него что угодно сделает, и уж точно никогда и ни за что не убьет.

Лэа думала об этом. О том, что ей Заноза тоже сразу понравился, и с каждым днем, то есть, с каждой ночью, нравился все больше. И сейчас, когда она жила здесь, в этом огромном — больше Москвы — городе, который Заноза показывал ей так же щедро, как делал подарки, которым хвастался, как собственным домом, и делился, как любимыми игрушками, Лэа не уставала от него, наоборот, радовалась, что он рядом. Он мог защитить от Мартина. И он сам… ну, с ним было безопасно. Нет, не в защите дело. И не в том, что Заноза дарил цветы; обходил машину, чтобы открыть дверь с пассажирской стороны и подать Лэа руку, помогая выйти; говорил комплименты; не задавал плохих вопросов, и внимательно слушал. Точно не в этом. Дело было, наверное, в том, что он ее слышал. И он в нее верил. И отдал ей свой город. Нет, правда, Заноза показывал ей Алаатир, чтобы Лэа научилась жить здесь сама. И в городе, и в стране, и, может, на всей планете.

Он хотел, чтобы она вернулась к Мартину, но делал все, чтобы она могла остаться и ни от кого не зависеть.

Если получится продать картину, подделку под ван Лудо, — а Лэа не сомневалась, что получится, — то независимость из перспективы станет реальностью. Жаль, что ввести ее в тусовку — познакомить с художниками и искусствоведами — Заноза не мог. Он знал всех, дружил со всеми, сам говорил, что в последний месяц только с богемой и общается, но получалось, что его самого никто не знал. Куча разных людей обожала кучу разных Заноз с кучей разных имен и личностей… и никто никак не связывал его с вампиром из Алаатира, или с мистером Сплиттером. Ну, про вампиров-то никто, наверное, и не знал. Вампиров не бывает. Но и бизнес Уильяма Сплиттера к живописи и вообще искусству не имел никакого отношения.

К чему имел, Лэа не знала. Спрашивала, но Заноза и тут был таким же скрытным, как в том, что касалось контактов в богемной тусовке, и в том, куда он девается днем. На Тарвуд, да. Он так и говорил, что проводит дни на Тарвуде, потому что когда тут день, там как раз ночь. Но где он живет в Алаатире?

Секреты, секреты, одни секреты. Он был таким забавным с этим своим серьезным отношением к безопасности, что Лэа не могла ни сердиться, ни обижаться. Ничего, кроме улыбки Заноза не вызывал. Она знала, что он обманывает десятки людей, если не сотни, видела, как легко, не задумываясь, он ими манипулирует, видела несколько раз, как он выбирает себе еду — среди тех, кто гостями приходил в его клуб — и как счастливы те, кого он выбрал.

Еда! Люди — еда.

Лэа было наплевать. Какие это люди? Богатые уроды. Тупые! Говнистые внутри, и бесяще тупые. Она сама со счету сбилась, скольких таких же развела на деньги. А Заноза этих уродов ел. И правильно делал. Он, вообще, санитар леса. Каменных джунглей. Смешной такой.

Ну, и в чем разница между ним и Мартином? Если подумать-то? В том, что Мартин людей не ест, он их защищает. Даже слово нарушил, чтобы Заноза кого-то там в Порту не убил. Там куча народу, в Адмиралтействе, а Занозе без разницы — теперь Лэа точно это знала — без разницы, кого есть. Он не знает, что люди бывают уроды, а бывают нормальные, ну, или хотя бы не бесящие. Заноза их не различает иначе, как на вкус. Он на вершине пищевой цепочки. А Мартин — нет.

Если б только демон Мартина не хотел ее убить!

Лэа не ушла в Питер потому, что Мартин убил бы Сергея. Так? И да, и нет. Уйти туда означало бы — уйти насовсем. И, кажется, насовсем она не хотела.

Хотела!

Нет. Непонятно. Она просто уходила туда, где демон не убьет ее, уходила с тем, кто может защитить и никогда не обидит. Уходила, чтобы… подумать? отдохнуть? Чтобы перестать бояться. Да, чтобы страх, пришедший в ту жуткую ночь, отступил, остался на Тарвуде, остался с Мартином.

А когда не боишься, можно снова думать и можно решать.

— Нам надо уехать в Москву. Уехать с Тарвуда навсегда. Если Мартин согласится на это, значит, он сильнее своего демона.

— Он бы согласился, — сказал Заноза уверенно, — он для тебя все сделал бы, но у него же договор с лордом Хартвином. Мартин обещал защищать Тарвуд, а демоны не могут нарушать договор.

— В том-то и дело. Подумай сам. Если Мартин сильнее демона, он сможет уйти с острова. Если не сможет, значит, демон победил. И тогда, как бы я ни хотела вернуться, я не смогу. Правда, Заноза. Я так люблю его, я так ужасно скучаю… но по Мартину. Настоящему. А на Тарвуде я не знаю, он это или демон, который им притворился.

— Он тоже скучает. Я не знаю, как тебе объяснить, что Мартин и есть демон, он тебя любит, ему без тебя плохо и он демон.

— Ну, так пусть перестанет быть демоном. Ты же веришь в любовь, тебе в твоем возрасте положено в нее верить. И в то, что она творит чудеса. Вот и поверь, что с Мартином любовь сможет совершить чудо. Если мы уедем в Москву, так и будет.

— Какие-то это странные чудеса. Так ты позвонишь Мартину?

— Позже. Когда ты вернешься?

— Через ночь. У нас с Хасаном кое-какие дела в другом тийре.

— Я не буду звонить, пока тебя нет в городе.

Лэа не думала, что, если Занозы не будет, а Мартин придет, он окажется… не Мартином, а тем демоном, той тварью с ее портрета. Нет, не думала. Вообще-то, она уже не боялась. Просто нужно было установить какие-то сроки, нужно было хорошо все обдумать. Нужно было… подготовиться к тому, что Мартин откажется уходить с Тарвуда и к тому, что это будет очень больно. Так, как если бы он научился пытать душу, а не тело.

Эрте, наверное, обрадуется. Точно обрадуется. Старый, злобный ублюдок!

Но если Мартин уедет в Москву, уйдет с Тарвуда навсегда, Эрте его потеряет. Рано или поздно — обязательно. Этому козлу не нужен человек, ну, так пусть поищет себе другого приемыша. Ему Заноза понравился? Вот пусть Занозу и забирает, Заноза человеком был так недолго, что уже не помнит, как это.

* * *

Вампир, которого недавно звали Августом Хольгером все еще не нашел себе нового имени. Он и не искал — понимал, что узнает себя-нового на открытии галереи Старк, и поэтому не спешил. Все случится само. А пока в документах, которыми он пользовался, были указаны бессмысленные сочетания букв, произнесение которых рождало бессмысленное сочетание звуков. Барт Ти, Кристоф Эркуан, Эрл Моландис. Не имена — просто слова, за которыми не было ничего, похожего на личность.

Имени не было, и он, безымянный, обозначал себя — для себя — как Мастера. Этого никто не смог бы отнять, ни один вампир, даже самый старый и безумный. Никому не под силу отнять у Мастера искусство.

Но Мастера можно убить. Это трудная задача, для кого-то вообще невыполнимая, однако те трое чудовищ из Алаатира, они могли — с легкостью — и даже не поняли бы, что сделали. Что говорить, если им удалось уничтожить Августа Хольгера уже тем, что они его просто не заметили.

Все к лучшему, как оказалось. Все к лучшему. Три бешеных монстра разрушили его прежний мир, и он смог увидеть свет нового. Мастер больше не боялся их — убедился, что им нет до него дела — но по-прежнему существовал, окруженный «Туманом». Не для того, чтобы защитить себя, а потому, что не знал, как должен выглядеть. Каким должен быть. Если у тебя нет личности, нет имени, то откуда взяться внешности? Пока ты сам себя не видишь — тебя не должен видеть никто.

На официальное открытие галереи Старк он прибыл сразу после заката. Едва восстав от дневного сна-смерти. Даже не стал есть, уверенный, что найдет кого-нибудь среди гостей. Кого-нибудь привлекательного… полнокровного… полного жизни.

Столько гостей, высоких гостей, включая мэра и самых известных меценатов! Они съехались со всех концов страны. Художников, конечно, тоже хватало, и критиков, но этим лишь бы показаться на людях, да угоститься бесплатными деликатесами на фуршете. Меценаты и высокопоставленные чиновники — другое дело. То, что они приняли приглашение, превратило открытие галереи в событие. Старк — не одна из многих, она — единственная. И картины, которые она выбрала — такие же. Неповторимые.

Было много подражателей, кое-кто из них сумел вырасти, научиться чему-то, стать художником и творить свое — настолько же необычное. Но повторить — написать так, чтобы работу подражателя нельзя было отличить работы ван Лудо — не удалось никому. И никогда не удастся.

Мастер когда-то гордился этим. Но сейчас, стоя в сумерках перед светящимся огнями зданием из стекла и стали, глядя на людей, заполнивших пологое крыльцо, входящих в двери под вспышками фотоаппаратов, он думал не о гении ван Лудо, а об учениках, о которых так никогда и не узнал. Вот чем действительно стоило гордиться — тем, что из века в век он вдохновлял других творить. Пусть, сначала они пытались лишь подражать. Не важно. Если бы даже только один из них нашел свою дорогу, этого оказалось бы достаточно. Но их было больше. Гораздо больше. А теперь, когда Старк вновь открыла картины ван Лудо, появятся новые ученики. Новые вдохновленные, вдохновенные художники.

Может быть, новое имя станет именем не просто Мастера, но Учителя? Каким же оно должно быть?

Он дождался, пока самые важные гости войдут в залитый светом вестибюль, и журналисты уберутся туда же. Внутри, в здании, снимать нельзя, значит, можно не бояться случайно попасть в кадр, а потом — на глаза какому-нибудь слишком внимательному фотографу. Вопросы: «что это за человек? Я точно помню, что когда снимал, в том месте никого не было…» — задают чаще, чем кажется юным вампирам, самоуверенно полагающимся на «Туман».

Мастер смешался с толпой и вошел в галерею.

* * *

— Я понимаю, что если он от меня сдернул, как на реактивной тяге, то от тебя вообще телепортируется. Но может, лучше я пойду? У меня дайны, — Заноза с пятнадцатиметровой высоты сверлил взглядом пустое крыльцо и вестибюль галереи за прозрачными дверями.

— Ты лучше управляешься с собакой.

Мухтар, изучавший ствол карликовой яблони, услышал слово «собака» и завилял хвостом. Мол, да-да, я здесь, я собака.

— Да с ним не сложно, — сказал Заноза. — И это ты с ним на вампиров охотился, а я ни разу.

— Ты быстрее бегаешь. Лучше стреляешь. И, если что, пока я там буду, картины не пострадают.

Сверлящий взгляд тут же вперился в него. Но Хасан и не такое видывал.

— Так вот в чем дело, — протянул Заноза, — вот оно что. Недоверие. Внутри спаянной боевой группы. Необоснованные подозрения, дискриминация…

— Необоснованные?

— Ущемление чувства собственного достоинства…

— Необоснованные подозрения?

— Убийство веры в себя. Для меня это хуже, чем просто убийство. И ты, — в Хасана обвинительно ткнул унизанный кольцами палец, — вот ты, знаешь об этом лучше, чем кто бы то ни было.

— К вопросу о необоснованных подозрениях. Как быть с Опера Гарнье?

— Ты тоже стрелял!

— Выбора не осталось. Их было трое, а у тебя всего две руки. А библиотека тийрмастера в Бризонтире?

— Случайность! Там точно никто не стрелял. Оно само загорелось!

— И сгорело дотла. А восемь гранат в национальной галерее старинного искусства? Ладно, современного, это бы я еще понял. До взрыва и после взрыва — никакой разницы. Но старинного! Мальчик мой, в чем провинилась классика?

— Зато Бризонтир теперь Дюмантир, — буркнул Заноза, отворачиваясь, — всяко, красивее.

— Так ты тийрмастеров по благозвучности имен выбираешь? Кто был в Юнгбладтире до Юнгблада?

— Майкл Чейм.

— Так и есть. По благозвучности.

— Три тийрмастера, — как-то удивленно произнес Заноза, и снова воззрился на Хасана, но уже даже не пытаясь притворяться обиженным. — На нашей совести три тийрмастера и три смены власти. Почему я никогда об этом не думал?

— Ты бы лучше удивлялся, почему на Алаатир до сих пор не сбросили бомбу. Кого-то стоило бы похоронить, даже ценой уничтожения тийра. Но в этом городе ты вроде бы ничем не отметился?

— В Музее современного искусства в двадцать девятом. Гонялся за вервольфом. Не спрашивай…

— Незнание — благо, — Хасан покачал головой. — Оставайся тут с Мухтаром и постарайся ничего не сломать, не взорвать и не сжечь.

— Тут только кусты. Кусты, урны и скамейки. Хасан, ты издеваешься?

— Я в тебя верю.

* * *

Здешний воздушный парк ни в какое сравнение не шел с теми, что зеленым кружевом накрыли Алаатир. Там был волшебный лес, переплетение виадуков, в великом разнообразии засаженных деревьями, лианами, кустарником и цветами. Здесь — всего лишь газоны и кусты, разбитые на брошенных путях надземной железной дороги. Но этот парк был первым. В Алаатире лишь подхватили идею.

Парк тянулся почти через весь город на высоте второго-третьего этажей. Идеальное место для наблюдения за близлежащими улицами и зданиями, но самое неподходящее для засады. Если, конечно, ты не вампир с восьмисотлетней кровью. И не пес-призрак, пожиратель девственниц.

Одноэтажное здание, в котором располагалась галерея Старк, было видно отсюда как на ладони. Крыша, оба входа и маленькая парковка, сейчас заставленная автомобилями. Заноза установил три камеры, которые с полусекундной задержкой передавали изображение на экран его ноутбука. Этого должно было хватить, чтобы увидеть Хольгера сквозь «Туман». Отвод глаз — обманка для взгляда, а не для записывающих устройств. То, что в реальном времени не увидишь, потому, что не обратишь внимания, в записи можно разглядеть. Если присмотреться.

Присматриваться он умел. Смотреть и видеть — это запросто. Куда сложнее было научиться не видеть. До сих пор не всегда получалось.

Заноза перестал смотреть на галерею, теперь его интересовала только запись. Он видел, как Хасан, спустившийся из парка на улицу, пересек парковку и вошел в дверь пожарного выхода. Там, внутри, Турок выйдет из «Тумана» и…

всех убьет

…позволит Хольгеру увидеть себя. Этого должно хватить, чтобы голландец сбежал. Так же, как сбежал в «Крестовнике», едва увидев Занозу. Но Хольгер под «Туманом», он не станет убирать «Туман» в галерее, и тем более не станет убирать его, когда кинется в бегство. Хасан его не увидит.

Зато увидит камера. И почует Мухтар.

Заноза вытащил из кармана вакуумный пакетик с одним из хольгеровских галстуков. Мухтар заинтересованно сунулся мордой. Знает, что карманы вампирам нужды для того, чтобы носить всякие собачьи лакомства.

— Погоди, — Заноза похлопал пса по широкому лбу, — сейчас Хасан выгонит на нас добычу.

Был вариант, что Хольгер в панике побежит на крышу. Но, вероятнее всего, он не станет паниковать и уйдет через главный вход. Шанс, что он попытается мимо Турка проскочить к пожарному выходу очень невелик. Когда Хасан был в подходящем настроении, от него всем, кроме Занозы, хотелось держаться как можно дальше, а сегодня настроение было самым подходящим.

Хольгер не рискнет приблизиться.

Значит, или крыша, с которой он спрыгнет на парковку. Или главный вход, откуда ему и прыгать не придется.

— Напугай его, понял? — строго сказал Заноза Мухтару. — Напугай по-настоящему, чтобы он выбежал из «Тумана», и я его увидел.

Мухтар завилял хвостом и дурашливо заулыбался. Строгость в голосе любого из хозяев беспокоила его только тогда, когда он знал, что нарушает правила. А сейчас он вел себя хорошо.

Когда Хольгер появится, счет пойдет на доли секунды. Этот старый упырь пил кровь слишком многих най и получил слишком много дайнов. О большинстве из них Заноза знал — составил список на основании запутанных рассказов мисс дю Порслейн — но какие-то мог упустить из виду. Хольгер умел ходить сквозь секунды, это факт. И очень может быть, что делал он это не хуже Хасана. Еще он умел, проходя сквозь секунды, не выпадать из «Тумана». Но последнее — штука ненадежная, потому что плотность «Тумана» зависит от того, насколько ты уверен в своей безопасности. А кто будет уверен в своей безопасности, когда на него с рыком летит стокилограммовая собака-убийца?

Мухтар, когда Заноза дал ему обнюхать галстук, посерьезнел и мгновенно сделал стойку в направлении галереи. Оглянулся: мол, прыгаем или как?

Хороший пес. Отлично дрессируется. Другая ищейка уже сиганула бы вниз и ворвалась в галерею, распугивая гражданское население. Заноза, кстати, не возражал бы. Он предлагал взять Хольгера на подходах, сразу после заката, до того, как рассосется толпа на крыльце и гости втянутся внутрь здания. Ясно же, что упырь под «Туманом» не сунется под камеры, значит, он подождет где-то здесь же, поблизости, пока съемка не прекратится. Почему не натравить на него Мухтара, пока он снаружи?

У Хасана против этого были те же возражения, что и против нападения внутри, в самой галерее. Слишком много свидетелей. Но ведь и сейчас улицу не назовешь безлюдной. Хотя, конечно, без фотографов и телевизионщиков всегда проще. Зеваки, готовые записывать на мобильники все подряд, что кажется им интересным, проблем не создадут. Интернет полон куда более прикольных роликов, чем пожирание вампира собакой-призраком.

Безопасность Мухтара была единственным пунктом плана, который вызывал сомнения. Вампиры не привыкли к тому, что на них нападают собаки. Вообще, любые животные. Вампиры привыкли к тому, что собаки и любые животные до смерти их боятся. И в первые мгновения Хольгер будет растерян. Испуган. Зол.

Но как только он опомнится, он сможет ранить Мухтара или даже убить.

Нужно убить его раньше.

Мухтар зарычал. На экране ноутбука двери главного входа стремительно распахнулись. Высокий, светловолосый мужчина в смокинге вышел на крыльцо.

— Fass![15] — скомандовал Заноза.

И они с Мухтаром одновременно прыгнули через перила моста-парка.

* * *

Это было несправедливо! Мир несправедлив, но это — это выходило за пределы разумения. От такой несправедливости, увидев в зале Намик-Карасара, Мастер сначала даже не испугался. В нем вспыхнули гнев и невыразимая словами обида.

Не здесь! Где угодно, только не здесь!

Это его место. Он вложил в открытие галереи больше сил, чем Старк и все ее люди вместе взятые. Тут сам воздух был напоен искусством, пронизан гармонично звучащими струнами, из которых строится лестница в небо. И он уже почти нашел себе имя… Соломон. Мудрейшему из царей пришло время стать учителем.

Почему Турок оказался здесь? Как вышло, что его нелепый, страшный, бездушный мир вломился в зарождающуюся гармонию? Такого просто не могло произойти, это было слишком неправильно.

Обиднее всего было то, что это просто совпадение, стечение обстоятельств, глупая ошибка. Турок здесь потому, что каким-то образом узнал о картинах ван Лудо, о том, что Цезарь ван Лудо стал однажды Августом Хольгером. Узнал, и решил доделать работу, раз уж подвернулась такая оказия. А сам Август Хольгер по-прежнему был не интересен ни ему, ни его Бешеному Псу… который, наверняка, затаился где-то поблизости.

Мастер несколько мгновений всерьез рассматривал мысль подойти к Намик-Карасару под «Туманом» и выстрелить в сердце, оторвать голову. Это могло бы сработать. И это запомнили бы все гости галереи. Ее открытие навсегда вошло бы в историю искусства. Убийство в присутствии множества людей — всегда большое событие. А убийство загадочное, таинственное, необъяснимое — событие огромного масштаба.

Но на счету Намик-Карасара были десятки убитых вампиров. Десятки… старых, опытных, хитрых. Большинство из них умели пользоваться «Туманом», и были, в отличие от Мастера, превосходными бойцами. Турок убил их, выпил их кровь, забрал силу и дайны. Нет, даже смотреть на него равносильно самоубийству, а пытаться вступить в бой — верная смерть.

Как нечестно! Как до боли, до скрежета зубовного нечестно! Чудовище, уничтожившее столько по-настоящему мудрых, по-настоящему прекрасных, пребывающих в рассвете своих сил вампиров, пришло убить его за то, что он отпускал на волю бесполезных и слабых най.

Не бывать этому! Пока держится «Туман», никто не увидит его. Ни Турок, ни этот псих Сплиттер. Сплиттер не умеет прятаться, он ждет где-то снаружи, нужно уходить, пока он не потерял терпение и не ворвался сюда. Иначе пострадают все. С Бешеного Пса станется забросать здесь все гранатами, он уже проделывал такое в музеях, и с радостью сделает снова. И даже если хаос, который он устроит, если кровь и смертельный ужас не вышибут из «Тумана», то первое же попадание случайного осколка все равно сорвет завесу. Жаль, что не успел поесть. Надо было потратить время, не спешить сюда, чтобы увидеть начало церемонии. Сейчас крови едва хватит на то, чтобы быстро добраться до парковки.

Но жалеть кровь на дайны в таких обстоятельствах — смерти подобно.

Турок был слишком близко к дверям, ведущим к запасному выходу. Для отступления оставались крыша и парадное крыльцо. На крыше, наверняка, ожидал Сплиттер. Оттуда лучше обзор, можно быстро добраться до обоих выходов, значит, там и засада. Что ж, пусть ждет. Если безумие не вывихнуло ему мозг так, что он научился видеть сквозь «Туман», то он ничего не сможет сделать. А если бы вывихнуло, он был бы здесь, в зале. Они оба, и Турок, и Сплиттер, не стали бы ждать.

Мастер покинул просторный зал, прошел через вестибюль и выскользнул на крыльцо, едва-едва приоткрыв стеклянную дверь. «Туман» скроет и это. Но если Сплиттер следит за входом через камеры, то он может заметить, как дверь открылась.

До парковки, до автомобиля и безопасности ночных улиц оставалось меньше сотни метров. Мастер пережег кровь в дайны, шагнул сквозь замедлившиеся секунды и услышал сверху тяжелый звериный рык.

Не с крыши — с неба.

Или… с виадука?

В следующий миг гигантская черная тварь налетела на него, сбила с ног, обдав жарким дыханием, запахом псины, живым теплом. Чудовище. Вервольф? Но даже они не умеют видеть сквозь «Туман»…

«Тумана» не было. Больше — не было. Тварь нашла его, смерть нашла его, Бешеный Пес — оборотень. Не вампир — фейри! Это не прозвище… не кличка. Это — суть.

Оцепенело глядя на длинные клыки, не в силах двинуться под придавившей грудь тяжестью, Мастер успел подумать, что ни один из царей, чьи имена он брал, не умирал — вот так. Мозг пронзило чудовищной болью, мертвый паралич охватил тело, и свет уличных огней превратился в пляску кошмаров.


— So ist brav[16], — сказал Заноза, убирая пистолеты в кобуры. — Хороший Мухтар. Молодец!

И широко улыбнулся собирающимся вокруг зевакам:

— Ролевые игры на местности. Если интересуетесь, ищите нас в Интернете.

Для большинства людей понятие «ролевые игры» ассоциировалось с переодеванием в кого-нибудь постороннего и более-менее страстным сексом с более-менее разнообразными фантазиями. Ну, так, для большинства людей и Интернет ассоциировался примерно с тем же самым. А улыбка Занозы в сочетании с дайнами — и с очень большой черной собакой, стоящей над телом Хольгера — ассоциациям противоречила, сбивала с толку, и… напрягала. Ага. На то и расчет.

Хольгер не выглядел убитым. Он выглядел мертвым, это факт, он мертвым и был. Но без следов крови, без видимых ран и повреждений. Ничего интересного. Буквально не на что посмотреть. И надо бы поскорее вбить кол ему в сердце, пока не исцелился и не начал трепыхаться…

Желающих задержаться рядом не нашлось. Не нашлось даже никого достаточно любопытного, чтобы сделать снимок. И хорошо — слишком много в последнее время сложностей из-за того, что любой человек в любой момент времени может тебя сфотографировать. Проблема не в фотографиях, а в том, что на них никого не окажется. Это традиционно вызывает недоумение, а у живых и без вампиров предостаточно поводов недоумевать.

Заноза пробил сердце Хольгера колом. А уже через полминуты к тротуару подъехал «Додж-Караван», похожий обводами на сытого аллигатора. Дверцы распахнулись, Слуги втянули тело внутрь, и автомобиль сорвался с места.

Мухтар обошел Занозу, толкнул плечом, потом боком, умильно заглянул в глаза. Что ж, он заслужил свое печенье. А прежде чем беспокоиться за его безопасность, переживать, что Хольгер может с ним что-то сделать, стоило бы подумать, что вообще можно сделать собаке, для которой не проблема прыгнуть с пятнадцатиметрового моста.

— Хорошо, что ты такой умный и послушный, — сказал Заноза. — Был бы ты непослушным, тебя пришлось бы бить. А это, по ходу, бесполезное занятие.

— Бесполезное, — подтвердил подошедший Хасан. — Разве что душу отвести.

— Ты ведь не Мухтара имеешь в виду? — Заноза достал сигареты.

Хасан пожал плечами.

— Докуривай и поедем.


Дневать предстояло в самолете. Хольгера, в мешке для трупов, сунули в багажный отсек. Хасан коротко, но выразительно высказался на турецком о своем отношении к дневке в гробу. Он всегда что-нибудь говорил по этому поводу, однако гробы-то были хорошие, поэтому Заноза просто запоминал новые слова, чтобы использовать при случае.

Когда Хасан открыл крышку гроба, из встроенных колонок раздалось бодрое «Happy birthday!». Заноза о Днях рождения Турка не забывал, и каждый раз находил какой-нибудь новый и интересный способ напомнить о празднике.

Традиционная канистра с восьмисотлетней вампирской кровью ждала дома. А в гробу, на подушке, лежал основной подарок — новый нож в коллекцию. Великолепный булатный клинок со стелющимся по клинку орнаментом из золотых и серебряных цветов. Черное дерево, моржовая кость, рубины и платина. Строго, красиво. Хасан любит такое. А главное — функционально. Непросто выбрать среди авторских ножей — настоящий, которым можно драться и убивать. В последнее время в оружейном деле, так же, как во многих других, форма довлеет над практическим назначением.

Хасан дослушал песню. Посмотрел на нож. Сказал: «экий… перформанс». Закрыл гроб и ушел куда-то в салон.

Заноза уселся на крышку собственного гроба и стал ждать, считая до ста.

Угадал. К исходу сотни Турок вернулся.

Он тоже уходил, чтобы посчитать. Наверняка ведь предпочел бы провести эту ночь как-нибудь иначе. С мисс Виай, например. Ладно-ладно, не с мисс Виай, не так все плохо, и компанию Хасан выбрал бы ту же, что и здесь. Но только компанию. Не обстановку. А тут… песенки в гробу, дневка не дома, удобный ножик под рукой. Ножик — это большой соблазн. С ножиком без счета не обойдешься. Для верности лучше туда и обратно посчитать, но Хасану и одной сотни хватит. Он, вообще-то, не злой, он мстительный. Так что ответный «перформанс» случится не прямо сейчас.

Неизвестно, к чему готовиться. Но так даже интереснее.

* * *

Организация новой встречи с Хартом Алахди прошла без лишних сложностей. На сей раз, Старого Лиса пригласили прямо в «Крепость», и тот принял приглашение. Командир калифорнийских венаторов добровольно пришел в логово самого опасного вампира в тийре. А может, и на всем побережье.

Хотя, нет. Логово было в «Февральской Луне». О местонахождении которой не знал никто, кроме Слуг. А «Крепость»… тут, пожалуй, было еще опаснее. Арсенал не хуже, чем на вилле, и Слуг обычно больше. Ночная смена — самые лютые из бойцов Хасана. Те, что с ним еще со Второй мировой.

Тем не менее, Алахди прибыл. Один. Заноза надеялся, что он возьмет с собой Соню — хотел увидеть ее. Но сам он на месте Старого Лиса не повел бы дочь в «Турецкую Крепость» даже ради опознания Хольгера. Особенно ради опознания. И, да, на месте Старого Лиса, он тоже позаботился бы, чтоб она не встречалась с другими вампирами. Вполне достаточно того, что с одним из них — к тому же, на всю голову двинутым — она постоянно зависает в сети.

За люком мусоросжигателя уже ревел огонь. Хольгер, чьи руки колом были прибиты к телу, лежал на каталке в расстегнутом пластиковом мешке.

Алахди осмотрел его. Молча кивнул. Опознание было простой формальностью, своеобразным жестом вежливости со стороны Хасана. Турок, таким образом, признавал равноправное участие венаторов в охоте на голландца. Алахди, придя сюда, признавал, что вампиры и Слуги «Турецкой крепости» — такие же люди, как он сам и его бойцы.

Сложно все.

Когда люк открылся, Заноза отвернулся, чтобы не видеть пламени. Не хватало еще сбежать отсюда на глазах у командира венаторов. Алахди сам наклонил каталку, и Хольгер съехал в огонь. Вот и все. Конец истории. Можно идти гулять с собакой. Правда, не раньше, чем Старый Лис уберется в свою нору. Незачем оставлять Хасана с ним наедине.

— Он оставался в сознании? — спросил Алахди. — Кол в сердце просто обездвижил его?

— Все чувствовал и понимал, — Заноза прикурил сигарету, — но был не только здесь.

Старый Лис смотрел вопросительно, но объяснять ему, что есть другое место, плохое, хуже мусоросжигателя, Заноза не стал. Кто никогда не был в мертвом параличе, все равно не поймет, каково там, в краю кошмаров. А кто был, тем не нужны объяснения.

Сожжение стало для Хольгера благом. Ну, и… хорошо, что так. Каким бы он ни был, за прошедшие месяцы, отказавшись от дайнов принуждения, он стал другим. Этого, нового Хольгера, убивать не хотелось. Если бы хватило времени, он изменился бы окончательно.

Но он сам сделал все, чтобы умереть. Есть правила, за нарушение которых нельзя прощать.

* * *

Крошечный сквер в двух кварталах от «Турецкой Крепости» был населен бурундуками, белками и утками. Утки жили в крошечном пруду посреди крошечного сквера, днем вымогали хлеб у выбравшихся на ланч офисных работников, а по ночам спали в домиках, построенных для них на берегу. Бурундуки и белки вымогали орехи, и спали по ночам в домиках на деревьях. Ночью сквер казался безжизненным, но энтузиазма Мухтара это не умаляло. Пес носился по несчастным десяти акрам, стремясь обнюхать каждое дерево, перепрыгнуть через каждую скамейку, сунуть морду в каждую урну, и обязательно намочить лапы и шерсть на брюхе в илистой воде пруда.

— Все по ночам прячутся, — Заноза прикурил очередную сигарету, — все нормальные. Только кошки бродят и всякая фигня, типа упырей. Если бы у Мухтара не было парка, он бы даже не знал, что на свете есть другие животные, кроме него и пум. Потому что мы бы его днем не выгуливали.

— Мы его и так днем не выгуливаем.

— Спасибо, кэп. Но у него есть парк, и днем он сам там гуляет. Смотрит на зверей. На бурундуков, на енотов всяких. Еще олени…

— И вомбаты.

— Вомбаты — ночные, — Заноза сделал вид, что не заметил сарказма. — Все как-то быстро, Хасан. Я не успеваю. Вчера Хольгер еще был добычей, а сегодня его уже нет. Совсем.

— Не успеваешь?

Сомнение в его голосе Заноза услышал, и не стал притворяться, что не понял. Сунул сигарету в зубы, руки в карманы и нахохлился. Молчал, наверное, с минуту, окутываясь клубами белого дыма. Потом окурок полетел в урну, а Заноза заговорил, медленно подбирая слова.

— Много подготовки. Очень много. Ради каких-то четырех выстрелов. Это не так, как на охоте, когда ты ждешь, и на тебя выгоняют дичь. Это была… охота на человека, как на дичь. На такого же, как мы. Я не против, — он помотал головой, — я просто не успел… понять. Вот он был, и вот его нет, и это нормально — мы же его убили, вот его и нет. Но… я не знаю, Хасан, это было очень долго или это было очень быстро? Не могу понять. Ты — убийца вампиров, ты умеешь на них охотиться, выслеживаешь, заманиваешь в ловушку, уничтожаешь. Но я видел в Белграде, как ты убивал того викинга. Это не было мгновенно, вы дрались, он мог убить тебя так же, как ты его.

— Не мог.

Викингом тот вампир, конечно, не был. Просто скандинав, слишком уж увлекающийся историей норманнов. Настоящие викинги закончились в одиннадцатом веке. Но он был достаточно стар, чтобы Хасан заинтересовался его кровью, а оплата стоила того, чтобы взяться за эту работу. Балканы — сложный регион, и «Турецкой крепости» не мешало заручиться поддержкой одного из тамошних тийрмастеров.

— Наш бой только выглядел поединком, — сказал Хасан. — Я убиваю наверняка. Так же, как ты. Но ты стреляешь, и это происходит быстро. А я отрубаю голову. Это занимает больше времени, потому что жертва какое-то время пытается защищаться. Не ты не успеваешь, мальчик мой, Хольгер не успел. Если бы ты зарубил его, ты чувствовал бы себя иначе?

— Если б мы с ним подрались? Да. Пожалуй, да. Scheiße, — Заноза остановился, — так и есть. Это не я не успел, а он.

— Ты сформировал общественное мнение в той среде, с которой никогда не имел дела раньше, и использовал для того, чтобы заманить Хольгера в ловушку. Ты тонкий манипулятор, искусный психолог, настоящий мастер, и все свое искусство приложил для поимки этого ублюдка, — не улыбнуться в ответ на сияющую улыбку Занозы стоило труда. Принимать похвалу так искренне и без тени сомнения — это тоже искусство, и мальчик владеет им в полной мере. — А он умер, понятия не имея об этом. Попробуй в следующий раз взять на вооружение методы злодеев из комиксов, и перед тем как убить врага — расскажи обо всех претензиях к нему и коварных планах на будущее.

Заноза угрожающе лязгнул зубами, но улыбаться не перестал.

— Злой турок, — заявил он с восхищением. — Ладно, я понял. Лучше слишком быстро стрелять, чем самому словить пулю, пока читаешь приговор.

— Жалеешь его? — спросил Хасан чуть позже, когда, взяв Мухтара на поводок, они пошли к выходу из сквера.

— Жалею художника, — отозвался Заноза, подумав. — Он был настоящим мастером. Правда. Но если б можно было убить его дважды, я бы убил.

## Глава 26

> Исцеление — недужному,
> милость — бабам и рабам.
> Мне — оружие. Оружие!
> А кого — я знаю сам.

> Могултай

Шиаюн хотела проследить за своим письмом. Оставила метку, чтобы знать, где оно. Вампир ведь не ожидал, что она сразу поверит и доверится? Ну, конечно, не ожидал. Он сам ей не верил. И, обнаружив метку, не удивился бы.

Но оказалось, что крысы, собаки и кошки боятся его. Вампира. Странное дело, когда Шиаюн следила за боем в «Красном кабане», крысы слушались ее и не разбежались, даже когда начался пожар. Не потому не разбежались, что остались под контролем, а потому, что просто не успели, но дело не в этом, а в том, что тогда они вампиров не боялись, хотя тех было двое. А сейчас Шиаюн смогла проследить письмо только до приемной Медвежатника, только до момента, когда вампир пришел туда. Как только он вошел в дверь, крыса, затаившаяся в лазе между стеной и деревянными панелями обшивки, испугалась так, что перестала слушаться и убежала. Шиаюн поискала среди кошек и собак кого-нибудь более смелого, кого-нибудь, кто не боится людей. Но даже ручные домашние кошки, даже бесстрашные уличные собаки не подошли к вампиру достаточно близко, чтобы следить за ним на кривых портовых улочках. Если бы под рукой была птица, она смогла бы вести слежку с высоты, с безопасного расстояния, но ни одна из ночных птиц не прилетела бы в Порт. А летучие мыши были слепы.

И Шиаюн почувствовала себя такой же слепой.

Что не так с этим вампиром? Даже звери боятся его настолько, что не хотят даже видеть.

Впрочем, возможно, что в «Красном кабане» дело было в том мальчике, в Занозе. Он умел ладить с животными, каким-то образом воздействовал на их инстинкты — так же, как действовал на инстинкты людей, вызывая любовь, вместо страха — вот крысы и не испугались. А старший вампир был настоящим. Даже не пытался притворяться человеком. Это чувствовали и звери, и люди, он пугал и тех, и других. Его только Медвежатник не боялся, но лишь потому, что выполнял приказ Шиаюн, любил ее и сделал бы все, чтобы порадовать ее.

Крысу, кошку или собаку так не зачаруешь. Им любить нечем.

Так она и потеряла вампира в путанице темных улиц. Но, признаться, не слишком расстроилась. Осторожность осторожностью, однако, сделка была чистой. Ни с ее стороны, ни с его — никакого подвоха. Нет пространства, чтобы схитрить, вильнуть, перевернуть правила. Нет угла, из-за которого можно ударить.

Шиаюн отдала Медвежатнику письмо, потеряла вампира, и все равно спокойно ждала ответа. Знала, каким он будет. Она указала в своем послании место и время встречи, на которой они скрепят сделку. И после этого… о! после этого останется только дойти до Ядра. Шиаюн даже подумала, что сделает вампиру подарок: освободит его мальчика от всех обязательств. Правда, ей все еще хотелось распространить влияние на город, избавиться от обитателей Блошиного Тупика, которые мешали ее людям, но подарки тем дороже, чем больше в них вкладываешь.

Отказаться от Тарвуда…

Нет. По здравом размышлении, отказаться от Тарвуда Шиаюн была не готова. Даже когда станет Госпожой. Такие места, как этот остров — маяки, равноудаленные от любого мира — можно пересчитать по пальцам. И стать хозяйкой одного из них, значит, стать хозяйкой всех проходящих через Тарвуд путей сообщения, брать любую, какую захочется, пошлину с хаосшипов, разрешать или запрещать провоз любых товаров, иметь возможность попасть в любой из миров. А путешествовать между мирами, свободно странствовать через Хаос, не могут даже высшие демоны. Для того чтобы приходить куда-то в любой момент, когда заблагорассудится, им нужно сначала побывать там хотя бы один раз.

Нейд Алакран никогда не попал бы на Тарвуд, если бы старик-Хартвин не призвал его ритуалом. Шиаюн не оказалась бы на Тарвуде, если бы случайно не сошла здесь с хаосшипа. Она направлялась совсем в другое место. Да что там говорить, Тарвуд был нужен ей хотя бы как владение, которым можно ткнуть в нос другим высшим демонам Карианы.

Правда… души тарвудцев принадлежали Нейду Алакрану, но это до поры до времени. Все равно полукровка не знал, что с ними делать, и отпускал, не глядя. Он и не заметит, если души начнут уходить к Шиаюн. Что он, вообще, знает о душах? Он дракон, драконы — это даже не демоны, это что-то совсем другое.


Шиаюн хотела взять с собой Койота. Пока договор не скреплен, вампир представляет опасность. Кто знает, чего от него ждать? Она не могла забыть, как он взглянул на нее при той, единственной, встрече. Во взгляде было не обещание смерти, а сама смерть. Удар саблей, который Шиаюн ощутила раньше, чем пальцы вампира сомкнулись на сабельной рукояти. Тогда она успела стать невидимой, но сейчас он будет готов к встрече, и если он захочет убить ее — сделает это.

Койот мог бы ее защитить. Койот-Голем. Он был сильнее и быстрее любого из вампиров, и, главное, был неуязвим. Но для всех, кто знал его, Койот был мертв, а Голем — уничтожен. Он стал оружием, о котором никому не известно. По-настоящему секретным, а значит, по-настоящему могущественным. Покажись он вампиру, и тайна перестанет быть тайной. Шиаюн взвешивала «за» и «против». Оценивала свой страх перед вампиром. Был ли он страхом перед смертью? Да. Но могла ли она бояться смерти? Нет. В том-то и дело, что нет. Ни вампиру, ни человеку не под силу убить ее. Даже если ее тело будет уничтожено, рано или поздно она найдет другое.

Значит, страх был из тех необъяснимых и необоснованных, которые свойственны людям. Не демонам. Шиаюн ненавидела все человеческое в себе. Ненавидела слабость. И этот страх тоже начала ненавидеть.

Она пойдет на встречу без Койота. Одна. Вампир не убьет ее, даже если захочет. Но он и не захочет — он хочет стать демоном, и он прав, это достойное желание, прекрасное устремление, великая цель. Которой не достичь без ее помощи.

А Койот останется на верхних этажах Адмиралтейства. И в этот раз, уходя, Шиаюн запрет двери снаружи. Просто на всякий случай. Секретное оружие должно оставаться секретным. Можно приказать Койоту не выходить, но куда надежнее — просто закрыть его на замок. Заодно это избавит от лишних вопросов. Койот, вернувшись из Хаоса, слишком много думает и слишком о многом спрашивает. Как будто забыл, кому принадлежит его сердце.

* * *

Палома навсегда отправлял демонов в ад. Не уничтожал — демона невозможно уничтожить — но лишал плоти и изгонял из тварного мира. Без возможности вернуться. Хасана это устраивало. Какая разница, окажется Шиаюн в аду или умрет? Главное, что ее не станет.

Проблема была в том, что Палома изгонял именно демонов. А пока Шиаюн не демон, лишь полукровка, результат непредсказуем. Значит, с ней нужно было дойти до Ядра, нужно было дождаться, пока она присвоит демоническую силу, и только после этого убивать. Досадно. Мало того, что придется прорубаться через призраков, так еще и Палому нужно взять с собой так, чтобы он не привлекал внимания.

Когда нельзя спрятать что-то, что не хочешь никому показывать, нужно держать это на самом виду. Старое правило. Почти безотказное. Если увешаться оружием с головы до ног, как большинство мужчин, которых довелось увидеть в Порту, то Палома просто потеряется на фоне всего остального. Пока он в ножнах, в нем нет ничего особенного — обычный меч, не интересный ни для духов, ни для демонов. Ну, а если уж Шиаюн все-таки заинтересуется им, придется объяснить ей, что один клинок хорошо, а два — надежней.

И, кстати, оружие в левую руку может понадобиться. Не Палома, конечно, Паломе нужно оставаться в ножнах до конца, до единственного удара, который отнимет жизнь у Шиаюн. Выбрать есть из чего, но Хасан предпочел бы не оказываться в ситуации, когда придется вести бой двумя мечами. Еще свежа была память о походе на Тарвуд по Серым путям, о вуджорах, о призрачных воинах в «Красном кабане». Обо всей пролитой и потерянной крови. Это Заноза всегда рад подраться, и чем серьезней бой, тем ему веселее. А нормальные вампиры, взрослые, разумные вампиры предпочитают покой и безопасность.

Да. Лучше бы обойтись одной саблей. Но кроме нее и Паломы стоит взять с собой еще один клинок. Неизвестно, сколько призраков ожидает в заколдованных катакомбах.

Заноза говорил о сотнях неупокоенных душ. Говорил со слов Мартина, а тот повторял слова Шиаюн, которые то ли были, то ли не были сказаны во время аудиенции у правительницы Тарвуда. Старый колдун, лорд Харвин, спрятавший Ядро в глубинах острова, заклял катакомбы на смерть. Это обычное дело для любого колдуна, оставить на охране клада какую-нибудь свирепую дрянь. Призраки еще ничего, случается, что клады охраняют джинны, и вот с ними-то без колдовства никакого сладу. Так сколько призраков мог оставить Хартвин? Он был колдуном, он был некромантом, у него не было недостатка в людях, которых можно замучить до смерти и превратить в озлобленных духов.

Nasihat tutmayanı musibet tutar[17]. И хорошо, когда есть у кого спросить совета.

Магистр Мадхав, которому Хасан позвонил, чтобы проконсультироваться об особенностях поведения охранных призраков, сначала спросил, какого рода этот интерес, практический или теоретический. А услышав, что интерес практический, попросил дать ему время. На то, чтобы добраться до Алаатира.

Не так-то просто старым сильным вампирам путешествовать между тийрами. Дело не в том, чтобы рассчитать время и не попасть под солнце, а в том, что визит могущественного некроманта — это событие, чреватое последствиями посерьезней, чем визит главы какого-нибудь небольшого государства.

Чтобы обойтись без последствий, нужно или дружить с тийрмастером, или провести подготовку и получить разрешение на приезд. Можно, конечно, ехать тайком. Без предупреждения. Поставив себе цель, никому не попадаться на глаза.

Заноза именно так ездил в Европу, и каждый раз это заканчивалось скандалом. Порой — со стрельбой и пожарами.

В случае с магистром Мадхавом, обошлось без стрельбы. Едва узнав, что некромант хочет приехать в гости, Заноза тут же отправил за ним самолет, а сам умчался к мистеру Алаа — договариваться об условиях пребывания Мадхава в Алаатире. Вламываться на аудиенцию к тийрмастеру даже без звонка было его фирменным стилем. Да, чем-то вроде тайных поездок в Европу.

Все решилось за несколько часов. Все — включая перелет Мадхава из Юнгбладтира. Решилось благополучно — Заноза, при желании, мог Второе Пришествие организовать так, чтоб обошлось без неприятных последствий. Но когда Хасан встретился с магистром, тот выглядел ошеломленным, несмотря на то, что у него было время поесть и отдохнуть.

— Знаете, мистер Намик-Карасар, — сказал Мадхав, — когда мы в Юнгбладтире поняли, что Заноза останется с вами не на годы, а на десятилетия, если не навсегда, мы… были рады. Я имею в виду, Рональд, Иоахим, и ваш покорный слуга — те, кто помнил Занозу еще по временам войны за тийр. Вы спасли его от очень больших неприятностей в Англии, и ваша репутация говорит сама за себя: серьезный вампир, не склонный к риску и авантюрам, всегда действующий наверняка. Если кто и может хоть немного утихомирить Занозу, обезопасить его от него самого, решили мы, то это Турок. Противоположности притягиваются, взаимно влияют друг на друга, но, конечно, спокойствие и серьезность Турка окажутся сильнее, чем бесшабашность и тяга к приключениям Занозы. Удивительно, как мы ошиблись. Три таких старых и много повидавших вампира… — он покачал головой. — Притягиваются не противоположности. Друг к другу тянет схожие натуры, а не различные.

— Следует ли из этого, что вы там, в Юнгбладтире, уже не рады, что Заноза оказался в моей компании? — поинтересовался Хасан, которого прямота Мадхава и удивила, и позабавила.

Не в традициях вампиров — старых вампиров — высказывать свое мнение без обиняков. Особенно, если оно нелицеприятное.

— Ни в коем случае, — магистр Мадхав, в свою очередь, удивился, услыхав такое предположение. — Он с вами четырнадцать лет, с вами двумя постоянно что-то происходит, но вы до сих пор целы. А без вас Занозу уничтожили бы еще тогда, в девяносто четвертом году прошлого века. Это была бы большая потеря для всех, кто его любит. Ну, так, — Мадхав потер длиннопалые руки, и выпрямился в кресле, — с какими же призраками вы намерены сразиться на сей раз? Я очень надеюсь, что смогу помочь не только советом. Даже кабинетным ученым иногда необходимо… ну, знаете… немного событий.


По договору с тийрмастером, магистр Мадхав должен был дневать где-то по соседству с Лэа, в одной из гостевых квартир здания в Беверли. Но он прилетел в Алаатир не отдыхать, а работать. И нуждался для работы в определенных условиях.

Блэкинг предложил предоставить кабинетному ученому мастерскую в «Крепости». Осторожность и здравый смысл Хасана, обычно следующие рука об руку, на сей раз оказались врагами и вступили в схватку. Мастерская идеально подходила для работы некроманта, так же, как подходила для работы колдуна. Найти где-то в городе другое помещение, изнутри и снаружи защищенное от колдовства, духов, призраков и фей, было бы сложно. Если вообще возможно.

Но пускать вампира-чужака куда-то дальше помещений, отведенных специально для приема гостей — это плохая мысль. Не потому, что Мадхав может стать врагом (он друг Занозы, а это как смертельный диагноз, однажды случившись, остается до конца), а просто потому, что неизвестно, где, кому, о чем и при каких обстоятельствах магистр может рассказать.

Здравый смысл победил. Но осторожность сдалась, выдвинув такой список условий, что победу можно было считать пирровой.

Ну, а магистр Мадхав обосновался в мастерской Блэкинга, как у себя дома. Блэкинг заглянул туда, просто из любопытства. Вышел через минуту — непривычно серый. На посветлевшей коже отчетливо выделялись татуировки и шрамы. И ведь не сказать, чтобы черный колдун не видел раньше магистра Мадхава за работой. Видел. В мае им вместе пришлось побывать в переделке, из которой были все шансы не выйти без потерь. Что же такое делал Мадхав на этот раз, если даже Блэкинга проняло?

Мухтар, тот вообще обосновался под дверью мастерской с видом: «теперь тут буду». Лежал, насторожив уши, и время от времени порывался завыть. Собаки иногда воют, это нормально, но Мухтар выл так, что, казалось, с неба вот-вот начнут падать мертвые птицы и вертолеты.

Заноза, который последние ночи проводил, катаясь по городу с Лэа, с приездом Мадхава преобразился. Снова вернулся мальчик, готовый с вечера до утра сидеть на своем рабочем месте (или в кабинете Хасана, который он тоже считал своим рабочим местом), всех доставать, изображать бурную деятельность, и на пару с Арни непрерывно улучшать и переделывать что-то в многочисленных электронных устройствах «Крепости».

Нынче ночью Занозу, как Мухтара, непреодолимо тянуло к закрытым дверям мастерской. И когда Мухтар подал голос в третий раз, Хасан отправил их с Занозой гулять до утра. А то, храни Аллах, заведут что-нибудь на два голоса.

Мухтар был не против, прогулку он считал лучшей альтернативой любому времяпрепровождению. Заноза шипел, растопыривался, даже немножко порычал, наотрез отказываясь уходить из «Крепости». Пришлось выдать ему ключи от арсенала и отправить на стрельбище. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы где-нибудь подальше.

* * *

Четыре ночи подряд вся «Турецкая крепость» обходила мастерскую десятой дорогой. Даже машины во дворе оставлять перестали. Блэкинг утверждал, что защита работает безупречно, и ни из-за дверей, ни сквозь стены не просачивается никаких эманаций, не говоря уже о настоящих призраках. Магистр Мадхав заверял, что не призывает ничего потустороннего, использует только собственные ресурсы. Мухтар что-то чуял, это точно, но если верить Блэкингу и Мадхаву, Мухтара тянуло к мастерской именно потому, что там собирали ловушки для призраков. Ловушки с приманкой. А Мухтар, как ни крути, был призраком, воплощенным проклятием. В буквальном смысле.

В переносном, впрочем, тоже. Тут они с Занозой друг друга стоили.

Как бы то ни было, четыре ночи бойцы «Крепости» старались держаться от мастерской подальше. Хасан, проходя мимо дверей, не чувствовал ничего особенного. Вообще ничего не чувствовал. Занозе он уже на вторую ночь разрешил посмотреть, чем занимается Мадхав, раз уж объяснениями Блэкинга настырный бритт не удовлетворился. Заноза из мастерской вышел в состоянии куда худшем, чем тот же Блэкинг накануне. Если называть вещи своими именами, Занозу из мастерской вышибло. Сообщив, что ему срочно нужно выпить, мальчик убрался из «Крепости». Пешком. Это означало, что он действительно собирается напиться. Не алкоголем, а кровью кого-нибудь очень пьяного. Существовали правила, которым даже Заноза следовал, и одно из них гласило, что нельзя садиться за руль в измененном состоянии сознания. Вопрос только, что он в этот раз счел измененным состоянием — предстоящее опьянение, или свою реакцию на то, что увидел в мастерской?

Хасан, заинтригованный, заглянул к Мадхаву сам. Магистр сидел за столом Блэкинга, в центре круга, начерченного на бетонном полу — начерченного Блэкингом же еще в те времена, когда оборудование мастерской только перевезли сюда из Лондона — напевал себе под нос заунывную индийскую песню и что-то делал с корпусами гранат. Гранат Блэкинга. Предположительно. Хотя, конечно, он мог привезти и свои.

Что бы Мадхав ни делал, в этом не было ничего особенного. Ничего, что могло бы произвести впечатление на Блэкинга: пустые корпуса гранат без зарядов и взрывателей — это точно не то, что напугало бы лучшего сапера «Крепости». Ничего, что могло бы произвести впечатление на Занозу — разве что тот ну очень уж не любил индийский песенный фольклор. Но, насколько знал Хасан, Заноза к любому фольклору относился с вежливым любопытством и без всякой неприязни. Так в чем дело?

Хасан вышел из мастерской прежде, чем магистр Мадхав заметил его. Незачем отвлекать некроманта, увлеченного работой.

На третью ночь разрешилась загадка всеобщего нежелания входить во двор «Крепости». Оказывается, Арни в наивном и вредительском неведении, вообразил, будто Мадхава позвали в Алаатир потому, что в «Крепости» завелся призрак. В мастерской, конечно, где бы еще? Ведь именно там Блэкинг проводит свои ритуалы.

А к исходу четвертой ночи магистр попросил Хасана зайти в мастерскую. Он закончил работу и был готов продемонстрировать действие ловушек. Противопехотные гранаты с разлетом осколков на полсотни футов предполагалось использовать для того, чтобы останавливать и обезвреживать призраков.

В замкнутом пространстве. В подземельях.

Для вампиров противопехотные гранаты почти не опасны. Самая большая неприятность от них — выход из «Тумана», если какой-нибудь осколок нанесет болезненную рану. Но даже с учетом этого, шестнадцать гранат были явным перебором. Шиаюн точно не пережила бы и первого взрыва.

Хасан, конечно, собирался ее убить, именно для того и вел в подземелья, но убить по-настоящему, а не временно развоплотить, разорвав на клочки осколочной гранатой.

Нет, с Мадхавом он планами не делился, но тот знал, что от призраков предстоит защищать живую женщину. И либо за столетия занятий некромантией забыл о том, чем живые отличаются от мертвых, либо все-таки с гранатами что-то было не так.

— При выдергивании чеки, корпус перестает быть материальным, — объяснил магистр, — он превращается в чистые эмоции и взрывается, разлетаясь на осколки. Каждый призрак, пораженный таким осколком, окажется прикован к месту на довольно продолжительное время. Срок зависит от силы призрака. В среднем, осколки действуют около суток, но вам, скорее всего, предстоит столкнуться с наиболее неприятной разновидностью духов, поэтому я могу обещать не больше восьми часов.

Это они обсуждали. Еще в самую первую ночь. Когда Мадхав выслушал все, что мог рассказать Заноза о неупокоенных душах под Тарвудом, и, исходя из рассказа, прикинул их силу и количество. По его расчетам получалось, что по-настоящему сильных и опасных призраков в катакомбах около сорока. Много. Очень. Не только потому, что четыре десятка противников — это слишком для одного бойца, но и потому, что для созданиях таких призраков требовались ритуалы, схожие с созданием аждахов. Бесстрашных, неуязвимых, почти бессмертных Слуг, чьи бесстрашие, неуязвимость и бессмертие были следствием вивисекции. Физической и моральной.

Только аждахи не умирали. В течение трех лун их держали на границе смерти, не позволяя перешагнуть ее, не доводя мучения до самого последнего предела. А призраки этот предел перешли, и за ним их муки продолжились.

Тварей злее аждахов трудно было себе представить. Но они хотя бы своих хозяев любили. Были преданы как собаки или как дети, послушны, как машины.

Призраки ненавидели все и вся и никому не подчинялись.

Сорок человек, последовательно замученных до смерти. Бывало и хуже, бывало страшнее. Колдуны — все ненормальные, хоть люди, хоть вампиры, они существуют по своим правилам, и пытки входят в правила вместе с ритуальными убийствами. А люди, обычные люди, пытают и убивают друг друга просто так, просто потому, что есть возможность. Делали это всегда. И будут делать. Всегда. Даже Заноза это понял, в конце концов.

Заноза принять этого не может. Ну, и хорошо.

— Если воплотить обездвиженных призраков и убить снова, они окажутся привязаны к месту взрыва гранаты на срок в два раза больший, чем если просто оставить их в развоплощенном состоянии. Страдания не позволят им уйти, — Мадхав был серьезен, — обрести плоть и тут же вновь потерять ее, это слишком мучительно даже для аждахов. Да, и еще, мистер Намик-Карасар, для эмпата взрыв не опасен, но я должен извиниться за то, что произошло позавчера. Занозе я уже принес извинения, хотя он, кажется, даже не понял, за что. Сказал, что сам пришел, сам наполучал, сам виноват. Я должен был предупредить, что ему нельзя входить в мастерскую. Но он ведь все равно бы пришел. С Занозой слово «нельзя» не работает.

— Работает. Если объяснить, почему нельзя.

— Объяснить? «Я начиняю гранаты предсмертными чувствами аждахов, а ты эмпат, поэтому держись от меня подальше». Что-то в этом роде? — в голосе магистра Мадхава слышалось вежливое сомнение. — Разве такие объяснения его не провоцируют?

— Да нет. Он умный парень.

— О, это несомненно.

Никто из знающих Занозу не сомневался в его уме, порой — в избытке ума. И никто не верил в его здравый смысл. Как заводить друзей и оказывать влияние на людей, имея репутацию неконтролируемого психопата?

— Понимаете, он же редко ошибается, — Мадхав верно понял молчание Хасана. — Даже если не знает, что делает. Он просто заглянул в мастерскую. Из любопытства. А стал катализатором эмоций такой силы, что вместо того, чтобы делать гранаты десять ночей, я справился за четыре. Но если бы я знал, что вы можете запретить ему входить туда, и он послушается, я попросил бы вас сделать это.

С некоторыми друзьями и врагов не надо. Но что взять с ученого? Еще и с некроманта.

— Значит, любой призрак, в которого попадет осколок гранаты, окажется прикован к месту? Максимум на восемь часов?

— И минимум на час, — магистр Мадхав с благодарностью ухватился за возможность сменить тему. — Кроме того, я изготовил глазные капли, которые на двенадцать часов позволяют видеть духов. Аждахоподобные призраки отличаются от обычных так же, как сами аждахи отличаются от обычных Слуг. Используйте гранаты против них. Останавливайте их, воплощайте и убивайте. Я не могу давать вам советы по тактике боя, вы — кшатрий, и знаете о войне куда больше меня, но, воплощенные, эти призраки станут опасны, как живые аждахи. И если вы не убьете их всех, они смогут уйти от своих могил.

* * *

Самым сложным было не заснуть на рассвете. Продержаться до выхода в тарвудскую ночь. Казалось бы, третий раз за десять дней — можно и привыкнуть не спать. Но Солнце есть Солнце. К нему не привыкнешь. Если, конечно, с головой порядок.

Заноза — не единственный вампир, не засыпающий ни днем, ни ночью, однако нормальных среди таких нет. Все сумасшедшие. Их убивают потому, что боятся, и правильно делают, что убивают — бояться есть чего. Но им стоило бы посочувствовать. Не спать днем могут лишь те вампиры, для которых сон — это падение в кошмары мертвого паралича. И даже они не могут не спать всегда.

Заноза, впрочем, давно превратил недостаток в достоинство, использовал время по максимуму, и от души наслаждался бессонным существованием. Особенно теперь, когда мог уходить на Тарвуд, из одной ночи в другую, и не был ограничен пределами Февральской Луны. Хотя, сегодня он не выглядел довольным. Странно себя чувствовал.

Хасан, в общем, тоже.

Боевой выход в одиночку — это нормально. Вопреки слухам, они не везде и не всегда сражались вдвоем. Но боевой выход в одиночку, когда дело касается обоих… вот это уже непривычно. Хасан даже подумывал воспользоваться телепортером дока Шермана, через который ходил на Тарвуд за ответом Шиаюн. Но это было бы еще более странно — идти разными порталами, когда обоим нужно в одно и то же место.

Заноза с Мухтаром приплелись в арсенал, посмотреть, как он снаряжается. Мухтар тоже чувствовал себя неуверенно, заглядывал в глаза по очереди то Занозе, то Хасану. Понимал, что уходят оба, и всем своим видом давал понять, что он бы тоже пошел. Он бы пригодился.

— Не знаю, что ты задумал… — подал голос Заноза, когда Хасан прилаживал перевязь с метательными ножами. Пользы от них не будет, но чем больше оружия, тем спокойнее Шиаюн.

— Знаешь.

— Нет. Предполагаю. С большой долей уверенности. Но не знаю. Ладно, пофиг. Я к тому, что тебе в любом случае пригодится запас крови.

Он поставил на стол полевую квартовую фляжку. В ответ на вопросительный взгляд пожал плечами:

— Что?

— Из этой фляжки, даже не открытой, на милю вокруг шибает кровью восьмисотлетнего вампира, — заметил Хасан, — я знаю, что ты не голодаешь, но десять кварт такой крови ты подарил мне всего неделю назад. На День рождения. Что за праздник у нас сегодня?

— Освобождение Парижа?

— Через две недели.

— Тезоименитство?

— В январе.

— Ты же не знаешь чье!

— В Британии, кажется, всего один король.

— А может я решил отметить День рождения Вильгельма Завоевателя? Меня, между прочим, в честь него назвали.

— Ты месяцы перепутал. Число верное, но Вильгельм родился в сентябре… — уж это Хасан знал. Правда, Заноза мог в любом порядке перечислить вообще всех британских монархов, включая правителей Шотландии и Уэльса. С Альфреда Великого и до ныне правящего Ричарда Шестого. И кто-нибудь из них…

— Генрих Пятый!

Точно. Кто-нибудь из них родился именно в этот день.

— Он еще и французов победил, — Заноза аж подпрыгнул для пущей убедительности, — битва при Азенкуре, помнишь?

— Ну, разумеется.

— Вот! Великий был король. Грех не отметить. Так что бери кровь.

— Это просто призраки, — сказал Хасан. — В основном, безобидные. Тебе и Медвежатнику придется сложнее, чем мне. Да возьму я кровь, возьму, — он сунул флягу в рюкзак. — Спасибо.

— На здоровье, — Заноза скорчил рожу. — У нас с Медвежатником все готово. Встретим всех воплощенных, кто полезет наружу. Мартин сказал, они все — его, сказал, что Хартвин отдал ему их души, и он сможет их успокоить. Чтоб не боялись, глупостей не делали. Мы два склада под общежитие отвели, там человек двести разместить можно. И я очень надеюсь, что столько их все-таки не будет.

— Если будет, то кровь мне точно пригодится, — Хасан улыбнулся, и Заноза неискренне оскалился в ответ. — Ладно, я за Паломой, а потом выходим. Если к рассвету не вернусь, ты знаешь, где меня искать. Вряд ли призраки разберут тело на такие куски, из которых не получится собрать целого вампира.

## Глава 27

> Одиссей всё оставил
> дома,
> когда уходил.
> Всё.
> Даже жалость.
> Возможно, особенно жалость.

> Марина Макина

Шиаюн не хотелось выпускать из рук карточку с именем вампира. Нравилось чувствовать исходящую от букв силу, нравилось знать, что эта сила принадлежит ей.

На время, не навсегда. Только до тех пор, пока она не станет демоном. Шиаюн даже воспользоваться своей властью не могла — никакой власти у нее не было и не будет, если вампир

Хасан

не нарушит условия договора.

А он не нарушит. У него свой интерес.

Но ей все равно нравилось держать карточку в руках и чувствовать ее силу, чувствовать власть. Правда, стать демоном, стать Госпожой, она хотела сильнее. С Хасаном всегда можно будет договориться о чем-нибудь еще. Ведь и его желания не заканчиваются на том, чтобы получить силу. Сила нужна для чего-то, для достижения целей. Значит, будет продолжение. А два честолюбивых демона поймут друг друга лучше, чем вампир и суккуб-полукровка.


Он не пожал ей руку, когда скрепляли договор. Заноза тоже отказался это сделать. Рукопожатие — просто формальность, такая же, как, например, подпись. Оно не имеет решающего значения. Но, как и в случае с Занозой, нежелание прикоснуться к ней, задевало Шиаюн. Точнее — казалось неправильным. Таким же странным, как неуязвимость для ее чар.

С этими вампирами многое было неправильно. Но все изменится, когда Хасан станет демоном.

Он отказался прикоснуться к ней, и это Шиаюн не понравилось. Но он подумал о судьбе воплощенных призраков, и эта предусмотрительность искупала неприятные странности. Хасан решил, что у призраков, которые станут людьми, должна быть возможность спастись. Шиаюн понимала, почему он не хотел их смерти — кое-что о вампирах она все-таки знала, например то, что самые разумные из них заботятся о своем рационе, и это часто выглядит как забота о людях. Если Хасан заинтересуется Тарвудом, он, в отличие от своего мальчика, не станет обходиться холодной кровью из бутылок. И не сможет обойтись без крови, если только не сменит тело. А зачем его менять? Кто же добровольно откажется от возможностей вампира, избавившись от всех вампирских недостатков? Хасану пригодятся испуганные, беззащитные, спятившие от страданий существа, которыми станут воплощенные призраки. Они ведь даже не смогут рассказать, что вампир пьет их кровь. Им никто не поверит. А если их будет достаточно много, он сможет питаться без вреда для их здоровья.

Предусмотрительно, разумно и практично.

Койот поставил бы на выходе из подземелий охрану с приказом убивать все, что попытается выйти. Это тоже была бы практичность, но единомоментная. Решить проблему раз и навсегда, но так же раз и навсегда потерять полезные ресурсы. Койот всегда так действовал, не умел делать вложения в будущее. Поэтому долгосрочным планированием дел Порта занимался Медвежатник.

Койот был харизматичен, решителен и жесток. Медвежатник — умен и расчетлив. Шиаюн решила, что оставит Койота себе, а Медвежатника подарит Хасану. Если он захочет остаться на Тарвуде. А почему ему не захотеть? Зачем еще спасать воплощенных призраков, если не для того, чтобы было кем питаться?

Входя вслед за вампиром в бронированную, изрисованную магическими узорами дверь катакомб, Шиаюн подумала о том, что души выживших призраков не достанутся Алакрану. И это тоже было хорошо. Хартвин не просто убивал людей, он приносил их в жертву. Умерев окончательно, они ушли бы к Скорпиону-полукровке, который даже не знает, что с ними делать. Но если они не умрут, за души еще можно будет поспорить.

Нет никаких сомнений в том, что сама судьба послала ей этот остров и этого вампира. Правда, судьба могла бы не ждать так долго, но теперь это уже не важно. Осталось совсем немного.

* * *

— Помните, что как только призраки станут уязвимы для вас, вы станете уязвимы для них. Для всех — не только для тех, кто воплощен. Если у них есть оружие, они смогут ранить вас оружием. У безоружных есть клыки и когти, и дыхание, от которого живые умирают в считанные часы, а мертвые теряют силы и сходят с ума. О возможностях призрачных аждахов я даже не упоминаю, об аждахах мы все знаем и так. Они сами — оружие, немногим уступающее вампирам.

Не всем вампирам.

Хасан помнил каждое слово, сказанное магистром Мадхавом, и был готов к встрече с призраками и к встрече с аждахами, воплощенными или нет. Но он знал, что вампиры — разные. Мадхав тоже это знал, да только не представлял как велика разница. А на счету Хасана были десятки уничтоженных старых упырей. И с большинством из них не сравнился бы ни один аждах, даже самый сильный и злобный.

Так что Хасан больше беспокоился о том, чтобы Шиаюн не попала под ядовитое дыхание призраков, чем о своей безопасности. Она обещала держаться за спиной, она не полезла бы в бой без крайней необходимости, ей не страшно было воздействие на разум или чувства — у демонов и то, и другое устроено иначе, чем у вампиров или людей. Но болезнь, о которой говорил Мадхав, та самая, убивающая за считанные часы, разрушала плоть. А Хасану нужно было довести Шиаюн до Ядра в относительно целом состоянии.

В каменных тоннелях было сухо и тепло. По сводчатым потолкам, по отполированным стенам вились узоры. Сцены из жизни существ, похожих на людей, существ, похожих на животных и птиц, может быть, духов, может быть, демонов. Башню Адмиралтейства вбило в самую высокую гору Тарвуда, но, как видно, это не разрушило ни гору, ни основание башни. Они срослись, слились, и Хасану казалось, что он ведет Шиаюн по корневой системе, вросшей в недра горного хребта, протянувшейся внутрь, к самому центру острова.

Каменные башни не пускают корней. Даже каменных. Но откуда-то ведь взялись эти подземелья.

Призраки замаячили впереди, когда сцены волшебного быта сменились сценами войн или танцев. Мелькнули за поворотом белесые, словно плесенью подернутые тени. И мгновенно оказались рядом. Попытались взять в кольцо, но клинок сабли очертил полукруг… и четверо перепуганных живых, безоружные, в лохмотьях, бросились в глубину коридоров. Навстречу другим призракам.

Если не сориентируются вовремя, не сообразят, где находятся, и что их окружает — очень скоро погибнут. Остальные духи, голодные, злые, отчаявшиеся, убьют их, как убивают все живое. Просто из ненависти.

Но, скорее всего, инстинкт самосохранения возьмет верх. По словам Мадхава, все известные ему призраки, обретшие плоть, умирали только естественной смертью. Довольно быстро умирали — потому что плотью обычно становился подвернувшийся под руку некроманту труп, а трупы недолговечны — но не позволяли себя убить. И эти тоже вряд ли позволят.

Хасан только хмыкнул, краем глаза заметив троих из четверки, спрятавшихся в ответвлении коридора. Они полагались на темноту, ждали, пока он пройдет, чтобы потом добраться до выхода. Тоннели Адмиралтейства были известны им лучше линий на собственных ладонях. Ладоней призраки не видели уже лет двадцать, зато те же двадцать лет ушло у них на то, чтоб изучить подземелья.

Показательно, что все трое были женщинами. А вот четвертый — мужчина. Бедолага.

Хартвин убивал не кого попало, не кого захочется (если ему вообще хотелось кого-то убивать. С колдунами никогда точно не скажешь). Хартвин убивал преступников, осужденных на смерть. И если мужчину могли приговорить к повешению за проступок, совершенный по неосторожности, за ошибку, за временное помрачение разума под влиянием вспышки чувств, то к женщинам закон всегда мягче. И если уж дошло до казни, значит, эти три до смерти испуганных дамы, которые крадутся сейчас к выходу из катакомб, совершили что-то по-настоящему плохое. Они умнее, хитрее и злее большинства похороненных здесь мужчин. Да уж, нечего сказать, хорошая услуга Тарвуду — возвращение преступников, казненных много лет назад.

Заноза любит такие фильмы, интересно, как он с этим в реальности справится?

* * *

Дверь, ведущая в подземелья, всегда охранялась. Мартин не знал точно, сторожат ее от проникновения изнутри или снаружи, но сразу, как только Порт и башня Адмиралтейства появились на острове, Хартвин оставил в подвале охранников. Прямо напротив двери оборудовали караулку: стол, две скамьи, стойки с оружием и боеприпасами, пара тяжелых «ежей», которыми четыре человека могли быстро перекрыть коридор и на вход, и на выход. В те времена здесь дежурили солдаты тарвудского Гарнизона — уже тогда не стражники — потом, с попустительства Хартвина, а, может, даже по его инициативе, солдат сменили бандиты самой влиятельной портовой группировки, бойцы Койота и Медвежатника. Хартвин, так же, как Калимма, не одобрял перемен и хотел свести к минимуму влияние на остров открытого всем мирам Порта. Поэтому и убрал отсюда своих людей.

Сейчас среди портового люда не было коренных тарвудцев, и почти не было жителей города и поселков.

Заноза, кажется, считал, что это плохо. Мартин с ним об этом не говорил, как-то к слову не приходилось, но он уже понял, что упырь превратил Медвежатника в Слугу не только ради возможности следить за Шиаюн. Занозе нужен был Порт, как часть Тарвуда, нужна была власть над Портом, как частью Тарвуда, и нужны были перемены на Тарвуде, в которых без Порта не обойтись.

Мартин не слишком об этом задумывался, разве только для того, чтобы отвлечься от мыслей о Лэа. Но когда думал, то находил обстоятельства забавными. Хартвин двадцать лет назад призвал на Тарвуд демона, пусть полукровку, зато дракона. Страшную, вроде, силу. Но для острова ничего существенно не изменилось. А потом демон пригрел потерявшегося в Хаосе пацана-упыреныша и, пожалуйста, за каких-то три месяца и его собственная жизнь пошла кувырком, и Тарвуду грозит то же самое.

И, главное, непонятно, хорошо это или плохо.

Мартин покосился на Занозу. Тот стоял у стены, и за полчаса ни разу не шевельнулся. Ну, а что ему? Его никто, кроме Мартина, не видит, не обязательно притворяться живым. Можно не двигаться, не моргать, не дышать.

Футболка и джинсы, разрисованные иероглифами, выглядели на удивление стильно, но сейчас они делали Занозу похожим на манекен из бутика с какими-нибудь очень дорогими авторскими тряпками.

Лэа любила такие. Одежду, в смысле. Одежду из таких бутиков, а не манекены.

За эти же полчаса из подземелий вышли сорок три человека. Группами и по одному. Перепуганные. Ничего не соображающие от ужаса. Мартину приходилось видеть людей, страх которых превращался в бешенство, в неконтролируемую агрессию. Эти были такими же. Они должны были кидаться на охранников, пытаться убежать, с боем прорываться наверх, к выходу из подвала башни.

А они выбегали в открытую дверь и замирали, как лесные звери в свете автомобильных фар. Мартин приказывал им не бояться, во всем слушаться охранников, и они безропотно позволяли увести себя. Молча. Как будто, перешагивая порог, отделяющий подземелья от подвала, лишались воли и сил.

Жертвенные души. Хартвин, убивая людей в подземельях, приносил их в жертву Нейду Алакрану. Только Мартин до сих пор не знал, что с этим делать. Он видел эти души, но воспринимал, как рыбок в аквариуме. Рыбки там, а он здесь, между ними стекло, да и вообще, рыбки без воды не живут. Как с ними поступить? В аквариуме и оставить, это же понятно. Он мог, конечно, спросить у Кота, как их забрать, как использовать, но скорее язык себе откусил бы, чем стал спрашивать о чем-то, что не было связано с рисованием или ювелирными чарами. Не нужны ему души. Он дракон, а не демон. И, вообще, помесь и приемный. А узнай про них Эрте, он, наверняка, забрал бы их себе. Нашел бы способ. И они бы принесли ему пользу.

Приносить Эрте пользу Мартин не хотел даже опосредованно.

Но сейчас он… видел их, этих людей, словно бы изнутри. То есть, изнутри себя. Все их чувства. Смертельный ужас и мгновенно сменяющую этот ужас апатию. Это было не так, как у эмпатов — насколько Мартин представлял, как бывает у эмпатов — скорее это походило на ощущение своего дыхания. На ощущение воздуха, наполняющего легкие на вдохе. Не свои чувства. Чужие. Лишь на время ставшие частью твоего… тела? Или души? Очень странное ощущение. Но Мартин мог им управлять. И людьми — тоже.

Он даже не приказывал им слушаться, нет, не так. Он хотел, чтобы они слушались, и этого было достаточно. Но Мартин точно не хотел, чтобы они теряли чувства. Хорошо было бы, чтоб страх сменялся чем-нибудь менее разрушительным, например, радостью от воскрешения, от обретения свободы. Но даже ничего не зная о чувствах и душах, Мартин понимал, что такая перемена и здоровых-то сведет с ума, не то, что бедолаг, жестоко убитых во тьме тарвудских катакомб, и двадцать лет искавших выход из тьмы или хотя бы возможность умереть по-настоящему. Вот и получалось, что он лишал их страха, ничего не давая взамен.

Странно. Не очень приятно. Но интересно. Вернется ли к ним способность чувствовать? Или вмешательство демона необратимо?

Пытаясь разобраться в этом, проанализировать собственные ощущения, понять, как они меняются, когда души — люди — выбегают из подземелья, перешагивают порог, Мартин увлекся. Так увлекался, бывало, во время рисования, когда он погружался в вихрь образов, одновременно возникающих в голове. Он не выбирал, рисовал их все сразу. Взрыв красок, танец линий и мазков, радуга эмоций.

Эрте забирал эти картины. Уносил к себе. Куда потом девал, непонятно. Но не в том дело, а в увлеченности, в погруженности в процесс.

Чужой страх проникал в Мартина, как воздух.

Чужая ненависть ударила, как каменная стена. Нерассуждающее бешенство, ярость, жажда смерти, своей и чужой, жажда убийства… нет — разрушения. Порвать, сломать, исковеркать. Испортить.

Мартин перехватил и эти чувства, запоздал лишь самую малость. Не потому, что не успел, а потому, что хотел рассмотреть получше. Почти забыл, где находится, и что должен делать — так понравился ему этот горький, обжигающий, густой и страшный коктейль чувств, в которых не было и тени разума. Эта душа тоже принадлежала ему?

От одной только мысли об обладании чем-то подобным, стало хорошо и радостно.

Не секунды даже — доли секунд. Мгновения. Существо — ни на что не похожая тварь, в которой лишь смутно угадывались очертания человеческого тела — прыгнуло через порог. И Мартин усмирил его. Поглотил душу. Бросил взгляд на упавшее под ноги охранникам мертвое тело. Покосился на Занозу. Вроде, тот шевельнулся наконец-то?

Точно. Упырь сунул пистолеты обратно в кобуры.

За мгновения, которые понадобились Мартину, чтобы отнять душу у непонятного создания, Заноза мог выпустить в бедолагу дюжину пуль. Но он не стал стрелять. Доверяет, значит. Мартин сказал, что сможет контролировать принадлежащие ему души, Заноза в это поверил. Всё. Он и пистолеты-то достал инстинктивно. Это у него помимо разума происходит.

— Аждах, — сказал Заноза.

И до Мартина дошло. Его неугомонный упырь все это время стоял неподвижно и молча не потому, что ленился изображать живого. Он весь сосредоточился на том, чтоб понять, что происходит в подземельях. Что там у Хасана?

— Да свяжись ты с ним и спроси, — Мартин посмотрел на аждаха, снова на Занозу, — я представляю себе, как он там матерится на турецком, если вокруг такие твари. Шиаюн и не поймет, что это он с тобой разговаривает.

— Он сам свяжется, если будет нужно, — Заноза тоже смотрел на аждаха. — Один прорвался. Это еще ничего не значит. Остальных Хасан не выпустит.

И это тоже было доверие. Такое же. Даже приятно, что Заноза доверяет ему не меньше, чем своему турку. Хотя, если уж почувствовал себя настоящим демоном то, наверное, нужно оскорбиться на то, что ему доверяют так же, как обычному вампиру.

Ладно, необычному. И, да, это приятно. Не потому, что Заноза верит в него не меньше, чем в Хасана, а потому, что приятно, когда на тебя полагаются от и до. Без перепроверок, контроля и подозрений в том, что провалишь дело.

Сам Мартин никому настолько не доверял. Даже Занозе. Он отдал упырю на откуп весь Тарвуд, но только потому, что Заноза не испортил бы ничего по-настоящему важного. Ни до чего по-настоящему важного Заноза просто не добрался бы.

Мартин посмотрел на открытую дверь, в непроглядную тьму подземелья, в лабиринт тоннелей, по которым непонятный и почти незнакомый вампир вел одержимую жаждой власти суккубу к средоточию жизни Тарвуда. Этот вампир собирался убить суккубу потому, что она обидела Занозу. А перед смертью, она должна была получить силу настоящего демона. Иначе не умрет. Не насовсем.

Что-то нужно было пересмотреть. Причем прямо сейчас. То ли представления о доверии, то ли представления о важности того, до чего может добраться Заноза.

* * *

Подземелья для Шиаюн исследовали крысы. И даже они выжили не все. Обычные призраки не обращали на них внимания и вряд ли могли причинить вред, но призраки страшные, которых Хасан называл аждахами, уничтожали все живое. Крысы сходили с ума и сами съедали друг друга.

Из всего, что делали аждахи — это было самым опасным. Они сводили с ума крыс, они могли свести с ума и вампира, а Шиаюн не знала, успеет ли убежать от него. Понимала, что не успеет. Хасан велел ей держаться за спиной, не отставать и не бояться, и Шиаюн делала все, что было велено. Держалась за спиной, не отставала… Но иногда Хасан оставлял ее, приказывал не привлекать внимания, и словно исчезал — такими стремительными становились его движения. В темноте, рассеянной лишь свечением сабли, Шиаюн не могла его разглядеть. Призраков — смазанные, туманные силуэты — и то видела лучше. И тогда она забывала приказ не бояться. Невозможно было не думать о том, что если аждахи сведут Хасана с ума, он вернется, чтобы убить ее, а она даже не успеет этого заметить.

Ее нельзя было убить обычным оружием, и необычным тоже — даже волшебные пистолеты Занозы разрушили только ее тело, которому Шиаюн очень быстро нашла замену — но лишиться тела здесь, в подземельях, означало навсегда тут и остаться. Возненавидеть все живое и защищать Ядро, вместо того, чтобы быть живой и забрать его силу.

Ее призраки не могли свести с ума, и Шиаюн понимала, что страх перед Хасаном — не наведенный. Он настоящий. Ее собственный. Когда вампир возвращался, она замирала, каждое мгновение готовая исчезнуть. Но он лишь приказывал:

— Держись за мной. Не отставай.

И уходил вперед по расчищенному коридору.

Шиаюн то ли видела тени разбегающихся от Хасана людей, то ли чувствовала их страх, такой сильный, что он казался видимым. Убегали не все. Аждахи, даже воплощенные, не боялись за вновь обретенную жизнь. Их ненависть и злоба были сильнее любого страха. Хасан вел Шиаюн по украшенным резьбой тоннелям мимо трупов, обезглавленных и расчлененных, и она видела, что отрубленные руки все еще скребут когтями пол; отрубленные ноги корчатся, пытаясь бежать. Аждахи были страшнее вампиров. Не опаснее, нет — страшнее.

Если они сбивались в стаи, если их было больше двух, Хасан использовал какую-то магию, сковывал их неведомыми чарами. Аждахи застывали, как были — в прыжке, в атаке, с оскаленными пастями, с вытянутыми вперед когтистыми лапами. Так они не казались страшными. Шиаюн успевала их рассмотреть, понимала, что они тоже люди. Были людьми. Их не изуродовали — улучшили. Лорд Хартвин как будто пытался трансформировать людей во что-то вроде кафарха демонов. И попытки отчасти удались.

Хасан рубил их, застывших. И когда лезвие сабли врезалось в призрачные тела, аждахи оживали. Но не могли пошевелиться. Только кричали от боли и ненависти. Хасан обезглавливал их — первым ударом всегда отсекал голову. Но они все равно кричали, пусть даже крики и были не слышны.

Шиаюн слышала. Она думала, что Хасан не слышит. Еще она думала — раньше — что не умеет жалеть. Никогда ей никого не было жаль, ни демонов, ни людей, ни, тем более, чудовищ. Но когда Хасан разрубал на куски беспомощных, безумных от ненависти аждахов, Шиаюн хотелось отвернуться.

Он — не жалел. Вот кто по-настоящему не знал жалости. Такой же мертвый, как призраки, такое же чудовище, как аждахи, такой же сильный, как демоны. Бывали мгновения, когда Шиаюн хотелось вцепиться в его куртку, в ремни портупеи, просто — в него. Закрыть глаза, идти вот так. Ничего не видеть. Ничего не бояться. Просто ждать, пока Хасан приведет ее к Ядру, и она, наконец, обретет силу, чтобы не бояться уже по-настоящему.

Хасан останется с ней? Нет. Но он может остаться ее союзником, если она найдет, что ему предложить. Сейчас уже ясно, что никогда ему не было дело ни до кого, кто не мог быть полезен. Сейчас уже ясно, что он с самого начала планировал добраться до Ядра Тарвуда. Он, может быть, сам отправил на остров своего мальчишку, как Шиаюн отправляла крыс на исследование подземелий. Обретя силу демонов, он станет достойным противником Алакранам. Нейд-Полукровка сам уберется с Тарвуда, или Хасан вышвырнет его отсюда. А потом… может быть… он согласится отправиться на Кариану?

Шиаюн уже знала, что предложить ему. Дойдя до Ядра один раз, они смогут приходить туда снова и снова. Любой демон, однажды побывавший где-то, способен просто открывать туда портал. Они приведут к Ядру Койота. Пусть он возьмет силу Ядра и отдаст ее Хасану, чтобы тот стал демоном-Господином. Стал равным ей, Шиаюн. Это будет новая сделка. Долгосрочная. Выгодная для обоих.

Хасан не откажется, теперь Шиаюн это понимала. Он из тех редких — почти не существующих людей — кто сумеет правильно распорядиться даже всемогуществом.

Она все-таки зажмурилась, когда Хасан в очередной раз оставил ее у стены и скользнул вперед, пропадая из виду.

Он жесток. Безжалостен. И, кажется, бессердечен. Нет сердца, потому и чары бессильны. Тот ли это союзник, который ей нужен? Тот ли это, на кого она хотела бы полагаться?

Да! Ей не нужна жалость. И у нее достаточно чужих сердец. А быть жестоким — это плохо для людей. Может быть, для вампиров. Но только не для демонов.

* * *

Гранат хватило с избытком. Крови — едва-едва. Фляга, которую Заноза отдал перед выходом, закончилась, так же, как две другие, взятые про запас. Волшебная кровь, старая, на Земле квартовой фляги хватило бы на четыре-пять таких рейдов. На бой с такими же призраками, с аждахами, даже с фейри.

На Тарвуде трех кварт оказалось мало.

Хартвин знал, кого оставить на охране Ядра. Не аждахи — хоть живые, хоть мертвые — были самой большой опасностью в подземельях, а обычные призраки. Две сотни бесплотных душ, разъяренных и страдающих. Они брали не умением, не силой — числом. Их когти не причиняли вреда — Хасан воплощал несчастных мертвецов прежде, чем они успевали до него дотронуться, а воплощенные, призраки мгновенно теряли смелость и злость. Но их дыхание — потоки белесого ветра, похожие не то на метель, не то на стремительно проносящиеся в воздухе нити паутины — отнимало силы, хоть и не наносило ран. Порой эти холодные нити, стелющаяся по полу поземка, заполняли тоннели целиком. Тогда Хасан оставлял Шиаюн под прикрытием какого-нибудь выступа, или заталкивал в боковой проход, и шел напролом. Полагаясь лишь на свою скорость и на волшебство старой крови.

Если метель и паутина не занимали все пространство, Шиаюн достаточно было держаться у него за спиной. Хасан проходил сквозь потоки ядовитого дыхания, несколькими ударами сабли воплощал духов, и до появления стаи новых противников можно было сделать передышку. Свериться с картой. Сделать глоток из фляги.

Каждый такой рывок стоил крови. То, что убило бы Шиаюн, было опасно и для него, уже мертвого. А призраки дышали, даже оказавшись в радиусе взрыва гранат, когда попадали в разлет осколков вместе с аждахами. Хасан был бы рад не трогать их, не воплощать, но не воплощенные, они выдыхали яд. Застывали в полной неподвижности, а раскрытые рты продолжали исторгать паутинную взвесь, пронизанную снежными искрами.

Это было по-своему красиво — Занозе бы точно понравилось — но прикосновение нитей, холод снега, высасывали из тела кровь быстрее, чем «поцелуй».

Воплощенные, призраки оставались беспомощными, неподвижными, обреченными на верную смерть. Если только не смогут вырваться из волшебного круга раньше, чем обретут силу убитые дважды аждахи.

Этот рейд не был самым сложным, не был самым опасным, он оказался проще двух предыдущих, и проще десятков других, тех, в которые приходилось выходить на Земле. Мадхав не ошибся. Не ошибся никто из вампиров, друзей Занозы, наблюдавших за его жизнью издалека, и полагавших, будто он остается с Хасаном потому, что противоположности притягиваются. Пусть они и думали теперь, что все наоборот, и подобное тянется к подобному.

Противоположности. Именно.

Заноза говорил, что за все столетие не дрался столько, сколько за последние четырнадцать лет. С тех пор, как судьба свела их в Лондоне.

Заноза, с его репутацией безумного убийцы, обидным прозвищем, взрывным характером и отсутствием инстинкта самосохранения, в действительности никогда не стремился воевать. Он строил, изобретал, совершенствовал. Создавал. Что угодно, от лего-городов до новых компьютерных программ. От игрушечных железных дорог до принципиально новых бизнесов. Он не убивал, а очаровывал. Не избавлялся от конкурентов, а делал их союзниками. И нужно было очень постараться, чтобы стать его врагом.

Чтобы стать врагом Хасана, достаточно было причинить вред Занозе.

Вред, о котором сам Заноза мог вообще не знать.

И прозвище Хасана, Убийца Вампиров, не обидное, нет, было куда хуже, чем то, которым наградили Занозу. Потому что было заслуженным.

Заноза играл в убийства и драки. Хасан — делал работу.


…Призраки больше не попадались. За спиной остались запертые в волшебных кругах, расчлененные аждахи и сошедшие с ума от страха люди. В тоннелях стало светлее, и сияние лезвия сабли будто потускнело в этом золотом свете.

Похоже на солнце… наверное. Хасан не слишком хорошо помнил солнце.

Шиаюн все прибавляла шаг. Перестала бояться и теперь спешила, забывая об осторожности. А когда он, по-прежнему избегая прикасаться к ней, велел не торопиться, отмахнулась с улыбкой:

— Там нет призраков. Я бы их почувствовала.

Глаза ее сияли от счастья. Как будто она уже получила то, о чем мечтала. И золотой свет становился все ярче, все сильнее. Согревал, но не обжигал.

Может, и правда, солнце такое же? Когда светит сквозь толщу воздуха, защищающую Землю от смертельного жара.


Когда они вышли в зал, заполненный светом, как жидким золотом, Хасан поверил, что призраков больше нет. Здесь вообще не могло быть ничего испуганного, страдающего или жестокого. Если кто-то из духов и добирался сюда, в этом месте они должны были обретать покой. Но зал был пуст. Ровный пол, высокий гладкий свод купола, стены из матового камня — все излучало свет, но кроме света тут не было ничего. Как бы ни выглядело сердце демона, пресловутое Ядро Тарвуда, оно должно было… быть чем-то.

Или нет?

— Здесь, — выдохнула Шиаюн. — Здесь! Просто бери это. Это все — и есть сердце, Хасан. Мое станет таким же. И твое, когда ты возьмешь эту силу. Подарок! Это подарок. Такой невероятный, такой чудесный… Просто скажи: «я беру твой дар, демон». Я беру твой дар, демон, — повторила она, закрыв глаза.

Хасан подумал, что существо, чье сердце — свет, наверное, можно было бы и не убивать. Шиаюн должна была, обязана была измениться, приняв эту силу, став этим солнцем. Ну, так что ж? Заноза говорил, что Хольгер тоже изменился. Многие менялись. Но кого это спасло от расплаты за грехи?

Шиаюн открыла глаза. Золотые. Пронзительные. В одно мгновение счастье в ее взгляде сменилось ужасом. Ужасом и непониманием.

Она не знала — за что.

И, конечно, ничего не успела.

Песнь Паломы была короткой и страшной. Белый клинок отделил голову Шиаюн от тела, и в следующий миг демоница превратилась в свет. Вспышку золота в золотом сиянии Ядра.

От нее не осталось ничего, ни крови, ни праха. Чистый свет и чистое лезвие Паломы, сделавшего свою работу, как Хасан сделал свою.

* * *

— Все, — услышал Мартин в наушнике гарнитуры, — возвращаюсь.

Короткое «все» означало, что Шиаюн убита.

Таким тоном, без намека на эмоции, можно говорить, что чайник вскипел или, там, дописан какой-нибудь скучный отчет. Не об убийстве демона рядом с артефактом, который мог сделать этого демона всемогущим.

Впрочем, обращался Хасан к Занозе, а не к Мартину, и недостаток его эмоций Заноза компенсировал с лихвой. Он мгновенно ожил, просиял улыбкой, схватил плащ и устремился ко входу в подземелье:

— Я тебя встречу!

— Не надо.

— Почему?

— Потому что здесь хуже, чем в мастерской Блэкинга.

— Почему?

Мартин закатил глаза. Подумалось, что Хасан там, внизу, тоже, наверное, сделал что-то такое. Или, может, выругался про себя на турецком.

— Здесь люди, которых вот-вот съедят аждахи, — ответил Хасан после короткой паузы. — Спасти их ты не сможешь. Жди снаружи, я скоро выйду.

Вот так. Ничего себе!

Мартин хмыкнул. Это были его люди, его души. Но ему было на них наплевать. Хасану тоже.

— Съедят аждахи? — переспросил Заноза таким тоном, что стало ясно: придется что-то придумать. Мартину было наплевать на людей, но не на этого упыря. Который сам, между прочим, не дурак был кого-нибудь съесть.

Но что тут придумаешь?

Мартин представил себе живых людей, не имеющих возможности пошевелиться. Представил рядом с ними аждахов…

Нет, не умел он жалеть непонятно кого, и спасать непонятно кого, непонятно зачем.

Для Занозы. Спасать для Занозы.

— Ну пойдем, — Мартин вздохнул, — посмотрим, что можно сделать.

На то, чтобы добраться до центра острова у Хасана ушло пять часов. Ему по дороге пришлось драться, да еще и за Шиаюн присматривать. Заноза, по расчищенным-то коридорам, понесся в таком темпе, что Мартину пришлось вспомнить, что он демон и тоже может быть быстрым.

А заодно изменить форму зрачка, чтобы лучше видеть в темноте. Одного фонарика тут было недостаточно.

Он ожидал хоть какого-нибудь внутреннего сопротивления. Все-таки, стать демоном просто, чтобы успеть за умчавшимся вперед упырем, а не для того, чтобы защитить свою или того же Занозы жизнь — это нарушение вообще всех правил и обещаний. Но не ощутил и тени раскаяния. Даже не усомнился ни на секунду.

А Заноза вряд ли понял, что догнал его не человек, не Мартин Соколов, а Нэйд Алакран… Хотя, имя Мартин Фальконе тоже подходило. Это имя куда больше было связано с демоном, чем с человеком. Но все равно, Заноза его никогда человеком не считал, поэтому и не заметил разницы. Оглянулся через плечо, уже без улыбки. Показал рукой вперед:

— Там. Люди. У меня от них мозг костенеет.

Там были живые люди, ожидавшие смерти. Такой мучительной, страшной, долгой, что даже у демона не хватило бы воображения представить ее. И людям не хватало. Но страха — страха им было достаточно, чтобы уже сейчас переживать предстоящий ужас. Костенеет мозг? Так сказал Заноза. Это защитная реакция его разума. Он постоянно ощущает чужие эмоции, он, наверняка, научился защищаться от них, сам того не понимая. Ему кажется, что мозг выключается, перестает работать. А на деле — это броня, доспех. Не умея снизить уровень восприятия, Заноза отключает понимание того, что чувствует.

Мартин понял это, и понял, почему ему самому было так хорошо, так весело, в этих темных, просторных тоннелях. Удивительное легкомыслие, с которым он превратился в демона, отбросив человеческое имя вместе с человеческими ограничениями, объяснялось теми же причинами. Он чувствовал ужас принадлежащих ему душ, чувствовал боль, которую они еще не пережили, но уже представили, чувствовал неотвратимость смерти — их смерти. А еще — лютое бешенство, безумную, бесстрашную, бесконечную ненависть аждахов. Ужас и ненависть, бешенство и боль были как летний ветер, как потоки теплого воздуха под крыльями, как солнечный свет. Мартину хотелось рисовать. Прямо сейчас. Рисовать умирающих от страха людей, убивающих их аждахов. Хотелось взять гитару и сыграть музыку, в которой смерть и ярость будут петь на два голоса. Хотелось подраться с Занозой — с кафархом — станцевать с ним. Еще раз. Здесь и сейчас! Не найти лучше места для этого танца. Не найти лучше времени.

Он не знал, что чувствует Заноза. Душа упыря не принадлежала ему. Пока нет.

Но Заноза — знал. И смотрел с выжидающим интересом.

Мартин встретил этот взгляд, не позаботившись о том, чтобы сделать зрачки человеческими. Можно было ничего не говорить. Ему гораздо привычнее было ничего не говорить. О таком говорить и нельзя.

Не среди людей. Не друзьям. К тому же, Заноза и сам все понял, так ведь?

— Мне нравится, — сказал Мартин. — То, как сильно они боятся, и то, как страшно они умрут, и то, что они понимают, как страшно умрут. Мне нравится это чувствовать.

— Ну, ясное дело, — буркнул Заноза, — ты же демон. Есть какие-нибудь идеи, как их выпустить?

Ясное дело? Он сказал «ясное дело»?! Да что такое с этим вампиром?

Плевать он хотел на то, как неправильно Мартин чувствовал, и на то, как неправильно быть демоном, и на то, что демонов надо бояться. Ничего неправильного в Мартине не видел. Демон как демон, штезаль, все они одинаковые.

Мартин не удержался от смеха. Было дико. Было очень странно. И очень смешно. Он представил себе Лэа на месте Занозы, здесь и сейчас. Представил ее реакцию на смех, и стало еще смешнее. Нет, ну нельзя ржать в такой ситуации. Даже демону — нельзя. Тут люди, в конце концов, их спасать надо.

А ведь Лэа вряд ли стала бы об этом беспокоиться. Если б только в беде не оказались дети. Лэа взрослых не слишком любит. Хоть людей, хоть нелюдей.

— Заноза, они же преступники. Они сами убивали. На Тарвуде не так много преступлений, за которые положена смертная казнь.

— И что? Мы, что ли, не убивали? Scheiße, Мартин, мы в сто раз больше сделали, чем любой из них. Всякого такого, за что смертная казнь положена. Или даже в двести раз больше. Думай! Они твои, ты с ними что захочешь можешь сделать. Надо только сообразить, что именно. Давай, соображай, я в тебя верю.

Ну, и придурок!

— Дай сигарету, — велел Мартин. — А то у меня от тебя мозг костенеет.

Крепкий дым помог сосредоточиться на проблеме, на поиске решения. Проблемы-то Мартин по-прежнему не видел. Надо быть Занозой, чтобы хотеть всех спасти. Но если сформулировать как задачу помощь Занозе, а не спасение людей, то можно заставить голову работать. Даже несмотря на отвлекающие, такие сладкие, эмоции.

Что не позволяет призракам уйти? Плохая смерть. Пережитые страдания. Незаконченные дела. Последний пункт можно вычеркивать, у здешних призраков незаконченных дел не осталось, кроме мести всем живым, а месть имела значение, пока призраки не ожили сами. Сейчас их удерживают только страдания. В заколдованных кругах, в которых запер их мистер Намик-Карасар, страдания стократ сильнее, и призраки — во плоти или бесплотные — не в силах не только покинуть круг, но и просто пошевелиться.

— Ты сделал так, чтобы те люди не боялись. Те, воплотившиеся, которые уже вышли наружу. — Заноза зажмурился и потер виски: — madre, я вообще думать не могу… щас орать начну. Или убегу. Короче, Мартин, если проблема в том, что они не могут уйти из-за того, что им трындец хреново, ты можешь сделать так, чтоб им стало хорошо? Ну, или не так плохо.

Мартин думал о том, чтобы воплощенные перестали страдать. Но те, кому он приказал не испытывать страха, вообще перестали что-либо чувствовать. А их страх был не так… всеобъемлющ, как боль и ужас, которые испытывали люди, запертые на одном пространстве с аждахами. Отними у них страдания, и, кто знает, не лишатся ли они эмоций навсегда?

А Заноза думать не может, может только орать и ругаться матом, но мысль-то верная. Не отменять чувства — заменить их. Тонкая работа, которую нужно быстро сделать. Что хорошего есть у него в обмен на ожидание мучительной смерти?

Надежда? Демон, который дает людям надежду, вместо отчаяния — это так же нелепо, как вампир, убеждающий демона спасти людей. Но ведь убедил же. Одним взглядом.

— Главное… не перепутать, — пробормотал Мартин, прищуриваясь, — люди страдают и боятся, аждахи — страдают и ненавидят. Если я случайно выпущу аждахов, они нас на куски порвут.

— А сколько их здесь?

— Ты их что, не видишь?

Беда с вампирами. Кажется, только-только начинаешь понимать, что они могут — начинаешь понимать, что они могут практически все — как вдруг выясняется, что они не способны на самые элементарные вещи.

Разве мертвые не должны видеть мертвых?

— Я не некромант, — напомнил Заноза.

А еще он был живым. Не важно, что сердце не бьется.

Внимательный взгляд Занозы одновременно вдохновлял и нервировал. Упырь верил, что он может все. Мартин под его взглядом сам верил, что может все. Но очень не хотел, почти боялся, обмануть ожидания.

— Перестань так смотреть! — попросил он. — На меня твои чары не действуют.

— Он не чарует, — прозвучал холодный голос Турка, — он по-настоящему верит. Это куда хуже.

Заноза подпрыгнул, и сердито зашипел:

— Ты подкрадываешься!

— Ты невнимателен, — парировал Хасан, появляясь у него за спиной. Он будто соткался из густой темноты и ледяного равнодушия к людям, которых сам обрек на смерть, — возвращайся к выходу и подумай, как нам уйти домой, не выходя на солнце. Мистер Фальконе, я покажу вам, где остальные круги. Эти подземелья — настоящий лабиринт.

Заноза развернулся к Турку. Пристально его осмотрел. Ничуть не вдохновляюще. Очень придирчиво.

— Тебе хватило крови?

— Как видишь.

— Я могу дать еще.

— Иди к выходу, — проворчал Хасан.

Отреагировав предсказуемым «пфф», Заноза развернулся на пятках и направился обратно по тоннелю. С очень независимым видом.

Мартин с Хасаном проводили его одинаковыми взглядами.

— Рассвело, — сказал Хасан, когда Заноза скрылся за поворотом. — Из башни порталом не уйти. Надо, чтобы он придумал способ, как нам выбраться с Тарвуда до заката, а думать здесь он не сможет.

— Мозг костенеет, — повторил Мартин.

— Хорошо, если так, — отозвался Турок не очень понятно. И отошел к стене.

Это было очевидным «не буду вам мешать».

Мартин закурил еще одну сигарету и вернулся к воплощенным призракам. Надежда? Что ж, вспомнить, как смотрел на него Заноза, лишь самую малость трансформировать эту веру — уверенность — в то, что все будет правильно и хорошо, и можно отдавать ее. Кажется, ничего не может быть сильнее, чем неизбежность смерти, чем страх перед предсмертной мукой, но люди способны на чудеса, когда видят выход. Видят хотя бы неясный свет впереди.

Не зря же их души так сильны.

Не зря они — такая ценная добыча.

«Они никуда не денутся, — напомнил себе Мартин, — они уже мои. Просто умрут чуть позже».

Он слишком… стал демоном? Стал слишком демоном? А какая разница, если сейчас он людей спасает, а не ест?

* * *

Тучи зацепились за пик Генри, за иглу башни Адмиралтейства, и клубились вокруг нее, наматываясь друг на друга, сумерками спускаясь на портовые улицы. Хорошая погода — никаких проблем с солнцем. Чтобы выйти из Башни и дойти до места, откуда можно открыть портал, хватит рыбацких парусиновых дождевиков.

Заноза подумал, не вернуться ли в подземелья. Мартин же сказал, что может ошибиться в настройках, и тогда аждахи освободятся вместе с людьми. В этом случае каждый ствол будет на счету. В смысле, каждый боец. Сабля Хасана, ножи Мартина, его, Занозы, пистолеты — все в дело пойдет.

Но при одной мысли о том, чтобы снова оказаться там, внизу, мозг едва не отключился. Заноза почувствовал, как мысли схватываются костяной коркой. Казалось, тряхни головой, и в черепе загремит.

Ну и мерзкое же ощущение! Очень похоже на боль, которую испытывают живые.

Мертвым быть лучше. Но вниз идти не надо. Там слишком много… слишком плохо.

Он-то думал, когда шел туда с Мартином, что сможет сделать так, чтобы воплощенные призраки перестали чувствовать. Он и это умел. Управлять чужими эмоциями не мог, но мог регулировать их силу. Поворачивать ручку, увеличивая или уменьшая интенсивность чувств. Полезная была бы способность, если б еще четко различать, где свои чувства, а где чужие. Но, наверное, если различать, регулировать не получится. Ручка-то где? В голове. В своей, не в чужой. А научись отличать свою голову от чужих, и потеряешь контакт, сможешь управлять только собой, да и то не факт, что сможешь.

Собой — никогда толком не получалось. Иначе Хасан не прохаживался бы насчет темперамента и взрывного характера.

Ладно, в любом случае, он ошибся. Боли и страха оказалось слишком много, чтобы сделать хоть что-то. Все равно, что пытаться остановить цунами. Вырвись аждахи, он перебил бы их, сколько успел. Стрелять не помешала бы ни чужая боль, ни своя, даже если б своя была настоящей. Но больше ничем Мартину помочь не мог. Наоборот. Не зря же тот попросил не смотреть.

Потом из подземелья начали выходить первые освобожденные, и стало не до мыслей о своей полезности или бесполезности внизу. Здесь-то от него польза была. Здесь без него вообще было никак. Хасан не зря велел ему уходить. Не потому, что беспокоился за его психику, и уж ясное дело не потому, что нужно придумать, как уйти с Тарвуда под солнцем, а потому, что бывших призраков надо кому-то встретить. Кому-то, кто здесь, наверху, может и думать, и очаровывать, и влиять на чужие чувства.

Хасан очень умный. Предусмотрительный.

Заноза вообще не совался бы в подземелья, если бы Хасан не сказал о том, что там людей съесть могут. И… ну, да, если б сам не беспокоился. Тот шрам под глазом, который Турок получил в бою в «Красном кабане», он так и остался.

У вампиров не должно быть шрамов. Раны, даже те, которые нельзя исцелить мгновенно, просто за счет крови, заживают, не оставляя следов. Но Хасана ранили призраки, призрачным оружием, и оказалось, что с этим оружием что-то не так. А здесь призраков было куда больше, и они могли быть вооружены, и Хасан ушел вниз с демоном, а демоны и без призраков опасны. В общем, если нельзя было пойти с ним, то нужно было хотя бы встретить.

Ладно, это, наверное, выглядит не очень умно. Но Заноза никогда не считал, что все поступки должны выглядеть умными. Или быть таковыми.

Он ждал возвращения Мартина и Хасана, слушал их короткие переговоры в наушниках гарнитуры. Обмен репликами чисто по делу: как лучше пройти, где повернуть, в каком круге сколько призраков. Думал, пойдут ли они к Ядру. Он бы пошел, просто посмотреть, что это. Какое оно, сердце демона? Но Мартин, наверное, эти сердца видел… Мартин ведь не только людей на куски рвал за две-то тысячи лет. Демоны тоже попадались. И Хасан уже видел.

Выходивших наружу воплощенных Заноза встречал, почти не задумываясь. Улыбался. Очаровывал. Успокаивал. Объяснял, что их ждут в общежитии, там есть горячая еда, душ, и кровати. Мартин сказал, эти люди преступники, ну, так, Занозе почти все посмертие приходилось иметь дело с преступниками куда хуже обычных убийц. Или даже необычных.

Необычных, впрочем, лорд Хартвин превратил в аждахов, и тем предстояло остаться внизу. Кто-то же должен охранять Ядро и дальше. Пока не найдется еще какой-нибудь умный вампир с холи-гранатами.

И ведь интересно получается, если подумать. Правила, по которым демоны заключают сделки, правила, которые они не могут нарушить, работают, независимо от желаний самих демонов. Мартин обещал Хартвину, что не позволит ни одному демону получить контроль над Ядром, и вроде бы нарушил обещание — сам помог Хасану провести Шиаюн к центру острова. Нарушил условия сделки. На что демоны не способны, потому что таков закон демонической природы.

А что вышло? Нарушив условия, Мартин их как раз и выполнил. Избавился от Шиаюн навсегда.

Думать об этом было интереснее, чем об убийцах и преступлениях или об аждахах. Думать о парадоксах всегда интересно. Их можно вертеть так и сяк, рассматривать с разных сторон, в них всегда есть нестыковка, благодаря которой события или выводы как раз и стыкуются между собой. Всегда есть незавершенность.

Парадоксы не надоедают и от них не становится скучно. А пока не стало скучно, можно не бояться всё понять.

Хуже нет, чем когда всё понимаешь. Вообще всё. Понимаешь, как устроен мир. Тогда и появляется hayan. Он ничего понять не может, он для того и нужен, чтобы не думать — только ломать. Как будто от того, что он все сломает, в устройстве мира что-то изменится.

Ну, по крайней мере, hayanработает как предохранитель, он появляется до того, как понимание достигает сознания. Так что устройство мира по-прежнему остается загадкой. А то ведь, как только загадка разрешится, мозги не справятся с объемом новой информации. Никто не может знать, как устроен мир. Если бы был Бог, Он бы знал. Но Его нет. А мир состоит из парадоксов. Пойми их — и все загадки закончатся. Так и будет. Только понять парадоксы невозможно, их можно видеть и принимать как данность. И пытаться понять.

Это тоже парадокс. Самый лучший.

## Глава 28

> Ты, вероятно, не знаешь вежливых слов
> и не приходишь в белом на модный бал:
> зато ты в лодке крепко держишь весло
> и твердо помнишь, в какой стороне причал,
> обходишь рифы, как в танце средь них скользя,
> как на паркете, смеясь, танцуют фокстрот,
> и что с того, что в город тебе нельзя,
> ты все равно отыщешь правильный грот.
> Контрабандиста стезя не очень легка,
> их стража не отпускает, поговорив,
> но если зорок твой глаз и крепка рука,
> то ты не скоро найдешь свой последний риф.

> Мария Макина

Мигель с самого утра нагрузил Берану делами. Переложил на нее свои обязанности, между прочим. Принять груз устриц и рыбы с побережья, орехи и фрукты оттуда же, зелень и овощи из Боголюбовки, две подводы с мукой — недельный запас. И всякую мелочь из Порта: кофе и чай, пряности, сахар. Эта ерунда отнимала больше всего времени, потому что всего по чуть-чуть, зато разного, и все нужно проверить, внести в журнал, проследить, чтобы ничего не перепуталось и оказалось на своих местах, в подписанных ящиках и банках. Куча дел! Берана провозилась долго — Мигель быстрее управлялся, ну, так, он привык. А она в первый раз без присмотра этим занималась.

Спросят, если что, с кого? Мигель порядок любит почти как Заноза.

Но Беране бы в голову не пришло, что отец доверил ей свои обязанности для того, чтобы удержать в таверне, если бы приказчик, сопровождавший груз из Порта не обронил, просто для поддержания разговора:

— У вас тоже что-то затевается? У нас ребята Медвежатника всю ночь каких-то чужих на старых складах охраняют. Тех, пустых, знаешь? Койки им там поставили, водопровод подключили, еду из всех кабаков везут, и полевую кухню еще развернули. Говорят, человек пятьсот там. А у вас вместо Стражи солдаты на улицах. Неспроста это. Или Замок на Порт войной собрался?

— Или Порт на город? — фыркнула Берана.

Хоть пятьсот человек чужих, хоть тысяча, а понятно, что если Замок и Порт воевать затеют, Порт закончится. У Замка маги.

А в Порту сеньора Шиаюн…

Но она воевать не станет. Она, хоть и могущественней всех магов, но ее саму защищать надо, какая там война?

Но Берана быстро сообразила, что к чему. Лесопилка на мельнице, новые дома во всех поселках и в Боголюбовке, пятьсот чужаков в Порту. Все очень просто оказалось. Вот, в чем Заноза прав, так это в том, что если хорошо подумать — если даже просто подумать — то все непонятное становится понятным.

— Это новые жители, — объяснила она, — в Порту у вас. А Замок их ждет давно, дома для них еще в июле строить начали. Слышал, наверное?

— И видел. Мимо-то не проедешь, дорога одна. В Северном и на Перекрестке новые дома построили.

— В Боголюбовке и в Шахтах еще. И леди Калимма в отъезде. Она их, наверняка, и насобирала где-то. Мигрантов, — выдала Берана красивое слово. И добавила, подумав: — возможно, гастарбайтеров.

Понимания она не встретила, ни то, ни другое слово приказчику ни о чем не говорили. И вообще, Порт вечно полон чужаков, там все или гастарбайтеры, или мигранты. Или она опять неправильно поняла, что это значит. Ну, и ладно! Все равно хорошо, что любые слова, которые слышишь от Занозы, можно говорить где угодно, не опасаясь, что это окажется какое-нибудь заковыристое ругательство.

Почему стражников заменили солдатами тоже было ясно. Мало ли, чего от новеньких ждать? А Гарнизон воевать умеет лучше, чем Стража. Стража, положа руку на сердце, ни на что не годна, даже карманника поймать не умеют. Убийцу Ольги Сцибовой не нашли до сих пор. И не найдут.

А вот с чего бы вдруг Мигель решил, что лучше Беране сегодня из таверны не выходить, оставалось непонятным. Осторожничает, что ли? Так беспорядки если и начнутся, то не в городе — здесь-то новых домов никто не строил. И не сегодня. Сегодня, вон, новички только-только на острове появились, их на складах в Порту поселили, и когда они переезжать будут, неизвестно.

Рассудив, таким образом, что ничего ей в городе не грозит, Берана, покончив с делами, не пошла отчитываться перед Мигелем. Он ведь еще работу найдет. Вместо этого она переоделась в свои кожаные доспехи, выбралась из комнаты через окно и отправилась гулять. Имеет право! Все утро трудилась, когда-то и отдыхать надо.

А на рынке ее ожидали новости, которые никак не укладывались в объяснения насчет новичков, домов и патрулей из Гарнизона. По рынку тихо, осторожно, как-то без особой уверенности бродили слухи о том, что Стражи больше нет. Всех стражников сегодня ночью арестовали солдаты. Увезли в тюрьму в замке, или даже сразу в Копи. На каторгу. Без суда, без приговоров, просто по приказу леди Калиммы. Слухи были очень осторожными, но почему-то никого не огорчали, хотя нельзя же так делать! Нельзя хватать людей по ночам и увозить в адамантитовые копи, вообще никуда, даже по приказу княгини. То есть, по приказу можно, княгиня на острове делает, что хочет, но приказы такие отдавать нельзя.

Берана, собравшись с духом, пошла по гостям. По знакомым, то есть. Она многих стражников знала — почти всех, кто на рынке, в Ларенхейде и в слободах — Средней и Западной, служил. Они же поесть всегда в таверну приходили, и под конец дежурства, пива выпить, тоже туда. А иногда и не под конец. И не только пива. Чего там, если б не форма и дубинки, порой, не отличить было стражников от пьянчужек, из которых они дурь выбивали, прежде чем домой отправить или в холодную запереть, пока жена забрать не придет. Ну, и что? За это в Копи не отправляют.

В общем, Берана много кого знала, хоть и не дружила — кто со стражниками дружит? — но поздороваться, парой слов перекинуться, это всегда. Ей не трудно, а им приятно. Потому что никто с ними не дружит.

Только сами ребята из Стражи — это одно, а их жены — другое. Не очень-то они Берану любили. Сеньора Лэа всех женщин курицами называла, без разбору, так вот насчет этих теток Берана с ней была согласна. Хотя их-то сеньора Лэа, наверное, вообще в упор бы не увидела. Они же не из Замкового квартала, а из Слобод. Хоть и не слободские. В общем, не те люди, которых сеньора Лэа заметит, даже если наступит на них ненароком.

Да ну, при чем тут сеньора Лэа, вообще?

Первым Берана навестила Шманюка. Тот жил с родителями и сестрой, по осени собравшейся замуж. Шманюка дома не оказалось, а Берану сначала впустили, даже в комнату провели, но как только она спросила про аресты, тут же и выставили. Ничего, мол, не знаем. Гус в казармах, когда вернется не сказал, и нечего тут.

В казармах — это не в Копях. Это же совсем другое дело, если Стража в казармах сидит. Это значит, особое положение или как там оно называется? Случится что-нибудь, тут-то всех из казарм выведут Гарнизону на помощь.

Берана обдумала это, решила наведаться в казармы попозже, и дальше по знакомым пошла. Гостьей незваной.

Вот тут-то и оказалось, что все правда. Беране даже двери открывать не хотели, она и не настаивала. Хватило того, что соседи рассказывали. Ко всем пришли, всех забрали. Ночью. Когда часы на Ратуше три пробили — тогда и началось. Солдаты из Гарнизона по всем слободским улицам прошли, в двери колотили, в чужие дома как к себе входили. Где-то, говорят, кто-то отбиться пробовал, да куда стражникам против вояк?

Как же так? Что такое на Тарвуде началось? И куда теперь семьям податься, которые без мужей, без отцов остались?

Берана прошла по Средней слободе, в Западную и соваться не стала, ясно, что везде одно и то же. Неясно, как быть. Что делать? Как людей спасать? И, главное, от чего? От княгини, что ли? Она совсем с ума сошла, если Гарнизон со Стражей стравила?

Да какое там «стравила»? Гарнизон Стражу сразу и заборол. Конечно, когда к тебе ночью врываются с настоящим оружием, не с дубинками, из постели вытаскивают и в кандалы сразу — что ты сделаешь? Но почему? Может быть, леди Калимму, пока она путешествовала, кто-нибудь… что? Подменили? Да! Ее подменили, подменыш вернулся, привел с собой армию в пятьсот человек, и решил Тарвуд захватить?

Может такое быть? Да запросто! Можно об этом полковнику Мейцарку рассказать? Он ведь Гарнизоном командует. Поверит он Беране? Да ни за что! К тому же, подменыш мог и полковника… ну, нет, не подменить, но… что-нибудь пообещать мог. Если полковник все знает, то Беране лучше ему на глаза не попадаться, потому что она теперь тоже все знает.

А если нет? Если полковника обманули?

Господь всемогущий и святая Тереза, как же быть-то? Что делать? К Мигелю бежать? Мигель дома запрет, скажет не лезть никуда. А сам… сам может влезть. Он такой. Любит, чтобы тихо было, но если решит за кого заступиться, если Смеркалось возьмет, то неизвестно, что будет. Нет, нельзя к Мигелю. Ему, может, и весь Гарнизон нипочем, кто знает, но ведь Беране-то он из таверны выходить запретит. А это никак нельзя. Без нее все пропадут.

«Заноза! — решила она, уже на полпути к таверне, — он всегда знает, где что делается. И знает почему». Если совсем честно говорить, то Заноза не просто знал, что на Тарвуде делается, он почти все сам и затевал. Но не аресты же стражников, не солдаты из Гарнизона на улицах… И пятьсот человек из другого мира Заноза вряд ли привел бы. И уж тем более леди Калимму он бы не подменил.

А если вместе с сеньором Мартином? Сеньор Мартин демон, он мог душу леди Калиммы забрать, кого-нибудь вместо нее подсунуть, и всё. И войско мог привести. Сеньора Лэа как-то говорила, что сеньор Мартин — принц. В других землях, в своих, там, откуда он родом. Уж принц-то найдет армию, если захочет. А принц-демон запросто может у обычной княгини душу отнять. Да вообще все может. Кто же их демонов знает? Они хитрые, умные, от них спасения нет, кроме как Богу молиться, а леди Калимма — это-то всем известно — даже в тарвудских языческих богов не верит, не то, что в настоящего. Пока Заноза не появился, сеньор Мартин ничего такого не хотел, а Занозе всегда мало, вечно надо что-то, не живется спокойно. Зачаровал он сеньора Мартина, кровью своей напоил или еще что, подчинил себе, и… ох, да ну как такое может быть?

И все же Берана понимала, что может. Еще как. Не зря сеньоре Шиаюн Заноза не нравился. То есть, нет, зря он ей не нравился, потому что Заноза всегда хочет как лучше, а главное — всегда делает как лучше. Ничего он еще не сотворил на Тарвуде такого, что плохо бы закончилось. Ну, убил двенадцать человек, было дело, так они на него сами напали. Но так все равно нельзя. Княгиню подменять нельзя, войска приводить, людей арестовывать ни за что, ни про что. Семьи без кормильцев оставлять.

Сейчас день. Когда стемнеет, Заноза на мельницу придет, тогда Берана его и отыщет, и спросит обо всем. Пусть рассказывает, что затеял. И людей выпустит. Всех, кого арестовали. И армию свою — или сеньора Мартина? — без разницы, армию пусть убирает, куда хочет. И чтобы леди Калимму обратно вернул! Не откажет же он ей. Раз кровь свою дает, значит, и в этом не откажет.

Нет. Заноза упрямый. Если что-то вбил себе в голову, будет делать. Потому что знает, гад, что всегда делает как лучше. С этим не поспоришь. Берана просто не знала, как ему объяснить, что с людьми так нельзя, хоть со стражниками, хоть с кем. Да никак не объяснить. Стражников мало. Если надо, чтобы им было плохо, чтоб остальным стало хорошо, Заноза ни за что их не отпустит. И леди Калимму не вернет. И армию…

Может, все-таки, это не армия, а?

Да день же сейчас! День! Самое начало! Заноза в своем мире, там, где ночь, и до вечера его на Тарвуде не будет. Значит, надо к сеньоре Шиаюн идти. Рассказать ей все. Вот кто обязательно придумает, что делать. Все, что сеньора Шиаюн советует — всегда хорошо. Так же, как все, что Заноза делает.

Как-то странно выходит, если и то хорошо, и это, а одно хорошо должно сделать так, чтобы другого не было, то как такое может быть? «Парадокс» это называется, вот что. Заноза их любит. Ну, и придурок он, все-таки. Как можно любить такое, от чего ум за разум заходит?

Берана предпочла бы ехать в Порт на Эбеносе, но днем того не получилось бы забрать из конюшни тайком от Мигеля. Пришлось идти на почту и брать лошадь там, заручившись обещанием конюха, ничего в таверне не рассказывать. Берана в обмен на обещание обязалась принести конюху графинчик водки, поэтому в соблюдении клятвы была уверена.

В том, что они вместе с сеньорой Шиаюн придумают, что делать, она тоже не сомневалась.

Тарвуд надо было спасать.


На первом этаже Адмиралтейства царила обычная суета. Куча народу, всем что-то надо, как всегда не протолкнуться. Зато никто не обращает внимания.

Берана прошла мимо охранников к лестнице, быстро поднялась на второй этаж. Тут уже никого не было — лестницу перегораживали стальные двери, и их никто не охранял. Правильно, наверху только старый хлам, если его кто украсть надумает, так вору еще и спасибо скажут, что мусор вынес. Эти двери даже не запирались никогда. Зачем их, вообще, поставили — непонятно.

Притом, все ведь думали, что они заперты. Все думали, что по верхним этажам бродит Голем. Берана слышала о нем — в городе еще были люди, помнившие, как Голем служил прежнему лорду — и понимала, что даже самые надежные двери из самой прочной стали не удержали бы его, пожелай он выйти. Да, Голем пропал, и, говорят, в последний раз его видели в Порту. Но это было, когда лорд Хартвин уже умер, а Голем превратился в груду железа. Кто-то, может, и отволок его в Башню, бросил где-нибудь тут, но запирать двери, чтобы он не вышел так же глупо, как запирать их, чтобы не убежали сваленные в залах и коридорах обломки старых механизмов, стеллажи с пыльными книгами и сломанная мебель.

Берана бодро, через ступеньку, поскакала по лестнице вверх. С площадки пятого этажа краем глаза глянула в коридор — показалось, что там кто-то ходит — увидела в стене широкий, темный проем, вместо тех самых стеллажей и побежала дальше наверх. Только на площадке пятого этажа задумалась. Кто тут может ходить, кроме сеньоры Шиаюн? Да еще по потайным ходам, проложенным в воздуховоде между стенами. Кто о них знает, об этих ходах, кроме опять-таки сеньоры Шиаюн?

Стоит ли подниматься аж на тринадцатый этаж, если сеньора Шиаюн — на четвертом?

— Эй! — Берана перегнулась через каменные перила лестницы и крикнула вниз, — сеньора Шиаюн, здравствуйте! Это я! У нас тут случилось кое-что.

Ответа она не получила, да и не ожидала его. Лихо съехала по гладким перилам, подняв тучу пыли. Вытерла испачканные ладони об штаны. И заторопилась к сдвинутым в сторону стеллажам. Надо успевать спуститься в тайный ход, пока он не закрылся. А то неизвестно же, где механизм. Сдвинется стена обратно, и внутрь уже не попадешь.

О том, что делать, если стена сдвинется, когда она будет внутри хода, Берана не заботилась. Сеньора Шиаюн про эти ходы все знает. Да и вообще, про все Адмиралтейство все знает.

Света тут хватало — в залах, мимо которых вел тайный ход, были здоровущие окна, выходившие прямо в Хаос, где темно никогда не бывает. А стены были прорезными. Воздуховод же. Вентиляция. Фонарь бы, конечно, не помешал, но когда глаза привыкают, и без фонаря неплохо видно.

Коридор изгибался, повторяя окружность башни, плавно спускался вниз. Изредка под ноги подворачивались ступеньки. Здесь Берана уже не шумела — на втором и первом этажах люди работают, незачем внимание привлекать. Она иногда останавливалась, чтобы через прорези узоров тайком заглянуть в жизнь адмиралтейских клерков, но ничего интересного не видела. Бумажки, какие-то скучные разговоры, еще бумажки, кто-то кофе пьет, а тут шкаф открыт, дверцы красивые, резные, но внутри одни гроссбухи и опять бумажки. Тоска!

…Что-то гибкое, длинное, метнулось из темноты, обвилось вокруг нее, прижав руки к бокам, и прежде чем Берана успела вскрикнуть, острая сталь уколола горло.

— Тихо! — прошипел неживой, нечеловеческий голос, прозвучавший, казалось, сразу со всех сторон.

Ее потащило вперед и вниз, ноги оторвались от земли, но Берана не упала. Ее будто держала и несла огромная длинная рука. И принадлежала эта рука… о, Господи — огромному, железному чудовищу. Нет, никакая не рука — бич из стального троса с острым лезвием на конце. Лезвие упиралось ей под подбородок, а бич уходил в тело чудовища.

Металлическая пластина вместо лица — ни глаз, ни рта, ни ушей. Голова растет прямо из широченных плеч. Железное тело ощетинено шипами, к которым Берану притянуло слишком близко. Попробуй дернуться, и сразу окажешься насаженной на стальные острия. «Железную деву» вывернули наизнанку? Что это такое, что за тварь?

— Как ты вошла? — теперь она слышала, что шипящий голос исходит откуда-то из груди существа.

Берана секунду думала, насколько громко ей ответить. Может, кто-нибудь услышит? Что там за стеной? Это первый этаж, там всегда полно людей.

За эту секунду железное чудовище само нашло ответ.

— Демоненок, — кольца бича сжались еще крепче. — Твоя кровь открывает двери. Открой! Опусти этот рычаг.

Теперь она разглядела и рычаг — грубо вырезанная деревянная рукоятка, вставленная в серебряное основание, — и кабинет за прорезями в толстой стене. Приемную Койота. То есть, сейчас уже Медвежатника. Там раньше сидел Альфи Стаббс, а потом его убили вместе с Койотом. Медвежатник себе, конечно, нового секретаря нашел, но сейчас приемная пустовала. Кричи, не кричи…

— А ты сам? — спросила Берана шепотом, — у тебя же руки есть.

— Госпожа Шиаюн, уходя, заперла все двери, — прошелестело чудовище. — Ты можешь их открыть. Я не могу ни открыть, ни сломать. Давай, открывай, — стальные петли соскользнули вниз, теперь они охватывали ноги Бераны, освободив ей руки. — Вампир убил госпожу.

Это было неожиданней и страшней, чем вылетевший из темноты стальной бич, чем лезвие у горла, чем сама железная тварь с шипящим голосом. Госпожа Шиаюн? Сеньора Шиаюн? Убита?

— Не может быть, — Берана забыла, что нужно бояться, — не может быть! Ее нельзя убить, ты что, дурак? Она бессмертная!

— Вампир убил ее, — повторило существо. — Она хотела, чтобы я был с ней, защищал ее. Передумала и ушла одна. У нее была моя душа, теперь душа у меня. Госпожи Шиаюн больше нет.

Он отдал душу сеньоре Шиаюн? О. Теперь Берана поняла, в чем дело. Он не был врагом, и не был чудовищем. Он был кабальеро, он любил и защищал сеньору. Когда любишь — отдаешь душу, это так и бывает, а когда по-другому, то это не любовь.

Она уже подняла руку, чтобы потянуть рычаг. И замерла.

Вампир?

Так это что, Заноза, получается, убил сеньору Шиаюн? А Стальной Кабальеро любил ее и хочет отомстить? Хочет убить Занозу? Он сможет. У него получится. Он же… с ним ничего не сделать, ни пулями, ни мечом, ни вампирскими чарами. Беране было жаль сеньору Шиаюн. Ужасно жаль. Очень-очень. Так было больно и страшно, и плохо, что сердце почти не билось. Но она не верила, не могла поверить до конца. Потому что не бывает так, невозможно такое, никто и ничто на свете не могло причинить зло сеньоре Шиаюн.

Она бессмертная. По-настоящему. И такая красивая, такая нежная, добрая. Заноза бы никогда… Заноза никогда не причинил бы вреда женщине.

Но он подменил леди Калимму. Привел армию на Тарвуд. За одну ночь арестовал всю Стражу. Подчинил солдат Гарнизона. Зачаровал даже сеньора Мартина.

Кто знает, что еще он может сделать?

Нет. Сеньора Шиаюн жива, она точно жива. Бессмертные не умирают, и убить их нельзя, и… нельзя и все. А Занозу можно.

Господь всемогущий и святая Тереза, как же быть-то?! Открыть двери рыцарю, и Заноза умрет. Не открыть, и рыцарь в гневе раздавит ее стальными руками. Хотя… сейчас ведь день. Днем Заноза уходит с Тарвуда. Днем он в безопасности. Надо бежать на мельницу, к сеньору Мартину. Спросить о сеньоре Шиаюн. И рассказать о Стальном Кабальеро. Сеньор Мартин — демон, у него есть армия, он защитит Занозу. Все будет… все как-нибудь будет.

А если нет? А если Заноза и правда убил?..

Нет, нет, нет, невозможно. Берана зажмурилась, замотала головой, и охнула, когда Стальной Кабальеро, яростно зашипев, ударил ее о стену.

Он что, он решил, что она не откроет дверь?

— Кровь! — стальная змея снова обвилась вокруг всего тела. Рук не поднять, даже не вздохнуть, так сильно сдавило ребра. — Мне нужна только кровь, ты, демоническая сука!

Берана хотела крикнуть, но лезвие раскроило ей щеку, и от боли она беззвучно выдохнула из легких остаток воздуха. Забилась, вырываясь. Стальной Кабальеро вновь ударил ее о стену. Теперь лицом. Рукоять рычага целиком залило кровью, и когда металлические пальцы сомкнулись на выщербленном дереве, рычаг пошел вниз без сопротивления. Через секунду рыцарь вытащил извивающуюся Берану в приемную. Стальной бич сдавливал тело все сильнее. Нечем было дышать, в ушах звенело. Кровь текла и текла, брызгала на пол, на мозаичный паркет.

Стальной Кабальеро вышиб дверь в кабинет Медвежатника. Пустой. На счастье Медвежатника, на счастье Верны, которая тоже часто тут бывала… на беду Бераны. Если бы тут был хоть кто-нибудь, хоть кто-то… кто мог бы позвать на помощь!

Страшно шипя и хрипя, Кабальеро принялся крушить мебель. Он будто забыл про Берану, размахивал ею, несколько раз приложил о шкафы, о стену. Осколками стекол изрезало плотную кожу одежды, и Берана не знала, сколько из них, пробив одежду, вонзились в тело.

— Убили ее! — шипел Стальной Кабальеро. — Убили ее! Они все! Хотели убить ее! Они все умрут! И ты — первая, — он перевернул Берану вверх ногами, поднял к потолку, так, что ее лицо оказалось на одном уровне с его безликой головой, — это был твой вампир, сука! Ты заманила ее, обманула. Убила! Ты — первая.

Взмах бича, мгновения выворачивающего душу полета через разгромленный кабинет — прямо к большому, во всю стену, окну. Берана зажмурилась, чтобы хоть глаза уберечь от осколков. И даже не успела подумать, не успела понять, что за окном — Хаос.

Стекло зазвенело, и в облаке собственной крови она вылетела в смерть.

* * *

Ангел явился Алексу Гарфильду наяву и на трезвую голову. То есть, это Алекс не спал. И не был навеселе. А ангел бодрствовал, разумеется, но насчет трезвости сказать трудно. Ангелы, они всегда… одухотворены. К тому же, этот ангел с порога торжественным и непререкаемым тоном понес такую околесицу, что при всем уважении к нему, как посланцу Божьему, Алекс все-таки решил, что тот выпил на дорожку чего-нибудь крепкого. Из лучших сортов ячменя.

— Отправляйся на остров и спаси чернокожую принцессу, — сказал ангел. — Не медли!

А ответить на вопросы отказался. Только повторил несколько раз, отправляйся, мол, на остров, лучше прямо сейчас, и спаси принцессу. Чернокожую. Африканку, стало быть. После чего исчез. Так же неожиданно, как появился.

Ангел был настоящий, тут никаких сомнений. Если человек не спит и не пьян, не настоящий ангел ему не явится. Значит, нужно было спасать принцессу. Занятие во всех смыслах достойное, поэтому Алекс не стал раздумывать над тем, что Земля большая, островов много, и принцессой может оказаться любая дочка любого из туземных вождей, и что дочек этих чуть не каждую вторую если не скармливают крокодилам в языческих ритуалах, то съедают сами или насильно выдают замуж. Да и работорговля по-прежнему процветала, несмотря на то, что была приравнена к морскому разбою.

В конце концов, раз их так много, этих принцесс, которых надо спасать, значит, будет из кого выбрать.

Алекс продал дом. Купил корабль — белопарусную красавицу-шхуну, которую назвал «Граниэль». За набором команды дело не стало, во-первых, спасение принцессы счел благим делом не только он, но и кое-кто из его друзей, во-вторых, им всем пошло бы на пользу на некоторое время покинуть родные берега. Англичане никак не хотели успокоиться после недавнего восстания фениев, и не переставали искать тех, кто остался на свободе. А предателей хватало. Увы. И угроза ареста становилась все более серьезной.

Так что, ангел явился как нельзя более кстати. И уже месяц спустя «Граниэль» вышла из Дублина, отправившись в долгий-долгий поход. В рыцарский квест по спасению прекрасной девы.

Признаться, в том, что дева будет прекрасной, Алекс сомневался. Он был ирландцем, он был романтиком, он верил в Бога и ангелов — а как в них не верить? — но представить красивую негритянку не мог, как ни старался. С другой стороны, от него ведь не требовалось жениться на принцессе. Только спасти. На это он был готов — они все, весь экипаж «Граниэли» готовы были спасать любое количество любых девушек, при условии, что никто после этого не будет настаивать на свадьбе.

«Граниэль» покинула дублинский порт в июне тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года. А к лету семидесятого она успела побывать на десятках островов по обе стороны Экватора, и в Атлантическом океане, и в Тихом, и в Индийском. Любой ирландец рождается с морской душой, и море было хорошим другом и «Граниэли», и ее команде. Хорошим, хоть и непостоянным, хоть и со скверным характером. От друзей, в конце концов, никто не ждет, что они будут идеальны. У всякого свои недостатки.

Спасать дочек туземных вождей от ритуальных крокодилов и несчастливых замужеств Алексу не пришлось, зато довелось взять на абордаж не один десяток работорговцев в Персидском заливе и в Индийском океане. Выяснилось, что девушки бывают красивыми, независимо от цвета кожи. Выяснилось, что захват пиратских судов — дело хлопотное, но прибыльное. Выяснилось даже, что действовать в союзе с англичанами не так уж противно ирландской натуре, по крайней мере в тех ситуациях, в которых «Граниэль» не справилась бы в одиночку. Вот только принцессы все не попадалось.

А однажды рисунок звезд на небе изменился. Стал незнакомым. И вместе с небом изменился весь мир.

Для «Граниэль» и ее команды началась другая история.


На Тарвуде Алекс бывал нечасто. Место, конечно, известное — один из немногих Причалов, откуда одинаковое расстояние до любого мира, но тарвудский порт не мог принять много хаосшипов, а долгие дни на рейде в ожидании пока освободится место у пристани, утомляли гораздо больше, чем самые сложные и долгие походы. Да и не так уж часто «Граниэль» бывала в мирах. Ее стихией был Хаос, а миры, порты, Причалы оставались лишь временными пристанищами. Отремонтироваться, взять или отдать груз, продать захваченного пирата, если подвернулся под руку какой-нибудь мерзавец. Иногда — почти всегда — случалось возить контрабанду. Но, в основном, «Граниэль» по-прежнему охотилась на работорговцев. В Хаосе, в бесконечном, непостижимом и нереальном океане, которые многие называли Безликим, их было даже больше, чем на Земле. И как на Земле приходилось иногда воевать вместе с англичанами, так же и в Хаосе «Граниэль» порой вступала в союз с правительственными флотами разных миров. И как на Земле, так же и в Хаосе ее команда не признавала над собой никакой власти.

Чем хорош был Тарвуд — полным отсутствием этой самой власти в Порту. Где-то на острове был город, в городе был замок, в замке княгиня, и она вроде бы правила Тарвудом. Но Порт жил сам по себе — привози, что хочешь, продавай кому хочешь, и что хочешь покупай — а «Граниэль» шла с грузом стослойного шелка из Карианы. Редкий, дорогой, волшебный товар, который к вывозу за пределы Карианского Кольца был строго-настрого запрещен. Тут уж мимо Тарвуда не пройти. На других Причалах с таким шелком светиться — это никогда больше в Кольцо не попасть. Карианская таможня зло помнит долго.

Получив добро на швартовку, «Граниэль» начала маневр, проходя почти вплотную к высящейся на скале сияющей башне Адмиралтейства. Алекс гордился тем, что «Граниэль» узнают по этому развороту, по проходу к причалу впритирку к башне, по швартовке с точностью до линии[18], но эта точность требовала большого внимания. Очень большого. И он всегда сам стоял у штурвала, когда «Граниэль» швартовалась на Тарвуде.

Услышав звон разбившегося стекла Алекс решил, что, все же, не рассчитал маневр, и «Граниэль» как-то умудрилась зацепить одно из окон башни. Крика «человек за бортом» не ожидал никто, ни он сам, ни впередсмотрящий, ни остальные матросы, от изумления едва не забывшие о необходимости оставаться на местах. Все, кто был свободен, кинулись к правому борту.

Зачем? Куда? Это Хаос, а не море, в Хаосе утопленников не бывает. Свалился с корабля, или шагнул с края острова, считай, перестал быть. Рассыплешься в пыль раньше, чем успеешь испугаться.

Однако девчонка, вылетевшая в окно, беспорядочно размахивающая руками и ногами, в пыль не рассыпалась. Ее окружило алое облако, какая-то жидкость, собравшаяся в шар, как в невесомости. Жидкость стремительно рассеивалась, становилась все прозрачней, но, кажется, именно она хранила живую плоть от уничтожения.

Счет шел на секунды, на доли секунд. Принимать решения так быстро Алекс не умел, поэтому, когда время убегало, предпочитал действовать, а не думать. Рискуя шхуной, рискуя всем экипажем, он чуть доработал штурвалом, «Граниэль» чиркнула бортом по блестящей стене Адмиралтейства, поднялась чуть выше, и девчонка оказалась на баке.

Оттуда ее, ошеломленную и по-прежнему отчаянно брыкающуюся, утащили вниз, в жилую часть трюма. Алексу некогда было отвлекаться на приказы сейчас, когда «Граниэль» подходила к пристани. Да и в команде дураков не водилось. Все знали, что спасенным место в трюме, приспособленном для сравнительно комфортного существования. А то, что раньше никого из Хаоса спасать не приходилось, только с хаосшипов, так какая разница? Не в капитанскую же каюту эту сумасшедшую тащить. И не в кают-компанию.

— Алекс, — чиф вбежал к нему на ют даже раньше, чем с «Граниэли» бросили на пристань швартовочные канаты, — ты не поверишь, кэп, но она чернокожая. Эта девочка. Мулатка, не негритянка, но… если этот кофе и с молоком, то молока там совсем немного.

* * *

У нее было лицо ангела. Не в том смысле, что красивое или доброе, или особенное какое-то, а в том, что чернокожая деваха как две капли воды походила на ангела, явившегося Алексу десять лет назад. Потемнее была, разве что. И без крыльев. И волосы сбиты в дреды. Ну, и исцарапана вся, да в синяках, которые скоро должны были изменить ее личико до неузнаваемости.

Тот ангел тоже белой кожей похвастать не мог. Оно и понятно — у них не работа, а сплошная пахота, у ангелов-то. И все под открытым небом. Во дворцах бездельничать, да с арфами гулять — это не к ним. Хотя, и такие, наверное, тоже есть. Арфисты, то есть. Но и у тех забот хватает. Алекс многих музыкантов знал, и знал, что их труд — не сахар.

В общем, ангел был смуглым и крылатым, а девчонка — темнокожей и в синяках, и походили они друг на друга, как брат с сестрой. Чего быть, конечно, не могло, потому что ангелы ни от кого не родятся, и с людьми кровь не смешивают. Не демоны все-таки.

— Ты принцесса? — прямо спросил Алекс. Ну, а чего вокруг да около ходить?

— А что, не видно? — девчонка зыркнула на него синим глазом поверх приложенного к лицу мешочка со льдом. Глаз стремительно заплывал, но сверкнул весьма насмешливо.

— Я разных принцесс повидал, — Алексу ее насмешки были до… кхм… не при принцессах будет сказано, — по одежке не сужу. Ну, так что?

— А тебе какое дело?

Казалось бы, что трудного дать простой ответ на простой вопрос? «Принцесса?» «Да!» Или: «принцесса?» «Нет».

— Мне нужно было спасти принцессу, — объяснил Алекс. — Возможно, это ты.

— Ты б хоть назвался для начала, а? — она поморщилась, передвинула лед, тихо прошипела ругательство.

— А, ну да… я капитан Гарфильд. Алекс Гарфильд.

Забыл представиться. В тарвудском Порту его и так все знали, не первый год «Граниэль» сюда ходит. О том, что принцесса может оказаться горожанкой, Алекс как-то не подумал. Да и с чего бы горожанке выкидываться в окно башни Адмиралтейства?

А портовой девчонке с чего?

Хороший вопрос.

— А я Берана Лоче Сиобах. Только Мигель Лоче мне не родной. А родной папаша точно принц. Мама так сказала.

Фырканье и последовавшее за ним новое, сдавленное ругательство, говорили не столько о недовольстве ситуацией в семье, сколько о том, что обезболивающего Беране стоило бы дать побольше.

— Похоже на то, что твоя мама была права, — заметил Алекс с приличествующей обстоятельствам деликатностью.

— И что? — поверх мешочка со льдом на него воззрились теперь уже два глаза, правда почти превратившихся в щелки, — ты не похож на нотариуса, который введет меня в права наследства. Или может, ты знаешь, кто он такой, этот принц? Какого дьявола он нас с мамой в лодке посреди моря бросил, а?

— Понятия не имею. Мне просто нужно было найти…

— Да наплевать! — Берана вскочила на ноги. И до того резво вскочила, что чуть до двери не добежала сгоряча. Однако с вывихами, пусть даже вправленными, и серьезным растяжением связок не побегаешь. Во всяком случае — далеко не побегаешь. Два шага от койки еще ничего, а до дверей уже нет.

Упасть гостье Алекс не дал, поймал, усадил обратно на койку. Объяснил про вывихи и про растянутые связки, пообещал, что сейчас принесут еще обезболивающего.

— Рэрдон, это медик наш, сказал, чудо, что нет переломов, и что ты кровью не истекла. Тебя всю осколками изрезало. Насчет чуда не знаю, но бегать пока нельзя, а ходить — только с костылями и очень медленно. Лучше всего лежать. Или сидеть.

— На лошади! — рявкнула Берана, от злости позабывшая про боль. — Мне в Порт надо, и на мельницу. Мне только на лошадь сесть. Лошадь лучше всех костылей, — добавила она проникновенно. — И даже лучше кресла. Даже… почти как кровать.

Получилось совсем не убедительно. Ругаться эта девчушка умела явно лучше, чем просить или убеждать. Да и лошадям Алекс не доверял. Костыли, может, и не лучше, но костыли не имеют привычки орать дурниной или, ни с того ни с сего, пинаться подкованными копытами. К тому же, с костылей если и упадешь, то невысоко, не страшно, и на малой скорости.

О креслах и кроватях в сравнении с лошадьми даже говорить нечего.


Он был слишком удивлен, чтобы удивляться. Так себя, наверное, чувствует человек, на голову которому упал кошелек с золотом. Кошелек — дело хорошее, золото — еще лучше, но удар по темечку такой увесистой штукой убить ведь может. И вот бац оно тебе по черепу, глаза от боли на лоб выскакивают, на голове шишка с кулак, по ушам золотые монеты сыплются, и вроде радуешься, что вдруг разбогател, а вроде и не радостно как-то.

Алекс все не мог понять, а дальше-то что? Сначала он даже не мог понять, чего именно не может понять, но с этим, все-таки, разобрался. Он никак не ожидал встретить и спасти принцессу, никак не ожидал выполнить повеление ангела. Давно уже решил, что дело это безнадежное, поверил, будто так оно и есть. И вдруг все сразу: и спасение, и принцесса, и на ангела она похожа, как родная, и дураку ясно, что это что-то да значит, но… что?

И спросить-то не у кого. А главное, непонятно, о чем спрашивать.

Он мог бы даже решить, что выдумал Берану. От долгих переходов через Хаос чего только не случается. Там же демоны водятся. Не такие, как на Кариане, а настоящие, те, что восстали против Бога. Эти демоны рано или поздно добираются до любого, кто слишком мало бывает в мирах и слишком много — между ними. Кому-то начинает мерещиться всякое, а кому-то начинает мерещиться такое, что и все остальные видят.

И ладно, если только видят.

В пользу того, что Берана придумана, говорило ее сходство с ангелом. И то, что она выжила — тоже. У нее могли быть переломаны все кости, она могла истечь кровью. Рэрдон сказал, что, судя по ранам, били ее насмерть, били, чтобы убить, а она отделалась синяками и царапинами, которые, кстати, заживали слишком быстро для настоящего человека. Она уцелела в Хаосе без защиты. У нее были самые синие глаза во всей обитаемой вселенной. Да в конце концов, она выпала из окна именно в тот миг, когда «Граниэль» проходила вплотную к башне.

Но дреды! Если бы Алекс вообразил себе принцессу, она была бы с другой прической. Все остальное — пожалуйста, остальное можно списать на фантазии, но почему же не локоны или не вечно встрепанные негритянские кудри, да черт возьми, он мог бы поверить даже в то, что вообразил лысую девушку.

Нет ведь нет! У этой — дреды.

Войлок вместо волос, как доказательство истинности существования принцессы? Алекс давно уже убедился, что у Бога есть чувство юмора, и еще какое.


А Берана, когда поняла, что с «Граниэли» ее не выпустят, пока своими ногами не пойдет, тоже, кажется, начала думать сразу в две стороны. Получалось у нее так же плохо, как у Алекса. Ей позарез нужно было на какую-то мельницу, она даже согласилась на то, чтоб Алекс туда отправил кого-нибудь из матросов, раз уж самой нельзя. Но объяснить, с каким именно поручением посылать гонца, никак не могла. Начинала, умолкала, задумывалась, начинала заново. Правда, надо признать, что перед первым же приступом такой задумчивости со всей откровенностью сказала: «а вдруг ты тоже из этих, а я тебе все выдам». С одной стороны, это запутало дело еще больше, с другой, появилась какая-никакая ясность. Берана опасалась то ли врагов, то ли шпионов. И если б она рассказала, каких именно, все стало бы куда проще. Но она не желала даже сказать, кто выбросил ее в Хаос. На верную смерть.

— Мы тебя подобрали, — напомнил Алекс, — как мы можем быть заодно с теми, кто хотел тебя убить?

— Да нет же! — будучи здоровой Берана, наверное, имела привычку жестикулировать во время разговора, и сопровождать все слова живой мимикой. Сейчас она была сильно ограничена в возможностях: руки заняты мешочком со льдом, лицо болит, глаза почти закрылись. И все эмоции выплескивались в голос, в интонации. Каждое слово, чуть не каждый слог — с восклицательным знаком. — Не с ним заодно! Наоборот! С теми, кого он хочет убить!

— Ага… — Алекс решил, что с обезболивающим они опять промахнулись. На сей раз в большую сторону. — Он хочет убить кого-то, кого ты хочешь спасти. Он чуть не убил тебя. Мы заодно с теми, кого он хочет убить, и кого ты хочешь спасти, и поэтому ты ничего мне не расскажешь?

— Да! — Берана взглянула на него с искренней признательностью.

И тут же сникла:

— Что-то не то получается.

— А время идет.

— Ладно! — она решительно брякнула мешочек в кювету с примочками и выпрямилась, — отправь кого-нибудь на мельницу! Там живет сеньор Мартин! Надо передать ему, что Стальной Кабальеро хочет убить Занозу! Сеньора Шиаюн заперла Стального Кабальеро в Адмиралтействе, а я освободила. Случайно! И теперь он ищет Занозу, чтобы убить! И еще, пусть спросит… — восклицательные знаки из голоса куда-то делись, Берана снова взяла лед, приложила к лицу, — это правда, что Заноза… убил сеньору Шиаюн? И еще… пусть Заноза скажет Мигелю, что я на «Граниэли». Или сам сеньор Мартин пусть скажет. Ему не трудно.

## Глава 29

> Он всегда приходит на запах крови,
> он так ясно чует её беду.

> Екатерина Михайлова

Полсотни метров сквозь сумрачный дневной свет, шестисекундное ожидание, белая вспышка портала. Заноза открыл портал не в Февральскую Луну, а сразу в Крепость. Поближе к еде.

За окнами, за поднятыми жалюзи, сверкал разноцветными огнями город. Ночь Алаатира была светлее дождливого утра Тарвуда.

— Я велю Франсуа, чтобы прислал кого-нибудь со сменой одежды, — пообещал Заноза в ответ на вопросительный взгляд Хасана. — Хотя, так ты выглядишь даже круче, чем в костюме. Стиль милитари, все такое. Тебе идет.

— Мне не нужно выглядеть круче, мне нужно выглядеть по-человечески. Крутость оставь себе. Да, и скажи Франсуа, пусть Мухтара тоже пришлет.

— Что думаешь, насчет поохотиться? — Заноза постарался задать вопрос нейтральным тоном, но давно прошли времена, когда нейтрального тона было достаточно, чтоб сбить Хасана с толку.

— Может тебе на сегодня какое-нибудь дело в поле найти? — поинтересовался тот в свою очередь, — есть парочка не скучных.

— А есть такие, где без меня никак?

— Да куда ж без тебя? — Хасан хмыкнул. — Но нет, таких нет.

— Тогда поохотимся, ок? Для этого же не обязательно выглядеть по-человечески. А потом я вернусь на Тарвуд.

— Днем?

— В городе тоже дождь. Нормально. Я там и при ясной погоде ходил. Перебежками. В шляпе и черных очках. Ха! Правда, я точно не выглядел круто, потому что в тени было за тридцать. По Цельсию.

Хасан не грешил указаниями на очевидные вещи. Но сейчас просто обязан был напомнить об осторожности, о том, что ходить под солнцем — верная смерть не потому, что солнце убивает, а потому, что другие вампиры уничтожат любого, кого заподозрят в способности не спать днем. Но у него лицо стало такое… ну, как всегда, когда он старался не смеяться, чтоб не обидеть.

— Чего?! — Заноза тут же взъярился. — Что смешного?

Рефлекс, да. На такое лицо. И на эмоции.

Хасану было весело, в ответ хотелось улыбнуться, но разве можно улыбаться в плохом настроении? Это ж верный способ забыть, о чем страдал, и лишиться повода действовать всем на нервы.

— О, нет, ничего, — Хасан покачал головой, — в плаще ты крут всегда. При любой погоде. А шляпа добавляет еще сто баллов. Так зачем тебе на Тарвуд днем? Неужели там без тебя не обойтись?

— В большей степени, чем здесь. Там сейчас уже начинают оцеплять Блошиный Тупик, скоро пойдут по домам, предупреждать, чтоб люди вещи собирали, потом подводы подтянутся… недобитки вылезут… наверное. Могут вылезти. Не знаю, — Заноза подошел к окну, опустил жалюзи и снял очки. Минус пятьдесят к крутости, по-любому. Где бы шляпу взять? — Мне надо что-то делать, — объяснил он, обернувшись к Хасану. — То есть, что-то сделать. Реальное. Реально полезное.

— Это я понял. Но в катакомбы тебе было нельзя. Ты бы и там пригодился, у тебя больше опыта в работе с… неуравновешенными, — Хасан постучал себя пальцем по виску, — больше чем у мистера Фальконе или у кого бы то ни было. Но зачем забивать гвозди микроскопом?

— Не пригодился бы, — оно само прошипелось по-немецки, а не сказалось по-английски. Это все от злости. Хотя злиться-то не на что. — Я б там ничего не смог. Слишком… — Заноза вспомнил и помотал головой, чтобы избавиться от воспоминаний, — слишком много. Очень сильно. Если бы не Мартин, они бы все так и умерли.

— Если бы не ты, мистер Фальконе не шевельнул бы пальцем, чтоб их спасти. Он демон, спасать души не в его интересах. И не в моих, кстати. Так что, если б не ты, призраки по-прежнему были бы призраками. А у тебя должно быть достаточно ума, чтобы понимать такие вещи без дополнительных объяснений. Все, поехали, — Хасан надел на него очки, — пора кого-нибудь съесть. А потом вали на Тарвуд и имей в виду, что я вычту эту смену из твоей зарплаты.

* * *

Когда решишь, что делать, жить сразу становится легче. Сначала — легче, а постепенно, жизнь делается все лучше, проблемы решаются как будто сами, а те, что не сами, те решать — одно удовольствие. Лэа прекрасно знала, почему принятие решения даже невыносимую ситуацию превращает в приемлемую. Знала, что ситуация не меняется, меняется отношение к ней. Но была уверена, что отношение — это самое главное.

Если бы Мартин умел менять отношение, все было бы куда проще.

Ладно, он научится.

Лэа решила, что вернется, когда продаст его портрет. Она уже сейчас готова была вернуться, но когда устанавливаешь сроки, все становится как-то четче — планы, надежды, перспективы. А четкости ей в последнее время не хватало. У Занозы, конечно, все разложено по полочкам, у него расписание, он всегда знает, что делать сейчас, что через полчаса, а что — к концу ночи, и Лэа удобно было жить в его жестком графике. Но ей не хватало своего. Нет не расписания. Своего… чего-то.

Она думала над формулировкой, и в конце концов поняла: ей своего места не хватало. Своей нужности. Или хотя бы точки в пространстве, вокруг которой все будет — для нее, а не само по себе.

Заноза был нужен всем. Каждому. Такой чудесный мальчик, в него половина Алаатира влюблена, другая половина люто ненавидит, промежуточных состояний нет, а он во всем этом, как рыба в воде. Счастлив. Уверен и в друзьях, и во врагах, и в себе. Вот этой уверенности Лэа и не хватало. На Тарвуде она была такой же, как Заноза. А в Алаатире опереться оказалось не на что.

Но вернуться Лэа хотела не на Тарвуд. Не за чувством собственной значимости она возвращалась, а за Мартином. Забрать его в Москву, начать все сначала, построить вокруг них мир, где все будет хорошо. Мир для них двоих. И они — для мира.

Она дописала портрет, и уже начала наводить мосты, чтобы с гарантией выдать его за работу ван Лудо, благо Заноза познакомил ее чуть ли не со всей богемной тусовкой Европы и Америки, когда в гости явилась Калимма.

Зашла чаю попить. В Алаатир. Как будто никакой разницы не было, где его пить, здесь или на Тарвуде. Явилась с шоколадным печеньем, благоухающая ванилью и сандалом, и, как обычно, вся на нервах.

За это печенье, впрочем, Лэа готова была простить Калимме ее вечное пребывание на грани истерики. По выпечке Гевальда она соскучилась почти так же сильно, как по Мартину.

— Я думала, ты давно дома! — заявила Калимма с порога. — Прихожу, а у вас там пусто, свет не горит, окна грязные. Вы бы хоть поденщицу наняли, если сами не живете. Пусть бы приходила, прибиралась. Я представляю себе, сколько там пыли! Лэа, на Тарвуде происходит страшное, а ты сидишь здесь и пьешь чай с печеньем! Это же невозможно!

— Страшное? — Лэа надкусила очередную печененку, — правда, что ли? Сарай в неустановленном месте построили? Или это ты про то, что у нас дома пыльно?

— Да в самом деле же! — Калимма обиженно подняла брови, — мы сегодня Блошиный Тупик расселяем. А ты знаешь, сколько там опасных, вооруженных людей? Даже не моих подданных. Они вообще без паспортов живут.

— Налоги не платят, — подтвердила Лэа. — Страшное дело. Погоди-ка, — ей стало не до печенья, — там вроде были какие-то маги, покруче твоих, из академии. Или Заноза их всех убил?

— Не всех. Об этом я и говорю. Там маги, там бандиты, там неизвестно какие опасные животные, возможно, дрессированные. И заразные болезни. А мне оттуда нужно пятьсот семей расселить. Больше двух тысяч беззащитных людей. Которых доброй волей никто не отпустит. Лэа, у меня каждый боец на счету, и каждый маг, и всего два чародея. А если что-то случится? Кто, кроме тебя и Мартина, людей спасет?

Мартин, спасающий людей — это не к добру. Когда Мартин кого-нибудь спасал, он обязательно превращался в демона. Всегда. Правило без исключений.

Можно про один раз говорить «всегда»? Никого, кроме каких-то придурков в Порту, Мартин на памяти Лэа спасать не брался, а из-за тех придурков она как раз от него и ушла… Ну, ладно, «всегда» про один раз сказать, наверное, нельзя. Но правило точно без исключений. Один раз спас — один раз превратился.

В Блошиный Тупик ему нельзя. Спасать никого нельзя. Надо идти на Тарвуд, пока не началось, уговорить Мартина не вмешиваться… или…

Лэа выдохнула сквозь зубы.

Все меняется. Вся жизнь должна измениться. А это значит, что она не будет уговаривать Мартина не вмешиваться. Они пойдут в Блошиный Тупик вместе, и вместе будут спасать людей.

Если понадобится.

— Раз каждый боец на счету, значит, Стража и Гарнизон тоже там будут? — уточнила она у Калиммы. — И твои маги?

— Даже ректор академии и все пятеро деканов.

— Ну, так, я бы на месте бандитов попряталась под лавки, — Лэа закрыла жестянку с печеньем, залпом допила чай, — серьезно, гражданским защита понадобится не сегодня. Сегодня их все силовики острова охраняют. Блошиный Тупик за них потом возьмется. Перебьет по одному. Но эти проблемы тебе придется уже без нас решать. Пусть Гевальд с Занозой что-нибудь придумают.

Оставлять печенье в Алаатире она не собиралась. Нет уж. Мартин его тоже любит. А когда еще получится к Калимме в гости зайти — неизвестно. Может быть, уже никогда.

Калимма-то, конечно, и в Москву явится, ей все равно, где истерить. Но совсем не факт, что Гевальд даст ей выпечки на дорожку.

* * *

Никогда Койот не испытывал столько чувств, как теперь, когда Шиаюн погибла. Как будто душа, освободившись от власти демоницы, заторопилась жить, дышать полной грудь и чувствовать. Пока получается. Пока Койот вновь не усмирил ее — себя? — не направил все мысли и чувства на достижение цели.

А цель была. Он не любил Шиаюн и не сожалел бы о ее смерти, но все планы на будущее строились на ней. И теперь Койот не собирался мстить за бывшую госпожу, но должен был отомстить за себя.

Он как в клетке оказался заперт в адамантитовой машине. Он больше не управлял Портом. Он потерял и богатство, и власть. Остались лишь сила и возможность убивать.

Желание убивать тоже было — чем больше возможностей, тем больше хочется, так уж Койот был устроен — но кроме этого, он хотел и многого другого. Недоступного теперь, когда его телом стало механическое чудовище. Неуязвимое, невероятно сильное и быстрое, но не способное ни на что, кроме убийств.

Он отдал Шиаюн душу за то, чтобы стать Големом, за силу и неуязвимость, за ужас, который наводил на всех, кто его видел. Потом оказалось, что отдал душу еще и за то, чтобы убивать безнаказанно. Раз попробовав, уже не смог остановиться. Да не больно и старался. Он будет убивать и дальше. Столько же, сколько привык. Кого угодно при любой возможности. Душа вернулась, он снова свободен, теперь его никто не сможет остановить, никакая демоница. И это хорошо.

Но от демоницы зависело возвращение человеческого тела.

И это плохо.

Вернув его из Хаоса, Шиаюн не позволила ему убить вампира, сказала, тот нужен, чтобы забрать силу Ядра, нужен, чтобы Койот снова мог становиться человеком. И вот, вампир убил Шиаюн.

Поделом ей, лживой суке. Сама сглупила, сама подалась на вампирские посулы, предпочла мертвеца, ненадежного и непредсказуемого, Койоту, чью душу уже получила, на которого могла полагаться больше, чем на себя. Не ожидала, что вампир окажется хитрее демона. А не была бы такой стервой, сообразила бы, что он просто-напросто умнее. Даже в Порту поговаривали о том, что успел наворотить этот мертвец внизу, в городе и поселках. Уж на что не лез Порт в дела острова, так же, как остров не лез к Порту, но слухи доходили и сюда. Вампир закорешился со всеми городскими шишками, свел дружбу с островным демоном, был на короткой ноге с княгиней, а наладив дела внизу, сунул нос наверх. В Адмиралтейство.

И в первое же появление сделал что? Убил хозяина Порта. Убил, и заменил своим человеком.

Койот говорил Шиаюн, что Медвежатник больше не служит ей, что Порт ей больше не принадлежит, теперь и Медвежатник, и Порт стали собственностью вампира. Но она лишь улыбнулась и подняла руку, будто защищаясь от того, о чем не хотела слышать. Сказала: «ты не понимаешь, о чем говоришь, не представляешь. Нет чар сильнее моих, даже у чистокровных демонов нет. А вампир никогда не сможет поспорить с демоном».

К Медвежатнику у Койота тоже были счеты. К нему и к Верне, которая, вместо того, чтобы поднять волну, натравить на Медвежатника толковых парней, которые могли бы все переиграть и переделить, жила, будто так и надо. Будто была обычной вдовой, горюющей после смерти обычного мужа.

Да и не очень-то она горевала. Слишком много дел навалилось, не иначе.

Еще одна сука. Ведь бывают же другие бабы, бывают, не могут все они быть такими, как Верна или Шиаюн. Взять хоть дуру Берану, на кровь которой Шиаюн так надеялась. Вот у этой если любовь, так до смерти, если обещание, так раз и навсегда, если глупости, так беспросветные. А Верна и в восемнадцать уже была умнее, чем надо. Что до Шиаюн, то ей восемнадцати, наверное, никогда и не было.

Верна хотя бы оставалась честной. Не в смысле верности, тут говорить не о чем, это так же ясно, как июльский полдень, а в смысле, что не строила из себя. Никого. Какая есть, такая есть, принимайте или нет, ваше дело. Баба-кремень, с мозгами, которым многие мужики бы позавидовали. Если б хватило ума завидовать бабе, конечно. Многим не хватает, а как раз у них повод для зависти и есть.

Шиаюн же врала во всем. Врала или лицемерила, или и то, и другое. За каким-то хреном притворялась, будто она беззащитная и нежная, тронь ее не так, и синяк останется. Самое глупое было в том, что Койот ей верил. Знал, что врет, и все равно верил. Хорошо у нее получалось. И это бесило больше, чем вся ее стервозность. Бывают бабы-цветочки, полно их таких, ни мозгов, ни характера, только глаза и в этих глазах вечное ожидание, что защитят, обогреют, еще и денег дадут. Защищали их, грели, и в деньгах эти дуры не нуждались, кто бы спорил. Койоту почему-то всегда казалось, что они имеют на это право, хотя сам он ни с одной такой близко дел не имел. Но Шиаюн-то даже близко не была никаким цветочком. Шиаюн была демоном. Хитрым, сильным, безжалостным и здесь, среди людей — непобедимым. Она была такой же неуязвимой и опасной, как Койот в теле Голема. Разве что убивать не хотела. Ей души были нужны, а не жизни. И то, что она притворялась, не переставая, каждую минуту, то, что она беспрестанно врала, бесило Койота даже тогда, когда он полностью ей принадлежал.

Как можно врать, если знаешь, что про тебя знают, что ты врешь? Зачем врать, если знаешь, что знают? Какой в этом смысл?

Вранье ради вранья. Вот это и бесило. Это было хуже, чем убийства ради убийств, которые он совершал в теле Голема. Гораздо хуже. От убийств есть польза… они доставляют радость, от них хорошо и они — настоящие. А вранье, в которое не верят, какая в нем-то польза? Какая радость? Ведь пока не поверят, настоящим оно не станет.

Но ведь он верил? Когда видел ее.

Да. Или нет?

Да. Верил. И не верил. Знал, что врет. Но верил все равно. И за это злился на Шиаюн еще сильнее.

Если б вампир не убил ее, Койот когда-нибудь сам бы ее прикончил. Не уследила бы она за его душой — чем черт не шутит, могло ведь такое быть? — и он оторвал бы ей голову так же, как десяткам других придурков, попадавшихся ему в безлюдных уголках Порта. А то и в самом Адмиралтействе. Пока он оставался человеком, пусть и в Големе, убить ее по-настоящему не получилось бы, но Шиаюн обещала, что он станет демоном. И вот там-то можно было бы попробовать.

Теперь все. Даже это отнял вампир. Но вампиру с Големом точно не сладить, в этом Койот уже убедился. А значит, осталось найти его, поймать и унести к Ядру. Через какой-нибудь из входов в Блошином Тупике. Там, если верить Шиаюн, может и не быть призраков. Если будут — кровь вампира пригодится по пути. А если их нет, Койот прикончит мертвяка, когда станет демоном. Заберет его душу. Есть у вампиров душа? Став демоном, располагая достаточным временем, он постарается, чтоб вампир сам захотел с ней расстаться. В обмен на смерть. А освободившееся тело можно будет занять. Оно того стоит. Велик ли шанс найти другого такого красавчика, еще и бессмертного, и со всякими мертвецкими чарами? Да вообще нет шансов.


Койот следил за «Граниэлью» с крыши склада Вернона. Внизу, на складе, суетились учетчики товара, бегали грузчики, с замученным видом бродили от стеллажа к стеллажу экспедиторы, а тут, наверху, Койота не видела ни одна живая душа.

Пристань, к которой пришвартовался хаосшип, располагалась далековато от склада Вернона, но и зрение у Койота было не человеческим. «Глаза» Голема, сложное устройство из хрустальных линз, даже с такого расстояния позволяли разглядеть все, что происходило на палубе «Граниэли». Жаль, нельзя было заглянуть внутрь сквозь обшивку. Потому что Берану утащили туда, вниз, и неизвестно, что там происходило.

Выжить она не могла, за это Койот ручался. Он переломал ее, искалечил и изрезал, и сам видел, как она истекла кровью. Столько крови вытекло из ее тела, сколько в человеке и быть не могло. Койот помнил алое облако, окружившее тело Бераны в Хаосе.

Она мертва. Это точно.

Но он все же собирался подняться на борт «Граниэли» и убить там всех. Просто на всякий случай. Шиаюн во многом была права, и в том, что существование Голема должно оставаться тайной — тоже. Еще недавно о нем знали Медвежатник и Верна, знали, что Голем существует, а не что Койот использует его, как второе тело. Но с тех пор как демон из города выбросил его в Хаос, даже Верна с Медвежатником уверились, что его больше нет. И сохранять эту уверенность следовало как можно дольше.

Если вдруг, каким-то чудом, Берана прожила достаточно долго, чтобы рассказать о нем, команду «Граниэли» нужно было уничтожить. Как опасных свидетелей. Если же они подобрали Берану уже мертвой, их нужно было убить… потому что не останется выбора. Он ведь не сможет выяснить, что рассказала девчонка, оставаясь незамеченным. А все, кто знает о нем, должны умереть.

Было даже немного жаль. Гарфильд, капитан и владелец «Граниэли» Койоту нравился. Он был малость тронутым, подвинулся на освобождении рабов и борьбе с работорговлей, но оставался одним из лучших хаос-навигаторов, из тех, что бывали в тарвудском Порту. И одним из самых удачливых. А удача не благоволит кому попало. К тому же, через руки Гарфильда проходило множество разных редких, дорогих, волшебных вещиц. Он получал их как трофеи, находил в старинных схронах, пару раз даже добывал из полостей радужных мант, единственных, кроме демонов, обитателей Хаоса. Немалую часть этих сокровищ он привозил Верне. Та разбиралась в магии, чарах, колдовстве. Сама начисто лишенная таланта, обожала читать обо всем волшебном, собирать слухи и истории. А будучи бабой умной, даже чересчур, читала годные книжки, а не все подряд. И слушала тоже куда как придирчиво.

Верна делала на Гарфильде хорошие деньги. Но и его не обманывала.

Честная. Да. Койот знал, что убьет и ее тоже, так же, как Медвежатника. Но убьет не за ложь. Верна никогда ему не лгала.

Не надо было ей мириться с его смертью. Не надо было делить с Медвежатником власть над Портом. И не надо было — нельзя! — признавать хозяином вампира.

Вампир умрет раньше Верны. Сначала экипаж «Граниэли» и Гарфильд, потом этот мертвец, а потом, когда Койот станет демоном и займет тело мертвеца, настанет время Верны и Медвежатника.

Койот задумался о возможностях, которые обретет, получив новое тело. Красивое, юное, бессмертное и наделенное чарами. Он не знал, будет ли бояться солнца, не знал, придется ли впадать в дневную спячку, и сможет ли он есть что-то, кроме крови, но даже если он столкнется со всеми недостатками вампирского существования, достоинств все равно выходило больше.

И взвешивая их, сравнивая плюсы и минусы предстоящей, еще неведомой, жизни, он едва не упустил момент, когда по сходням «Граниэли» сбежал высокий молодой блондин, торопливо направившийся в сторону Гостиничной улицы.

Гарфильд. Собственной персоной. Спешит куда-то.

Ему бы надо спешить в Адмиралтейство с визитом вежливости. С Верной поздороваться, последние новости узнать. А он за каким-то хреном поперся к гостиницам. Да так бежит, будто ему демоны из Хаоса хвост подпалили.

«Граниэль» подождет. Люди с нее никуда не денутся. Вернуться и убить их можно в любой момент. Первоочередной задачей стало выяснить, куда направляется Гарфильд. Куда? К кому? Зачем?

То, что Берана оказалась на «Граниэли» и, спустя какой-нибудь час, капитан хаосшипа заторопился в Порт по каким-то неотложным делам — плохое совпадение. Очень плохое. Сулящее неприятности.

В чем Койот не сомневался, так это в том, что неприятности будут не у него. Все же, в бытности предназначенной для убийств адамантитовой машиной, есть свои преимущества.

* * *

Алекс умел ездить верхом, но не любил. И не слишком доверял лошадям. А та лошадь, на которой приехала Берана, и на которой Алекс должен был ехать на мельницу, явно не любила людей. Моряков, уж точно. Она так косила на него сливовым глазом, так грызла столб коновязи, что казалась в два раза свирепей, чем была. А ведь и была, наверное, не подарком.

— Зато довезет тебя прямо до конюшни, — пообещал конюх, верно истолковав заминку Алекса, — дорогу знает, ты только в седле удержись. Да и характер у нее ровный, не взбрыкивает, от кустов не шугается, кусается иногда, ну, тут уж аккуратней просто надо.

— А вроде дилижансы в город ходят? Мне не в конюшню надо, мне на мельницу.

— Мельница южнее. Стену с востока по Окружной объедешь, на Боголюбовский тракт попадешь, с него на втором проселке сворачивай, он как раз к мельничной плотине. А про дилижансы сегодня забудь, — конюх потрепал лошадь по жесткой гриве, — в город с полудня пускают только после досмотра. Что там затеяли, не знаю, но досмотр пассажиров дело долгое, и оба наши возницы там пока. Бери кобылу, не съест она тебя. Тем более, заплачено уже.

Что ж, до города эта людоедка и правда могла добежать и без участия Алекса. Главное, не свалиться. Но раз она не брыкливая, все будет в порядке. А что кусачая, так не привыкать. Не ядовитая, уже хорошо.

Алекс забрался в седло и шагом пустил кобылу по людным улицам Порта.

Когда добрались до серпантина, ведущего вниз, на дорогу со странным названием Небесный Клин, стало ясно, что дорогу кобыла, действительно, знает. На Алекса ей было наплевать, есть он на спине, нет его. Она по собственному разумению перешла с шага на рысь, потом на кентер. Тоннели, в которые то и дело ныряла дорога ее не пугали, встречные — пешие и конные — тоже. Да и встречных попадалось на удивление мало для единственного-то пути, соединяющего Порт и город. Что-то происходит на Тарвуде сегодня, и Берана об этом говорила, и конюх упомянул. А он, Алекс Гарфильд, в это что-то прямиком и лезет. Как обычно.

И ведь на этот раз даже не из-за ангела.

Небесный Клин был с обеих сторон стиснут лесом. Густым и мрачным. Сосны и кедры с хвоей темной до черноты, высились вдоль обочин, как колонны гигантского храма. Языческого, конечно же. Алекс, полностью передав инициативу своей резвой кобыле, перестал думать о дороге и теперь наслаждался видами и предавался праздным размышлениям. Он решил, что бог, создавший для себя этот лес-храм, точно был недобрым. Но не злее остальных. Из них никто добротой не отличался, если мифы вспомнить, однако бывали особо свирепые, а бывали такие, что и ничего. Ты их не трогаешь, они тебя. Этот был как раз из последних. Солнечный свет не проникал сквозь густые кроны, но тем ярче вечернее солнце светило на серый камень дороги, превращая Небесный Клин в сияющую жемчужную ленту между черно-бархатных холмов. И синее небо над темными кронами тоже радовало взгляд. И пахло тут хорошо, особенно после Порта, где воздух выдавливала в небо смесь запахов дегтя, гнили, пряностей, прогорклого жира, рыбы, кож, людей, конского навоза, машинного масла, и много чего еще, о чем Алекс не знал и, пожалуй, не хотел знать.

Правда, привыкали они к этим запахам мгновенно. В Хаосе не пахло ничем, и по выходу в упорядоченное пространство, даже амбре из проулков между тавернами, традиционно использующихся как отхожее место, казалось… якорем. Зацепкой за мир живых. Возможностью остаться в реальности — коротком промежутке между долгими переходами в иллюзорном ничто.

Алекс не любил Хаос. Нет хаос-навигаторов, которые любили бы его. Вообще нет таких людей, да и нелюдей тоже. Просто встречались те, кто, не любя Хаос, предпочитал его грязноватой бессмысленности упорядоченного. Вот они-то и ходили на хаосшипах. Те, кому выпадала возможность хотя бы узнать, что это такое. В большинстве миров большинство людей понятия не имело о том, что кроме их планеты — или доступного постижению космоса — существует что-то еще. Да и из тех, кто знал о других мирах и разделяющем их пространстве, очень немногие поверили бы в существование кораблей, способных это пространство пересекать. Зато эти люди, довольны они были упорядоченным или нет, жили в своем мире, делали свою работу, и не убегали в Хаос на поиски принцесс и приключений.

На этом этапе размышлений, Алекс подумал о том, какую работу на Земле он мог бы назвать своей. Движение фениев? Борьбу с англичанами? Войну за независимость Ирландии? Да, безусловно. Но куда больше пользы — настоящей пользы настоящим людям — он принес, воюя с работорговцами, а не с Англией. И здесь, в мирах далеких от Земли, он продолжает эту войну. А Ирландия… что ж, за нее есть кому бороться.


Лес расступился, распался на перелески перед поселком Перекресток, из которого, прямо из центра, от пыльной площади для собраний, расходились на запад и восток две дороги. На указателях было что-то написано, но Алекс не читал по-тарвудски. Он поехал дальше на юг. Небесный Клин пролегал теперь среди лугов, где паслись коровы и овцы, иногда попадались табуны лошадей. Камни дороги уже не казались жемчужинами, но воздух светился предвечерним золотом, радуясь собственной чистоте и прозрачности. И только над городом, над высокой стеной с угловатыми башнями, висели серые низкие тучи. Там шел дождь. Над улицами и домами, над людьми, которым дождь точно был не нужен, в отличие от… фермеров.

«А ферм нет, — отметил для себя Алекс, вспомнив обширные выпасы, — ферм-то нет ни одной».

Вроде бы на острове было пять поселков. Что-то такое он слышал. И всегда считал, что кроме поселков здесь полно фермерских хозяйств. Ну, а как иначе? Если земля есть, обязательно найдется тот, кто захочет ее возделывать. Да вот только на Тарвуде желающих, похоже, не нашлось. Или, если принять во внимание мощные городские стены, и то, что в каждом поселке стояли и бойцы из Стражи, и солдаты из Гарнизона (последних Алекс своими глазами видел в Перекрестке), фермерство здесь было делом настолько небезопасным, что не стоило за него и браться.

А чего им тут бояться? Армады демонов из Хаоса?

Внутренних врагов на острове нет. Здесь одна власть, один закон, один замок, который и есть и власть и закон. Что может угрожать фермерам? Нечистая сила? Неупокоенные мертвецы? Нашествия саранчи и муравьев-людоедов из джунглей… тут, по слухам, и джунгли где-то есть.

Вряд ли дело в духах. От них, если что, никакие стены не спасут, никакие укрепления. Но тогда кого здесь боятся? Или не боятся? Кого готовы встретить во всеоружии?

Кобыла свороткой на Окружную дорогу не заинтересовалась, и Алексу пришлось напомнить ей о своем существовании. С минуту они выясняли, кто же главнее. Людоедка пыталась закусить трензель, мотала головой, какое-то время шла боком, но, надо признать, ни разу не взбрыкнула, и на дыбы не вставала, просто упрямилась и выказывала характер.

А характера и Алексу было не занимать. Не говоря уже об упрямстве. Ну, и потом, все-таки это он сидел в седле и держал в руках повод, а не наоборот.

Во время короткой схватки за власть, он успел бросить взгляд на городские ворота. Ожидал увидеть там затор, пеших и всадников, подводы, оба дилижанса, если уж на то пошло. Но дорога оказалась чиста. Небесный Клин без препятствий врывался в город. А телеги и, да, дилижансы, оба, в окружении изрядной толпы, были аккуратно составлены на плацу под стеной. Кажется, в город впускали только пеших и одиноких верховых.

Подъезжать, и спрашивать, что происходит, Алекс счел неуместным. Не был уверен, что получится снова убедить кобылу вернуться на Окружную. Рядом с воротами, почти в зоне видимости конюшни, ирландского упрямства против лошадиного могло уже и не хватить.


По одну сторону Окружной дороги городская стена закрывала тяжелое, мокрое, серое небо. По другую — небо было синим, ярким и теплым. Отполированный камень стены отражал солнце, и Алекса обдавало теплом, несмотря на приличное расстояние. Окрестности под синим небом были живописными и такими же незаселенными, как на севере. Если б не многолюдье на самой Окружной, человеку непривычному могло здесь стать неуютно. Очень странно все же видеть город без посадов. Не бывает такого, чтобы за стеной — сразу ничего. Никакого пригородного жилья — ни особняков, паркам которых тесно оказалось на городских улицах, ни коттеджей с яблоневыми садами, ни хотя бы домиков бедноты, с клочками огородов. Даже промышленные предприятия — а на Тарвуде была своя промышленность, не Портом единым жили город и остров — фабрики, мастерские, пивоварни и склады прятались внутри стен.

Алекс до того дошел, что обрадовался кладбищу, обнаружившемуся за перекрестком Окружной и Боголюбовского тракта. Какое-никакое, а жилье. То есть, обиталище. Ну, в смысле, признак человеческой деятельности, а не дикие, хоть и красивые луга да рощи без конца и края. По всему выходило, что мельница в этих краях — единственный дом, стоящий на отшибе.

А где они не на отшибе-то, если подумать? В населенных людьми мирах водяные мельницы всегда наособицу, даже там, где люди с духами на короткой ноге. Потому что, одно дело дружбу с нечистью водить, а другое — заставлять ее на себя работать. На Тарвуде, вон, тоже одни язычники, им ли духов бояться? Вроде и не боятся. Но мельница все равно одна на берегу стоит. До города не близко. До деревни Боголюбовки, если карте верить, чуть ближе, но и оттуда пешком часа два топать.

Вот, кстати, у мельника и можно узнать, чего он не боится и чего боятся все остальные, кто теснится в городе и поселках, и не хочет зажить на приволье.


Мельница оказалась сооружением весьма основательным. Большой и красивый дом на каменном фундаменте над широкой запрудой, в окружении плакучих ив и разных других деревьев. Алекс в деревьях не разбирался, в мельницах тоже не особенно, но об основательности многое знал. Кроме самой мельницы на берегу расположился большущий эллинг… или как это называется на суше? ангар или цех? с пилорамой и еще каким-то древообрабатывающим оборудованием. Навесы, под которыми сложены были золотистые доски, брус и брикеты прессованного опила. Цех примыкал к мельнице вплотную, и это было похоже на попытку сделать вид, будто работа лесопилки обеспечивается мельничным колесом. Дань вежливости, что ли? Любому, кто мало-мальски разбирается в механике, понятно, что у мельницы на это мощностей не хватит.

С другой стороны, а много ли среди деревенских тех, кто разбирается в механике? Они сюда зерно привозят, здесь дерево покупают, а как что работает — мельнику виднее. Мельники, они все если не заклинатели, то колдуны, им вопросов лучше не задавать.

Проезжая по плотине над темной шелковой водой, Алекс успел составить представление о сеньоре Мартине, вообразил его себе так хорошо, будто на фотографию посмотрел. Доводилось иметь дело и с такими тоже, с умными и предприимчивыми землевладельцами и дельцами, которых не любили соседи, и которые при необходимости с равной легкостью усмиряли и недовольных соседей, и наглеющих рэкетиров, и даже адвокатов или банковских юристов. В большинстве своем эти люди считали рабский труд неэффективным, поэтому Алексу нравились. Настолько, насколько, вообще, могут нравиться люди, цель жизни которых — заработать как можно больше денег, но обойтись при этом без спекуляций.

Не очень нравились, ладно. Не в спекуляциях дело, а в том, что деньги не главное. А они этого почти никогда не понимали.

Дорога огибала мельницу со стороны глухой стены — ни одного окна не смотрело сюда, на живописную лесную опушку. Трава — яркая, изумрудная, сочная и мягкая даже на вид, подступала вплотную к обочине. Скот здесь не пасли, и лошади, до каменной твердости истоптавшие землю со стороны фасада и крыльца, почему-то не переходили через дорогу, чтоб поесть вкусного. Сейчас, правда, и лошадей не было. Пустой берег, пустая вытоптанная, исчерченная тележными колесами земля, пустая коновязь. Большая коновязь. В обычное время народу здесь хватает.

В городе все сегодня не так как всегда, это понятно. Не пускают в город кого попало. А с мельницей что? Отсюда-то куда люди делись? Мельница работала, плескалась вода в колесе, шумели жернова. Через распахнутые двери амбара видны были ряды туго набитых мешков с бирками. Кто-то, значит, тут есть. Если б все ушли — двери бы, наверное, заперли.

Алекс надел на притомившуюся лошадь ошейник на длинной цепи свисающий со столба коновязи, ослабил подпруги, снял уздечку. Отсюда и до поилки дойти можно, и вон, в кормушке, еда какая-то.

— Есть кто живой? — заорал он, не особо надеясь перекричать шум колеса и жерновов.

Ответа не последовало. То ли живых не было — эту мысль, неизвестно откуда взявшуюся, Алекс отогнал, — то ли просто не услышал никто.

Он обошел рабочую часть дома, поднялся на крыльцо жилой половины, обнаружил на двери, кроме бронзового молоточка, еще и кнопку звонка, и одной рукой начал стучать, а другой — звонить. Кто его знает как тут принято? Надо пробовать сразу все, что-нибудь да сработает.

Он так хорошо представил себе сеньора Мартина, что на открывшую дверь полную, высокую женщину уставился с недоумением, близким к возмущению. Почувствовал себя так, будто его обманули. Как-то не сообразил, что у мельника и жена ведь должна быть, и дети. В одиночку и с одной-то мельницей не управишься, а тут и лесопилка, и сушилка, и прессы для масла и опила, и еще что-нибудь есть, наверняка. У таких, как этот сеньор Мартин, всегда еще что-нибудь есть.

— Вечер добрый, — сказала женщина негостеприимно, — вы откуда взялись?

— Госпожа Мартин? — Алекс широко улыбнулся. Такая улыбка обычно смягчала сердца пожилых женщин, да и не очень пожилых — тоже. Убеждала в том, что он вежливый и безобидный, не пират какой-нибудь и уж точно не фений.

— Я Остапа Мазальского вдова. Домработница. Никакая не госпожа. А если вам господин Мартин нужен, так он у себя, наверху. Только что со службы, еще и поужинать не успел.

На приглашение это не походило, поэтому Алекс поинтересовался:

— Могу я его увидеть? У меня для него сообщение от Бераны Лоче, и это очень важно.

— Ну, попробуйте, если важно, — вдова отступила от двери, по-прежнему не спеша пригласить его в дом.

Алекс напомнил себе, что в разных местах разная вежливость, пожал плечами и перешагнул порог, оказавшись в просторной комнате, то ли кухне, то ли гостиной, где пахло выпечкой и стоял накрытый к ужину стол.

Стоило ему войти, и суровость домработницы будто смыло теплой водой.

— Так вы человек, значит, — она улыбнулась, не так широко, как Алекс, но вполне дружелюбно. — Лес тут у нас нехороший. Неизвестно, что оттуда прийти может. Так я никого чужих в дом-то не приглашаю. Если не приглашать, оно и не войдет, хоть живое, хоть мертвое. Пойдемте, провожу вас. Подниматься не буду, вы уж там сами. От лестницы дверь направо — к господину Мартину. Налево уборная, не перепутайте.

Поднимаясь по ступенькам лестницы, узкой, как трап, Алекс раздумывал о том, выглядит ли он придурком, не различающим право и лево, или пожелание не перепутать как раз и было проявлением тарвудского гостеприимства. Лестница, однако, была не только узенькой, но и короткой, и закончилась раньше, чем он нашел ответ.

Дверь справа оказалась открыта нараспашку, а комната за ней походила на капитанскую каюту из приключенческих романов. Очень приключенческих. И немного романтических. И… следовало признать, что она немного походила на каюту самого Алекса.

У него было меньше ковров, подушек и картин, но больше карт и мебели… куда более вычурной мебели. В его каюте переплет иллюминаторов складывался в кельтский орнамент, в шнуровой узел-крест, а здесь переплетов не было совсем, обычные оконные рамы. В каюте Алекса не пахло кофе, о чем он сейчас даже немного пожалел, зато у него была точно такая же подзорная труба. На такой же треноге и такая же бесполезная на хаосшипе, как и на мельнице. На мельнице, наверное, от трубы было даже больше толку, здесь хоть окрестности есть, которым можно любоваться.

Ну, и, конечно, в каюте Алекса жил высокий, крепкий блондин-ирландец, а в этой — маленький, жилистый брюнет-испанец. Слишком молодой для того, чтобы быть сеньором Мартином, предприимчивым владельцем мельницы и лесопилки. Еще и одетый не по-тарвудски. Как будто тоже явился сюда из Порта, а в Порт — из мира, на Тарвуд совсем не похожего. Этот слишком молодой брюнет стоял посреди каюты с сигаретой в руках и смотрел на Алекса. Выжидающе.

— И? — спросил он, наконец. — Кто ты такой и что тут высматриваешь? Или как там Заноза говорит… — он чуть скривил губы, — с кем имею честь?

Имя «Заноза» убедило Алекса в том, что он не ошибся, и этот Мартин — именно тот, который нужен.

— Я капитан Гарфильд с «Граниэли», — сказал он. — Берана Лоче просила передать Занозе, что… — по пути он так и этак пытался сформулировать то, что должен сказать Мартину, пытался внести смысл в сумбурные объяснения Бераны, но задача оказалась непосильной, — что некий Стальной Кабальеро ищет его, чтобы отомстить за смерть Шиаюн.

К изумлению Алекса, Мартин даже переспрашивать ни о чем не стал. Понял все сразу и мгновенно из просто недовольного стал собранным и злым.

— Садитесь, — он махнул рукой куда-то в пространство, не исключено, что подразумевая все горизонтальные поверхности в каюте и взял со стола маленький, меньше ладони, карианский шонээ[19].

— Заноза, Берана утверждает, что Голем жив и ищет тебя. Нет, она не здесь. Нет, не видел. Тебе лучше… что значит, ты на Тарвуде?

Алекс, никогда не считавший невежливым смотреть, как другие разговаривают по шонээ или телефонам, с интересом отметил, что Мартин, судя по лицу, перешел на следующий уровень злости и недовольства. Быстро у него это. Горячая южная кровь, не иначе.

— В Блошином Тупике? Что ты, на хрен, делаешь в Блошином Тупике?! Днем!

— Нет! — рявкнул он после паузы, во время которой собеседник, наверное, сделал попытку что-то ему втолковать, — не вздумай уходить, оставайся там, где люди. Он не нападет, если… Заноза, мит перз. Стой где стоишь! Я сейчас приду. Мазальские?.. — Мартин сжал зубы. Сделал глубокий вдох. Выдохнул и продолжил уже спокойно: — хорошо, я не оставлю Мазальских на мельнице. Но в обмен на это ты останешься там, где много людей. Всё, отбой.

Алекс подумал, что лучше бы он злился и дальше. На месте неведомого Занозы он поостерегся бы встречаться с Мартином, которого сначала разозлил, а потом довел до такого спокойствия.

— Идем в город, — бросил ему Мартин, и, не дожидаясь ответа, слетел вниз по трапу.

— Клара! — услышал Алекс с первого этажа, — зовите сыновей, я открою вам портал в город.

Вдова начала было говорить что-то про ужин, но ответом ей было решительное «некогда». А вот Алекс не отказался бы от парочки пирожков, корзину с которыми успел заметить на столе, пока шел через кухню. И он заторопился вниз, пока вдова уже где-то в нежилой части дома, звала Вугала и Юга, видимо, тех самых сыновей. Голос ее, приглушенный стенами, звучал довольно тревожно.

Алекс, не спрашивая разрешения, взял из корзины один пирожок и тут же надкусил, еще парочку завернул в салфетку и подумал, куда бы их прибрать. С собой были только патронташ, палаш в ножнах и кобура с игольником.

— Штезаль… — буркнул Мартин, — ты голодный, что ли?

Взял корзину с пирожками и сунул Алексу в руки:

— Все равно пропадут.

«А поросенка мы в этом году не держим», — подумал Алекс, забыв поблагодарить. К тому же, разговаривать с набитым ртом невежливо.

Клара вернулась с двумя парнями, каждый из которых был ростом почти с Алекса. Мартинов из них можно было сделать троих, если не четверых. Лет по пятнадцать обоим, во что ж они вырастут?

Алекс поспешно дожевал пирожок и протянул подросткам корзинку, мол, угощайтесь, я на все не претендую.

— Готовы? — резко спросил Мартин. — Я открываю портал.

## Глава 30

> Здесь топь и хлябь и не видать ни зги.
> Не отпускайте, граф, моей руки,
> не смейте расплескать о жизнь мозги.
> Вы — это все, что у меня осталось.

> Евгений Сусоров

Койот проследил за Гарфильдом до самой мельницы. Никакого труда! С Пика Генри он спустился напрямик, тем путем, которым возили груз самые рисковые контрабандисты. На той тропе убиться было проще, чем под ноги плюнуть, но не в теле Голема. И внизу, в густом подлеске у подножия горы, Койот был куда раньше, чем Гарфильд выехал из последнего тоннеля. Ну, а дальше оставалось только держать капитана в поле зрения и никому не попадаться на глаза. И то, и другое легче легкого. Гарфильд не заметил бы, даже свались Койот ему на голову, потому что всю дорогу любовался видами и о чем-то думал, даже лошадью не правил.

Первой мыслью было прикончить его, пока не доехал до места, благо, куда ехать Койот знал, подслушал, как конюх рассказывал Гарфильду про дорогу. Он наловчился убивать, не оставляя следов, даже в Порту, кишащем людьми, никогда не смыкающем глаз, и Тарвудское безлюдье было как приглашение разобраться с капитаном на любом отрезке пути до мельницы. Но вовремя хватило ума понять, что на мельнице вампира может и не оказаться, а Гарфильду куда проще отыскать его, чем Койоту в нынешнем облике. И он отложил убийство до момента, когда вампир будет найден.

Чего не ожидал, так это того, что вместо вампира найдется демон. Нэйд Алакран, которого на Тарвуде называли Мартином Фальконе. Демон. Хоть Шиаюн и говорила, что Алакран такой же полукровка, но Койот помнил, что этот полукровка одолел его в бою. Превратился в монстра, страшнее него самого, и выкинул в Хаос.

Разговор Гарфильда с Алакраном Койот подслушал, спрятавшись среди окруживших запруду деревьев. Слух у него был не хуже, чем зрение, а открытые окна и на первом, и на втором этажах, облегчали задачу. На то, чтобы принять решение, оставались считанные минуты. Ошибиться было нельзя. Не сейчас, когда вампир и демон предупреждены. Но именно сейчас они еще не готовы к нападению. Ждут его в городе… будут ждать…

Услышав резкое «я открываю портал», Койот бросился вперед. Пересек лужайку, отделяющую дом от запруды, выбил запертую дверь, влетел в пылающее белым кольцо посреди просторной комнаты. В следующий миг он оказался на узкой, полной солдат, очень грязной и очень вонючей улице. И первое, что увидел — то, что стоило риска, стоило прыжка в неизвестность, стоило опасности снова столкнуться в бою с демоном — изумление в глазах белоголового вампира, на свою беду оказавшегося слишком близко к выходу из портала.

«Нельзя повреждать его слишком сильно, — напомнил себе Койот, — это мое тело, и оно должно остаться целым».

Напоминание, сделанное на ходу, на бегу. Пока стальные тросы до хруста костей сдавливали вампира, не позволяя достать оружие. Пока разлетались солдаты под ударами мечей, под веером метательных лезвий. Пока рычал за спиной демон, на глазах у перепуганных людей превращаясь в чудовище.

Койот с добычей мчался к ближайшему входу в подземелье. Это Блошиный Тупик, тут нет… тут не должно быть призраков. А если и есть — у него есть вампир и вся кровь вампира. Алакран не посмеет причинить ему вред, пока есть шанс спасти мертвяка, значит, преследования можно не бояться. Значит, никто и ничто не помешает ему добраться до Ядра.

* * *

Мартин злился на то, что Заноза, оказывается, с самого утра на Тарвуде. Да, Калимма стянула в небо достаточно туч, чтобы не бояться солнца. Да, Заноза имеет право приходить, когда захочет, и не ставить об этом в известность. Да, при эвакуации двух тысяч человек точно не помешает присутствие эмпата, умеющего управлять толпой. Но Мартин отвечал за его безопасность здесь, на Тарвуде. Так же, как на Земле за Занозу отвечал Хасан. А Заноза, услышав о Големе, первым делом хотел уйти в безлюдное место. Чтоб не подставить гражданских. И вынудил Мартина потратить время на то, чтобы увести с мельницы Мазальских.

Вот это злило. Очень. Это в Занозе порой просто выбешивало.

Придурок, живущий в комиксах! За супергероями, вампирами, демонами, фейри, забыл, как нужно вести себя в реальной жизни. К этому времени мирного населения в Блошином Тупике уже не осталось. Вывезли всех. Последние подводы должны были покинуть город еще до заката. А солдаты Гарнизона — не те, кого надо защищать, хоть от Голема, хоть от кого. Это они должны защищать таких, как Заноза. Гражданских. Которые платят налоги. Зеш! Мартин был уверен, что Голем не посмеет напасть, пока Заноза окружен вооруженными людьми. Все, что нужно было — поскорее до него добраться, и тогда бы Голем убрался ни с чем, потому что уже знал, чем заканчиваются драки с демонами.

Голем, проклятая железная тварь, рассудил иначе. Заноза оказался прав, оставлять Мазальских на мельнице было нельзя. Заноза оказался прав, Голему не помешали солдаты. Тэшер штез, этой сволочи не помешал даже Мартин.

Не успел.

Голем вломился на мельницу, в портал, ведущий прямиком к Занозе. И только чудом Клара с сыновьями не попали ни под его мечи, ни под выстрелы. А сколько солдат оказалось ранено первым же залпом наплечных орудий, Мартин не стал и считать. Плевать ему было на солдат — Голем схватил Занозу. И в этот раз стальные кольца не прошли сквозь упыря, как сквозь воду, они сжались, сдавили, стиснули. Мартин почти услышал, как хрустнули кости.

Еще один залп, свист метательных лезвий, вой арбалетных болтов, и киборг исчез, перепрыгнув через крыши тесно стоящих лачуг.

Мартин проложил себе путь насквозь, огненным шаром, сгустком пламени прорвался в соседний переулок, чтобы увидеть Голема в сотне метров впереди. Чары могли догнать его. Чары — сила и суть Мартина Фальконе, Нэйда Алакрана. Но его чары были огнем и землей, кровью и временем, и, уничтожив Голема, они уничтожили бы и Занозу. Все, что мог Мартин, демон, дракон, чародей — это гнаться за киборгом, полагаясь лишь на силу и скорость и свое умение драться. И он не знал — пытался придумать, но ничего не получалось, никак не складывалось — что сможет сделать. Адамантитовую броню, спрятанное в ней живое сердце, не разрушил даже Хаос. Что сможет демон, не смеющий воспользоваться чарами?

Не важно. Главное, догнать!

Потоки дождя шипели и испарялись, касаясь раскаленной чешуи, но от потока холодного ветра чешуйки мгновенно покрылись сверкающей ледяной коркой. Ветер промчался над Мартином со звоном и шелестом попавших в поток, замерзших в ледышки капель, хлестнул по убегающему Голему метельной плетью, закружил, сковал холодом, и Мартин услышал за спиной звонкий и злой голос Лэа.

— Еще воды, Калимма! Мать твою, да быстрее! Давай!

Ливень над городом превратился в водопад. Горе тем, кто не успел найти укрытия. Ливень вморозил Голема в ледяную глыбу. Лед пошел трещинами, разлетелся на осколки, но с неба обрушивались новые и новые потоки, они мгновенно замерзали, раскалывались, смерзались вновь. Голем двигался. Он все еще мог двигаться. Но догнать его теперь не составляло труда. А холод и лед не причинят никакого вреда Занозе.

Мельком оглянувшись, Мартин увидел Лэа, и Калимму, стоящих в проложенном им, прожженном сквозь дом проломе. И с ними почему-то капитана Гарфильда с обнаженным палашом в одной руке и игольником в другой. С соседних улиц, из-за домов, сквозь ревущий шум воды, он услышал испуганные крики, отрывистые, сумбурные команды. Впереди, поперек курса его и Голема, не разбирая дороги пробежало несколько солдат, на ходу сбрасывая мешающую двигаться амуницию.

Полсотни метров до киборга. Два десятка прыжков, чтобы вонзить когти в скованный льдом адамантит, впиться зубами, расколоть броню ударами шипованного хвоста. Найти уязвимые места, сочленения, связки, суставы. Прогрызть, пробить, разодрать! Уничтожить!

— Мартин, прикрой их! — голос Занозы прозвучал, кажется, сразу отовсюду. Прямо с неба. Из воздуха. Из потоков дождя. Из дрожи земли под ногами. — Он весь щас нахрен взорвется!


Заноза считал секунды. С того мгновения, как Голем схватил его, опутал кольцами стального троса, он вел обратный отсчет. Двадцать секунд. Очень долго. Слишком долго, когда дорого каждое мгновение. Но именно столько было необходимо.

Мартин боялся за него, и этого было достаточно, чтобы не бояться самому.

Мартин злился, и его злость смешивалась со злостью Занозы, превращаясь в ярость предельной концентрации.

Голем. Saukerl! Что он себе вообразил, этот сраный ублюдок?! С кем перепутал вампира, чья кровь старше, чем весь этот гребаный остров?! Заноза не мог вырваться. Не мог даже пошевелиться.

Пока.

Он считал.

И когда дошел до нуля, вся его кровь, кровь древняя и настолько могущественная, что даже Хасан считался с ней, вся до капли превратилась в силу.

Тросы, стиснувшие тело, лопнули, как будто стальные жилы были гнилыми нитками. Сковавший Голема лед разлетелся на куски и осколки. Пальцы одной руки Заноза вбил в металлическое лицо, зацепился, когтями раздирая все, что было внутри, под броней, всю тонкую механику, магию, электронику, чары. А другой рукой, кулаком в кастете из титановых колец, ударил Голема в корпус. Пробил адамантитовую броню, выпустил когти, дернул руку обратно, оставляя на рваном металле собственную бескровную плоть.

Мертвым не больно. А он был мертвее всех. Не настоящий. Но очень сильный.

И тупой.

Madre! Puta madre de puto culo! Как можно быть таким тупым при такой силе?

Лишь ударив второй раз, лишь тогда, когда ничего уже нельзя было исправить, он понял, какую высвободил мощь. Сплетение чар и стихий и хрен знает, какой еще магии, каких непонятных энергий, позволявшее жить адамантитовому телу, больше ничего не удерживало внутри брони.

— Мартин! — заорал Заноза, весь выложившись в этот крик и в страх — бешеный, всепоглощающий, смертельный, — прикрой их!

Их — всех. Леди Калимму и Лэа, и солдат, наводнивших улицы Блошиного Тупика, и даже воров, бандитов, магов, подонков, прячущихся в уцелевших домах. Страх был не настоящим. Заноза не боялся, он сейчас уже ничего не боялся. Но какая разница, настоящий или нет, если паника раскатилась от него волной, накрыв каждого, кто способен был чувствовать. Каждого, кроме Мартина. Тот не мог. Не умел. Только свои эмоции — не чужие.

Мартин должен был… спасти. Кого успеет.


Маги тоже услышали. Да был ли в Блошином Тупике хоть один человек, не услышавший отчаянный вопль Занозы? А их тут хватало, магов. Не тех, что возглавляли банды, не тех, что вели тайную и темную войну с Замком, а тех, кто пришел с Калиммой — помочь людям, защитить, если понадобится. Противостоять магам Тупика, если те рискнут перейти в атаку.

Полусферы защитных полей замерцали в грязных переулках, омываемые потоками воды с черного неба. Маги были напуганы так же, как солдаты, так же, как те люди — преступники, враги — что разбегались из оказавшихся ненадежным укрытием домов. Но страх магов пробуждал иные инстинкты. Не убегать — защищаться. И все другие — солдаты и бандиты вперемешку — кто не успел сбежать за пределы Тупика, сбивались под защиту полей, не различая своих и чужих. Так звери в лесу, и хищники и травоядные, вместе бегут к реке, спасаясь от пожара.

Взрыв вспух над домами бездымный, безогненный. Радужный шар силы, смертоносный, страшный. Смешение восьми стихий, ставшее чем-то большим, чем все они, вместе взятые. Дома не рухнули, они просто исчезли во взрывной волне. Превратились не в пепел, не в пыль — в ничто. Оплавленная земля мгновенно заледенела, схватилась стеклянной коркой. С неба смело тучи, и страшным багровым светом отразилось от стекла ползущее к горизонту солнце.

Не стало ничего. Ни грязных лачуг. Ни каменных домов. Ни окружавших Блошиный Тупик старых городских стен. Даже внешнюю стену, новую, укрепленную магией, рассекла паутина трещин, и посрывало крыши со стрелковых башен.

На черном, чистом, гладком как каток стеклянном поле остались лишь купола защитных полей, под которыми застыли ошеломленные люди.

— Вверх… ушло, — пробормотала Калимма, вцепившаяся в Лэа так, будто та была ее единственной надеждой на спасение. — Город не задело.

Мартин понял, что он все еще в боевой форме. И понял, что Лэа смотрит на него… штезаль, она на него смотрела так, как будто он сделал что-то хорошее. Хоть он и стал кафархом. Хоть у него и были хвост и четыре лапы, и огромные клыки, и чешуя, все еще не остывшая после того, как он превращался в огонь.

И это нужно было понять. Прямо сейчас нужно было понять, что случилось, что он сделал, что изменилось? Но Мартин отвернулся и в несколько прыжков преодолел, наконец, эти проклятые пятьдесят шагов, отделявших его… от Голема. От того места, где были Голем и Заноза, и где не осталось ничего, даже кратера. Потому что взрыв ушел вверх. Как и сказала Калимма.

Он рванул когтями гладкое стекло, оставил четыре глубокие царапины, завертелся, оглядываясь, принюхиваясь, слушая себя. Искал вспышки белого и синего, искал жизнь — яркую, холодную, бешеную — ту, в которую Заноза не верил, но которой был полон. Вампир, чья жизнь сильнее и больше, чем у десятков тех, кто по-настоящему жив, он же не мог исчезнуть. Не мог перестать быть. Никакой Голем, никакие чары, ничто, даже солнце, не имели над ним силы. Заноза принадлежал Мартину, и только Мартин имел право решать, когда он может исчезнуть.

Не было ни снежной белизны, ни небесной синевы, но было слабое, жемчужное мерцание на краю стеклянного поля, под растрескавшейся городской стеной, в густой тени, спасающей от закатного солнца. Мартин помчался туда, оскальзываясь, царапая стекло когтями. Лэа побежала за ним. Калимма что-то крикнула вслед, но осталась на месте. Куда ей было бежать? Это к ней сейчас весь город сбежится.

И если б Мартин мог, он бы рассмеялся, когда увидел Занозу. Плащ… чертов любимый упырий плащ, подарок чертова Турка, надежней любых доспехов, прочнее адамантита, сильнее всех боевых чар Хартвина.

Мартин превратился в человека и услышал, как из горла, теперь приспособленного для того, чтоб издавать человеческие звуки, вырвался смешок, напугавший его самого.

Заноза… нет, не уцелел. От Занозы немного осталось. Но то, что осталось, оно еще было здесь. На Тарвуде. В этом… в этой мумии, почерневшей, скрюченной, с белыми прогалинами костей.

Заноза был здесь. Жемчужное мерцание, едва уловимый свет, почти неощутимый холод.

Ему нужна кровь. Или нет? Мартин даже тронуть его боялся. Он отдал бы все, что есть, но кровь демонов превращает вампиров в чудовищ. Нужны люди. Очень много людей. Цистерна крови — так сказала Лэа в ту ночь, когда Занозу едва не убили в Ларенхейде. Тогда цистерна не понадобилась, а вот сейчас, кажется, именно к этому и шло.

Мартин смотрел на своего упыря и с отстраненностью, бывшей верным признаком того, что поиск решения из теории становится практикой, раздумывал о том, чтобы выпускать кровь последовательно из всех живых тарвудцев. До тех пор, пока ее не окажется достаточно. На острове двадцать тысяч человек. Если их не хватит, то есть еще Порт.

Калимма будет против, будет спорить, но что она может? Никто ничего не сможет. Никто не остановит его.

— Мартин, — выдохнула Лэа, и вцепилась в его руку, чтобы не поскользнуться. — Если вампир цел, значит, он жив. Они так устроены. Пока Заноза в пепел не превратился, он не умрет. Но я не знаю… что с ним дальше делать.

У Лэа была теплая ладонь, сильные пальцы, у нее сердце билось, и она даже не думала сердиться, обижаться, бояться. Не думала делать ничего из того, к чему Мартин привык, что считал неотъемлемой ее частью.

— Его нельзя трогать, — сказал он. — Мне кажется, нельзя.

Ему казалось, что рядом с Занозой даже дышать опасно. От превращения в пепел и пыль его упыря сохранило только чудо, и на сколько хватит чуда — неизвестно. Мелькнула и тут же исчезла мысль позвонить Хасану. Нет. Достаточно того, что Мартин видит Занозу таким. Его вина, его недосмотр. Турок этого зрелища не заслужил.

И чем он поможет? Кто тут, вообще, может помочь? Демоны во всем сильнее вампиров, значит, спасать Занозу должен Мартин.

— О вампирах все знают только вампиры.

А это Калимма. Она все-таки подошла. Просто медленно. Крепко держась за предплечье капитана Гарфильда. Самостоятельно она до стены не добралась бы. На таких-то каблуках да по такому стеклу.

— У нас есть вампир, — она отпустила руку капитана и выпрямилась с подобающим княгине достоинством, — госпожа дю Порслейн. Она еще спит, но солнце вот-вот сядет, и тогда ее можно будет спросить, как исцелить Занозу.

— Сейчас, — у Мартина голос скрипнул, как будто горло снова становилось звериным, — надо сейчас. Я не знаю, сколько у нас времени. Им, пусть солнце сядет немедленно!

— Мартин, не сходи с ума, — в голосе Лэа появились знакомые, родные, нотки, и до чего приятно оказалось их услышать, — осталось минут двадцать. Им и так выложилась. На этот дождь, на тучи, на всё. Она тебе что, железная? Заноза — мертвый, ему хуже точно не станет.

— Но у него есть паспорт, — Калимма вздохнула и огляделась. Мартин тоже обернулся. Увидел спешащих к ним магов и солдат, и до глубины души прочувствовал снедающую княгиню тоску. А ведь даже близко не был эмпатом. — Мой долг защищать всех моих подданных, — произнесла Калимма без тени пафоса. — Капитан, я сейчас упаду в обморок, пожалуйста, унесите меня в замок и никого не подпускайте, кроме дворецкого.

Солнце свалилось за горизонт, как будто его дернули за веревку. Калимма — куда более плавно, но без тени притворства, упала на руки изумленному Гарфильду.

Что ж. Отличный способ сплавить все проблемы на верного Гевальда.

— Тарвуд… интересное место, — с поразительным тактом заметил капитан, перехватив княгиню поудобнее.

Мартин не нашелся, что ему ответить. Ничего на ум не шло, кроме ругательств. И еще смех душил почему-то.

Он не мог оставить Занозу здесь без присмотра. Не рискнул бы открыть под ним портал, чтобы забрать в таверну. Оставалось отправить Лэа за Виолет. С телефоном. Потому что добровольно вампирша с Лэа никуда не пойдет — и никто на Тарвуде в своем уме не пойдет — а если Лэа притащит ее силой, разговора может и не получиться. При полном отсутствии чувства собственного достоинства, Виолет умудрялась ни в грош не ставить женщин. Любых. Кроме, может, княгини. И разозлившись на Лэа, запросто могла отказаться помочь Занозе.

— Нам надо поговорить, — сказала Лэа. — Это важно.

— Потом, ок? Иди в таверну и дай Виолет свой телефон. Не разговаривай с ней, просто скажи, что это я звоню. И сразу веди сюда. Сразу.

— Она пойдет?

— Побежит!

Взгляд Лэа стал пристальным и холодным, и Мартин выдохнул, заставляя себя успокоиться.

— Она все сделает, что я скажу. А потом мы поговорим. Обещаю. Мне много чего нужно тебе сказать. Например, спасибо за то, что… за многое сегодня.

— Все-все, — Лэа подняла руки и ее окутало белое сияние портала, — ненавижу о серьезном на бегу…

И исчезла.

Мартин вытащил из кармана собственный телефон и набрал номер Лэа. В первый раз за восемнадцать дней.

Для того, чтобы позвонить другой женщине.

Жизнь — очень странная штука. Или это Тарвуд — интересное место?

Но зачем ему звонить Лэа теперь, когда она здесь? Когда с ней можно просто поговорить. Обо всем. Все объяснить. И выслушать все объяснения. И никогда ее больше не отпускать.

* * *

В чем Виолет нельзя было отказать, так это в готовности выполнять поручения. Она даже не переоделась, появилась из портала, в чем спала. По крайней мере, Мартин предположил, что эти шелковые псевдокитайские штанишки и курточка — ее спальная одежда, а не выходная. Да и когда бы она успела переодеться, если Лэа сразу сунула ей телефон, а значит одна рука у Виолет точно была занята, и времени прошло не больше трех минут. Из которых две с половиной потребовались, чтобы Мигель загрузил продуктовую корзину всеми бутылочками с кровью, сколько их нашлось в таверне.

Дождь тут же промочил шелк насквозь, рыжие кудри Виолет прилипли к бледной коже, на не накрашенных светлых ресницах повисли прозрачные капли, и если б не чересчур решительное выражение лица, она могла бы показаться хрупкой, беспомощной и даже красивой.

Решительность, правда, сменилась изумлением в тот же миг, как вампирша огляделась и поняла, где находится. Точнее, как раз, не поняла. Вряд ли она хоть когда-нибудь бывала в Блошином Тупике, но о том, что в городе нет и не было огромного стеклянного поля, она точно знала.

Не было. А теперь — есть.

— Что здесь произошло, Мартин? — спросила Виолет требовательно.

— Заноза Голема взорвал, — ответила вместо Мартина Лэа, — вас сюда за этим позвали, а не глупости спрашивать. Как его лечить?

«Курица и идиотка», — было написано у нее на лице.

В кои-то веки Мартин счел оценку верной. А ведь обычно мнение Лэа о женщинах казалось ему очень предвзятым.

— Его?.. А где… о, — Виолет, наконец, разглядела черную мумию на черном стекле. И выражение ее лица — страх и оторопь — очень Мартину не понравились. Но Лэа права, пока вампир не превратился в прах, он жив. А того, кто жив, можно спасти.

— Человеческая кровь тут не поможет, — Виолет поставила корзину с бутылочками себе под ноги, — даже если пить прямо из вен. Он останется таким. Не придет в себя, не исцелится. Нужна наша кровь, но не простая, — она поежилась и обхватила себя руками за локти, — вам, Мартин, нужен старый вампир.

— Старше, чем вы? — спросил Мартин прямо.

— Лучше бы, да. Но моя кровь тоже подойдет.

— Ну, так, давайте тогда, чего ждать-то? Я замерзла уже. — Лэа подпнула корзинку ногой, бутылки мелодично звякнули, — пейте отсюда, и поите Занозу. Даже не потеряете ничего.

— Мартин, он не должен меня «поцеловать», — Виолет перешагнула корзинку и подошла к Мартину почти вплотную. Заноза бы уже велел ей остановиться, напомнил бы о правиле держаться подальше, не смотреть в глаза, не прикасаться, — как только он сможет двигаться, вы должны будете остановить его и дальше поить уже человеческой кровью. Можно из бутылок. Если он успеет… — она переглотнула, как будто в горле пересохло, — успеет меня схватить, он меня убьет. Совсем. Как убил своего ратуна. Убьет мою душу, понимаете? Обещайте, что остановите его вовремя. Потому что иначе я кровь не дам. А силой вы ее не получите, она нематериальна, и просто разрезать вены будет недостаточно.

То ли в доказательство своих слов, то ли в подтверждение готовности отдать кровь Занозе, Виолет прочертила ногтем по внутренней стороне предплечья вдоль вены. Раскрывшуюся бескровную рану тут же залила дождевая вода.

— Больно, — Виолет поморщилась и рана на глазах начала затягиваться. — Мартин, вы обещаете?

— Да, — он кивнул. — Там купол… над Занозой. Силовой. Под ним сухо.

Как она сказала? Убьет душу? Заноза может такое? Пора бы уже перестать задавать себе вопросы о том, что он может. Просто принимать как данность все, что услышишь или увидишь. А что останется от Виолет без души? Оболочка. Пустая и красивая. Пригодная к использованию.

Есть множество женщин, чьи души так же красивы, как тело Виолет, запертых в оболочках совершенно неподходящих. Слепые, больные, искалеченные — их больше, чем люди могут себе представить. Мартин знал многих таких, знал и ценил, с некоторыми даже дружил — он всегда видел сначала душу, потом уже тело, и перед красотой души устоять обычно не мог — Мартин был бы рад сделать любой из них подарок в виде красивого и бессмертного тела.

Убедить принять такой подарок будет, конечно, непросто. Люди полны предрассудков, даже самые свободные и талантливые, даже самые красивые. Но он ли не демон?

А Виолет настолько глупа и самоуверенна, что даже не подозревает о том, как правильно брать с демонов обещания.

Она вошла под купол, встала рядом с Занозой на колени, поднесла руку к его лицу. Рана, затянувшаяся не до конца, начала кровоточить. Кровь закапала, потом потекла струйкой, омывая черные ожоги, белые кости, пустые глазницы. Ни капли не попало на землю, на гладкое стекло, хотя бы на воротник плаща. Кровавая маска на остатках лица, кровавые перчатки, проступившие на кистях рук. Скорее всего, кровь должна была покрыть все тело Занозы, впитаться, и… ну, исцелить. Вернуть его к жизни настолько, чтобы он смог есть сам.

И съест он Виолет. В первую очередь. А потом уж Мартин отдаст ему корзину с бутылочками.

— По-моему, взрывов было больше одного, — заметила Лэа. — Не могу я на это смотреть.

— Пять. Голем и четыре печати, закрывавшие входы в подземелья. Сдетонировали от взрыва. Заноза говорил, что маги сделали их нестабильными, чтобы защитить от взлома. Сунешься без пароля, бабахнет так, что зубы в Южном Ларенхейде найдут, а яйца — в Чараунице. Вот и бабахнуло.

— И никто не пострадал, — Лэа пожала плечами, — нет, это хорошо, что все живы, но как-то глупо. Столько разрушений, и ни одной жертвы.

— Заноза.

— Ну, так, он сам это и устроил. Слушай, Мартин, — она вновь взяла его за руку, как тогда, когда подбежала сразу после взрыва, — а давай уедем в Москву? Мы вдвоем. Насовсем. У тебя там друзья и работа, и я там почти дома. Знаешь, что я поняла, пока жила у Занозы? Мне не просто ты нужен, мне никто, кроме тебя, не нужен по-настоящему. Это так… — Лэа фыркнула, — хорошо осознается, когда остаешься одна. Всех друзей перебрала, всех… ну, в общем, ты в курсе… и нет, никто нафиг не сдался. Ты — особенный. Уедем, и я тебе обещаю, что забуду про Серегу. А ты перестанешь демониться. Станешь человеком насовсем, навсегда. В Москве тебе это не так трудно, как здесь. И Занозу мы к себе заберем. А больше тебе отсюда ничего и не надо.

Это было самым неожиданным признанием в любви из всех, какие Мартин слышал за свою жизнь. И самым необходимым. Оказывается, эти слова Лэа, или любые другие, в которые она вложила бы тот же смысл, были нужны ему, как воздух. Мартин и правда почувствовал себя так, будто до этого не дышал. Настолько ему сейчас стало… хорошо. Легко. И очень правильно.

Он даже не слишком задумался над тем, что Лэа предлагала. Уехать в Москву? Конечно! Насовсем? Да запросто. Лэа сказала самое главное: он — единственный, кто нужен. Вот почему она сегодня не испугалась кафарха. Не стала спрашивать о Виолет. И ясно, почему она считала этот разговор таким важным, важнее, чем Заноза, чем вообще все. Потому что… она поняла, что любит. Поняла по-настоящему. То есть, нет, неправильное слово. Тут нужно не «поняла», а «почувствовала». Лэа любит его. Это и есть все необходимые слова. А любовь, она же огромна, она захватывает. Мир либо включается в нее, окружается ею, становится ее частью, либо уходит на второй план, превращаясь в лучшем случае в декорацию…

Кровавая маска исчезла с лица Занозы, испарилась с бледной до прозрачности плоти. Глаза сверкнули синим, будто подсвеченные изнутри. Скрюченное тело развернулось пружиной, но Мартин успел раньше. Прыгнул вперед, поймал, всем весом придавил к земле. Тут же отдернул голову, уворачиваясь от щелкающих клыков, чуть не оглохнув от громкого, угрожающего рычания.

— Нельзя! Нельзя кусаться! Фу! — от радости, что все закончилось, мозги работать перестали, вот и орал первое, что приходило в голову. Если б Заноза не вырывался, если б его не нужно было удерживать изо всех сил, Мартин свалился бы тут же, рядышком, от смеха и облегчения. Хорошо еще, что в Занозе пока слишком мало крови, чтобы освободиться.

— Кровь давай! — прижимая бьющегося упыря локтем и коленями, он, не глядя протянул руку.

Виолет и Лэа, обе одновременно попытались сунуть ему в ладонь по бутылочке. Мартин схватил первую попавшуюся, зубами выдернул пробку, влил кровь в Занозу. Схватил другую бутылку.

На третьей клыки щелкать перестали, глаза больше не сверкали лазерными вспышками, и когда бутылка опустела, Заноза очень сердито, но абсолютно нормальным голосом попросил:

— Слезь с меня. На мне только девушкам лежать можно.

— Мне позвать мисс дю Порслейн? — уточнил Мартин, поднимаясь.

— Не согласится, — Заноза сам дотянулся до корзинки, вытащил очередную бутылочку и опустошил ее одним завораживающим глотком. Потом сфокусировал взгляд на вампирше и удивленно моргнул: — мисс дю Порслейн? Что вы тут делаете в таком виде?

В умении задавать нелепые вопросы в диких ситуациях, он мог дать фору кому угодно.

— Лэа, — Мартин предоставил возмущенной и голодной Виолет самой объясняться со спасенным ею рыцарем, — давай еще раз. Мы уедем в Москву, и ты забудешь про Погорельского? Или ты забудешь про него, если я стану человеком? Или ты просто про него забудешь, а Москва и мой отказ от кафарха — это то, чего тебе хотелось бы?

Он не за это зацепился, а за слова «Занозу к себе заберем». Странно, казалось бы, не в них была суть. Они стали заусеницей, маленькой, почти неощутимой, но, зацепившись за них, радость от признания Лэа, от ее желания быть вместе, надорвалась и как-то… перекосилась, что ли. Заноза — не игрушка, не собака, не ребенок. Его нельзя «забрать» или «оставить».

Не в Занозе дело. В Лэа.

В том, что Заноза не единственный, кого она воспринимает, как вещь, которой вправе распоряжаться.

Любит. Ценит. Будет беречь и защищать. Ничего не пожалеет, чтобы этой вещи было хорошо. Только доверять не станет, не сможет, даже не поймет, что это такое — доверие.

— Нет, ну не просто, — Лэа нахмурилась, — Мартин, не начинай, а? Я скучала по тебе. Я же сказала… все уже сказала.

Да, ей всегда трудно было говорить о чувствах. Всегда казалось, что это слабость. А может, и не казалось. Мартин и сам не помнил, когда в последний раз признавался в любви к Лэа самой Лэа, а не Занозе. Не считать же тот злосчастный вечер в Алаатире.

Лэа не может брать, не отдавая. Не умеет принимать подарки. Не верит в них. Все снова упирается в это: в неумение верить и доверять. Она должна отдать что-то взамен на отказ от Тарвуда, отказ от кафарха, взамен на то, что Мартин будет с ней. Не примет его просто так. Никогда.

А отдавать ей нечего, кроме этого смертного, который ей и самой уже не нужен.

Если бы только она поверила, хоть раз смогла бы поверить, все могло бы быть по-другому.

— Ты делаешь уступку, и я делаю уступку, — сказала Лэа. — Твоя демоническая часть дорога тебе, хоть она тебя и убивает. Очень дорога. Я знаю, Мартин. Понимаю. Если ты откажешься от того, что так для тебя важно, я тоже откажусь. От такой же важной вещи. Это честно, — она протянула ему руку, как будто предлагая скрепить сделку, — все поровну, да?

— Погорельский — важная вещь? — спросил Мартин, улыбаясь.

— Конечно, важная.

— Он тебе нужен?

— Конечно, нужен. Не так как ты. Меньше. А я нужна тебе больше, чем твой демон.

— Погорельский — важная вещь, он нужен тебе и он человек, — нет, улыбаться больше не получалось, хоть Мартин и старался. — Ну, так, Лэа, получается, что у тебя все уже есть. Пользуйся.

Краем глаза, стоя к ним вполоборота, он видел Занозу и Виолет в его плаще. Оба вампира старательно не смотрели в их с Лэа сторону. И, наверняка, слышали каждое слово. А Заноза еще и чувствовал все. Каждую эмоцию.

Спросить бы у него, Лэа сейчас так же больно? Но и так понятно, что нельзя и сравнивать. Лэа хуже. Она за свои двадцать восемь лет в первый раз призналась в любви. Она всю жизнь боялась боли, которая может последовать за признанием. И ничего, кроме боли, не получила.

Но как по-другому? По-другому — это та же боль, только растянутая во времени. Прежний Мартин согласился бы на это, был бы рад, выискивал бы в той боли, ноющей, бесконечной, крохи радости и убеждал себя, что так и должно быть. И верил бы сам себе. Нынешний Мартин научился рассуждать как обчитавшийся романов семнадцатилетка. Все или ничего. И решать лучше сразу. Одним ударом.

Демоны тоже не чужды милосердия. Демоны, которых старательно воспитывают выросшие на комиксах вампиры.

* * *

Алекса из города так просто не отпустили. Наверное, не каждый день на Тарвуде стирали с лица земли городские кварталы, и не каждый день незнакомые ирландцы приносили в замок бессознательную правительницу острова. События сочли из ряда вон выходящим, и долгие два часа донимали его вопросами. Больше похожими на допросы. Начал дворецкий княгини, продолжил начальник полиции, полковник Табриз, позже к нему присоединился командир гарнизона Мейцарк, тоже, кстати, полковник. Мейцарк, к счастью, был свидетелем основных событий, к тому же, знал всех участников, и за десять минут смог внести в ситуацию больше ясности, чем Алекс за два часа. Ну, а потом пришел Мартин (к тому моменту Алекс уже знал, что «Мартин» — это имя, а фамилия у него Фальконе, но как привык называть, так и продолжил) и рассказал, как все было на самом деле.

Алекс слушал с не меньшим интересом, чем оба полковника.

— Я не могу понять одного, — заметил Мартин под конец, — Заноза бил эмоциями по площадям, накрыло всех, кроме меня, так почему ты не убежал, как остальные?

— Но ведь со мной были леди, — удивился Алекс.

— Зеш, — сказал Мартин. — Ты что, англичанин?

Странный вывод. В высшей степени странный.

— Я ирландец, — ответил Алекс с достоинством.

— Хрен ли разницы?

Алекс учел вопиющее непонимание Мартином политической и национальной ситуации в Соединенном Королевстве, и не стал вдаваться в подробности.

Между прочим, леди, которых он защищал — Лэа и Калимма — тоже не поддались страху, но почему-то это ни у кого удивления не вызвало. Конечно, Лэа — ирландка, с ней все понятно, но леди Калимма вполне могла испугаться. Однако и у нее никто не спрашивал, почему она не убежала.


Вернувшись на «Граниэль» Алекс вынужден был все с самого начала пересказать Беране. Та уже чувствовала себя на шхуне как дома, моментально освоилась. Выяснилось, что она выросла в Гибралтарском порту, и все детство провела на море. Берана сказала «все детство и юность», но в ее неполные двадцать заявление насчет «всей юности» выглядело слишком смело.

Голем оказал ей услугу, когда избил и выкинул в окно. Берана не смогла участвовать в побоище, не попала под взрыв, и не наскребла на свою голову больше приключений, чем та могла бы выдержать. Ни на голову, ни на другие части тела. Выздоравливала она, правда, на удивление быстро. И на «Граниэли» ей с каждым часом нравилось все больше. И, что хуже всего, Алекс начинал понимать: спасением принцессы история не заканчивается, а только начинается. Вопросов-то появилось больше, чем ответов.

А пока Берана поправлялась, он честно собирал сведения обо всем, что происходило на острове. Обо всем, о чем мог узнать, будучи вхож и в замок, и в таверну Мигеля Лоче, и в Адмиралтейство.

Совместная операция полиции и гарнизона, включавшая в себя три этапа: арест коррумпированных полицейских, эвакуацию мирного населения из Блошиного Тупика и захват обитающих в тупике банд, из-за взрыва, уничтожившего Тупик, превратилась в двухэтапную, потому что банды сдались сами. Куда им было деваться, когда они, до смерти напуганные, оказались на стеклянном поле внутри магических защитных куполов, бок о бок с солдатами Гарнизона?

Тарвуд медленно возвращался к рутинной жизни. На стеклянном поле, которое уже начали называть Обсидиановой площадью, решено было построить круглогодичный общественный каток. Переселенцы из Блошиного Тупика обживались на новых местах и знакомились с соседями. Лэа навсегда ушла с Тарвуда на Землю, в Лос-Анджелес, штат Калифорния. На рыжую художницу из таверны посыпались заказы от городской знати. Почему-то Лэа и художница тоже были Беране интересны, хотя какое отношение их судьбы имели к обстановке на острове, Алекс так и не понял.

Пошли какие-то слухи о том, что скоро изменятся порядки в Порту. Стали поговаривать о снижении цен на места в доках и у пристаней, на работу корабельных плотников, грузчиков, стивидоров, писарей и учетчиков товаров, и о том, что дешевле станет аренда складов. Дороговизна на Тарвуде, честно говоря, была такая, что доки и склады пустовали, а владельцы легального груза предпочитали придержать его до мест обитания людей менее жадных. Здесь торговлю вели, в основном контрабандисты. Если слухи были верны, в скором времени это должно было измениться.

Казалось бы, хорошо. Но Беране перемены не нравились. Ей не нравилось, кто за ними стоит.

Сложные у нее были отношения с нынешним хозяином Порта. Не с Медвежатником, нет. С Занозой. Ну, да там с самого начала было ясно, что они сложные, еще с той минуты, когда Берана потребовала от Алекса, чтобы он предупредил Занозу насчет Голема, пребывая при этом в полной уверенности, что тот же самый Заноза враг и ей, и всему Тарвуду.

И еще этот парень был единственным, с кем Алекс до сих пор не познакомился. Видел его мельком два раза в Блошином Тупике. Один раз — всего секунду перед тем, как налетел Голем. А второй — сразу после взрыва. И от воспоминаний об искореженном трупе, об оскале белых звериных клыков на обуглившемся лице, становилось не по себе. Не потому, что Алекс трупов не видел. Видел и похуже. Хоть и не с такими клыками. А потому, что сейчас Заноза прекрасно себя чувствовал, и можно было бы сказать о нем «жив и здоров», если б только он не был мертвым.

Вот это как-то… беспокоило.

Любой англичанин — не подарок. Особенно когда он уверенно забирает себе все больше власти на каком-нибудь маленьком, беззащитном острове. Но мертвый, неубиваемый англичанин — гораздо худший вариант.

Это стало единственной причиной, по которой Алекс согласился составить Беране компанию в поездке на мельницу. Нет, не верхом, а в двуколке. На этом он настоял, и Берана после долгого спора все-таки согласилась.

С одной стороны, долг Алекса был присматривать за этой девчонкой, пока она не вернулась под опеку своего приемного отца. С другой, на Тарвуде Беране ничего не угрожало, а оказаться замешанным в выяснение отношений между ней и ее бывшим парнем Алекс точно не хотел. Однако, с третьей стороны — да, существовала еще и третья — бывший парень Бераны был мертвым парнем. Мертвым парнем со слишком острыми зубами, и слишком длинными когтями. А в гости к нему Берана собиралась заявиться после заката.

Это в других местах в дома к вампирам приходят днем, без женщин, и приносят с собой молотки и острые колья. А на Тарвуде свои порядки.

И Алекс поехал на мельницу. Снова. Теперь уже не один. И не в ненадежном седле, а на удобных козлах легкой, маневренной коляски. Хоть что-то хорошее в дурной, в целом, затее.

* * *

Мартин был ближе к дверям, он и открыл, когда постучали. Тут же отступил в сторону, оглянулся на Занозу с ядовитой ухмылкой:

— Это к тебе.

Тот уже и сам понял. Почувствовал запах миндального масла и воска и, самую малость, конского волоса. Берана, кто же еще?

— Я не буду заходить, — Берана встала на пороге, как будто была нечистью с лесной опушки, — Заноза, у меня к тебе один вопрос: это правда, что ты убил сеньору Шиаюн?

— Она… — правда или нет? Интересно, вот что тут ответишь? — убилась об меня, — Заноза решил, что как ни странно звучит такой ответ, но он ближе всего к истине.

Берана побледнела. Вцепилась пальцами в дверной косяк.

Она, что, надеялась, будто слухи о смерти Шиаюн неверны? Несмотря на Голема, несмотря на то, что весь Порт гудел обсуждая оживших призраков из подземелий, и на то, что Шиаюн видели уходившей под землю, но не видели, как она оттуда вернулась?

Похоже на то. Когда любишь кого-то, в его смерть трудно поверить. Но как можно любить Шиаюн? Теперь, когда она мертва, разве чары не должны были окончательно рассеяться?

Или для Бераны дело было не в чарах?

— Я тебе скажу одну вещь, — Берана выпустила косяк и, раздув ноздри, взглянула на Занозу исподлобья, — один раз скажу. Я ухожу на «Граниэли» искать своего настоящего отца. И знаешь почему? Не потому, что так уж хочу его найти. А потому, что не хочу оставаться на Тарвуде, который стал твоим. Ты все портишь. Все думают, что ты делаешь лучше, но на самом деле ты делаешь все очень плохим. И я надеюсь, что никогда тебя больше не увижу.

Она развернулась, такая прямая и закостеневшая, будто команду «кругом» выполняла. Сошла с крыльца и направилась к стоящей у коновязи двуколке.

Сидевший там молодой мужчина, увидев Занозу, приветственно приподнял шляпу.

— Это капитан Гарфильд с «Граниэли», — прокомментировал Мартин. — Это он меня предупредил насчет Голема.

— И привел его на мельницу, — Заноза кивнул, — я в курсе. А еще он ирландец, это я тоже знаю.

Да, он не любил ирландцев. Знал, что это не очень правильно, знал, что предвзят, но все равно не любил. Впрочем, капитан их короткого разговора не слышал, представлять его официально Берана не стала, и свое мнение вкупе с отношением, как к нему лично, так и к Ирландии вообще, Заноза мог оставить при себе.

— Когда в следующий раз я решу, будто разбираюсь в людях, напомни мне об этой ночи, — попросил он, закрывая дверь.

— Да ты разбираешься, — Мартин флегматично выставил на стол две рюмки и бутылку бурбона, — в людях разбираешься. Ты в женщинах ничего не понимаешь. А я напомню, будь уверен. Ну, что, — он разлил бурбон, подвинул рюмку Занозе, — добро пожаловать в клуб. Могу поспорить, раньше от тебя женщины не уходили.

— Это типа совершеннолетия?

— Это круче.

— Тогда зашибись. Потому что совершеннолетия мне не дождаться.

## Эпилог

Сегодня Эшива была брюнеткой, смуглой, черноглазой, с буйной копной волос, вьющихся крупными кольцами. Возможно, так она по-настоящему и выглядела. А может и нет. Вероятнее всего, Эшива сама давно не помнила, какой внешностью наделила ее природа.

Музыка гремела так, что ее можно было ощущать кожей, наверное даже резать ножом. Люди танцевали, веселились, бесновались, то и дело завязывались вокруг короткие драки, неотличимые от танцев. На обшарпанных диванах, не затрудняясь выбрать местечки поуединеннее, обжимались парочки. Тут же — точно так же не заботясь о зрителях — закидывались дурью торчки. Кому какое дело?

Главное, не ошибиться и не перепутать пьяную добычу с обдолбаной. Но торчков Заноза отличал по запаху. А чтобы почуять пьяного, даже вампиром быть не надо. Тут и человеческого обоняния хватит.

Они с Эшивой охотились, танцевали, пили, охотились снова. Хорошая ночь. Отличная ночь в отличном месте.

— А Хасан демона убил, — сказал Заноза, когда они ненадолго выбрались на свежий воздух, и рев музыки слегка приглушили стены.

— Хасан все время кого-нибудь убивает, — Эшива пожала плечами, — подумаешь, новость!

— А по мозгам за это дали мне.

— Значит, Хасан убил единственного демона, чья смерть хоть кого-то огорчила. Он у нас любит сложности. Но, вообще-то, мой сладкий, — Эшива забрала у него сигарету и затянулась сама, — все правильно. Он же из-за тебя демона убил.

— Откуда ты знаешь?

— Да он всегда из-за тебя убивает какую-нибудь экзотику. Ты вспомни, что в мае было! А до того, сколько раз? Нет, не говори сколько, — она быстро поцеловала его, не давая ответить, — это был риторический вопрос. Скажи лучше, ты слышал когда-нибудь о Всецветной Чатуранге? Говорят, фигуры в ней сделаны из окаменевшей крови титанов. А доска — из их костей. И еще говорят, в ней есть какая-то магия. Я думаю, — она затянулась снова, выдохнула дым и вернула сигарету Занозе, — я почти уверена, что без магии не обошлось. Можешь назвать это интуицией.

— А констатацией очевидного, могу назвать?

— Ты вообще все можешь, — голос Эшивы стал медовым и бархатным, — хочешь поискать эту игрушку? Мне кажется, Уильям, тебе стоит чем-нибудь развлечься, например, поисками древних таинственных артефактов. А я с удовольствием помогу. Ну, так, что скажешь?

Заноза не хотел развлекаться, развлечений ему выше головы хватало на Тарвуде. Но он знал, что согласится. И Эшива знала. Есть вещи, которым просто нельзя меняться. Вещи, на которых держится весь мир. Что бы ни случилось.

У него был Тарвуд, где все постоянно шло кувырком, но кувыркалось в заданном направлении. У него был Мартин, у которого кувырком шла вся жизнь, но именно это Мартину и было нужно. У него была Лэа, принцесса, которая никогда не найдет себя, но никогда не перестанет искать. У него была Эшива, способная внести хаос во все упорядоченное, и пустить под откос все, прочно поставленное.

И был Хасан. Ось вселенной. Тот, кто останавливал любое падение и вносил ясность во все непонятное.

И целая вечность впереди.

С такими друзьями, такой женщиной и такими перспективами, о чем еще мечтать? О Всецветной Чатуранге, разумеется.

— Позовем с собой Мартина, — решил Заноза. — А заодно я наконец-то, покажу ему все фильмы про Индиану.

# Примечания

1

Венаторы — охотники на нечисть и нежить.

2

Безбожник, неверующий (тур.)

3

Существительное, подразумевающее нецензурную и весьма нелестную характеристику моральных качеств (тур.)

4

Бандиты, жулики (нем.)

5

Зверь (тур.). В данном случае речь идет о том самом «хищнике», которого часто чуял в Занозе Мартин.

6

Слушаюсь! (нем.)

7

Сукин сын (тур.).

8

Верный (лат.) очень распространенная собачья кличка. Буквально, никакой фантазии.

9

Турецкая пословица. Значение: не дели шкуру не убитого медведя.

10

Или «могендовид» на идиш. Эмблема в форме шестиконечной звезды, в которой два равносторонних треугольника наложены друг на друга.

11

Кафарх (зароллаш) — хищник; чудовище; изверг; отважный воин; свирепый зверь. Традиционно для зароллаша, значение зависит от интонаций.

12

Corazon (исп.) — сердце.

13

Тот, кто уходит от любимых, плачет 7 лет, тот, кто покидает родину, плачет до смерти (турецкая пословица).

14

В Кембридже (шт. Массачусетс) расположен Массачусетский технологический институт.

15

Фас! (нем.)

16

Хорошо — команда собаке (нем.)

17

К тем, кто не спрашивает совета, приходят несчастья (турецкая пословица).

18

Английская единица длины, примерно 1/10 дюйма.

19

Прибор для связи от «шонээ» (зароллаш) — связь, коммуникации.