# Город Драконов (ЛП)

Робин Хобб

Когда-то Дождевыми Чащобами правили драконы с прислугой из привилегированных людей, известных как Элдерлинги. Но серия катаклизмов практически уничтожила этих благородных существ. Рожденные слабыми и деформированными, последние драконы имели одну надежду на спасение: возвращение в свой древний город Кельсингра. Вместе с отрядом непроверенных юных хранителей, драконы отправляются в неизвестность вдоль ядовитой реки Дождевых Чащоб. Борясь с голодом, враждебным климатом и коварными врагами, драконы и люди начинают формировать магическую связь, которая принесет им удивительные трансформации. И хотя Кельсингра близко, их путешествие только начинается. Из-за разлившихся вод реки до потерянного города можно добраться только на крыльях, что требует выносливости и умения большего, чем есть у чахлых драконов. Переправившись через реку в маленьких лодках, специалист по драконам Элис и несколько хранителей, обнаруживают мир гораздо более странный, чем то, что они себе представляли. Огромные, витиеватые структуры из черного камня отделанные серебром и будто живые каменные статуи выстроились вдоль тихих, жутко пустых улиц. Но что за шепоты они слышат, что это за тени голосов и вспышки света появляющиеся и исчезающие? И почему они чувствуют на себе взгляд чужих глаз? Драконы должны проникнуть в глубины памяти своих предков, чтобы перелететь реку и открыть секреты Кельсингры. Но враги, ведомые жаждой наживы и темными желаниями, приближаются. Время на исходе не только для драконов, но и для хранителей.

# Робин Хобб. Город Драконов. (Хроники Дождевых Чащоб — 3)

## Пролог

Тинталья и Айсфир

Она легко парила в воздушных потоках, плотно прижимая ноги к телу и широко развернув крылья. Ее колеблющаяся тень скользила по волнистому песку пустыни словно змееподобное существо с крыльями летучей мыши и длинным хвостом с рядом плавников. Удовлетворенное урчание рождалось глубоко в горле Тинтальи, довольной проведенным днем. Они охотились на рассвете, и вполне удачно. Они убивали как всегда самостоятельно, и провели утро, пируя и отсыпаясь. Теперь же два дракона, все еще покрытые кровью и потрохами жертв, стремились к иной цели.

Впереди и чуть ниже ее блестел черный силуэт Айсфира. Он изогнулся, перемещая вес, чтобы поймать и оседлать ветер. Его корпус был тяжелее и мощнее, а тело длиннее. Ее похожая на перья чешуя отливала искрящимся синим, он же был абсолютно черен. Тело Айсфира тяжело заплатило за долгое заточение во льдах, и на исцеление потребовались годы.

На толстых перепонках между костями больших крыльев Айсфира все еще были прорехи. Менее значительные раны уже давно затянулись, но разрывы на крыльях заживали намного медленней, и выпирающие шрамы от них останутся навсегда. «В отличие от ее лазурного совершенства.» Уголком глаза Тинталья в восхищении посмотрела на свои сверкающие крылья.

Словно почувствовав, что она не смотрит на него, Айсфир заложил крутой вираж и начал снижаться кругами. Она знала, куда они летят. Неподалеку скалистый гребень вырывался из песка. Чахлые деревца и серо-зеленый кустарник покрывали зазубренный хребет и неровные впадины. Перед заросшими скалами в просторном песчаном бассейне прятался оазис, окруженный редкими деревьями. Вода поднималась из недр земли и наполняла широкую, спокойную заводь. Даже зимой в этом углублении сохранялось дневное тепло

После полудня они собирались хорошенько выкупаться в нагретой солнцем воде оазиса, чтобы отмыть кровь со шкур, а затем покататься по жесткому песку, тщательно полируя чешуйки. Драконы хорошо знали это место. Их охотничьи угодья простирались очень далеко, но примерно каждые десять дней Айсфир снова вел их сюда. Он утверждал. что помнит это место из своей далекой молодости.

Когда-то здесь было поселение Старших, которые заботились о прилетающих драконах. От тех белокаменных зданий и бережно выращенных виноградников ничего не осталось. Наползающая пустыня поглотила их город, но оазис сохранился. Тинталья предпочла бы улететь дальше на юг, в пустыню красного песка, куда никогда не приходит зима, но Айсфир отказался. Подозревая, что у него не хватает выносливости для такого перелета, Тинталья не единожды думала оставить своего спутника и продолжить путь. Однако страшная изоляция долгого плена в коконе оставило след на душе Тинтальи. Общение с драконом, даже таким своенравным и язвительным, было лучше одиночества.

Айсфир летел низко, почти скользя по раскаленной поверхности. Единичные мощные взмахи крыльев направляли полет и расшвыривали песок. Тинталья следовала, повторяя за ним и оттачивая свое мастерство. Немногое в спутнике интересовало ее, но он был истинным повелителем воздуха.

Они следовали рельефу земли. Она знала его замысел — планирование приведет их к краю котловины, затем последует дикое скольжение вниз вдоль песчаной дюны и они с распростертыми крыльями, в брызгах окунутся в неподвижную, нагретую солнцем воду.

Драконы были на полпути вниз по склону, когда песок у верхнего края бассейна взорвался. Скрывающие холстины были отброшены в сторону, и на их месте выросли шеренги лучников. Туча стрел роем полетела в драконов. Первая волна прогрохотала по ее бокам и крыльям, вторая по дуге настигала их. Драконы летели слишком близко к земле и не могли снова набрать высоту. Айсфир, достигнув воды, зацепился и развернулся. Следовавшая за ним Тинталья не успевала ни свернуть, ни остановиться. Она врезалась в Айсфира, и как только их крылья и лапы перепутались в теплом мелководье, копейщики покинули свои замаскированные укрытия и атаковали драконов, словно армия муравьев. Позади них вставали еще люди и бросались вперед, держа наготове тяжелые сети из толстых веревок и цепей.

Не думая, что может навредить ей, Айсфир оторвался от Тинтальи. Он выплеснулся из пруда и напал на людей, втаптывая ее в воду. Некоторые копейщики побежали; он раздавил других мощными задними лапами, развернулся и, хлестнув длинным хвостом, сбил еще нескольких.

Ошеломленная, погруженная в воду, Тинталья увидела его горло и распахнутую пасть. За рядами блестящих острых белых зубов мелькнули алые и оранжевые мешки Айсфира с ядом. Он повернулся к нападающим и с шипящим ревом выпустил алое отравленное облако. Едва оно накрыло людей, их крики взметнулись к синей чаше неба.

Кислота пожирала их. Броня из кожи или металла замедляла, но не останавливала ее. Капли яда падали на землю, между делом проходя через человеческие тела, оставляя дыры в коже, мясе, костях и кишках. Он шипел, достигнув песка. Некоторые умирали быстро. Таких было немного.

Тинталья слишком долго смотрела на Айсфира — ее накрыла сеть. Каждое соединение, каждый узел утяжеляли свисающие куски свинца, в сеть вплетались тонкие и толстые цепи, а некоторые оканчивались зазубренными крюками. Она скрутила и спутала крылья Тинтальи, и когда она схватила сеть передними лапами, они запутались тоже. Тинталья яростно взревела и почувствовала, что ее собственные мешки с ядом набухают, когда копейщики вошли в мелкую воду возле берега. Она мельком увидела, что лучники натягивают тетивы для запоздалого залпа вниз вдоль песчаного склона.

Она дернулась, когда копье попало в уязвимое место между чешуйками за ее передней лапой, в нежную область между лапой и грудью. Оно не проникло глубоко, но Тинталью до этого никогда не ранили. Она повернулась, рыча от боли и гнева, и ее яд облаком вырвался вместе с криком. Копейщики опрокинулись в ужасе. Яд осел на сеть, ослабив веревки и цепи, и она поддалась Тинталье в борьбе, все еще опутывая драконицу, но теперь та могла двигаться. Ярость охватила ее. Люди осмелились напасть на драконов?

Тинталья выбралась из воды и кинулась в гущу людей, разрывая когтями и хлеща хвостом, и каждый крик ее ярости сопровождало облако яда. Скоро пронзительные крики погибающих людей заполнили воздух. Ей не нужно было смотреть на Айсфира — она и так могла слышать устроенную им бойню.

Стрелы простучали по ее телу и больно ударили в опутанные крылья. Тинталья взмахнула ими, сбив с дюжину человек, и отбросила последние куски сети. Но ее распахнутые крылья стали уязвимы. Она почувствовала горячий укус стрелы под ее левым крылом. Драконица сложила крылья, слишком поздно осознав, что люди пытались спровоцировать ее открыть их, подставив более нежную плоть. Но сложившееся крыло только глубже толкнуло древко стрелы. Тинталья взревела от боли и развернулась снова, взмахнув хвостом. Она мельком увидела Айсфира, схватившего человека челюстями и поднявшего его в воздух. Визг умирающего вознесся над другими звуками боя, когда дракон разорвал его тело пополам. Крики ужаса из более отдаленных человеческих рядов услаждали слух Тинтальи, и она вдруг поняла, что делал ее спутник.

Она уловила его мысль. «Страх не менее важен, чем смерть. Их нужно проучить, чтобы и думать боялись нападать на драконов. Немногим надо дать сбежать, пусть расскажут своим». Мрачно и резко он добавил — «Но лишь немногим!»

«Немногим», согласилась Тинталья и выбралась из воды к людям, собравшимся, чтобы убить ее, разбрасывая их по сторонам когтистыми передними лапами так легко, как кошка — нитки. Она хватала их, отрывала ноги от тела, руки от плеч, наносила увечья, но не убивала. Она высоко подняла голову, а затем выбросила ее вперед, с шипением выдохнув ядовитую кислоту. Человеческая стена перед ней расплавилась до костей и крови.

День сменялся вечером, когда два дракона описали последний круг над землей. Воины в беспорядке бежали к покрытому кустами хребту, подобно потерявшимся муравьям. «Пусть распустят слух!» предложил Айсфир. «Мы должны вернуться к оазису, пока мясо не протухло.» Он наклонил крылья, отвернувшись от ленивого преследования, и Тинталья последовала за ним.

Она одобрила его предложение. Копье выпало из раны, которую проделало в ее шкуре, но с другой стороны осталась стрела. Не вошла бы глубже. В момент тишины, когда закончилась первая бойня и пока выжившие бежали, драконица попыталась вытащить стрелу. Вместо этого она сломалась, а оставшийся обломок был слишком коротким, чтобы Тинталья могла схватить его зубами. Пытаясь его подцепить, она только вогнала его глубже. С каждым взмахом крыльев Тинталья чувствовала нежелательное вторжение деревянного древка и металлического наконечника в ее плоть.

«Сколько было нападавших?» поинтересовалась она.

«Сотни. Это имеет значение? Они не убили нас, и те, кому мы позволили сбежать, расскажут своему виду, какими они были глупцами, попытавшись.»

«Почему они напали на нас?»

Нападение не вписывалось в ее опыт общения с людьми. Те, с кем ей приходилось встречаться всегда восхищались ею, предпочитая служить, а не нападать. Некоторые пытались пищать о неповиновении, но она всегда находила способ держать их в узде. Она и раньше сражалась с людьми, но не потому, что она попадала в их засаду.

Она убивала калсидийцев только потому, что выбрала себе в союзники Торговцев Бингтауна, уничтожая их врагов в обмен на их помощь змеям, которые должны были преобразиться в драконов. Могло ли сегодняшнее нападение быть связано с этим? Вряд ли. Люди такие недолговечные. Способны ли они на такую расчетливую месть?

Айсфир рассуждал проще. «Они напали на нас, потому что они — люди, а мы — драконы. Большинство из них ненавидит нас. Некоторые притворно поклоняются нам и приносят дары, но за их лестью и раболепием прячется ненависть. Никогда не забывай об этом. В этой части мира люди долго ненавидели нас. Еще до того, как я стал драконом, они травили собственные стада медленным ядом, чтобы убить нас.»

«Они хватали и пытали наших слуг Старших, в надежде узнать секреты, которые они смогут использовать против нас. Чтобы ослабить нас люди рушили наши твердыни и каменные колонны, с помощью которых наши слуги путешествовали. Тех нескольких из нас, кого им удалось убить, они разделали как скот, используя нашу кровь и тела в качестве лекарств и мазей для их немощных тел.»

«Я не помню ничего подобного.» Тинталья рылась в наследственной памяти, но тщетно.

«Похоже, ты многого не помнишь. Думаю, ты слишком долго была заключена в коконе, и это повредило твой разум и лишило многих знаний.»

Тинталья ощутила вспышку гнева. Айсфир часто говорил ей подобные вещи, обычно после этого она намекала, что долгое заточение во льдах частично свело его с ума. Она подавила свою ярость — необходимо узнать больше. И стрела в боку мучила ее.

«Что случилось потом?»

Айсфир повернул к ней голову на длинной шее и зло посмотрел на нее. «Что случилось? Мы уничтожили их, естественно. Люди достаточно невыносимы и без того, чтобы позволять им думать, что они могут противостоять нашим желаниям.»

Они приблизились к источнику в сердце оазиса. Человеческие туши были разбросаны на песке, и спускаясь вдоль склона они словно погрузились в озеро запаха крови. Под лучами вечернего солнца трупы уже начали превращаться в падаль.

«После того, как поедим, мы уйдем отсюда и найдем чистое место для сна,» — объявил черный дракон. — «Нам придется избегать прилетать сюда какое-то время, пока шакалы и вороны не очистят его для нас. Здесь слишком много мяса для одного ужина, а люди быстро портятся.»

Он забрался в пруд, где еще покачивались на воде несколько человеческих тел. Тинталья последовала за ним. Поднятые ими волны все еще очищали берег, когда Айсфир поднял тело из воды.

«Избегай тех, кто заключен в металл,» посоветовал он. «Лучше выбирай лучников, обычно они носят простую кожу.»

Он разорвал тело пополам и поймал одну его часть, прежде чем она успела упасть в воду. Он подбросил половину туши в воздух, а затем поймал ее челюстями, наклонив голову, глотая. Другая половина упала с плеском и утонула в пруде. Айсфир выбрал другого, схватив его с головой, раздробив тело мощными челюстями, прежде чем проглотить целиком.

Тинталья выбралась из грязной воды и молча смотрела на него.

«Они быстро испортятся. Надо есть прямо сейчас.»

«Я никогда не ела человечье мясо». Она ощущала легкое отвращение. Она и раньше убивала людей, но никогда не прикасалась к их мясу. Теперь это ей казалось даже странным.

Она подумала о людях, которых одарила своей дружбой: Рейн с Малтой, и ее юный певец Сельден. Она открыла им путь Старших, и нечасто вспоминала после этого. Сельден. Мысль о нем вызвала искорку удовольствия.

Теперь в мире был певец, знающий, как должно славить дракона. Этих троих она выбрала и сделала своими Старшими. Наверное, они другие. Если бы кто-нибудь из них умер, а она была бы поблизости, она непременно съела бы тело, чтобы сохранить их воспоминания.

Но есть других людей? Айсфир был прав. Это просто мясо. Она двинулась вдоль берега и выбрала тело, настолько свежее, что еще истекало кровью. Она разделила его на две части, ощутив языком ткань и кожу, и прожевала несколько раз, прежде чем отправить сквозь мощные мыщцы горла.

Тело было проглочено — все таки мясо есть мясо, и после схватки Тинталья была голодна.

Айсфир ел где придется, передвигаясь по паре-тройке шагов и протягивая шею за добавкой, недостатка в которой не наблюдалось. Тинталья же была более избирательной. Он был прав насчет того, как быстро человечина начинала портиться — от некоторых тел уже разило разложением. Она выискивала тех, кто скончался совсем недавно, отбрасывая с пути начинающие коченеть тела.

Тинталья разбиралась с одной из груд тел, как одно из них издало низкий вопль и попыталось отползти от нее подальше. Человеческая особь не была крупной и ноги его были частично разъедены драконьим ядом. Юноша, хныча, продолжал отползать и, только когда Айсфир, привлеченный звуками, приблизился, человек заговорил.

— Пожалуйста! — взмолился он голосом, обратившимся детским писком на этом слове. — Прошу вас, не убивайте меня! Мы не хотели нападать на вас — ни я, ни мой отец. Они нас заставили! Люди Герцога забрали моего брата — наследника, мать и двух сестер. Они пригрозили, что если мы не станем вместе со всеми охотиться на вас, они их всех сожгут; что имя моего отца канет в лету вместе с ним, и наша фамильная линия будет стерта в пыль. У нас не было другого выбора. Мы не хотели причинять вам вреда, о прекраснейшие, о мудрейшие драконы!

— Как-то ты припозднился со своими восхвалениями, — отметил позабавленный такой попыткой очаровать их Айсфир.

— И кто же забрал членов твоей семьи? — полюбопытствовала Тинталья. Нога юноши была разъедена ядом до самой кости. Он был обречен.

— Люди Герцога. Герцога Кальсиды. Они сказали, что мы должны добыть частичку дракона для Герцога. Его жизнь зависит от лекарства из части тела дракона. Если бы мы ему доставили драконью кровь, печень или глаз, он бы сделал нас богатыми до скончания времен. В противном случае…

Юноша перевел взгляд на свою ногу. Какое-то время он пристально на нее смотрел, и вдруг что-то в выражении его лица изменилось. Он поднял взгляд на Тинталью.

— Но мы и так уже мертвы. Все.

— Да, — ответила Тинталья, но прежде чем смысл слова успел дойти до сознания юноши, Айсфир склонил к нему свою голову и его челюсти сомкнулись вокруг торса мальчика. Все произошло со скоростью змеиного броска.

«Свежее мясо. Незачем позволять ему начинать разлагаться, как другим.»

Черный дракон вскинул голову, заглатывая останки мальчика, сглотнул и перешел к следующей груде тел.

Двадцать девятый день месяца Тишины, седьмой год Вольного союза торговцев

От Рейала, исполняющего обязанности смотрителя голубятни в Бингтауне, -

Киму, смотрителю голубятни в Кассарике.

«Приветствую, Ким,

Мне было поручено передать вам жалобу, полученную от нескольких наших клиентов. Они утверждают, что конфиденциальные сообщения были сфальсифицированы, даже при том, что восковые пробки на цилиндрах остались нетронутыми.»

«В двух случаях на строго конфиденциальных свитках были треснуты восковые печати, в третьем же внутри цилиндра были найдены кусочки восковой печати, а свиток с сообщением был закручен криво, как будто кто-то открыл цилиндр, прочитал послание, а затем подменил его, заново запечатав цилиндр воском хранителей голубятни. Эти жалобы пришли от трех отдельных торговцев, и в них идет речь в том числе о посланиях от Торговца Кендрела из Кассарика.»

«Никакого официального расследования пока не проводилось. Я просил их позволить мне связаться с вами и предлагаю вам поговорить с торговцем Кендрелом, чтобы он продемонстрировал вид сургуча и штамп для оттиска, использующиеся для своих посланий. Это моя надежда, и надежда моих наставников здесь, в Бингтауне, что дело всего лишь в использовании плохого, старого или хрупкого сургуча, а не в смотрителе, подделывающим сообщения. Тем не менее, мы просим вас внимательно присмотреться ко всем подмастерьям и ученикам смотрителей, нанятым в прошлом году.»

«Мы просим вас об этом с огромным сожалением и надеемся, что вы воспримите все правильно. Мой наставник передает, что мы абсолютно уверены в честности смотрителей голубятни в Кассарике и с нетерпением ждем опровержения этих заявлений.»

«Надеюсь на скорейший ответ.»

## Глава Первая

— Мы не получили никаких известий, о царственный, — стоящий на коленях посланник с трудом сдерживал дрожь в голосе.

Герцог восседал на троне, опираясь на подушки, и наблюдал за гонцом. Лучшее, на что мог надеяться принесший дурные вести, это порка. Но опоздавшие плохие новости означали смерть. Герцог ждал, что выдержка изменит гонцу.

Мужчина не поднимал глаз, упрямо вперившись взглядом в пол. Что ж. Этот посыльный и раньше отправлялся на свидание с плеткой. Он знал, что переживет очередную порку и смирился с этой участью.

Герцог слегка повел пальцем — полноценное движение отнимало слишком много сил. Но его канцлер научился различать слабые знаки и быстро реагировать. Он, в свою очередь, более выразительным жестом отдал приказ стражнику вывести гонца из зала.

Перестук легких сандалий гонца вплетался в глухой топот сапог стражников, спешно исполнявших приказ. Никто не решался сказать и слова. Канцлер снова повернулся к герцогу и низко согнулся, коснувшись лбом коленей. Медленно он встал на колени и наконец набрался смелости посмотреть на сандалии Герцога.

— Я глубоко сожалею, что Вы подверглись столь неудовлетворительному посланию.

В приемной зале воцарилась тишина. Грубый камень стен большого помещения напоминал всем посетителям, что когда-то это место было частью крепости. С арочного потолка, выкрашенного в синий цвет полуночи, смотрели застывшие навеки звезды солнцестояния. Высокие прорези окон открывали вид на раскинувшийся вокруг город.

В городе не было ни единого строения выше цитадели Герцога на холме. Когда то на вершине стояла крепость, и под защитой ее стен круг черных камней тянулся к небу, средоточие мощной магии. Люди рассказывали сказки о том, как камни были повалены и их злая сила побеждена.

Эти самые исполины с отчасти износившимися, отчасти намеренно стертыми с их поверхности древними рунами теперь лежали распростертые вокруг герцогского трона, вровень с серым, выложенным плитами в обход их полом. Черные камни указывали направления пяти сторон известного света. Согласно молве под каждым камнем была четырехугольная яма, где обладающие магическими способностями враги древней Калсиды погребались заживо. Расположившийся в центре трон напоминал всем, что Герцог восседал там, где, в былые времена, нога человека без страха не ступала.

Герцог разомкнул губы и паж, державший миску с прохладной водой, вскочил на ноги и метнулся вперед. Мальчик упал на колени и протянул ее канцлеру. Канцлер же, передвигаясь на коленях, приблизился к герцогу и поднес миску к его губам.

Тот склонил голову и отпил воды. Когда он оторвался от чаши, еще один слуга материализовался поблизости и подал канцлеру мягкий отрезок ткани, что бы тот мог промокнуть лицо и подбородок Герцога.

Герцог позволил канцлеру вернуться на место. Утоливши жажду он был готов говорить.

— Были ли еще известия от наших доверенных агентов из Дождевых Чащоб?

Канцлер сгорбился еще пуще. Подол его одеяния из тяжелого красно-коричневого шелка лужей распластался вокруг него. Кожа головы канцлера виднелась сквозь редеющие волосы.

— Нет, наипрославленнейший. Со стыдом и великой грустью я вынужден сообщить вам, что новых известий от них не поступало.

— Соответственно, нельзя ожидать скорого прибытия драконьих субстанций, так? — Герцогу знал ответ, но пожелал принудить Эллика его озвучить.

Лицо канцлера опустилось почти до самого пола.

— Блистательный господин, к своему стыду и смятению, должен признать, что до нас не дошло известий о поставках подобного рода.

Герцог какое-то время обдумывал сложившуюся ситуацию. Ему было слишком сложно держать веки полностью открытыми, громкая, отчетливая речь требовала слишком больших усилий. Многочисленные золотые кольца, обильно украшенные драгоценными камнями, едва держались на его костлявых пальцах и руки его едва могли подняться под их тяжестью. Роскошная мантия его величая не могла скрыть его чрезмерную худобу. Он чахнул, умирал прямо у них на глазах, поднятых к нему в ожидании. Он должен был ответить, он не мог допустить показаться им слабым.

— Так мотивируйте их, — тихо произнес он. — Разошлите доверенных ко всем возможным партнерам, о которых нам известно. Отправьте им особые дары, побудите их быть беспощадными. — Не без труда он вскинул голову и повысил голос, — Стоит ли отдельного упоминания тот факт, что ежели я умру, вы будете погребены подле меня?

Его слова должны были заполнить зал, вместо этого он услышал то, что услышали его слуги — гневный вскрик старого, умирающего человека. Недопустимо, чтобы такой как он умирал без престолонаследника! Он не должен сам говорить за себя, его наследник должен был бы представлять его, кричать на придворных, принуждая к немедленному повиновению. Вместо этого ему приходится шептать угрозы, шипя как беззубая старая змея.

Как до этого дошло? У него были сыновья и даже слишком много. Некоторые были настолько амбициозны, чтобы попытаться убить его. Кого-то он отправил на войну, кого-то в пыточные застенки за наглость. Нескольких благоразумно отравил. Если бы он знал, что болезнь унесет не только выбранного им наследника, но и оставшихся троих сыновей, он возможно оставил бы кого-то в резерве, но он не знал.

И теперь он остался лишь с одной бесполезной дочерью: тридцатилетней, бездетной с мужскими повадками и складом ума. Трижды вдова, не способная дать ребенку жизнь. Женщина, читающая книги и сочиняющая стихи. Бесполезная для него, если не сказать опасная как ведьма. И в его теле больше не осталось силы, что-бы сделать ребенка какой-нибудь женщине.

Нестерпимо. Он не может умереть не оставив наследника, чтобы имя его обратилось в прах на жерновах истории. Драконье лекарство должно быть доставлено, драконья кровь, что вернет ему здоровье и мужскую силу. Тогда он родит дюжину наследников и оградит их от всех возможных несчастий.

Кровь дракона. Такое простое лекарство и никто до сих пор не смог добыть его.

«Если мой господин умрет, горе мое будет так велико, что лишь погребение вместе с ним сможет успокоить меня, о милосерднейший» Льстивые слова канцлера вдруг показались жестокой насмешкой.

«Молчи. Твоя лесть раздражает меня. Что хорошего в твоей пустой верности? Где драконья плоть, что спасет меня? Вот что мне нужно, а не твои пустые восхваления. Здесь что, не осталось человека готового послужить мне?» Это потребовало неимоверных усилий, но на этот раз его голос звучал. Когда он пристально осмотрел их, ни один не осмелился встретиться с ним взглядом.

Они сжались и он дал им время вспомнить о сыновьях которых держал в заложниках, сыновьях, которых никто из них не видел много месяцев. Он дал им несколько долгих мгновений подумать, живы ли их наследники, затем спокойно спросил — «Есть новости от отряда, который мы отправили проверить слухи о драконах замеченных в пустыне?»

Канцлер застыл, пойманный в ловушку противоречащих приказов.

Ты взволнован, Элик? — он удивился. Ты помнишь как скакал у моего стремени когда мы шли в атаку? Посмотри, во что превратились военачальник и его правая рука: дряхлый старик и раболепствующий слуга. Как только ты принесешь мне то, что нужно, все станет как раньше. Почему ты подводишь меня? У тебя есть собственные амбиции? Я должен убить тебя?

Он пристально смотрел на своего канцлера, но глаза Эллика были опущены. Когда он увидел что подданный готов сломаться, он рявкнул, «Отвечай!»

Эллик поднял глаза и герцог увидел скрытую под раболепием ярость в сером взгляде. Они скакали рядом слишком долго и сражались бок о бок слишком часто, чтобы полностью скрывать мысли друг от друга. Эллик знал каждую уловку герцога. Когда-то он играл ими. (?)

Но теперь его правая рука стал уставать от этих игр. Канцлер глубоко вздохнул. «Как и прежде, ни слова, мой господин. Но драконы прилетают к воде нечасто, и мы приказали отряду оставаться на месте, пока они не достигнут успеха.»

«Что ж, по крайней мере мы не получили весть об их провале»

«Нет, великолепнейший, еще есть надежда.»

«Надежда. Ты, возможно, надеешься, я — требую. Канцлер, ты надеешься, что твое имя переживает тебя?»

Страшная неподвижность сковала канцлера. Герцог знал его самое уязвимое место. «Да, господин.» — прошептал он.

«Ведь у тебя есть не только наследник, но еще и второй сын.»

Герцог был удовлетворен, когда голос подданного дрогнул. «Я благословлен, да, милосердный»

«Хмм» герцог Калсиды попытался прочистить горло, но закашлялся, что породило суету среди слуг: ему была предложен бокал прохладной воды а так же чашка горячего чая, белая салфетка дожидалась в руках слуги передвигающегося на коленях, в то время как еще один слуга предлагал ему стакан вина.

Едва заметный жест его руки разогнал их всех. Он хрипло вздохнул.

«Два сына, канцлер. И ты надеешься. Но у меня нет сына. И здоровье мое угасает из-за отсутствия одной мелочи. Простое лекарство из крови дракона, это все о чем я прошу. До сих пор я его не получил. Разве это справедливо, что твоя надежда на то, что твое имя услышат в веках столь велика, когда мое затихнет из-за такой мелочи? Разумеется нет.»

Под взглядом своего господина канцлер как будто уменьшался. Он сжался, его голова упала на преклоненные колени а затем все его тело опустилось, физически выражая его желание избежать внимания герцога.

Тень улыбки тронула губы герцога Калсиды.

«Сегодня, можешь сохранить обоих своих сыновей. Завтра? Завтра мы оба будем надеяться на хорошие новости.»

— Сюда.

Кто-то поднял тяжелое полотнище служившее дверью. Тонкий луч света на мгновение пронзил тьму, чтобы тут же смениться желтым светом лампы. В соседней клетушке двухголовый пес заскулил и завозился. Сельден задумался, когда бедное создание в последний раз видело дневной свет, настоящий дневной свет.

Искалеченное существо уже было здесь, когда появился Сельден. Для него прошли месяцы, возможно год, с тех пор как он чувствовал прикосновение солнечных лучей. Дневной свет — враг всего таинственного. Дневной свет мог показать, что легенды и чудеса выставленные на крытом базаре были либо уродами, либо подделками. Дневной свет мог открыть, что даже экспонаты с претензией на подлинность, были в плачевном состоянии.

Такие как он.

Свет фонаря приблизился, желтая вспышка заставила его глаза заслезиться. Он отвернулся и зажмурился, но не попытался встать. Он точно знал длину цепей прикованных к лодыжкам, и уже опробовал на них свою силу когда его впервые привели сюда. Они не ослабли, в отличие от него самого. Он лежал неподвижно и ждал пока посетители уйдут, но те задержались напротив его стойла.

«Это он? Я думал он будет больше! Он не больше чем обычный человек.»

«Он высокий. Это не заметно когда он так свернулся.»

«Я почти не вижу его там в углу, мы можем войти внутрь?»

«Не стоит заходить туда, куда достанет его цепь.»

Они замолчали, затем заговорили тише. Сельден не пошевелился. То о чем они говорили нисколько его не интересовало. Он потерял способность чувствовать себя смущенным или униженным. Ему все еще не хватало одежды, но в основном из-за холода. Иногда, между показами, они бросали ему одеяло, но не чаще чем сами вспоминали об этом. Почти никто из тех, кто следил за ним не говорили на его языке, так что мольбы ни к чему не привели.

Медленно до его затуманенного сознания дошло то, что мужчины обсуждавшие его говорили на языке который он знал и это было необычно. Калсидийский — язык его отца, выученный в провалившейся попытке произвести на того впечатление. Он не пошевелился и не подал знака о том, что знает об их присутствии, но начал прислушиваться.

«Эй! Эй ты, драконий парень! Встань. Дай господам посмотреть на тебя.»

Он мог бы проигнорировать их, тогда они бросили бы в него чем-нибудь чтобы заставить двигаться, или начали бы крутить ворот, который натягивал цепь, ему пришлось бы подойти к задней стене или его бы отволокли туда. Его похитители боялись его и игнорировали его мольбы о милосердии. Они всегда натягивали цепь когда приходили выкидывать солому, что покрывала пол его стойла. Он вздохнул, разогнулся и медленно встал на ноги.

Один из посетителей открыл рот. «Он высокий! Посмотри какие у него длинные ноги! А хвост у него есть?»

«Нет. Хвоста нет. Но он весь покрыт чешуей, сверкает как бриллиант, если вывести его на дневной свет.»

«Так выведи его. Дай посмотреть на него на свету.»

«Нет, ему это не нравится.»

«Лжец» — Сказал Сельден четко. Затем фонарь ослепил его, но он продолжил обращаться ко второй из двух фигур которые мог различить. «Он не хочет чтобы ты видел что я болен. Он не хочет чтобы ты видел что я сломлен страданиями, что моя лодыжка вся в язвах от цепи. И больше всего он не хочет, чтобы ты видел что я такой же человек как и ты.»

«Он говорит!» Человек выглядел скорее пораженным, чем испуганным.

«Да, но ты достаточно мудр, чтобы не слушать его. Он наполовину дракон, а всем известно, что дракон способен заставить человека поверить во что угодно.»

«Я не дракон! Я человек, такой же как и ты, измененный по воле дракона.» Сельден попытался выглядеть сильным, но силы ему не хватало.

«Видишь как он лжет. Мы не отвечаем ему. Позволить ему вовлечь себя в беседу значит попасть под его чары. Без сомнения, именно так дракон соблазнил его мать.» Человек прочистил горло. «Итак, вы его видели. Мой хозяин не хочет продавать его, но говорит, что выслушает вое предложение, раз уж ты проделал такой путь.»

«Мою мать..? Это нелепо! Этой дикой выдумке не поверит даже ребенок. И ты не можешь продать меня, ты мной не владеешь!» Сельден поднял руку и попытался прикрыть глаза от света, чтобы видеть говорившего, но это не помогло. На его слова даже не ответили. Вдруг, он почувствовал себя глупо. Проблема никогда не заключалась в языке, всегда все дело было в нежелании увидеть в нем что-то кроме дорогостоящей диковины.

Они продолжили разговор, как будто он и не заговаривал.

«Ну, ты знаешь, что я всего лишь посредник, я покупаю его не для себя. Твой хозяин просит очень высокую цену. Человек которого я представляю богат, а богатые люди скупее бедняков, как говорят. Если я потрачу его деньги, а человек-дракон разочарует его, он потребует с меня не только деньги.»

Перед его слезящимися глазами были два силуэта. Два человека, которых он даже не знал, спорили о том сколько стоит его жизнь. Он сделал к ним шаг, волоча через заплесневелую солому свою цепь. «Я болен! Вы что не видите? В вас что, нет ни капли порядочности? Вы держите меня здесь в оковах, вы кормили меня полу-сгнившим мясом и черствым хлебом, я не видел дневного света… Вы убиваете меня!»

«Человеку, которого я представляю, нужны доказательства, прежде чем он потратит столько золота. Позволь сказать тебе прямо, за ту цену что ты просишь, ты должен позволить мне отправить ему что-то как знак доброй воли. Если то, что ты о нем говоришь правда, твой хозяин получит цену которую просит. И оба наших хозяина будут довольны нами.»

Последовала долгая пауза. «Я передам твои слова хозяину. Пойдем, выпьем вместе, торговля вызывает жажду.»

Мужчины уходили и фонарь раскачивался в такт их шагов. Сельден сделал еще два шага и достиг конца цепи. «У меня есть семья!» — кричал он им. «У меня есть мать! У меня есть сестра и брат! Я хочу домой! Пожалуйста, отпустите меня домой пока я не умер здесь!»

Короткая вспышка дневного света стала ему ответом. Они ушли.

Он закашлялся и обхватил себя руками чтобы сдержать боль. Слизь вышла и он сплюнул ее на солому задумавшись, была ли там кровь. Слишком темно чтобы сказать точно. Кашель стал сильнее, это он знал.

Он неуверенно проковылял назад к куче соломы на которой спал. Он опустился на колени и лег. Каждый сустав всего тела болел. Он потер свои отекшие глаза и снова закрыл их. Зачем он позволил им втянуть себя в спор? Почему бы просто не сдаться и оставаться спокойным до самой смерти.

«Тинталья,» — сказал он тихо. В мыслях он потянулся к драконице. Раньше она чувствовала когда он искал ее, позволяла своим мыслям коснуться его. Потом она нашла пару и с тех пор он не чувствовал ее. Он почти боготворил ее, восхищался ее драконьим великолепием и возвращал его ей в своих песнях

Песни. Сколько времени прошло с тех пор как он пел для нее, с тех пор как он пел вообще? Он любил ее и верил что это взаимно. Все предупреждали его. Они говорили о драконьих чарах, о трансе, который драконы используют чтобы порабощать людей, но он им не верил. Он жил чтобы служить ей. И самое плохое то, что лежа здесь, на грязной соломе, как брошенная ручная зверюшка, он знал, найди она его, будет достаточно одного взгляда, и он снова будет преданно служить ей.

«Вот кем я стал. Вот в кого она превратила меня,» — тихо сказал он тишине.

В соседней клетушке заскулил двухголовый пес.

> Седьмой день месяца Надежды, седьмой год Вольного союза торговцев

> От Кима, смотрителя голубятни в Кассарике

> Рейалу, исполняющему обязанности смотрителя голубятни в Бингтауне

> Пожалуйста, передайте своим наставникам, что я считаю чрезвычайно неприятным, когда такая мелкая сошка, как вы, уполномочена выдвинуть эти отвратительные обвинения против меня. Я считаю, что ваше исполнение обязанностей смотрителя голубятни в отсутствии Эрека наделило вас завышенным чувством собственной важности, которая абсолютно неуместна для подмастерья.

> Я также советую наставникам в Гильдии Смотрителей Голубятни Бингтауна взглянуть на ваши семейные связи и обратить внимание на ревность вашей родни ко мне в связи с моим назначением на должность смотрителя голубятни в Кассарике, и, я думаю, там они смогут найти истоки этих мерзких обвинений.

> Я отказываюсь связываться с торговцем Кендрелом по этому вопросу. Он подал жалобу не в наш офис, и я уверен, что если эти жалобы были подлинными, он бы пришел лично к нам со своим протестом. Я подозреваю, что всему виной не воск и печать, а неосторожное обращение с конфиденциальными почтовыми цилиндрами в голубятне Бингтауна тех, кто принимает птиц из Трехога и Кассарика. Я считаю, это был ты, подмастерье.

> Если у Гильдии Смотрителей Голубятни Бингтауна есть претензии к тому, как служебные послания обрабатываются в Кассарике, я предлагаю направить официальную жалобу в Совет торговцев Кассарика с просьбой провести расследование. Я считаю, вы обнаружите, что Совет обладает полным доверием к смотрителям голубятни в Кассарике и что он откажется выдвигать такие непристойные обвинения против нас.

> Ким, смотритель голубятни в Кассарике.

## Глава Вторая

БИТВА ДРАКОНОВ

Солнце прорвалось сквозь облака. Туман, скрывавший луг на склоне холма бурной рекой, начал испаряться. Синтара подняла голову, уставившись на далекий горящий шар. Свет падал на ее чешуйчатую шкуру, но не слишком грел. Пока туман поднимался стелющимися завитками и исчезал от прикосновений солнечных лучей, жестокий ветер пригнал с запада густые серые облака. Будет еще один дождливый день. В далеких землях восхитительный крупнозернистый песок раскалялся под жарким солнцем. В ее голову вторглись наследственные воспоминания, каково валяться в песке и чистить чешую, пока она не начинала светиться. Она и ее собратья драконы должны переселиться.

Они должны были подняться блестящей бурей мелькающих крыльев и хлещущих хвостов и оказаться в далеких южных пустынях месяцы назад. Охота в скалистых возвышенностях, окружающих пустыни, всегда была хороша. Будь они сейчас там, они бы охотились, ели до отвала и долго спали после пропитанного жарой полудня, а затем поднялись бы в ярко-синее небо, плавая в горячих воздушных потоках. Поймав правильный ветер, дракон может без усилий парить над землей. Королева могла бы сделать это, могла бы переместить крылья и, скользя, смотреть как более тяжелые самцы сражаются в воздухе под ней. Она представляла себя там, глядящей на них, как они сталкивались и плевались, как они взмывали ввысь, налетали друг на друга и хватали когтями.

В конце такого боя один самец будет торжествовать. Его побежденные соперники вернутся в пески, чтобы погреться и пообижаться, или, возможно, отправятся в богатые развлечениями холмы выместить свое разочарование в диком веселье убийства. Одинокий самец поднимется в воздух, хлопая крыльями, на высоту, достаточную для кружения, наблюдая за самками, и выделит ту, за которой он стремился ухаживать. Тогда начнется битва другого рода.

Блестящие медные глаза Синтары были полуприкрыты веками, голова возвышалась на длинной и мощной шее, обращенная к далекому солнцу. Ее бесполезные синие крылья непроизвольно распахнулись. В ней всколыхнулось вожделение. Она почувствовала жаркую волну, прокатившуюся по чешуйкам на животе и горле, и учуяла запах собственного желания, выделяемый железами под крыльями. Она открыла глаза и опустила голову, пристыженная. Истинная королева, достойная спаривания, должна обладать могучими крыльями, способными поднять ее над теми облаками, что сейчас угрожали промочить ее насквозь. Ее полет бы распространял запах мускуса и пробуждал вожделение в каждом самце на милю вокруг. Истинная драконья королева никогда бы не блуждала по этим промокшим берегам в компании неумелых нелетающих самцов и еще более бесполезных хранителей.

Она оттолкнула прочь мечты о славных сражениях и спариваниях в полете. Низкий гул недовольства прошел дрожью по ее бокам. Она была голодна. Где Тимара, ее хранительница? Она должна была охотиться для нее, и принести ей только что убитую добычу. Где эта бесполезная девчонка?

Внезапно налетел жестокий ветер и принес с собой сильный запах самца. Она вовремя сложила свои полуоткрытые крылья.

Его когтистые лапы коснулись земли, и он скользнул к ней и остановился, едва не врезавшись. Синтара вскинулась на задние ноги, выгнув блестящую синюю шею, вытянувшись в полный рост. Несмотря на это Кало по-прежнему возвышался над ней. Она увидела в его глазах с вихрями света удовольствие, когда он осознал свое преимущество. Большой самец вырос и набрал мышечную массу и силу с того момента, как они добрались до Кельсингры.

— Это пока что мой самый длинный полет, — сказал он ей и потряс широкими темно-синими крыльями, стряхивая дождевые капли и заодно забрызгав ее, а затем аккуратно сложил их и устроил на спине. — Мои крылья становятся длиннее и сильнее с каждым днем??. Скоро я снова буду владыкой небес. Что насчет тебя, королева? Когда ты поднимешься в воздух???

— Когда я пожелаю, — ответила она и отвернулась. Он пах похотью; его целью была не дикая свобода полета, а то, что могло произойти во время него. Она не будет даже задумываться о нем. — И я бы не назвала это полетом. Ты разбежался и прыгнул с холма в воздух. Прыжок — это не полет.

Ее критика была не совсем справедливой. Кало был в воздухе в течение пяти ударов крыльев, прежде чем приземлиться. С позором, перемешанным с яростью, она вспомнила свою первую попытку взлететь: хранители обрадовались, когда она подпрыгнула и оторвалась от земли. Однако ее крыльям не хватило сил, чтобы поднять ее, и она упала, плюхнувшись в реку. Поток швырял и бил ее, и она появилась из стремительной мутной воды, покрытая синяками. «Не вспоминай то унижение. Но никто и никогда больше не увидит твоей неудачи.»

Свежий порыв ветра принес первые капли дождя. Она спустилась к реке только чтобы напиться и собиралась вернуться под слабое укрытие деревьев.

Но едва она отвернулась от Кало, как он выбросил голову вперед. Его челюсти сомкнулись у нее на шее, сразу под головой, чтобы она не могла извернуться и укусить его или плюнуть ядом. Она замахнулась на него когтистой передней лапой, но его шея была длиннее и мощнее, и он держал ее подальше от себя, так что ее когти только зря полоснули воздух. Она взревела от ярости, и тогда он отпустил ее, сразу же отпрыгнув, так что и вторая ее атака пропала втуне.

Кало широко распахнул крылья, готовый отбить нападение, если она еще раз кинется на него. В его глазах, серебристых с проблесками зеленого, кружилось бешеное веселье.

— Ты должна учиться летать, Синтара! Ты должна снова стать настоящей королевой, владычицей моря, земли и неба. Оставь этих земные червей и взлети вместе со мной. Мы будем охотиться, убивать и улетим далеко от этого холодного дождя и глубоких лугов на дальние южные пустыни. Прикоснись к своей наследственной памяти и вспомни, кем мы хотим стать!

Ее шея болела, там где его зубы задели плоть, но куда больше была задета ее гордость. Наплевав на опасность, она напала на него снова, распахнув пасть и собрав яд в мешки, но он перескочил через нее с восторженным ревом. Когда она развернулась, чтобы противостоять ему, она обнаружила, что к ним с шумом приближаются алый Ранкулос и лазурный Сестикан. Драконы не были предназначены для путешествия по земле. Они неуклюже бежали вместе, как жирный скот. Изящная оранжевая грива Сестикана стояла на затылке. Едва Ранкулос домчался до них, сверкая полураскрытыми крыльями, как агрессивно заорал:

— Оставь ее в покое, Кало!

— Не нуждаюсь в вашей помощи, — протрубила она им, отвернувшись и удаляясь от сблизившихся самцов. Удовлетворение от того, что они будут драться за нее, боролось с унижением, что она не достойна их схватки. Она не могла подняться в небо, продемонстрировав изящество и скорость; не могла бросить вызов победителю этой глупой схватки, используя ее собственную ловкость и бесстрашие. Тысяча наследственных воспоминаний о других сражениях-ухаживаниях и брачных полетах мелькала на краю ее мыслей. Она выбросила их из головы. Она не оглядывалась на рев и звуки бешено хлопающих крыльях.

— Мне нет необходимости летать, — презрительно сказала она через плечо. — Здесь нет никого достойного брачного полета.

Ответом был рев боли и ярости Ранкулоса. Дождливый день вокруг Синтары разразился криками тревоги и визгливыми вопросами от спешащих людей, когда драконьи хранители выплеснулись из своих разбросанных домиков и подбежали к дерущимся самцам. Идиоты. Драконы могли бы растоптать их или даже хуже, если бы они вмешались. Это было дело драконов, люди не должны влезать. Ее раздражало, когда хранители относились к ним, как к скоту, которым нужно управлять, а не как к драконам, которым нужно служить. Ее собственная хранительница, пытаясь удержать рваный плащ запахнутым на бугристой спине и плечах, бежала к ней, крича:

— Синтара, с тобой все в порядке? Ты ранена?

Она высоко вскинула голову и приоткрыла крылья.

— Думаешь, я не в состоянии защитить себя? — требовательно спросила она Тимару. — Думаешь, я слабая и…

— Берегись! — предупреждающе крикнул кто-то, и Тимара, послушавшись, тотчас же пригнулась, закрыв голову руками.


Синтара весело фыркнула, когда золотистый Меркор промчался мимо них, широко распахнув крылья, вырывая когтистыми лапами пучки грязной травы, словно он едва касался земли. Руки Тимары не смогли бы ее защитить, если бы острое драконье крыло ее задело. Один лишь ветер от его бега сбил Тимару на землю и прокатил по мокрой траве луга.

Человеческие вопли и драконий рев заглушил трубящий во все горло Меркор, врезавшийся в сплетение дерущихся самцов.

Сестикан упал, сбитый ударом. Его распахнутое крыло опасно изогнулось, когда дракон прокатился по нему, и Синтара услышала его яростный вопль боли и ужаса. Ранкулос оказался в ловушке под вертящимся Кало. Кало попытался развернуться и встретить Меркора более длинными когтями своих мощных задних лап. Но Меркор вскинулся на свои задние лапы на куче дерущихся драконов. Он вдруг прыгнул вперед и лапами прижал распростертые крылья Кало к земле. Дикие удары когтей придавленного дракона пробороздили раны под ребрами Меркора, но прежде чем он смог нанести другие травмы, Меркор сдвинулся выше. Голова Кало и его длинная шея хлестали как кнут, но преимущество явно было у Меркора. Подмятый двумя огромными драконами, Сестикан ревел в бессильной ярости. Сильный запах мускуса драконьих самцов поднялся над схваткой.

Толпа испуганных и сердитых хранителей окружили дерущихся драконов, вопя и выкрикивая имена бойцов или пытаясь удержать других таращившихся драконов от ввязывания в драку. Подошедшие самки меньшего размера, Фенте и Верас, вытянули шеи и, игнорируя своих хранителей, отважились приблизиться на опасное расстояние. Балипер, хлеставший алым хвостом, бродил вокруг столкновения, отправляя хранителей в безопасную зону, и скрипел от негодования.

Схватка закончилась так же внезапно, как и началась. Меркор откинул золотую голову, а затем выбросил ее вперед, раскрыв челюсти. Послышались крики хранителей и встревоженный рев наблюдающих драконов, ожидающих смерть Кало от распыленной кислоты. Вместо этого в последний момент Меркор захлопнул челюсти. Он бросился головой вниз и плюнул, но не туманом или потоком, а только одной каплей кислоты на уязвимое горло Кало. Сине-черный дракон закричал в агонии и ярости. Тремя мощными ударами крыльев Меркор поднялся в воздух и опустился на расстоянии длины корабля от него. Кровь свободно стекала из длинной раны на его ребрах, покрывая золотые чешуйчатые бока. Он тяжело дышал, его ноздри были раздуты. Цвет струился по его чешуе, а защитные гребни вокруг глаз были высоко подняты. Он хлестнул хвостом, и запах его вызова наполнил воздух.

Едва Меркор оторвался от Кало, тот перекатился на лапы. Рыча от своего разочарования и унижения, он направился сразу к реке смыть кислоту с плоти, прежде чем она проест ее глубже. Карсон, хранитель Плевка, побежал рядом с Кало, крича ему, чтобы тот остановился и позволил ему осмотреть рану. Черный дракон проигнорировал его. Избитый и потрясенный, но не сильно раненый, Ранкулос, пошатываясь, вскочил на ноги. Он потряс крыльями, а потом сложил их медленно, как если бы они болели. Затем, с тем достоинством, какое он мог собрать, он похромал от вытоптанной земли места схватки.


После отступления Кало Меркор прорычал: «Не забывай, что я мог убить тебя! Даже не думай забывать об этом, Кало!»

«Ящерицыно отродье!» — темный дракон огрызнулся, но не замедлил своего отступления к ледяной реке.

Синтара отвернулась от них. Все было кончено. Ее удивило, что все продлилось столько сколько продлилось. Дрались и спаривались драконы в воздухе. Умей самцы летать, битва могла бы длиться часами, возможно даже целый день и оставила бы их всех обожженными кислотой и кровоточащими. На мгновение, родовая память о таких состязаниях захватила ее сознание и сердце забилось от восторга. Самцы сражались бы за ее расположение, и в конце, когда остался бы только один, даже тогда он еще должен был доказать что подходит ей в полете и принять ее вызов, прежде чем предъявить права на то чтобы спариться с ней. Они взмыли бы в воздух, поднимаясь все выше и выше, самец пытался бы повторить ее петли, резкие спуски и мощные подъемы. И если бы он преуспел, если бы ему удалось подойти достаточно близко, чтобы поравняться с ней, он прицепился бы к ее телу, а когда их крылья забились бы вместе…

«СИНТАРА!»

Рев Меркора отвлек ее от размышлений. Не только она обернулась, чтобы узнать, что золотой дракон хочет от нее. Каждый дракон и каждый хранитель, находившиеся на лугу, смотрели на него. И на нее.

Огромный золотой дракон поднял голову и резко, с отчетливым хлопком распахнул крылья. Волна его свежего запаха смешалась с ветром. «Ты не должна начинать то, что не можешь закончить,» — упрекнул он ее.

Она смотрела на него, чувствуя, как от ярости становятся ярче ее цвета. «Это не имело к тебе отношения, Меркор. Возможно тебе не стоило вмешиваться в то, что тебя не касается.»

Он раскинул крылья шире и поднял тело выше на мощных лапах. «Я буду летать.» Он не рычал, но даже так его слова были ясно слышны сквозь дождь и ветер. «Как и ты. И когда придет время для брачных игр, я одержу верх. И ты будешь моей.»

Она смотрела на него, шокированная больше, чем могла предположить. Немыслимо для самца, высказать такое наглое требование. Она старалась не чувствовать себя польщенной оттого, что он сказал что она будет летать. Когда тишина затянулась и она осозала что все смотрят на нее, ожидая ответа, она разозлилась. «Это ты так говоришь,» — неуверенно сказала она. Ей не нужно было слышать презрительное фырканье Фенте чтобы понять, никого ее слабый ответ не впечатлил.

Отвернувшись от всех, она гордо направилась назад к лесу под прикрытие редких деревьев. Ей все равно. Ее не волнует что сказал Меркор и что Фенте высмеяла ее. Там не произошло ничего стоящего внимания. «Вряд ли это можно назвать славным сражением,» она тихонько усмехнулась.

«„Славное сражение“ — это то чего ты пыталась добиться?» — ее бесцеремонная маленькая хранительница, Тимара, внезапно оказалась рядом с ней, и побежала рядом. Ее темные волосы свисали в беспорядке, в растрепанных косах кое где еще остались деревянные талисманы. Стремительный спуск с холма, украсил потрепанный плащ пучками мертвой травы, ноги обмотаны разноцветными тряпками, самодельные ботинки из темной, плохо обработанной оленьей кожи. За последнее время Тимара стала выше и тоньше, кости ее лица обозначились четче. Крылья, которыми одарила ее Синтара, слегка подрагивали под плащом на бегу. Несмотря на грубость первого вопроса, голос Тимары прозвучал озабоченно, когда она сказала, «Остановись на секунду, нагнись, дай осмотреть твою шею, там где он укусил тебя.»

«Он не поранил меня.» Синтара едва могла поверить, что отвечает на столь бестактный вопрос простого смертного.

«Я хочу посмотреть, похоже несколько чешуек ослаблены.»

«Я ничего не сделала, чтобы спровоцировать эту глупую склоку.» Синтара резко остановилась и опустила голову так, чтобы Тимара могла осмотреть ей шею. Она злилась делая это, чувствуя, будто подчиняется воле человека. Ярость клокотала внутри. Она решила «случайно» сбить Тимару с ног резким поворотом головы, но чувствуя как сильные руки девочки нежно расправляют растрепанные чешуйки на шее, смягчилась. Хранительница и ее чуткие руки могли быть полезными.

«Ни одна из чешуек не оторвана до конца, но рано или поздно ты можешь их потерять.»

Синтара чувствовала раздражение хранительницы пока та расправляла чешую. Несмотря на частую Тимарину грубость по отношению к Синтаре, драконица знала, что девочка беспокоится о ее здоровье и внешнем виде. Любое повреждение Синтары терзало и Тимару. И настроение драконицы она тоже чувствовала.

Когда она сосредоточилась на чувствах девочки, то поняла, что они разделили не только раздражение, но и обиду. «Мужчины!» — неожиданно воскликнула девочка. «Похоже что спровоцировать дракона на глупость не сложнее, чем мужчину.»

Комментарий раздразнил любопытство Синтары, но она не показала этого Тимаре. Она вспомнила наиболее частые причины девочкиных расстройств и предположила причину ее кислого настроения. «Решать тебе, а не им. Ну и глупо же ты себя ведешь! Спарься с обоими, или ни с кем. Покажи им что ты королева, а не корова ждущая пока бык покроет ее.»

«Я решила не быть ни с кем,» — ответила Тимара на вопрос, так и не заданный драконицей.

Чешуя была разглажена и Синтара продолжила свой путь к кромке леса. Тимара ускорилась, чтобы держаться рядом, размышляя на бегу. «Я просто хочу чтобы все это закончилось, чтобы все было как раньше. Но не похоже, что они позволят этому случиться.» Она встряхнула головой и ее косы взлетели в такт движению. «Татс мой самый старый друг, я знаю его еще по Трехогу, до того как мы стали хранителями. Он часть моего прошлого, воспоминаний о доме. Когда он настаивает на том чтобы мы переспали, я не знаю, это оттого что он меня любит или оттого, что я ему отказала. Я боюсь потерять его окончательно, если мы станем любовниками и ничего не выйдет.»

«Тогда спарься с Рапскалем и покончи с этим,» — предложила драконица. Тимара навевала на нее скуку. Как люди всерьез могли полагать, что драконам могут быть интересны подробности их жизней? Все равно что беспокоиться о мошках или рыбе.

Хранительница восприняла реплику драконицы как приглашение продолжить разговор. «Рапскаль? Я не могу. Я знаю, что если выберу его себе в пару, это разрушит мою дружбу с Татсом. Рапскаль красивый и забавный… и немного странный. Но мне нравятся его странности. И мне кажется я ему и правда не безразлична. Когда он уговаривает переспать с ним, это не только ради удовольствия.» Она встряхнула головой. «Но я не хочу спать ни с кем из них. Ну, то есть хочу, если оставить только физическую часть, не принимая в расчет как это осложнит все остальное. Но я не хочу забеременеть и не хочу принимать необдуманных решений. Если я выберу одного, потеряю ли я второго? Я не знаю что де..»

«Ты мне наскучила, — остановила ее Синтара. — Есть гораздо более важные дела которыми ты должна заняться. Ты сегодня охотилась? У тебя есть для меня мясо?»

От внезапной перемены темы разговора Тимара опешила. «Нет еще. Я пойду когда дождь закончится, нет смысла идти сейчас.» — отвтила она неохотно. Последовала пауза и затем она коснулась другого опасного вопроса: — «Меркор сказал что ты полетишь? Ты пробовала? Ты тренировала крылья сегодня, Синтара? Разрабатывать мышцы это единственное что мо…»

«Я не хочу скакать по пляжу как чайка со сломанным крылом. У меня нет желания выставлять себя на посмешище.» И еще меньше ей хотелось провалиться, упасть в ледяную реку и утонуть. Или, как однажды Балипер, переоценить свои возможности и рухнуть на кроны деревьев. Его крылья были так сильно повреждены, что он не мог сложить их, и он сломал коготь на левой передней лапе.

«Никто не смеется над тобой! Упражнения необходимы, Синтара. Ты должна научиться летать, все драконы должны. Вы все выросли с момента отъезда из Кассарика, и скоро я не смогу приносить достаточно дичи чтобы прокормить тебя, даже несмотря на то, что ее здесь много. Тебе придется охотится самой, а для этого ты должна летать. Разве ты не хочешь стать одним из первых драконов который покинет землю или ты хочешь быть последней?»

Эта слова задели ее. Мысль о том, что более мелкие самки, Верас и Фенте поднимутся в воздух раньше нее была нестерпима. Вообще-то, этим чахлым тощим созданиям возможно даже будет легче взлететь. Гнев воспламенил ее кровь, а ее медные глаза, она знала это, превратились в яростные водовороты от переполнявших ее эмоций. Она должна убить их, вот и все. Убить их, до того как они унизят ее.

«Или ты можешь взлететь раньше чем они,» — успокаивающе заметила Тимара.

Синтара резко обернулась, чтобы посмотреть девочке в глаза. Иногда той удавалось услышать мысли драконицы, а иногда даже хватало наглости отвечать на них.

«Мне надоел дождь. Я хочу уйти под деревья.»

Тимара кивнула и когда Синтара двинулась прочь, девочка покорно последовала за ней. Драконица обернулась только раз.

Ниже, у реки остальные хранители пронзительно спорили о том, кто из драконов начал потасовку. Охотник Карсон, со скрещенными руками упрямо продолжал спорить с Кало. С темного самца стекала вода, он уже смыл кислоту Меркора с горла. Маленький серебряный дракон Карсона, Плевок, угрюмо наблюдал с безопасного расстояния. Человек глуп, подумала Синтара. Большой сине-черный самец не слишком жаловал людей, если его спровоцировать, мог разорвать Карсона надвое.

Татс помогал Сильве обследовать длинные раны на ребрах Меркора, пока его собственный дракон, Фенте, ревниво когтила грязь и бормотала неясные угрозы. Ранкулос держал расправленным одно крыло, чтобы хранитель мог осмотреть его — как минимум сильный ушиб. Покрытый грязью Сестикан уныло звал своего хранителя, но Лектера нигде не было видно. Потасовка закончилась. Ненадолго они стали драконами соперничающими за внимание самки, а теперь снова вели себя как скот. Синтара презирала их и ненавидела себя. Не стоило их провоцировать. Они только заставили ее думать о том, кем они все не были. Кем не была она.

Если бы только, подумала она и перечислила свои злосчастья, событие за событием: Если бы только драконы вышли из коконов полноценными и здоровыми; если бы они были в лучшей форме, когда строили коконы для трансформации из морских змеев в драконов; если бы они начали миграцию на десятки лет раньше; если бы старшие не вымерли; если бы гора не разверзлась и не уничтожила привычный мир. Она стала бы настолько большим чем была теперь. Драконы выходили из коконов уже способные к полету и к первому убийству, дающему силы. Но никто из ни не был на это способен. Она была словно яркий осколок стекла, выпавший из прекрасной мозаики изображающей старших, города с высокими башнями, драконов в полете. Выпавший чтобы лежать в грязи, оторванный от всего, что некогда составляло его судьбу. В ней не было смысла без того мира.

Она пыталась летать и не однажды. Тимаре незачем было знать о множестве ее тайных унизительных провалов. Ее сводило с ума, что полоумная Хеби могла летать и самостоятельно охотиться. С каждым днем, красная самка становилась больше и сильнее, а ее хранитель, Рапскаль без устали распевал хвалы своей «прекрасной, восхитительной девочке» Он придумал глупую песню, скорее нескладные стишки чем настоящая поэзия, и громко пел ей каждое утро, пока чистил. Синтаре хотелось откусить ему голову. Хеби могла сколько угодно прихорашиваться пока ее хранитель пел ей, все равно она оставалась тупой коровой.

«Лучшей местью могло бы стать то, что ты научилась бы летать» — снова предложила Тимара, отвечая скорее на чувство, чем на мысль.

«Почему бы тебе самой не попробовать?» — едко парировала Синтара.

Тимара напряженно промолчала.

Синтара сообразила не сразу. Она была поражена. «Что? Ты пробовала, не так ли? Ты пробовала летать?»

Тимара не смотрела на драконицу пока они брели через луг в сторону леса. По лугу были разбросаны небольшие каменные дома, некоторые, не более чем разрушенные стены с провалившейся крышей, но часть из них хранители восстановили. Когда-то здесь был поселок, место где жили люди, ремесленники. Они совершали здесь сделки, представители торгового сословия и слуги старших, живших в сверкающем городе на другой стороне бурного потока. Она бы удивилась, если бы Тимара знала об этом. Скорее всего нет.

«Ты заставила их появиться,» — наконец ответила Тимара. «Раз уж они есть, раз уж мне приходится жить с чем-то что не позволяет мне одеть обычную рубашку, с чем-то что сбрасывает плащ с моей спины, так, что любой ветерок пронизывает меня, я по крайней мере должна сделать их полезными. Да, я пробовала взлететь. Рапскаль помогал мне. Он говорит, что однажды у меня получится. Пока что, все чего я добилась это разбитые во время падения колени и содранная кожа на руках. Я не смогла. Тебя это радует?»

«Меня это не удивляет.» Ее это и правда порадовало. Человек не должен летать, когда драконы не могут! Пусть хоть тысячу раз расшибет свои колени и наставит синяков. Если Тимара полетит первая, драконица съест ее! Голод подступил к горлу и она пришла в себя. Не имело смысла давать девочке почувствовать это, по крайней мере, пока она не вернется с охоты.

«Я буду продолжать попытки,» — сказала Тимара тихо. «И тебе стоит.»

«Делай что хочешь и я поступлю так же» — ответила драконица. А сейчас лучше бы тебе захотеть пойти на охоту. Я голодна. Она мысленно подтолкнула девочку.

Тимара сощурилась, почувствовав что драконица использовала чары. Не важно. Ее все равно будет преследовать неопреодолимое желание пойти на охоту. Понимание того, откуда взялось это желание не отменит его.

Зимние дожди вызвали буйный рост растительности. Высокая мокрая трава цеплялась за ноги пока они брели сквозь нее. Они взобрались по склону и открывшийся их глазам лес манил их. Под деревьями можно было хоть как-то укрыться от дождя, несмотря на то, что многие деревья сбросили листья. Лес казался Синтаре и знакомым и незнакомым одновременно. Ее личные воспоминания ограничивались густым непроходимым лесом Дождевых Чащоб, тогда как родовая память говорила о близком знакомстве с такими лесами. Названия деревьев — дуб и береза, ольха и ясень пришли ей на ум.

Драконам были известны такие деревья, такие леса и даже конкретно это место. Но они редко задерживались в этих местах во время холодных зимних дождей. Нет. На это неприятное время года драконы должны улетать греться в сердце пустыни. Или скрываться в убежищах специально построенных для них старшими — хрустальных залах, с подогреваемыми полами и бассейнами наполненными горячей водой. Она повернулась чтобы посмотреть через реку на легендарную Кельсингру. Они так далеко зашли, а убежище все еще оставалось вне досягаемости. Бурная река была глубока и коварна. Ни один дракон не смог бы переплыть ее. Полет был единственным способом попасть домой.

Древний город старших стоял практически нетронутый, точно такой как рисовала его наследственная память. Даже под хмурым небом, сквозь пелену дождя, высокие здания из черно-серебряного камня мерцали и манили к себе. Когда-то, прекрасные, покрытые чешуей старшие жили там. Друзья и слуги драконов, они одевались в яркие одежды и украшали себя золотом, серебром и яркой медью. Широкие улицы, изящные здания были построены одинаково удобными и для драконов и для старших.

Там была украшенная статуями площадь, вымощенная плитами, зимой дававшими тепло, хотя похоже теперь эта часть города исчезла в гигантской трещине, поглотившей ее древние дороги и башни. Раньше там были бани, от бассейнов наполненных горячей водой шел пар и старшие вместе с драконами пережидали там скверную погоду. Ее предки купались там не только в горячей воде, но и в медных бассейнах с кипящим маслом, дарившим шкуре чудесный блеск и делавшим когти прочнее.

А еще там было… что-то еще. Что-то, что она не могла четко вспомнить. Ей казалось что это была вода, но нет, не вода. Что-то восхитительное, что-то, что даже сейчас сверкало, переливалось и звало ее через смутные воспоминания.

«На что ты смотришь?» — спросила Тимара.

Синтара не заметила, что замерла уставившись на другой берег. «Ни на что. На город.» — Сказала она и продолжила свой путь.

«Если бы ты могла летать, то смогла бы перебраться через реку в Кельсингру.»

«Если бы ты могла думать, то ты бы знала, когда стоит замолчать,» — огрызнулась драконица. Глупая девчонка что, не понимает как много она об этом думала? Каждый день. Каждый час. Магия дающих тепло плит старших возможно до сих пор действует. И даже если нет, здания могли послужить укрытием от бесконечного дождя. Может в Кельсингре она бы снова почувствовала себя настоящим драконом а не змеей с ногами.

Они дошли до кромки леса. Ветер подгонял их, направляя дождь под спасительные ветви деревьев. Синтара высказала свое недовольство: — «иди, охоться,» — сказала она девочке и усилила мысленный приказ.

Обиженная, ее хранительница повернулась и поплелась с холма обратно. Синтара не потрудилась посмотреть как она уходит. Это был долг Тимары. Хранители для того и нужны. Это было единственное для чего они были нужны.

— Карсон!

Охотник сделал в сторону Седрика успокаивающий жест раскрытой ладонью. Карсон стоял неподвижно напротив черно-синего дракона. Он не говорил, просто смотрел в его глаза. Карсон был крупным мужчиной, но соседство с Кало как будто уменьшило его до размеров игрушки. Игрушки, которую разъяренный дракон мог втоптать в землю или обжечь до костей одним ядовитым выдохом. И Седрик ничего не смог бы с этим поделать. Его сердце колотилось в груди, он не мог вздохнуть. Он обхватил себя руками, дрожа от холода и страха. Зачем Карсон так рискует собой?

Я буду защищать тебя. Релпда, дракон Седрика толкнулась в его мысли и легонько боднула тупым носом.

Он быстро повернулся и положил ей руку на загривок, успокаивая, точно так же, как пытался успокоить собственные мысли. У маленькой медной самки не было ни шанса против Кало, выступи она на стороне Седрика. И любой вызов сейчас мог спровоцировать Кало на необдуманный и жестокий ответ. Седрик не был хранителем Кало, но он чувствовал его эмоции. Волны ярости и обиды исходившие от дракона чувствовали все.

«Давай немного отойдем,» — предложил он медной и подтолкнул ее. Она не шелохнулась. Когда он посмотрел на нее, было похоже что ее глаза вращаются, темно синие, с редкими серебряными проблесками. О боже, она решила что Кало угрожает ему.

Карсон заговорил спокойно, без злости. Его мускулистые руки были скрещены на груди, показывая что угрозы нет. Темные глаза под тяжелыми бровями были почти добрыми. Ветер с дождем растрепал его волосы, и унизал каплями его подстриженную рыжую бороду. Охотник игнорировал дождь и ветер так же, как игнорировал превосходящую силу дракона. Выглядело так, будто он не боится Кало и его подавленной ярости. Он говорил медленно, глубоким, спокойным голосом. «Кало, тебе нужно успокоиться. Я послал найти Дэвви. Твой хранитель скоро будет здесь, чтобы позаботиться о твоих ранах. Но ты должен перестать угрожать всем.»

Сине-черный дракон пошевелился и под дожем его чешуя сверкнула серебром. Его глаза закружились водоворотом зеленого, цвета медной руды, было похоже что они вращаются. Седрик смотрел на них со смесью восхищения и ужаса. Карсон стоял слишком близко, а дракон не казался ему спокойнее и если бы он решил броситься на Карсона, или плюнуть ядом, даже реакции охотника не хватило бы чтобы спастись от смерти. Седрик набрал воздуха, чтобы попросить его отступить, но сжал зубы. Нет. Карсон знает что делает и последнее что ему сейчас нужно это отвлекаться на любовника.

Седрик услышал за спиной топот бегущих ног и обернулся чтобы увидеть как Девви несется в их сторону со всей скоростью на которую способен. Щеки молодого хранителя раскраснелись, а волосы развивались вокруг лица и плеч. Лектер бежал рядом с ним по мокрой луговой траве, похожий на мокрого ежа. Шипы на его шее переходили в гриву на спине, в точности повторяя гриву его дракона, Сестикана. Лектер уже не мог скрывать их под рубашкой. Они были синие с оранжевыми крапинками и встопорщились пока он глубоко пыхтя пытался держаться наравне с Девви. Девви набрал воздуха и закричал, — «Кало! Кало, в чем дело? Я здесь, ты ранен? Что случилось?»

Лектер свернул, направляясь к Сестрикану. «Где ты был?» заревел его дракон капризно и зло. «Смотри, я избит и весь в грязи. А ты не уделяешь мне внимания.»

Девви подбежал прямо к своему огромному дракону, с полным небрежением к тому насколько тот был зол. С того момента как мальчик появился, все внимание дракона сосредоточилось на нем. «Почему тебя не было рядом чтобы позаботиться обо мне?» — взревел дракон с упреком. «Смотри как я обожжен! Твое безразличие могло стоить мне жизни!» Дракон задрал голову чтобы продемонстрировать кровоточащую рану на горле, там где кислота Меркора обожгла его. Она была размером с блюдце.

Седрик вздрогнул от вида раны, а Девви побледнел как мертвец.

«Ох, Кало, ты ведь будешь в порядке? Мне так жаль! Я был на реке, проверял ловушки для рыбы, не попалось ли что!»

Седрик знал про ловушки. Он видел, как Карсон и Девви устанавливали их вчера. Две корзины, закрепленные на концах жерди, вращающейся благодаря течению. Корзины были сконструированы так, чтобы зачерпывать рыбу из реки и сбрасывать ее по желобу в плетеный накопитель. У Карсона и Девви ушло несколько дней чтобы построить ее. Если она сработает, они собирались построить еще несколько, чтобы облегчить ежедневную работу по поиску еды для драконов.

«Не проверял он никакие ловушки,» — тихо сказал Карсон когда подходя к Седрику. Кало сел, А Девви взволнованно охал осматривая расправленные крылья дракона в поисках других повреждений. Лектер с виноватым видом вел Сестикана к реке, мыться.

Седрик заметил как парень украдкой застегнул пряжку на ремне. Карсон недовольно покачал головой, а Седрик ухмыльнулся. «Нет, не проверял,» подтвердил он.

Карсон бросил на него взгляд, который стер усмешку с его лица.

«Что?» спросил Седрик, озадаченный суровым выражением на лице охотника.

Карсон заговорил тихим голосом. «Мы не можем допустить этого, Седрик. Оба парня должны стать более ответственными.»

«Не можем допустить чтобы они были вместе? Как мы можем запретить им это не став лицемерами? Седрика ранили слова Карсона. Он что, ожидал что мальчики станут скрывать что без ума друг от друга? Он что, осуждал их открытость?»

«Это не то что я имел ввиду.» Старший мужчина положил руку Седрику на плечо и развернул его прочь от Кало. Он тихо заговорил. «Они всего лишь мальчишки. Они нравятся друг-другу, но это больше касается секса чем их самих. Не так как у нас. Их развлечения могут подождать, пока работа не будет выполнена.» Мужчины начали взбираться на холм по мокрой траве. Релпда прошла за ними несколько шагов, а затем внезапно развернулась и направилась к берегу реки.

«Не так как у нас.» Седрик нежно повторил его слова. Карсон покосился на него и кивнул, легкая улыбка подняла уголки его губ и разожгла пожар в животе у Седрика. Седрик надеялся, что направление выбранное Карсоном означало что они идут к дому. Небольшое, холодное строение с каменными стенами и выложенным плитками полом было немногим лучше пещеры, но по крайней мере крыша спасала от дождя, а в каминной трубе была хорошая тяга. Если разжечь в очаге огонь, там было почти тепло. Почти. Он подумал о том, как еще там можно согреться.

Как будто отвечая на мысли Седрика, Карсон сказал, — «Есть работа которая не может ждать. Нам нужно пойти в лес и поискать сухой хворост. Зеленые ветки которые ты пытался жечь вчера только дымили и совсем не давали тепла.» Он обернулся на Девви и Лектера. Кало склонился к земле вытянув шею так, чтобы мальчик мог осмотреть кислотный ожог. Прикосновения мальчика успокоили огромное создание, дракон выглядел почти умиротворенным.

«Он гораздо больше подходит Кало чем Грефт.» — заметил Седрик.

«Он подходил бы больше, если бы больше старался.» Карсону всегда было трудно похвалить паренька. Он любил Девви как сына и предъявлял ему по отцовски высокие требования. Он отвернулся и покачал головой. «Я понимаю что они с Лектером друг от дружки без ума, но это не повод пренебрегать своим долгом. Мужчина сначала заботится о своих обязанностях и только потом, об удовольствиях. А Девви уже достаточно взрослый, чтобы я рассчитывал что он будет вести себя как мужчина. Успех этой экспедиции зависит от того, насколько честно каждый из нас будет тянуть свою лямку. Когда придет весна, или когда придет груз, тогда Девви сможет расслабиться и побаловать себя. Но не раньше. У каждого из них есть дракон о котором нужно заботиться каждый день, прежде, чем задумываться о чем-то еще.»

Седрик знал, что Карсон не хотел упрекать его. Однако, временами он особенно остро чувствовал что не умеет делать ничего полезного. Бесполезен как вымя у быка, говорил о таких людях его отец. Это не моя вина, успокаивал он себя. Здесь я как рыба без воды. Если бы вдруг Карсон перенесся в общество, к которому я привык в Удачном, он бы тоже чувствовал себя бесполезным и не в своей тарелке. Было ли в действительности недостатком то, что Седрик лучше разбирался в том как выбрать вино для банкета, или как дать портному указания о том как подогнать пиджак чем в том как махать топором чтобы превратить сухое бревно в дрова или разрезать животное на куски так, чтобы оно поместились в горшок? Он так не думал. Он не был бесполезным или некомпетентным. Он просто был вне своей среды. Он посмотрел вокруг, на склон холма под дождем и тенистый лес. Далеко от своей среды обитания.

И он страдал от этого. Он с тоской вспомнил Удачный. Шум и болтовня рыночной площади, широкие, мощеные городские улицы, ухоженные особняки, таверны и чайные на каждом углу! Открытые площади рынков и прохладная тень городских садов! Что бы подумал портной Джефдин, если бы увидел своего лучшего клиента в лохмотьях? Ему вдруг остро захотелось подогретого вина со специями в красивом подогретом кувшине. Чего бы он только ни отдал, за единственную трапезу, еда для которой была бы приготовлена не на костре! Стакан хорошего вина, кусочек хлеба! Даже за миску горячей каши со смородиной и медом! Что угодно, что не было бы пойманной дичью или рыбой или собранной зеленью. Что-то что было бы хоть чуть-чуть сладким. Что угодно бы отдал, за один ужин, хорошо приготовленный, поданный на тарелке, на столе покрытом скатертью!

Он взглянул на Карсона идущего рядом. Его щеки над аккуратно подстриженной бородой разрумянились, темные глаза полны забот. Вспомнилась недавняя сценка: Карсон сидит на низком табурете с закрытыми глазами, похожий на разомлевшего кота, пока Седрик используя ножницы и маленький гребень подравнивает ему бороду. Он неподвижен и покорен, поворачивая голову только когда Седрик просит об этом, восхищенный и как будто согретый его вниманием. Увидев как сильный мужчина подчиняется его прикосновениям, Седрик почувствовал себя мастером. Он и буйную гриву ему подровнял, совсем чуть-чуть. Странно сказать, но большая часть привлекательности охотника для Седрика заключалась в его дикости. Он улыбнулся себе, вздрогнул, от воспоминания об удовольствии, волоски на шее и руках встали дыбом. Что ж, пожалуй есть кое-что, от чего Седрик бы не отказался ради возвращения в Удачный.

Он коснулся плеча Карсона пока они шли рядом. Карсон усмехнулся и вдруг поднял руку и обнял Седрика. Без колебаний. Сердце Седрика подпрыгнуло. Гест никогда бы не выказал ему столь явное расположение на людях. Да и наедине тоже, если быть честным. Карсон обнял его крепче и Седрик склонился к нему пока они шли. Охотник был крепок и мускулист и это было все равно что опираться на дуб. Седрик улыбнулся, осознав что думает о своем любовнике такими словами. Похоже он уже привыкал к жизни здесь, в глуши. Грубый плащ и непокорная шевелюра Карсона пахли дымом костра и мужчиной. Серебряные блики чешуек стали появляться в уголках его глаз. Его дракон менял его. И Седрику нравилось как это выглядит.

Карсон потер его плечо. «Ты замерз. Почему ты не одел плащ?»

Плащ Седрика давно сгинул в едких водах Дождевой реки. Предмет одежды о котором говорил Карсон был грубо выделанной шкурой оленя с шерстью. Карсон сам снял ее с убитого животного, обработал и обрезал по форме. Он завязывался на шее Седрика кожаными ремешками, которые пришил Карсон. Седрик привык к мягким мехам, на тканых подкладках. Этот плащ, немного жесткий, цвета сливок со стороны кожи, скрипел на ходу. Оленья шерсть, это не мех, он был жестким и щетинистым. «Он такой тяжелый,» ответил Седрик виновато. Он не стал упоминать, что пах он, ну, в общем, как оленья шкура.

«Да, тяжелый. Но он защитил бы тебя от дождя и тебе было бы теплее.»

«Слишком далеко за ним возвращаться.»

«Да. А сбор хвороста согреет нас обоих.»

Седрик не стал говорить о том, что знает лучший способ согреться им обоим. Он не был ленив, но не любил тяжелый физический труд, который Карсон привычно считал своей жизнью. До того как Элис втравила его в свое безумное путешествие вверх по Дождевой реке, Седрик вел жизнь приличествующую торговцу Удачного. Хоть его семья и не была зажиточной. Он усердно работал, но головой а не своим горбом! Он вел счета, по дому и по многочисленным контрактам которые Гест заключал для своей семьи.

Он заботился о гардеробе Геста, и следил за его встречами. Он передавал инструкции Геста по ведению дома слугам и разбирался с их вопросами и жалобами. Вел список прихода и ухода судов в гавань, чтобы быть уверенным, что Гест получит лучшие товары и что он будет первым, кто встретит нового купца. Он был необходим для того, чтобы хозяйство и дела Геста шли гладко. Необходим. Важен.

Затем воспоминание о язвительной усмешке Геста перекрыло и рассеяло приятные воспоминания о тех временах. Хоть что-нибудь в его жизни было на самом деле таким как он полагал? Он горько задумался. Ценил ли Гест его социальные и организаторские навыки? Или просто наслаждался использованием его тела. И как он сносил все унижения которым подверг его Гест? Он прикрыл глаза от струй дождя. Был ли прав его отец? Не был ли он бесполезным хлыщем, способным только заполнять красивую одежду, за которую платил его работодатель?

«Эй, вернись.» Карсон нежно потряс его за плечо. «Когда у тебя появляется такой взгляд, это не сулит ничего хорошего ни одному из нас. Все кончено, Седрик. Давно закончилось и прошло. Как бы то ни было. Отпусти это и перестань мучить себя.»

«Я был таким дураком.» Седрик покачал головой. «я заслужил эти мучения.»

Карсон покачал головой и нетерпение прозвучало в его голосе. «Тогда перестань мучить меня. Когда я вижу это выражение на твоем лице, язнаю что ты думаешь о Гесте» Он вдруг замолчал, как будто собирался сказать что-то, но передумал. Спустя мгновение он сказал с наигранной улыбкой: — «Ну, и что напомнило о нем на этот раз?»

«Я не сучаю по нему, Карсон, если ты об этом подумал. Я не мечтаю о том чтобы вернуться к нему. Я более чем удовлетворен тобой. Я счастлив.»

Карсон снова пожал плечами. «Но не настолько счастлив чтобы перестать думать о Гесте.» Он кивнул и насмешливо посмотрелл на него. «Мне не кажется что он хорошо с тобой обращался. Я не понимаю его власти над тобой.»

Седрик встряхнул головой так, будто мог вытряхнуть все воспоминания о Гесте. «Трудно объяснить. Он очень харизматичен. Он получает то что хочет потому, что искренне верит что заслуживает этого. Когда что-то идет не так, он никогда не признает свою вину. Он перекладывает ответственность на кого-то другого и просто отходит в сторону, неважно, каким бы серьезным не было несчастье. Мне всегда казалось что Гест сможет отмахнуться от любого плохого события, даже если сам его спровоцировал. Когда бы не казалось, что ему придется столкнуться с последствиями, неожиданно, для него открывался другой путь.» Его голос стих. Карсон смотрел на него своими темными глазами и пытался понять.

— И это все еще восхищает тебя?

«Нет! Тогда мне казалось что ему сопутствует невероятная удача. Сейчас, когда я оглядываюсь назад, то вижу что он просто очень хорошо избегал обвинений. И я позволял ему. Часто. Так что я на самом деле думаю не о Гесте. Я думаю о своей жизни в Удачном, о том в кого он меня превратил… или скорее в кого я позволил себе превратиться.» Седрик пожал плечами. «Я не горжусь тем кем я стал пока был с Гестом. Не горжусь тем что планировал и не горжусь тем что совершил. Но в каком-то смысле я все тот же человек и не знаю как измениться.»

Карсон посмотрел на него искоса и широко улыбнулся. «О, ты изменился. Поверь мне, парень, ты очень изменился.»

Они вышли на опушку леса. Голые деревья на границе леса практически не спасали от бесконечного дождя. Выше на холме были вечнозеленые деревья, которые стали бы лучшим укрытием, но здесь было больше мертвых стволов и опавших веток.

Карсон остановился около ясеневой рощи. Он подготовил два кожаных ремня, каждый с петлей на конце. Подавив вздох Седрик взял свой. Он напомнил себе две вещи: когда он работал становилось теплее и когда он держался наравне с Карсоном, то больше уважал себя. Будь мужчиной, сказал он себе и разложил ремень на земле, как Карсон учил его. Охотник уже начал носить хворост и складывать его на ремень. Иногда большой человек ломал ветку о колено, чтобы ее было удобнее нести. Как-то Седрик тоже попробовал, что оставило заметный кровоподтек, один вид которого заставил Карсона вздрогнуть, больше он не пытался.

«Мне нужно будет вернуться с топором и повалить парочку тех елок. Больших. Мы можем свалить их и оставить сохнуть на сезон. А на следующий год мы их разрубим и получим отличные дрова. Что-то посущественнее чем это, что-то что будет гореть всю ночь.»

«Было бы неплохо,» — Седрик согласился без энтузиазма. Еще больше тяжелой работы. Кроме того мысли о заготовке дров на следующий год, заставили его осознать, что следующий год он возможно проведет здесь. Жить в маленьком доме, есть мясо приготовленное на костре и носить Са знает что. И следующий год. И следующий. И еще. Он проведет здесь жизнь и состарится? Кто-то из хранителей говорил, что изменения, через которые проводят их драконы, превратят их в старших и значительно удлинят срок жизни. Он взглянул на тонкие чешуйки на тыльной стороне запястья. Сто лет здесь? Жить в крохотной избушке и заботиться о своем эксцентричном драконе. Такой будет его жизнь? Когда-то старшие были для него изящными и прекрасными созданиями, жившими в поразительных городах полных магии.

Вещи старших, найденные в Дождевых Чащобах, при раскопках погребенных городов были загадочными: драгоценные камни, светящиеся собственным светом и ароматические камни, каждый со своим собственным сладким запахом. Графины, которые охлаждали все чем бы их не наполнили. Джидзин — волшебный металл который начинал светиться от прикосновения. Удивительные ветряные колокольчики, наигрывающие никогда не повторяющиеся мелодии. Камень хранящий воспоминания, разделить которые можно было прикоснувшись к нему… Так много удивительных вещей принадлежало старшим. Но они давно исчезли с лица земли. И если Седрик и остальные хранители станут их наследниками, они без сомнения станут гнилой ветвью семейного древа: в союзе с драконами, которые едва ли смогут летать, лишенные магии старших, влачащие жалкое существование в примитивном окружении.

Порыв ветра окатил его душем холодных капель с голых веток над головой. Со вздохом он стряхнул их со своих штанов. Ткань истончилась а манжеты обтрепались в лохмотья. «Мне нужны новые штаны.»

Карсон протянул мозолистую руку и взъерошил его мокрые волосы. «Тебе и шляпа нужна,» — заметил он буднично.

«И из чего мы ее сделаем? Из листьев?» Седрик постарался, чтобы вопрос прозвучал озадаченно, а не горько. Карсон. У него был Карсон. Разве он не предпочел бы жизнь с Карсоном в простом мире, жизни в особняке в Удачном но без него?

«Нет. Из коры.» — прагматично сказал Карсон. «Если нам удастся найти нужный сорт дерева. В Трехоге есть купец, она разделяет кору на волокна, а затем ткет из них. Кое что она пропитывает дегтем, чтобы сделать водонепроницаемым. Она делает шапки и кажется, плащи. Я ни разу не покупал у нее, но принимая в расчет наши нынешние обстоятельства, я готов попробовать что угодно. Не думаю что у меня осталась хоть одна рубашка или пара штанов.»

«Из коры,» — повторил Седрик насмешливо. Он попытался представить себе, как такая шляпа будет выглядеть и решил, что лучше ходить с непокрытой головой. «Может капитан Лефтрин привезет ткань из Кассарика, кажется до тех пор, я смогу продержаться с тем что есть.»

«Ну, нам придется, так что хорошо что ты полагаешь что у нас получится.» Подобная реплика от Геста была бы полна уничижительным сарказмом. В устах Карсона это было разделенное беспокойство о трудностях, переносимых вместе.

Ненадолго оба погрузились в задумчивое молчание. Карсон собрал солидную кипу хвороста. Он затянул ремень на вязанке и приподнял для пробы. Седрик добавил несколько палок к своей куче и с трепетом окинул ее взглядом. Вязанка обещала быть тяжелой и палки будут колоть его, спина сегодня ночью будет болеть. Снова. А тут еще Карсон заботливо добавил несколько палок к его куче, еще увеличив ее в размерах. Седрик попытался подумать о чем нибудь приятном. «Когда Лефтрин вернется из Кассарика, разве он не привезет нам одежду вместе с остальными грузами?»

Карсон добавил палки которые принес к остальным и затянул ремень. Затягивая его он сказал: — «Многое будет зависеть от того, заплатят ли ему члены совета все что должны. Мне кажется, они будут тянуть время. И даже если заплатят, то что он сможет привезти, будет ограничено выбором товара в Кассарике и возможно Трехоге. В первую очередь это будет еда, я полагаю. Затем запасы вроде дегтя, лампового масла, свечей, ножей и луков для охоты. Все, что поможет нам самим позаботиться о себе. Одеяла, полотно и тому подобные вещи пойдут в последнюю очередь. Тканые вещи всегда были дороги в Кассарике. На болотах нет пастбищ, а значит нет и овец. Здешние луга и есть та причина по которой Лефтрин был так взволнован включая в заказ скот из Удачного. Стоит понимать, что пройдут месяцы, прежде чем скот прибудет и Смоляному придется совершить за ним еще одно путешествие.

Капитан Лефтрин собрал их несколько вечеров назад на палубе Смоляного. Он сообщил что отправляется обратно в Кассарик и Трехог чтобы купить столько припасов, сколько сможет. Он сообщит совету торговцев Дождевых Чащоб что выполнил свои обязательства и заберет их деньги. Если хранители хотят чтобы он привез из Кассарика что-то особенное, они должны сказать ему и он попытается достать это. Двое хранителей сразу сказали что их заработки должны быть отданы их семьям, остальные хотели передать родственникам послания. Рапскаль объявил что хочет потратить все свои деньги на сладости, на все возможные виды сладостей.

Хохот не стихал пока пока Лефтрин не спросил не хочет ли кто-нибудь отправиться обратно в Трехог. Повисла полная тишина, хранители обменялись озадаченными взглядами. Вернуться в Трехог? Оставить связанных с ними драконов и вернуться к жизни отщепенцев среди собственного народа? Если их сторонились до их отъезда из Трехога, то что же остальные жители Дождевых Чащоб подумали бы теперь? Долгое пребывание рядом с драконами не уменьшило их странности. Совсем наоборот: чешуи стало больше, больше шипов и в случае с Тимарой, пара прозрачных крыльев. Похоже теперь драконы направляли их превращение, так что перемены были более приятными для глаз, при этом почти все хранители уже мало походили на людей. Никто из них не смог бы вернуться к прежней жизни.

Элис не была связана с драконом и выглядела как человек, но Седрик знал что она не вернется. В Удачном ее не ожидало ничего кроме несчастья. Даже если бы Гест пожелал принять ее обратно, она не вернулась бы к оковам брака без любви. С тех пор как он признался ей в природе своих отношений с Гестом она считала свой брачный контракт с преуспевающим торговцем недействительным. Она останется здесь в Кельсингре и будет ждать возвращения своего неряшливого речного капитана. И даже если Седрик не мог понять, что ее в нем привлекало, он вынужден был признать, что она выглядела гораздо более счастливой, живя в каменной лачуге с Лефтрином, чем за все время своей жизни в особняке Геста.

А он сам?

Он окинул Карсона взглядом и мгновение просто смотрел на него. Охотник был простым крупным мужчиной, привлекательным на свой грубый манер. Сильнее чем Гест когда-нибудь станет. Нежнее, чем Гест когда-либо был.

Если подумать, он тоже был счастливее живя в каменной лачуге с Карсоном, чем в особняке Геста. В его жизни больше не было лжи. Не было обмана. Зато был маленький медный дракон, который любил его. Его тоска по Удачному поблекла.

— Чему ты улыбаешься?

Седрик помотал головой, а затем честно ответил: — „Карсон, я счастлив с тобой.“

Искренняя радостная улыбка осветила лицо охотника от этих слов. А я счастлив с тобой, парень из Удачного. И мы оба будем еще счастливее сегодня, когда разложим и подготовим этот хворост.» Карсон наклонился, подхватил вязанку за ремень и ремень и вскинул на плечо. Он легко разогнулся и ждал что Седрик сделает тоже самое.

Седрик повторил его движения и с кряхтением взвалил свою вязанку на плечо. Он смог разогнуться только сделав два неловких шага чтобы удержаться на ногах. «Дыхание Са, как тяжело!»

«Да, тяжело.» Карсон ухмыльнулся. — «Это в два раза больше того, что ты смог бы унести месяц назад. Я тобой горжусь. Пойдем.»

Он им гордится.

«Я сам собой горжусь,» — пробормотал Седрик и пошел следом за ним.

> Седьмой день месяца Надежды, седьмой год Вольного союза торговцев

> От Детози, смотрителя голубятни в Трехоге

> Рейалу, исполняющему обязанности смотрителя голубятни в Бингтауне

> Дорогой племянник, привет.

> Эрек и я советуем тебе сдержать свой??нрав в этом вопросе. Не позволяй Киму спровоцировать вас на гнев или обвинения, которые мы не сможем доказать. Это не первый раз, когда мы вели с ним неприятную переписку. Я по-прежнему считаю, что он получил должность с помощью взяток, но, похоже, у него есть друзья в Совете Кассарика, подтвердившего его продвижение по службе, и, подавая жалобы, мы ничего не добьемся.

> Я все еще знаю несколько его подмастерьев, потому что они учились со мной здесь, в Трехоге. Я потихоньку все разузнаю у них. В то же время будет мудро передать сообщение вашим наставникам и отложить решение вопроса. Пока твой статус не подтвердится, тебе будет трудно поговорить с Кимом наравне. Мы с Эреком сомневаемся, что следует возлагать эту трудную задачу на тебя.

> На нынешний момент ты сделал все необходимое, что мог на своем посту. Мы с Эреком по-прежнему уверены в твоих способностях в обращении с птицами.

> Теперь о хорошем. Две пятнистых быстрых птицы, которых ты послал нам в качестве свадебного подарка, выбрали себе партнеров и начали размножаться. Я с нетерпением жду прибытия к вам нескольких их птенцов, чтобы мы смогли рассчитать длительность их обратного полета. Я чувствую огромный энтузиазм по поводу этого проекта.

> Мы с Эреком все еще спорим, кто из нас к кому переедет, это сложный вопрос. В нашем возрасте, мы хотим быстрой и тихой свадьбы, но никто из нашей семьи к такому не расположен. Бедные мы, бедные!

> С любовью и уважением,

> Тетя Детози

## Глава Третья

ПУТИ

Тимара всю свою жизнь провела в Дождевых Чащобах, но никогда не видела такого дождя. В детстве в Кассарике и Трехоге бескрайние леса, покрывавшие берега Дождевой реки многослойными навесами из листьев, укрывали города на деревьях. Потоки зимних дождей дробились и отводились бесконечными листьями между ней и небом. Конечно они точно также не пропускали и солнечный свет, но Тимара относилась к этому иначе. Если ей нужно было солнце, она могла просто забраться повыше. Она не могла вспомнить чтобы ей когда-то хотелось почувствовать все неистовство ливня.

Здесь у нее не было выбора. Луг который обрамлял реку не был похож на тенистые прибрежные леса Дождевых Чащоб. Густая трава по пояс, а где-то и до плеч, хоть и болотистая, но твердая земля под ногами, смешанная с камнями — изумительным множеством твердых обломков различной фактуры и цвета. Она часто задумывалась, откуда они все взялись и как здесь оказались. Сегодня ветер носился по открытым просторам, бросал ничем не сдерживаемый дождь ей в лицо и за воротник. Ее истончившаяся из-за слишком частых контактов с едкой водой Дождевой реки одежда не защищала, мягкая и мокрая она липла к коже. И она предвидела что ей будет холодно и мокро весь оставшийся день. Она потерла красные замерзшие руки. Было достаточно трудно охотиться с оставшимся потрепанным набором оружия. Одеревеневшие руки не делали это занятие легче.

Она узнала что Татс идет еще до того как он догнал ее: шлепки травы по его ногам и тяжелое дыхание пока он бежал за ней наверх. Она не оборачивалась до тех пор пока он, задыхаясь не спросил: — «Идешь охотиться? Помощь нужна?»

«Почему бы и нет? Мне может понадобиться кто-нибудь кто дотащит добычу обратно к драконам.» Она не стала говорить то что они оба знали: Карсону не нравилось когда они охотились поодиночке. Он утверждал что видел следы хищников, достаточно больших чтобы атаковать человека. «Крупная дичь обычно привлекает крупных хищников,» — сказал он. «Когда идете на охоту, возьмите напарника.» Не то чтобы Карсон командовал ими, просто у него опыта было больше.

Татс ухмыльнулся, белые зубы сверкнули на его покрытом тонкой чешуей лице. «О, так ты думаешь что я не справлюсь с тем чтобы дотащить мясо и тебе придется помогать мне нести его?»

Она усмехнулась в ответ. «Ты неплохой охотник, Татс. Но мы оба знаем, что я лучше.»

«Ты была рождена для этого. Твой отец начал учить тебя как только ты смогла балансировать на ветке. Мне кажется я достаточно хорош для того кто начал позже.» Он пошел рядом с ней. Это было немного неудобно на узкой тропинке. Они сталкивались локтями пока шли, но он не проходил вперед и не отступал назад. Когда они вышли на опушку леса, трава стала короче, а затем уступила место листьям, мху и низким кустам. Деревья останавливали ветер и это порадовало Тимару. Она быстро кивнула, принимая комплимент Татса.

«У тебя получается намного лучше, с тех пор как мы уехали из Трехога. И мне кажется что ты привыкнешь к этой наземной охоте гораздо быстрее чем я. Это место так непохоже на дом.»

«Дом,» — сказал он и она не смогла понять было это слово для него грустным или приятным. «Я думаю, что теперь это наш дом,» — добавил он, сильно удивив ее.

Она искоса посмотрела на него пока они продирались сквозь подлесок. «Дом? Навсегда?»

Он поднял руку и поднял рукав обнажив покрытую чешуей кожу. «Не могу представить возвращение в Трехог. Не в таком виде. А ты?»

Ей не нужно было расправлять крылья или смотреть на черные когти которые были у нее с рождения. «Если дом это место где тебя принимают таким какой ты есть, Трехог никогда не был для меня домом.»

Она оставила сожаления и воспоминания о Трехоге в стороне. Пора было охотиться. Синтара была голодна. Сегодня Тимара хотела найти звериную тропу, новую, на которой они еще не охотились. До сих пор они нашли одну, но по ней было сложно идти. Они оба тяжело дышали, хотя Татс уже не так пыхтел как сразу после отъезда из Трехога. Участие в экспедиции Смоляного укрепило их мышцы и закалило их всех, подумала она с одобрением. Все хранители подросли, парни росли так быстро, что это почти тревожило. Татс стал выше и его плечи раздались. Его дракон тоже изменял его. На момент их отъезда из Трехога он единственный был вполне человеком.

Он был освобожденным рабом, одним из иммигрировавших во время войны с Калсидой и в детстве, его рабское прошлое, было явно отмечено на лице татуировками бывших владельцев. Паутина была выбита на левой щеке а небольшая лошадь рядом с носом. Они изменились когда дракон начал менять его. Татуировки теперь стали стилизованными рисунками, отмеченными чешуей больше, чем чернилами вбитыми в кожу. Его темные глаза и волосы остались такими какими были всегда, но она подозревала что его быстрый рост скорее относился к становлению старшим, чем к естественному взрослению. Его ногти отблескивали зеленым, цветом Фенте, его раздражительной маленькой королевой-драконицей. Когда свет падал на его кожу он порождал зеленые блики на его чешуе. Цвет тени от листа, цвет сосновой иголки, цвет зелени ее леса… Она остановила бег своих мыслей.

«То есть ты думаешь, что проведешь здесь всю свою жизнь?» Это была неожиданная мысль для нее. Она чувствовала себя немного потерянной с тех пор как они достигли цели, нашли город. Когда они все покидали Трехог, они подписали контракты, подтверждая, что их целью было найти место вверх по реке, где поселятся драконы. Поиски легендарной Кельсингры едва ли были упомянуты. Она согласилась на эту работу чтобы сбежать от своей жизни. Она не заходила в своих планах дальше. Сейчас она представила как проживет свою жизнь здесь. Никогда больше не встречаясь с людьми которые сделали ее изгоем.

С другой стороны это значило что она больше не вернется домой. Она не слишком любила мать и это было взаимно. Но она была очень близка с отцом. Она что, больше никогда не увидит его? Он не узнает что она добилась своей цели? Нет, это глупая мысль. Капитан Лефтрин собирался вернуться в Кассарик за припасами. Как только он приедет туда, новости об их находке разлетятся как мошки по всем Дождевым Чащобам. Ее отец скоро обо всем узнает. Приедет ли он, чтобы увидеть все своими глазами? Поедет ли она домой навестить его? Прошлым вечером, на собрании, Лефтрин спросил, не хочет ли кто-нибудь вернуться в город. После его вопроса повисла тишина. Хранители переглядывались. Оставить своих даконов? Вернуться в Трехог, вернуться там к жизни парий? Нет. Для остальных этот вопрос был простым.

Для нее все было сложнее. Иногда ей хотелось бросить своего дракона. Синтара не была самым обаятельным созданием на свете. Она помыкала Тимарой, подвергала ее опасности ради собственного развлечения, а однажды чуть не утопила ее в попытке поймать рыбу. Синтара никогда не просила прощения за это. Драконица была саркастична и цинична настолько же, насколько и прекрасна. Но даже если бы Тимара решилась покинуть своего дракона, ей не хотелось возвращаться на Смоляного и отправляться вниз по реке.

Ей до сих пор было не по себе от пребывания на баркасе и от бесконечного путешествия в тесном кубрике. Возвращение в Трехог с Лефтрином означало бы прощание со всеми друзьями и неизвестность относительно того что они найдут в городе Старших. Чтож, пока она останется здесь, вместе со своими друзьями, продолжит охотиться для драконов, пока Лефтрин не вернется с грузом. А что потом? «Ты собираешься остаться здесь навсегда?» — Снова спросила она Татса, поняв что он так и не ответил на ее первый вопрос.

Он ответил тихо, продолжая их мягкое продвижение через лес — «А куда еще мы можем пойти?» Легким жестом он показал на ее и на свое лицо. _ «Наши драконы пометили нас как своих. И хотя Фенте и достигла больших успехов в полетах чем Синтара, мне не кажется что в скором времени хоть одна из королев станет самодостаточной. И даже если они сами смогут охотиться, они захотят чтобы мы были рядом, для ухода за ними и для компании. Теперь мы старшие, Тимара. Старшие всегда жили подле драконов. А драконы останутся здесь. Так что да, я полагаю что останусь здесь на всю жизнь. Ну или пока Фенте останется.»

Он поднял руку и тихо показал направление которое полагал наилучшим. Она решила согласиться и пошла вперед. Он говорил из-за ее спины пока они скользили друг за другом через лес. «Ты говоришь о том о чем я думаю? Ты и правда обдумываешь возвращение в Трехог? Ты и правда думаешь что это возможно для таких как мы? Я знаю что Синтара не всегда хорошо с тобой обращается. Но где еще ты теперь сможешь жить? Теперь у тебя есть крылья, Тимара. Я не могу представить что ты лазаешь по деревьм и бегаешь по их кронам как раньше. Куда бы ты не пошла, люди будут пялиться на тебя, если не хуже.»

Тимара плотнее прижала крылья к телу. Затем нахмурилась. Она не почувствовала как сделала это. Чужеродные отростки все больше и больше становились ее неотъемлемой частью. Спина все еще болела из-за них, и они все еще раздражали по утрам, когда она пыталась приладить одежду вокруг. Но сейчас она пошевелила ими не задумываясь об этом.

«Они красивые,» — Сказал Татс, так как будто мог слышать ее мысли. «Они стоят всего что тебе приходится ради них выносить.»

«Они бесполезные,» — огрызнулась Тимара, стараясь не пчувствовать удовольствия от его комплимента. «Я никогда не полечу. Они как насмешка.»

«Нет, ты не полетишь, но я все равно думаю что они красивые.»

Теперь, его согласие с тем что она не полетит, ранило больше, чем мог порадовать его комплимент. «Рапскаль думает что я полечу,» — резко ответила она.

Татс вздохнул. «Рапскаль думает что однажды они с Хеби отправятся на луну. Тимара, твои крылья должны стать гораздо больше прежде чем ты сможешь взлететь. Настолько больше, что ты согнешься под их весом. Рапскаль не останавливается чтобы задуматься о том, как все устроено на самом деле. Он полон своими фантазиями и мечтами, а сейчас больше чем обычно. И мы оба знаем что он хочет тебя и скажет все что угодно, чтобы заслужить твое расположение.»

Она оглянулась на него, кислая улыбка скривила ее губы. «В отличие от тебя,» — заметила она.

Он усмехнулся, в глазах сверкнул вызов. «Ты знаешь что я хочу тебя. Я честен с тобой. Я всегда честен с тобой, Тимара. Я знаю что ты оценишь честность мужчины который ценит твой ум, больше, чем безумца, полного нелепых комплиментов.»

«Я ценю твою честность,» — она сказала это и прикусила язык, прежде чем напомнить ему что он не всегда был так уж честен с ней. Он не сказал ей что встречался с Джерд. Но и Рапскаль не упомянул об этом. Конечно, Рапскаль и не утаивал этого от нее. Он просто не думал что это так уж важно.

Да и вообще, похоже что большинство парней хранителей, насладились благосклонностью Джерд. И судя по тому что знала Тимара, продолжали наслаждаться. И снова вернулся вопрос, почему для нее это было так важно? Татс больше не встречался с Джерд. Он похоже не придавал особого значения тому что сделал. Так почему это так много значило для нее?

Тимара замедлила шаг. Они приближались к открытому месту, деревья становились реже и впереди был виден свет. Она сделала жест Татсу чтобы он не шумел и замедлил шаг, взяла свой плохонький лук и положила на него стрелу. Время поработать глазами а не телом. Она прислонилась плечом к дереву, чтобы занять более устойчивую позицию и начала медленно осматривать поляну.

Она могла сфокусировать свои глаза, но не могла сосредоточиться. Джерд очень быстро отбросила все правила привитые им в Дождевых Чащобах. Таким девушкам как она и Сильве и Джерд не разрешалось выходить замуж. Всем было известно, что младенец отмеченный с рождения чешуей или когтями скорее всего не доживет до взрослых лет. Они не стоили ресурсов необходимых для того чтобы вырастить их и даже если они выживали, то редко производили жизнеспособных младенцев. Те кто пытались обычно умирали при родах, оставляя после себя чудовище, пережившее рождение лишь для того чтобы быть обреченным на смерть.

Брак был запрещен сильно отмеченным Чащобами, так же, как и внебрачные связи были строго запрещены всем жителям Дождевых Чащоб. Но Джерд решила отринуть оба эти запрета. Джерд была миловидна, с ее мягкими волосами, пронзительным взглядом и гибким телом. Она решала с кем из хранителей хочет разделить постель и выбирала их, по одному за раз, как кот у мышиного гнезда, нисколько не задумываясь к чему приведет ее аппетит. Даже когда парни дрались из-за нее, она похоже принимала это как должное. Тимара разрывалась между завистью к свободе которую демонстрировала Джерд и злостью которую она чувствовала из-за того разлада который та привнесла в компанию.

В итоге она заплатила цену, о которой Тимара не любила вспоминать. когда нежеланная беременность Джерд закончилась преждевременными родами, Тимара была одной из женщин, которые помогали ей. Она видела крошечное тело девочки-рыбы до того как они отдали его Верас, драконице Джерд. Странно было думать о том, что Тимара получила урок, а на Джерд произошедшее похоже совсем не повлияло. Тимара воздерживалась оттого чтобы делить свое тело с кем-то из хранителей, в то время как Джерд получала удовольствие в любой момент, когда бы ни пожелала. В этом не было смысла. В некоторые дни она возмущалась глупостью Джерд, которая могла втравить их всех в неприятности, но чаще она завидовала тому как другая девушка распоряжалась своей свободой и следовала своему решению, казалось совершенно не принимая во внимание, что подумают о ней другие.

Свобода и выбор. Она могла воспользоваться свободой и сделать свой выбор. «Я остаюсь,» — сказала она тихо. «Не ради моего дракона. И даже не ради моих друзей. Я останусь здесь ради себя. Чтобы создать место которое и правда смогу назвать своим.»

Татс внимательно посмотрел на нее. «Не ради меня?» Спросил он бесхитростно.

Она тряхнула головой. «Честность,» — напомнила она ему тихо.

Он посмотрел в сторону. «Ну, по крайней мере ты не сказала что останешься ради Рапскаля.» Вдруг, довольно неожиданно, Татс подал знак — со свистом втянул воздух. Секундой позже Тимара прошептала на выдохе, — «Я вижу его.»

Животное, которое осторожно двигалось по поляне вдоль края леса было великолепно. Тимара уже начала привыкать к тому каких массивных размеров достигали копытные животные этого сухого леса. Но даже принимая это в расчет, это животное было самым крупным из всех что она видела раньше. Она могла бы растянуть гамак между кончиками его рогов. Они были не такими ветвистыми как у оленей которых она встречала здесь раньше. Эти скорее были похожи на руки с широко расставленными пальцами.

Зверь приближавшийся к ним заслуживал этой массивной короны. Его гигантские плечи были покрыты мясистыми буграми мышц. Он вышагивал, словно богатый купец по рынку, аккуратно переставляя по одной ноге за раз. Он окинул поляну взглядом больших темных глаз и расслабился. Тимару это не удивило. Какой хищник мог бы напасть на создание такого размера? Она натянула тетиву и задержала дыхание, хотя надежда была невелика. В лучшем случае она могла сильно поранить его толстую шкуру. Если она серьезно его ранит или вызовет сильное кровотечение, они с Татсом могли бы проследить его до места смерти. Но это не будет чистым убийством ни для кого из них.

Она сжала зубы. Вся история могла занять целый день, но количество мяса, которое они получили бы в результате, с лихвой окупило бы это. Еще шаг и она смогла бы сделать точный выстрел.

Сверкающая алая молния упала с неба. Атака дракона на гигантского оленя сотрясла землю. Тимара спустила стрелу от неожиданности и та отправилась в неверный полет никого не задев. В то же мгновение с громким хрустом сломался хребет оленя. Он взревел в агонии, но звук прервался как только драконья челюсть сомкнулась на его глотке. Хеби оторвала свою жертву от земли, практически оторвав голову, а затем, швырнула на землю чтобы сорвать огромный кусок шкуры вместе со внутренностями с мягкого живота оленя. Она откинула голову назад и проглотила мясо. Внутренности повисли между ее пастью и добычей.

«Помилуй, Са милосердный!» — Прошептал Татс. Когда он заговорил драконица пристально уставилась на них. Ее глаза сверкнули яростью и закружились алым. С ее оскаленных зубов стекала кровь.

«Твоя добыча,» — успокоил ее Татс. «Мы уходим.» Он схватил Тимару за плечо и оттолкнул назад, под прикрытие леса.

Она все еще сжимала свой лук. «Моя стрела! Эта была лучшей из всего что у меня есть. Ты видел куда она полетела?»

«Нет.» — отрезал Татс. Он не видел ее полета и не хотел искать ее. Он оттащил Тимару поглубже в лес и начал обходить луг. «Черт ее подери!» — сказал он тихо. «Такая куча мяса.»

«Не могу ее винить,» — заметила Тимара. «Она просто повела себя как настоящий дракон.»

«Я знаю. она просто вела себя как настоящий дракон, и как бы я хотел, чтобы Фенте вела себя также.» Он покачал головой, испытывая вину оттого что произнес это вслух, как будто стыдясь того, что придирается к своему дракону. «Но пока они с Синтарой прикованы к земле, мы обречены добывать им мясо. Так что лучше бы нам вернуться к охоте. Ага, вот и она.»

Он нашел звериную тропу, которая привела гигантского оленя на поляну. Машинально Тимара подняла глаза вверх. Местные деревья не были похожи на гигантских исполинов к которым она привыкла. Дома она бы забралась на дерево и тихо перебиралась бы с ветки на ветку, незримо перемещаясь от дерева к дереву, следуя вдоль звериной тропы. Она бы выслеживала добычу сверху. Но большинство деревьев здесь сбросили листья на зиму и не дали бы ей укрытия. К тому же ветви не соприкасались друг с другом, как это было дома в Дождевых Чащобах. «Нам придется охотиться на земле, и тихо,» — ответил Татс на ее мысли. «Но сначала мы должны уйти подальше с территории Хеби. Я даже чувствую запах смерти.»

«Не говоря о том, что слышишь ее звук,» — ответила Тимара. Драконица насыщалась шумно: хрустела костями и довольно урчала при каждом укусе. Когда они оба замолчали, она вдруг рыкнула, как кот, играющий с мертвой добычей, последовал громкий хруст.

«Скорее всего рога,» — сказал Татс.

Тимара кивнула. «Я никогда не видела такого крупного оленя. Я никогда не видела такого крупного животного, кроме драконов.»

«Драконы не животные,» — поправил он ее. Он шел впереди, а она следовала. Они бесшумно передвигались и говорили вполголоса.

Она тихонько рассмеялась. «Тогда кто же они?»

«Они драконы. Точно так же и мы не животные. Они говорят, они думают. Если это отличает нас от животных, то и они не животные тоже.»

Она замолчала на какое-то время, обдумывая услышанное. Она не была уверена что согласна. «Похоже ты уже думал об этом.»

«Да, думал.» Он низко нагнулся и придержал ветку, и она сделала также. «С тех пор как был связан с Фенте. На третью ночь я задумался, что она такое? Она не была моим домашним любимцем и не была как дикая обезьяна или птица. Не была похожа на ручную обезьянку, которых некоторые собиратели используют чтобы достать самые высокие фрукты. И я не был ее питомцем или слугой, пусть и делал для нее много вещей: искал для нее еду, убирал паразитов с глаз, чистил ее крылья.»

«Ты уверен что не слуга ей? — Спросила Тимара с кислой улыбкой. — Или не раб?»

Он вздрогнул от ее слов и она напомнила себе, с кем говорит. Его мать продали в рабство в наказание за совершенные преступления, так что когда он родился, он родился рабом. Возможно он не сохранил воспоминаний о неволе, так как был очень маленьким ребенком когда был освобожден. Но он рос с отметинами на лице и сознанием того, что из-за них многие люди судят о нем предвзято.

Они подошли к низкой каменной стене заросшей плющом. За ней было несколько разрушенных хижин. Деревья росли внутри и вокруг них. Тимара обшарила их взглядом, но Татс продолжил движение. Руины в лесу были настолько привычным делом, что не стоило заострять на них внимание. Если бы Синтара не была голодна, Тимара осмотрела быих в и поискала что-нибудь полезное. Некоторые из хранители находили в остовах разрушенных хижин части инструментов, головки молотов, лезвия топоров, и даже ножи.

Некоторые инструменты были сделаны старшими и сохранили остроту после стольких лет. На разбитом столе сохранились чашки и осколки разбитых тарелок. Что-бы не разрушило Кельсингру, оно сделало это внезапно. Жители не успели собрать свои инструменты и остальные пожитки. Кто знал, что она могла бы найти погребенным в развалинах? Но голод ее дракона давил на ее сознание, словно нож приставленный к спине. Нужно будет вернуться позже, когда будет больше времени. Если Синтара когда нибудь даст ей время заняться своими делами.

Следующие слова Татса ответили на ее вопрос и на ее мысли.

«Я не ее раб потому, что делаю все что делаю не так как стал бы это делать раб. Скорее это почти тоже, как если бы она была моим ребенком или что то в том же духе. Я горжусь тем, что могу сделать ее счастливой и тем какой красивой могу ее сделать. Это такое удовольствие, положить перед ней мясо или большую рыбину и чувствовать как хорошо она себя чувствует насыщаясь.»

«Чары,» — сказала Тимара горько. «Мы все знаем о драконьих чарах. Синтара не раз использовала их на мне. Я приходила в себя занимаясь чем-то, что мне очень хотелось сделать, а закончив, я понимала, что это было совсем не мое желание. Просто Синтара заставила меня делать то что ей нужно.» Одна мысль о том, как большая синяя королева могла ей манипулировать, ей хотелось скрежетать зубами.

«Я знаю что Синтара делает это с тобой. Я видел как это происходило несколько раз. Посередине разговора, разговора о чем-то важном ты вдруг останавливалась, и даже не взглянув на меня говорила что прямо сейчас тебе нужно идти охотиться.»

Тимара хранила виноватое молчание. Ей не хотелось говорить ему, что он ошибается и охота была наиболее удачным оправданием, чтобы сбежать от него, когда их разговор становился слишком напряженным.

Похоже Татса не обеспокоило то, что она с ним не согласилась. «Но Фенте не ведет себя так со мной. Ну, почти никогда. Мне кажется, она любит меня, Тимара. То как она меняет меня, как внимательна она к этим переменам. Иногда, после того как я покормлю ее и почищу, иногда она просто хочет чтобы я остался, чтобы просто составил ей компанию. Потому что ей нравится проводить со мной время. Это то, чего у меня никогда не было. Мать всегда просила соседей присмотреть за мной пока я был маленьким. А когда она убила того человека, она просто сбежала.

Я продолжаю думать что это был несчастный случай, что она просто хотела ограбить его. Может она думала что отсидится какое-то время. Может собиралась вернуться ко мне. Но так и не вернулась. Когда она поняла, что попала в беду, просто сбежала и все, бросив меня на произвол судьбы. А Фенте хочет чтобы я был с ней. Может она и не любит меня по настоящему, но она точно хочет чтобы я был рядом.» Он пожал плечами, как будто она могла посчитать его сентиментальным. «Единственным кому я когда-либо нравился, был твой отец и даже он всегда сохранял дистанцию между нами. Я знаю что ему не нравилось что я провожу с тобой слишком много времени.»

«Его беспокоило, что могут подумать наши соседи. Или моя мать. Правила были очень строгие. Никто не должен был ухаживать за мной. Потому что мне нельзя было выходить замуж. Или родить ребенка. Или даже завести любовника.»

Татс удивленно показал на отметины рогов на дереве мимо которого они проходили. Олень который оставил их, должен был по крайней мере быть так же велик, как и тот которого убила Хеби. Она дотронулась до них пальцами. Следы рогов? Или отметины когтей? Нет, она даже не могла представить себе древесного кота таких размеров.

«Я знал о его правилах для тебя. И долгое время я даже не думал о тебе в этом смысле. Я тогда не особо интересовался девчонками. Я просто завидовал тому, что у тебя было: дом и родители, постоянные работа и еда. Мне хотелось чтобы у меня тоже все это было.»

Он остановился на развилке звериной тропы и поднял бровь.

«Иди по левой, она больше утоптана. Татс, мой дом не был таким чудесным как тебе казалось. Мать меня ненавидела. Она стыдилась меня.»

«Я думаю… ну, я не уверен, что она тебя ненавидела. Я думаю возможно соседи заставили ее стыдиться собственного желания любить тебя. Но даже если она тебя ненавидела, она тебя не бросила. И не выгнала.» Он говорил почти упрямо, настаивая.

«Кроме того раза, когда она отдала меня повитухе, чтобы та бросила меня в лесу.» — Заметила Тимара горько. «Это отец вернул меня и сказал что собирается дать мне шанс. Он вынудил ее.»

Татс не был убежден. «А мне кажется, что именно это заставляло ее стыдиться. То, что она не смогла защитить тебя перед повитухой и сказать что принимает тебя с когтями и всем остальным.»

«Может быть,» ответила Тимара. Ей не хотелось об этом думать. Бессмысленно думать об этом сейчас, это было так далеко и во времени и в пространстве. Она не могла спросить свою мать о ее чувствах. Она знала что отец любил ее, и она старалась не забывать об этом. А еще она знала, что он был согласен с тем, что у нее не должно быть мужа или любовника, что она не должна родить. Каждый раз, задумываясь о том, чтобы нарушить эти правила, она чувствовала что предает его и все чему он ее учил. Он любил ее. Он дал ей правила чтобы обезопасить ее. Может ли она быть умнее его в этих вопросах?

Похоже ей придется принять это решение. На самом деле, это ее решение. Но если она решит что ее отец был неправ, если она решит что может выбрать пару, разрушит ли это каким-то образом ее любовь к нему? Его любовь к ней? Она знала что он будет ею недоволен, даже если примет это.

И даже на таком расстоянии, его недовольство ранило. Возможно даже больше оттого, что она была так далеко от дома и так одинока. Будет ли он разочарован, если узнает, сколько поцелуев и прикосновений было у них с Татсом?

Да, будет. Она покачала головой и Татс обернулся на нее: — «Что такое?»

— Ничего, просто думаю.

Как только она это сказала, она почувствовала ритмичную дрожь. Кто-то бежал, не пытаясь скрыться, приближаясь к ним сзади по тропе.

«Что это такое?» — Спросил Татс и осмотрел деревья поблизости. Она знала о чем он подумал. Если придется прятаться, то надежнее всего будет забраться на дерево.

«Две ноги,» — вдруг сказала она, и сама удивилась что смогла определить это по звукам.

Мгновением позже, появился Рапскаль. «Вот вы где!» — закричал он радостно. «Хеби сказала что вы где-то поблизости.»

Он улыбался от счастья что нашел их. Довольный жизнью как и всегда. Тимара редко могла посмотреть на Рапскаля и не улыбнуться в ответ. Он сильно изменился с тех пор как они отправились из Трехога. Лишения и приближающаяся зрелость стерли мальчишеские черты с его лица. Он вытянулся, сильнее чем кто бы то ни было мог вырасти за несколько месяцев. Как и она, он был отмечен Дождевыми Чащобами при рождении. С тех пор как началось их путешествие он стал стройным и гибким. Его чешуя теперь была ярко алой, как и шкура Хеби. Его глаза всегда были необычными, очень светлого голубого цвета, а теперь они постоянно светились тем голубым светом, который некоторые жители Дождевых Чащоб приобретали с возрастом и иногда мягкий голубой цвет теперь сменялся серебристым блеском холодной стали. Вместо того, чтобы стать более драконоподобными, черты его лица стали тонкими и очень человечными — тонкий прямой нос, гладкие щеки, а линия его челюсти стала четче за последние пару месяцев.

Он встретил ее взгляд, довольный ее изумлением. Она отвела глаза. И когда его лицо стало таким привлекательным?

«Мы пытались охотиться,» — раздраженно ответил Татс на приветствие Рапскаля. Но по вашей с драконом милости, я полагаю что вся еда разбежалась на мили вокруг.

Улыбка медленно сползла с лица Рапскаля. «Мне жаль,» — сказал он искренне. «Я просто не подумал, Хеби была так счастлива, найдя столько еды, а это так здорово, когда она такая счастливая и у нее полное брюшко. От этого мне захотелось побыть с друзьями.»

«Да, но Фенте не так удачлива. И Синтара тоже. Нам нужно охотиться чтобы накормить наших драконов. Если бы Тимара подстрелила того оленя, вместо того чтобы Хеби напала на него, у нас было бы достаточно мяса, чтобы принести им обеим достаточно еды.»

Рапскаль сжал челюсть и в голосе его прозвучали оборонительные нотки когда он заявил: — «Хеби не знала что вы рядом, пока не убила свою добычу. Она не собиралась забрать ее у вас.»

«Я знаю,» — брюзгливо сказал Татс. «Но все равно, из-за вас двоих мы потеряли пол дня.»

«Мне жаль,» — голос Рапскаля стал непреклонным. «Я уже сказал это.»

«Все в порядке,» — торопливо сказала Тимара. Вспыльчивость, это было так непохоже на Рапскаля. «Я знаю что вы с Хеби не хотели испортить нам охоту.» Она бросила на Татса предостерегающий взгляд. Фенте была так же своевольна как и Синтара. Он должен был бы знать, что Рапскаль не мог сделать ничего, чтобы остановить Хеби от нападения на оленя, даже если бы знал, что они нацелились на ту же добычу. Потерянное мясо не было главной причиной недовольства Татса.

«Чтож, есть отличный способ, чтобы исправить это,» — Заявил Татс. «Когда Хеби закончит, может она сможет убить еще раз. На сей раз для наших драконов.»

Рапскаль уставился на него. «Когда Хеби поест, ей нужно отдохнуть. А затем она доест все что осталось. Ну, и, драконы не охотятся и не убивают для других драконов. Просто это не… просто она никогда этого не делала.» Решительно пвзглянув Татсу в лицо, он добавил: — «Ты же знаешь, что на самом деле проблема в том, что ваши драконы не летают. Если бы они летали, они бы убивали сами, и я уверен, им бы это понравилось так же, как нравится Хеби. Вы должны научить их летать.»

Татс уставился на него. В его глазах вспыхнула ярость. «Спасибо что сообщил очевидное, Рапскаль. Мой дракон не может летать.» Он раздраженно закатил глаза. «Какое четкое видение проблемы. Так полезно знать. А теперь мне надо идти охотится.» Он резко повернулся и пошел прочь.

Тимара смотрела как он уходит с открытым ртом. «Татс,» — позвала она. «Подожди! Ты же знаешь, нам не следует охотиться поодиночке!» потом она повернулась к Рапскалю. «Прости, я не знаю что его так разозлило.»

«Ты знаешь,» он радостно поймал ее на лжи. Он поймал ее руку и не выпускал пока продолжал говорить. «И я тоже. Но это не имеет значения. В любом случае, я хотел поговорить именно с тобой. Когда Хеби проснется после своего отдыха, ты не хочешь отправиться с нами в Кельсингру? Я хочу тебе там показать что-то. Что-то удивительное.»

— Что?

Он покачал головой, его лицо было полно озорства. «Нас. Это все, что я скажу. Я покажу тебе нас. Тебя и меня. Я не могу объяснить, я просто должен взять тебя туда. Ну пожалуйста?» Он подпрыгивал на кончиках пальцев пока говорил, очень довольный собой. Он широко ухмылялся и она не смогла удержаться от ответной улыбки, даже когда неохотно покачала головой.

Кельсингра. Она сгорала от желания. Он попросил бы Хеби. Лететь на драконе! Вверх, в воздух, над рекой. Пугающая и восхитительная мысль.

Но Кельсингра? В этом она не была уверена.

Она была в городе старших всего однажды и всего на несколько часов. Проблема была в том, чтобы пересечь реку. Сейчас река была полноводной из-за дождя, бурная и глубокая. Она сужалась летом, но сейчас была полна от берега до берега. Широкий изгиб реки указывал на то, что течение было самым бурным и сильным как раз у разрушенного причала древней Кельсингры. С тех пор как они прибыли Смоляной делал два захода на тот берег. Оба раза течение быстро сносило баркас прочь от города вниз по реке. Каждый раз, живой корабль и его команда сражались на пути на другую сторону реки и обратно к поселку. Это очень расстраивало их всех, зайти так далеко в поисках легендарного города и оказаться неспособными причалить к нему. Капитан Лефтрин обещал что по возвращению из Кассарика привезет прочные тросы, багры и все необходимое для постройки временного причала рядом с Кельсингрой.

Но молодые хранители не могли так долго ждать. Тимара с помощью других хранителей переправились однажды в двух лодках с баркаса. Им пришлось все утро отчаянно грести, чтобы пересечь реку. И все равно их отнесло далеко вниз по течению от разрушенного каменного причала в городе, и им пришлось предпринять утомительное обратное путешествие. Они добрались после полудня, им оставалась всего пара часов сумрачного света чтобы обследовать огромный город, его широкие улицы и высокие здания.

Тимара всю жизнь провела в лесу. Странно было осознавать это. Она всегда думала о Трехоге как о городе, большом городе, самом большом в Дождевых Чащобах. Но это было не так.

Кельсингра — вот настоящий город. Долгий путь от окраин к старому городскому причалу, куда они приволокли свои лодки, доказал ей это. Они привязали свои маленькие лодки и отправились в город. Вымощенные камнем улицы были невероятно широки и безжизненны. Дома были построены из блоков черного камня с серебряными прожилками. Блоки были гигантскими и она представить не могла, как их вырезали, перевозили и устанавливали на место. Здания поднимались высоко, не так высоко, как деревья Дождевых Чащоб, но гораздо выше чем могли бы быть построенные людьми. У строений были гладкие стены, бесспорно рукотворные.

Над ними зияли темные и пустые окна. И там было тихо. Ветер шелестел так, как будто крался через город, опасаясь потревожить его. Хранители, совершившие переправу, кучкой пробирались по улицам и царившая в городе тишина поглощала и заглушала их разговоры. Даже Татс был подавлен. Девви и Лектер держались за руки гуляя. Харрикин смотрел по сторонам так, как будто пытался очнуться от странного сна.

Сильве скользнула поближе к Тимаре. «Ты слышишь?»

— Что?

— Шепот. Люди разговаривают.

Тимара прислушалась. «Это просто ветер,» — сказала она и Татс кивнул. Но Харрикин сделал шаг назад и взял Сильве за руку. «Это не просто ветер,» — сказал он и больше они об этом не заговаривали.

Они исследовали часть города прилегающую к старому причалу и исследовали несколько зданий. Их конструкция в сравнении больше подходила для драконов чем для людей. Тимара, выросшая в крохотных клетушках города на деревьях, чувствовала себя словно насекомое. Сумрачные далекие потолки в уходящем дневном свете, высоко расположенные окна. Внутри домов встречались останки мебели. В некоторых лишь куча длинных сгнивших щепок на полу или рассыпавшийся от прикосновения на пыльные нитки и лоскуты гобелен. Свет играл в цветных стеклах пестрых витражей и отбрасывал призрачные изображения драконов и старших на каменные полы.

В нескольких местах магия старших сохранилась. В одном из домов комнат озарились светом когда хранители вошли в помещение. Зазвучала музыка, слабая и неуверенная, пыльный аромат разлился в неподвижном воздухе. Звук, похожий на отдаленный смешок прощебетал и внезапно оборвался вместе с музыкой. Кучка хранителей выскользнула на открытый воздух.

Татс взял Тимару за руку и она обрадовалась этому теплому прикосновению. Он тихо спросил ее, — «Ты думаешь это возможно, что кто-то из старших выжил здесь? Что мы можем встретить их, или может они прячутся и наблюдают за нами?»

Она улыбнулась ему дрожащей улыбкой. «Ты ведь дразнишь меня? Пытаешься напугать?»

Его темные глаза были серьезными и даже тревожными. «Нет. Не пытаюсь.» Оглянувшись вокруг он добавил, — «Я и правда смущен и пытаюсь не думать об этом. Я спрашиваю об этом потому что мне и правда интересно.»

Она быстро ответила на его неудачные слова, «Я не думаю что они еще здесь. Во всяком случае не во плоти.»

Он храбро рассмеялся. «И это должно меня успокоить?»

«Нет, не должно.» Она отчетливо занервничала. «Где Рапскаль?» — вдруг спросила она.

Татс остановился и посмотрел вокруг. Остальные ушли вперед.

Тимара повысила голос. «Где Рапскаль?»

«Я думаю он ушел дальше,» — отозвался Алум.

Татс продолжал держать ее за руку. «С ним все будет в порядке. Пойдем. Давай еще немного посмотрим.»

Они побрели дальше. Пустота просторных площадей порождала тревогу. Ей казалось, спустя годы заброшенности, в это место должна была вернуться жизнь. В трещинах между камнями мостовой должна была расти трава, в затянутых зеленой ряской фонтанах жить лягушки а на выступах домов гнездиться птицы и дикий виноград виться по стенам домов. Ничего этого не было. То тут то там встречались едва различимые следы растительной жизни — желтый лишайник зажатый между пальцами статуи, мох в трещине чаши фонтана, но совсем не так, как должно бы было быть. Город все еще слишком оставался городом: местом для старших, драконов и людей, даже по прошествии всех этих лет. Дикому лесу, деревьям и лианам, привычной путанице растений, всему что было привычным фоном Тимариной жизни, не было здесь места и от этого она чувствовала себя чужой.

Статуи в пересохших чашах фонтанов, как казалось Тимаре, весьма неприветливо смотрели на них сверху вниз. Раз за разом вглядываясь в резные лики женщин старших, она представляла, как может измениться ее собственная внешность. Они были высокими и грациозными созданиями, с серебряными, медными или пурпурными глазами, их лица были покрыты тонкой чешуей. Головы некоторых были увенчаны коронами из плоти. Изящно задрапированные в разноцветные платья, с тонкими пальцами унизанными драгоценными камнями. А так ли ужасно будет стать одной из них? Она рассмотрела Татса: произошедшие с ним перемены не были неприятными.

В одном из зданий каменные скамьи ярусами спускались к кафедре. На стенных барельефах, сохранивших яркость пестрых красок спустя все эти годы, резвились старшие и драконы. В той комнате она впервые услышала то, о чем перешептывались другие. Негромкие голоса, ведущие беседу, звучали то громче то тише. Темп речи был непривычен и даже значения слов ускользали от ее понимания.

«Татс,» — позвала она, больше чтобы услышать звук своего голоса, чем для того чтобы произнести его имя.

Он быстро кивнул. «Давай выйдем отсюда.»

Она была рада держаться наравне с его проворной походкой когда они спешили наружу, навстречу исчезающему свету дня.

Скоро к ним присоединился кто-то еще и было принято молчаливое единогласное решение вернуться к реке и заночевать там в маленькой каменной хижине. Она была построена из простого речного камня, а слежавшийся в углах ил рассказывал том что когда-то она была затоплена. Двери и переплеты окон давно рассыпались в пыль. Ребята развели небольшой чадящий костерок из влажного плавника в старом очаге и сгрудились вокруг него поближе к теплу. Только когда подтянулись остальные стало ясно что Рапскаль так и не объявился.

«Мы должны вернуться за ним,» — настояла она и они как-раз делились на поисковые группы по трое когда он появился из начинавшегося шторма. Дождь прилепил его волосы к голове, его одежда промокла. Он трясся от холода но улыбался как безумный.

«Я люблю этот город!» — Воскликнул он. «Здесь столько всего надо посмотреть и сделать. Это наше место. И всегда было нашим!» Он хотел чтобы сейчас, ночью все вернулись вместе с ним и продолжили исследовать город. Он был сбит столку их отказом, но в конце концов угомонился и сел рядом с Тимарой.

Звуки дождя, ветра и несмолкающий гул реки наполняли ночь. С дальних холмов донесся плачущий вой. «Волки» — прошептал Нортель и все вздрогнули. Для них волки были существами из легенд. Эти звуки почти заглушили бормочущие голоса. Почти. Той ночью она плохо спала.

На восходе они покинули Кельсингру. Лил проливной дождь, резкие порывы ветра неслись вниз по реке. Они знали что для того чтобы вернуться на тот берег им придется сражаться большую часть дня. В отдалении Тимара могла слышать рев голодных драконов. Недовольство Синтары гремело в сознании Тимары, и по напряженным лицам остальных хранителей, она поняла, что все чувствовали себя так же. Они не могли оставаться в Кельсингре дольше. Когда они оттолкнулись от берега, Рапскаль с сожалением обернулся. «Я вернусь,» сказал он так, словно давал обещание самому городу. «Я вернусь, как только представится такая возможность.»

Благодаря тому что Хеби могла летать он сдержал обещание, но Тимара так и не возвращалась с той первой поездки. Любопытство и осторожность боролись в ней каждый раз когда она начинала думать о том чтобы вернуться.

— Пожалуйста, я должен показать тебе кое-что.

Слова Рапскаля вернули ее к действительности. «Я не могу, я должна принести Синтаре мясо.»

«Пожалуйста!» — Рапскаль вскинул голову. Его темные волосы наполовину скрыли его темные глаза и он умоляюще посмотрел на нее.

«Рапскаль, я не могу. Она голодна.» — И почему ей так трудно дались эти слова.

«Ну… она должна летать и охотиться. Может она станет больше стараться если ты оставишь ее голодной на день или два.»

— Рапскаль! А ты оставил бы Хеби голодной?

Наполовину зло, наполовину смущенно он пнул, опавшие листья. «Нет» — признал он. «Я не смог бы, не Хеби. Она такая милая, не то что Синтара.»

Это было неприятно. «Синтара не была так уж плоха!» Ну то-есть была, но это было между ней и ее драконом. «Я не могу пойти с тобой, Рапскаль. Мне надо идти на охоту.»

Рапскаль поднял руки сдаваясь. «Ох, ну хорошо.» Он наградил ее улыбкой. «Тогда завтра. Может будет не так дождливо. Мы могли бы отправиться пораньше и провести в городе целый день.»

«Рапскаль, я не могу!» Ей так хотелось взлететь в утреннее небо на спине дракона. Так хотелось узнать, что это значит, летать, понять, как драконы это делают. «Я не могу улететь на целый день. Мне надо охотиться для Синтары каждый день. Пока она не насытится, я не могу делать ничего другого. Не могу чинить крышу нашей хижины, штопать свои штаны, ничего не могу делать. Она изводит меня своими мыслями, я чувствую ее голод. Ты что, не помнишь как это бывает?»

Она изучала его лицо пока он хмурил украшенные тонкой чешуей брови. «Помню,» — признал он. Он резко вдохнул. «Я помогу тебе с охотой сегодня.» — пообещал он.

«И я буду тебе благодарна за это, и это поможет мне сегодня.» Она прекрасно понимала что Татс ушел и сегодня они не будут охотиться вместе. «Но завтра Синтара снова будет голодна.»

Он закусил верхнюю губу и как ребенок изогнулся в задумчивости. «Ясно, что ж, я помогу тебе охотиться сегодня, чтобы накормить твоего ленивого дракона. А завтра, я что нибудь придумаю, чтобы накормить ее, без того чтобы ты тратила на это целый день. Тогда ты полетишь со мной в Кельсингру?»

— Полечу. С огромной благодарностью в сердце!

— О, ты будешь более чем благодарна после того что я тебе покажу! А теперь пошли охотиться!

— Пошли!

Сельден проснулся дрожа и не понимая где находится. Обычно они позволяли ему спать в это время суток, разве нет? Сколько сейчас времени? Свет фонаря ослепил его. Он медленно поднял руку чтобы защитить глаза. «Что вам от меня нужно?» — спросил он. Он знал что ему не ответят, но произнес эти слова, чтобы напомнить себе что он человек а не тупое животное.

Но этот человек заговорил с ним. «Вставай. Повернись и дай посмотреть на тебя.»

Глаза Сельдена немного приспособились. В палатке было не совсем темно. Дневной свет проникал внутрь сквозь швы и заплатки, но ослепительный свет фонаря все равно заставлял его глаза слезиться. Теперь он узнал человека. Не один из тех кто давал ему черствый хлеб, затхлую воду и наполовину сгнившие овощи и не тот которому нравилось тыкать его длинной палкой для развлечения зрителей. Это был человек который считал что владеет Сельденом. Это был маленький человек с большим носом картошкой, у него всегда была с собой сумка, здоровый мешок, который он носил на плече, как будто он не мог расстаться со своими деньгами надолго.

Сельден медленно встал. Он не мог стать более голым чем уже был, но оценивающий взгляд человека заставил его почувствовать себя именно так. Сегодняшние посетители тоже были здесь. Большой Нос повернулся к человеку одетому по калсидийски. «Вот он. Вот тот, кого вы покупаете. Достаточно насмотрелись?»

«Он выглядит тощим.» Сказал человек с сомнением, как будто пытался торговаться, но не хотел разозлить продавца. «Болезненно.»

Большой Нос издал резкий лающий смешок. «Что ж, он это все что у меня есть. Если вы сможете найти человека-дракона в лучшем состоянии, то вам лучше купить его.»

На мгновение все стихло. Калсидийский купец попытался еще раз. «Человеку которого я представляю понадобятся доказательства что он тот за кого вы его выдаете. Дайте мне что-нибудь чтобы отправить ему, и я посоветую ему принять ваше предложение.»

Большой Нос обдумал это несколько секунд. «Что например?» — спросил он угрюмо.

«Палец с руки. Или с ноги.» Увидев возмущение на лице Большого Носа, купец поправился, «Или кусочек пальца. Как знак доброй воли при совершении сделки. Ты просишь высокую цену.»

«Да, прошу. И я не стану отрезать от него ничего что не вырастет снова! Я его порежу, он подхватит инфекцию и умрет, я потеряю свои вложения. И откуда мне знать, может палец это все что вам нужно? Нет. Если вам нужен кусочек от него вы мне за него заплатите, вперед.»

Селден слушал их и несмотря на то, что часть слов ускользала от него, его охватил ужас. «Вы собираетесь продать один из моих пальцев? Это безумие! Посмотрите на меня! Посмотрите на мое лицо! Я человек!»

Большой Нос зло посмотрел на него. Их взгляды встретились. «Если ты не заткнешься, ты станешь окровавленным человеком. Ты слышал что я сказал им, я не собираюсь отрезать ничего что не отрастет снова. Так что нечего жаловаться.»

Сельден думал что уже видел всю жестокость на которую способны эти люди. Два города назад, один из его владельцев сдал его на вечер любопытному клиенту. Его сознание отстранилось от этого воспоминания и когда ухмыляющийся помощник Большого носа вытащил нож с черной рукояткой у Сельдена зашумело в ушах.

«Это должно быть что-то, что докажет что он и правда тот за кого ты его выдаешь.» Покупатель продолжал настаивать, он скрестил руки на груди. «Я заплачу тебе за это десять серебряных. Но потом, если мой хозяин будет доволен и захочет купить его, ты должен будешь снизить свою цену на десять серебряных.»

Большой нос обдумал это. Его помощник чистил ногти кончиком ножа.

«Двадцать серебряных,» — Подсчитал он. «До того как я его порежу.»

Калсидиец пожевал свою нижнюю губу. «За кусок кожи, покрытой чешуей, размером с мою ладонь.»

«Остановитесь!» Закричал Сельден, срываясь на визг. «Вы не можете этого сделать. Вы не можете!»

«Размером с два моих пальца,» — предложил Большой Нос. «И деньги должны быть у меня до того как мы начнем.»

«По рукам,» — сказал покупатель быстро.

Большой Нос сплюнул в солому и протянул руку. Монеты упали одна за другой в его ладонь.

Сельден забился так далеко, как позволяли его цепи. «Я буду драться!» — закричал он. «Я не собираюсь стоять здесь и позволить вам резать меня.»

«Как пожелаешь,» ответил Большой Нос. Он открыл свой мешок и бросил туда монеты. «Дай мне нож, Ривер. Вы двое, садитесь на него, будете держать пока я срежу кусок с его плеча.»

> Четырнадцатый день месяца Надежды, седьмой год Вольного союза торговцев

> От Кима, смотрителя голубятни в Кассарике

> Торговцу Финбоку, в Бингтаун

> Отправлено в дважды запечатанном почтовом цилиндре, с пробками из сначала зеленого, потом синего воска. Если одна из печатей отсутствует или повреждена, уведомите меня немедленно!

> Приветствую, Торговец Финбок,

> Как вы просили, я продолжал осматривать грузы с моей станции. Вы знаете, какую это представляет опасность для меня, и я думаю, что вы должны быть более щедрыми в награждении моих усилий. Мои наблюдения оказались немного сбивающими с толку, но мы оба знаем, что где тайна, там и прибыль. Хотя нет прямых упоминаний о жене вашего сына и об успехе или неудаче экспедиции Смоляного, я думаю, что известия, что я послал вам, могут иметь ценность, которую мы пока не в состоянии определить. И я напоминаю вам, что наше соглашение состоит в том, что вы платите мне за риск, которому я подвергаюсь, в той же мере, как и за собранную информацию.

> Проще говоря, если это сообщение попадет в чужие руки, если мой шпионаж будет обнаружен, я потеряю мою должность смотрителя голубятни. Если это случится, все захотят знать, для кого я собирал сведения. Я думаю, что мое обещание сохранить эту информацию несмотря ни на что должно для вас чего-то стоить. Тщательно обдумайте, прежде чем еще раз упрекать меня за ничтожные новости. Человек не сможет изловить рыбу в пустой реке.

> По этой причине вы должны поговорить с одним продавцом птиц в городе, человеком по имени Шируп, на улице поставщиков мяса. Он может организовать для меня партию птиц, которые будут возвращаться к нему, а не в клетки Гильдии, что обеспечит конфиденциальность нашего общения. Он будет передавать вам мои послания. Это будет не дешево, но возможности идут в руки тем, кто может их схватить.

> Передайте мой привет вашей жене, Силии. Я уверен, что ее комфорт и благополучие как жены богатого Торговца важны для вас обоих.

> Ким

## Глава Четвертая

КЕЛЬСИНГРА

Она в одиночестве шла по пустынным улицам. Платье из мерцающей медной ткани старших защищало ее тело. С ним странно контрастировали изношенные туфли и развивающийся, полинявший от долгой носки плащ. Ее непокрытая голова склонилась навстречу ветру который выбивал прядки из ее заколотых кос. Элис сощурилась из-за яростного холодного порыва ветра и упрямо продолжила свой путь. Ее руки почти онемели, но она продолжала сжимать мягкий сверток отбеленной ткани. Открытый дверной проем ближайшего дома зиял пустотой, деревянные ставни на окнах давно сгнили.

Войдя, она вздохнула, дрожа от облегчения. Теплее не стало, но, по крайней мере, ветер больше не уносил тепло ее собственного тела. Платье Старших, которое подарил ей Лефтрин, сохраняло ее тело в тепле, но не могло согреть голову и шею, не говоря уже о руках и ногах. Шепот, заполнявший воздух и привлекавший ее внимание затих. Она обхватила себя руками, согревая руки подмышками, и осмотрела заброшенное жилище. Смотреть особенно было не на что. Контуры на плиточном полу говорили о давно рассыпавшейся в щепки деревянной мебели. Она провела ногой по полу. Под слоем пыли плитки были насыщенного темно-красного цвета.

Квадратная дыра в потолке и груда древних обломков на полу под ней напоминали о лестнице, превратившейся в пыль. Потолок сам по себе мог рассказать о многом. Вырезанные из камня балки поддерживали кладку. До того как оказалась в Кельсингре, она не видела ничего подобного, но, похоже, здесь использование каменной кладки было обычным делом даже для самых маленьких домов.

Очаг в углу комнаты сохранился. Он вдавался в стену и был выложен изразцами. Элис подхватила подол своего плаща, протерла гладко облицованную каминную доску и восхищенно вскрикнула. То, что она посчитала грязными пятнами на красной плитке, на самом деле оказалось черной гравировкой. Осмотрев их, она поняла, что все рисунки были посвящены одной теме: еда и готовка. Здесь была жирная рыба на блюде, а рядом миска, наполненная круглыми кореньями с ботвой. На другой плитке она увидела дымящийся котел, а на третьей — поросенка, жарящегося на вертеле.

— Что ж, похоже, Старшим нравилась та же еда, что и нам.

Она говорила тихо, как будто боялась разбудить кого-то. Это было чувство, которое не оставляло ее с тех пор, как драконица Рапскаля впервые принесла ее осмотреть разрушенный город. Он выглядел пустынным, заброшенным и мертвым. И все же она не могла отделаться от ощущения, что за любым поворотом может наткнуться на местных жителей, занятых повседневными делами. В самых больших зданиях, построенных из черного камня с серебряными прожилками, она точно слышала шепот и один раз — пение. Но поиски и призывы ни к чему не привели; лишь пустынные комнаты, останки мебели и другие предметы, обратившиеся в прах. Ее крики не вспугнули белок, не распугали голубей. Ничто здесь не процветало: ни мышь, ни муравей, а редкие растения, которые она встречала, были чахлыми. Иногда ей казалось, что она первая посещает это место за долгие годы.

Глупая мысль. Несомненно, зимние ветры уничтожили все более ранние следы дикой природы, обильной не только здесь, но и на другом берегу реки. Склоны холмов, окружавших город, густо заросли лесом, и легкость, с которой Хеби достигала успеха в охоте, говорила о большой популяции животных. Только вчера Хеби обнаружила и разгромила целое стадо крупных рогатых существ, названия которых Элис не знала. Красная драконица вспугнула спугнула их с воздуха, согнала с холма, и волей-неволей им пришлось выбежать на берег реки, где на них набросились остальные драконы и пировали до тех пор, пока не насытились. Так что земли по обе стороны реки кишели дикими животными. Но они не рисковали заходить в город.

Это была только одна загадка Кельсингры. Так многое в ней застыло, практически нетронутым, как если бы жители просто исчезли. Небольшие повреждения выглядели случайными, за одним исключением. Огромная расщелина, словно кто-то взял гигантский топор и вогнал его лезвие в город, разрушив улицы. Река заполнила расщелину. Элис стояла на краю этой голубой раны и внимательно вглядывалась в казавшуюся бесконечной глубину. Это то что убило город? Или это произошло годы спустя? И почему в этом поселении старших дома стояли отдельно друг от друга, тогда как погребенные строения Трехога и Кассарика были соединены в бесконечный лабиринт? На ее вопросы не было ответов.

Она закончила очищать очаг. Один ряд плиток разрушился, легко скользнув в ее руку. Она поймала одну плитку и осторожно положила ее на пол. Сколько лет простоял этот очаг целым, чтобы разрушиться от ее уборки? Что ж, она видела его нетронутым, и то, как он выглядел, будет записано. Он не будет потерян навсегда, как это случилось со многим в Кассарике и Трехоге. По крайней мере, останутся записи об этом городе Старших.

Элис встала на колени перед очагом и развернула свой сверток. Раньше это была белая рубашка. Стирка в речной воде сделала ткань желтоватой, а швы изделия испортились под воздействием кислоты. Так что остатки ткани она использовала как пергамент. Это было не слишком удобно. Ее чернила уже неоднократно разводились водой, и когда она пыталась писать на ткани, линии расплывались и размазывались. Но это было всё же лучше, чем ничего, а когда она снова раздобудет пергамент и чернила, она сможет переписать все свои заметки. Сейчас она не могла рисковать потерять свои первые впечатления об этом месте. Она запишет все, что увидела сейчас, а потом тщательно дополнит. Ее исследования нетронутого города Старших переживут всё, что может с ней случится.

Или с городом.

Тревога заставила ее сжать зубы. Завтра утром Лефтрин планировал отправиться в долгий путь обратно в Кассарик и, возможно, в Трехог. В древесном городе Дождевых Чащоб он заберёт деньги, которые должен им совет Дождевых Чащоб, а затем пополнит запасы. Теплая одежда, мука и сахар, масло, кофе и чай. Но чтобы осуществить это, ему придется рассказать, что они нашли Кельсингру. Они уже обсуждали, к чему это может привести. Купцы захотят исследовать еще одно поселение Старших. Они придут не изучать, а грабить, искать и забирать всё, что осталось от волшебных вещей Старших и их искусства.

Приедет множество мародеров и искателей сокровищ. Для них не было ничего святого. Прибыль, вот все что имело для них значение. С очага в этом скромном жилище сдерут плитки. Массивные барельефы снимут со стен центральной башни Кельсингры, упакуют и отправят вниз по реке. Охотники за сокровищами заберут скульптуры из фонтанов, обрывки документов из здания, которое похоже когда-то было архивом, декоративные каменные наличники, загадочные инструменты, витражи…И все это будет перемешано и отправлено как простой товар.

Она подумала о месте, которое они нашли вместе с Лефтрином. Доски из эбонита и слоновой кости, пыльные игровые фишки всё еще на своих местах, стояли нетронутыми на низких мраморных столах. Она не узнала ни игры, ни руны на янтарных и нефритовых пластинках, перемешанных в широкой чаше, выдолбленной в гранитной подставке.

— Здесь они играли, — сказала она Лефтрину.

— Или, может, молились. Я слышал о священниках с островов Пряностей, которые используют рунные камни, чтобы узнать, будет ли услышана молитва.

— Это тоже возможно, — ответила она. Так много загадок. Проходы между столами были широкими, а на полу комнаты большие прямоугольные каменные вставки поблескивали черным. — Это что, подогревающиеся площадки для драконов? Они приходили сюда наблюдать за игрой или молитвами?

Ответом Лефтрина стало беспомощное пожатие плечами. Она боялась, что никогда не узнает ответа на свой вопрос. Подсказки, которые смогут рассказать, какой была Кельсингра, будут проданы и исчезнут, кроме тех, что она сможет описать до того, как прибудут падальщики.

Разграбление Кельсингры было неизбежно. С того момента, как она поняла, это она умоляла о поездке в город каждый день, который оказывался достаточно ясным для того чтобы Хеби могла летать. Она проводила каждый час дневного света, записывая свои наблюдения о каждом строении, вместо того чтобы метаться от дома к дому. Она решила, что лучше внимательно и подробно описать часть древнего города, чем поверхностно осмотреть его целиком.

Сейчас она услышала снаружи шаги на тротуаре и подошла к двери. Лефтрин пробирался по пустынным улицам: руки скрещены на груди, кисти спрятаны подмышками для тепла, подбородок упирается в грудь, серые глаза прикрыты от резкого ветра. Его щеки над темной бородой раскраснелись от холода и ветер растрепал его непокорные волосы. И даже теперь ее сердце потеплело при взгляде на него. Плотный капитан баркаса, в поношенных штанах и куртке, не удостоился бы ее второго взгляда в ее бытность дочерью уважаемого удачнинского купца. Но за месяцы совместного путешествия на борту Смоляного, она разглядела его скрытые достоинства. Она любила его. И любила его гораздо сильнее чем когда бы то ни было любила своего жестокого мужа, Геста, даже в первые, головокружительные дни ее увлечения красивым мужчиной. Лефтрин говорил просто, плохо разбирался в тонких жизненных вопросах, но он был честным, надежным и сильным. И она любила его искренне, всем сердцем.

— Я здесь! — крикнула она ему, он повернул в ее сторону и поторопился присоединиться к ней.

— На улице холодает, — поприветствовал он ее, входя в скромное убежище. — ветер крепчает, и скоро начнется дождь. Или дождь со снегом.

Она шагнула в его объятья. Его одежда была холодной, но, прижавшись друг к другу, они согрелись. Она медленно отступила, чтобы взять его грубые руки в свои и растереть их.

— Тебе нужны перчатки.

— Нам всем нужны перчатки. И вся остальная теплая одежда. И нужно возместить все инструменты, принадлежности и еду, что мы потеряли в том наводнении. Боюсь, найти все это можно только в Кассарике.

— Карсон сказал, что мог бы…

Лефтрин покачал головой.

— Карсон приносит много мяса, да и хранители стали охотиться лучше в новой обстановке. Мы все сыты, но это только мясо, и драконам всегда мало. И Карсон снимает шкуры со всей дичи, но на это нужно время, да и нужных инструментов у нас нет. Он может подготовить жесткие шкуры, чтобы постелить на пол или завесить окна. Но чтобы сделать меховые одеяла, которые можно будет использовать, или кожу, которую можно будет носить, нужно время и оборудование, которых у нас нет. Мне придется отправиться в Кассарик, дорогая. Я не могу больше это откладывать. И я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Она прислонилась лбом к его плечу и покачала головой.

— Я не могу. — её слова были приглушены его объятиями. — Я должна остаться здесь. Здесь столько всего нужно описать, и я должна сделать это до того, как все будет уничтожено. — она подняла лицо и и заговорила до того, как он приступил к привычным утешениям. Это было бессмысленно. — Как продвигается твоя работа? — спросила она, меняя тему разговора.

«Медленно.» Он покачал головой. Он взялся спроектировать новый причал для города. «На самом деле, все что я должен сделать это все спланировать и сделать список всего что нужно купить. Река проносится мимо города, вода глубока а течение стремительно. Там нет места где Смоляной мог бы выйти на сушу и нет ничего к чему я мог бы надежно его привязать. Даже при участии всех кто есть на борту нас отнесло от города вниз по реке. Я не знаю, всегда ли так было, но мне кажется что нет. Я подозреваю что глубина меняется в зависимости от сезона, и если это так, летом вода немного спадет. В таком случае лето станет временем для строительства.»

«Я проверил сваи которые остались. От деревянных осталось одно название, зато каменные выглядят крепкими. Мы можем подняться вверх по реке, вдоль той стороны, нарубить там леса, сплавить его вниз, к городу. Вытащить бревна на землю здесь будет сложно. Но попытка сделать это сейчас станет напрасной тратой времени. У нас нет инструментов и креплений чтобы построить такой причал как нам нужен для того чтобы к нему мог быть надежно пришвартован большой корабль. И единственное место где мы можем все это достать, это…»

«Трехог,» — закончила она вместо него.

— Трехог. И возможно Кассарик. В любом случае, долгое путешествие. Я готовил корабль для экспедиции а не для того чтобы основать поселение. А хранители потеряли так много из своего начального оснащения и сменную одежду и одеяла в том наводнении, что того что осталось просто недостаточно чтобы находиться здесь. Это будет сложная зима пока я не вернусь с новым грузом.

«Я не хочу расставаться с тобой, Лефтрин. Но я останусь здесь и продолжу работать. Я хочу узнать об этом городе как можно больше, пока не налетели торговцы и не разнесли его по кусочкам.»

Лефтрин вздохнул и притянул ее поближе к себе. «Дорогая, я уже говорил тебе, мы защитим это место. Никто больше не знает дороги сюда, а я не собираюсь делиться своими зарисовками. Если они попытаются следовать за нами, чтож им придется узнать, что Смоляной может передвигаться по ночам так же как и днем. Даже если им удастся проследовать за нами сюда, они столкнутся с той же проблемой со швартовкой что и мы. Элис, я буду удерживать их в стороне так долго как смогу.»

— Я знаю.

— Итак, мы можем поговорить о настоящей причине по которой ты не хочешь возвращаться в Трехог?

Она покачала головой, уткнувшись в его плечо, но затем призналась, — «Я не хочу возвращаться туда где мне придется вспомнить что я была Элис Финброк. Я не хочу прикасаться к той части своей жизни. Я просто хочу жить чтобы моя жизнь прошла здесь, с тобой.»

— Так и будет, моя дорогая. Я никому не позволю забрать тебя у меня.

Она отстранилась и посмотрела в его глаза. «Сегодня во время работы мне в голову пришла мысль, а что если ты сообщишь о моей смерти когда вернешься? Ты мог бы отправить птицу Гесту и еще одну моим родителям, с сообщением о том что я упала за борт и утонула. Они считают меня такой глупой и неуклюжей, что сразу поверят.»

«Элис!» Он был в ужасе. «Я никогда бы не хотел произнести подобные слова, даже если это было бы ложью! А твоя бедная семья! Ты не можешь с ними так поступить!»

«Я думаю что это освободило бы их,» пробормотала она, хоть и понимала что они все равно оплакивали бы ее.

«А еще есть твоя работа. Ты не можешь быть мертвой и делать свою работу!»

«Что?»

Он отпустил ее и отступил на шаг назад. «Твоя работа. Твое исследование старших и драконов. Ты слишком много над ним работала чтобы все бросить. Ты должна его закончить, если это возможно. Веди записи, делай зарисовки, встреться со старшими Малтой и Рейном, расскажи им о том что нашла. Раздели свои находки с миром. Если объявить тебя мертвой, тебе будет трудно заявить права на то что ты обнаружила, Не говоря о том, чтобы защитить это.»

Она не могла описать чувства охватившие ее. Она и представить не могла что кто-то скажет ей что-то подобное. «Ты… ты понимаешь что это значит для меня?» Она посмотрела в сторону, вдруг смутившись. «Мои записи и глупые маленькие наброски, мои попытки переводов, мои…»

«Хватит!» — В его голосе прозвучал удивленный упрек. «Элис, нет никакой глупости в том что ты делаешь, не больше чем в моих зарисовках Дождевой реки. Не приуменьшай значение нашей работы! И не говори о себе пренебрежительно, особенно со мной! Я полюбил серьезную женщину, с альбомами для зарисовок и тетрадями для записей. Я был польщен уже тем что такая образованная дама тратит свое время на то, чтобы объяснить мне все это. То что ты делаешь важно! Для Дождевых Чащоб, для драконов, для истории! Мы здесь, видим как что-то происходит с драконами и их хранителями. Этот молодняк превращается в старших. Сначала драконы, а теперь и старшие возвращаются в наш мир. Сейчас, здесь. Как ты можешь смотреть на драконов и хранителей, и сомневаться в том, что должно происходить дальше?

Хеби становится сильнее с каждым днем. Большинство драконов уже способны на короткие полеты, пусть некоторые из них и заканчиваются падением в реку или на деревья. К концу зимы я думаю большинство из них смогут хоть понемногу летать и охотиться. И никто из хранителей не говорит о возвращении в Трехог или Кассарик. Они остаются здесь и многие уже нашли себе пары. Са, сохрани нас всех! Это начало чего-то большого, и ты уже часть этого. Слишком позно отступать. Слишком поздно прятаться.»

«На самом деле я не хочу прятаться.» Она медленно подошла к очагу и опустилась на колени. Она неохотно подняла одну из расписанных плиток с пола. «Я обещала Малте. И собираюсь сдержать обещание.» Она рассматривала плитку. Тонкие мазки складывались в рисунок кипящего котла с супом. растительный орнамент обрамлял его. «Я отправлю это ей когда ты отправишься. Вместе с посланием, чтобы она знала что мы и правда нашли Кельсингру. Что в мире еще есть место для драконов и старших.»

— Ты можешь поехать со мной и сама ей рассказать.

Элис покачала головой, почти страстно. «Нет, Лефтрин. Я еще не готова встретиться с миром. Я дам тебе письмо для моей семьи, чтобы дать им знать что я жива и что у меня все в порядке. И ничего больше. Пока нет.»

Когда она обернулась на него через плечо, он смотрел на пол. Его рот был разочарованно сжат. Она поднялась и подошла к нему.

«Не думай что я пытаюсь избежать того что должна сделать. Я должна освободиться от Геста. Я хочу свободно стоять рядом с тобой, не как его сбежавшая жена, а как женщина свободная выбирать свою судьбу. Гест нарушил наш брачный контракт. Я знаю что больше не связана с ним.»

— Тогда сообщи об этом в совет торговцев Удачного. Откажись от него. Он нарушил свое слово. Контракт не действителен.

Она вздохнула. Это был еще одна тема из тех, что они уже обсуждали. «Ты только что отчитал меня за желание притвориться мертвой, сказал что это принесет страдания моей семье. Что-ж, я не вижу способа заставить Геста освободить меня, не причинив вреда еще большему количеству людей. Я могу объявить, что он не был мне верен, но у меня нет свидетелей которые могли бы подтвердить это. Я не могу просить Седрика свидетельствовать, не ценой стыда, которым это покроет его семью! Он строит здесь новые отношения, так же как и я. Я не хочу отрывать его от Карсона и возвращать обратно в Удачный, чтобы сделать объектом скандала и жестоких насмешек. Гест просто выставит его лжецом, и я знаю, что у него найдется множество друзей, которые поклянутся, что он говорит правду, вне зависимости от того, что он скажет.»

Она вдохнула и добавила, — «Это уничтожит мою семью в общественном плане. Не то чтобы у нас в Удачном было высокое положение. А мне придется встать пред советом, и признать, что я была дурой, не только выйдя за него замуж, но и оставаясь с ним все эти потерянные годы…»

Ее голос затих. Болезненный стыд охватил ее. Каждый раз когда ей казалось, что она оставила все позади, осознание того, что Гест все еще связан с ней, возвращало все назад. Все эти годы, она задавалась вопросом, почему он так плохо с ней обращался. Она унижала себя, пытаясь привлечь его внимание. Все чего она добилась своими стараниями, было его презрение. Только когда она ненадолго покинула Удачный, чтобы исследовать своих возлюбленных драконов в Дождевых Чащобах, она узнала правду о своем муже. Он всегда был к ней безразличен. Их брак был всего лишь уловкой, призванной скрыть его настоящие пристрастия. Седрик, друг ее детства и помощник ее мужа, был для него гораздо больше чем просто секретарем или лакеем.

И все друзья Геста знали об этом.

Она внутренне сжалась и у нее перехватило горло. Как она могла быть такой близорукой и такой глупой? Настолько слепой и беспечно наивной? Как на протяжении всех этих лет, она могла не задаться вопросом о его странном отношении к супружеским обязанностям, мириться с его колкими насмешками, и небрежением на людях? У нее не было другого ответа на эти вопросы, кроме собственной глупости. Глупая, глупая, глу…

«Прекрати это!» Лефтрин нежно поймал ее руку и потряс ее. Он покачал своей головой вместе с ее. «Ненавижу когда ты вот так отдаляешься. Ты щуришься и сжимаешь зубы, и я знаю что происходит у тебя в голове. Перестань винить себя. Кто-то обманул тебя и сделал тебе больно. Не стоит взваливать это на себя. Виноват тот кто нанес обиду, а не тот кого обманули.»

Она вздохнула, но тяжесть внутри осталась. «Ты знаешь, как говорят, Лефтрин. Обманул меня один раз — позор тебе, обманул меня два раза — позор мне. Он обманывал меня сотни раз, и я не сомневаюсь, что многие в его кругу наблюдали это и наслаждались этим. Я даже не хочу возвращаться в Удачный. Никогда. Не хочу смотреть в лица знакомых и гадать, кто знал о моей глупости и не сказал мне об этом.»

«Хватит,» — оборвал ее Лефтрин, но голос его звучал нежно. «Свет уходит. И я чувствую что шторм станет сильнее. Пора возвращаться на наш берег реки.»

Элис выглянула наружу. «Я не хотела бы застрять на этой стороне после того как стемнеет,» — согласилась она. Она пристально посмотрела на него, ожидая что он что-нибудь добавит, но он смолчал. Она больше не сказала ни слова. Иногда она понимала, что как бы близки они ни были, он оставался жителем Чащоб, а она уроженкой Удачного. О некоторых вещах он не говорил. Но внезапно она решила, что это не может остаться недосказанным. Она прочистила горло и сказала, — «Голоса становятся громче с приближением ночи.»

Лефтрин посмотрел ей в глаза. «Да, становятся.» Он подошел к двери и выглянул наружу, как будто ожидал опасности. Эта простая предосторожность заставила ее похолодеть. Он ожидал что-то увидеть? Или кого-то? «То же происходит в некоторых частях Трехога и Кассарика. Я имею ввиду погребенные руины а не города на деревьях. Но это не темнота приносит голоса. Я думаю это происходит, когда человек один, или чувствует себя одиноко, он становится более восприимчив. В Кельсингре это чувствуется сильнее чем где бы то ни было. В этой части города, где жили простые люди, все не так плохо. Там где огромные дома и широкие улицы я слышу шепот почти все время. Не громко, но постоянно. Лучше всего просто не обращать на них внимания. Не позволяй своему разуму концентрироваться на них.»

Он обернулся на нее через плечо и она почувствовала что узнала все что хотела знать на данный момент. Он мог бы рассказать ей больше, но лучше она оставит свои вопросы до того момента когда они согреются около уютного очага хорошо освещенной комнаты. Не здесь, в холодном городе, наполненном сгущающимися тенями.

Она собрала свои вещи, включая выпавшую из облицовки плитку. Она снова рассмотрела рисунок и протянула его Лефтрину. Он достал истрепанный носовой платок из кармана и завернул драгоценную находку. «Я позабочусь о ней,» — пообещал он, еще до того как она попросила. Рука об руку они вышли из коттеджа.

Снаружи стемнело, хмурые облака затянули небо, а солнце тонуло среди пологих холмов переходивших в крутые утесы. Тени домов легли на извилистые улицы. Элис и Лефтрин торопились, холодный ветер подгонял их. Когда они оставили позади скромные дома которые исследовала Элис и вошли в центральную часть города, шепот зазвучал отчетливее. Она не воспринимала его на слух и не могла выделить отдельные голоса из общего потока слов, скорее это было похоже на давление чужих мыслей на ее сознание. Она встряхнула головой, отгоняя их и заторопилась.

Раньше она не бывала в городах подобных этому. Удачный был крупным, величественным городом, построенным для того чтобы производить впечатление, но Кельсингра была построена так, что люди оказавшиеся в ней казались карликами. Проходы в этой части города были достаточно широки чтобы разошлись два дракона. Мерцающие черные здания также были построены с оглядкой на размеры драконов: крыши вздымались ввысь, а дверные проемы были выше и шире. Где-бы им не встретились ступеньки, центральная часть была широкой и пологой, совсем не приспособленной к человеческому шагу: два шага чтобы пройти ступеньку и затем прыжок вниз, а по краям спускались вниз лестницы, подходящие для людей.

Она прошла мимо пересохшего фонтана. В центре, вздымался дракон в натуральную величину, поднявшийся на задних лапах, держащий в пасти и передних лапах сопротивляющегося оленя. За следующим поворотом ей встретился памятник старшему, сжимающий свиток в одной руке и указывающий вверх другой. Он был высечен из того же черного камня с серебряными прожилками. Было очевидно, что старшие и драконы жили здесь вместе, бок о бок, возможно в одни и тех же домах. Она задумалась о хранителях, о том, как драконы изменяли их и представила, что когда-нибудь этот город снова даст приют подобным жителям.

Они повернули на широкий бульвар и ветер взревел с новой силой. Элис плотнее закуталась в тонкий плащ и склонила голову под ударами ветра. Эта улица вела прямо к речному порту и останкам причалов, некогда встречавших корабли. Несколько разрушенных свай выступали над водой. Она подняла взгляд и слезящимися глазами увидела темную гладь реки. На горизонте солнце опускалось за лесистые холмы. «Где Рапскаль?» — она почти кричала, чтобы заглушить ветер. «Он говорил что приведет Хеби к реке на закате.»

«Он будет там. Парень может и странный немного, но в некотором роде, самый ответственный из хранителей, особенно когда дело касается того, чтобы сдержать слово. Вон там. Вон они.»

Она проследила за его рукой и увидела их. Дракон сидел на возвышающемся каменном помосте с видом на реку. К помосту примыкал разрушенный пандус. Из украшавших его барельефов, Элис знала, что когда-то, он вел к платформе для взлета драконов. Она подозревала, что старым и тяжелым драконам нужна была помощь для того чтобы оторвать свое тело от земли. До того как камни пандуса сдались под натиском десятков зимних разливов, похоже он был очень высок. Теперь он заканчивался сразу над пьедесталом статуи.

Хранитель Хеби забрался на постамент и стоял у подножия древней скульптуры, чей возраст во много раз превышал срок человеческой жизни, изображавшей пару старших. Широкий жест простертой руки мужчины, указывающий палец и грациозный поворот головы женщины говорили о том, что что их взгляд следит за чем-то, возможно за драконом в полете. Голова Рапскаля была запрокинута, и и он вытянул руку чтобы дотронуться до бедра одного из старших. Он стоял и как зачарованный смотрел на высокое, прекрасное изваяние.

Хеби, его дракон беспокойно металась, ожидая его. Все чем она занималась последнее время это охотилась, насыщалась и снова охотилась. Красная драконица стала вдвое больше с того момента как Элис впервые увидела ее. Она больше не была приземистым неуклюжим созданием, ее тело и хвост вытянулись, ее шкура и расправленные наполовину крылья сверкали темно алым принимая и отбрасывая лучи заходящего солнца. Мышцы перекатились на ее гибкой шее когда она повернулась следя за их приближением. Вдруг она наклонила голову и тихо зашипела, предупреждая. Элис остановилась как вкопанная. «Что-то не так?» — спросила она.

Ветер унес ее слова и Рапскаль не ответил. Драконица снова задвигалась и привстала на задних лапах. Она обнюхала мальчика и толкнула его. Его тело подалось но было не похоже что он осознавал ее присутствие.

«О нет!» — простонал Лефтрин. «Са, смилуйся. Дай парню еще один шанс.» Капитан выпустил руку Элис и бросился бежать.

Драконица откинула голову и громко затрубила. На один напряженный момент Элис показалось, что драконица нападет или просто плюнет в Лефтрина ядом. Вместо этого она снова толкнула Рапскаля, со столь же малым результатом. Затем она опустилась на четыре лапы и уставилась на них, глаза ее вращались. Она похоже была чем-то расстроена, что очень обеспокоило Элис. Расстроенный дракон значит опасный дракон.

«Рапскаль, хватит зевать, успокой Хеби! Рапскаль!» — ветер снова унес ее крик.

Молодой хранитель стоял так же неподвижно как и статуя к которой он прикасался, и исчезающий дневной свет сверкал в алых чешуйках на его непокрытых руках и лице. Хеби двинулась чтобы преградить путь Лефтрину, но моряк ловко обогнул ее. «Я хочу помочь ему, дракон, пусти.»

«Хеби, Хеби, все будет в порядке. Дай ему пройти!» Не задумываясь об опасности, Элис изо всех сил старалась отвлечь внимание встревоженного дракона на себя, в то время как Лефтрин оперся руками о пьедестал доходивший ему до груди и взобрался на него. Он схватил Рапскаля и потащил его прочь, стараясь оторвать парня от камня. Когда ему это удалось, хранитель закричал без слов и внезапно обмяк на его руках. Лефтрин пошатнулся от неожиданности и оба они опустились на пьедестал к ногам скульптуры.

Хеби беспокойно двигалась покачивая головой от волнения. Она была единственной из драконов, кто ни разу не заговорил с Элис. Несмотря на то, что она одна могла летать и охотиться, она никогда не казалась особенно смышленой, впрочем, казалось она вполне разделяла солнечный темперамент своего хранителя. Сейчас, когда Лефтрин держал молодого человека на руках и взволнованно говорил с ним, она больше была похожа на обеспокоенного пса, чем на опасного хищника.

Несмотря на это, Элис сделала глубокий вдох перед тем как отправиться на помост. Это потребовало от нее гораздо больших усилий чем от Лефтрина, но она справилась. Капитан стоял на коленях на холодном камне, укачивая Рапскаля. «Что с ним? Что случилось?»

«Он тонул,» — сказал Лефтрин тихо, голосом полным страха.

Но когда лицо Рапскаля повернулось к ней, она увидела лишь ошарашенную идиотскую улыбку и едва открытые глаза. Она нахмурилась. «Тонул? Он больше похож на пьяного чем на утопленника! Но где он раздобыл спиртное?»

«Нигде.» Лефтрин снова встряхнул его. «Он не пьян.» Но его последующие действия словно опровергали его заявление, он снова встряхнул его. «Возвращайся, парень. Вернись к своей собственной жизни. Здесь дракон, который нуждается в тебе и ночь приближается. И шторм тоже приближается. Чтобы перебраться на ту сторону до темноты, нам нужно чтобы ты проснулся.»

Он взглянул на Элис и превратился в капитана Лефтрина справляющегося со сложной ситуацией.

«Спрыгни и прими его ноги когда я столкну его вниз,» — скомандовал он и она подчинилась. И когда парень так вымахал? Удивилялась она пока Лефтрин медленно опускал Рапскаля вниз в ее руки. Когда она впервые встретила его, он выглядел совсем мальчишкой и казался моложе сверстников из-за своей простоты. Потом он исчез вместе со своим драконом, и все думали что оба они мертвы. С момента их возвращения драконица показала себя состоявшимся хищником, а Рапскаль казался более взрослым и более утонченным, иногда таинственный старший, иногда восторженный мальчишка. Как и всех хранителей, его меняло близкое общение с драконом. Его обтрепанные штаны открывали плотную красную чешую на его ступнях и икрах. Это напоминало Элис о жесткой оранжевой коже на лапках у цыплят. И когда Лефтрин отпустил Рапскаля, и она приняла его вес полностью, чтобы удержать его на ногах, оказалось, что как и птица, он весит гораздо меньше чем она ожидала. Его глаза были широко распахнуты.

«Рапскаль?» — сказала она но он безвольно склонился на ее плечо.

С глухим стуком и кряхтением Лефтрин спрыгнул к ней. «Давай его сюда,» — сказал он резко когда Хеби уткнулась носом в спину Рапскаля, заставляя Элис неуверенно отступить от пьедестала статуи. «Дракон, прекрати!» — скомандовал он Хеби, но когда глаза дракона начали врашаться, мягко добавил, — «я пытаюсь ему помочь, Хеби. Дай мне немного места.»

Уверенности в том что она поняла не было, но когда Лефтрин уложил Рапскаля на холодный камень, она отступила на шаг. «Просыпайся, парень. Вернись к нам.» Он легко похлопал его по щекам, затем взял за плечи, усадил и встряхнул. Голова Рапскаля мотнулась назад, глаза распахнулись и затем, когда голова снова наклонилась вперед, жизнь вернулась на его лицо. Приветливая улыбка, уже не отсутствующая, расцвела на его лице когда он поднял на них блаженные глаза. «Одетая к празднику,» — сказал он радостно. «В платье из кожи угря, окрашенной розовым, в тон чешуек у нее на лбу. Она была нежнее чем крохотная ящерка на воздушном цветке, а ее губы, мягче чем розовые лепестки.»

«Рапскаль!» — резко оборвал его Лефтрин. «Вернись к нам сейчас же. Сюда. Мы замерзли и ночь приближается и этот город мертв Са знает, как долго. Здесь нет никакого праздника и женщины в платье которое ты описываешь. Возвращайся!» Он сжал лицо юнца между ладонями и заставил мальчика встретить его сердитый взгляд.

Спустя долгое мгновение Рапскаль резко подтянул колени к груди и сильно задрожал. «Я так замерз!» — пожаловался он. «Нам нужно вернуться на тот берег и обогреться у костра. Хеби! Хеби, ты где? Темнеет! Ты должна отнести нас на тот берег!»

Услышав звук его голоса, драконица сунула голву в центр скученного кружка, вынудив Лефтрина и Элис попятиться. Она широко раскрыла пасть, пробуя воздух вокруг Рапскаля, когда он воскликнул: — «Конечно со мной все в порядке! Я просто замерз. Почему мы все еще здесь? Скоро стемнеет.»

«Уже стемнело,» — ответил Лефтрин мрачно. «И мы все еще здесь потому что ты был невнимателен. Не могу поверить что ты мог быть настолько безалаберным! Но сейчас мы не станем говорить об этом. Нам просто нужно перебраться на тот берег.»

Хранитель быстро приходил в себя. Элис смотрела как он выпрямился, поднялся на ноги и заковылял к своему дракону. Как только он прикоснулся к ней, оба успокоились. Драконица прекратила метаться. Рапскаль глубоко вздохнул и обернулся к ним. Его красивое лицо наконец расслабилось. Он откинул темные волосы и заговорил как ни в чем не бывало. «В третий раз бедной Хеби придется лететь в темноте. Пора начинать.»

Заговорил Лефтрин. «Элис первая. Потом ты. Я хочу чтобы тебя кто-то встречал на том берегу. И я совсем не хочу оставлять тебя в темноте без присмотра.»

— «Следишь за мной?»

«Ты знаешь о чем я. Мы обсудим это когда будем в безопасности на другом берегу у огня.»

Рапскаль посмотрел обиженно, но сказал лишь: — «Значит Элис первая.»

Она не впервые летела на драконе, но ей казалось, что она никогда не сможет к этому привыкнуть. Элис знала, другие драконы не одобряют того, что Хеби позволяла людям взбираться к ней на спину и ездить на ней, словно на вьючном животном, и опасалась что они могут выступить против этого. Синтара, самая крупная из самок, была особенно откровенна на этот счет. Но воспоминание об этом было не единственной причиной заставлявшей ее сердце колотиться. Там было не за что ухватиться, не было даже самого короткого троса. «А зачем тебе это?» — озадаченно спросил Рапскаль, когда Элис попросила что-нибудь за что можно держаться, когда он впервые попросил Хеби отнести ее на тот берег. «Она знает куда летит. Просто садись покрепче и она отнесет тебя туда.»

Лефтрин подсадил ее, а драконица заботливо присела, но ей все равно пришлось карабкаться вверх по чешуйчатому плечу. Элис оседлала Хеби перед тем местом где ее крылья соединялись с телом. Это было неловко. Ей пришлось наклониться вперед и положить ладони на шею драконицы, так как там не было ничего, за что можно ухватиться. Хеби научилась летать разбегаясь и прыгая в воздух. Так Рапскаль представлял себе взлет дракона, но остальные драконы считали что он не прав, они говорили что нужно просто прыгнуть прямо с земли и бросить себя в небо. Не смотря на это каждый полет Хеби начинался со стремительного бега с вершины холма в сторону реки. Затем наклон, резкий прыжок, хлопок когда она раскрывала крылья и наконец неровное тяжелое биение ее огромных кожаных крыльев. Элис никогда не была уверена до конца, что Хеби сможет подняться в воздух, не говоря уже о том, чтобы остаться там.

Но когда она поднялась в воздух ритм ее крыльев стал ровнее. Ветер пронизывал Элис, обжигал ее щеки, пробирался под изношенную одежду. Она вцепилась в чешуйчатую мускулистую плоть. Если она соскользнет, она упадет в замерзшую реку и погибнет. Никто не сможет ее спасти. С тех пор как беспомощную Хеби унесло наводнение, та боялась воды. Она ни за что не нырнет в ледяную воду вслед за упавшим седоком. Элис отогнала пугающие мысли. Она не упадет. Не упадет и все тут.

Она внимательно смотрела прищуренными глазами на крошечные огоньки на дальней стороне реки и уверяла себя, что скоро будет там. Огней было не так уж и много. Хранители и команда Смоляного заняли несколько домов и хижин в которых еще можно было жить и сделали все возможное, чтобы прогреть их и сделать непроницаемыми для дождя. И все же их было слишком мало даже для того чтобы основать деревушку. Но придут и другие, печально подумала Элис, как только разнесется весть об их открытии. Другие придут. А с ними вместе, возможно, придет конец Кельсингры.

Лефтрин следил как алый дракон исчезает в темной дали. «Са, сохрани ее,» — взмолился он затаив дыхание, а затем его губы скривила удивленная усмешка. Он никогда не молился до того момента, когда Элис вошла в его жизнь. Сейчас, он ловил себя на этом каждый раз когда она настаивала на каком нибудь рискованном мероприятии. Исследовала заброшенные города, пыталась охотиться, летала верхом на драконе… Он покачал головой когда Элис скрылась во мраке. Как бы сильно он за нее не боялся, именно ее отважный характер стал первой чертой привлекшей его в ней. Когда она появилась в доках в первый раз, в шляпке с вуалью и развевающихся юбках, он был ошарашен. Столь утонченная леди оказалась на его баркасе на опасной Дождевой реке.

Теперь ее руки загрубели, волосы стянуты в пучек, вуаль и ленты давно позабыты. Но она оставалась утонченной леди, такой же элегантной как и всегда, так же как и хороший инструмент сохраняет свою целостность, неважно, как долго им пользуются. Она была особенной, его Элис. Крепкая как диводерево и тонкая словно кружево.

Он больше не мог видеть ни ее ни дракона. Тьма поглотила их. Он все равно смотрел, надеясь что Хеби будет осторожна в полете, надеясь что Элис будет в безопасности на той стороне.

«Они уже на земле,» — тихо сказал Рапскаль.

Лефтрин удивленно посмотрел на него. — «Ты можешь видеть так далеко?»

Рапскаль весело улыбнулся. Его глаза мерцали голубым в сумерках. «Мой дракон сказал мне. Она уже возвращается к нам.»

«Ну конечно,» — ответил Лефтрин. Он тихо вздохнул. Было так просто забыть о связи Рапскаля с драконом. Так просто забыть о мальчишеской стороне юного старшего. Как и все подрастающие мальчишки, Рапскаль играл с опасностью. Он был беспечен сегодня. Даже его дракон понял это. Нельзя позволить ему так рисковать собой снова.

Лефтрин прочистил горло. «Что ты делал когда мы нашли тебя? Этому нет оправданий. Ты родился в Дождевых Чащобах. Только не говори что ты не осознавал опасности. О чем ты думал? Ты что, хотел утонуть в воспоминаниях? Навсегда стать потерянным для нас?»

Рапскаль прямо встретил его взгляд. Его глаза светились в темноте голубым, так ярко, словно он был стариком, прошедшим через годы изменений. Его улыбка стала шире и он радостно заявил: — «Вообще-то да, хотел.»

Лефтрин уставился на него. Слова парня поразили его. Рапскаль произнес их совершенно искренне, без вызова. «О чем ты говоришь? О том что ты хотел превратиться в пускающего слюни идиота? Вечно блуждающего по воспоминаниям древних, в то время, как собственное тело теряет контроль над собой? Стать дряхлой обузой для всех кто тебя любит или умереть от голода в собственных испражнениях, когда все покинут тебя из-за твоего эгоизма? А так и случится, знаешь-ли.»

Он описал смерть человек утонувшего в воспоминаниях так жестко как только смог. Парня нужно уговорить не возвращаться к наслаждению прошлым которое ему не принадлежит. «Тонуть в воспоминаниях» — так называли это в Дождевых Чащобах. Сейчас это случалось не так часто как тогда когда города старших были только найдены, но все еще случалось, и чаще всего с юношами вроде Рапскаля. Соблазн прикоснуться к стенам и статуям из камня памяти был велик. Жизнь в Дождевых Чащобах уже не была такой суровой как когда-то, но ни один житель Дождевых Чащоб не жил столь роскошной и богатой жизнью, как та что была записана в камнях города.

Как только парень обнаруживал одно из таких воспоминаний, соблазн снова и снова возвращаться к сну сохраненных воспоминаний о пирах, музыке и любви, для многих оказывался слишком велик, чтобы устоять. Предоставленные сами себе, они буквально тонули в воспоминаниях, забыв о собственной жизни и нуждах своих реальных тел, ради удовольствий города и цивилизации не существующих больше.

Лефтрин понимал это притяжение. Почти каждый авантюрного склада парнишка из Дождевых чащоб хоть раз попробовал погрузиться в воспоминания. Тайные сведения о том где спрятаны самые лучшие и самые сильные воспоминания передавались из уст в уста, от поколения к поколению. Вдруг на него нахлынули воспоминания о резьбе по камню памяти в почти не использовавшемся проходе города старших, похороненного под Трехогом. Прикоснувшись рукой можно было посетить роскошный банкет, сопровождаемый прекрасным музыкальным концертом старших. Ходили слухи о другой резьбе, хранившей воспоминания о могучих сексуальных состязаниях. Много лет назад, совет торговцев Дождевых Чащоб принял решение разрушить их, так как слишком много молодых людей поддались их притяжению. Даже рассказывать о них запрещалось.

Наблюдая сейчас за Рапскалем он задумался, что же тот обнаружил прикоснувшись к статуе. Что за воспоминания хранит эта статуя и как сильно будет их притяжение, когда слухи дойдут до других хранителей? Он представил что ему придется сказать Элис о том что статуя должна быть разрушена, а затем представил как трудно будет разбить ее на куски. Старшие строили на века. Ничто из созданного ими не сдавалось легко ни природе ни человеку. Уничтожение статуи займет дни, а может и недели. И это будет опасная работа. Для тех кто был чувствителен к камню памяти, опасно даже легкое прикосновение. Даже вдыхание пыли может иметь серьезные последствия.

— Что ты нашел в этой статуе, парень? Это стоит того чтобы оставить собственную жизнь ради этого?

Рапскаль улыбнулся. «Капитан, тебе не стоит так волноваться. Я знаю что делаю. Это то что я должен сделать. То что старшие делали всегда. Для этого воспоминания были сохранены. Мне это не повредит. Это сделает меня тем, кем я должен стать.»

Сердце Лефтрина падало все глубже с каждым уверенным заявлением мальчика. Он уже говорил как незнакомец, совсем не так, как привычный непоседливый Рапскаль. Как его могло затянуть так быстро? Лефтрин заговорил строго: — «Так это видится тебе, хранитель. Так это виделось многим до тебя, а когда они погрузились слишком глубоко и не смогли вернуться, было уже слишком поздно, чтобы еще раз об этом подумать. Я знаю это притяжение, Рапскаль. Когда-то и я был молод. Я положил руку на камень памяти и меня захватило.»

«Правда?» — Рапскаль склонил голову когда обратился к Лефтрину. В угасающем свете заката тот не смог различить выражение спокойных глаз мальчика. Было ли это сомнение? Или даже снисхождение? «Может и правда,» — продолжил Рапскаль мягко. «Но для тебя это было не так. Это было как чтение чужого дневника.» Он поднял глаза и широко улыбнулся. «А вот и она, моя красавица, моя дорогая, мое алое чудо!»

Красная драконица замедлилась хлопая широко распахнутыми крыльями, легко опустилась и замерла, приземлившись в нескольких шагах от них. Ее мерцающие глаза закружились от удовольствия при словах мальчика.

«Твоя очередь,» — сказал он Лефтрину улыбаясь.

Лефтрин не улыбнулся в ответ. «Нет, твоя. Отправь за мной своего дракона. Я не хочу оставлять тебя наедине с этой статуей.»

Рапскаль смотрел на него долго и пристально, а затем пожал хрупким плечом. «Как скажешь, капитан. Но, знаешь, здесь, в этом городе я наименее одинок чем где-бы то ни было, за всю мою жизнь.» Он развел руки как будто хотел обнять свою драконицу и потянулся к ней. Маленькая красная королева приподнялась на задних лапах, а затем снова опустилась. Она склонила к нему голову и издала что-то среднее между ворчанием и мурлыканьем, когда он дотянулся до нее и взобрался к ней на плечи.

«Я отправлю ее за тобой!» — пообещал он, а потом его дракон развернулся на задних лапах и начал свой разбег по склону холма.

> Пятый день месяца Перемен, седьмой год Вольного союза торговцев

> От Рейала, исполняющего обязанности смотрителя голубятни в Бингтауне,

> Детози, смотрительнице голубятни в Трехоге

> Послание от семейства Торговцев Мельдар и семейства Торговцев Кинкаррон с обновлением предложения значительного вознаграждения за любую информацию о местонахождении и благополучии Седрика Мельдара и Элис Кинкаррон Финбок, с просьбой послать уведомление в Трехог и Кассарик …

> Детози, небольшая приписка. Спасибо за твои советы и передай мою благодарность Эреку. Я с трудом сдержался и не пожаловался на письмо Кима. Теперь подано несколько жалоб о состоянии посланий из Кассарика. Я буду тише воды, ниже травы, как и подобает в моем юном возрасте, и пусть другие разбираются, подделываются ли письма именно там.

## Глава Пятая

ТОРГОВЕЦ ИЗ УДАЧНОГО

Дверь распахнулась в темноту. Гест осторожно ступил в комнату, поморщившись от запаха выветрившихся духов и затхлости. Кто бы не убирал комнату последним, он не особо старался. Угли давно угасшего огня лежали в маленьком камине, распространяя зловоние старого пепла. В несколько больших шагов он оказался у окна. Он отдернул занавески, впуская в комнату серый зимний свет. Отперев окно, он оставил его широко распахнутым навстречу холодному дню.

Этот небольшой кабинет предназначался Элис под комнату для шитья. Его мать получила огромное удовольствие подготавливая ее для его будущей невесты; она выбрала кресла у камина, маленькие столики, темно-синие портьеры и ковер с цветочным узором. Но его неудобная жена не интересовалась шитьем или вышивкой. Нет, не Элис. В то время как жены других мужчин были счастливо заняты отделкой своих новых шляпок или вышиванием девизов, его женщина блуждала по рынкам, разыскивая старые свитки по непомерным ценам, чтобы купить и притащить их домой. Полки комнаты, окрашенные в золотой и белый и предназначенные для безделушек, прогибались под грузом свитков, книг и стопок записок. Поверхность большого деревянного стола, который заменил собой изящный столик для шитья, была пуста; он отдал должное Элис: по крайней мере она убрала свой беспорядок перед тем как уехать.

Потом он понял, что стол был абсолютно пуст. НЕТ! Она не могла забрать их с собой! Даже Элис не была настолько одержима, чтобы рисковать свитком Старших, который он преподнес ей как предсвадебный подарок. Он был заоблачно дорогим. Зная его цену и хрупкость, она поместила чертов свиток в специальный футляр, чтобы предохранить его от пыли и любопытных прикосновений. Элис не взяла бы такой редкий, такой невосполнимый, такой чрезвычайно ценный предмет на лодочную прогулку по реке Дождевых Чащоб. Или взяла?

Этот свиток для него выследил Седрик еще во времена, когда Гест ухаживал за Элис. Это был один из немногих неповрежденных документов Старших, найденных в Кассарике. Седрик уверил его, что документ бесценен и что даже заоблачная цена, которую он за него заплатил, была выгодной сделкой. Он не только приобретал уникальный артефакт Старших, но и вместе с тем он добивался согласия Элис на брак. Это была мечта Торговца: превосходная сделка, согласно которой он отдавал что-то только для того, чтобы немедленно получить это обратно, и женщину в придачу. Они смеялись над этим накануне того, как Гест подарил свиток убогому маленькому созданию.

Гест презрительно нахмурился, вспомнив эту ночь. Да, он посмеялся над сделкой. Седрик сидел тихо, кусая губы и потом осмелился спросить его: «Ты уверен, что хочешь продолжить это? Это прекрасный подарок. Я уверен, что он, как ни что другое, завоюет тебе расположение Элис. Он даст тебе возможность добиться ее и сделать ее своей женой. Но уверен ли ты, действительно уверен, что это то, чего ты хочешь?»

«Ну, конечно, нет!» Они пили в кабинете Геста, с комфортом наблюдая как сучковатое яблочное полено прогорает в пепел. Дом был тих и спокоен, занавески задернуты, чтобы скрыть ночь. Война с Калсидой была закончена, торговля возобновилась и мир возвращался в обычное состояние. Хорошее вино и качественный бренди, песни и развлечения вернулись в Удачный. Постоялые дворы, таверны и театры были восстановлены, поднявшись из пепла, чтобы придать городу еще большее великолепие, чем обладал старый Удачный до того, как он был сожжен и разграблен. Здесь делались состояния. Это было прекрасное время, чтобы быть молодым, независимым и богатым.

Потом надо же было закостенелому отцу Геста разрушить все это, настояв на том, что Гест должен найти жену и дать семье наследника или утратить право быть единственным наследником состояния семьи Финбоков. «Если бы это зависело только от меня, я бы прожил свою жизнь именно так как есть. У меня есть мои друзья и мое дело, мои деловые отношения процветают, и ты в моей кровати, когда я хочу. Последнее, что мне нужно — это назойливая маленькая женщина, создающая суету в моем доме, требующая моего времени и внимания. Еще меньше я хочу вопящих младенцев и грязных маленьких детишек».

«Но пока твой отец жив, носит мантию Торговца и контролирует не только право голоса, но и распоряжается состоянием, ты должен делать все, чтобы ему угодить».

Слова Седрика заставили его нахмуриться и тогда, и сейчас. «Неправильно. Я должен делать вид, что угождаю ему. У меня нет намерения перестать угождать себе».

«Тогда хорошо». Седрик слегка пьяным движением указал на свиток в древнем декоративном футляре: «Тогда это именно тот предмет, который ты хочешь, Гест. Я знаю Элис многие годы. Ее увлечение древними Старшими и драконами поглотило ее. Такой подарок склонит ее на твою сторону.»

Так и случилось. В то время, оплата заоблачной суммы, которую он отдал за чертову безделушку, казалась стоящей того. Она согласилась выйти за него замуж. После этого его ухаживание за ней просто придерживалось традиций Удачного, что было также просто как следовать маршруту по карте. Они поженились, его семья предоставила им комфортный новый дом, а ему — большее содержание, так они и обустроились. О, время от времени его отец или мать жаловались или выражали недовольство, что живот Элис не увеличился от беременности, но это была едва ли вина Геста. Даже если бы женщины нравились ему, он вряд ли бы выбрал ту, которая выглядела как Элис. Непослушные рыжие волосы, частые веснушки, похожие на отметины после оспы, на лице, руках и плечах. Она была крепкой маленькой женщиной, которая должна была бы легко зачать и сразу же дать ему надоедливого маленького ребенка. Но даже этого она не смогла сделать правильно.

И вот, пустя годы, когда он думал, что она обустроилась на своем месте, ее посетила дикая мысль сорваться в Дождевые Чащобы изучать драконов. И, будь он проклят, если Седрик не поддержал ее в этой затее. Они оба имели наглость напомнить ему, что он согласился на такое путешествие как на одно из условий брачного договора. Возможно он согласился, но ни одна порядочная жена не стала бы настаивать на такой абсурдной затее. Основательно разгневавшись на них обоих, он отослал их вместе. Пусть Седрик посмотрит, как сильно ему понравится нытье его «старого друга» и изнурительная дорога. Пусть Седрик запомнит, что это значит: жить по-крестьянски бедно на вонючем корабле на зловонной реке. Неблагодарный негодяй. Они оба были неблагодарны, глупы, эгоистичны, обычные идиоты. И обнаружить теперь, что они украли у него, что они забрали наиболее ценный свиток из всей дорогой коллекции, которую собрала глупая рыжая корова, было больше, чем человек мог вынести.

Он шагнул обратно к двери из кабинета и выглянул наружу: «Чед! Чед, подойди немедленно».

«Иду, сэр!» — голос его слуги звучал издалека, возможно, из винного погреба. Ленивый ублюдок. Его никогда не было рядом, когда он был нужен Гесту.

Гест нетерпеливо зашагал по комнате, ища и не находя свиток. Сучка украла его! Он сжал кулаки. Ну, вскоре она обнаружит, что он оставил ее без копейки. И неверный Седрик тоже! Когда он вернулся из своей торгового плавания и обнаружил, что ни его жена, ни его секретарь не вернулись из их опрометчивой поездки в Дождевые Чащобы, он пришел в ярость. Несмотря на это, он сдерживался, пока мерзкие слухи о том, что они сбежали вместе, не начали вредить его общественному положению. В круге его ближайщих друзей знали, что это не может быть правдой, поскольку Седрик как не мог сбежать с женщиной, так и проявить характер и заявить о себе. Но в Удачном были и другие люди, общество, в котором верили сплетням и осмелились жалеть Геста, посмели видеть в нем рогоносца.

Они симпатизировали ему, веруя в то, что его сердце разбито, осмеливались советовать ему как лучше отвоевать ее, если бы она вернулась. Наихудшими были честолюбивые матроны, которые тихонько подстрекали его обратиться к пункту о расторжении в его брачном контракте и найти «более подходящую, способную к деторождению жену»; неизбежно, у них была дочь, племянница или внучка, которая превосходно отвечала всем требованиям. Одна вдова даже отважилась предложить себя. Такие домогательства были унизительны, но еще хуже была жалость остальных людей. Казалось, они думали, что его недостаточная реакция на отсутствие Элис, означает, что он скорбно тоскует по своей рыжей корове!

Это произошло, когда он разослал уведомления, которые должны были быть оглашены в каждом значимом городе на реке Дождевых Чащоб. Он объявил просто и ясно, что любому, кто достаточно глуп, чтобы продолжать кредитовать сбежавших, нечего рассчитывать получить оплату их долгов из Гестового кармана. Элис и Седрик хотят быть подальше от него? Хорошо! Поглядим, насколько хорошо они могут справиться, когда он лишит их своего состояния. Это был явный знак для всех, насколько мало его заботит что случилось с каждым из них.

Куда подевался его чертов слуга? Он опять высунулся из двери. «Чед!» — провопил он, на этот раз взбешенно, и его гнев не смягчился, когда слуга заставил его вздрогнуть, сказав: «я здесь, сэр», — из коридора позади него.

«Где ты был? Когда я тебя зову, это значит, ты нужен мне немедленно».

«Сэр, мне жаль, но я принимал гостя и устраивал его в вашем холле. Он хорошо одет, сэр, с нанятой каретой и экипажем высшего качества. Он говорит, что приехал из самой Калсиды на корабле, который причалил только этим утром, и что вы ожидаете его».

«Как его зовут?» — спросил Гест. Он напряг мозги, но не мог припомнить ни одной назначенной встречи.

«Он был абсолютно непреклонен, сэр, и не назвал своего имени. Он сказал, что это вопрос весьма тонкий, и что он привез подарки и сообщения не только вам, но и некоему господину по имени Бегасти Коред. Он упомянул о Седрике Мельдаре как о том, кто устроил все это месяцы назад, и о том, что ожидаемые грузы не прибыли, и кто-то дожен заплатить за задержку…»

«Достаточно!» Опять проклятый Седрик! Он устал думать о нем. Седрик сбежал и оставил деловое соглашение разрушаться? Это было на него не похоже. Он был щепетильнее в деталях и приготовлениях, чем любой, кого Гест когда-либо знал. И потом это было непохоже на маленького кровососа оставаться так долго вдалеке от комфорта и богатства. Если только это не было частью какого-то другого, неизвестного заговора против Геста. Эта мысль была тревожна. Седрик и Элис были друзьями с детства. Неужели эти двое объединились в неком заговоре украсть торговый бизнес Геста? Поэтому они исчезли и не возвратились? Что могли эти двое выменять? Резко он вспомнил, почему он вызвал Чеда. «Сосредоточься на этом. На этом столе был свиток, очень ценный, в деревянном футляре со стеклянной крышкой. Он был тут, а теперь пропал. Я хочу, чтобы его нашли».

«Я не знаю…», — начал неумелый дурак.

«Найди его!» — грубо гаркнул Гест. «Найди его немедленно или будешь обвинен в воровстве!»

«Сэр!» — внезапно возразил слуга. «Я ничего не знаю о содержимом этой комнаты. Когда я только прибыл, вы сказали, что это территория горничных госпожи. Потом, когда вы приказали распустить горничных, я не взял на себя их заботы, потому что вы не приказали мне»

«Найди свиток!» — завопил Гест. Он отвернулся от слуги и зашагал в холл. «И отправь мне напитки, пока я выясняю какие еще планы ты мне расстроил».

В крике было удовлетворение, небольшое облегчение напряжения от того, что он оставить слугу побледневшим и дрожащим в страхе за свой заработок. Хоть было бы гораздо лучше, достань слуга пропавший свиток немедленно, но и в конце концов он его непременно добудет.

Если только Элис и Седрик его не украли. И что с другими чрезвычайно дорогими свитками, которые неблагодарная маленькая женщина и его лакей cкупали годами? Он остановился на полушаге, припоминая, как старательно Седрик искал для нее дорогие и древние документы и как беспрестанно он подталкивал Геста к их покупке, говоря, что это только для того, чтобы занять Элис. К концу того времени, что они были вместе, Седрик даже отважился утверждать, что она «заслуживает» таких подарков как вознаграждение за брак по расчету. Гест же возражал, что она знала, на что идет, когда подписала их брачный договор.

C самого начала он дал ей четко понять, что их брак — это только видимость, расчет и наследник. Теперь он тяжело задумался, какую часть его состояния она истратила на свои рваные клочки коровьей шкуры и покрытые плесенью книги. Где-то должны быть финансовые записи, что-то вроде описи этих предметов. Седрик был скрупулезен в ведении записей. Но где? Или они забрали их вмести с драгоценными артефактами, когда убегали вместе?

Будь они прокляты! Конечно, они так и сделали. Теперь все это обрело смысл. Настойчивость Седрика, чтобы Элис было позволено совершить ее бесполезную поездку в Дождевые Чащобы. Его глупая ссора с Гестом, которая привела к тому, что Гест приказал ему ехать с ней. Конечно. В ярости он заскрипел зубами. Они сговорились против него, выставили его дураком в его собственном доме при помощи его собственных денег. Ну, им стоило бы понять, что он не тот, с кем стоит шутить. Он обязательно разыщет их и вернет свое, оставит их опозоренными и без копейки в кармане!

Он часто дышал, его сердце бешено колотилось в груди. Он заставил себя замереть, сделал несколько глубоких вдохов и затем задержался на секунду, чтобы одернуть свой жакет и поправить воротник и манжеты. Он не знал, что это за калсидиец в его холе, но, возможно, он — ниточка к заговору Седрика против него. И если так, Гест намеревался добыть любую информацию, какую только сможет, у этого человека. А потом Чед выгонит калсидийца из дома.

Он вошел в комнату спокойный и невозмутимый, по крайней мере с виду, с любезной вежливой улыбкой на лице. Ожидавший его калсидией был молод и мускулист. На нем был парчовый жилет поверх свободной белой рубашки. Его свободные брюки были сделаны из стеганого шелка, ботинки — из блестящей черной кожи. Клинок, который висел на его бедре, не был ни мечом, ни ножом, а чем-то средним, изогнутым и опасным. Рукоять была черная, обернутая кожей. Не декоративная, а очень функциональная. На полу рядом с ним лежала сумка с гербом Герцога Калсиды. Человек поднял глаза от ящиков стола Геста, которые обшаривал. Его коротко стриженные волосы и борода не могли скрыть алый шрам, который проходил от угла левого глаза через щеку по рту к подбородку. Это очевидно была свежая рана, его губы еще не зажили. Края шрама были растянутыми и разбухшими, из-за этого, когда он говорил, слова выходили неясно.

«Где обещанный товар? У тебя не будет другой возможности просто отдать его. Каждый день задержки тебе дорого обойдется».

Гнев Геста, вызванный тем, что кто-то роется в его столе, внезапно сменился страхом, когда калсидиец положил руку на рукоять своего оружия. Какое-то затянувшееся мгновение оба молчали. Когда к Гесту, наконец, вернулся голос, в его словах не было силы: «Я не знаю, о чем вы говорите. Убирайтесь из моего дома или я вызову городскую стражу».

Человек посмотрел на него, его серые глаза были прямыми и внимательными. Ни страха, ни гнева. Только оценка. Это устрашало.

«Убирайтесь!»

Калсидиец резко отошел от стола и его перевернутого содержимого. Когда мужчина стремительно обошел его, Гест высокомерно указал рукой на дверь, которая до сих пор была приоткрыта. Одним плавным и непрерывным движением калсидиец схватил запястье Геста своей левой рукой, а правой обнажил клинок и полоснул зажатую руку, оставив длинный неглубокий порез по ладони Геста до кончика его указательно пальца. Незнакомец отпустил его руку и отпрыгнул обратно.

Кровь хлынула из длинного разреза и его пронзила острая боль. Гест скрючился над своей рукой, воя от боли, пока калсидией прошел к окну и обыденно вытер свой клинок о занавес. Он бросил через плечо, не заботясь о том, как Гест отреагирует: «Маленькое напоминание о том, что не стоит лгать. Напоминание, что не стоит опаздывать с обещанным товаром, было бы гораздо более жестоким. Более жестоким по шкале напоминаний, чем то, которое сделал мне мечник Герцога, когда я был вынужден доложить, что у меня нет никаких вестей ни от Бегасти Кореда, ни от Седрика из Удачного».

Гест крепко сжимал свое запястье, стараясь притупить обжигающую боль, которая закипала в его руке. Кровь текла из его руки, просачивалась сквозь пальцы на дорогой ковер кабинета. Он вдохнул: «Чед!» — выкрикнул он, — «Чед! Мне нужна помощь! Чед!»

Дверь начала было отворяться, но калсидиец, прыгнув по-кошачьи, оказался рядом и удержал ее прежде, чем она полностью распахнулась. Он вклинился в открытое отверстие: «Чай и печенье! Как предусмотрительно. Я их возьму, и, пожалуйста, проследите, чтобы нам не мешали. Мы обсуждаем чрезвычайно деликатный вопрос».

«Сэр?» — недовольный тон Чеда взбесил Геста.

«Спаси меня!» — прокричал он, пока руки калсидийца были заняты подносом с чаем. Не пролив ни капли, мужчина поставил поднос у его ног и стремительно вернулся, чтобы закрыть и запереть дверь.

«Сэр? У вас все в порядке?» — озадаченный голос Чеда едва доносился через тяжелые двери.

«Нет! Он сумасшедший, позови на помощь!»

«Сэр?»

Гест не успел перевести дыхание, как калсидиец встал перед ним. На этот раз обнаженный нож был у его горла. Калсидией улыбнулся, растянув свои шрамы. Кровь засочилась из его нижней губы — такими недавними были его раны. Он заговорил мягким рассудительным голосом: «Скажи своему рабу, что ты в порядке, что нам нужна тишина, и ему следует уйти. Сейчас же». Нож дернулся и воротник Геста внезапно распахнулся, через мгновение он почувствовал острую боль в месте пореза и стекающую струйку теплой крови.

Гест тяжело дышал и набрал воздуха, чтобы крикнуть. Мужчина внезапно ударил его ладонью по щеке.

«Сэр? Мне позвать на помощь, сэр?» — дверная ручка безуспешно дернулась.

Калсидиец улыбался, снова достав нож и выписывая им узоры у Геста перед глазами. Мужчина был чертовски быстр. «Нет!» — выкрикнул Гест в то время как нож чуть задел кончик его носа, а когда нож спустился к его горлу: «НЕТ, Чед, нет! Ты не понял меня! Оставь нас! Не вмешивайся. Оставь нас!»

Дверная ручка перестала трястись словно в танце: «Сэр? Вы уверены, сэр?»

«Оставь нас!» — проорал Гест, когда лезвие ножа прочертило линию по его горлу, — «Уйди!»

«Как пожелаете, сэр».

Наступила тишина. Однако кончик ножа все еще покоился у Геста под подбородком, заставляя его приподняться на носочки, а его рука все также горела и пульсировала, и кровь капала с его пальцев. Целая вечнасть прошла в этом неподвижной пытке, пока внезапно калсидиец не убрал нож в сторону. В два широких шага он снова оказался у двери, в Гесте вспыхнула надежда, что тот собирается уйти, и снова ярость охватила его. Однако мужчина наклонился и поднял поднос с чаем. Переступив через свою сумку, он подошел со воей ношей к столу Геста и беззаботно смахнул лежавшие там бумаги, чтобы поставить поднос. Калсидиец встряхнул чистую салфетку и вытер об нее свой нож, следя за Гестом холодными серыми глазами. На ткани осталась алая полоса. Он кинул салфетку Гесту: «Перевяжи свою руку. Настало время отдать обещанный товар».

Гест неловко замотал пораненную руку. Дотронуться тканью до пореза было мучительно больно. Кровь распустилась на салфетке как алый цветок. Он устало вздохнул и провел рукавом по лицу, делая вид, что вытирает пот, а не слезы с глаз. Он не мог выказать слабость. Иностранец был безумен и способен на все, что угодно. Рукав оказался окровавленным, и Гест внезапно понял: «Ты порезал мой нос! Ты порезал мое лицо».

«Крошечный укол самым кончиком ножа. Не обращай внимание». Калсидиец налил себе в чашку дымыщегося чая, задумчиво принюхался и сделал глоток. «Прокипяченые листья. Я этого не понимаю, но это не так уж плохо в такой холодный день, как сегодня. Ну. Товар. Сейчас».

Гест отступил на дрожащих ногах: «Честно, сэр, я понятия не имею, о чем вы говорите».

Калсидиец последовал за ним с чашкой в одной руке и ножом в другой. Он отогнал Геста от плотно завешенного окна и оттеснил его в угол. Сердцебиение громыхало у Геста в ушах. Мужчина сделал глоток чая и улыбнулся.

«Я послушаю,» — сказал он общительно, — «Пока допиваю эту чашку чая. После этого ты и мой клинок сольетесь в танце правды».

«Я ничего не могу сказать. Я ничего не знаю», — Гест слышал свой дрожащий голос и не узнавал его.

«Давай вызовем твоего раба Седрика. Ведь это именно он, не так ли, заключил сделку с Бегасти Коредом?».

Мысли Геста заметались. Бегасти. Лысеющий человек с крайне неприятным запахом изо рта. «Я вел дела с Бегасти Коредом, но это в прошлом. И Седрик — не мой раб, он мой… помощник. И…». Наконец он нашел связь между именами и неожиданно он понял, о чем идет речь. Он заговорил быстро, не сводя глаз с нависшего над ним клинка: «Он предал меня и сбежал с несколькими очень ценными свитками. В Дождевые Чащобы. Он мог заключить свою сделку с Бегасти Коредом. Маленький предатель, наверно, так и сделал. Я подозреваю, что он многое делал за моей спиной, не ставя меня в известность. Вам следует говорить с Седриком об этом… товаре». Органы дракона. Вот, что ожидал получить от него калсидиец. Драконья печень и драконья кровь, кости, зубы и чешуя. Органы дракона, чтобы создать лекарство и излечить древнего, больного и вполне вероятно сумасшедшего Герцога Калсиды. Органы дракона, которые невозможно достать и добыча которых абсолютно незаконна. Во что его втянул Седрик?

Мужчина допил остатки своего чая. Какое-то короткое время он подержал в руке пустую чашку, а потом мимоходом бросил ее за плечо. Она упала на ковер и прокатилась по полукругу не разбившись. У Геста зазвенело в ушах, в комнате, казалось, сгустились сумерки. Гест не смог сдержать всхлип, когда калсидиец сделал жест острым как бритва ножом. Калсидиец, казалось, этого не заметил. Он повернул голову к Гесту и улыбнулся как игривая змея: «Теперь ты сядешь туда, за свой стол, и мы еще немного подокапываемся до правды. Я вижу по твоим глазам, ты что-то скрываешь».

«Я не знаю правды. У меня есть подозрения, и только». Но подозрения быстро складывались в логичную картину. Элис и ее маниакальное изучение драконов. Неожиданная поддержка Седрика ее смехотворных планов отправиться в экспедицию в Дождевые Чащобы, чтобы увидеть эти создания. Он, кажется, даже упоминал имя Бегасти посреди их последней ссоры? Или до того? Какие-то глупости о скалачивании состояния… Гест фыркнул в раздражении. Последние несколько лет Седрик наблюдал как он прокладывает себе дорожку в деловом мире.

Он был у Геста на посылках, носил ему чай, чистил его жакеты и, да, согревал его постель. Но, очевидно, он считал, что заслуживает чего-то лучшего и большего, чем это. Он думал, что был достаточно умен, чтобы обделать это стороннее дельце самостоятельно. Если бы он только поставил под угрозу себя и Элис, Гест, возможно, счел бы это забавным. Но, все, что он мог чувствовать, когда пересекал комнату на ватных ногах и садился за свой стол, истекая кровью из пореза на лице и из его искалеченной руки, была ярость на некомпетентность и предательство Седрика.

Калсидиец устроился на уголу стола и сидел там глядя вниз на Геста. Он улыбнулся: «Теперь я вижу немного злости. Ты думаешь: „эта кровь должна оросить его салфетку, а не мою“. Я прав, не так ли? Ну. Вызови своего раба и пускай эта боль касается того, кто имеет к этому отношение».

Гест постарался сделать свой голос спокойным: «Я сказал вам. Он сбежал. Он обокрал меня и сбежал. У меня больше нет с ним ничего общего. Какую бы сделку он не заключил с Бегасти Коредом, он выступал от себя лично. Это не имеет ко мне отношения». Неожиданная ярость, что Седрик смог обрушить на него это несчастье, придала ему смелости. Он наклонился вперед в своем кресле и выкрикнул: «Вы, сэр, совершили огромную ошибку!»

Это не произвело на калсидийца впечатления. Он склонил голову и нагнулся ближе, растянув тонкие губы в улыбке. Но это веселье, казалось, не затронуло его глаз: «Я совершил ошибку? Но не такую смертельную, как ты. Ты в ответе и ты будешь держать ответ. То, что чей-то раб делает или не делает, отражается на его хозяине. Ты позволил одному из своих рабов сбежать, поназаключать сделок, обокрасть тебя и не сделал ничего, чтобы его наказать. Значит ты должен заплатить, как если бы твоя лошадь вышла из под контроля на рынке или твоя собака укусила ребенка. Ты не знаешь поговорку „сколько раб языком не болтай, а вырвут его все равно у хозяина“? Ты должен отвечать за то, что сделал твой человек от твоего имени. Может быть, это будет палец, может, рука… а, возможно, и твоя жизнь. Не мне решать, как жестоко ты поплатишься, но ответить придется».

«Если он заключил договор с Бегасти Коредом, мне об этом неизвестно. По закону я этим не связан», — Гест старался, чтобы его голос звучал спокойно.

В Калсиде мало кого волнуют законы Бингтауна. А вот чем мы все озабочены: Герцог, мудрейшая и агустейшая личность, страдает от слабого здоровья. Нам известно, что должное применение лекарств, сделанных из органов дракона, вернет ему здоровье. Бегасти Коред — один из наших выдающихся торговцев экзотическими товарами, и он был одним из тех, кто был удостоен миссии получения необходимых органов. Чтобы освободить его ум от всех забот, в то время как он выполняет эту миссию, Герцог взял всю семью Кореда под свою защиту. Это, как ты можешь догадаться, большая честь так же как и ответственность, взять на себя такое обязательство. Тем не менее, в течение некоторого времени, мы мало продвинулись вперед, несмотря на большую поддержку от Герцога и его дворян.

Так что мы с радостью получили известие, что Бегасти Коред в конце концов нанял торговца из Бингтауна с такой солидной репутацией в помощь в приобретении необходимых товаров. Калсидиец со своим ножом подвинулся еще ближе и добавил: «Нам упомянули не только этого Седрика, но и тебя — Торговца Финбока. Ты хорошо известен большому числу наших купцов. Они все говорят, что ты разносторонний и изобретательный торговец, который проводит рискованные сделки, но способен добыть товар наилучшего качества. Ну. Где наш товар?»

Я не знаю. Гест помедлил со словами, прежде чем смог их произнести, подозревая, что калсидиец жестко отреагирует, услышав их снова. Он закрыл глаза на секунду и попытался придумать тактику, которая вытащила бы его из этой ситуации. Он решил прибегнуть к старым уловкам Торговцев. Притвориться, что он в состоянии удовлетворить ожидания клиента. Потом всегда можно найти оправдание. Или вызвать городскую стражу.

«Вот, что я знаю», — сказал он осторожно. Он поднял обернутую руку, чтобы промакнуть кровь с кончика своего носа. Зря. Он сорвал салфеткой корку, и у кровь снова начала капать. Он решительно положил руки на стол и постарался не замечать этого. «Седрик уехал в Дождевые Чащобы. С собой он взял женщину, обладающую огромными знаниями о драконах. Я подозреваю, что он хочет использовать ее знания, чтобы завоевать расположение драконов. Я должен был уехать в свое собственное торговое путешествие. Когда я вернулся, то не обнаружил от него никаких сообщений. Согласно новостям из Дождевых Чащоб он был участником группы, которая сопровождала драконов в экспедиции вверх по реке Дождевых Чащоб. Ни одного слова не было получено от этой экспедиции. Они с драконами возможно погибли».

«Уф! Кормишь меня старыми новостями. Когда Бегасти Коред отправил его в путь, твой Седрик не был нашим единственным лазутчиком в этом задании. Другие наши шпионы отрапортовались быстрее. Мы выжали из себя все до последней капли ради этой миссии. Твой Седрик был лишь одним из многих возможных контактов, которые мы поддерживали. Так что оставь свою ложь. Нам уже многое известно. Думаешь ты можешь рассказать мне старые новости, и я останусь этим доволен? Ты думаешь отвлечь меня от моего задания? Думаешь, у меня нет своих забот, связанным с этим делом? Тогда ты дурак. И ты дорого поплатишься за то, что считаешь дураками и нас».

«Я честно не знаю, больше того, чем рассказал вам!» — отчаяние сквозило в его голосе. Так подвести самого себя, противоречить всем правилам разумного торга, всему, чему его когда-либо учили об обращении с калсидийцами. Не показывать ни страха, ни сомнений, ни слабости. Но жгучая боль в руке, запах собственной капающей крови и абсолютно незнакомая ситуация в буквальном смысле заставили его дрожать.

«Я верю тебе,» — неожиданно сказал калсидиец. Он спрыгнул с края стола и неторопливо прошелся обратно к окну. Он испробовал свой клинок на портьере, кромсая ее в процессе. Глядя в окно, он заговорил: «Я верю тебе, потому что у нас та же проблема. Мы не уверены, где находится Бегасти Коред; мы считаем, что он тоже отправился в Дождевые Чащобы. Возможно, это означает, что он близок к получению необходимого товара».

Гест слегка подвинулся в кресле. Дверь была не так уж далеко. Ковер был толстым. Возможно он смог бы медленно и тихо добраться до двери, отпереть ее и спастись бегством прежде, чем мужчина заметит его побег? Он подозревал, что если не успеет выскочить за дверь, то поплатится жизнью. А если он окажется за дверью, куда ему бежать? Калсидиец кинется за ним, Гест был уверен. От ужаса его затошнило, голова закружилась от слабости.

«Ты, конечно, знаешь, как сложно калсидийцу получить доступ вверх по реке Дождевых Чащоб. То, что бегасти проявил такую ловкость, много говорит о его изобретательности. Мы подозреваем, что ему помог Синад Арих. Возможно, они оба работают над выполнением этой миссии. Однако они находятся вне нашей досягаемости. А это не дело. Совсем не дело».

Гест сделал шаг в сторону двери. Мужчина стоял к нему спиной. Калсидиец водил клинком вверх и вниз по дорогим портьерам, как будто он затачивал его о высококачественную материю. Гесту было все равно. Что бы не отвлекало калсидийца, было подходящим. Гест скользнул еще на один шаг ближе к двери. Еще один тихий шаг, и он бросится к двери, откинет защелку, откроет дверь и выбежит как ошпареная кошка.

«Так что мы делаем, что должны. Мы отправляем послания тому, с кем можем связаться. А он, в свою очередь, передает сообщения туда, куда мы не можем добраться самостоятельно. Он делает это очень быстро».

Мужчина повернулся. Послышался глухой звук, как будто кто-то один раз тяжело ударил в дверь. Гест обернулся в надежде, что вернулся Чед. Вместо этого короткий нож с яркой рукоятью слегка подрагивал в твердой древесине. Какой-то момент он не мог понять, на что смотрит. Калсидиец прочистил горло и Гест постмотрел на него. Другой маленький нож, рукоять которого была украшена веселым красно-зелено-голубым узором, устроился в руке мужчины.

«Можешь ли ты бежать также быстро, как нож лететь? Проверим?»

«Нет, пожалуйста, нет. Что вам от меня нужно? Просто скажите и, если я могу дать вам это, я дам. Вам нужны деньги? Или…?»

«Ш-ш», — глухой звук он произнес резко. Гест затих.

«Это так просто. Нам нужен обещанный товар. Органы дракона. Чешуя. Кровь. Зубы. Печень. Нам все равно, кто их добудет, если он доставит их быстро. А потом ты увидишь как великодушен Герцог Калсиды. Тот, кто принесет то, что мы ищем, будет щедро вознагражден почестями и звонкой монетой! Поколениями твой дом будут восхвалять и уважать все, кто служит его светлости».

«Так. Ты начнешь с того, что найдешь Синада Ариха и Бегасти Кореда. Для каждого из них есть маленькая шкатулка, там, рядом с твоим прекрасным столом. В каждой из них подарок от Герцога, который важнее собственной жизни. Не потеряй их. Они невосполнимы. Если ты их потеряешь, то заплатишь своей жизнью. Когда ты вручишь их, то передай им обоим, что их старшие сыновья шлют им привет, и заверь их, что их сыновья-наследники благоденствуют под опекой Герцога. Не каждый член их семей может так сказать, но в отношении их старших сыновей, это все еще так. И чтобы это так и оставалось, все, что им нужно сделать — это завершить их миссии. Мы уверены, что должным образом мотивированные эти двое страстно возжелают помочь тебе обнаружить твоего сбежавшего раба. И обещанный нам товар».

Гест все глубже впадал в отчаяние с каждым словом, которое произносил этот человек. Он сделал последнюю попытку: «Возможно, достать органы дракона — это невыполнимая задача. Драконы покинули Кассарик. Они и их хранители пропали. Исходя из всего, что я знаю, они все могли погибнуть».

«Ну что ж. Тебе бы следовало надеяться, что, по крайней мере, один из них все еще жив. И что твой раб в состоянии выполнить сделку, которую он заключил от твоего имени. Если это не так… Что ж. Думаю, ни один из нас не хочет думать о том, чем это кончится. А теперь мне нужно идти».

Калсидиец неожиданно вложил в ножны свой блестящий клинок. Маленький метательный нож исчез туда же, откуда появился. Облегчение подкосило Гесту ноги еще больше, чем ужас.

«Я сделаю, что смогу».

Сказать это или дать любое обещание было легко, когда калсидиец шагнул к выходу. «Я знаю, что ты это сделаешь», — ответил мужчина. Он задержался, накрыв пальцами рукоять ножа, который он метнул, и резко дернул, освобождая его из темной обшивки. Он с секунду рассматривал ее. «У твоих родителей прекрасный дом», — отметил он, — «и для своих лет твоя мать все еще привлекательная женщина. Полная и приятная. Без шрамов». Он улыбнулся, сказав то, что хотел, и спрятал нож.

Потом он отпер дверь, вышел за порог и пропал. Гест оказался у двери в два прыжка, захлопнул ее и надежно запер. Ноги не удержали его, и он осел на пол. Он сделал глубокий резкий вдох, пытаясь себя успокоить. «Теперь я в безопасности», — сказал он вслух, — «Я в безопасности». Однако эти слова не были искренними. Угроза убийцы его семье была совершенно очевидна. Если калсидиец посчитает, что Гест ему не подчинился, он убьет мать Геста и, вероятно, его отца. А потом он придет за самим Гестом снова.

Он с трудом встал на ноги и, пошатываясь, дошел до кресла, все еще не осмеливаясь открыть дверь и позвать Чеда. Калсидиец мог до сих пор прятаться за ней. Гест налил себе чашку чая. Чай все еще дымился, когда лился из чайника. Неужели так мало времени прошло с тех пор как идиот Чед оставил чай и бросил хозяина с убийцей садистом? Неужели возможно, чтобы до сих пор было утро? По его ощущениям прошли дни.

Он схватил чашку обеими дрожащими руками и сделал маленький глоток чая, давая горячей жидкости успокоить его. Его взгляд упал на сумку, которую калсидиец оставил рядом со столом. Она была сделана в калсидийском стиле, свободно сшитая с открытым верхом. Внутри лежали две деревянные шкатулки со вставками, покрытыми эмалью. Герб, выполненный в ярко-алом и черном цветах, был символом Герцога Калсиды, и изображал цепкий коготь хищника. По краям шкатулки были усеяны перемежающимися жемчужинами и маленькими рубинами. Эти шкатулки сами по себе составляли небольшое состояние. Что в них было? Что-то незаменимое. Он вертел и вертел одну из них в руках в поисках скрытой пружины. Кровь из руки, обернутой салфеткой, просочилась на жемчуг, сделав его розовым.

Что бы в них ни было, оно могло бы стать достойной компенсацией того, через что Гест прошел этим утром. Кто-то должен был компенсировать ему все это. В нем начал подниматься гнев. Он пойдет к городской страже. Торговцы Бингтауна и в лучшие времена с трудом терпели калсидийцев. Когда они услышат, что сумасшедший убийца свободно расхаживает по городу, они загонят его как собаку. Еще Гест раздумывал над тем, что если просочится слух, что это измена Седрика Мельдара привлекла такого злодея в Бингтаун… что ж, репутация Седрика и его семьи — не забота Геста. Седрику следовало подумать об этом перед тем как обворовывать своего господина.

Энергичный стук в дверь резко поднял Геста с кресла. Он стоял, дрожа, позабыв о шкатулке в руках. Затем еще резкий стук и голос Чеда.

«Сэр? Ваш гость ушел. Я подумал, что вы захотите узнать, что я нашел свиток, который вы хотели. Тот, что в футляре из розового дерева со стеклянным верхом? Он лежал в одном из шкафов вместе с другими свитками. Сэр?»

Гест, пошатываясь, подошел к двери. Здоровой рукой он поднял защелку. «Вызови лекаря, дурак! Ты оставил меня на милость сумасшедшего! И позови городскую стражу немедленно!»

Слуга стоял, широко открыв рот, с драгоценным свитком в декоративном футляре в руках. Шкатулка, которую держал Гест неожиданно тихо щелкнула; его неосторожное прикосновение запустило скрытую пружину. Двойные створки крышки одновременно открылись. Разлился запах специй и грязной соли. Гест заглянул внутрь.

Рука в шкатулке была маленькой, но хорошо сохранившейся. Рука ребенка, ладонью вверх, пальцы раскрыты как будто в мольбе. Серебряный браслет, обернутый вокруг рваного обрубка кисти, не скрывал две торчащие из него кости. Они были неровными, не просто обрубленными, а раздробленными.

«Милостливая Са, пощади,» — задохнулся Чед. Он выглядел так, как будто собирался упасть в обморок.

Гест обрел возможность говорить: «Только лекаря, Чед. Осмотрительного».

«А городская стража, сэр?» — слуга выглядел сбитым с толку.

«Нет. И никому ни слова обо всем этом».

> Двенадцатый день месяца Перемен, седьмой год Вольного союза торговцев

> От Детози, смотрительницы голубятни в Трехоге,

> Рейалу, исполняющему обязанности смотрителя голубятни в Бингтауне

> Рейал, С сожалением ставлю тебя в известность, что мы получили жалобу о подделках. Малта Вестрит Хупрус отправила записку со смотрителями голубятни Трехога о том, что два последних сообщения от ее матери выглядят так, как будто они были вскрыты, прочитаны и запечатаны заново дешевым воском. Несмотря на то, что она говорит, что ни одно сообщение не содержало никакой деликатной информации, а лишь семейные новости и обсуждение исчезновения Сельдена Вестрита, обе женщины обеспокоены тем, что поврежденный воск и странным образом скрученные сообщения обнаруживаются во всей их корреспонденции, отправляемой птицами. Честность смотрителей голубятен поставлена на карту. Мне не нужно напоминать тебе, что соблюдение секретности вокруг дел Торговцев и защита тайны переписки — это единственное, что защищает нашу Гильдию от неофициальной конкуренции.

> Если Торговцы потеряют веру в нашу честность, то все наши заработки окажутся под угрозой. Хоть, я уверена, это и будет официально обсуждаться во всей Гильдии, я умоляю тебя держать связь со мной и Эреком только в профессиональной плоскости и не спускать глаз с любых отклонений. Записывай все, что ты заметишь, точно, и, пожалуйста, держи нас с Эриком в курсе, если заметишь какие-нибудь странности за птицами, в трубках для сообщений, воске или пломбах, а также в состоянии полученных сообщений. Мы серьезно озабочены.

> Детози и Эрек

## Глава Шестая

ОТМЕЧЕННЫЕ ДОЖДЕВЫМИ ЧАЩОБАМИ

«Ты собираешься».

Малте показалось, что Яни старалась избавиться от осуждения в голосе. Она отложила свою кисть для пудры и мягко ответила: «Да. Я отправляюсь в Кассарик с Рейном». Она взглянула на Яни через стоявшее перед ней зеркало. Лишь легкий стук двери предупредил о приходе ее свекрови. Мальта постаралась не хмуриться. Она играла с косметикой, пытаясь скрыть потемневшие круги под глазами. Тонкая чешуя на лице сделала процесс маскировки пудрой и румянами более сложным, чем во времена, когда она была молодой женщиной с гладкой кожей.

«Ты не думаешь, что он может позаботиться об этом самостоятельно? Это всего лишь проблема с землекопами, а Рейн более сведущ в вопросах раскопок, чем кто-либо из нас».

«Конечно, он может справиться с этим», — Малта всегда гордилась знаниями мужа в такой сложной области, — «Но я хочу поехать. Может быть, мы узнаем новости об экспедиции Смоляного. Даже если это будут лишь слухи. Кассарик всего в дне пути вверх по реке. Я не думаю, что мы задержимся там больше, чем на две недели».

Она взяла кисть для пудры и нанесла финальный штрих сзади на шее.

В этом месте из-под ее распущенных волос виднелась серебристо-серая метка — специфический шрам, наследие очень странного происшествия, случившегося несколько лет назад. Эта метка была неестественно чувствительной. Поцелуй Рейна в этом месте был почти так же чувственен как прикосновение к короне Старших, которая появилась у нее на лбу. Когда Малта поднялась, чтобы продолжить упаковывать вещи, Яни решилась войти в ее комнату. Она закрыла дверь позади себя, преграждая путь поднявшемуся ветру еще одной зимней метели.

То, что мать ее мужа заглянула без предварительного уведомления, не было необычным. За годы брака Малта к этому привыкла. Может, ее комната и была абсолютно обособлена, но все же являлась частью отчего дома Рейна. Все многочисленные комнаты и залы этого дерева были частью «владений» Яни Хупрус, так же как и спальня Малты в ее родовом поместье в Бингтауне являлась частью дома ее матери. Для Яни это был не поход в гости, а просто прогулка по коридору, даже если он представлял собой тропинку вдоль изгиба громадной ветви дерева.

Поколения назад, когда Сатрап Джамелии изгнал «преступников» в Дождевые Чащобы, предки Рейна выбрали это дерево. Прочные нижние ветви, которые когда-то вмещали их первые жилища, теперь поддерживали их счетные дома и торговые заведения, лавки, где артефакты Старших чистили и исследовали их магические свойства, рабочие площади, где рабочие когда-то распиливали части диводрева на доски, склады, где и по нынешний день товары хранились и демонстрировались до тех пор, пока на них не находились покупатели. Следующий уровень ветвей поддерживал жилые помещения семьи.

Тут располагался большой зал для официальных приемов, выстроенный из цельного дерева, который окружал весь ствол дерева. Он был также крепок, как любой бингтаунский особняк. Дальше, по мере расхождения ветвей от центрального ствола, располагались рабочие кабинеты и маленькие столовые, спальни и игровые комнаты. Каждое строение было обособлено от других. Какие-то из них основательно поместились на веере смежных веток; другие раскачивались, как скворечники, подвешенные там, где до них мог добраться солнечный свет и легкий ветерок. Они были соединены тропинками, проходящими по несущим ветвям дерева, или рукодельными мостиками и подъемниками.

Годы шли, и как семья, так и дерево обзаводились новой порослью, Хупрусы достраивали все больше и больше комнат, которые ютились все выше и выше на родовом дереве. Малта и Рейн жили в прекрасной секции надежных комнат, построенных вблизи ствола, и лишь одним уровнем выше собственных комнат Яни. Даже по меркам Бингтауна комнаты были большими и хорошо обставленными. Коридоры между разными комнатами их жилища могли быть дорожками или мостиками, следующими вдоль ветвей или перекинутыми от одной ветки к другой, но Малта к этому привыкла. Теперь это был ее дом, и даже привычки родственников Рейна свободно наведываться к ним теперь казались ей нормальными.

Яни приподняла бровь в сторону переполненного багажного сундука: «И это для поездки на несколько дней?»

Малта смущенно рассмеялась: «Никогда не умела путешествовать налегке. Я знаю, что это сводит Рейна с ума, но ведь никогда не знаешь, какая одежда тебе понадобится, особенно, когда имеешь дело с Торговым Советом Кассарика. Возможно я буду сопровождать его на встречах, которые он должен посетить, и я должна буду выглядеть соответственно. Не знаю, понадобится ли мне быть царственной и устрашающей или простой и непритязательной».

«Царственной и устрашающей», — решила Яни. — «В Совете нет ни одного человека, который не был бы много мнящим о себе выскочкой. Совет Дождевых Чащоб сглупил, позволив Кассарику организовать свой собственный совет. Это внушило им ложное чувство собственной значимости. На какой бы встрече ты не сопровождала Рейна, не давай им запугать вас. Заставь их замолчать с самого начала и не позволяй им даже осмелиться попытаться диктовать вам свои условия. Возьми власть в свои руки, и держи ее от начала до конца».

«Боюсь вы правы. Они так зациклины на получении выгоды, что забыли: традиции Торговцев ценят честность и справедливость».

«Одень твои огненные самоцветы. Порази их. И твой плащ Старших. Напомни им, что ты из старейшей семьи Торговцев Дождевых Чащоб. Потребуй, чтобы они относились к вам обоим с уважением. Когда речь зайдет о земляных работах, напомни им, что мы были одними из первых, кто рисковал своими жизнями на заре раскопок Трехога. Мы внесли свой вклад и теперь имеем право требовать. А если есть новости о Смоляном, расспроси обо всем. Напомни им об их старом соглашении с Тинтальей. И о том, что однажды королева драконов может потребовать отчета обо всем, что они сделали для ее собратьев драконов».

«Или о том, чего не сделали. Меня беспокоит, что от Смоляного нет никаких вестей. Я отправила сообщение и спросила, не собираются ли они отправить еще один корабль, чтобы выяснить, что с ним произошло. Мне ответили, что „в настоящее время у нас нет подходящего судна, чтобы отправить его в дорогу“», — Малта тяжело вздохнула и села на кровать. Она посидела немного, переводя дыхание, Яни молча смотрела на нее. Улыбаясь Малта сказала: «Собираетесь напомнить мне, что я беременна и спросить, зачем, ради всего святого, я решила куда-то ехать в такой момент?»

Яни улыбнулась в ответ, при этом тонкие чешуйки на ее лице разошлись волнами: «Я знаю, что ты ответишь так же хорошо, как ты знаешь, что я хочу спросить. Чем ближе время родов, тем больше ты хочешь быть рядом с Рейном. То, что ты чувствуешь эту потребность, меня только радует. Тем не менее, мы обе знаем, что ты рискуешь. Мы обе знаем, что такое потерять ребенка и не однажды. Мы обе знаем, что если этому быть, то этого не миновать.

Есть женщины, которые соблюдают постельный режим с первого месяца и лежат как в коконе, надеясь спасти то, что растет внутри них», — Яни неожиданно вздохнула, — «и все равно они теряли его. Или рожали настолько слабого или настолько сильно отмеченного Дождевыми Чащобами ребенка, что ему нельзя было позволить жить. Ты можешь сделать свой выбор, как и я когда-то, и продолжить жить полной жизнью, ходить, работать, но без гарантии того, что ребенок родится здоровым. Я узнала за годы, что я вынашивала своих детей, что лучше так, чем ждать в неподвижности в темной комнате и заполнять долгие месяцы надеждами и страхами».

Яни замолчала так, будто вдруг поняла, что ни она сама, ни Малта не хотат снова задумываться об обратной стороне ее беременности. Она резко сменила тему: «Что ж. Ты отправишь в Кассарик вместе с Рейном. Он сказал мне, что хочет поговорить с семьей Варгусов о том, как они ведут раскопки нашего участка. Рейн говорит, что ходят слухи, что они продвигаются слишком быстро и не укрпеляют туннели должным образом. Он боится, что они ставят легкий заработок выше человеческих жизней. Это не то, о чем мы договаривались, когда мы вступали в партнерство с ними».

«Все даже хуже,» — подтвердила Малта, с благодарностью за смену темы. — «Рейн говорит, что они используют Татуированных, чтобы копать. Варгусы скудно платят им и не заботятся об их безопасности так, как они бы заботились о безопасности жителей Дождевых Чащоб. Татуированные не получают ни долю о того, что находят, независимо от того, насколько ценна находка, ни доплаты за опасность, которой подвергают себя. Они не понимают, что в городе Старших есть более необычные и страшные угрозы, чем обвалы и затопления. Торговцы Варгусы отправляют их туда, куда следует отправлять только опытных землекопов, которые достаточно знают не только о раскопках, но и о других опасностях города».

«До меня дошли слухи,» — нелегко признала Яни. — «Они подталкивают рабочих к воровству и безрассудству. Если они не получают отдельного вознаграждения за хорошо выкопанный зал, а лишь дневную оплату, зачем им быть осторожными и вести скурпулезные записи? Если Варгусы относятся к ним немногим лучше, чем к рабам, то почему они должны вести себя иначе?»

«Но я слышала и то, что говорят Татуированные. Мы обещали им, что мы примем их и сделаем частью нашего общества; что они смогут работать и иметь дома, иметь право решать за себя; что здесь они не будут гражданами второго сорта и смогут жить среди нас, жениться и, как мы надеялись, рожать здоровых детей, чтобы населить наши города. Я обещала им это,» — она с горечью покачала головой. — «ну, теперь мы видим, как все пошло. Торговцы вроде семьи Варгусов относятся к ним неуважительно и презирают их за все, кроме физического труда. В ответ многие Татуированные держатся обособленно. Они живут в собственных частях города и не участвуют в содержании общественных дорог и мостов.

Они вступают в брак только друг с другом и производят на свет множество детей, в то время, как наше население продолжает сокращаться. Со временем Татуированные выживут нас. Они не соблюдают наши обычаи, что ведет только к росту возмущения, так как устоявшиеся семьи Дождевых Чащоб боятся быть вытесненными ими,» — она снова вздохнула, но уже тяжелее, и продолжила. — «Привести Татуированных сюда было моей идеей. В смутное время войны с Калсидой это казалось прекрасной затеей, от которой, предполагалось, выйграем мы все. Когда я говорила им, что они смогут жить среди нас, где их татуировки на лицах будет не знаком позора, а лишь метками на коже, я думала, они примут те изменения, которые привносят в нас Дождевые Чащобы. Я думала они поймут, что глубоко внутри, это одно и то же».

«Но получилось не так,» — согласилась Малта. Она слышала вину в голосе Яни. Все это было ей уже знакомо: пожилая женщина перешла от обсуждения достигнутых договоренностей к размышлениям о том, что все пошло не по плану. Малта потянулась, достала пару чулок и медленно скатала их в клубок. «Яни, это не только твоя вина. В тот момент, это казалось прекрасным выходом для всех. Ты заключила честную сделку, никто не может винить тебя в том, что все пошло не по плану. Мы не можем заставить их объединиться с нами. Но всем известно, что в конце концов они это сделают.

Дождевые Чащобы уже затронули некоторых их них, хоть и не так сильно, как ранних поселенцев. Некоторые Татуированные из тех, что пришли сюда взрослыми, стали с возрастом покрываться чешуей, а их потомство — еще больше. Их дети стали рождатся с медным отблескм в глазах и с таким отблеском кожи, который говорит, что со временем она станет шероховатой. Их дети станут отпрысками Дождевых Чащоб, нравится им это или нет». Малта опустила ноги на пол и поднялась. Ее поясница запротестовала, не задумываясь она положила руки на живот, придерживая своего растущего ребенка.

Яни улыбнулась: «Как и твой ребенок, Малта Вестрит Хупрус».

Улыбка Малты была не столь радостной. Она быстро отвернулась, чтобы бросить свернутые чулки в чемодан, потом подошла обратно к шкафу, чтобы взять зимний плащ и добавить его к тому, что она уже упаковала. Слезы жгли ей глаза, она не хотела, чтобы мать Рейна их видела.

Яни тихо сказала: «Иногда поделиться страхами и печалями помогает облегчить их».

«О,» — Малта стремилась заставить свой голос звучать обыденно, но потерпела неудачу, так как слова застряли в горле. — «Просто повитуха кое-что сказала мне вчера, когда я ходила к ней».

«Коли — одна из лучших повитух, она помогает с родами многие годы».

«Я знаю, но иногда она слишком прямолинейна. Насчет наших шансов. Насчет того, что она думает о том, что мы еще только попытались завести ребенка,» — Малта порылась в шкафу и нашла плащ, который искала. Он был алым, отделанным бархатом приятным к коже. Она прислонила к щеке его складку. — «Она сказала, что верить нужно в лучше, а готовиться к худшему. Мы должны решить, что будем делать, если ребенок родится живым, но настолько измененным, что вряд ли выживет». Она старалась говорить спокойно: «Если я решусь, то она может задушить или утопить младенца в теплой воде перед тем как бросить его диким животным на съедение.

Она позволит нам убедиться, что он умер, и попрощаться. Или мы можем оставить выбор повитухе, как избавиться от него, и никогда не говорить об этом снова. Если я выберу последнее, то мы не узнаем, сделал ли ребенок хоть вдох или родился мертвым». Несмотря на решимость, ее голос дрожал: «Она говорит, что это право матери решать как поступить. Но я не могу, Яни. Не могу. Но каждый раз, когда я встречаю ее, она требует от меня ответа». Малта сжала плащ так, словно это он мог превратиться в ребенка прямо у нее в руках: «Никак не могу».

«Это ее работа,» — сказала Яни мягко. — «Годы занятия этим делом сделали ее черствой в каком-то смысле. Не обращай внимания на ее слова. Мы платим Коли за ее руки и навыки, а не за ее суждения».

«Я знаю,» — Малта едва выдохнула эти слова. Она не хотела задумываться над тем, что еще ей наговорила мрачная старуха. Возможно, она и умелая повитуха, но к тому же неприятная и ожесточенная старая женщина, у которой нет собственных отпрысков. Сказанные ею слова были настолько грубы, что Малта не хотела взваливать их на мужа или свекровь. «Неправильно вам пытаться завести ребенка; у его брата Бендира уже есть наследник. Зачем тебе ребенок? Ты же знаешь, что он будет чудовищем, как и все твой выкидыши и мертворожденные дети,» — на такие слова трудно не обращать внимания, когда они так близки к правде.

Малта сдержала всхлип. Нужно перестать быть глупой. Все говорят, что беременность делает женщину жертвой эмоций. Нужно сосредоточиться над непосредственной задачей: сбором вещей. Она заставила себя свернуть плащ и положить его в сундук. Она собирается поехать в Кассарик со своим мужем. Его сестра Тилламон тоже едет с ними, чтобы навестить подругу детства, которая переехала туда. Это будет милая дневная прогулка на корабле вверх по реке. Приятный день, чтобы насладиться выходом из дома на время и компанией Рейна в течение всего дня. Взять теплый плащ: на реке будет ветренно и дождливо.

Рядом с крючком, на котором висел ее красный зимний плащ, был еще один ее любимый — черный, расшитый летящими зелеными, синими и красными драконами. Это был подарок ткача из Джамелии с тех времен, когда они с Рейном гостили у Сатрапа Джамелии и были приняты им как «король» и «королева» Старших. Старшими они, возможно, действительно были — так назвала их драконица Тинталья. Но драконы были не честнее людей и могли говорить то, что удобно им в данный момент. Было время, когда она сомневалась в том, что она Старшая. Может быть, она, Рейн и Сельден были просто отмечены Дождевыми Чащобами, просто в их случае, удача наделила их экзотической красотой. Что ж, возможно, они и Старшие, но никогда они не были королем или королевой где-либо, кроме как в живом воображении Сатрапа.

После их «большого приключения» на Пиратских островах, после того, как она бесчисленное количество раз спасла жалкую жизнь Сатрапа Косго, ему было приятно представить их с Рейном своему двору как королевскую семью Старших. В то же время она получала удовольствие от внимания и роскоши, которыми он их одарил. Спустя несколько лет лишений и невзгод она соскучилась по милым безделушкам, красивой одежде и экстравагантным вечеринкам. Но его милость распространилась гораздо дальше. Джамелийская знать засыпала их подарками и похвалами, в их честь сочиняли песни, создавали гобелены и витражи, чтобы увековечить их посещение, изобретались экзотические яства из предполагаемых лакомств Старших.

Те несколько месяцев, в течении которых у нее было все, что может пожелать душа, были словно мыльный пузырь. Былы и приемы, драгоценности и торжества, благовония и представления… ее до сих пор поражало, что они с Рейном в конце концов устали от этого и захотели поехать домой, чтобы пожениться и начать свою совместную жизнь. Она вытащила плащ и перекинула его через руку: из его мягких складок до нее донесся исчезающий аромат давно оконченного бала, унося ее обратно в воспоминание о диком водовороте танца, когда она смотрела в лицо красивого молодого незнакомца, который должен был стать ее мужем.

Подступившие минуту назад слезы внезапно пропали.

«Вот та улыбка, из-за которой мой мальчик полюбил тебя,» — ласково сказала Яни.

«Ой, я чувствую себя так глупо. Я то плачу, то смеюсь».

Яни громко рассмеялась: «Ты беременна, моя дорогая, вот и всего-то».

«Всего-то?» — голос Рейна был полон напускного гнева, когда он вошел в комнату, подгоняемый порывом ветра, и захлопнул дверь перед зимней стужей. «Всего-то, мама? Как ты можешь это говорить, когда годами мне твердили: „Дети — это все! Сделай еще одного маленького Хупруса, дорогая Малта! Пополни семейство еще наследником или парочкой“»


«О, ну не так уж я плоха!» — воскликнула Яни Хупрус.

«Вы говорите обо мне как о племенной корове!» — воскликнула Малта.

«Но как о такой маленькой прелестной коровке! Из-за которой мы все опоздаем, если она не закончит собираться прямо сейчас и не поковыляет со мной к лодке».

«Вы, сэр, просто чудовище!» — Малта попыталась изобразить гнев, но испортила все рассмеявшись.

«Невоспитанный молодой человек,» — упрекнула Рейна мать, ласково толкнув. — «Не дразни ее! Ты можешь гордиться ее кругленьким животиком!»

«Я действительно горжусь,» — сказал Рейн, нежно положив руки с каждой стороны от холмика живота Малты. Его глаза светились такой нежностью, что она зарделась, а его мать тактично отвернулась, как будто между ними происходило что-то настолько личное, чему ей не следовало быть свидетелем.

«Я позову людей, чтобы они спустили вниз сундуки. Следи за ней, сын, и я не только о спуске вниз к лодке».

«Я буду, как и всегда,» — ответил он, и ни он, ни Малта, казалось, не обратили особого внимания, как Яни закрыла за собой дверь. Однако, как только Рейн услышал щелчок замка, он склонился над ее животом, чтобы прижаться губами к губам своей жены. Он целовал ее нежно и страстно, как будто они все еще были молодоженами, пока она не отстранилась и не склонила голову ему на грудь. Он погладил ее блестящие золотистые волосы, а потом его рука коснулась ее брови, где его пальцы стали ласкать ее гребень — метку Старших. Она задрожала от его прикосновения и, шепча тихие упреки, отодвинула голову из-под его руки.

«Я знаю,» — вздохнул он. — «Не сейчас, когда мы можем навредить ребенку или ускорить его появление на свет. Я подожду. Но я не хочу, чтобы ты думала, что я жду слишком уж терпеливо!»

Она тихо рассмеялась и высвободилась из его объятий: «Тогда потерпи и дай мне выбрать, что нужно взять в дорогу».

«Нет времени,» — сказал он. Подойдя к шкафу он некоторое время оценивал его содержимое, а потом сделал быстрое движение, схватил охапку одежды, обернулся и положил их в багажный сундук. Малта попыталась беспомощно запротестовать, но он засунул их безжалостно внутрь и закрыл крышку. «Вот и готово! А теперь пойдем скорее. Мы поедем на лифте, а не по лестнице вдоль ствола, а ты знаешь, как медленно они могут ползать».

«Я все еще могу ходить по лестнице,» — возмутилась Малта, хотя втайне она была рада его предусмотрительности. Она не чувствовала себя как обычно подвижной, ее ноги частенько отекали и болели.

Мы уйдем, потом. Я уверен, что я положил достаточно всего в этот багажный сундук, и если это не так, то есть еще один, который был взят на лодку этим утром.

«Там были только вещи ребенка. Только если он застанет нас врасплох в Кассарике. И Тилламон? Она до сих пор собирается?»

«Моя сестра ждет нас в лифте.»

Малта тоскливо взглянула на гардероб, но Рейн схватил ее руку, твердо сунул в сгиб своей руки и открыл дверь. Малта решила, что пора сделать кроткий, свойственный женам вид. Она захватила только один дополнительный плащ и накинула его на плечи, когда он вывел ее наружу.

Не так много солнечного света достигало жилого уровня семейного древа даже в солнечный день. В серые зимние дни, такие как этот, лесные сумерки были правилом. В высоких кронах деревьев ветер был тараном для леса. Она знала, что только случайные вихри позволяют сбросить листья и иглы вниз. Большинство деревьев, которые должны были сбросить листья в этом сезоне уже были обнажены, но было еще достаточно вечнозеленых деревьев в этом районе Дождевых Чащоб, чтобы укрыть их от всего, кроме проливных дождей.

Лифты были серией платформ с плетенными по типу корзин стенками, которые путешествовали по вертикали от навеса к земле, управляемых решительными мускулистыми мужчинами, работающих с системой линий, шкивов и противовесов. Малта не наслаждалась использованием лифта, но она больше не боялись их так как раньше. По правде говоря, она больше боялась использовать длинные спирали лестниц, намотанных вокруг стволов деревьев, которые были единственными альтернативными маршрутами чтобы попасть на лесной этаж.

Тилламон, замаскированная и скрытая вуалью уже ждала их. Малта удивилась почему, но ничего не сказал. Рейн, в своей обычной братской манере, не был так сдержан.

— Почему ты в вуале как для поездки в Бингтаун?

Тилламон уставилась на него через маску кружева.

— Посетить более низкие уровни теперь почти как съездить в Бингтаун. Сейчас в городе так много глазеющих приезжих. И не всем из нас, братец, так повезло, чтобы изменения сделали нас красивее.

Малта знала, что упрек предназначался Рейну, а не ей. Тем не менее, она поежилась. В последнее время она стала сильнее осознавать, что она обладала всем, чего когда-либо желала Тилламон. У нее есть муж и на подходе ребенок. И она, несомненно, была красива. Изменения произошедшие с ней по милости Дождевых Чащоб были мягче. Изменение черт и цвета лица сделало его более гладким. Она стала выше, чем она ожидала, и ее длинные руки и пальцы были изящны. Она составляла контраст шероховатому лицу Тилламон с несколькими свисающими бахромой наростами у ее челюсти и ушей, было трудно не чувствовать себя виноватой в своей удаче, хотя ни одна из сестер Рейна казалось никогда не обижалась на нее за это.

Она последовала за Тилламон в лифт и подождала пока Рейн присоединиться к ним. Рейн дернул за шнур. Высоко над ними, служитель лифта позвонил в колокольчик и тут же снизу она услышала ответный свист его партнера. Некоторое время они висели в ожидании. Затем, спустя замирание удара сердца Мальты, они начали спускаться.

Лифт спустился быстрее, чем ей хотелось бы, и она обнаружила, что сжимает руку Рейна. Она была благодарна, когда они достигли первой платформы лифта и вышли, перейдя в следующий лифт.

— Медленнее, пожалуйста, — строго предупредил служителя Рейн и мужчина склонил голову в ответ. Он был татуированный, отметила она, и заметила, как его глаза с любопытством задержались на вуали Тилламон. Тилламон тоже заметила это, потому что отвернулась от него и стала смотреть на лес. Она заговорила только после того, как лифт пришел в движение.

— Иногда я чувствую, что я здесь чужая, когда они смотрят на меня так.

— Он ничего не знает. Он научится, — сказал Рейн.

— Когда? — Едко ответила Тилламон.

— Возможно, когда у него родится ребенок, отмеченный Дождевыми Чащобами, — тихо сказала Мальта.

Рейн вскинул на нее пораженные глаза, но Тилламон горько усмехнулась.

— Что он узнает тогда? Как убить детей, которые никогда не будут красивыми? Но я родилась красивой. Изменения рано коснулись меня и теперь я приближаюсь к смерти. Я никогда не выйду замуж, не рожу ребенка. Он смотрит на меня грубо, но мой собственный народ отвернулся. Может быть, я должна быть благодарна, что хоть кто-то видит меня.

— Тилламон! Я тебя вижу. Я тебя люблю. — Рейн был ошеломлен. Он положил руку ей на плечо, но это не переросло в объятия. Ее голос был приглушен вуалью.

— Ты любишь меня, братишка, но вы действительно видите меня? Видите ли вы кем я становлюсь?

— Я не знаю — начал Рейн, но тут лифт прибыл к следующей остановке и Тилламон подняла руку в кружевной??перчатке, чтобы заставить его замолчать.

Малта почувствовала поднимающуюся волну отчаяния. Она не могла придумать ничего, чтобы сказать Тилламон, но как только они перешли в следующий лифт она тихонько взяла ее за руку.

Поскольку лифт двинулся, Рейн начал,

— Тилламон, я… — но его сестра быстро сказала:

— Вы знаете, мы не должны говорить о беспокоящих вещах сейчас. В то время как Малта ждет ребенка, ее мысли должны быть приятны и спокойны. Тилламон кратко сжала руку Малты перед тем как отпустить.

Было понятно, что Тилламон хотела сменить направление беседы, и Малта была счастлива помочь ей.

— Смотрите. Там, внизу, за деревьями. Это что наши лодки?

Это было длинное, узкое судно, укомплектованное многими гребцами, рассчитанное на продвижение вверх по течению реки. На корме была небольшая кабина для пассажиров. Длинная палуба для грузов сбегала вниз по середине корабля. В глубине судна мускулистый мужчина праздно склонился, сложив руки на длинном весле, являвшемся румпелем корабля. Он выглядел скучающим.

— Это Речная Змея. И да, она ждет нас. — Послышалось облегчение в голосе Рейна. Он тоже предпочитал думать о приятных вещах. Возможно, некоторое время она могла позволить ему это.

Тилламон спросила:

— Это одна из новых лодок я слышала? Одна из тех бингтаунских, которые могут выдержать речную воду как живой корабль?

— Нет, она сделана в Дождевых Чащобах и с экипажем. Но вы можете получить представление об одном из кораблей Бингтауна прежде чем мы вернемся. Я слышал, один сейчас на экскурсии в Дождевых Чащобах, чтобы показать, как он непроницаем для кислоты, а также насколько быстро он может двигаться, даже в более мелких каналах. Это то, что корабельные мастера Джамалии называют непроницаемые лодки. Предполагается, что это судно сделает остановку в Трехоге, а затем пойдет в Кассарик. Вы знаете, что было камнем преткновения в передвижении товаров — шлюзы, которые мы построили в помощь змеям для достижения Кассарика в основном уничтожены сейчас, зимнее наводнения сломало их. И живые корабли с глубокой осадкой не могут пройти по этому участку реки. Грузовое судно, которое может пройти отмели и не будет разъедено после полдюжины поездок кардинально изменит торговлю вверх и вниз по реке.

— И они сделаны в Бингтауне?

— Да. Во всяком случает этот. Парень с Пиратских Островов придумал формулу для покрытия корпуса, так что это будет совместное предприятие. Как мне сказали, даже некоторые корабельные мастера Джамалии финансировали предприятие.

— Ох, — голос Тилламон внезапно упал. — Как только корабли начнут курсировать в наших водах, там будет больше жителей Бингтауна, Татуированных и джамалийцев, чем когда-либо было в Дождевых Чащобах.

Рейн выглядел испуганным.

— Я… думаю, так и будет.

— Не к лучшему. — Решительно сказала Тилламон и стремительно вошла в лифт как только он остановился на посадочной платформе.

Последний лифт понес их вниз к земле, и выпустил их на деревянную аллею. Передвижение по твердой земле казалось теперь непривычным, даже с учетом радости Малты быть за пределами лифта. Рейн взял ее за руку, и Тилламон последовала за ними, поспешив к дожидавшемуся судну. Малта услышала стук за спиной и обернулась, чтобы увидеть быстрый грузовой лифт с лежащим в нем сундуком. Слуга, принесший его, взвалил его на плечо и последовал за ними.

— Я надеюсь, они сохранили место на грузовой палубе, — сказала она, и Рейн ответил:

— Из пассажиров сегодня только мы, и у них не большая нагрузка. Там будет много места.


Выйдя из вечной тени леса на солнце было почти таким же шоком, как ступить на землю. «Я действительно становлюсь жительницей Дождевых Чащоб во всем», подумала Малта. Она взглянула вниз, на изменившуюся кожу на тыльной стороне руки. Во всем. Ветер с реки ударил ее и она плотнее завернулась в плащ.

Капитан Речной Змеи подрядился доставить груз и ждал с нетерпением. Малта, Рейн и Тилламон едва успели пройти в пассажирский салон, как он отдал команду экипажу выйти из доков. В считанные мгновения гребцы отдали швартовы и направились в реку. Малта с благодарностью присела на одну из мягких скамеек вдоль стен салона, но Тилламон осталась возле окна на корме, глядя с тоской.

— Это было так давно, когда я покидала дом для поездки куда либо. Вечность с тех пор как я чувствовала тепло солнечных лучей на своем лице.

— Тебе не нужно мое разрешение, — прокомментировал Рейн.

— Нет, но я и не ждала. Мне просто надо набраться храбрости. Вот и все.

Малта проследила за ней взглядом. Там был небольшой участок палубы за пределами каюты где начиналась область рулевого. Человек равномерно взмахивал длинным веслом, придерживая его только тогда, когда капитан корректировал курс. Была странная красота в мужской силе и уверенности с которой он направлял и толкал корабль вперед. Каким-то образом он почувствовал их наблюдение и оглянулся на кабину. Лицо его было изменено так что лоб нависал над глазами; этот вырост напомнил Малте рыбные усики над челюстью.

— Я думаю, я выйду, — резко объявила Тилламон. Она приподняла вуаль и сняла ее вместе со шляпкой, которая закрывала ее, затем сняла длинные кружевные перчатки, прикрывавшие руки. Не говоря больше ни слова, она положила одежду на скамейку рядом с Малтой и открыла небольшую кормовую дверь, чтобы выйти на палубу. Холодный ветер дувший порывами не остановил ее. Она сразу же оперлась на перила, повернувшись лицом к солнцу, что проглядывало через разрывы в пасмурном небе.

Рейн сдвинул в сторону шляпу, вуаль и перчатки своей сестры и уселся рядом с Малтой. Она склонила голову ему на плечо и почувствовала прилив счастья. Солнечный свет высветил яркий квадрат на полу кабины. Единственными звуками корабля были скрип весел, двигавшихся в одном ритме, и иногда крик капитана рулевому. Она зевнула, почувствовав сонливость.

— Я чего-то не знаю о своей сестре? — Спросил Рейн жалобно. Он поднял шляпу и прикрепленную вуаль. — Это так ужасно? Когда я пришел к вам на заседание в Бингтаун, я был так же сильно скрыт вуалями. Это была традиция.

— Традиции, рожденные чтоб избежать дискомфорта, — высказалась Малта. — Намерения Дождевых Чащоб — гротеск. Они все еще есть. Я жила среди вас и стала одной из вас. Но я знаю и Тилламон знает. Если бы она была открыто прошлась по Бингтауну люди бы пялились на нее. Некоторые, даже рожденные в Бингтауне, могли бы сказать ей недобрые слова, высмеять ее или отвернутся от ужаса. Люди хотят сокровища Дождевых Чащоб, но не хотят видеть цену, которую те требуют за предоставление этих сокровищ.

— Ты думала, я был гротескный? Когда ты первый раз встретила меня и я был под вуалью?

Она мягко рассмеялась.

— Я была глупой маленькой девочкой, наслушавшейся странных сказок о Дождевых Чащобах. Я была уверена, что моя жестокая мать продала меня какому-нибудь страшному существу. Потом я обнаружила, что это страшное существо было невероятно богатым с сотней маленьких подарков для меня, и полно комплиментов, которые я и не ожидала услышать. Тогда ты стал загадкой. Непознаваемым. И опасно желаемым.

Она улыбнулась и почувствовала приятную дрожь, пробежавшую по спине.

— Что это было? — Требовательно спросил Рейн. Он отбросил в сторону шляпу сестры и взял ее за руку.

Малта громко рассмеялась, слегка смущенная.

— Я вспоминала о том как ты первый раз поцеловал меня. Моя мать вышла из комнаты, и были только твои слуги, все под вуалями и соответственно занятые своими задачами. Ты наклонился ко мне и я подумал, что ты хочешь открыть мне секрет. Но потом ты поцеловал меня. Я чувствовал губы сквозь кружево вуали. И кончик языка, я думаю. Это было… — Она остановилась и с удивлением поняла, что покраснела.

— Очень эротично, — тихо закончил Рейн вместо нее. Медленная улыбка засияла на его лице и его глаза с удовольствием блеснули воспоминанием.

— Я думал только о том, как украсть поцелуй пока твоя мать не видит. Я не представлял себе, что преграда нашим прикосновениям может только усилить момент.

— Ты был безнравственным мальчишкой. Ты не имел права меня целовать. — Малта хотела показаться обиженной, но не смогла. Она поделилась своей улыбкой с оттенком грусти по глупой девчонке, которой была.

Он поднял вуаль сестры перед лицом. Она едва могла видеть его черты сквозь многочисленные слои темного кружева.

— Я и теперь такой. Попробуем еще раз?

— Рейн! — Упрекнула его она, но он не остановился. Он прикрыл вуалью лицо и наклонился чтобы поцеловать ее.

— Это лучшая вуаль Тилламон! — возразила она. Но тут шнурок задел ее лицо, и она закрыла глаза, когда он поцеловал ее очень целомудренным поцелуем, тем не менее, вернувшим ее в воспоминания об их первой страсти.

Когда он отодвинулся от нее, он удивленно проговорил хриплым голосом:

— Почему запретное всегда опьяняет сладостью?

— Это правда. Но я не знаю, почему. — Она склонила голову ему на грудь и озорно спросила, — означает ли это, что теперь, когда ты имеешь право на меня, я менее сладкая?

Он рассмеялся.

— Нет.

Некоторое время они со значением помолчали вместе. Судно раскачивалось, когда гребцы сражались с течением. Малта смотрела в маленькое окошко. Позади них, сверкая тянулась река, переходя от серого цвета к серебру в отсветах солнечного света. Тилламон оперлась на перила, погруженная в свои мысли. Ветер взлохматил ей волосы. Сзади она могла бы сойти за любую молодую женщину, погрузившуюся в размышления. О чем же она могла мечтать? Что же могло предложить ей будущее? Чего ожидать ребенку Малты, если он или она буду так же изменены?

— Ты вздыхаешь. Снова. Неудобно? — Рейн мягко положил руку на ее живот. Она положила обе своих руки на его. Это было время, которого она больше всего боялась.

— У нас есть некоторые тяжелые для обсуждения вопросы, любовь моя. Вещи, о которых я не хочу говорить. Но мы должны. — Она сделала глубокий вдох, а затем быстро, словно срывая повязку с раны, рассказала ему о требованиях акушерки принять решения.

Он отпрянул от нее, на его лице застыло выражение ужаса. На смену ужасу быстро пришел гнев.

— Как она может говорить о таких вещах? Как она смеет?

— Рейн! — Гнев в его глазах и обнадеживал и страшил. — Она должна задавать такие вопросы. Другие мои беременности не длились долго, не так ли? Я думаю, она знала, что они ни к чему не приведут. Но теперь мы почувствовали, что ребенок двигается и с каждым днем мы все ближе к рождению. И эти решения, которые должны осознанно принять каждые родители в Дождевых Чащобах или в Бингтауне. Неприятные, но с которыми сталкиваются поколения народа Дождевых Чащоб. Так что… — Малта затаила дыхание. — Что мне сказать ей?

Рейн дышал тяжело, как будто вышел из боя.

— Сказать ей? Скажи ей, что мне плевать на обычаи или приличия! Скажи ей, что я буду у твоего изголовья каждый миг, и что как только наш ребенок родится, он будет в безопасности в моих руках. Если Са лишит его жизни и заберет, я буду горевать. Но если кто-то будет угрожать ему, в любом случае, я их убью. Ты можешь сказать ей об этом. Нет. Я сам скажу это вмешивающейся старой карге!

Он резко поднялся и принялся шагать по комнате, быстро доходя до тупика в маленькой каюте и разворачиваясь, пристально глядя в окно на проплывающие деревьев.

— Разве ты сомневаешься, что я защищу наших детей? — тихо спросил он. В его глазах застыла боль, когда он повернулся к ней. — Или это… — Он поколебался. — Это не то, чего ты хочешь? Если наш ребенок родится измененным, ты хочешь чтобы его оставили поодаль? В… — Его слова повисли в тишине.

Малта была шокирована. Тишина росла, а обида на лице Рейна становилась все глубже.

— Я не думаю, что у меня будет выбор, — сказала она наконец. Ее глаза наполнились слезами, но не пролились. — Это делается, даже в Бингтауне. Редко кто из людей говорит об этом. Когда я была маленькой, я видела беременную женщину, спустя некоторое время она возвращалась иногда с ребенком, иногда нет. Я даже не помню, когда я впервые поняла, что некоторые дети не были сохранены. Это было просто что-то, что все девушки знали, вырастая. Когда женщины говорят об этом, большинство говорят, что это к лучшему, что все происходит слишком быстро, до того, как мать может узнать ребенка и полюбить его. Но, — она положила обе руки на живот и почувствовала беспокойство ребенка у нее внутри, как будто он знал, что они решали его судьбу.

— Но я уже знаю этого ребенка. Я уже люблю его. Или ее. Я не думаю, что меня будет волновать, если у него будет чешуйчатый лоб, когда он родился, или если когти его будут черными. Или у нее. — Она попыталась улыбнуться и не смогла из-за потекших вдруг по лицу слез.

— Рейн, я была так напугана. Однажды ночью мне приснилось, что, когда пришла боль, я побежала в лес в одиночку, чтобы обеспечить нашему ребенку безопасность. И когда я проснулась, я размышляла не сделать ли мне именно так. И мне было интересно, что бы вы обо мне подумали, если бы я поступила так, если бы я принесла с собой измененного ребенка и отказалась оставить его. Или что подумает ваша мать.

Она шмыгнула носом, Рейн был на ее стороне. Она нашла платок и вытерла глаза.

— Я видела хранителей драконов. Они всего лишь дети. И почти каждый из них был отмечен так тяжело, что я знала, что они должны были родится измененными. Их родители оставили их. Они росли, они жили. Возможно, они не могли жениться или иметь своих собственных детей, но я смотрела на них и думала: «Их жизнь не напрасна. Их родители были правы, оставив их, неважно, что их соседи могут сказать. Но теперь я смотрю на то, как несчастна Тилламон. Я вижу, как она выглядит, и я знаю, что иногда невежественные люди говорят ей об этом. Она почти все время теперь остается дома, даже не спускаясь на рынки. Она редко посещает друзей. Она родилась не измененной. И она никогда не сделала ничего, чтобы заслужить наказание. Но наказана она.»

Наступило молчание. Оба они смотрели на сестру Рейна. Тучи закрыли солнце и внезапно день потускнел, но Тилламон лишь теснее запахнулась в плащ, и повернулась лицом к ветру, как будто хотела насладится им.

— Наверное, наш ребенок родится не измененным. Или, возможно, потому что мы теперь Старшие, ребенок будет сразу с изменениями, которые будут…

Красивыми, — договорила за него Малта, когда он замолчал. — Экзотической красотой, как у нас. Нам повезло, что мы изменились таким образом, что люди улыбаются, видя нас. Возможно, они просто привыкли к нам. Но это было раньше; теперь же я вижу в их лицах ещё кое-что. Обиду. Они считают, что мы стали такими, чтобы стать лучше других изменённых, потому что дракон выбрал нас. Но для торговца это неправильно: считать, что он лучше кого-то. Хотя торговцы всегда были о себе более высокого мнения, чем о Татуированных, или о жителях Трехога, или Бигтауна, и гораздо выше, чем о жестоких колсидийцев и варварах из Шести Герцогств. Но сейчас они возмущены, что когда сатрап называл нас королём и королевой. Они считают, что мы не имени права принять эти титулы, не посоветовавшись с ними, даже если позже Совет и закрепил их за нами. Многие оскорблены этим, Рейн. А многие просто привыкли. И ты знаешь об этом.

— Я знаю все., — он обнял и притянул её к себе. — Видимо, я не думал, как это отразится на нашем ребенке. Если он будет слишком изменённым, а мы решим сохранить ему жизнь, то можем вызвать изменение отношения к семье Хупрусов. Возможно, у него не будет очень много приятелей. Но я не представляю, чтобы все отказались от него. Или — что мы от него откажемся.

При этих словах Малта поперхнувшись всхлипнула.

Рейн поднял ее голову.

— Не бойся, дорогая. Что бы ни произошло, мы встретим это вместе. Я не оставлю этого ребенка из-за традиций. Если Са дарует ему свое дыхание, он должен дышать и никто не может остановить дыхание Са в одиночку. Это я тебе обещаю.

Малта проглотила слезы.

— Я тоже тебе обещаю это, — сказала она ему. И закрыла глаза в безмолвной молитве сдержать это обещание.

> Двадцатый день месяца Перемен,

> Седьмой год Вольного союза торговцев

> От Детози, смотрителя голубятни в Трехоге

> Рейалу, исполняющему обязанности смотрителя голубятни в Бингтауне

> Запечатано в красную изолированную капсулу

> Я посылаю эту одиночную птицу, чтобы свести к минимуму риск. Холодная дождливая погода была жестче, чем обычно, и птицы заболевают угрожающими темпами. Пожалуйста, прими карантинные меры сразу для всех птиц, прилетающих в вашу голубятню, как мы это уже сделали здесь. Я выбрала здоровую птицу, чтобы отнести это послание. У некоторых заболевших птиц появляются необычной формы красные вши. Пожалуйста, следите за появлением их на любых ваших птицах и немедленно изолируйте.

> Это ненастье когда-нибудь закончится?

> Эрик на находится пике разочарования, что события разворачиваются, а он находится здесь, в Трехоге, и вынужден тут быть из-за наших свадебных приготовлений. Я понимаю его. Пожалуйста, сделайте все возможное, чтобы его птицы и голубятня находились в хороших руках до его возвращения. У нас есть мысли по поводу происходящего, но обсуждать их нужно только по приезду в Бигтаун, да и то вряд ли что-то изменится. Эрик не замечает недостатки моей внешности, которые породили Дождевые Чащобы. Такой он человек!

## Глава Седьмая

ДРАКОНЬИ СНЫ.

Полет не требовал усилий. Алые крылья Синтары поймали восходящий от широких зерновых полей под ней теплый поток и подняли ее. Она поднималась вверх сквозь небеса. Под ней на зеленом пастбище толстые белые овцы щипали траву. Как только ее тень упала на луг, они в испуге разбежались. Глупые существа. Ей не нравился вкус их липкой шерсти. Некоторые драконы наслаждались их поеданием, за исключением того случая, когда охота их не привлекала. Про себя, она подозревала, что именно поэтому люди содержали их в таком большом количестве. Крупный рогатый скот для драконов был гораздо аппетитней. Но для истинного охотника, как она пикирование на загонного скота приносило мало удовлетворения. Она предпочла бы долгую охоту за мясом, разыскивая какую-нибудь рогатую тварь, которая предложила бы что-то вроде состязания или возможно даже битву, прежде чем она выиграла бы его мясо.

Но не сегодня. Вчера она сытно поела и после то, как она насытилась спала долго — весь день и ночь. Теперь была жажда, которую она стремилась утолить, не жажда крови или неприятной речной воды. Она повернула свои крылья и направилась назад, к Кельсингре. На Серебряной Площади, наконец, не было ни одного дракона. Она приземлиться здесь и не будет ждать возвращения Старших чтобы… чтобы сделать что? Что-то, что она очень хотела. Что-то, что она очень сильно хотела, ускользало от ее памяти. Что-то тайное. Она беспокойно шевельнулась.

Она была не Синтарой. Глубоко в ее сне она пряталась от собственного рычащего голода и холодного мяса в воспоминаниях другого времени и другого места. Ее красная родственница летала над Кельсингрой в те богатые времена, в тот солнечный день. Она знала не только свободу полета, но и удовольствие от дружбы со Старшими в то время, когда они жили в союзе с драконами. То были хорошие времена для обоих рас. Она точно не знала из-за чего это кончилось. В ее снах она избегала неприятного настоящего и исследовала частички прошлого, в надежде на то, что она поймет, что ей следовало делать для восстановления будущего, каким оно должно быть.

Внезапный порыв ветра с дождем, брошенные ей в морду рассеял воспоминания ее сна. Синтара открыла глаза ночи и буре. Убежище, построенное для нее Тимарой было крохотным, навес из бревен с соломенной крышей. Ее кроватью был толстый слой сосновых сучьев, что отделяло ее от земли, но не сильно. Она выросла со времени, когда Тимара построила убежище и теперь у нее все затекало, когда она сворачивалась внутри. Девушка должна была построить его большим с толстыми стенами, может быть облепленными грязью и соломой более плотно. Синтара так ей и сказала. И ее хранительница раздраженно ответила, уточнив как долго она сможет обойтись без пищи, пока Тимара будет проводить время за строительством навеса. Мысленный ответ девушки вернул раздражение на нее. Она ничего не делала хорошо. Драконица должен дрожать в плохо построенном убежище с раздираемыми когтями голода во внутренностях. У нее не было никакого удовольствия в жизни. Только голод, дискомфорт, и обманутые надежды.

Синтара соскользнула с низкой крыши убежища на живот. Шел дождь. Казалось дождь тут не прекращался. Тучи закрывали луну и звезды, но она расширила глаза и без усилий увидела. Здесь, в открытом лесу с разбросанными в беспорядке деревьями и кустарником, хранители построили деревню убежищ для драконов. Как если бы они были людьми, которые всегда скапливались близко друг к другу! Ни один из навесов не был крепкий или выглядел постоянным. У нее был не хуже, чем любые другие, и лучше, чем большинство. Про ее расплывчатым наследственным воспоминаниям это было нечто среднее между конюшней и собачьей конурой. Это были приюты для животных, не подходившие для жилья владык трех стихий.

Правда, хранители были немного в лучших условиях. Они переехали в остатки пастушеских и фермерских домов, которые были построены на этой стороне реки в древние времена. Некоторые были просто остатками стен, но они сделали некоторые отчасти обитаемыми. Она слышала их разговоры и мысли. Они считали, что им было бы гораздо удобнее, если бы только они могли перебраться через реку, где величественная Кельсингра выдержала бесчинства времени и погоды. Они могли уйти, по одному, переправляясь с помощью глупой Хиби, которая, кажется, считала себя больше ломовой лошадью чем драконом. Но чтобы сделать это им пришлось бы отказаться от драконов.

И они не стали.

Она сердилась даже за ту малую толику благодарности, которую испытывала за это. Благодарность как эмоция была незнакома и неудобна, каким-то несвойственным дракону чувством, особенно по отношению к человеку. Благодарность подразумевает долг: но как дракон может быть в долгу у человека? Это как быть должным голубю. Или куску мяса.

Синтара прикрыла глаза от падающего дождя и встряхнула головой, прогоняя из головы мысли с каплями дождя, что сорвались с ее крыльев. Было пора. Ветер утих, было темно, и все остальные спали. Она тихо двигалась над ковром из мокрых листьев и лесных завалов, когда покинула укрытие и отважилась спуститься по склону в направлении открытого луга перед рекой.

Она остановилась, достигнув луга и пристально осмотрев его ночным зрением. Никто и ничто не шевелилось. Любая дичь подходящего размера бежала из этого района недели назад, когда они впервые прибыли сюда. Существа, которые смотрели на драконов в удивлении, когда они впервые прибыли быстро поняли, что страх был подходящей реакцией. Она была сама на лугу. Далеко внизу быстро текла река, наполненная дождем, и даже здесь звук полнил ночь. Это была широкая и темная, холодная и глубокая, и достаточно сильна, чтобы тащить течением дракона и держать его, пока он не утонет.

У нее были древние воспоминания о посадке действительно прямо в реку, когда шок от холодной воды для ее нагретого солнцем тела был почти приветливым. В воспоминаниях вода смягчала удар, позволяя ее телу опускаться, плотно сложив крылья, до ощущения песка и гравия под когтями, а затем, плотно прикрыв ноздри от воды, борясь с течением, выбираться вверх из отмелей и из потока воды, сверкая каждой чешуйкой.

Но эти воспоминания были старые. Теперь, как сказали ей хранители, не было никаких песчаных наклонных берегов, только скудная высадка в глубокую воду на краю города. Если она попытается взлететь и случайно упадет в реку, есть шанс, что ее будет бросать бурным течением и она никогда не выберется. Она оглянулась вокруг. Только река, ветер и разговор дождя. Она была одна. Нет свидетелей, чтобы поиздеваться над провалом.

Она раскрыла широкие крылья и помахала ими; они издали звук, похожий на влажное хлопанье парусами на ветру. Она остановилась лишь на мгновение, чтобы задуматься откуда она об этом знает, но тут же отбросила его, как бесполезный пикантный кусочек информации. Не все воспоминания были достойны хранения, однако у нее они были. Она медленно взмахивала крыльями, растягивая их, пытаясь почувствовать каждую косточку кончиками крыльев, а затем подняла их, чтобы почувствовать наполнявший их ветер. Правое крыло все еще было меньше, чем левое. К тому же слабее. Как может дракон летать, когда у одного крыла меньше возможностей чем у другого?

Компенсировать. Выстроить мышцы. Представить себе, что это было результатом травмы в бою или на охоте, а не недостатком ее появления из кокона.

Она открыла и закрыла крылья дюжину раз, а затем, раскрыла крылья, замахала ими так сильно, как только могла, чтобы не повредить их об землю. Она хотела бы взлетать со скалы или, по крайней мере, открытой вершины холма. Этот наклонный луг с его высокой мокрой травой должен был подойти. Она открыла свои широкие крылья, ловя направление ветра, а затем начала неуклюже спускаться галопом.

Это никак не походило ни на какой способ учиться летать для дракона! Если бы она вылупилась целой и здоровой, ее первый полет был бы сделан еще в то время, когда ее тело было худым и легким, и ее крылья были больше ее самой. Вместо этого она громыхала, как сбежавшая корова, с телом, тяжелым и мускулистым для ходьбы, а не для полета, крыльями, едва развитыми для того, чтобы поднять большую ее часть. Когда ветер задул порывами, они прыгнула в воздух и сильно ударила крыльями. Она не набрала достаточной высоты. Кончик ее левого крыла застрял в высокой влажной траве и ее закрутило в одну сторону. В отчаянии она попыталась хоть что-то исправить, но вместо этого ударилась о землю. Она приземлилась на ноги, трясущаяся и недовольная.

И сердитая.

Она повернулась и потащилась на склон снова. Она пробовала снова. И снова. До тех пор, пока рассвет не окрасил небо, и пришло время красться в свою конюшню. У нее не было выбора.

Где-то, думала Элис есть голубое небо. И теплый ветер. Она плотнее запахнула изношенный плащ, наблюдая как Хиби взбиралась по широкой улице, прежде чем подняться в воздух. Ее широкие алые крылья, казалось, сражались с утренним дождь для того, чтобы поднять ее. Драконица становится более изящной, решила Алиса. Более компетентной в воздухе. И она, казалось, росла каждый день, и с этим ростом становилось все труднее сидеть верхом. Она каждый день собиралась убедить Рапскаля, что его драконице необходима какая-то упряжь. Или ей скоро придется отказаться от езды на Хиби до Кельсингры.

Ее толкнул порыв ветра, принесший с собой усиление дождя. Дождь, дождь, дождь. Иногда лето и сухие теплые дни казались чем-то воображаемым. Что ж, стоя здесь и глядя вслед уменьшавшемуся дракону ей ни согреться, ни сделать запланированную на день работу. Она повернулась спиной к реке и посмотрела на свой город.

Она ожидала почувствовать сердечный подъем, который обычно приносило ей разглядывание. В большинство дней, когда Хиби приносила ее сюда, и она смотрела на распростершуюся перед ней Кельсингру, она чувствовала предвкушение рабочего дня. Сегодня, говорила она себе всегда. Сегодня может быть день, когда она сделает какие либо ключевые открытия, обнаружение которых даст ей по-свежему взглянуть на древних Старших. Но сегодня, ее ожидания не оправдались. Она посмотрела на широкий бульвар перед ней, а затем подняла глаза выше, чтобы увидеть всю панораму города. Сегодня, вместо того, чтобы задержаться на отдельно стоящих зданиях, ее глаза, казалось, цеплялись за трещины куполов и рухнувшие стены. Это было огромное, очень древнее место. И следование взятой ею задачи в таком строгом порядке было безнадежным. Она не смогла бы завершить его даже за десяток лет. А у нее не было десятка лет.

Даже сейчас, Смоляной и капитан Лефтрин приближались к Кассарику. Однажды он сказал, что как только он скажет хоть слово об их открытии, шумиха поднимется от Дождевых Чащоб до Бингтауна и начнется давка. Охотники за сокровищами и младшие сыновья, богачи, захотевшие стать богаче и бедняки в надежде на счастливый шанс последуют за ним следом. Их будет не остановить, как наводнение, и с того момента как они ступят на берег город начнет исчезать. Волна отчаяния охватило ее, когда она представила их себе, с кирками и ломами на плечах, с бочками и ящиками, чтобы складывать свои находки на берегу. Когда они придут старый город оживет снова. Толчок к грабежу принесет деньги на восстановление доков и принесет суда и торговлю. Издевательство над жизнью будет предшествовать его разрушению.

Она сделала глубокий вдох и вздохнула. Она не могла спасти город. Все, что она могла сделать, это попытаться задокументировать как это было, когда они обнаружили его.

Внезапно она ощутила страшную пустоту из-за разлуки с Лефтрином, которая была сильнее, чем жажда. Его нет уже больше месяца, и было неизвестно когда он вернется. Это было неизменным результатом того, что он был здесь с ней какое-то время, став свидетелем удивительной тишины места, ходил с ней, где не ступала нога никого другого со времен Старших. Его присутствие делало все более реальным; с того момента, как он уехал, вещи, которые она видела, и находила, и изучала стали как бы менее существенными. Неподтвержденные его интересом.

Элис начала поворачивать налево, чтобы пойти по более узкой дороге, которая позволила бы ей возобновить свои тщательные измерения и исследования в ее обычном механическом стиле. Потом она остановилась. Нет. Если она будет следовать избранному пути, она никогда не доберется до входа в грандиозные здания, прежде чем они будут разграблены. Так что планы на сегодня меняются. Это не будет день документирования, рисования и заметок. Сегодня она просто исследует, идя куда бы ее ни потянуло.

Она повернулась к широкой аллее, что вела прямо от реки в сторону далеких гор. Ветер был у нее за спиной и она щурила глаза от дождя. Она смотрела по сторонам, когда шла, останавливаясь на каждом перекрестке дороги. Здесь было место и для исследования и для каталогизации и для записей. Она достигла вершины пологого холма и после секундного рассуждения повернула направо.

Вдоль этой широкой улицы здания были грандиознее, чем скромные дома и небольшие магазинчики, которые она посещала ближе к набережной. Черный камень, из которого были сделаны много этих зданий сиял от дождя и блестел там, где потоки серебра стекали по нему. Многие оконные и дверные переплеты и колоны строений были украшены. Здесь были резные столбы с вьющимися виноградными лозами и животными, которые из-за них выглядывали. Там вход был защищен камнем, который был искусно вырезан в форме решетки и лозы.

В следующем строении была галерея, где она укрылась от возрастающего напора ливня. Колонны были вырезаны в форме акробатов, стоящих ногами на плечах друг друга и руками поддерживающих потолок. Высокие двери серебра и треснувшего дерева преградили ей вход. Она нежно толкнула дверь, интересно что некоторые древние защелки все еще держались закрытыми. Ее рука опустилась через измельченную древесину. Пораженная, она отдернула руку, а затем наклонилась, чтобы всмотреться в отверстие размером с кулак. Она увидела прихожую и следующие двери. Она взялась за ручку двери и потянула ее, только чтобы частично освободить. Потрясенный наносимыми ею повреждениями, она отпустила, только для того, тяжелая медная ручка свободно оторвалась и с лязгом упала к ее ногам. О, отлично, Элис, кисло выругала она себя.

Потом, когда вой ветра и дождя прекратились, она устремилась вниз, чтобы вытащить горсть дерева подальше, чтобы у нее было достаточно места пробраться дальше. С другой стороны она встала и огляделась. Она больше не слышала шума дождя, а ветер был приглушенным и далеким. Свет мягкими прямоугольниками падал на пол из высоких окон. Ковер распался под ее ногами, когда она шла по середине комнаты. Она подняла глаза: на потолке была нарисована стая драконов. Некоторые несли украшенные лентами корзины в когтях, а в корзинах, висящие в них были ярко одетые фигуры.

Второй комплект высоких деревянных дверей манил ее. Она пересекла комнату, подойдя к ним и оказалось, что они сохранились гораздо лучше чем наружные двери. Она сжала блестящую медную ручку и повернула ее, подталкивая дверь. Она качнулась почти легко, лишь с крошечной жалобой от неиспользования.

В комнате обнаружился скошенный пол, плавно спускавшийся к большой сцене в центре театра. Это был остров, окруженный пустым пространством пола, потом ярусы скамеек и, наконец пыльные призраки подушек на опорах стульев. Когда она подняла глаза, она увидела занавешенные ящики величественно смотрящие вниз на сцену. Свет падал из верхнего купола из толстого стекла. Десятилетия пыли приглушили свет, который проглядывал сквозь тучи. Это не могло разогнать тени, которые скрывались за самыми дальними от середины краями комнаты. Выжидающие фигуры, при быстром взгляде казались замороженными ее внезапным вторжением.

Элис сделала осторожный вдох и подняла руку, чтобы вытереть капли дождя с ресниц. Она знала, что они исчезнут. Это была выходка черного камня начала понимать она. Иногда они шептали, иногда громко пели, а иногда, когда она быстро сворачивала за угол или ей случалось провести рукой по стене, она получала представление о людях и лошадях с повозками, о всей жизни, которую все еще помнил город. Она тщательно потерла глаза, опустила руки и снова огляделась.

Они по-прежнему смотрел на нее из тени, все головы повернулись к ней. Яркие шутовские костюмы, надетые на них заявляли об их профессии: это были эквилибристы и акробаты, канатоходцы и жонглеры, исполнители, возможно такие, как она видела в труппе на летнем празднике или исполнявшие соло за брошенные им монетки на краю большого рынка в Бингтауне. Они по-прежнему невероятно оставались, и даже после того, как она в полной мере осознала, что это были статуи, она все равно отважилась на нерешительное:

— Привет?

Ее голос пронесся через зал и вернулся к ней. На противоположной стороне комнаты, задрапированная шторой театральная коробка внезапно поддалась и со свистом рассекаемого воздуха упала на пол в каскаде нитей, пуха и пыли. Она вскочила, пораженная, а потом стояла, сжимая руки и глядя на множество перемешавшихся пылинок, танцующих в тонких солнечных лучах.

— Просто статуи, — утвердительно сказала она вслух. — Вот и все.

Она заставила себя повернуться и пройдя по проходу, окружавшему места для сидения, достичь первой из фигур

Она думала, что с близкого расстояния они станут выглядеть менее тревожно. Они не стали. Каждый из них был изысканно вырезан и окрашен. Жонглер, одетый в синее и зеленое, замер, сложив два мяча в одной руке и три в другой, насмешливо склонив голову и прищурив медно-зеленые глаза в зарождавшейся улыбке. В двух шагах позади него, остановился акробат, одну руку протянув своему партнеру, вторую прижав к груди, он с любопытством уставился на пустые сиденья. Его партнер был одет в желто-белый полосатый шутовской костюм и его волосы беспорядочно свисали черными вихрами. Ее губы изогнулись в лукавой улыбке. За парой, акробат с ходулями, спустился со своих палок и наклонился, чтобы через их плечи посмотреть на пустой зал. Он был одет в маску с клювом птицы и элегантный головной убор наподобие пучка птичьих перьев.

Она шла все дальше и дальше; нет двух похожих фигур не было. Здесь стройный мальчик взбирался по предложенному партнером колену к нему на плечи. Тут человек с набором флейт у губ и тремя небольшими резными черными собаками у его ног, стоящими на задних лапах и готовыми танцевать под его мелодию. Следующей была девушка с лицом и руками окрашенными в белый цвет, в платье, украшенном позолотой, имитирующей золотую нить. Позолоченный также была ее корона с перьями и головой петуха, а в руках был скипетр больше похожий на метелку для сметания пыли.

За ней были две девушки, гибкие и мускулистые как хорьки и одетые только в короткие яркие юбки и видимость ткани едва прикрывавшей грудь. Кожа их рук, животы и ноги были окрашены в экстравагантные завитушки, синие, красные и золотые. Элис остановилась перед ними, удивляясь были ли они татуированы по замыслу или они окрашивались заново для каждого спектакля. У нее не возникло сомнений, что каждая резьба представляла реального и отдельного члена труппы развлечений, которая уже однажды выступала в этом же театре.

Завершая свой медленный обход театра, она остановилась еще раз, глядя вниз на сцену. Как этот задокументировать? Или объяснить? Зачем суетиться? Через год или два, с каждой из статуй было бы покончено, их отделят от компании и вывезут, чтобы продать на торгах в Бингтауне. Она покачала головой, но не смогла очистить ее от мрачных мыслей.

— Мне жаль, — сказала она им тихо, — так жаль.

Когда она повернулась, чтобы уйти, она заметила блеск чего-то на полу. Она потерла его ботинком, обвязанным тряпкой, обнажая серебряную пластинку, шириной с ее руку. Она опустилась на колени, стягивая с руки изношенную перчатку, и рукой протерла ее от пыли. Но при прикосновении ее рук, серебристая полоска ожила. Свет от ее прикосновения помчался во всех направлениях, ленты его разбегались от места, где она стояла, выделяя контуром проходы и поднимаясь по стенам, чтобы взять далекое верхнее окно в рамку сложный моток серебристо мерцающего света.

— Джидзин, — сказала она тихо, почти спокойно. — Я видела его раньше, металл, который сияет при прикосновении. Его было много в Трехоге.

Но она сомневалась, что он был такой же. Этот был совершенно целый и работающий. Она оставалась наклоненной, прикасаясь к полосе, и с удивлением глядя вверх на серебряный свет, пробудивший древний зал для развлечений. Она почти ожидала музыки, которая предваряла начало представления.

Каждый волосок на ее теле поднялся, когда заиграла призрачная музыка. Она была слабой и далекой, но безошибочно веселой. Весело трубила труба и некий струнный инструмент следовал за ней, нота за нотой. И тогда статуи начали двигаться. Головы закивали в такт музыке, метелка для пыли стала дирижерской палочкой, две девушки задвигались в унисон, шаг вперед, шаг назад. Элис всхлипнула от ужаса, когда они ожили. Она попыталась овладеть собственными ногами, но вместо этого опустилась на пол.

— Нет, — прошептала она в агонии страха.

Но статуи не приближались. Играла музыка, они двигались, время от времени кивая, кротко взмахивая руками, улыбаясь, но глаза были невидящие. Пока она смотрела, музыка начала запинаться, жесты статуи стали более неуверенными и эпизодическими, а затем когда музыка разрушилась и неравномерно дрогнула, вздрогнули и остановились статуи. Музыка прекратилась и серебристое сияние джидзина медленно погасло. Одновременно с единственным источником света в большом зале, шедшим с дальней вершины стеклянного купола замерли и статуи.

Элис сидела на полу, осторожно раскачиваясь.

— Я это видела. Это было реально, — уверяла она сама себя. И в то же время, она знала, говоря эти слова, что она была последним человеком, который видел этот вид магии Старших.

Снаружи прекратился дождь. Ветер был холодный, но он гнал облака, освобождая солнце и дополнительный свет был очень желателен. Элис плотнее запахнулась в мокрый плащ, но ветер находил любую брешь и сжимал ее, будто касаясь зябкими руками. Она поспешила вдоль, потом свернули на боковую улицу, чтобы защитить себя от прямых толчков ветра. Она вздрогнула, когда ворон вдруг неодобрительно каркнул и поднял с карниза здания, чтобы улететь. Здесь, если подойти к передней части здания, можно было найти укрытие и слабый солнечный свет даже давал призрак тепла.

Она натянула перчатки обратно пока шла. Когда же она последний раз чувствовала тепло? Ответ пришел быстро: в ночь перед тем, как Лефтрин уехал, чтобы вернуться в Кассарик. Она размышляла где он был на реке, и как прошедшие шторма повлияли на судоходность. Он уверял ее, что поездка вниз по течению будет значительно быстрее, чем была вверх и что мелководий, которые замедлили их продвижение и целыми днями мешали им, больше не будет.

— Все что нам надо будет сделать это следовать по сильному течению вниз, там нет никаких ловушек. И если у нас будут сомнения, что ж, я просто доверюсь Смоляному и он найдет путь для нас. Поверь мне. И если ты не доверяешь мне, доверься моему кораблю! Он охраняет поколение за поколением моей семьи от этой реки.

И ей пришлось поверить, обоим ее капитану и его живому кораблю. Но ей хотелось. чтобы Лефтрин был здесь. Она так же ждала его возвращения как и страшилась что с его возвращением дни этой неприкосновенности города будут сочтены. Чувство вины пронзило ее. Там была работа, огромный объем работы. Короткий зимний день проходил быстро и ей пришлось вернуться и ждать дракона до захода солнца.

Она быстро прошла мимо двух зданий, которые стали жертвами времени или землетрясения, или, возможно, и того и другого. Умирающая улица.

Продрогшая и голодная, Элис решила найти укрытие, в котором сможет съесть обед. У нее были полоски высушенного копченого мяса в пакете и маленькая бутылка воды. Простая еда, но ее наполнился слюной при мысли об этом. Однако, что бы она отдала за чашку горячего чая, приправленного корицей и подслащенную медом. И некоторые из этих жирных сосисок в тесте, которые продавали уличные торговцы в Бингтауне! Трубочки из слоеного теста, жирные и с коричневыми краями, набитые пряной колбасой и луком с шалфеем.

Не думать о таких вещах. Не думать о горячей жирной пище или новых теплых шерстяных чулках, или о ее тяжелом зимнем плаще с воротником лисицы и капоте, бесполезно сложенным на полке в доме Геста. Как ей хотелось почувствовать его приятную тяжесть на плечах.

В конце улицы блестела на солнце слепя глаза огромная площадь, полностью вымощенная белым камнем. Казалось, она была создана для гигантов. Огромный высохший фонтан удерживал статую зеленого дракона, рвавшего когтями себе путь в небо, приоткрыв блестящие крылья. Был ли он больше обычного размера, или существа действительно могли достигать такого размера? Она уставилась на него, воображая лошадь, одним глотком проскользнувшую в такую глотку.

Помимо фонтана несколько широких шагов вели к огромному зданию. Гигантские белые фигуры барельефа украшали снаружи черные стены. Женщина пахал поле идя вслед за упряжкой волов. Она носила корону цветов, и ее умело изображенная прозрачная одежда, казалось, вздымалась на ветру. Ее стройные ноги были голыми. Изображение заставило Элис улыбнуться, представив себе, как женщина будет выглядеть в конце одной борозды, не говоря уже о целом вспаханное поле. Кто-то дал волю своему воображению в этом художественном образе!

Она подняла глаза, чтобы рассмотреть башню, вздымавшуюся над массивным зданием. На самом верху был купол с изогнутыми стеклянными панелями. Взгляд вокруг убедил ее, что она пришла в самое высокое здание на этом холме, и, возможно, самое высокое в городе. Когда она опустила глаза снова, ее взгляд упал на надпись, выдолбленную над входом. Символы Старших корчилась и плясали, завлекательно уклоняясь от привычного ей понимания. Львы охраняли каменные подъезды.

Очень хорошо. Она пойдет внутрь, съест свою еду, а затем посмотрит, целы ли еще ступеньки в башню. Если бы они были, она бы воспользоваться этой точки обзора для создания великого эскиза всего города, то, что, вероятно, следовало сделать, когда она впервые приехала сюда! Она начала долгий подъем ко входу. Ступени были широкие и неглубокие.

— Что за раздражающий дизайн, — пробормотала она, а затем фыркнула от смеха. Они были раздражающими для ног человека и шагов. Для дракона они были бы прекрасны. Она посмотрела на надвигающийся черный провал входа. Большие деревянные двери этой палаты уже давно рухнули. Куски их валялись на ступенях. Она дошла до двери и перешагнула через обломки упавшего дерева и латунных крепежей интерьера.

Удивительное количество света вливалось внутрь палаты. Ее обширный мраморный пол был усеян рассеянными остатками мебели. Столы или доски? Или это были скамейки? Гобелены, которые когда-то украшали стены между окнами, висели теперь как обрывки. Она вошла в комнату, куски высушенной древесины из двери захрустели под ногами.

Тут были каменные скамьи в оконных альковах и Элис выбрала один для того, чтобы пообедать. Она сидела на холодной скамейке, подтянув колени к груди, и осторожно обернувшись во влажный плащ, накапливая тепло тела. Она думала об одеянии Старших, данном ей Лефтрином, если бы она носила его сейчас, ей было бы тепло. Но несмотря на кажущуюся прочность древних тканей, она предпочитала не носить его на открытом воздухе. Оно было так же незаменимо как любой артефакт из этого города, для сохранения и изучения, а не использования в качестве одежды.

Она взяла пакет копченого мяса из сумки и сняла с плеча кожаную бутылку воды. Сняв перчатки с рук она развернула еду. Витые палочки красноватого мяса были жесткими, но дым ольхи сделал их вкусными. Она упрямо жевала и запивала каждый кусок глотком воды. Вода была вода. Простая еда и не слишком много вскоре закончилась, но она напомнила себе, что должна быть благодарна и за то, что имела. Пока она ела, она смотрела на угасающий день через сломанную дверь. Зимние дни были настолько короткими. Она хотела подняться так высоко как только возможно, чтобы сделать эскиз города, прежде чем вернуться в старые доки ждать Хиби.

В другом от упавших дверей конце комнаты, поднималась в тени широкая лестница. Она встала, снова повесила бутылку воды на плечо и подошла к ней. Приличных размеров сад мог вырасти на количестве земли, которым она была покрыта. После того, как она оставила за собой двери, сама обширность комнаты заставляла ее чувствовать себя меньше и более уязвимой. Далекий шепот теней обитателей города становился все громче. Чем глубже она входила в здание, тем явственнее становилось сохраняющиеся присутствие древних Старших. Ей показалось, что она поймала краем глаза движение, но когда она посмотрела там никого не было. Она собралась с духом и пошла дальше.

Бесполезно бояться, сказала она себе. Бояться чего? Бояться воспоминаний, хранившихся в камне? Они не могли причинить ей боль, если она не позволит им доминировать и увлечь ее своими заклинаниями. И она не будет. Она просто не будет. Она должна работать. Она увеличила ширину шага и отказалась оглядываться, когда шепот становился все громче. Лестница была круче, чем ступеньки снаружи, эта, по крайней мере, была сооружена для удобства людей. Она положила руку на перила, когда поднялась.

А потом вокруг нее разразился гвалт. Три молодые пажа промчались мимо, их молодые голоса обвиняли друг друга в каком-то проступке, в котором несомненно виноваты были все. По крайней мере дюжина высоких людей, одетых в желтые одежды, спускались по лестнице, хмуро глядя на своенравных пажей. Их глаза блестели медью, серебром и золотом, и когда одна женщина указала длинными пальцами, Элис отшатнулся от призрачного контакта, который так и не достиг ее. Она отдернула руку от перил и комната успокоилась. Но как только они проснулись от ее чувств, призраки, казалось, обрели силу. Журчание их занятий пошло на спад вокруг ее ушей. Она не могла видеть их так ясно, когда она поднималась, сложив руки перед собой, но она все еще могла чувствовать их.

Поднявшись на площадку, Элис бегло осмотрела широкую комнату. Призраки скамеек и столов возвышались над собственными рухнувшими остатками. Она услышала нетерпеливый звук ступеней и повернула голову, чтобы увидеть служительницу в короткой бледно-желтой тунике и синих гетрах мчащуюся, чтобы ответить на вызов в суд. Она обернулась. Правительственные дела, рассудила она. Возможно, зал регистрации или палата для установления законов.

Она пошла вверх. Лестница была освещена только широкими окнами на каждой лестничной площадке. Стекла были омрачены толстыми полосами дождя. Первый показал только соседние здания. Со второго она увидела крыши. Это было как идти по парадной лестнице. Она пересекла просторную комнату, чтобы найти лестницу поменьше для следующего подъема. Но на следующем пролете ее надежды обозреть город были разрушены роскошным витражом. Дневной свет был слишком тусклым, чтобы воздать ему должное, но она могла разобрать женщина Старшую с черными волосами и темными глазами в напряженном разговоре с медным драконом. Пролет открыл своего рода галерею, высокие окна пропускали больше света, чем было на нижних этажах. Стены между окнами были украшены фризами Старших вспахивающих поля, пожинающих культуры… и готовящихся к войне?

Она вошла в комнату, чтобы изучить их более внимательно. Да. На одном из фризов, Старший с могучими мускулами с искрами ковал светящееся лезвие. На другом, гибкий зеленый дракон поднялся на задних лапах рядом со стройной женщиной Старшей с рыжими волосами. Кулаки женщины были уперты в бедра над ее перевязью. Ее округлые руки были мускулистыми, ее ноги бронированны чем-то похожим на гибкую серебряную чешую. Синий дракон носил упряжь с шипами и сердито смотрел на Элис алыми глазами.

Она медленно шла по комнате, пытаясь зафиксировать каждую картинку в памяти. Старшие и драконы были единоличны, она была уверена. Она почти читала надписи, которые блестели под каждым изображением. Она надолго остановилась у сцены с красно-серебряным драконом. Старший рядом с ним был красный и серебряный и его броня соответственно была усеяна черными шипами. Мужчина схватил своеобразный лук, короткий и оснащенный блоками. Упряжь дракона ощетинилась шипами и колчанами дополнительных стрел. Этакий трон с высокой спинкой и свисающими ремнями был прикреплен к спине дракона. Воин ехал в бой со своим драконом. Так что, несмотря на то, что Синтара осудила Рапскаля за то, что Хиби позволяет ездить на ней, древние Старшие ездили на драконах. Она задавалась вопросом, кто был их врагом. Мужчины? Другие Старшие? Другие драконы? Ее давнее восприятие тех далекие времена поколебалось и было пересмотрено. Она думала, что Старшие мирные и мудрые, слишком мудрые для ведения войны. Она вздохнула.

Она слишком долго задержалась. Затемнение изображения сказало ей, что краткий зимний день уступает место вечеру. Пора двигаться дальше, если она хотела закончить свою экскурсию по зданию. Следующая лестница был спиральным и она подозревала, что она наконец придет к основанию башни, виденному извне. Ее путь следовал по внешней стене и был освещен глубокими узкими окнами, которые показывали лишь крошечные кусочки вида. Она подошла к двери, но та была заперта, как и следующая, и после этого. Конечно, никто не будет запирать дверь пустой палаты? Что бы ни случилось с населением этого города, они, должно быть, оставили что-то нуждавшееся в защите за этими запертыми дверями. Она представляла стеллажи свитков или полки, нагруженные книгами. Возможно, это была сокровищница города и двери скрывали чеканные монеты и другие богатства.

Когда Элис продолжила подъем по винтовой лестнице она столкнулась с большим количеством закрытых дверей, по одной на каждом коротком пролете. Она касалась каждой двери, подбадривая себя всякий раз, когда она касалась металлических ручек с малыми вставками из черного камня. Каждый раз это было похоже на удар молнии, которая кратко воспламеняла образ жизни и деятельности в ее глазах, прежде чем она отдергивала руку назад и возвращалась в тишину и мрак башни. С каждой площадкой лестница сужалась и становилась круче.

Когда она резко поднялась вверх оказалась в гораздо большей палате, чем она ожидала. В верхней части башня была похожа на шапку гриба на ножке с куполообразным потолком с толстыми стеклами. Снова начался дождь, и крошечными ручейками бежал по грязным стеклом как если бы она смотрела на животы змей. Стены этой куполообразной палаты были сделаны из перемежающихся панелей стекла и камня. Одна из них, шокировав ее, была сломана. Она нерешительно обошла вокруг рухнувшего стола в центре комнаты. Когда она приблизилась, она нахмурилась. Кто-то устроил пожар в комнате! И окна были разбиты сознательно: осколки стекла были и на полу, а также на парапете, который бежал вокруг внешних краев башни. Был четкий отпечаток руки в саже на стене рядом с окном.

Возмущение переполняло ее. Что Рапскаль себе думал? Ибо он был наиболее вероятным виновником. Он провел больше времени в городе, чем кто-либо, был самым любопытным, чтобы изучать его, и был единственным хранителем, о ком она могла подумать, кто был бы настолько импульсивен, чтобы сделать такие вещи просто так, он мог высунуться и иметь беспрепятственный вид на город.

Такое же искушение настигло и ее сейчас. Она высунулась на некоторое время для подтверждения того, что она уже знала. Солнце садилось и дождь вернулся. Тогда с комком в горле она решилась выбраться через зубчатые осколки, которые все еще цеплялись за раму и парапет. Холодный ветер потянул ее и битое стекло скрипнуло под ногами. Проход, который окружал башню был узким, а перила, окаймлявшие его были смехотворно низкими.

Она держалась ближе к стене, когда осторожно шла вокруг башни, всматриваясь сквозь дождь в город и его окрестности. Туман и встреченная темнота ее разочаровали. Заброшенный город был скоплением зданий на тусклой земле. За блестящей черной рекой, она могла видеть искры света от поселка Хранителей, но великая Кельсингра спала в темноте. Она почти завершила свою окружность когда увидела узкие ворота в перилах. С комком во рту, она заставила себя шагнуть к краю и посмотреть вниз. Да. Ворота вели на лестницу, которая спускалась к другому окружающему балкону.

Она сразу угадала их назначение. Доступ к чистке окон. Она вцепилась в перила обеими руками и высунулась. Лестница спускалась на несколько этажей; запертые палаты, которые она прошла, поднимаясь, имели окна. Если бы это был сухой солнечный день, она бы рискнула спуститься вниз, чтобы увидеть, сможет ли она войти в запертые комнаты таким образом. Но в одиночку, на влажном ветру и с исчезавшим светом было не время чтобы рисковать свалиться. Она вернулась в комнату башни и остановилась смаргивая капли дождя с ресниц.

Груда щебня в середине комнаты привлекла ее внимание. Она присела на корточки, чтобы взглянуть на нее. Там был большой круглый стол и он рухнул. Но что-то было на столе. Она смотрела на него некоторое время, прежде чем она поняла что это было. Это был макет города, этого города! Здесь был речной порт и доки, немного размытые дождем, попавшим в разбитые окна. Но остальная часть макета была удивительно нетронутой. Башня, казалось ей, также была в центре города, как это изображалось, делая панель из стекла подобной себе точкой обзора на карте.

Если бы только у нее был факел! Свет уходит слишком быстро. Она должна была бы вернуться сюда первым делом завтра и принести что-то для рисования. И эта чудесная карта города должны быть сохранена так или иначе! Небрежный вандализм Рапскаля подверг этот драгоценный артефакт опасности. Ей нужно было поговорить с ним сегодня вечером, чтобы убедиться, что он понял ущерб, который он причинил. Она только надеялась, что он не был таким разрушительным в другом месте. О чем он только думал?

Она поднялась с искренним вздохом, не желая оставлять чудесную карту, но в то же время не желая столкнуться с поиском дороги вниз по лестнице в сгущающейся тьме. Последний взгляд на карту, перед выходом из комнаты заставил ее остановиться. У нее в горле перехватило дыхание. Мост? Был мост через реку? Не может быть! Никто не мог построить мост, который пересекал бы такой бурный поток. Но не тут-то было, крошечная модель черного мост вела через широкую реку. Она сориентировалась и еще раз решилась выйти на скользкий от дождя парапет. Она смотрела сквозь туман и дождь и ничего не видела. Наверно он давно рассыпался.

Она вернулась в башню и начала свой долгий спуск по ступенькам. Спускаясь по лестнице, теперь был как спуск в колодец. Ей удалось достичь первого полета до темноты и она была вынуждена была коснуться черной стены рядом с ней. К ее изумлению, вместо того, чтобы просто поддержать ее как она ожидала, ее прикосновение разбудило в башне свет, когда ее пальцы нашли расположенную в стене прямо над перилами полоску джидзина. Свет мчался впереди нее, не яркий, но, конечно, предпочтительнее тьмы и достаточный, чтобы направлять ее.

На лестнице было меньше призрачной памяти Старших, и тех, кого она увидела, с учетом веников и щеток. Один раз она увидела одетого в желтое чиновника, с каким-то украшением на плече, свидетельствующим о его важности, который вышел из одной из запертых дверей. Он нес охапку свитков и неуклюже двигался, когда спускался по лестнице. Ей понадобилось два пролета лестницы, прежде чем у нее хватило мужества, чтобы «пройти сквозь» иллюзорные видения и поспешить мимо него. Она посмотрела на него, и его озабоченный взгляд проигнорировал ее, словно она призрак.

Пересечение темных комнатах было вызовом. Когда она наконец добралась до первого этажа и увидела серый вечер через упавшие двери, она сорвалась на бег, чтобы выбраться из здания. Ее шаги отзывались эхом на полу, и ужас, который она не позволяла себе чувствовать до сих пор, вдруг получил контроль над ней, и она побежала так быстро, как только могла от башни Старших, выбравшись на улицу и вниз туда, где Хиби должна была ждать ее.

> Двадцать пятый день месяца Перемен,

> Седьмой год Вольного союза торговцев

> От Кима, смотрителя голубятни в Кассарике

> Детози, Смотрительнице голубятни в Трехоге

> Как вы смеете утверждать, что я источник вшивых проблем! С такой же вероятностью птицы могли подхватить этих вредителей, когда они ночевали в лесу во время одного из своих рейсов. Ты можешь прятаться за Гильдией инспекторов, но я знаю, кто подал эту жалобу и спровоцировал эти необоснованные и неудобные проверки моего чердака и голубятни! Вы и ваша семья никогда не простите того, что Татуированный появился среди вас и благодаря усердию и трудолюбию стал смотрителем голубятни. Это показывает как вы, люди, приветствуете нас в Дождевых Чащобах и «равняетесь» с помощью лжи и подлых обвинений! Ты чешуелицая, с мальчишеской грудью сучка-ящерица! Я подам мои собственные жалобы Совету, начиная с того, как ты, Эрек и твой племянник сговорились против меня и клеветали на меня с тех пор как я вступил в эту должность! Вы можете думать, что можете завершить эту месть сейчас, но я не закончил с тобой до тех пор, пока твоя голубятня не опустеет и у тебя не отберут документы смотрителя голубятни!

## Глава Восьмая

ПРОШЛЫЕ ЖИЗНИ

Шел второй день без дождя. Если бы еще и потеплело немного, Седрик был бы просто счастлив. Теперь, пронизывающий холодом дождь поливал их почти каждый день. Как-то он вслух поинтересовался: — «И какого черта Старшие поселились здесь? Зачем строить город в таком дождливом месте, когда можно было выбрать берег теплого моря? Драконы ведь любят солнце. Почему старшие поселились здесь?»

Карсон пристально посмотрел на него. «Хороший вопрос. Иногда, когда Плевок спит и его мысли прорываются в мое сознание, мне кажется что я вот-вот пойму. Точно была какая-то причина, и важная, почему Кельсингра была построена там где построена. Я чувствую это в его воспоминаниях. Направляясь к этому городу драконы были полны жадным предвкушением. Я разделил это чувство в его снах и почти понял. Потом знание ускользнуло от меня. И я задаюсь тем же вопросом.»

Слабое утешение. Ну хотя бы дождь сегодня не шел. Седрик напомнил себе об этом и попытался найти в своем сердце благодарность. Это было сложно. В дни когда не было дождя, Карсон поднимался еще раньше чем обычно, чтобы воспользоваться преимуществом хорошей погоды. Тем утром Седрик проснулся от тихого стука молотка за стеной коттеджа, прямо рядом с изголовьем. Он взглянул на окно расположенное над их кроватью. Звук шел оттуда.

Когда-то в окнах коттеджа были стекла, а может даже ставни. Каменные стены и очаг были сложены на совесть. Крыша давно истлела когда они выбирали коттедж. Карсон восстановил ее, с помощью грубо отесанных жердей в качестве основы, и веток со связками луговой травы вместо тростника. Когда они только переехали в коттедж, они занавесили пустые оконные рамы лишними одеялами с корабля. Но когда дни и ночи стали холоднее, им пришлось забрать одеяла на постель, а вместо них Карсон приколотил шкуры, что останавливало не только ветер с дождем, но и солнечный свет. Грубо обработанная кожа стала причиной нескончаемого запаха мертвых животных, пропитавшего жизнь Седрика. Карсон несколько раз обещал попытаться найти лучшее решение. Сейчас жесткая шкура колыхалась в такт ударам молотка. Зачем Карсону понадобилось заниматься этим на заре, Седрик не знал.

Он скатился с грубого тюфяка который они разделяли и подошел к очагу. Огонь горел слабо и он подбросил пару поленьев, хоть и понимал что это означает что ему придется принести еще дров. Затем он потрогал одежду которую они выстирали и развесили, не с прошлого вечера, а с предыдущего. Рубашки высохли, но швы и пояса на штанах все еще были влажными. Было практически невозможно полностью высушить хоть что-то в эти дни непрекращающегося дождя.

Со вздохом он натянул самые сухие вещи и заново развесил остальные, в надежде что они все-таки высохнут до того как стемнеет. Ему хотелось снять их и убрать. То что ему приходилось жить в крохотном коттедже, пропахшем шкурами и на каждом шагу уворачиваться от свисающих отовсюду носков пагубно влияло на его настроение. Он скучал по чистоте и опрятности, ему трудно было обрести душевное равновесие среди этого беспорядка. Он всегда был таким. Перед тем как приступить к своим занятиям, он всегда прибирал комнату в которой собирался работать. Стук снаружи продолжался и становился более настойчивым.

— Голодная. Его драконица вбила свою жалобу в его сознание, отметая все прочие мысли прочь.

— Я знаю, моя красавица. Я исправлю это так быстро как смогу. Дай мне только немного проснуться.

— Голодная всю ночь. Голодная сегодня. Ты слишком много спишь.

— Ты права, маленькая королева. Я исправлюсь. — Иногда проще было согласиться с Релпдой, чем спорить с ней. Маленькая медная драконица была властной, требовательной, и глухой к чужим потребностям словно ребенок.

А еще она обожала его и полагалась на него, как никто прежде. И он полюбил это ревнивое, эгоистичное и язвительное маленькое создание. «Маленькое,» — сказал он вслух и засмеялся над собой. Ну разве что в сравнении с другими драконами. Прокормить ее стало почти невозможно. Ему повезло что Карсонова ловушка для рыбы продолжала поставлять рыбу без перебоев. Без ежедневной утренней порции, Релпда сделала бы его жизнь несчастной. Ведь он чувствовал не только свой собственный голод, но и ее.

Он взглянул на очаг. В трубе, над языками пламени, в дыму висело несколько кусков ярко-красной рыбы. Рыба и вялилась и коптилась в дыму. И это тоже добавляло пронзительную нотку в общую гамму ароматов. Он так устал от вещей которые пахли. Он снял свой поношенный плащ с крюка и встряхнул его прежде чем надеть. Пора начать день. Столько всего надо сделать. Натаскать воды для мытья и готовки. Накормить своего дракона, поесть самому. Но в первую очередь выяснить чем занят Карсон. Стук стал неритмичным.

Он повернул за угол дома и увидел Карсона сражающегося с грубой деревянной рамой. Он натянул на нее кусок кожи, зацепив гвоздями вбитыми по сторонам. Это «окно» он и пытался втиснуть в проем. Когда Седрик приблизился, хрупкая кожа треснула. «Черт возьми!» — выругался Карсон и отбросил раму вместе с кожей в сторону.

Седрик увидел как его партнер дал негодной конструкции пинка. «Карсон?» — сказал он неуверенно.

Это обращение привлекло внимание охотника к Седрику. Неожиданный румянец залил его лицо. «Не сейчас, Седрик! Не сейчас.» Он повернулся и пошел прочь, Седрик проводил его недоуменным взглядом. О никогда не видел Карсона настолько выведенным из себя, не говоря уже о том, чтобы тот выражал это столь детским способом. Это вызвало нежеланные воспоминания о Гесте. Хотя Гест выместил бы эту злость на мне, вместо того чтобы уйти подумать, подумал он. Гест повернул бы все так, словно это моя вина и все произошло оттого, что я заговорил с ним.

Он подошел к незаконченному проекту Карсона, поднял раму, не слишком поврежденную пинком, и внимательно осмотрел растянутую кожу. Он почувствовал укол вины, когда понял что это такое. Кожа была выскоблена так сильно, что хоть и могла остановить ветер с дождем, но пропускала свет. С кожи соскребли весь мех и высушили так хорошо, что она почти не пахла. Это был ответ Карсона на жалобы Седрика по поводу окна. Седрик поскреб щетинистый подбородок в раздумьи. Он жаловался, не представляя, что Карсон примет его жалобу за критику или что он потратит столько усилий и времени чтобы исправить положение вещей.

Он все еще держал раму когда услышал шаги за спиной. Карсон взял окно из рук Седрика и хрипло сказал, — «предполагалось что оно легко встанет на место и ты проснешься от солнечного света. Но оконный проем слишком неправильной формы. Я хотел что бы чтобы это стало тебе сюрпризом, но не сработало. Я знаю как сделать это, но у меня просто нет нужных инструментов. Мне жаль.»

— Нет. Это мне жаль. Я не собирался так много жаловаться.

— Ты привык к лучшему. Гораздо лучшему.

С этим заявлением было трудно поспорить. «Но это не твоя вина, Карсон. А когда я жалуюсь, ну, я просто жалуюсь. Я не имею ввиду что ты должен все исправить. Я просто…»

— Тебе здесь некомфортно. Я знаю это. Ты привык к лучшему, Седрик. Ты заслуживаешь лучшего, но я не знаю что я могу с этим поделать.

Седрик поперхнулся смехом. «Карсон, не похоже что кому-то здесь живется легче чем нам. Когда придет корабль, станет лучше.»

— Лишь немного. Седрик, я следил за тобой. Я вижу как ты устал от всего этого. И меня это беспокоит.

— Почему?

Карсон странно посмотрел на него. «Может просто потому, что я видел, что произошло когда ты пытался устроить свою жизнь. Возможно я беспокоюсь, что когда ты в следующий раз попытаешься, меня не окажется рядом. И у тебя может получиться.»

Седрик был шокирован. «Я теперь другой человек! Я сильнее всего этого,» — запротестовал он. Слова Карсона задели его, хоть он и не осознал почему. Мгновением позже он понял. «Ты считаешь меня слабаком,» — упрекнул он охотника, прежде чем сообразил что собирается сказать.

Карсон опустил глаза и покачал своей лохматой головой. Он неохотно ответил. «Я не думаю что ты слабак, Седрик. Просто… ты не крепкий. Я о той крепости, что помогает справляться с трудностям снова и снова. Это не делает тебя плохим человеком, просто…»

«Слабым.» Седрик закончил за него. Он не мог стерпеть того, что слова Карсона ранили его так сильно, еще сложнее было стерпеть жжение слез в глазах. Нет. Он не станет плакать из-за этого. Это лишь загладит его правоту. Он прочистил горло. «Я должен пойти к ловушке для рыбы и отнести что-нибудь Релпде. Она голодна.»

«Я знаю. Плевок тоже.» Карсон потряс головой, словно отгонял мошкару. «Я думаю, отчасти я именно поэтому так вышел из себя. Дело не в тебе, Седрик. Ты ведь это знаешь.» Он сказал это почти умоляюще. Он снова потряс головой. «Этот чертов Плевок. Он знает что может заставить меня чувствовать свой голод. Он внушает его мне. Из-за него я все время на грани. От этого сложно думать и еще сложнее быть терпеливым, даже занимаясь простым делом.» Карсон вскинул голову и встретился с пристальным взглядом Седрика. В его взгляде была решимость. «Но я не понесу ему еду. Не сейчас. Я дам ему побыть голодным, голодным настолько, чтобы попытаться что-то с этим сделать. Он маленький ленивый ублюдок. Он должен больше стараться чтобы научиться летать. Но пока я постоянно оказываюсь рядом, чтобы покормить его всякий раз, как только он почувствует укол голода, он не предпримет реальных усилий чтобы добиться этого. Я дам ему немного пострадать, или он никогда не научится сам заботиться о себе.»

Седрик обдумал его слова. «Ты думаешь мне стоит поступить так же с Релпдой? Позволить ей голодать?» Даже просто сказав это вслух он почувствовал как эта мысль встревожила его дракона.

— Нет! Мне не нравится быть голодной! Не будь злым!

«Я знаю что это звучит жестоко,» — Сказал Карсон так, словно тоже разделял мысли с Релпдой. «Но мы должны что-то сделать, Седрик. Так не может продолжаться. Даже если бы я каждый день охотился с утра до ночи и каждый раз возвращался с добычей, этого бы не хватило чтобы прокормить их всех. Они все голодны постоянно, некоторые сильнее остальных. Но есть предел того, что мы, хранители, можем сделать. Драконы должны постараться, чтобы взлететь и прокормить себя самостоятельно. И им нужно сделать это прямо сейчас, пока не стало слишком поздно.»

— Слишком поздно?

Карсон выглядел угрюмым. «Посмотри на них, Седрик. Они должны быть небесными созданиями, но живут как наземные животные. Они развиваются неправильно. Их крылья слабы, а у некоторых слишком малы. Рапскаль вел себя правильно. С тех пор как он взял на себя заботу о Хеби он заставлял ее пытаться взлететь каждый день. Посмотри на нее как-нибудь, и сравни пропорции ее тела с пропорциями остальных драконов. Посмотри, где мышцы развились, а где нет.» Он покачал головой. «Заставить Плевка тренировать крылья сложно. Он своенравен и отлично знает что больше и сильнее меня. Единственный рычаг для воздействия на него это еда. Он знает правила. Он учится летать. Потом я кормлю его. Ему приходится тренироваться каждый день. И то же самое должны делать остальные драконы. Но я не думаю, что они станут если их не подтолкнуть.»

— Карсон не нравится.

— Но мы знаем, что это правда, Релпда. Ты слишком велика, чтобы я смог прокормить тебя. Я знаю как ты голодаешь. Я приношу тебе еду, но ее всегда мало. Ее всегда будет мало, пока ты не сможешь летать и охотиться сама. Мы оба это знаем.

— Падать больно.

— Чувствовать голод тоже больно. Все время. Боль от падений сразу прекратится когда ты научишься летать. Но если ты не научишься, боль от голода не прекратиться никогда. Тебе надо стараться. Карсон прав. Тебе надо стараться сильнее и стараться каждый день.

— Теперь ТЫ не нравишься.

Седрик попытался скрыть как сильно это задело его чувства. — Я не пытаюсь тебя обидеть, Релпда. Я хочу чтобы ты делала все что нужно, для того чтобы стать полноценным драконом.

— Я и ЕСТЬ дракон! Сила ее ярости почти бросила его на колени. Я дракон, а ты мой хранитель. Принеси мне еду!

— Позже. Он надеялся что она не почувствовала что он специально заставляет ее ждать. Его собственный желудок протестующе заурчал.

Карсон искоса посмотрел на него. «Тебе надо поесть»

— Я чувствую себя виноватым если ем пока она голодает

Карсон вздохнул. «А кто сказал что будет легко. Я думаю об этом уже несколько дней. Предоставленные самим себе, драконы просто недостаточно стараются. Сейчас мы можем дать им достаточно рыбы чтобы уберечь от голода. И несколько случайных удач, как например в тот раз когда Хеби по-собственному желанию загнала для них дичь. Но мы не можем полагаться на подобные вещи. Количество рыбы может уменьшиться или она может исчезнуть совсем. И чем больше мы охотимся в окрестностях, и Хеби охотится рядом с нашим лагерем, тем меньше дичи будет здесь. Они крупные хищники с отличным аппетитом. Им необходимо расширять свою охотничью территорию и им необходимо научиться самостоятельно обеспечивать себя едой. В другом случае это место просто превратится для них во второй Кассарик. Мы прошли весь этот путь не для того, чтобы позволить этому произойти.»

Седрик слушал его, скованный тревогой. Теперь, когда Карсон обрисовал все так ясно, он удивился что сам не понял этого раньше. Потому что я сам был словно дракон, подумал он. Я думал что и дальше все просто будет продолжаться как раньше, хранители будут приносить им всем еду, несмотря ни на что.

Его желудок снова заурчал и Карсон засмеялся, почти как раньше. «Иди, съешь что-нибудь. Копченая рыба должна быть уже готова. И отнеси что-нибудь Релпде.»

— А ты отнесешь что-нибудь Плевку?

Карсон покачал головой, не столько отрицая, сколько размышляя. «Да. В конце концов. Но не раньше, чем покажу ему, что он не может помыкать мной. Он совсем не похож на Релпду. У маленького серебряного подлый и злопамятный характер, чего нет в твоей медной. Он направляет его не только на остальных драконов, но и на хранителей. На всех кто здоров и функционирует в отличие от него.»

«Я думала, она может нести одного человека зараз.» Тимара все еще была не уверена в этой затее.

Рапскаль посмотрел на нее с высоты плеч Хеби. «Она растет. Становится больше и сильнее. А ее крылья растут быстрее всего. Она говорит что сможет. Залезай.» Он он согнулся в тали чтобы подать ей руку. В его усмешке явно читался вызов. Она уже не могла отступить. Она потянулась и обхватила его запястье, в то время как он обхватил ее. Больше держаться было не за что. Вся Хеби была покрыта мерцающей багровой чешуей, более гладкой чем полированный камень. Она вскарабкалась на плечо дракона, опасаясь что обидела ее столь неуклюже взбираясь на ее спину. Как только она расположилась, широко раскинув ноги на огромной спине дракона позади Рапскаля, она спросила: «За что мне держаться?»

Он посмотрел на нее через плечо. «За меня!» — ответил он, а затем наклонившись к своему дракону тихо сказал, — «Мы готовы.»

«Нет, я не готова!» — запротестовала Тимара, но было слишком поздно. Было уже слишком поздно решить что она не готова рисковать жизнью полетев на спине дракона через реку, слишком поздно даже для того, чтобы поплотнее завернуться в плащ или удостовериться в том, что она надежно сидит. Дракон начал движение, пустившись вскачь вниз по склону холма покрытого травой. На мгновение Тимару встревожило, что другие хранители наблюдают, как они улетают вместе. Но в следующее мгновение Хеби сделала длинный скачек, тяжело приземлилась а затем снова подпрыгнула резко распахнув крылья, и она смогла думать только о том чтобы покрепче ухватиться за оборванный плащ.

Она старалась не задумываться о том, за что держится он сам. Она прижалась к его спине, повернула голову в сторону и зажмурилась, потому что крылья дракона направляли холодный воздух ей прямо в лицо. Её слишком беспокоило движение драконьих мышц мощно двигавшихся за ее спиной а затем, вдруг, неуклюжая пробежка закончилась, и они уже поднимались, ритм ударов крыльев Хеби от суетливого, воробьиного перешел к уверенному ритму крупного хищника.

Тимара рискнула осмотреться. Сначала она видела лишь шею Рапскаля. Позже, когда она осмелилась повернуть голову, она увидела панораму реки расстилавшуюся прямо под ней. Она медленно наклонила голову и попробовала посмотреть вниз, но была слишком осторожна чтобы наклониться. Все что она могла видеть это собственное тело, и часть широкой груди дракона.

«Расслабь руки. Я едва могу дышать!» — пожаловался Рапскаль, пытаясь перекричать ветер.

Тимара попыталась подчиниться, но обнаружила что не может. Она может и хотела ослабить хватку, но руки не слушались ее. Она пошла на компромисс и немного поменяла положение рук. Ее руки все еще крепко цеплялись за его рубашку. Теперь она по-настоящему жалела о том, что согласилась на это. О чем она только думала? Стоит соскользнуть со спины Хеби и это привело бы к неминуемой смерти в бурной холодной воде. Почему это казалось ей приглашением к дерзкому и захватывающему приключению, а не к тому чтобы безрассудно рискнуть жизнью? Они должно быть уже близко к другому берегу! А потом она осознала, что если они приземлятся, ей придется выдержать еще один полет. Ее мужество окончательно испарилось и страх захватил ее. Это не было приключением или забавой. Это была просто опасность.

Она пыталась справиться с паникой. Что с ней не так? Ее было не так просто напугать. Она была сильной и уверенной. Она могла о себе позаботиться.

Но не в такой ситуации, в ситуации когда все ее навыки были бесполезны, и она не могла контролировать риск. Она внезапно поняла, что именно это ей не нравится. Она совершенно не могла контролировать степень риска. Она находилась в ситуации, где ее безопасность зависела только от здравого смысла Рапскаля и умения Хеби летать. И по правде ни в том ни в другом она не была абсолютно уверена. Она наклонилась вперед чтобы сказать ему прямо в ухо:

— Рапскаль! Я хочу вернуться. Прямо сейчас!

— Но мы еще не добрались до Кельсингры. Я не показал тебе город. — Ее просьба буквально ошарашила его.

— Я подожду. Я увижу его вместе с остальными, когда мы восстановим доки чтобы Смоляной мог пришвартоваться там.

— Нет. Нет причин ждать. Это слишком важно! Есть кое-что, что я должен показать тебе сейчас, сегодня. Ты одна сможешь сразу все понять. Я знаю что Элис Финбок не сможет. Она думает что город, это такая большая мертвая штука, которую нужно оставить так как есть. Но это не так. И в любом случае, Кельсингра не для нее. Она для нас. Она ждет нас.

Слова Рапскаля отвлекли ее от страха который она испытывала. «Город не для Элис? Это безумие. Она зашла так далеко, для того чтобы просто чтобы помочь найти его, и она уже так много знает о нем. Она любит Кельсингру. И хочет защитить ее. Вот почему она так разозлилась когда ты разбил окно. Она сказала что ты должен проявлять больше уважения к этим руинам, чтобы сохранить все на своих местах, до тех пор пока не узнаем все об этом месте».

— Город не нужно сохранять. Его нужно использовать.

Новое беспокойство охватило Тимару. «Так вот для чего эта поездка? Чтобы использовать город?»

— Да. Но это ему не повредит. И я не бил окон! Я говорил ей это. Да я поднялся в ту башню; я был почти во всех крупных зданиях. Но я ничего не ломал. Эта часть окна уже была разбита когда я пришел. Если хочешь я отведу тебя туда и покажу что ее так расстроило. Там потрясающе, с той башни видно почти столько же, сколько со спины Хеби. И там есть что-то вроде карты, которая показывает как город выглядел раньше. Но это не самое важное. Это не то что я собираюсь показать тебе в первую очередь.

— Я могу увидеть все это позже. Пожалуйста, Рапскаль. Мне это не нравится. — сказала она сквозь зубы. — Слушай, мне страшно. Я хочу вернуться.

— Мы проделали больше чем половину пути. Оглядись, Тимара. Ты летишь! Когда твои собственные крылья станут достаточно большими и сильными, ты сможешь летать сама. Ты не можешь бояться сейчас!

Она внезапно поняла — она никогда не верила, что сможет летать. Она никогда по-настоящему не осознавала, каким мог быть полет, как высоко над всем она могла оказаться. Как стремительно нес бы ее ветер. Слезинки потекли из уголков ее прищуренных глаз, когда она попыталась последовать его совету и осмотреться. Открытый воздух вокруг них и горные пики вдалеке. Она чуть склонила голову, чтобы посмотреть вниз. Перед ними широко простирался город. Она и не думала, что он такой огромный. Он растянулся по равнине между рекой и горами. Отсюда ущерб, нанесенный Кельсингре, был гораздо более очевидным.

Деревьев и кусты скрывали давным-давно произошедший обвал, что схоронил часть города, а огромная расщелина следовала сюда от самой реки, разрушая на своем пути дома и пристройки. Она моргнула, повернула голову и посмотрела далеко вверх по течению реки. У нее перехватило дыхание, когда она увидела развалины моста. Он резко обрывался, река давно поглотила упавшие камени и сточила те, что были у кромки воды. Она и представить не могла, что кто-нибудь когда-нибудь смел думать, что мог бы перебросить мост через такую реку, не говоря уже о том, что этот мост когда-либо существовал.

— Держись крепче. Она по-прежнему немного спотыкается, когда приземляется.

Ему не пришлось повторять дважды. Пока они опускались к городу, она цеплялась за него как моллюск цепляется к камню. Хеби спускалась все ниже и ниже, холодная и смертоносная река разливалась под ними все ширей шире. Удары крыльев замедлились и Тимаре показалось что они снижаются слишком быстро. Сдерживая крик она стиснула зубы. И вдруг Хеби яростно забила крыльями и широкие улицы города оказались прямо перед ними, стремительно приближаясь.

Ветер буквально напал на Тимару, пытаясь расцепить ее занемевшие от холода и страха пальцы и оторвать от Рапскаля. Внезапно драконица коснулась земли когтями, а потом уже полноценно приземлилась и понеслась по мостовой. Тимару сильно тряхнуло, но она не расцепила пальцев, хватаясь за рубашку Рапскаля как за собственную жизнь. Ее голова резко мотнулась вперед, врезавшись в его спину, а потом назад. Это было слишком. Прежде чем Рапскаль сумел и слово сказать, она отпустила его рубашку, боком соскользнула со спины Хеби и, приземлившись, распласталась на твердом, но надежном камне. мгновение она не двигалась, наслаждаясь ощущением неподвижности. Земля. Она снова в безопасности, на земле.

— Эй? С тобой все в порядке? Поднимайся Тимара. Ты не ушиблась? — Рапскаль потянул ее за плечо.

Она сделала еще один глубокий вдох и вытерла лицо о свое плечо. Эти слезы выступили из-за ветра, бившего в глаза, а не от страха или благодарности вновь оказаться на земле! Она оттолкнула руки Рапскаля и встала на ноги. Ее штаны еще больше порвались на коленях, которые она ободрала в результате своего резкого спешивания. «Я в порядке, Рапскаль. Я просто не так приземлилась». Она подняла голову, чтобы осмотреться вокруг, и задержала дыхание, впервые увидев Кельсингру в свете дня.

Город. Так вот что это слово на самом деле означало. Он не был похож на раскинувшийся на деревьях Трехог, где она родилась. Этот город был построен на твердой земле. Деревьев не было во всех направлениях так далеко, как она могла видеть. Не было открытых полей; в сущности вообще никакой растительности. Здесь все было выполнено из камня. Прямые линии и твердые поверхности, прерывались случайной аркой или куполом, которые также представляли собой четкие геометрические фигуры. Везде вокруг нее разростались труды человеческих рук.

— Ступай охотиться, Хеби. Вот моя милая девочка. Иди убей что-нибудь большое и хорошенько перекуси. Но не спи слишком долго после этого! Возвращайся за нами, моя прекрасная алая королева! Мы будем ждать тебя внизу у реки как обычно.

Она смутно осознавала, что красная драконица стала разбегаться, направляясь вниз по улице в сторону реки. Мгновения она слышала, как хлопают огромные крылья, а потом все стихло. Она не обернулась посмотреть, как улетает драконица. Город занимал все ее внимание. Здесь все это было сделано. Ничего из этого не выросло само по себе. Огромные здания. Высокие стены, каменные блоки которых настолько друг другу соответствовали, что ни один зазор, ни одна маленькая щелочка не могла пролечь между ними, нарушить идеально прямые линии. Мостовая, выстилающая улицу. Все это создано руками, все это безупречной формы. Но кто же мог обтесать такие большие камни, не говоря о том, чтобы поднять их на место?

Она медленно вертела головой, пытаясь запечатлеть все это в своей памяти. Скульптуры в фонтанах. Резные камни, украшающие фасады здания. Все совершенное. Даже статуи были идеальными образами идеальных существ, пойманных и превращенных в камень. — Мне здесь не место, — пробормотала она. Она не была столь совершенна, как эта резьба, в ней не было точности, как в камнях мостовой, идеально подходивших друг другу. Она была хуже, уродливей, она была непригодной. Какой она всегда была.

— Не глупи. Ты определенно на своем месте здесь! Слова Рапскаля прозвучали нетерпеливо.

Она что произнесла это вслух?

— Это город Старших, построенный Старшими, только для Старших. Как и Трехог и Кассарик были … ну, действительно частью Старших. Я понял это, находясь здесь. И я хочу показать все это тебе, потому что ты можешь объяснить это Элис. И дать понять это остальным. Все мы, и драконы и хранители, обязаны пересечь реку и перебраться на эту сторону. С той стороны все было построено для людей. С этой стороны, все это — это для нас. Вот что нам нужно. И поэтому нам всем необходимо перебраться сюда и сделать город обитаемым. Потому что как только мы заставим город работать, драконам тоже станет лучше.

Она уставилась на него и снова на город. Мертвый и безжизненный. Здесь не росло не единого растения, а стало быть им нечего было есть. — Я не понимаю, Рапскаль. Почему мы должны хотеть быть здесь? Мы могли бы зайти так далеко, только чтобы набрать дров или мяса, которые все равно скоро закончились бы, но только для этого. А драконы? Что здесь есть для драконов?

— Все! — сказал он настойчиво, — Здесь есть все, чтобы узнать как это — быть Старшим. Потому что быть это почти что быть драконом. И если мы узнаем больше о том, как стать Старшими, я думаю, мы сможем помочь драконам. Было что-то такое … — он нахмурил брови, словно пытаясь что-то вспомнить, — Может быть. Ну, я еще не нашел ничего, что поможет драконам, которые не могут летать, но может быть что-то здесь и есть, и это было бы намного легче найти, если бы я искал это не в одиночку, и если бы Элис не настаивала на том, чтобы оставить город в покое. Мы только начали становиться Старшими, так что у нас нет воспоминаний, которые помогут нам привести магию в действие. Но воспоминания есть здесь, они хранится в самом городе, ожидая нас. Нам просто нужно добраться сюда и получить их и начать становиться Старшими. Тогда мы сможем снова оживить город. Тогда все наладится. Как только мы сможем управлять магией, я имею в виду.

Холодный ветер пронесся по безмолвному городу, а Тимара все стояла и смотрела на него.

— Тимара! — наконец раздраженно воскликнул Рапскаль, — Прекрати так на меня смотреть. Ты сама сказала, что у нас не так много времени и что тебе надо вернуться до темноты и накормить Синтару. Так что мы не можем просто стоять вот так.

Она коротко кивнула. Она пыталась найти смысл в его словах, пыталась «примерить» их на себя. Старшие. Да, она осознавала, что значат эти изменения. Драконы говорили им об этом, и не было причин думать, что они лгут. Ну хорошо, Синтара могла и соврать ей, но она сомневалась, что и другие драконы скрывали правду от своих хранителей. По крайней мере уж точно не об этом. И она знала что некоторые хранители стали похожи на изображения Старших, которые она видела в Трехоге. Не то что бы она много видела, конечно. Многие гобелены и свитки, которые сохранились, стоили очень дорого и были проданы в Бингтаун еще до ее рождения. Но она слышала, что говорили люди — Старшие были выше и стройнее, а их глаза были необыкновенных цветов, и судя по изображениям, кожа также имела разнообразные оттенки. Так что она знала, да она точно становилась Старшей.

Но настоящей ли Старшей? Владеющей магией? Той самой магией, с помощью которой создавались эти невероятные сокровища, строились эти потрясающие города? Хранителем будет дано и это?

И ей тоже?

— Пойдем! — скомандовал Рапскаль и взял ее за руку. Он вел ее, а она пыталась вслушаться в его путанные комментарии о городе. Было немого тяжеловато сосредоточиться на том, что он говорит. Казалось, Рапскаль уже привык к тому, что их окружало, а может эта красота и необыкновенность никогда не ошеломляли его так, как ее. Он просто принимал все как есть. Драконы. Становление Старшим. Древний город, предлагающий ему свою магию.

— И я думаю что один из них это помывочная. Нет, ты можешь себе представить? Целое здание и только для того, чтобы принять ванну! А это? Здесь что-то выращивали. Ты заходишь, а там большая комната и вся заставлена горшками с землей. И разные картинки из маленьких камешков, эм, мозаики, их так Элис называет. Изображения реки и цветов и драконов в воде, и людей тоже, и рыбок. А потом заходишь в другую комнату, а там очень, очень большие баки, в них наверное вода была раньше. А сейчас нету. Но из рисунков на камнях я узнал, что один предназначался для очень горячей воды, другой только для теплой и еще один для холодной, как в реке.

Но вот в чем штука. Тут баки для людей, а дальше, на другой стороне этого здания, есть вход для драконов, там есть баки с покатым дном, в которые драконы могли бы забраться, чтобы посидеть в горячей воде. И крыша с другой стороны покатая и вся из стекла. Можешь себе представить столько стекла? Хочешь зайдем и посмотрим вместе? Мы могли бы посмотреть всего минутку, если хочешь.

— Я тебе верю, — сказала она слабо. И она верила. Ей было легче поверить в то, что у здания такого размера покатая крыша, сделанная из стекла, чем в то, что магия Старшим могла стать и ее. Или чьей-то. Может ли кто-то из хранителей обрести ее? Она преставила Джерда, обладаюшего магией Старших, и подавила дрожь. Она внезапно остановилась, а с ней, раздраженно вздохнув, и Рапскаль тоже.

— Расскажи мне о магии, Рапскаль. Мы действительно научимся ей? Она записана в виде заклинаний, которые можно запомнить, как в древних волшебных сказках Джамелии? В книге или на свитке? Мы должны собирать магические предметы, печень жабы и… Рапскаль, ведь речь не идет о частях тела драконов? Вроде поедания кусочка драконьего языка, чтобы говорить с животными и все в таком духе?

— Нет! Тимара, это все выдумки. Это просто сказки для детей. — Он скептически отнесся к тому, что она спросила о таких вещах.

— Я знаю, — сказала она упрямо. — Но ведь это ты сказал, что у нас будет магия Старших.

— Да. Но я говорю о настоящей магии. — Сказал он, как-будто это все объясняло. Он попытался снова взять ее за руку и, когда она позволила ему это сделать, он потянул ее, стараясь заставить Тимару идти дальше.

— В таком случае, что такое настоящая магия? Если это не заклинания и зелья?

Он обреченно покачал головой. — Это просто магия, которой мы сможем управлять, просто потому что мы Старшие. Однажды мы вспомним как. Этого я пока еще не знаю. Я всего лишь прошу, чтоб ты попробовала, но ты упираешься. Тимара, если б я мог сказать тебе это так, чтоб ты сразу поняла, думаешь, я бы этого не сделал. Ты должна пойти со мной. Вот почему я привел тебя сюда.

Она посмотрела ему в глаза. Рапскаль прямо встретил ее взгляд. В такие моменты он казался все тем же слегка ненормальным мальчишкой, которого она однажды повстречала в Трехоге. Времена, когда он без конца трещал языком, болтал ни о чем и вечно казался очарованным самыми обычными вещами. Позже, когда она смотрела на него, она видела насколько он вырос и изменился, не просто как юноша, становящийся мужчиной, а как человек, превращающийся в Старшего. Его кожа теперь была красной, такого же цвета как и его алая драконица. Мерцающий свет в его глазах теперь был виден всегда. Она взглянула вниз на руку которую сжимала и ненароком заметила, как хорошо смотрится ее голубоватого цвета рука в его красной. — Тогда покажи мне, — сказала она тихо, и в этот раз, когда он побежал и потянул ее за собой, она старалась не отставать.

Он говорил прерывисто, из-за одышки слова получались «ломаными». — Здесь очень много мест, хранящих воспоминания. Некоторые, например статуи, хранят память одного Старшего. И если ты коснешься такой статуи, то увидишь, как тот жил. Ну, это в лучшем случае, я думаю. Есть и другие, которые помнят все обо всем. А те, которые расскажут тебе об их законах, или кто где жил и чем занимался. Существуют и те, которые помнят стихи и музыку. А еще некоторые улицы, которые запомнили вообще все, что на них происходило. Я думаю, можно просто стоять там, день за днем, и видеть кто там ходил, слышать, что они говорили, и чувствовать запах того что они ели. Я не вижу особого смысла в том, что вижу это только я сам.

Он свернул с главной улицы, подальше от высотных зданий, на улочку поскромнее. Тимара поняла что здесь были жилые дома. Она попыталась представить семью, для которой одной двери в доме было мало, у которых было два или даже три этажа. На некоторых домах были балконы, а другие были с плоскими крышами и перилами по краям. Тимара выросла среди крошечных домиков, построенных на ветвях деревьев. Если бы она в доме отца в Трехоге встала и вытянула в стороны руки, она дотронулась бы до стен. и до потолка. Зачем людям столько свободного места?

Рапскаль повернул за угол, и она поспешила рядом с ним, пока он следовал по идущему в гору бульвару. Мощеная дорога была огромна; она никогда не видела такого широкого пути. Дома здесь были пошатнувшиеся, смотревшие друг на друга через реку. Гигантские горшки содержали скелеты давно умерших деревьев. Овраги за дверными проемами когда-то представляли собой небольшие садики. Пересохшие чаши были фонтанами.

Она знала эти вещи. Знала, как будто кто-то прошептал их ей на ухо, подумала она. Блестящий камень, черный, со сверкающими венами, а иногда и ослепительно белый, с вкраплениями серебра, говорил с ней. Они с трудом всплывали из ее воспоминаний. Она покачала головой и сосредоточилась на том, что говорил ей Рапскаль.

«Но потом я нашел эти два, и послушал его некоторое время, и подумал: „Да, это — то, что я хочу знать и кем хочу быть.“ И она была прямо там, рядом с ним, и он рассказал мне о ней все, и я подумал: „Ну, это похоже на Тимару, и она могла быть ею“. И как только мы оба примем все это, тогда мы будем знать больше, чтобы устроить город и может быть помочь драконам.»

Она сбила дыхание, когда побежала рядом с ним. «Я все еще не понимаю, Рапскаль.»

«Мы здесь. Они могут объяснить намного лучше, чем я. Видишь? Что ты думаешь?»

Она посмотрела, куда он указал, и не увидела ничего необычного. Улица закончилась тупиком на вершине холма. Вход в дом наверху был создан серией открытых арок, опирающихся на каменные столбы, которые блестели черным и серебряным в зимнем солнечном свете, идущих парами ко входу. Слева они были украшены улыбающимися солнцами. Те, что справа — сверкающим медальоном полной луны, улыбающейся женскими чертами.

«Позволь показать тебе. Это куда легче, чем рассказывать об этом.» Рапскаль потянул ее вперед. Когда они добрались до первой арки, он остановился.

Тимара огляделась. Под каждой аркой здесь были урны полные земли. «Виноградные лозы,» сказала она, и внезапно вспомнила их, глянцевые темные листья и множество маленьких белых цветков. Каждый год они расцветали в разгар лета, и их сладкий аромат благоухал во всех комнатах в доме. Далее появлялись фрукты, крошечные грозди ярко-оранжевых ягод, не имевшие названия на ее языке, каждую осень из них делали вино, сохранявшее оранжевый оттенок ягод. Оно было крепким и сладким.

Она слегка покачнулась на ногах внезапно вернувшись к своей собственной жизни. Она попятилась, но Рапскаль крепче сжал ее руку. «Не так,» — сказал он. «Ну, то-есть можно и так, но тогда нет целой картины. Как будто подходишь на рынке к сказочнику, когда он уже на середине рассказа и узнаешь только часть истории. Они не так это для нас сохранили. Все здесь, по порядку, в столбах. Мы должны начать с самых первых. Те что с луной — для тебя.»

«Откуда ты знаешь?» Она все еще была растеряна. На какое-то время, она не смогла бы сказать, надолго или нет, она попала в другое время. И даже больше, поняла она. Она была другим человеком. Она вырвала у него руку и сделала пару шагов назад. «Тонуть в воспоминаниях! Вот что это такое. Рапскаль, это опасно. Отец предупреждал меня о таких камнях! Они поглощают тебя и наполняют твое сознание историями, и ты забываешь как вернуться и быть самим собой. Проходит какое-то время и ты потерян — не в той жизни и не в этой. Как ты мог даже подумать о том чтобы сделать это? Ты же из Чащоб! Ты все это прекрасно знаешь. Да что с тобой такое?»

Она была в ужасе. Было достаточно плохо, что он занимался такими опасными делами. Но то, что он и ее пытался вовлечь, было просто чудовищно.

«Нет» — сказал он. «Все совсем не так.»

Она отвернулась от него.

«Тимара, пожалуйста, просто выслушай меня. Все что ты знаешь о камне памяти и погружении в него — неправда. Потому что люди от которых ты это узнала, ну, это для них не предназначалось. Это для нас, для Старших. Посмотри на город и ты увидишь как многое здесь сделано из этого камня. Ты слышала голоса, я знаю что слышала. Стали бы они использовать камень так часто, если бы он был так опасен? Нет. Они использовали его потому что для Старших он не опасен. Это важно. Нам нежен этот камень. Мы должны использовать его чтобы стать тем, кем должны.»

«Мне они не нужны. У меня есть собственная жизнь, и я не собираюсь терять ее ради того что хранится в камне.»

«В том то и дело!» Казалось ее заявление обрадовало его. «Ты ее не потеряешь. Ты найдешь ее. Вспомни драконов, Тимара. У них есть воспоминания, что восходят к их матерям и пра-пра-бабкам. Но они не теряют собственных жизней. Они просто знают то, что необходимо для того, чтобы быть драконами. Старшим нужно тоже самое, но это не было им дано при рождении как драконам. Чтобы стать компаньонами для драконов им было нужно помнить гораздо больше чем одна человеческая жизнь. Так они это и делали. Они хранили это. Они сохраняли свои жизни чтобы другие Старшие могли воспользоваться их воспоминаниями.»

Он покачал головой: глаза широко открыты, мысли унеслись далеко. «Специальный камень может сохранить так многое, сделать так много. Я пока не все понимаю. Но я много учусь, каждый раз, как прихожу сюда. И что я точно знаю, так это то, что от того что я Старший, похоже я проживу долгую жизнь и мне хватит времени чтобы разобраться во всем. Камень рассказывает все быстро, словно менестрель, укладывающий всю жизнь героя в одну песню на пару часов.» Его бледный взгляд вернулся к ней и лицо его было словно залито волнением.

«Вот в чем дело, Тимара. В этом камне я совершал вещи, которые никогда не делал в этой жизни. Я бывал в местах, куда ходили их торговые корабли. Я охотился на крупных оленей и убил одного без чьей либо помощи. Я бывал за теми горами, торговал с людьми, что жили на той стороне. Я был воином и командовал другими воинами. Я живу в их воспоминаниях, а они живут во мне.»

Его слова захватили ее, жестоко искушая, пока он не сказал это. «Они живут в тебе,» — произнесла она медленно.

«Немного,» отмахнулся он. «Иногда, когда я занят чем-то другим, одно из их воспоминаний всплывает в моем сознании. Это не мешает, это просто дополнительные знания. Или мне вдруг хочется спеть песню которую он знал, или приготовить мясо особенным способом. Тимара» — обрезал он так, словно она пыталась задавать еще вопросы — «у нас не так много времени здесь. Просто попробуй вместе со мной, если тебе не понравится, я никогда не попрошу тебя снова. Ты не утонешь в воспоминаниях если попробуешь лишь раз. Все это знают! А поскольку ты Старшая, я вообще не думаю что ты можешь утонуть, даже если сделаешь это тысячу раз. Потому что это предназначено для нас. Вот для чего весь этот камень в городе.» Он пристально посмотрел в ее глаза. «Пожалуйста.»

Его взгляд поработил ее. Такой убежденный. Такой любящий. У нее перехватило дыхание. «Что нужно делать?» Она едва могла поверить что задает этот вопрос.

«Только то, что ты уже делала. Просто осознанно. Здесь. Дай руку,» — и он взял ее руку с черными когтями своими тонкими, алыми пальцами. Его чешуя шелестела соприкасаясь с ее кожей. «Я иду с тобой. Я буду прямо здесь, за тобой. Держи меня за руку и положи другую на ту опору, потому что она принадлежала ей. А я положу руку на эту, потому что она была его. Это первые колонны, здесь они начинали.»

Его рука покрытая чешуей в ее руке была теплой и сухой. Каменный столб под другой рукой был прохладным и гладким.

Синтара была голодна. Виновата в этом была Тимара. Глупая девчонка принесла ей только две рыбины очень рано утром. Она обещала ей больше еды позже. Обещала что вернется до вечера и что дотемна принесет ей мяса. Она обещала.

Драконица злобно ударила хвостом. Человечьи обещания. Чего они стоят? Она безрадостно задвигалась чувствуя словно пустота в ее желудке поднимается теперь ее к горлу. Она была голодна не снова, а все еще. Она попыталась вспомнить, когда последний раз чувствовала себя сытой. Много дней назад, когда Хеби пригнала стадо рогатых с холмов прямо к их смерти. Все драконы спустились на берег реки ради той славной трапезы. Горячее мясо, бегущая кровь… воспоминание об этом теперь было пыткой. Вот что ей было нужно. Не пара холодных рыбин, которые даже не могли наполнить ее рот, что уж там говорить о желудке.

Синтара подняла голову и затем оперлась на задние лапы, нюхая воздух. Ее язык высунулся наружу, пробуя запахи. Все что она чувствовала это остальные драконы и их хранители. Берег реки, просторный луг и лиственный лес что обрамлял их не были похожи на берег в Кассарике где они вылупились, но быстро становились такими же заболоченными и вонючими. Драконы не приспособленные к тому чтобы жить стадом словно скот, были вынуждены пробираться через собственный помет по растоптанным тропинкам. Даже без забора, или непроходимого тропического леса они были заперты здесь.

Лишь Хеби была по настоящему свободна. Она летала, охотилась и ела. Она возвращалась в это место только из-за любви к своему полоумному хранителю. Синтара опустилась на все четыре лапы. А Тимара этим утром ушла вместе с Хеби и Рапскалем. Этого ожидала от нее ее хранительница? Чтобы она научилась летать и стала бы возить Тимару и ее друзей?

Да она скорее съест их.

Ее желудок снова сжался. Где эта девчонка?

Неохотно, ведь не пристало дракону искать человека, не говоря уж о том, чтобы признать что нуждается в его помощи, она попробовала соприкоснуться с Тимарой разумом.

И не смогла ее найти. Ее нигде не было.

Ее удивило не столько то, что девочка ушла, сколько то, насколько сильно это ее взволновало. Ушла. Тимара ушла. Ушла скорее в смысле умерла, ведь вряд ли ее хранительница могла физически оказаться так далеко, чтобы это затруднило контакт, или так быстро научилась достаточно хорошо контролировать мысли, чтобы не дать драконице прикоснуться к ним. Значит ее хранительница мертва. Ее источник легкого мяса и рыбы исчез. Мысль синтары пошла дальше. Значит ей нужен другой хранитель. Но все уже были заняты, разве что снова сосредоточиться на Элис, но как охотник та была безнадежна. Ее было забавно ругать, она великолепно льстила, но она была абсолютно бесполезна когда нужно было утолить голод.

Забрать хранителя у другого дракона значило начать драку. Она не была единственным драконом все еще болезненно зависящим от своего хранителя. И грустная правда заключалась в том, что Тимара была лучшей из многих. Она не только могла охотиться, но она была разумна и у нее имелся кой-какой характер, что придавало огня их частым стычкам. Реальной альтернативой Тимаре могли стать Карсон или Татс. Охотник принадлежал Плевку, а ей не хотелось сражаться с несносным маленьким серебряным. Плевок стал невероятно ядовит и недоброжелательно умен. Кроме того, она не смогла бы запугать Карсона. Плевок дни напролет голосил о том, что его хранитель морит его голодом пытаясь заставить его летать. У нее не было желания брать хранителя с такой железной волей.

Татс принадлежал Фенте, и мгновение Синтара смаковала мысль о том чтобы разорвать на части противную маленькую зеленую королеву. Но если она нападет на любую из самок, самцы сразу вмешаются, особенно Меркор. Самцы, превышавшие их числом, угрозу в адрес любой самки воспринимали как опасность того что однажды они не смогут спариться. Не то чтобы у кого-то из них вообще были шансы.

Синтара фыркнула от злости и почувствовала как в горле набухли ядовитые железы. Положение вещей было абсолютно неприемлемым. Как ее глупая хранительница умудрилась убить себя так, что Синтара даже не заметила? Раньше, когда Тимара сталкивалась с опастной ситуацией, Голова Синтары наполнялась ее пронзительным писком и визгом. Так что же с ней случилось?

Ответ пришел внезапно. Хеби. Это была вина красной драконицы. Наверное, она уронила ее в реку и Тимара пошла камнем на дно. Или в своем скудоумии, она забыла что девчонка была хранительницей Синтары и съела ее. Одна мысль о том, что полоумная красная драконица посмела съесть ее хранительницу наполнила Синтару яростью. Она поднялась на задние лапы, а затем с силой опустилась обратно, резко вытягивая голову на змеиной шее, заставляя ядовитую железу работать в полную силу. Где эта проклятая красная идиотка? Она распахнула свое сознание и коснулась ее, и ярость ее разгорелась с новой силой. Хеби спала! Жирная, с набитым брюхом, растянулась и спит рядом с третьей за день добычей. Она даже не потрудилась съесть ее: Синтара могла почувствовать как Хеби во сне вдыхает приятный аромат окровавленной плоти.

Это было слишком — оскорбление после причиненного вреда. Маленькая алая королева заплатит и Синтару не волнует, как сильно Меркор или кто-то еще станет возражать.

Ее хвост метался, она решительно вышла сквозь редкие деревья на открытый склон холма, спускавшийся к реке. Она найдет Хеби и убьет ее. Она чувствовала, что ее глаза налились алым от прилившей крови, чувствовала что их цвета смешались и что ее синие крылья наполнились кровью и цветом когда она расправила их и встряхнула ими. Они были сильными, сильнее чем когда она вылупилась и сильнее чем тогда, когда она осмелилась на то долгое скольжение, что так бесславно окончилась в реке. Она могла летать. Единственное что ее останавливало, была глупая осторожность, нежелание провалиться на глазах у других или рискнуть всем в длинном перелете через реку. Но все ее страхи и опасения исчезли, сгорели в пламени ее ярости. Хеби убила ее хранительницу и Синтара не спустит этого оскорбления. Красная королева должна заплатить!

Она посмотрела на склон холма и бурную холодную реку внизу. Да будет так. Она расправила крылья и прыгнула в воздух. Взмах, взмах, взмах, касание, взмах, взмах, взмах, снова земля, но уже легче, взмах, взмах, взмах, взмах…

И вдруг, порыв ветра с реки, она поймала его крыльями и поднялась вверх. Она ударила крыльями сильнее, прижала передние лапы к груди, задние вытянулись в одну линию с хвостом, она стала сама гладкость, сопротивление воздуха исчезло. Крылья несли ее вперед, в то время как голова резала воздух. Летать. Ее тело вспомнило что это такое, и она отдалась полету, не давая разуму вмешиваться. Лететь было все равно что дышать, не то о чем стоит думать, то что стоит делать.

Она поймала новый восходящий поток, поднялась на нем и услышала рев драконов далеко внизу. Она сильнее забила крыльями. Пусть смотрят на нее, пусть видят что она, синяя королева Синтара, смогла взлететь раньше чем все они! Она развернула крылья чтобы сделать над ними круг, наполнила легкие и протрубила в небеса о своем триумфе. Полет! Дракон летит! Пусть все смотрят в страхе!

Она взглянула вниз и не увидела ничего кроме воды двигавшейся далеко внизу и почувствовала укол страха. Воспоминания о том, как она упала и была унесена ледяным потоком мгновенно превозобладали над ее бездумным полетом. На ужасное мгновение, она забыла как летать, забыла обо всем кроме угрозы которую несла река. Задние ноги рефлекторно дернулись в плавающем движении, и хвост взметнулся. Падение. Она падала, не летела, охваченная паникой она забила крыльями и снова поднялась. Беззаботная легкость полета исчезла. Она чувствовала неравномерно развитые мускулы своих крыльев, неожиданная усталость сделала их тяжелыми. Полет превратился в работу, тяжелую работу и она вспомнила что не съела почти ничего сегодня и немногим больше вчера.


Все мысли о том чтобы отомстить Хеби и весь страх перед рекой были отброшены сокрушительным голодом. Она должна была поесть, она нуждалась в свежем, окровавленном мясе прямо сейчас, несмотря ни на что. Непреодолимый голод поработил ее. Охоться и ешь или умри — говорило ее тело. Ему не было дела до ее тщеславия или страха. Охотиться и есть. Она направила все силы на работу крыльями и по широкой дуге полетела над жалким поселением хранителей и дальше, к холмам и долинам. Все ее чувства были отданы необходимости выжить.

И тут она заметила их, небольшую группу рогатых созданий бредущих по каменистой тропинке. Зверей было отлично видно, но скоро они скроются под деревьями.

Они начали беспокоиться почти в то же мгновение, как она заметила их. Двое отделились от группы и понеслись под деревьям, но остальные четверо вытянули шеи и глупо пялились пока она падала на них.

Более слабое крыло Синтары подвело прямо перед тем, как она настигла их, заставив ее завалиться на бок. Но ее длинные когти все же полоснули одного от плеча до шерстистого бедра, и она приземлилась на другого. Он вскрикнул, когда они упали вместе, — самое неловкое и опасное приземление для дракона. Затем Синтара прижала его к своей груди и, наклонив голову, сжала его в своих челюстях. Ее рот вместил его костистую голову, а ее передние лапы сжали его ребра. Он был мертв прежде, чем остановилось их скольжение на крутом каменистом склоне. Мертв, но только потому, что она тянула с бешеной силой, невзирая на кости, рога и копыта, и разорвала его на куски, которые она могла проглотить целиком.

Такой способ питания был болезненным. Она судорожно глотала, не останавливаясь для того, чтобы получить удовольствие от еды. Когда все закончилось, она сгорбилась, опустив голову вниз, только дыша от тяжести пищи, проходящей через ее пищевод. Не было никакого чувства насыщения, только дискомфорт.

Послышалось блеяние, и Синтара подняла голову. Еще одно животное! То, что она зацепила мимоходом! Оно лежало, дергая всеми четырьмя ногами, что говорило о его скорой смерти. Синтара неслась вверх по крутому склону, чувствуя, как взметаются камни, потревоженные ее лапами, и катятся вниз позади нее. Ей было все равно. Она добежала и буквально упала на свою добычу. Она прижала ее к себе, чувствуя драгоценное тепло свежей крови и почти нежно сжала свои челюсти на ней, выжимая из нее дыхание. Несколько мгновений добыча еще дрожала и жила. Только после этого она выпустила ее из пасти.

Это животное она ела более неторопливо, разорвав его живот и поедая сначала нежные дымящиеся внутренности, с удовольствием отрывая крупные куски мяса своими острыми зубами. Когда она проглотила последний кусок, она медленно опустилась на кровавое место своего пиршества, глубоко вздохнула и впала в одурманивающую дрему.

Она любила его, как никогда не любила никого из мужчин в своей жизни. Их ухаживания были медленными и восхитительными, — тонкий танец застенчивости и неуверенности, сопровождаемый воинственными стратегиями, которые ее ревнивая натура и его очаровательные подходы были обязаны спровоцировать.

Все их друзья предупреждали обоих, чтобы они не принимали эти отношения слишком всерьез. Она знали, как его друзья предостерегали его относительно нее, знала, что они думали о ней, как о ревнивице и собственнице. Ну да, такой она и была. И она была полна решимости сделать его своим, только своим, навсегда. Никогда она не чувствовала такого по отношению к другим мужчинам, которых она брала в свою постель.

Ее собственные компаньоны предупредили ее, что она не сможет его удержать. Теллатор был слишком красив для нее, слишком умен и очарователен. «Довольствуйся Рамозом», — убеждали они ее. — «Вернись к нему, он заберет тебя, и с ним ты будешь всегда в комфорте и безопасности. Теллатор — воин, он всегда идет навстречу опасности, в любой момент может быть вызван. Он всегда будет ставить свои обязанности выше чего бы то ни было, что он чувствует к тебе. Рамоз — художник, как и ты. Он поймет твои капризы. Он будет стареть вместе с тобой. Теллатор может быть красивым и сильным, но сможешь ли ты быть уверенной, что он вернется домой ночью?»

Но она прожила слишком долго в комфорте и безопасности. Это уже не то, чего она хотела. И она не могла игнорировать неверность Рамоза. Если ее одной ему было недостаточно, значит нужно позволить ему остаться без нее и искать то, в чем он нуждается, в другом месте. Как она, Амаринда, искала и нашла Теллатора.

Она ждала Теллатора в саду во дворе маленького игрового заведения, места столь незаметного и доступного лишь немногим избранным, что у его дверей даже не вывешивался синий фонарь для привлечения клиентов. Она оставила Теллатора играть в кости с упитанным маленьким торговцем, недавно приехавшим в Кельсингру, и вышла через открытые двери в летний вечер. Музыка текущей воды одном фонтане соперничала со скачущими языками пламени драконьего источника в центре сада. Цветущий жасмин, свисая из подвесных горшков, наполнял ароматом воздух. Она нашла скамью в очень укромном уголочке сада и присела там. Прислуживающая девочка, — милое босое дитя, в одежде мерцающих цветов игрового заведения, — проследовала за ней и спросила, не желает ли она закусок. Спустя немного времени девочка вернулась с абрикосовыми булочками и легким весенним вином. Она отпустила девочку, уверив ее, что ей не нужно возвращаться.

Амаринда потягивала свое вино. И ждала.

Она знала, чем она рискует. Она заставляла его сделать выбор. Он поднял свой взгляд на краткий миг, когда она вышла. Он мог остаться там, где он был, в свете и блеске игрового заведения со своими друзьями. Там была музыка и сладкий дым, и редкое коричное вино с Южных Островов. И одним из игроков за игровым столом была стройная Старшая менестрель, недавно прибывшая в Кельсингру из города на севере, с золотой и кобальтовой чешуей вокруг глаз, и ходили слухи о ее любовных умениях, столь же экзотичных и разнообразных, как ноты, которые она извлекала из своей арфы. Теллатор смотрел на нее и улыбался. Амаринда улыбалась тоже, когда покинула собрание и оставила его там выбирать, осознавая, что на самом деле она поставила ультиматум себе. Если она не выиграла его этой ночью, если он не оставит все другие удовольствия ради того, чтобы придти к ней, то она никогда не даст ему другого шанса.

Потому что риск для ее собственного сердца был слишком велик. Ее любовь к нему становится слишком глубокой. Если он не ответит взаимностью в полной мере, ее единственным выбором будет уйти в сторону. Она любила так однажды раньше и поклялась никогда не делать так снова.

Вечер прошел чередой мгновений. Ночь стала холоднее, и ее сердце — тоже. Темные камни, встроенные в стены сада, проснулись, и их мягкий жар отдавал ночи свет, который они украли у дня, В саду в клетках содержались сверчки. Они пели какое-то время, а затем прекратили, когда ночь стала глубже. Ее сердце опустошалось. Наконец, она поднялась, чтобы уйти. Наклонившись над маленьким столом, она отщипнула пламя свечи с ароматом розы, как если бы она отщипывала мертвый цветок с цветущего растения.

Она выпрямилась и вздохнула, и когда она повернулась, то вошла прямо в его объятья. В полумраке сада он осмелился обнять ее. «Ты здесь!» — Он говорил мягко, его голос был приглушен ее волосами. «Мне сказали, что ты уехала. Я проделал весь путь до твоего дома, где выставил себя полным дураком перед твоими слугами прежде, чем вернулся сюда. Я даже искал тебя в твоем магазине, но дверь была заперта, а окна темны. Вернуться сюда было моей последней надеждой. Они не хотели пускать меня обратно, они пытались закрыться на ночь.»

От удивления при столкновении она подняла обе руки. Сейчас они покоились на крахмальных кружевах его рубашки. Твердые мускулы его груди были теплыми под ее ладонями. Она должна просто оттолкнуть его. Или не должна? Были его слова правой, или оправданиями, что он пришел к ней только после того, как развлекся игрой и флиртом? Нерешительность сделала ее неподвижной в его руках. Она вдыхала его запах, будто он тоже был цветущим растением. Коричное вино сделало его дыхание пряным. его кожа пахла сандалом.

И ничем иным, — осознала она. Ее соперница сильно пахла духами из пачули, будто она купалась в них, пила их, а затем пропитала свою одежду ими. Но Теллатор ими не пах. Она позволила своим рукам обвиться вокруг него, не находя слов. Семена сомнения были посеяны в ее сердце и вскормлены его задержкой. Задержкой, созданной ее собственным глупым планом проверить его. Он прошел ее испытание?

«Амаринда», — сказал он внезапно охрипшим голосом. Он решительно притянул ее к себе, прижавшись всем своим телом к ней так, что она смогла почувствовать, насколько сильно он желал ее. Она подняла свое лицо, чтобы посоветовать ему быть более сдержанным, но его голова резко наклонилась, и его рот захватил ее губы в поцелуе. Она попыталась отклониться, но он ей не позволил. Вместо этого он продолжил поцелуй и углубил его, подталкивая ее назад, а затем удивил ее, подняв ее на стол. «Здесь,», — сказал он. «Сейчас» — он потребовал. Он приподнял ее юбки и положил свои теплые руки на ее колени, чтобы раздвинуть ее ноги.

«Мы не можем! Теллатор, не здесь, не так!!» Она была напугана не только его предположением, что она могла согласиться, но и тем, как жадно отвечало ему ее тело.

«О, мы можем. И я должен. Я не могу больше ждать ни момента. Ни вздоха.»

Нечто. Тревога. Опасность.

Тимара с трудом открыла глаза. Она сидела, не на столе в саду теплым летним вечером, но на твердых каменных ступенях, и холодный зимний день угасал вокруг. Ей еще не было холодно. Она задыхалась от разделенной страсти, и жар и желание Амаринды все еще согревали ее. Она прочистила горло, кашлянула, а затем внезапно осознала, что держит его руку. Теллатор смотрел на нее из глаз Рапскаля. «Здесь», — сказал он тихо. «И сейчас. Нет времени лучше, чем это».

Он взял ее за подбородок своей длинной, покрытой чешуей рукой и приблизил к ней свое лицо. Рапскаль целовал ее со знанием дела, его рот нежно ласкал ее губы. Она была парализована желанием и изумлением. Где они остановились? Где они начали? Все было едино. Человек, который внезапно встал на колени на ступенях перед ней, расстегивая ее поношенную блузу для своих жадных поцелуев, был не неуклюжим мальчиком, но опытным любовником. Ее собственным опытным любовником, долго изучавшимся тому, что больше всего возбуждало ее. И не было ничего нового в том, как он касался ее, или в том, что она стремилась делать с ним.

Она задохнулась от прикосновения его зубов и положила руку на его затылок. Ее пальцы запутались в его темных волосах, и она плотнее прижала его рот к себе. Она выдохнула его имя, и он мягко рассмеялся, его рот все еще у ее кожи. «Рапскаль», поправил он ее. «Но ты можешь звать меня Теллатором. Также, как я могу звать тебя Амариндой.» Он приподнял свое лицо, чтобы улыбнуться прямо в ее глаза. «Теперь ты видишь, Тимара? Ты понимаешь? Все, что нам нужно узнать, чтобы стать Старшими, мы можем изучить здесь. Даже это. И ты больше не будешь бояться этого, потому что ты уже делала это. И ты знаешь, как хорошо нам будет.»

Она не хотела, чтобы он говорил. Она не хотела, чтобы он останавливался, не хотела думать о том, что она собиралась сделать. Он был прав. Она не нуждалась в этом. Другие приняли все решения за них много лет назад. Она откинулась назад, позволяя ему продолжать, так как он знал, чего она желала.

«Я не боялся этого,» — сказала она ему, задыхаясь. «Это было просто…» Она растеряла свои слова и мысли при его прикосновении. Почему она была так упряма?

«Я и не думал, что ты боялась, правда», — его голос был наполнен удовольствием, пока он возился со своей одеждой. «Я знал, что Джерд была не права, когда она сказала, что ты боишься, что все, что ты хочешь — это только подглядывать за другими».

Джерд? Это имя было для нее как ушат холодной воды. Тимара отпрянула от Рапскаля и отодвинулась подальше от него, натягивая свою блузу и прикрывая свою грудь. «Джерд?», она спросила рассерженно. «Джерд! Ты обсуждал меня с Джерд? Ты просил ее совета, как лучше добиться того, чего ты хотел?» Ярость захлестнула ее, заглушая желание. Джерд. Она могла представить ее смех и издевательства, с которыми она делала непристойные предложения Рапскалю относительно того, каким образом ему убедить ее переспать с ним. Джерд!

Она вскочила на ноги, ее возбуждение исчезло. Ее пальцы просто летали, когда она поплотнее закутывалась в свою одежду. Она искала яростные слова, но не могла найти ни одного достаточно острого, чтобы бросить в него. Отвернувшись от него, она почувствовала себя плохо, почти больной. Все изменилось слишком стремительно. Она была Амариндой до безумия влюбленной в Телатора. Затем она перешла в эту странное среднее состояние, когда она чувствовала, будто у нее было две жизни, и у нее не было абсолютно никаких сомнений в том, чтобы быть с ним. Сейчас она не хотела даже смотреть на него.

Я должна буду держаться за него, когда полечу обратно на Хеби. Эта навязчивая мысль только усилила ее гнев. Все, что она хотела прямо сейчас — это уйти от него и никогда не говорить с ним снова. Джерд. Он сплетничал о ней с Джерд! Верил, что Джерд знала, о чем она говорит.

«Тимара! Это было не так!» — Рапскаль неуклюже поднялся на ноги, натягивая брюки и завязывая рваный пояс. — «Я просто был там, и Джерд говорила с другими. Я не спрашивал ее совета. Некоторые из нас просто сидели у огня несколько ночей назад, болтая, и кто-то сказал что-то о Грефте и, что жалеет о нем, несмотря на все, что он сделал. И она согласилась, и рассказала о нем немного, а потом она рассказала, как иногда ты следовала за ними и смотрела, как они совокуплялись. И она насмехалась и говорила, что, возможно, это все, что ты когда-либо будешь делать. Говорила, что ты притворяешься, будто бережешь свою девственность или не хочешь забеременеть, но на самом деле ты просто боишься сделать это.».

Тимара повернулась и уставилась на него в ужасе. «Она говорила это обо мне перед всеми? Перед кем? С кем она говорила? Кто слышал все это?»

«Я не знаю… некоторые из нас. Мы просто собираемся по вечерам, чтобы посидеть у огня, как обычно. Хм, я был там, но Джерд действительно не говорила со мной. Она говорила с Харрикином. Кейз и Бокстер были там, кажется. И, может быть, Лектер. И я просто… я просто слушал. Это все. Я не говорил ничего.»

«Так никто не встал на мою защиту? Все просто сидели там и позволяли ей так говорить обо мне?»

Рапскаль поднял голову и посмотрел на нее. «Значит, это неправда, что ты подглядывала за ними?»

«Да. Нет! Один раз я видела их. Случайно. Синтара сказала, что они охотились, и я должна присоединиться к ним. Ну, я пошла туда, где они были, и увидела, что они делали. Это все.» Ладно, не совсем все, столько, сколько она могла признать. Она была захвачена шокированным восхищением, и ни ушла, и ни постаралась дать им понять, что она была там. Это только страх, сказала она себе. Если Джерд могла дико преувеличить то, что она сделала, то она могла урезать это в своем рассказе.


«Значит, это не из-за того, что ты боишься? Я имею в виду, что ты все еще девственница.»

Она знала, что он имел в виду. «Нет, я не боюсь. Не боюсь совокупления, но да, я боюсь забеременеть. Посмотри, что случилось с Джерд. У нее был выкидыш. Но что, если бы она доносила ребенка до срока, и потом понадобились бы все вещи, которых у нас не было? Или если бы она родила ребенка, а затем умерла, и нам всем пришлось бы заботиться о нем? Нет. Сейчас не время для меня так рисковать. Или как Джерд заниматься этим со всеми.

Она просто эгоистична, Рапскаль. Посмотри, как она вела себя, когда была беременна, ожидая, что все будут заботиться о ее драконе и делать ее долю работы, и давать ей больше еды. Она хотела, чтобы все лезли из кожи вон, чтобы облегчить ей жизнь.»

Тимара поплотнее закуталась в свой плащ. Она осознала, что ей было холодно. Как долго они были здесь, в городе, стоя в холодный зимний день? Все тепло, которое она помнила, ушла. Кончики ее ушей и скулы горели от холода. «Я хочу вернуться обратно сейчас», — проговорила она угрюмо.

Рапскаль помедлил с ответом. «Не сейчас, мы не можем. Хеби убила и много съела. Она все еще спит.»

Она обхватила себя руками. «Я зайду куда-нибудь. Подальше от ветра. Позови меня, когда мы сможем покинуть это место».

«Тимара, пожалуйста. Подожди. Есть кое-что важное, что ты должна знать.»

Она ушла, проигнорировав его. Она не хотела заходить в дом Амаринды. Она знала, что она увидит там. О, несомненно, богатая деревянная мебель и вышитые гобелены, и толстые шерстяные ковры не сохранились. Но стены ее комнаты, украшенные фресками и глубокие мраморные чаны ее ванной все еще были здесь. И она не хотела видеть им и вспоминать больше. Не хотела вспоминать, как занималась любовью с Теллатором в глубокой теплой воде этой ванны, ощущение его мускулистого тела воина под ее ладонями.

Мысли притягивали ее, и она чуть не обернулась. Она хотела большего, хотела испытать все их любовные приключения. Она устала быть холодной и теперь, полностью вернувшись в свое тело, она тоже была оголодавшей. Это было так просто, вернуться назад в этот дом и стать Амариндой снова.

Быть Тимарой никогда не доставляло много радости. И не было похоже, что в скором времени станет намного приятнее.

Вдруг она почувствовала ледяной холод во всем теле, и она задохнулась, не в состоянии сделать вдох. Холод был таким резким, будто ее пронзили ножами. Он обрушился на нее, и она почувствовала себя дезориентированной. Она кашляла и задыхалась.

«Тимара?» В голосе Рапскаля была тревога. «Ты в порядке?»

«Синтара!» Она выкрикнула имя своего дракона, вскинув голову и осматриваясь вокруг, будто видя то, что она чувствовала так отчетливо. «Она тонет! Она упала в реку и тонет!»

> Двадцать пятый день месяца Перемен,

> седьмой год Вольного союза торговцев,

> Киму, смотрителю голубятни в Кассарике

> от Детози, смотрителя голубятни в Трехоге.

> Ким, ты глупец. Все чердаки и голубятни осматриваются. Никто не жаловался на тебя и никак не выделял тебя. Как ты сам заметил, скорее всего, эта чума смертельных вшей началась в Чашобах и мы все страдаем от нее.

> Моим первым побуждением было отослать твое последнее письмо в Гильдию, ведь оно содержит не только оскорбления, но и угрозу. Ты должен благодарить Эрика за то что я не стала этого делать, ведь он сказал, что сейчас Гильдия должна сосредоточиться на том чтобы сохранить оставшихся птиц. Помни о том, что я сохраняю твои письма и если что-то случиться с моими чердаками, голубями или птицами я незамедлительно представлю их Гильдии.

> Я советую тебе обратить внимание на здоровье твоих птиц, включая того, что я отправляю с письмом. Я сняла с него всех вшей, но заметила как плохо он питается судя по моим книгам. Его перекрещенный клюв говорит о межродственном скрещивании, ты что не следишь за записями? Я советую тебе убедиться в том, что горох и зерно, которые Гильдия поставляет для птиц, отправляются в их желудки а не в твой собственный.

## Глава Девятая

Возвращение в Кассарик

Молва летела впереди их возвращения. Когда баржа добрались до доков города, он увидел гонца, который, откинув с глаз на спину свои на спину мокрые волосы, бросился по тропе среди деревьев. Капитан Лефтрин ожидал чего-то в этом роде. Смоляной встретил несколько маленьких рыбацких лодок в верховье реки, на которой стоял Кассарик, и две из них сразу же пустились вниз по течению до города — распространить новости: Смоляной возвращается из своей экспедиции к истокам реки. Самой большой новостью было то, что драконов с ним не было.


Лефтрин не сообщил рыбакам никаких подробностей своей экспедиции. На все их вопросы он отвечал, что скоро сам прибудет в Кессарик и отчитается Совету торговцев. У него не было желания обмануть их, но его сведения имели определенную ценность, и он пока не хотел их разглашать. Пусть пока подогревается интерес к событиям, которые произошли с недоразвитыми драконами и их хранителями. Это был отличный способ вывести влиятельных людей из равновесия, давая ему власть получить то, что нужно.

Зимний дождь орошал реку миллионами крошечных брызг. Вода хлестала на палубу и сливалась обратно в серые воды Дикой реки, сливаясь с дождевыми струями. По обе стороны реки мелькал высокий густой лес. По его листьям барабанил ливень, прокладывая свой путь вниз, через все уровни города, мимо коттеджей и особняков, выстроенных в могучей кроне деревьев, и падал на постоянно мокрую лесную землю. И, хотя это было так привычно и знакомо, возвращение к высоким деревьям у реки показалось ему несколько странным после его жизни в Кельсингре. Там были суша и холмы, но Лефтрин подозревал, что дом его навсегда будет здесь.

Когда они подошли ближе, он прищурился, сквозь дождь хмуро рассматривая странное судно, пришвартованное к докам. Оно было длинным и узким, с небольшой осадкой, парусами и веслами. Ярко-синяя и золотая отделка рубки сверкала даже сквозь дождливый туман. Конкурент Смоляного? Возможно так думают хозяева, но лично он в этом сомневался. Ни одно судно не сможет превзойти его баржу в лавировании по мелководьям Дождевой реки. Смоляной был непроницаем для отравленной воды, и Лефтрин испытывал к нему огромную благодарность. Время покажет, оправдаются ли надежды владельцев нового судна или нет. За много лет своей жизни он видел множество лодок, которые должны были бы противостоять кислотным водам, но в конце-концов он видел их все килем вверх. Диводрево — единственный материал, который мог плыть на реке вечно.

Проливной дождь заметно затруднил работу Сварга при швартовке, но вот, наконец, он нашёл место. Лефтрин стоял, держась за железные дуги корабля, щурясь из-за ливня. Через перила он чувствовал свой корабль: Смоляной был рад слаженной работе экипажа. Ливни подняли уровень Дождевой реки почти до максимальной высоты, и кораблю было трудно контролировать свой киль. Его ноги, главный секрет при движении по местам, где другие корабли садились на мель, сейчас цеплялись за грязь, потом проскальзывали, снова находили опору и снова зарывались в скользкую почву. Когда Смоляной накренился у доков, Скелли спрыгнула за борт, вцепилась в длинный швартовочный трос, прикрепила его к тяжелой опоре и тут же побежала вдоль кормы, чтобы поймать второй конец, которые бросил ей Хеннеси. В мгновение ока корабль был благополучно пришвартован. Смоляной и его капитан расслабились, а команда двинулась к линии причала.

Капитан Лефтрин надеялся, что ливень задержит членов Совета в безопасном и сухом месте, но когда экипаж Смоляного причалил к доку, он увидел молодого гонца, который скакал по скользким ступенькам лестницы, как молодая обезьяна. Лефтрин улыбнулся, глядя ему вслед.

«Ну вот, скоро они узнают, что мы прибыли. И тогда мы посмотрим, сможем ли мы сыграть по своим правилам!»

По палубе проскакала его племянница, проворно вскочившая с причала на баржу и поспешившая встать у его локтя.

«Сэр?»

«Ты останешься на борту. Я знаю, твои близкие хотят тебя видеть, и у нас есть важные новости, чтобы с ними поделиться. Я бы хотел, чтобы мы были вместе, когда сообщим им, что твоё будущее изменилось. Ты в порядке?»

Она моргнула, чтобы стряхнуть с ресниц дождь, и усмехнулась. Ей семья ждала, что Скелли будет его наследницей, и благодаря этому быстро организовала выгодную помолвку, которую девушка хотела теперь расторгнуть, потому что увлеклась одним из драконьих хранителей. Лефтрин не знал, смогут ли они с Элис когда-нибудь иметь своего ребенка, чтобы оставить Смоляного в своей собственности. Но даже сама возможность иметь наследника меняла состояние Скелли. Она надеялась, что семья жениха будет против брака, раз её будущее стало таким неопределенным. Лефтрин так же сомневался, что и родителей девушки обрадует подобная перспектива, поэтому он не хотел, чтобы она сообщила эту новость без него. Он сказал, что будет хвалить Скелли, на что она спросила: «Как мой дядя или как капитан корабля?»

«Не хами мне, матрос!»

«Да, сэр!»

Она беззаботно улыбнулась.

«Я думаю, что лучше будет, если мы скажем это им вместе. И они знают, что я останусь на борту до тех пор, пока ты не отчитаешься в Совете. А если кто-то из них решит навестить меня здесь, я ничего не скажу… Рассказывать будешь ты!»


«Хорошо, девочка! Сейчас я не хочу, чтобы кто-то поднимался на борт Смоляного в мое отсутствие. Экипаж — это семья, это нормально. Расскажи им немного и попроси их сохранить в тайне то, что они слышали. Они поймут. Но никаких торговцев, никаких членов Совета, и, — я скажу Хеннеси, — никаких шлюх. Он может покинуть корабль для этого, если ему приспичит, но он не может приводить сюда никаких гостей. Не сейчас». Лефтрин поскреб свою мокрую щеку. Его чешуя разрослась за последнее время и постоянно чесалась. Проклятые драконы. Наверное, это их вина. «Я буду давать возможность команде отдыхать на берегу, но или Сварг, или Хеннеси, — кто-то из них постоянно должен быть на борту. Беллин, я возьму твой список необходимого, закажу все это и пришлю. Как только я выцарапаю наш заработок у Совета, я расплачусь с торговцами и пришлю остаток денег сюда. Большой Эйдер пойдет проведать свою мать, как он всегда делает. А ты оставайся на борту и жди, когда у меня будет время, чтобы сходить с тобой к твоим родителям»

«Да, сэр!»

Остальная часть команды, завершив швартовку, подошла ближе к ним. Они были усталые, измождённые, промокшие, но торжествующие. Он повысил голос, чтобы быть услышанным на палубах, несмотря на продолжающийся дождь: «Я рассчитываю на всех вас. Я прошу поверить мне и не устраивать забастовку. Ни слова о том, где мы были и что видели, пока я не проведу переговоры. Всем понятно?»

Свард провел рукой по волосам, убирая пряди с лица. «Да все согласны, сэр! Вы говорили нам уже об этом, и мы не забыли. Не стоит беспокоиться о нас. Удачи!»

«Выжмите этих ублюдков досуха!» — предложил Хеннеси, и широкое лицо Большого Эйдера расплылось в одобряющем оскале.

остальные просто молча кивнули. Лефтрин кивнул в ответ, чувствуя, что их доверие даёт ему броню и налагает ответственность. В этом рейде они не просто прокатились и попутешествовали, и их заработок зависел только от него. Совет торговцев не пожадничает, — подумал он и вернулся в свою каюту. Его ухмылка была похожа на оскал: он всегда выбивал из них больше денег, и он сделает так же и в этот раз. Подписанный договор, которые послал его корабль с экипажем вверх по реке, уже плотно уложен в водонепроницаемые трубы, тяжело лежавшие в его руке. Они будут у него по условиям этой сделки: даже если это бы им не понравилось, он не отдаст договор, пока они не выплатят монеты, хотя сам капитан не ожидал, что придётся сразу их потратить.

* * *

Малта Хупрус сидела перед зеркалом, расчесывая золотые пряди своих мелко вьющихся волос, затем свернула их и начала медленно укладывать в прическу. Руки двигались сами по себе, а она наблюдала за своим отражением в зеркальной глади. Когда закончатся превращения? С тех пор, когда она впервые попала в Дождевые чащобы, тело её начало изменяться. Её волосы стали золотыми — не такими, как описывают люди блестящиие волосы блондинок — это был подлинно золотой цвет. Ногти на руках приобрели малиновый цвет, кожа лица стала нежно-розовой, как мелкая чешуя мягкого живота древесной ящерицы, алая «корона» на лбу ярко блестела.

Почти прозрачные чешуйки на лице были украшены красной каймой, и сливочный цвет кожи щек ещё просвечивался изнутри; брови стали полоской сверкающих рубинов. Она чуть повернула голову, наблюдая за бликами света на лице и тихонько вздохнула.

«Ты в порядке?», — Рейн преодолел в два шага небольшую каюту, которую они арендовали и положил руки ей на плечи, наклонившись, чтобы заглянуть ей в лицо.

«Всё отлично. Я немного устала, вот и всё.» Она завела руки за спину и помассировала поясницу: спина ныла не переставая постоянно. Тяжесть её живота уже не давала отдыха ни сидя, ни стоя. Вчерашний день за столом переговоров с татуированными превратился в мучение. Она надеялась, что вернувшись в каюту, сможет поспать.

Пустые мечты! Поза лёжа была самой неудобной из всех. Рейн кормил её в кровати и укладывал спать, обложенную подушками. Сейчас же она, ворча от боли, массировала спину, и видела, как точёный лоб Рейна украсился озабоченной складкой. Она натянула улыбку на лицо и глянула на его отражение в зеркале: «Я в порядке!». Повторила она и спустя минуту посмотрела на мужа.

Он тоже изменялся, как и она сама: глаза сверкали цветом тёплой меди, кожа под бронзовыми чешуйками стала лазурной, как у Тинтальи, улыбка изогнула сапфировые губы, а тёмные вьющиеся волосы приобрели синевато-стальной отблеск. Её муж. Человек, который так много рисковал, чтобы найти и заявить своё право на неё.

«Ты такой красивый» — комплимент легко сорвался с её губ.

Глубокие глаза Рейна засияли.

«С чего бы такая лесть?», — он склонил голову, выражение лица стало озорным.

«Какой пустяк желает миледи? Ожерелье из сапфиров? Или она снова желает покушать? Возможно, что-то вкусненькое из язычков колибри?»

«Фу!»

Малта, смеясь, повернулась, обняв мужа за узкие бедра и притянув к себе ближе. Рейн наклонился и поцеловал её алеющую корону. Она, вздрогнув от прикосновения, подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

«Я что, не могу сказать что-то хорошее без напоминания о том, каким избалованным ребенком была при нашей первой встрече?»

«Нет, конечно! Но я никогда не упущу случая напомнить тебе, что ты была чудовищем. Очень красивым и очень избалованным ребенком. Я был очарован твоим эгоизмом. Это было похоже на ухаживание за кошкой.»

«Ты…!», — воскликнула она и отвернулась от зеркала к нему, положив руку на заметную выпуклость своего живота.

«Теперь, когда ты сделал меня толстой, как беременная свинка, я думаю, что больше не чарую тебя»


«И теперь она напрашивается на комплименты! Причем — в полном объёме. Моя прелесть, твое состояние делает тебя ещё более привлекательной Ты светишься, вспыхиваешь, мерцаешь, когда беременна»

Она не смогла сдержать улыбку, и выражение её лица сразу изменилось.

«Ох, и ты обвиняешь меня в лести! Я тут сижу развалившись, как старая жирная утка, а ты пытаешься доказать мне, что я прекрасна!»

«Я не единственный, кто так считает. Моя мама, мои сестры, даже мои родственники любуются тобой!»

«Это всего лишь обычная зависть всех женщин Дождевых чащоб к любой беременной женщине. Это не значит, что они считают меня красивой.»

Она оперлась руками о стол и поднялась на ноги. И, как всегда, вид её живота вызвал чувство удивления. Она положила длинные, узкие пальцы на округлость своего тела и снова оглядела себя. Преображение в Старшую вытянуло тело: её руки, ноги, пальцы стали длиннее и прекраснее, и выпуклость посередине стройной фигуры казалась чужеродной.

«Я чувствую, будто проглотила дыню», — сказала она негромко.

Рейн посмотрел через её плечо в зеркало. «Нет, ты выглядишь так, как будто носишь наше дитя» Он плавно провел руками вниз её тела и сделал вид, что укачивает дитя. Его ногти на руках были тёмно-синего цвета, что резко контрастировало с белой туникой, надетой на неё. Нагнувшись, он поцеловал её.

«Бывают моменты, когда я всё ещё не могу поверить, как мне повезло. Мы вынесли столько всего, почти потеряв друг друга, а теперь, в ближайшем будущем, у нас будет…»

«Молчи!», — прервала она его.

«Не говори об этом вслух. Пока рано. Мы столько раз разочаровывались..»

«На этот раз я уверен, что всё будет хорошо. Никогда ещё ты не была беременной так долго. Ты чувствуешь его движения, я это вижу. Он жив. И очень скоро мы его увидим.»

«А если ОН будет девочкой?»

«Я обещаю, что мои чувства не изменятся»

Они почувствовали, что момент интимности, которую создавала хрупкая каюта, закончен: в дверь кто-то постучал. Неохотно отодвинувшись друг от друга, Малта снова присела перед зеркалом, а Рейн быстро подался к двери.

«Кто там?»

«Сэр, у меня есть известия для вас», — ответил ему мальчишеский голос с придыханием.

«Какие?», — Рейн приоткрыл дверь шире. Мальчик на пороге не был гонцом. Его одежда была рваной и сам он был очень худым. Он с надеждой посмотрел На Рейна. Его щеки были украшены татуировками.

«Сэр! Когда я был на стволовом рынке, я слышал, что Старшая Малта хотела бы иметь сведения о корабле, который только что причалил. Я могу рассказать об этом за самую маленькую плату»

«Что за сведения? Какой корабль?»

Мальчик колебался до тех пор, пока Рейн не выудил из кошелька на своём поясе монету и не достал её.

«Смоляной, сэр. Тот корабль, что отправился с драконами. Он вернулся».

Малта вскочила на ноги, как только Рейн открыл шире дверь. Дождь барабанил уже гораздо тише, были слышны удары лишь отдельных капель, но мальчик, стоящий за дверью каюты, был полностью промокшим.

«Входи» — пригласил его Рейн.

Мальчик с благодарностью шагнул в каюту, двинулся прямо к глиняному очагу. Он протянул руки к огню, а с его одежды вода стекала каплями на грубый дощатый пол.

«Что с драконами?» — требовательно спросила малта

Мальчик поднял голову и его блестящие голубые глаза встретились с её взглядом.

«Я не видел драконов, когда спускался к причалу. Я не стал ждать, леди, и спрашивать, я хотел только сообщить вам, что корабль прибыл. Я не был первым, кто увидел корабль, но хотел первым сообщить новости. Чтобы заработать, но…»

Мальчик выглядел взволнованным.

Но Рейн уже протягивал ему гость монет в ответ на кивок Малты.

«Ты хорошо потрудился. Только скажи, что ты видел? Были с ними драконы? А молодые хранители? У корабля есть повреждения?»

Гонец вытер ладонью мокрое лицо.

«Драконов не было. Я видел только корабль и то, как работала его команда. Повреждений нет, но команда выглядела усталой. Усталые, тощие и потрёпанные сверх ожиданий.

„Ты все правильно сделал, что пришёл к нам. Рейн, где мой плащ?“

Её муж проводил мальчика к двери, прежде чем посмотрел на неё.

„Твой плащ на спинке стула, там, где ты его в последний раз оставила. Но ты же не думаешь, что можешь идти в такой ливень?“

„Я должна. Ты знаешь, что я должна и ты тоже должен пойти вместе со мной.“

Она оглядела каюту, но больше ничего из вещей ей не было нужно.

„Удача привела нас в Кессарик! Я не упущу этот шанс. Я должна быть там, когда капитан Лефтрин будет докладывать Совету. Все о драконах: как о них заботились, как они жили, сколько из них выжило, где их оставили, и нашли ли они Кельсингру вообще… Ой!“

„Малта, с тобой всё хорошо?“

„Все хорошо, просто ребенок ударил меня, больно, прямо в лёгкие, и у меня на мгновение перехватило дыхание“, — она усмехнулась.

„Ты выиграл, Рейн. Это точно мальчик. Каждый раз, когда я волнуюсь, он начинает танцевать джигу внутри меня. Хорошо воспитанные девочки никогда бы не стали так издеваться над своей матерью“.

Рейн фыркнул:

„Как будто я ожидал того, что твоя дочь будет обладать манерами „хорошо воспитанной девочки“, милая? Почему бы тебе не остаться в каюте и не отпустить меня одного Я клянусь, что вернусь быстро и передам слово в слово всё, что я видел и слышал!“

Нет-нет, дорогой!», — Малта натягивала плащ. «Я должна быть там. Если ты пойдёшь вместо меня, а я потом задам тебе сотни вопросов, которые тебе просто бы не пришли в голову, то ты будешь разочарован, потому что не будешь знать на них ответов. Мы оставим записку Тилламон, чтобы она не волновалась, если она придёт вечером»

«Очень хорошо!», — Рейн неохотно согласился. Он нашёл свой плащ, ещё влажный от утренней прогулки, встряхнул его и накинул на плечи.

«Как жаль, что здесь нет Селдена — он именно тот, кто должен был бы контролировать за всё это.»


«Я хочу знать, где он находится. Прошёл уже месяц, когда мы слышали о нём. Его последнее письмо было написано не его рукой, я беспокоюсь о нём. Но даже если бы и мой брат был здесь, я все равно должна идти, Рейн»

«Я знаю, дорогая, знаю. Мы были воспитаны в старых традициях Торговцев, ты и я. Но даже интересно, соблюдается ли договор с Тинтальей? О ней никто не слышал и никто не видел её уже долгое время. Интересно, живали она и жив ли наш договор с ней?»

Упрямо покачав головой, Малта подняла большой капюшон плаща и надела его на тщательно уложенную прическу.

«Договор заключен на бумаге, а не в воздухе и подписан чернилами, а не дыханием. Для меня не имеет значения, мертва она или нет. Мне не важно, как поступят другие, мы же по-прежнему связаны письменным соглашением.»

Рейн вздохнул.

«На самом деле, мы только обещали, что будем помогать змеям и защищать их, пока они не станут драконами. И наша часть сделки выполнена.»

Он поморщился, когда почувствовал влажный капюшон мокрого плаща.

«Я так воспитана, что следую духу, а не букве договора!», — едко возразила Малта. Но потом, поняв, что этот больной вопрос может вызвать ссору между ними, аккуратно сменила тему:

«Интересно, все ли получилось у этой женщины — Элис Финбок? Она дала мне такое успокоение души и сердца, когда сказала, что отправится с ними! Она говорила о Кельсингре с такой уверенностью и знанием дела!»

Малта повернулась, чтоб взглянуть на мужа. Его глаза в тени капюшона отливали глубокой синевой. Он неохотно сказал:

«До меня доходили слухи, что на самом деле она сбежала от мужа с его слугой. Поговаривали, что муж отрёкся от неё, но семья слуги и её отец начали поиски, и предлагают награду за любые известия о них.»

Малта вдруг ощутила острую боль и глубокую тревогу. Оттолкнув в сторону мужа, сказала:

«Меня не заботит это! Она прекрасно разбирается в старинных вещах: она описывала город Старших так, будто побывала в нём. Она могла сбежать от мужа, но в этом случае, она не первая жена, которая пошла на это. Но я думаю, что у неё есть обязательства. Так. Пора выходить в дождь и направляться в зал Совета. Мы ничего не сможем узнать, стоя здесь.»

«Держи меня за руку — коридоры скользкие. Раз уж я не могу отговорить тебя от этого похода, так хоть прошу быть осторожной!»

«Я не упаду!»

Она взяла его за руку, довольная, что он открыл перед ней дверь. Ветер ворвался в каюту, наполненную сыростью и холодом. Вслух она сказала:

«Если так дует здесь, в лесу, каково же на реке?»

«Ещё хуже!», — лаконично ответил Рейн, прикрывая двери за собой. «Конечно, ты не упадёшь, потому что я этого не допущу. Но будь ещё более осторожна. Не позволяй Совету взволновать или расстроить тебя»

«Если кто-то и будет возбуждённым и взволнованным, то это буду не я!» — оптимистично ответила Малта.

После полудня под сенью больших деревьев, как всегда зимой, царил полумрак. Рейн крепко держал её за руку, пока они двигались по узкой тропинке в сторону главной ветви. Когда они ступили на более широкую дорогу, она ощутила, как он расслабился. Он был рожден в Дождевых Чащобах, и всю жизнь провел в жилищах, построенных на деревьях. Она же пришла сюда, уже будучи почти взрослой, но чувствовала, что уже привыкла. Обычно она двигалась уверенно даже на самых узких участках пути, покачиваясь на мостиках, соединявших соседние деревья города. Но в эти последние месяцы беременности, растущее дитя нарушило баланс её небольшого тела. Она снова протянула руку Рейну, безмолвно рассчитывая на его помощь и защиту. Со времени их свадьбы у неё уже было четыре выкидыша, и она не позволит глупой гордости помешать выносить этого ребенка.

Дома на деревьях, принятые в Дождевых Чащобах, окружали её со всех сторон. На самых высоких ветвях располагались маленькие и непрочные домики бедноты, а на толстых и крепких, находящихся в глубине и ближе к стволу, она видела особняки, склады, там же были видны крепкие стены и окна зала Совета Дождевых Чащоб. Желтый свет ламп освещал их изнутри..

Зал торговцев Кассарика был новой постройкой. Он был возведен потому, что горожане выражали недовольство своей зависимостью от Зала торговцев Трехога. Долгое время был только один Зал, и он находился именно там, а торговцы двух городов были половинками одного целого, объединённые исторически общими трудностями. С открытием нового Зала торговцев в Кассарике, младшие торговцы и младшие сыновья семей стали получать больше власти, чем было прежде. Жадность и право решающего голоса разделили Совет торговцев. Малта не доверяла новому Совету и придерживалась старых правил торговцев: равенство и абсолютное соблюдение условий подписанного договора.

Малта заметила, что они с Рейном были не единственными, кто направлялся к Залу, значит новость о прибытии Смоляного уже разошлась по всему городу. Другие жители Дождевых Чащоб выходили из своих жилищ и направлялись к тем дорожкам, которые вели к Залу Совета. Торговцы в мантиях быстро мелькали по извилистым лестницам, ведущим вниз по огромным стволам деревьев. тем не менее, она не торопилась, чтобы ей досталось хорошее место. Она была Хупрус Малта, не только жена, но и Старшая Рейна Хупруса, второго сына влиятельной семьи торговцев из Дождевых Чащоб. Его старший брат Бендир имеет право голосовать от имени семьи, но информация, на которую он опирался, была предоставлена ему Рейном и он знал, как голосовать. Ни она, Малта, ни Рейн не могут претендовать на официальное место за главным столом Совета, но они будут услышаны. Она была полна решимости.

Порывы сильного ветра раздували их плащи и срывали листья с деревьев. Они шли по дорожкам, окаймленным перилами из лозы, настолько высокими и безопасными, что она могла видеть только огромные ветви, густую зелень и раскачивающиеся на ветру домики, свисающие с больших веток деревьев, как странные плоды. Невидимая болотистая почва была далеко внизу. она сжала руку Рейна и позволила ему вести себя.

****

Лефтрин с пользой потратил своё время: сначала он пошёл у голубятням и отправил сообщения, которые должен был отослать прежде, чем он покинул Кельсингру. Это стоило ему больше, чем он рассчитывал. Какая-то болезнь птиц сделала невозможной доставку писем далеко. Некоторые голуби могли совершать лишь короткие перелёты. Некоторые из хранителей драконов хотели отправить весточку родным в Трехог, чтобы те знали, что они в безопасности. Были и два сообщения о смерти: семьи Грефта и Варкена должны были узнать, что стало с их сыновьями.

Хотя Грефт и был осужден капитаном, но его смерть стала трагедией и его семья имела право быть первой, кто узнает об этом.

Последними от отправлял письма семьям Седрика и Элис. Весь долгий путь по реке в Кассарик он мучительно думал о том, стоит ли это делать. Он просил всех быть крайне осторожными в рассказах о Кельсингре: о том, как они попали туда и как устроились, но так и не вскрыл ни одного письма, чтобы удостовериться в том, что все выполнили его просьбу. К тому времени, как этот долгий день подошёл к концу, люди в Кассарике будут знать лишь то, что он расскажет им, а птицы разлетятся во все стороны. Ему было приятно знать, что первыми новости получат семьи его друзей.

К тому времени, как Лефтрин достиг склада для закупки для корабля всего необходимого, он приобёл несколько спутников: два маленьких мальчика следовали за ним по пятам, громко объясняя всем встречным, что это капитан Лефтрин и он вернулся из экспедиции. Это привело к тому, что ему пришлось выдержать несколько рукопожатий и вопросов, на которые он оказался отвечать. Ещё один молодой человек, явный сплетник, прицепившийся к капитану и задававший массу вопросов, был явно разочарован неуклонными ответами Лефтрина, что он сначала доложит все совету. Ещё один человек, одетый в серую накидку с капюшоном, следовал за ним поодаль. Лефтрин отметил, что тот так и хотел оставаться незамеченным. Этот человек явно был чужаком, и в моменты, когда он попадался Лефтрину на глаза, было явно видно, что он двигался не так, как люди, проведшие всю жизнь на деревьях. Когда Лефтрин думал о том, кому он может служить, в его душе зарождались опасения.

Лефтрин заказал консервированные продукты и предметы первой необходимости для пополнения запаса своего корабля; масло, муку, сахар, кофе, соль, судовые галеты. Список Беллин казался бесконечным. Так же он купил все листы бумаги и бутылки с чернилами, которые были в лавке, а так же запас новых перьев. Он улыбался, когда покупал все это, представляя радость Элис, когда она получит эти сокровища. Он приказал все немедленно отправить на смоляной. С хозяином магазина он имел дело много лет, с тех пор, как тот открыл эту лавку и у него не заняло много времени принять вместо денег его расписку. «Совет оплатит мне и я отдам деньги в течение часа», — обещал Лефтрин и хозяин кивком согласился.

К тому времени, как он вышел из лавки, его ноги гудели. Долгие прогулки по палубе своего корабля и даже по лугам вокруг Кельсингры не подготовили его для вертикальных подъёмов по деревьям Дождливых Чащоб. Он оплатил последними деньгами лифт до уровня Зала совета, доехал, вышел, и человек в корзине поспешил вниз. Когда он приблизился к дверям Зала Совета, то вдруг вспомнил, что его первый приход сюда был так кстати для Элис Финбок. Это было самое начало их знакомства, когда его увлеченность ею закружило его голову.

Он вспомнил её блестящие сапожки и кружевные юбки и печально улыбнулся. Тогда он был ослеплён её нарядами так же, как и её женственностью. И, хотя кружева давно расползлись в клочья, сапожки протёрлись, но грациозность женщины осталась с ней, как стержень из кованого железа. Он вдруг заскучал по ней с силой, гораздо большей, чем может быть голод или страх. Он удивился сам себе. Был ли он поглощён ей, как бывает поглощён подросток своей первой любовью? Он улыбнулся: возможно, да. Она пробудила в нем такие ощущения дикости и страсти, которых никогда не было в его жизни. И как только он получит деньги, он мечтал купить для неё немного роскоши и сладостей, чтобы обрадовать её. Эти мысли не могли стереть широкую улыбку с его лица.

Открыв дверь в Зал совета, он был встречен мягким светом, теплом и тихими голосами. Горящие жаровни рассеивали по всему помещению тепло и сладковатый запах дерева Джала. Свет исходил из прозрачных сфер, привязанных в Зале. Эти артефакты Старших были найдены в руинах Кассарика и теперь были отражением баснословного богатства в месте встреч торговцев. На мгновение он представил себе волну жадности, которая бы возникла, если бы он рассказал о найденном городе Старших, который стоял практически нетронутым. Глаза наткнулись на гобелен с изображением Кельсингры, висевший сзади помоста Совета на стене — его когда-то использовала Элис, чтобы доказать реальность существования города. Стоит ли сообщать Совету, что её блестящие стены все ещё сверкают на солнце? Его улыбка погасла.

Скамьи ярусами окружали помост, находящийся на возвышении. Несколько десятков человек ещё не заняли места, но все равно людей были много для такого неожиданного и незапланированного собрания. Люди все пребывали и прибывали… Все места за столом Совета были уже заняты, кроме одного: Селден Вестрит отсутствовал, как и в прошлый раз.

Малта устроилась на конце первого ряда, а Рейн Хупрус, её муж, сел рядом. Места вокруг Элдерлингов были пустыми, и Лефтрин задавал себе вопрос: из-за уважения или неприязни? Наряды Рейна и Малты не были вычурными, но были подобраны с учетом цвета чешуи, что производило сильное впечатление на окружающих.

Рейн носил длинный синий сюртук, застёгнутый на блестящие серебряные пуговицы, с которым гармонировали серые бриджи и черные сапоги.

Малта носила колье из сверкающих камней, сверкающих солнечным жёлтым блеском на ей чешуйчатом горле. Ослепительно белая туника почти прикрывала колени, а золотисто-коричневые брюки не скрывали будущего ребенка. Лефтрину было очень приятно видеть её в таком положении, хотя сплетники утверждали, что после стольких выкидышей, эта прекрасная пара никогда не сможет обзавестись наследником. Сейчас она должна была вот-вот родить. Ей муж сидел рядом, как надёжная защита от всех напастей. Лефтрин смотрел на них и понял, что уж их-то ребенок точно станет хранителем дракона. Настоящим Старшим. Элдерлингом.

Когда он вошёл в Зал, они оба уставились на него так, что ему сразу стыдно за свой оборванный вид, захотелось хотя бы поправить рубашку… Но вместо этого он выпрямил спину и ответил на их взгляд. Да, это была чудовищно сложная экспедиция, пусть посмотрят на него внимательно и поймут, чего всё это стоило. Он серьёзно кивнул им обоим и получил кивки в ответ. Он не подойдёт к ним… Пока нет. Сообщение для Малты от Элис лежало в его сумке, передать его нужно будет при личной встрече.

Глаза Лефтрина прогулялись по залу торговцев, отметив человека, который следил за ним на улице — человека в капюшоне. Не задерживая взгляда, Лефтрин вспомнил его: это был колсидиец Синад Арих. И, хотя тот не снял своего плаща с капюшоном, как будто бы все ещё не согрелся в Зале торговцев, Левтрин узнал его. Этот человек как-то пытался шантажировать Лефтрина на его же корабле, заставляя взять с собой в плавание вверх по реке. Как Лефтрин пожалел, что не последовал первому порыву: убить колсидийца и сбросить его за борт! Присутствие его в Зале Совета доказывало, что он не отказался от своих планов.

Зачем он сегодня здесь?

Лефтрин был уверен, что именно Арих помог отправить в экспедицию предателя, и так же он был уверен, что одному провернуть такое сложно. Совет нанял охотника Джесса Торкефа для обеспечения драконов пищей, возможно надеясь, что по возвращении тот привезет с собой части драконьих тел.

Мрачная улыбка перекосила лицо капитана. Арих явно выглядел разочарованным, причем — довольно сильно. Его господин, герцог Чалсед, не оставил ему выбора: вся семья Ариха была взята в заложники. Если Арих не доставит ему части драконов, которые якобы могли вылечить герцога от смертельной болезни, за жизнь его родных нельзя было дать и медной монетки. Калсидиец явно угрожал, обманул или подкупил человека из Совета Торговцев, чтобы внедрить предателя на Смоляной… А может даже — нескольких…

Лефтрин медленно спустился по ступеням, подходя к столу Совета. Он откашлялся, хотя в этом не было необходимости: все члены Совета пристально смотрели на него. В Зале было тихо: за спиной были еле слышны звуки, с которыми опоздавшие усаживались на места или кто-то шикал на других, производящих шум. Он сказал громко:

«Капитан Лефтрин и живого корабля Смоляной просит разрешения выступить в Совете».

«Совет с удовольствием констатирует, что вы благополучно вернулись, капитан Лефтрин. Мы даём вам слово!»

Этот ответ пришёл от Торговца Полски. Её седые волосы были тщательно уложены, но уже пытались, как обычно нарушить причёску, проявляя непокорство.

«И я рад видеть вас в добром здравии, торговец Полск. Я хочу сообщить, что наш поход был успешным. Вопрос с драконами благополучно решен. Рад сообщить всем вам, что во время путешествия не погиб ни один дракон. И с огорчением хочу доложить, что двое из Хранителей расстались с жизнями. Так же погиб один из охотников. Остальные члены нашей команды пребывали в здравии, когда я оставил их.»

Он нарочно почесал левое плечо правой рукой, чтобы ненароком повернуться лицом к двери. К его удивлению, человек в сером плаще выскользнул из дверей, и это было очень неожиданно. Услышал ли Арих то, что хотел знать? Капитан мучительно хотел проследовать за калсидийцем, но момент был неподходящим.

Он вновь повернулся лицом к Совету. Все глаза были направлены на него.

«У меня есть письменные доверенности от Хранителей драконов и охотников Карсона и Дэви на получение второй части оплаты их работы за успешное завершение экспедиции. Ещё я прошу выплатить команде Смоляного оставшуюся сумму, причитающуюся нам по договору сегодня же.»

Он снял с плеча сумку, в которой находились доверенности, написанные на драгоценной бумаге Элис, достал листы, и, шагнув вперёд, положил их на стол Совета.

Торговец Полск и несколько других членов Совета кивнули. Полск стала просмотрела бумаги, а затем передала их следующему члену совета; они читали доверенности и кивали. Но когда бумаги дошли до последнего из них, а Лефтрин все так же стоял молча, одобрительные покачивания головами прекратились. Полск взглянула на остальных членов Совета, а затем перевела взгляд на капитана.

«А где же ваш рассказ, капитан Лефтрин?»

«Доложить?», — он приподнял одну бровь.

«Ну конечно! Что вы обнаружили? Где вы оставили драконов и их Хранителей? Вы смогли найти Кельсингру? Как далеко она отсюда и можно ли добраться до неё по реке? Есть ли там сокровища? У нас масса вопросов, требующих ответов!»

Он помолчал, тщательно формулируя ответ. Нельзя вывести их из себя слишком рано. Но как лучше рассказать? Честно?

«Я бы предпочел сначала получить деньги по договору, прежде чем мы перейдём к вопросам второстепенной важности. Я думаю, мы сможем обсудить мою выгоду от экспедиции после получения оплаты, торговец Полск.»

А возможно, и нет — про себя подумал он.

она выпрямилась в кресле:

«Это кажется весьма странным, капитан!»

Он медленно покачал головой:

«Совсем нет. Я предпочитаю закрыть один контракт, прежде чем начинать заключение другого!»

Её голос стал более едким:

«Я уверена, что Совет будет согласен со мной, что отчет о путешествии будет только украшать договор. Я не считаю, что мы будем обсуждать другой контракт»

К такой постановке вопроса его подготовила Элис. Он достал из сумки свою копию договора, развернул и притворился, что читает, морща лоб с озадаченным видом. Затем посмотрел на торговца Полск поверх листа. Примирительным тоном ответил:

«В договоре не указано, что я должен рассказать все Совету по возвращению»

Все члены Совета, как по команде, уткнулись в копии договора, листая и внимательно вчитываясь в каждый пункт. Лефтрин понимал их затруднения.

«Если вы читали контракт, торговец Полск, то вы знаете, что я и моя команда, хранители и охотники, которых вы наняли, выполнили каждый пункт договора. Драконы были переправлены подальше отсюда, в дороге мы заботились о них, кормили и нашли место, подходящее для их жизни, где они и остались.»

Он откашлялся.

«Мы выполнили свою часть сделки. Теперь — ваша очередь: окончательный расчет. Вот и всё».

Он пожал плечами.

«Едва ли это всё!»

Реплика принадлежала не торговцу Полск, а молодому человеку, сидящему в дальнем конце зала. Когда он чуть подался вперед, блик от светящийся сферы затанцевал по тонкой линии оранжевой чешуи бровей.

«Это очень странный отчет! Он неполон!. Как мы можем верить вам? Где охотник Джесс Торкеф, который сопровождал вашу экспедицию и представлял интересы совета Торговцев? Он должен был тщательно описывать ваше путешествие и рисовать карты вашего маршрута. Почему его нет здесь сейчас?»

Именно этого вопроса и ждал капитан.

«Джесс Торкеф мёртв.»

Эти слова он произнес равнодушным тоном, но тщательно отметил и запомнил реакцию членов Совета, на которых его слова произвели сильное. впечатление… Как и предполагала Элис, одна из женщин-торговцев, одетая в тёмно-зеленую мантию, выглядела пораженной. Она судорожно пыталась поймать взгляд парня с оранжевой чешуёй, но тот с ужасом не отрывал глаз от Лефтрина. Он побледнел, когда тем же спокойным голосом Лефтрин добавил:

«Я не несу ответственности за то, на что согласился Торкеф, с его смертью контракт расторгнут.»

Он на мгновение замолчал.

«Но есть одна вещь, о которой я не могу не сказать. Джесс Торкеф умер, пытаясь убить дракона. Расчленить и продать части его тела. В Калсиду.»

Он не стал оборачиваться на громкий вздох Малты, а продолжал следить на реакцией членов Совета. Когда никто из них не промолвил ни слова, он продолжил:

«Либо Джесс Торкеф предал Совет, который его нанял, либо сам Совет имел совершенно другие намерения в отношении драконов и их Хранителей»

Он пристально оглядел каждого члена Совета по очереди Женщина-торговец в темно-зеленой мантии судорожно вцепилась в край стола перед ней Пугающая ярость застыла на лице торговца Полск. Их молчание красноречиво говорило само за себя Лефтрин продолжил:…

«Так как в данной ситуации я не знаю, какое из моих двух предположений верно, я воздержусь от доклада. Я хочу напомнить Совету, что, как и было предусмотрено, я вел журнал нашей экспедиции и уделял внимание всем чрезвычайным ситуациям. Но в моём контракте не написано, что я должен огласить эту информацию, а только что я должен был её собрать.»


Элис подробно объяснила ему все в их последнюю ночь в Кельсингре, сокрушенно покачав головой над неаккуратной формулировкой.

«Ты прав, дорогой!. Совет торговцев Кассарика так торопился, что они действительно не думали более ни о чем, как бы скорее избавиться от драконов и тех, кто стал их Хранителями. Некоторые из них, вероятно, мечтали бы пограбить город Старших, но они не осмелились написать об этом, потому что боялись, что и другие ухватятся за это возможность. Они не хотели делиться.

Другие же, скорее всего, надеялись, что драконы станут очень редким товаром на продажу задолго до того, как мы нашли им новое место обитания. В нашем договоре не написано, что мы должны делить наши открытия с ними. Но я уверена, что когда ты вернёшься и расскажешь им о том, что мы нашли, они найдут способ отнять у нас это».

Они сидели вместе в маленькой пастушьей хижине, которую считали своей. В очаге горел огонь, и его красные языки отражались в только что вымытых волосах Элис. Они принесли несколько одеял и кое-что из своих кают со Смоляного, чтобы сделать это жилье как можно уютнее, причем Смоляной ничуть не протестовал. Элис просто упивалась своей новой жизнью, даже несмотря на то, что в хижине было не так уютно, чем на корабле. Лефтрин сплёл из веревки сетку для их кровати, смастерил грубый стол и скамейки. Но все это было шершавым, а их скудное убежище не могло бы защитить их от холодной и влажной зимы.

Они сидели на полу, рядом, недалеко от очага и перелистывали странички контракта, который они подписали с Советом Торговцев. Элис изучала его очень внимательно, делая пометки на камнях камина концом обгоревшей палки. Лефтрин с наслаждением наблюдал за ней, зная, что скоро ему придётся уехать. Он надеялся, что это продлится недолго, но все же он до сих пор боялся потерять её из виду.

Когда она, наконец, оторвалась от изучения документов, её пальцы были черными от копоти и нос был украшен черной полосой. Он улыбнулся: она стала похожа на маленького полосатого рыжего кота. Он нахмурилась в ответ и постучала по контракту испачканным пальцем:

«Нам нечего бояться. Все, что мы согласовали и подписали совпадает с тем, что подписали все Хранители: заботиться о драконах, и за это им заплатят. Нигде нет упоминания о том, что мы должны разделить с Советом наши находки. Даже твой контракт говорит о том, что ты должен вести журнал об экспедиции, но он не говорит о том, что у них есть право изучать этот журнал и пользоваться тем, что мы нашли. В том числе и Кельсингру. Нет, они пребывали в таком страстном желании избавиться от драконов, что это было единственным, на что они обратили внимание.

Они расписали штрафы для вас, если бы вы вернулись с драконами, они даже учли, сколько денег должны получить Хранители на содержание драконов. Но они не предусмотрели, что им захочется узнать место расположения Кельсингры. Это странно, хотя такие мелочи не кажутся очевидными, когда читаешь контракт в первый раз. Теперь же они поймут, что даже и не предусмотрели, что драконы и их Хранители выживут, а уж тем более, что найдут Кельсингру. По крайней мере, официально они это не расписали в контракте. Я до сих пор считаю, что были некоторые, кто жаждали сокровищ, и было не менее двух членов Совета, которые очень встревожились, когда я заявила, что пойду с вами и буду действовать в интересах драконов».

«Ну был один капитан баржи, который был так этим взволновал, что даже не обратил внимание на протесты.»

Она чуть оттолкнула его пальцы, которые раскручивали спирали её своенравных волос, но не отодвинулась.

«Любовь моя, нам нужно закончить это дело сейчас. У меня закончилась вся хорошая бумага и последний лист я уже использовала. Половину листа я посвятила Малте Эндерлинг. Никому не показывай его! Я писала его слишком мелкими буквами, чтобы уместить все, что я хотела сообщить ей, и я надеюсь, что у неё хорошее зрение! Другая половина листа — это документ, который даёт тебе право забрать оплату за труд Хранителей за них, и все его подписали. А вот на этом клочке кожи нужно составить список того, что нам нужно и что мы готовы дать взамен.»

Её голос дрогнул, и она опустила глаза.

Он нежно поднял её подбородок пальцами, чтобы заглянуть в глаза:

«Ничего не бойся! Я ни за что не променяю Кельсингру. Мы мало нашли на этом берегу реки, что могло бы заинтересовать торговцев, но я понимаю твои страхи. Как только они увидят город, они растащат его по камешку.»

Она кивнула мрачно:

«Как они это уже сделали в первых городах Старших, которые обнаружили. Как много тайн было бы разгадано, если бы все осталось на своих местах! А теперь артефакты Кессарика и Трехога разбросаны по всему миру, в руках богатых семей и хитрых купцов. Но лишь Кельсингра, настоящая Кельсингра даст нам шанс узнать, кем же были Элдерлинги и понять, а может быть, и освоить ту магию, которой они так легко пользовались»

«Я знаю», — мягко прервал он её. «Я знаю, моя дорогая. Я знаю, что это значит для тебя, даже если некоторые из наших не понимают этого. Я буду защищать её для тебя!»

* * *

Гул в зале Совета вернул капитана в настоящее. Гомон не был слишком громким, но стал сильнее, так как люди беседовали со своими соседями и слышались отдельные возгласы, чтобы быть услышанным из-за нарушенной тишины. Торговец Полск встала и крикнула, но никто не обратил на это внимание. Вдруг помещение резко погрузилось в полумрак. Освещение сфер погасло, и только красный свет очагов мерцал в некоторых местах. Все голоса затихли от неожиданности.

В темноте раздался голос Малты Хупрус:

… «Замолчите! Мы выслушали капитана Лефтрина, и не стоит задавать друг другу вопросы, на которые мы не сможем ответить Давайте успокоимся и будем вести себя как торговцы. Человек говорит, что контракт выполнен, нужно только обсудить оплату, а так же угрозу по отношению как к драконам, так и ко всем, живущим по берегам реки Вилдерс. Какие планы у Калсидийцев на Дождевые Чащобы? Давайте разберемся!»

«Согласна!», — ответила торговец Полск и хор голосов поддержал её слова. И как в ответ на речь Старшей Малты, плавучие световые сфера проявнились и вновь стали окутывать помещение тёплым ровным уютным светом. Малта покинуло своё место и теперь находилась у стола Совета. Её беременность была очень заметна: общая худоба её тела и выпирающий живот отчетливо выделялись, когда она стояла. Лефтрин понял, что она намеренно вызвала все взгляды на себя: хотя беременность женщин не была редкостью в Дождевых чащобах, но всё же этим могли похвастаться не все. И он знал, что с завистью на неё смотрело гораздо больше одного человека. Да и пусть.

«Капитан Лефтрин» — требовательным тоном торговец Полск вернула мысли окружающих к насущным делам.

«Вы выдвинули серьёзное обвинение. Есть ли этому доказательства?»

Он вздохнул.

«Не такие твёрдые, чтобы они могли удовлетворить Совет. Я могу вновь повторить слова, сказанные Хранителем Грефтом о том, что Джесс Торкеф признался Седрику Мальдару из Бринджтауна перед своей смертью. Торкеф твердо сказал, что поехал в надежде убить драконов и распродавать части их тел; так же он хотел, чтобы Седрик помогал ему в этом. Хранитель Грефт утверждает, что Джесс Торкеф пытался завербовать и его. Полагаю, что человек, нанявший Токефа и отправивший его в нашу экспедицию, был осведомлен, что не добыча пропитания для драконов была главной задачей охотника. Я так же получил угрожающую записку, но без подписи. Я думаю, что тот человек, кто нанял и меня, мог помогать Джессу».

«У вас она сохранилась?» — немедленно спросила Полск.

«Нет, я уничтожил её»

«А как именно вам угрожали, капитан?», — вопрос пришёл от молодого торговца с оранжевой чешуёй, сидевшего за огромным столом Совета. На лице его играла лёгкая улыбка.

«Боюсь, что не помню вашего имени, торговец», — заметил Лефтрин.-

«Торговец Кэндрал», — ответила торговец Полск, вновь взяв в свои руки течение беседы:

«..? Пожалуйста, не нарушайте правила Совета, говоря без очереди У вас есть вопросы к капитану Лефтрину»

Кэндрала не обрадовал сделанный ему выговор; а может ему не понравилось, что его имя стало известно капитану. В любом случае, он откинулся на спинку стула и нагло ответил:

«Я задал вопрос. Какими были угрозы капитану? И если это произошло прежде, чем его корабль отплыл, почему он не поставил нас в известность перед отъездом?»

Полск прищурилась, но кивнула, чтобы разрешить Лефтрину продолжить. Не сводя глаз с её лица, он ответил:

«Это был шантаж. В записке была угроза раскрыть некоторые подробности моей личной жизни. Я не сообщил об этом лишь потому, что думал, что смогу с этим справиться. Да и к тому же, Совет хотел, чтобы мы отправились как можно быстрее… Нмедленно, если я правильно помню»

«Драконы опасны! Они должны были уйти!», — сказал человек в куртке и брюках из тяжелого холста, привставший, чтобы быть услышанным.

«Мы с моим сыном зарабатываем на жизнь на раскопках. Маленький зеленый дракон увязался за нами, охотясь за нашим ужином, и выбил опоры в завале. Он хотел есть, хотя у нас в мешке были просто хлеб и сыр. Возможно, если бы у нас ничего не оказалось, он съел бы моего мальчика. Я здесь, чтобы сказать: если драконы ушли, то — скатертью им дорога! И если у кого-то есть мысли о том, чтобы их вернуть, то я и все другие копатели поставим лопаты в сторону!»

Он яростно нахмурился и скрестил руки на груди.

«Не стоит так волноваться!», — ответила Полск. Мужчина сел с раздраженным ворчанием, но окружающие его люди кивали в знак согласия с ним..

«Они бы убили кого-нибудь, если бы их не увели! Они были очень неудачной сделкой!», — добавил он уже не так громко, но все же так, чтобы слышали члены Совета.

Лефтрин решил воспользоваться настроением всех собравшихся:

«Сейчас, почтенный совет и уважаемые торговцы, я здесь, чтобы получить нашу зарплату, мою и моей команды, а так же Хранителей драконов и охотников. Драконы нашли себе жильё и я не собираюсь вернуть их обратно. У меня с собой их разрешения на это, подписанные ими, а так же указания, что делать с деньгами дальше. Некоторые хотят часть отправить своей семье, один хочет всё перечислить своим родным, а остальные поручили мне привезти все деньги им».

«Докажи это!», — торговец Кэндрал потребовал резким тоном, и торговец в зеленом согласно кивнул.

Лефтрин молча оглядел их. Он снова снял с плеча кожаную сумку, медленно её открыл, спокойно заметив:

«Другой бы обиделся на такую просьбу, или потребовал бы удовлетворения от щенка, который так оскорбил его честь… но…..»

Он шагнул вперед, положил бумаги на стол и посмотрел прямо в глаза торговцу Кэндралу.

«Я думаю, я переживу это…»

Он не стал ждать ответа, как если бы реакция не имела значения, и передвинул бумаги к торговцу Полск.

«Здесь есть все подписи: каждого охотника, хранителя, матросов, а так же Элис и Седрика. Кроме Варкена — он погиб на реке. Я принёс его договор со мной. Я думаю, что его деньги должны достаться его семье: он так тепло говорил о родных. Грефт не говорил о семье и я не знаю, если ли она у него, так что вы можете удержать его деньги. Что касается заработанных денег Джесса Торкефа, то делайте с ней, что хотите: это грязные деньги и я бы не стал их трогать!»

Кэндрал опёрся о спинку стула:

«Если все эти Хранители выжили, почему они не здесь? Как мы узнаем, что они не мертвы, а вы вернулись, чтобы забрать себе их деньги?»

Лицо капитана покраснело от таких обвинений. Он сделал глубокий вдох.

«Торговец Кэндрал, у вас нет права говорить от имени Совета!», — резко сказала Полск.

«Капитан Лефтрин! Пожалуйста, отойдите от стола, Совет будет просматривать документы. У нас никогда не было причин жаловаться на вас в прошлом. И мы хотим обсудить ваши предположения о том, как и кем охотник Торкеф был принят на эту работу!»

Она бросила на Кэндрала испытующий взгляд.

Лефтрин не шелохнулся. Он перевел взгляд с Кендрала на Полск:

«На этот раз я не буду обращать внимания на оскорбления. Но если Совет будет искать ложь, то пусть он знает, что лжецы обычно подозрительнее честных людей. Я уже ответил на этот вопрос. Хранители решили остаться со своими драконами. Двое Хранителей погибло. Если бы я был тем, кто хотел бы получить деньги за умерших, я бы не говорил, что двое погибли. Я бы сказал, что все живы получил бы деньги и за мертвецов. А теперь я отступлю, чтобы получить отплату: свою, своего корабля и моего экипажа. В точности, как согласовал и подписал Совет».

«Я не думаю, что с этим будут проблемы!», — предупредила Полск Кэндрала, который открыл было рот, но потом закрыл его, просто указав Полск на чернила и бумаги. Но женщина слева от Полск резко спросила:

«А что с торговцем из Бингтайна, Элис Финбок? Где она? И человек, который сопровождал её, Седрик Мельдар? Они же не решили остаться с драконами?»

«Торговец Свердин, это вопросы нужно предлагать Совету для обсуждения подобающим образом!» — упрекнула Полск. Её щеки стали пунцовыми, она провела в отчаянии по своим седым волосам.

Лефтрин не смотрел на неё. Он в упор уставился на торговца Свердин:

«Элис Кинкаррон предпочла остаться с драконами. У меня было письмо к её семье, и я его уже отправил. Что касается Седрика, то он, насколько я знаю, не связан с советом никаким договором, так что не думаю, что это ваше дело. Но я оставил его живым и здоровым и надеюсь, что он и сейчас прекрасно себя чувствует.»

Свердин не испугалась. Откинувшись на спинку стула и подняв острый подбородок, она заговорила, обращаясь к торговцу Полск:

«У нас нет доказательств, что Хранители выжили. Мы не знаем, что стало с драконами. Я думаю, мы должны приостановить платёж по контракту с этим человеком, пока он не докажет, что выполнил все условия.»

«Это кажется мне самым умным» — и торговец Кэндрал сразу согласился.

Лефтрин внимательно оглядел каждого члена Совета, подолгу задерживая взгляд на каждом. Кэндрл уставился на свои ногти, в то время как Свердин покраснела и стала покачиваться вперед-назад, опираясь на стол. Полск смутилась.

«Капитан Лефтрин, я уверена в том, что вы выполнили условия контракта, как и в вашей честности. Но так как два других члена Совета со мной не согласны, то я не могу оплатить ваши деньги, пока не получу более весомых доказательств.»

Капитан молчал, стараясь не выдать свой гнев. Переговоры нужно проводить спокойно. Было ли безопасно отдавать бумаги Совету? Он встретился с Полск примирительным взглядом:

«Я доверяю эти документы лично вам, Полск. Они не должны пропасть. Изучайте подписи и даты на этих доверенностях. Делайте, что хотите, с деньгами, причитающимися Грефту и Варкену. Не думаю, что вы должны Джессу хоть копейку, так как он не выполнил контракт, да и пытался организовать заговор с целью убийства драконов и их Хранителей. Я предлагаю подумать, почему выбрали его. Если же вы читали мой контракт, то вы увидите, что вы обязаны мне заплатить. Вы знаете, что я пришвартовался. И пока вы не отдадите мне денег, то вы будете очень долго ждать подробностей о том, где сейчас драконы и что мы там обнаружили»

Он повернулся спиной к Совету и сделал вид, что только что заметил Мальту Хупрус. Он низко поклонился ей.

«Леди- Старшая, у меня есть для тебя письмо от Элис Кинкаррон. И небольшой подарок из города Кельсингра»

«Вы его нашли? Вы нашли город Старших?», — этот громкий возглас исходил от члена Совета, который молчал до сих пор — мужчины с двойным подбородком и тёмными вьющимися волосами.

Лефтрин посмотрел на него, а потом и на остальных членов Совета.

«Мы нашли его. Но, прежде чем вы захотите узнать подробности, Совету и вам следует решить, можно ли верить тому, что я говорю. Я не хочу тратить своё время, если вы думаете, что я просто хочу поймать вас на крючок.»

Он повернулся к Эндерлингам. Малта так и стояла. Рейн был рядом с ней, не касаясь, но явно поддерживая ей. Лицо малты светилось от радости, рот был сжат в твёрдую линию. Он с поклоном передал ей небольшой свиток и мешочек из ткани. Она приняла его длинными, изящными руками, алая чешуя которых смотрелась как перчатки из тончайшей змеиной кожи. Малта открыла сумку и медленно удалилась к одному из очагов, нагревавших помещение, затем взглянула на капитана и улыбнулась ему. Она подняла высоко руку, чтобы помахать ему, а потом снова опустила голову к сумке.

Сквозь шум голосов Лефтрин крикнул ей: «Если вы хотите что-то спросить, я буду рад поговорить с вами. Я пришвартован у доков Кассарика, вы не пройдёте мимо.»

Малта кивнула и ничего не ответила. А Рейн сказал: «Мне стыдно за совет. Я надеюсь, что вы знаете, что мы-то доверяем вам полностью, и мы верим, что вы достигли цели. Мы придём к вам так скоро, как только сможем. Но сейчас моя жена устала и нуждается в отдыхе.»

«Как Вам угодно, — согласился Лефтрин. — Думаю, что было бы лучше, если бы я поскорее убрался отсюда.»

«Капитан Лефтрин! Капитан Лефтрин, Вы не можете просто уйти!» Это от кудрявого Торговца.

«На самом деле могу.» Он повернулся к ним спиной и вышел из комнаты. Позади него рев беседы превратился в шум.

> Двадцать шестой день месяца Перемен,

> Седьмой год Вольного Союза Торговцев,

> От Детози, смотрителя голубятни в Трехоге

> Журнал голубя, 4 часть

> «3 мертвых голубки обнаружены сегодня утром. Яйца, которые они высиживали, остыли в двух гнёздах. Два спасенных яйца переложены под голубку из клетки номер 6. Записано в журнале. Тушки птиц и сами гнёзда номер 4 и 7 должны быть разобраны и сожжены — так как это уже третье отмеченное заражение в них».

## Глава Десятая

Похищенный

«Я в порядке» — она настаивала. «Идём за Лефтрином и узнаем всё, что произошло. Пока он только дам нам намёки на то, что с ними произошло. Я очень устала, и едва держусь, но не смогу отдохнуть, пока всё не узнаю».

Рейн улыбался, глядя в её поднятое к нему и очень озабоченное лицо. Повеяло влажным ветерком.

«ну как тебе может быть хорошо, если ты едва держишься? Дорогая, я лучше б проводил тебя домой, а потом пошёл бы на Смоляной и поговорил там с капитаном. Я попросил бы, чтобы он пришёл к нам и поговорил бы с тобой!»

«Пожалуйста, не говори глупостей! Я не немощное существо. Я вернусь в свой??номер, а ты иди к капитану, пока другие не сделали того же. Эта крошечная записка от Элис только раздразнила меня. Я должна узнать множество подробностей. Ну пожалуйста!», — добавила она, увидев его хмурое неодобрение.

Они задержались в дверях зала совета, чтобы Малта смогла разобрать маленькие буковки письма Элис на клочке бумаги, который Лефтрин дал ей.

В мерцающем на ветру свете фонаря она не могла прочитать ничего из этого. Она не могла выдержать ожидания и умоляла Рейна взять её с собой к капитану. Но сейчас, на полпути к дорожке, которая привела бы к лифту, она была слишком вымотанной, чтобы идти дальше. Она хотела вернуться в свои снятые комнаты, а Рейн должен был убедить капитана Лефтрина поговорить с ней там.

Рейн вздохнул:

«Эх, Малта! Ты, как обычно, настаиваешь на своём! Иди отдыхай и не жди меня, пока я не решу все с Лефтрином. Обещаю, что разбужу тебя, как только вернусь, и потом ты можешь изводить его вопросами сколько хочешь!»

«Ты у меня смотри!», — предупредила она.

«Не смей задерживаться, чтобы пропустить пару бокалов, а потом заказать себе ещё, потому что будешь думать, что я сплю! Я узнаю всё, что ты сделаешь, Рейн Хупрус, и тогда — горе тебе!»

«Не сомневаюсь!», — он ответил улыбкой на её угрозу и, протянув руку, закутал её шею в капюшон более плотно. А потом ушёл, как она и просила.

«Я — не хрупкое маленькое существо», — напомнила она себе снова. Когда спазмы прошли, она постояла ещё несколько секунд.

Вокруг неё чувствовался угрожающе приближающийся шторм, а темнота как бы стекала с листьев потоками дождя. До этого она была уверена, что найдёт дорогу к гостинице, теперь же, когда много высохших веток, оплетенных мхом, сорвало с деревьев дождём и листья уносило сильным ветром, она задумалась. Далеко над собой она видела на верхушках деревьев дома-корзинки, качающиеся под натиском урагана. Если бы Малта находилась в Бигтауне, она просто пошла бы на свет. Но в таком городе, как Кессарик, не все было так просто: проходы напоминали паутину между деревьев, прямых путей нигде не было. Путь к свету наверх мог привести её к задней части дома, который мог пересекаться в другой ветвью, или кончиться обрывом, под которым далеко внизу была видна лесная почва.

Она огляделась, чтобы понять, куда она попала и как ей удалось свернуть не в ту сторону. Для этого ей пришлось повернуться лицом к порывам ветра, на прищурилась от проливного дождя, но ничего знакомого не увидела. Лишь на дальнем конце пройденного ею моста стояло что-то. Был ли это человек или что-то ещё? Ветер швырнул ей в лицо ещё больше дождевых струй, но фигура не двинулась. Малта отвернулась и посмотрела на далёкие огни — танцующие и дразнящие. Она замерзла в пропитанной водой одежде. И боль в спине стала сильнее, становясь чем-то большим, чем просто боль. Следующее сокращение мышц дало ей понять, что за этим последует. Её ребенок пытался родиться прямо здесь. На ветке дерева в дождь… Прекрасно!

Малта вцепилась в перила, вонзая ногти в жесткое витое дерево, пытаясь не думать о ужасной боли, сжимающей её тело. Сосредоточив внимание на сжатых руках, стиснула зубы, пока боль не утихла, потом склонилась под перилами, глотая воздух. Проклятая гордость! Будет ли шанс у их ребенка, если он родится здесь, на дороге, во время этой бури? Допустит ли она смерть своего дитя из-за того, что не хотела лишний раз обращаться к незнакомым людям? Она успокоила дыхание и закричала:

«Помогите мне! Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне!»

Ветер и бесконечный шелест листьев смели её слова.

«Пожалуйста!», — она снова плакала, крик спровоцировал ещё одну схватку. Она вцепилась в перила ещё сильнее и положила руку на живот. Ей не померещилось: ребенок опускался ниже, чем был несколько минут назад, он двигался вниз. Малта переждала схватку, затаив дыхание и снова закричала. Но буря только крепчала, и больше никого не было видно ни на одном проходе между деревьями.

Она сжала зубы в злобной гримасе: «Кто бы мог обвинить их в такую погоду?»

Не обращая внимания на дождь, склеивший её ресницы, она подняла голову. Становилось всё темнее, люди в зимнее время раньше ложились спать.

Дорожка, на которой она находилась, должна была вести куда-то: к дому, магазину или до большой магистрали дерева. Ей только нужно идти по ней, дойдя до того места, где она свернула не туда. Ей нужно вернуться обратно. Ветер швырял ветки и листья в лицо, и она наклонилась, чтобы поберечься. Но это не спасало от непогоды, ветер так и норовил столкнуть с с дорожки. Она решила идти туда, откуда пришла, и барабанить в первую попавшуюся дверь, пока ей не позволят войти — никто не сможет отказать рожающей женщине. Вцепившись в перила руками по обеим сторонам дорожки, она упрямо двигалась вперед. Всё будет в порядке. Все будет хорошо. Должно быть.

* * *

Рейн спешил по дорожке в поисках капитана Лефтрина, бормоча себе под нос, подскальзываясь, выпрямляясь и спеша дальше. Он слишком долго спорил с Малтой, и даже сейчас хотел вернуться, довести её до гостиницы и убедиться, что с ней всё в порядке, прежде чем увидеться с капитаном. Она не настаивала на том, чтобы пойти с ним, и это было знаком того, как сильно она устала. Он бросил напрасный взгляд через плечо, но в вихре из листьев, ветра, мусора, и дождевых капель, смог разглядеть только свои ноги на мостике, не говоря уже о том, чтобы заметить Малту, двигающуюся к гостинице. Он вытер мокрое от дождя лицо обеими руками, и заставил себя побежать. Чем раньше он поговорит с Лефтрином, тем быстрее сможет вернуться к жене.

Плетеные мостики качались от усиливающегося ветра. Рейн двигался быстро, с привычной с детства в Дождевых Чащобах скоростью, но продолжал беспокоиться о Малте. Она неплохо приспособилась к жизни на деревьях, но вес будущего ребенка чуть сместил центр тяжести её тела, и она в последние несколько недель чувствовала себя неуверенно. С неё все будет в порядке! — Сказала он себе строго, когда достиг ствола. Там скопилась кучка людей в ожидании лифта. Не став его дожидаться, он в нетерпении перешёл на платформу и начал быстрый спуск пешком вдоль длинной извилистой лестницы, обвивающей ствол огромного дерева.

Он окончательно промок и запыхался задолго до того, как добрался до подножия дерева. В окрестностях никого не было: буря и приближающаяся ночь загнала всех по домам. Он надеялся, что непогода так же повлияла на решение других людей последовать за капитаном Лефтрином, когда тот ушёл. Он не хотел бы соперничать за внимание капитана с другими людьми; его целью было убедить капитана на приватную беседу с Малтой, и ответить на длинный список вопросов, которые она набросала за время заседания Совета. Рейн прекрасно знал импульсивность жены, и был уверен, что она не отпустит Лефтрина до тех пор, пока тот не ответит на каждый из них.

Рейн спешил во тьму, и его тень металась по неравномерно освещенной фонарями дорожке. Прилив наполнил реку, и плавучие доки поднялись на своих толстых тросах почти до свай причала, и якоря висели на них гораздо выше роста Рейна. Причшвартованные лодки как бы жаловались на ветер и проливной дождь, скрипя и ударяясь о края доков, вытянутых в линию. Смоляной был длинной и широкой баржей, значит он должен быть прикреплён к внешней части причала. Большинство ламп, которые обычно освещали доки ночью, сдались под напором дождя и ветра. Рейн был вынужден пойти медленнее, он свернул кругом доков, чтобы потом пройти по трапам на причал.

Ему сопутствовала удача. Он прибыл как раз тогда, когда некто держал фонарь с козырьком, а капитан Лефтрин карабкался с причала на палубу своего корабля.

— Капитан Лефтрин! Подождите, пожалуйста! Вы меня знаете. Я — Рейн Хупрус. Мне нужно поговорить с Вами, — ветер подхватил его слова и унес в сторону, но Лефтрин остановился и, оглянувшись через плечо, громко крикнул:

— Идите за мной, и добро пожаловать на борт! Давайте спрячемся от этой бури.

Рейн был более чем готов последовать этому приглашению: ре перелез через перила живого корабля и прошёл за капитаном по палубе. В судовом камбузе было тепло и уютно: посередине стоял большой стол со скамьями, а у дальней стены растекалось тепло из железной печурки. Связки лука и каких-то кореньев свисали со стропил, добавляя аромат к запаху комнаты, где много мужчин работают в тесноте. Подвесные фонари горели жёлтым светом, а аппетитный запах чего-то тушащегося в большой кастрюле на плите, периодически вырывался из-под закрытой крышки. Женщина, которая светила Лефтрину фонарём, взяла плащ Рейна и повесила рядом с плащом капитана, с которого тоже стекали капли воды.

«Горячего чаю?» — спросил Лефтрин, и, несмотря на угрозу жены, Рейн признательно кивнул. Он с радостью отметил, что коричневый горшок уже дымился на решетке. Одна кружка тут же была налита капитану и вторая — присоединившемуся к нему Рейну. Сквозь открытую дверь Рейн видел внутреннюю часть рубки с многоярусными подвесными койками. На одной из них лежал большой, мускулистый человек, почёсывая грудь и зевая. Другой член экипажа, более мелкий и гибкий, как кошка, скользнул под углом в дверь прямо с койки, и занял место за столом. Он бросил на Рейна любопытный взгляд, но затем перевел его на капитана. Без всяких церемоний начал докладывать.

«Совет не прислал нам ни копейки, сэр. Но из магазина доставили всё, что Вы заказали в кредит. И мы получили ещё много того, что Вы хотели для обратного пути, потому что нас купцы хорошо знают и отпустили нам товары в кредит..

Молодец, Хенесси, довольно о делах. У нас гость.»

Рейн понял, что капитан прекратил доклад матроса, чтобы не вводить Рейна в курс внутренних дел экипажа, так как пока Лефтрин не знал, чего ожидать от него. Решив использовать свой карт-бланш, он сначала взглянул на Хеннеси, а затем обратно на Лефтрина, и сказал:

«Кредитная история Хупрусов такая же хорошая здесь, в Кассарике, как и в Трёхоге, кузен. Я уверен, что наша семья будет счастлива, чтобы оказать влияние на Совет, поскольку они не относятся к Вам справедливо.»

Лефтрин посмотрел на него долгим взглядом:

«Удивлён, что ты помнишь меня как двоюродного брата!»

Рейн удивлённо раскрыл глаза:

«Ой, да мало ли было людей, которые были недовольны тем, что кто-то из семьи плавает на диводреве? А ты был хорош в этом! Я помню разговоры, что твоя матушка все-таки убедила твоего отца позволить тебе стать не Торговцем, а капитаном Смоляного!»

«Это только разговоры Моё сердце всегда принадлежало кораблю, и я боялся, что мне придётся стать просто рабочим, обрабатывающим диводрево, лишь бы остаться на нём И где бы я был бы сейчас —.!? Кто знает А в то время Ты, как я помню, был очарован нераспиленным бревном. Все хотел понять, исследовать!»

«Ну да, был. И все беды оттуда и пошли.»

«Все думали, что ты был слишком связан с тем городом. И не мог им насытиться…»

«Так говорил мой отец!», — ответил спокойно Рейн.

На камбузе повисла тишина. Женщина забрала у них со стола чайник, чтобы снова его вскипятить. Рейн молчал, просто наблюдая за ней. Ему нужно скорее добраться до сути дела, ради которого он был здесь. Если сказать прямо, то, возможно, он сразу получит ответ. Мысленно Рейн кивнул сам себе.

«Но я не насытился. Потому что, в отличие от всех, это было не бревно, а живое существо. Это была драконица Тинталья, пойманная в ловушку, и пытавшаяся пробиться к моему сознанию из недр диводрева. Она привязала меня к себе, приблизила и я служил ей, как мог. Да, в общем-то, и сейчас служу. Драконы — это как раз то, ради чего я сейчас здесь. Я должен знать, капитан, что стало с драконами и их Хранителями.»

Лефтрин уселся ближе к печке, подняв чай, сделал осторожный глоток. Он задумчиво смотрел на Рейна поверх края кружки. Рейн задал себе вопрос: «А что же он видит во мне? Может быть, капитан видит урода, сильно изменённого Дождевыми Чащобами? Или — мистического Старшего, почитаемое существо из тех, кто построили древние города? Или — просто вспоминает смутные дни далёкого детства?» Рейн и Лефтрин смотрели друг на друга, не отведя взгляда. Рейн ждал.

Стройный рыжий кот с белыми носочками вдруг взвился с пола и приземлился на стол. Мягко прошел по столу, совершенно игнорируя прогоняющий жест Хеннеси, и уставился на Рейна блестящими зелёными глазищами. Он подлез полосатой головой под сложенные руки Рейна и потребовал ласки. Рейн легко коснулся кота и обнаружил, что кошачий мех удивительно мягкий.

Как будто внимание кота дало разрешение капитану для разговора, Лефтрин заговорил:

«А где Малта? Элис хотела, чтобы она все знала, вот поэтому и прислала со мной эту крошечную записку.»

«Её беременность очень тяжела для ней. Я отправил малту домой, чтобы она отдохнула. Да и то, она согласилась на это только с тем условием, что я приду сюда и попрошу вас вернуться со мной в нашу гостиницу. Она не даст мне покоя, пока не получит ответов на все свои вопросы!»

Рейн достал из кармана небольшой помятый список с написанными почерком Малты вопросами, наспех набросаными во время заседания Совета. Он с сожалением посмотрел на Лефтрина:

«Вот они все»

Он был крайне удивлён расхохотавшимся Лефтрином.

«Ох уж эти женщины и их записочки!» — сочувственно проговорил сквозь смех капитан. «Они когда не знают точно, что и где и им приходится всё записывать! А что, письма Элис ей было недостаточно?»

Рейн тоже улыбнулся и как-то сразу расслабился. Он взял кружку с дымящимся чаем и стал согревать о неё руки.

«Малта всегда была бесконечно любопытна. Она попыталась прочитать те крошечные буковки, но они слишком мелкие, да и света было маловато. Вопросы, которые она написала на свитке, возникли тогда, когда ты говорил в Совете. Что же касается меня, то у меня не было ни малейшего шанса даже взглянуть на послание Элис, потому что она сразу отправила меня к тебе. Прошу тебя пойти со мной и поговорить с ней».

Лефтрин заёрзал на стуле, глядя на свой чай.

«А может быть, завтра?» — проговорил он неохотно. «Я на ногах с рассвета, промок и продрог до костей. И мне нужно получить рапорт экипажа о выполнении поручений, которые я им дал.»

Рейн сидел очень тихо, пытаясь войти в положение капитана. Но если он не приведет его к Малте сегодня, она немедленно начнёт строить планы, как она сможет оказаться на Смоляном, и поговорить с Лефтрином сама. С тех пор, как экспедиция покинула Кассарик, Малта очень беспокоила Рейна. Она всегда была умной, могла спокойно отделить правду от вымысла, могла предсказать, что было или может произойти. В Трехоге она могла сказать ему, какие корабли прибудут и какие грузы они везут домой прежде, чем эти корабли добирались до города. И вот сейчас она была уверена, что произошло что-то ещё, когда Совет Торговцев Кассарика практически выгнали драконов и их Хранителей из города.

«Эта экспедиция была затеяна не для того, чтобы найти убежище для драконов!» — не раз говорила она ему. «И это было не просто изгнание, хотя я считаю, что многие в Совете хотели бы, чтобы это было поручено именно им. Содержание драконов обходилось недешево, опасно и неприятно. И они как раз мешали раскопкам. Но есть что-то ещё, Рейн, то, что не лежит на поверхности, и это что-то — очень зловещее. Что-то противное, несущее за собой много денег и, скорее всего, наших „дорогих друзей колсидеанцев“»

«С чего ты это взяла?» — спросил он её.

«Просто сложила из разных услышанных вещей. Слух о том, что один из охотников делает это ради денег; что несколько лет назад он кого-то убил для получения наследства. Возможно, и сейчас кто-то в Совете в курсе этого, или даже принимал участие в данном деле; или, возможно — охотник шантажом добился от кого-то из членов Совета включения его в экспедицию. Ох, Рейн, это только сплетни, маленькие кусочки. Но от них возникает тяжелое чувство. Пропавший Сельден, от которого давно не было ни одного известия. Его последнее письмо показалось мне подделкой. И почему, почему, наконец, Тинталья не вернулась, чтобы увидеть, что стало с другими драконами? Как можно быть такой бессердечной к своим родичам? Неужели, найдя партнёра и имея возможность получиться свой потомство, она отказалась от этих драконов? Или — с ней случилось что-то страшное? А может быть — герцог Колсиды послал за ней и её приятелем своих охотников?»

«Не думай о плохом, дорогая моя! Селден — молодой человек, который вполне в состоянии позаботиться о себе. Насколько мы знаем, от вообще может быть сейчас с Тинтальей. А причина, по которой она не вернулась, возможно в том, что она думала, что её помощь больше уже им не нужна, раз люди заключили с ней договор?»

Он говорил ей слова утешения, но после того, как они были сказаны, он сам вдруг осознал, что они прозвучали очень печально. Почему Малта так была зациклена на драконах? Да, Тинтальня спасла жизнь им обоим, вновь дала обрести друг друга — это правда. Но — и то! — после того, как неоднократно подвергала опасностям и мучениям. Неужели синяя драконица считает себя уже ничем не обязанной им? Или — они — ей? Иногда он просто мечтал, что они с Малтой оставили бы позади это возвышение в ранг «Старших», и стали бы просто обычной любящей парой из Дождевых Чащоб, ждущих своего первенца.

Лефтрин откашлялся… А Рейн… увидев усталость на лице капитана, почувствовал вину за то, что вынужден тащить его к себе. Но он обещал Малте.

«Пожалуйста!», — Промолвил Рейн и это слово повисло в наступившей тишине.

Вдруг рядом кто-то кашлянул. Рейн повернул голову и нашёл взглядом молодую девушку, смотрящую на капитана. Её грубая одежда говорила о том, что она матрос, а черты её лица — что она была в родстве с Лефтрином. Видимо, она была дочерью кого-то из двоюродных братьев Рейна. Не дрогнув, девушка встретила взгляд капитана:

«Я могла бы заменить Вас, сэр, если Вы слишком устали.», — предложила она.

«Я не знаю всего, что знаете Вы, но могу поспорить, что смогу ответить на многие вопросы Леди-Старшей по существу!»

«О, даже так?», — облегченно выдохнул Рейн. Но прежде чем она ответила, Лефтрин издал усталый стон.

«Я пойду. Дай мне время найти что-то сухое из одежды. Хотя… я буду таким же мокрым, когда попаду к вам.»

«А я могу пойти?», — с надеждой спросила девушка-матрос.

Лефтрин взглянул на Рейна:

«Не будет ли твоя жена против принять двух посетителей так поздно?»

«Нет, нет, она будет в восторге!», — с благодарностью ответил Рейн, улыбнувшись девушке, которая озорно подмигнула ему в ответ.

«Я возьму непромокаемый плащ», — объявила она счастливым голосом и бросилась из комнаты.

* * *

Малта подползла к последней части мостика на четвереньках. Усиливающийся ветер опасно раскачивал его, а ограждающие канаты стали очень скользкими. Как только она добралась до платформы у ствола дерева, которой заканчивалась дорожка, она смогла приютиться с подветренной стороны. Ей хотелось закричать, чтобы унять собственный плач, но для этого не осталось ни сил, ни дыхания, ни времени…

«Моё дитя появится на свет очень скоро!», — проговорила она вслух, чтобы создалось впечатление, что она не одинока в этот момент. Она плотнее обернула плащ вокруг себя и прислонилась к дереву спиной в качестве опоры, пережидая ещё один болевой укол, нанесенный ей новой схваткой. Ей пробивала дрожь, но не от страха, а от холода. Бояться было нечего: женщины многих поколений рожали детей и многие справлялись с этим в одиночку. Это было совершенно нормальный и естественный процесс.

«Все буде в порядке. Я не боюсь. Мне просто холодно!»

Она сжала зубы, сдерживая рыдания, которые сопровождали процесс родов.

«Я смогу это сделать. Я должна это сделать. И я это сделаю!»

Она гнала от себя мысли о том, что роды для будут не такими, как у любой нормальной женщины, ведь последствия изменений, произошедших с её телом по мере превращения в Старшую, были непредсказуемы. Слёзы жгли ей глаза, когда она невольно вспоминала рассказы о других женщинах, сильно отмеченных Дождевыми Чащобами, которые погибли при родах. Но такого не должно случиться с ней. Её изменения были вызваны Связью с драконицей, а не случайными воздействиями Дождевых Чащоб. Её тело справится.

Малта подняла голову и безнадежно огляделась. Наступила ночь и большинство жителей погасили свет и легли спать. Некоторое огоньки ещё можно было заметить, но в такой дождь и ветер добраться до них она бы не смогла. Холодными руками Малта задрала свою белую тунику, которую носила под плащом, нащупала застёжку брюк, расстегнула ей, и брюки свободно упали к щиколоткам. Она уже не думала ни о ветре, ни о своём достоинстве. Свернув снятые брюки, Малта засунула их под тунику: если её дитя родится прямо тут, у неё будет хоть что-то сухое и тёплое, во что можно будет его укутать.

Новая схватка прошла по её телу, и на этот раз она почувствовала, как мышцы пресса выталкивают ребенка наружу. Когда схватка прекратилась и она смогла вздохнуть, то решила сделать последнюю попытку:

«Помогите! Пожалуйста! Хоть кто-нибудь, помогите мне!»

Вдруг какая-то фигура отделилась от окутывающих её теней и шагнула вперед так внезапно, что Малта вскрикнула от испуга. В тусклом свете далёкого фонаря она разглядела мужчину в длинном плаще. Но шагов она не слышала — ни до своего крика, ни после… Как долго он стоял здесь, наблюдая за ней? Она решила не думать об этом сейчас.:

«Пожалуйста, пожалуйста, помогите мне добраться до укрытия. Я собираюсь… я с ребенком!»

Человек присел на корточки рядом с ней. В глубокой тени капюшона его лицо было совсем не различимым.

«Вы женщина — Старшая, драконья Женщина, да?»

В его речи явственно звучал какой-то акцент. Калсидиец? Возможно. скорей всего, он был одним из освобожденных рабов,

«Ну тогда пойдёмте!»

Не обращая внимания на её мучения, он схватил её за плечо и попытался поднять на ноги. Она застонала и чуть не упав, все-таки сумела выпрямиться и встать на ноги.

«Подождите. Я не могу»

«Если вы встали, то пойдёмте, пойдёмте со мной. В безопасное место, недалеко отсюда. Пойдёмте»

Казалось, с его стороны было большой глупостью ожидать, что она сможет идти, не говоря уж о том, чтобы тащить её за руку. Но для неё это было единственной возможностью получить помощь, пусть даже её невольный спаситель был просто глуп или не понимал, что с ней происходит. Пусть бы он только довел бы её до жилья, где она смогла бы уйти от него или хотя бы найти женщину, которая смогла бы ей помочь. Малта попыталась опереться на него, но он отошёл от неё и дёргал за руку. Было ли это отвращение к ней, как к измененной или просто нежелание мужчины находиться рядом с рожающей женщиной? Да все равно. Она последовала за ним, неловко перебираясь и покачиваясь, осторожно ступая на мостик ещё более тонкий, чем тот, на котором она находилась.

«Куда мы идём?», — выдохнула она.

«В гостиницу. Пойдёмте, пойдёмте скорее». Он все настойчивей дёргал её за руку.

Она выдернула руку и опустилась на колени, пережидая новую схватку. Он молча стоял над ней. Когда он снова заговорил, она ахнула:

«Есть место в Кассарике… Не гостиница, нет…»

«Это бордель. у меня там комната, там вы будете в безопасности, и там вы сможете родить. Это лучше, чем сделать это под дождём»

Вот с этим она была согласна. Но, несмотря на отчаянную ситуацию, этот человек нравился ей все меньше и меньше. Н-да… бордель. Ну, по крайней мере, женщины там есть и, вероятно, у них был именно тот опыт, который был нужен ей. Она позволила снова взять себя за руку и, шатаясь, поднялась на ноги.

«Далеко ещё?»

«Через два моста!», — сказал он, и она кивнула. Ровно на два моста больше, чем она смогла пройти.

Она перевела дыхание и стиснула зубы.

«Ведите»

* * *

Рейн решил, что Лефтрин не относится к людям, которые умеют двигаться быстро. Даже если чувствуют тревогу. Но, возможно, он был просто вымотан до предела. Допив свой чай, он ненадолго исчез, чтобы надеть сухую одежду, причем стал выглядеть ещё более неаккуратно, чем до своего ухода. Тут до Рейна начало доходить, какой тяжелой была эта экспедиция. И хотя глубокое сочувствие охватило Рейна по отношению к капитану и его команде, он не мог отменить своего обещания Малте. Племянница Лефтрина и матрос Скелли уже собрались и были готовы к ночным приключениям на берегу, а Лефтрин всё ещё допивал свой чай, затем попросил водонепроницаемую шляпу у кого-то из экипажа, и только потом заявил, что он готов.

Рейн спешил из доков в город, и ему пришлось дёрнуть за веревку колокольчика вызова несколько раз, потому что не было никаких признаков, что платформа идёт вниз. Человек, опустивший корзину, был очень недоволен тем, что ему пришлось выйти из укрытия в такую ненастную ночь, но Рейн дал ему гость монет в качестве взятки и оплаты, взяв обещание, что тот опустит Лефтрина и Скелли к докам, когда они захотят вернуться.

Рейн никогда не любил подъёмников: он всегда испытывал тошноту при поднятии вверх и во время заминок и остановок во время пути. Стиснув зубы, он надеялся, что шкивы и приводные ремни содержатся в порядке. Ни Лефтрин, ни Скелли ни сказали ни слова: капитан закутался в свой водонепроницаемый плащ, а Скелли с усмешкой разглядывала ночь, будто был очарована каждой её деталью. Рейн был рад присутствию девушки — он подозревал, что Малта получит больше информации от неё, чем расспрашивая сдержанного Лефтрина.

Как только платформа лифта остановилась, он стремительно убрал страховочную сеть.

«Это здесь», — сказал он и они вышли после него. «Мне жаль, что тут так темно. Кассарик — молодой город, и в нём мало съемного жилья, нет гостиниц и таверн, которые может предложить путешественникам Трехог. Нам пришлось снять только это. Осторожно, тут веревки. Они, правда, находятся ниже, чем должны. Ещё один мост, потом поворот вокруг столба, через несколько шагов ещё мостик, и мы будем на месте. И я благодарю вас за то, что согласились пойти. Искренне благодарю.»

Когда они приблизились к арендованному коттеджу, и Рейн увидел тёмные окна, он нахмурился. Если Малта решила, что слишком устала и уже легла спать, то ему будет крайне неудобно перед этими двумя людьми, которых он вытащил сюда во время такого шторма. Но

Толкнув, он открыл тонкую дверку и шагнул в темноту. «Малта?», — он тихо сказал в темоту. «Малта, я привел тебе капитан Лефтрина»

Его слова повисли в воздухе, когда он ощутил пустоту в комнате. Он никому не мог этого объяснить. Он просто знал, что ее тут нет и не было с тех пор, как она ушла. Он подошел к столу и кончики его пальцев скользнули к джидзину посередине. Метал Старших ответил на его прикосновение, приходя в жизнь, давая призрачный свет, голубоватый, но проникающий. Он приподнял его и осветил комнату. Малты здесь не было. Холод пробрал его. Он услышал, как сам говорит обманчиво спокойным голосом.

«Что-то не так. Ее здесь нет, и не похоже, что она появлялась.»

Огонь в очаге был не немногим больше глиняного блюдца. Он нашел пару тлеющих углей и вернул их к жизни, затем зажег лампу снова. Свет лишь подтвердил то, что он уже знал. Она не возвращалась с совета. Все было точно также, когда они в спешке уходили.

Лефтрин и Скелли стояли в дверях. У него не было времени на любезности. «Простите. Мне надо найти ее. Она была уставшей, когда я ее оставил, но она обещала, то отравится прямиком сюда. Она… у нее спина болела. Ребенок… она слишком тяжелая…»

Девушка заговорила. «Мы пойдем с тобой. Где ты последний раз видел ее?»

«Прямо у зала Совета Торговцев.»

«Тогда там мы и начнем.»

Он привел ее в эту комнату. Схватки преследовали ее с тех пор, как они достигли порога борделя. Она пересилила себя, войдя в дверь, ей лишь хотелось присесть и не двигаться, пока это не прекратится. Вместо этого он схватил ее за руку и потащил ее через маленькую пустую гостиную в очень неопрятную спальню. Тут пахло мужским потом и не свежей едой. Стул был похоронен под сваленной кучей одежды. Постельные принадлежности лежали складками на запятнанном матраце узкой кровати. На полу у двери стояло блюдце с отколотым краем. Муравьи сосредоточенно исследовали корку хлеба на нем, рядом стоящий кувшин и липкие столовые приборы. Единственный свет исходил от почти погасшего огня из гончарного очага. Несколько корзин ютились возле двери, в них лежали личные вещи. Она увидела мокрый ботинок и носок. Он толкнул ее снова.

Малта пошатнулась, удержалась за край низкого столика, и опустился рядом с ним. «Приведи женщину,» сказала она ему отчаянно. «Кого-нибудь, кто знает о родах. СЕЙЧАС!»

Он уставился на нее. Тогда «Здесь вы будете в безопасности. Я сейчас,» — сказал он и ушел.

Когда он закрыл дверь, комната погрузилась в полумрак. Где-то рассмеялась женщина и мужчина пьяно восклицал от удивления.

Малта, тяжело дыша, опустилась на пол. Только она перевела дыхание, случилась еще одна схватка. Она свернулась вокруг своего живота, и тихий стон сорвался с ее губ. «Все будет хорошо.» Она не была уверена молила ли она Са или ребенка внутри нее.

Случились еще две схватки и прошли, прежде чем она услышала, как дверь открылась. Каждый раз, когда ее отпускало, она обещала себе, что выйдет из комнаты и поищет помощи, как только она переведет дыхание. И каждый раз, новая волна боли накатывала, прежде. Она не могла предположить, сколько времени прошло. Боль превратила все в один бесконечный момент. «Помогите», выдохнула она и подняла глаза и увидела, что этот бесполезный дурак привел с собой другого человека. Она уставилась на него снизу вверх. «Повитуха», прошипела она. «Мне нужна, повитуха».

Они не обратили внимания. Человек, который привел ее сюда, пересек маленькую комнату, обходя ее, почти над ней. Он взял дешевую желтую свечу с подсвечником, поджег ее от очага и использовал ее, чтобы осветить большую часть комнаты. Затем он отступил и довольно указал на нее. «Видишь, Бегасти? Я прав, не так ли?»

«Это она», — сказал другой человек. Он наклонился, чтобы всмотреться в нее, его дыхание плотное с резкими специями. Он был одет богаче, чем человек, который притащил ее сюда, и в его словах сильнее чувствовался калсидийский акцент. «Но… что с ней? Зачем ты привел ее сюда? Будут неприятности, Арих! Многие из жителей Дождевых Чащоб почитают ее.»

«Как и многие презирают ее! Говорят, что она и ее муж слишком большого мнения о себе, что семья, сила и красота заставили ее считать себя королевой.» Он рассмеялся. «Сейчас она не выглядит столь царственной!»

Она едва могла понять их слова. Сейчас она слишком уязвима, это она знала точно. Ей удалось перевести дух, и она приказала им: «Идите и найдите женщину, которая мне поможет!»

Человек с именем Бегасти покачал головой. «Такой шум из-за родов. Как думаешь может стоит одеть ей кляп? Я слышал, как кричат женщины, когда рожают. И очень плохо, что ты и я здесь, в этой комнате. Это опасно. Нас не должны видеть вместе, нам не следует привлекать к себе внимание».

Другой пожал плечами. «По ночам тут шумно, даже без шторма. Вопят, кричат и даже очень сильно. Никто не станет проверять».

Малта тяжело дышала и пыталась думать. Это неправильно. Они не собирались помогать ей, они даже ее совсем не слушали. Почему человек сделал вид, что поможет ей, зачем притащил ее сюда?

Еще одна схватка отвлекла ее внимание от них. Из-за схваток она вообще не могла думать. Когда все прошло, она знала, что у нее пара мгновений, чтобы собраться с мыслями, попытаться подумать о чем-то. Что-то, здесь было что-то, о чем она знала, что-то очевидное, но ее мысли не могли сфокусироваться. Их калсидийский акцент был слишком сильным, и ни у кого из не было татуировок на лице. Если бы они пришли сюда как часть волны иммигрантов — освобожденных рабов, то у них должны быть татуировки на лице, которые ознаменовали таких беженцев. Когда боль снова подавила ее, и двое мужчин лениво наблюдали за ее борьбой, части головоломки собрались. такой очевидный ответ: это были шпионы, те которых. Грязный калсидийские пальчики добрались и до Дождевых Чащоб, чтобы осквернить и соблазнить деньгами. Это были те, кто стоял за охотником Джессом и его планом убить дракона ради выгоды. Конечно.

И она была беспомощна перед их силой. Зачем это? Что они хотят сделать с роженицей?

Один из них задал вопрос другому.

«Зачем ты ее взял, Арик? Она слишком известна и ее появление слишком необычно, чтобы ты взял ее домой как раба. И мы не в состоянии, чтобы договориться о выкупе за заложника! Мы договорились, что будем невидимыми, что получим то, что нам нужно как можно скорее и потом покинем это богом забытое место!»

Арик улыбался. Мысли Малты метались, она старалась не стонать, когда ее ребенок сражался за свое рождение. Роды были почти самым интимным моментом в жизни женщины, и вот она, беспомощная на мерзком полу борделя, лишенная мужа и повитухи, а два калсидийских шпиона насмехаются над ней. Она чувствовала, что скрытый ее юбками ее ребенок пытается появиться, так близок к рождению и в таком ужасном месте Она отчаянно хотела уползти от тех людей, найти укрытие, хотя бы в углу комнаты. Она задыхалась, пытаясь молчать, стараясь скрыть от них, что ее ребенок вот-вот появится. Их голоса вернули ее в сознание.

«Бегасти, ты смотришь, но не видишь. Как ты и говорил, она вся в чешуе, словно дракон. И ребенок, который появится, скорее всего будет такой же чешуйчатый. Она потерялась на мостах сегодня, умоляя меня о помощи. Никто не знает, что она здесь, и никто кроме тебя и меня не будет знать что с ней стало. Чешуйчатая плоть это чешуйчатая плоть, друг мой. И кто знает как выглядит вылупленный из яйца дракон? Отрезать ей голову, руки, ноги, и на ребенке отрезать все части Человека, и что у нас останется? Именно то, что Герцог приказал нам доставить! Плоть дракона, для его докторов, чтобы они превратили это в лекарство, требуемое ему!»

«Но…но…это же не дракон! Они сделают лекарства и они не сработают! Нас казнят, если кто-нибудь выяснит обман.»

«Никто не выяснит, потому что никто кроме тебя и меня не будет знать! Мы вернемся домой, мы доставим наши товары, и наши семьи вернутся к нам. И у нас хотя бы будет шанс сбежать пока врачи будут драться за право создать эликсир, который продлит жизнь Герцога. Думаешь, у наших семей все хорошо, пока мы здесь пытаемся убить дракона, хотя даже понятия не имеет где они? Нет. Ты знаешь Герцога! За каждый крошечный укол боли, он отыграется на наших наследниках. Он в отчаянии, умирающий старик, который отказывается поверить, то его время на исходе. Он совершит любой гнусный или ужасный поступок, ради продления своей жизни.»

Ее ребенок, ее новорожденное дитя, сейчас лежит меж ее мог. Они или она теплое и мокрое от соков. И неподвижное, ужасно неподвижное и тихое. Малта оставалась неподвижной, неглубоко дыша. Мужчины кричали друг на друга и ей было все равно. Она обязана не двигаться, ничем не выдать того, что ее ребенок здесь и уязвим, а не то что он может быть мертворожденным. Она знала, что обязана спасти их обоих; никто не придет в ним на помощь. Ее длинная свободная туника покрывала ее колени, скрывая ее ребенка. она должна ждать, в неподвижности, при этом не зная жив ли ее ребеночек, пока из ее тела не появится послед. Как только дитя отделится от нее, она должна найти силу и придумать стратегию, чтобы атаковать людей и спасти своего ребенка от них. Он был таким тихим: ни плача, ни вопля. В порядке ли он? Она даже не могла взглянуть на него; не сейчас. Она лежала, внезапно почувствовав дрожь от холод и долгого утомления, и их слова снова вторглись в ее сознание.

«Ты говоришь о заговоре!» Бегасти был ошеломлен, в глазах был ужас, ка будто какой-нибудь свидетель мог спрыгнуть на него со стены и осудить.

«Никакого риска, старый дурак! Наш единственный шанс. Драконов больше нет, сейчас они вне нашей досягаемости! Думаешь, герцогу есть дело, что мы сделали все, что смогли? Думаешь, он простит наш провал? Нет! Все заплатят болью и смертью. Он оставил нам лишь один путь. Мы обманем его и возможно мы и наши наследники сбежим. Если у нас не получится, хорошо, мы будем страдать, но это не будет хуже, чем то, что мы будем страдать, если мы вернемся домой, ни с чем! Это наш единственный выбор. Удача отправила ее к нам в руки! Мы не можем потерять наш единственный шанс.»

Внезапно они оба посмотрели на нее. Она нагнулась вперед над своим больным животиком и издала долгий протяжной крик. «Приведите повитуху!» — на задыхалась. «Пошли. Валите сейчас же. Приведи мне женщину, которая мне поможет, или я умру!» Она металась и почувствовала тепло от тела ее дитятка меж ее бедер. Теплый, он был теплым. Он должен быть живым! Но почему такой неподвижный, такой тихий? Она не смела взглянуть на него, не в то время, как мужчины следят за ней. Если бы они знали, что он уже здесь, то украли бы его. И убили его, если он уже не мертв.

Бегасти пожал плечами. «Нам нужно что-то, чтобы сохранить плоть и что-то, чтобы перевести его. Уксус, я думаю, и соль. Консервирование сохранит плоть и, возможно, предаст ей более убедительный вид. Я думаю маленький бочонок послужит нашим целям лучше всего, что-то что скрывает, что внутри.»

«Завтра я…»

Бегасти покачал головой. «Нет. Не завтра. Нам нужно разобраться с этим сегодня, и взять корабль завтра утром. Думаешь никто не заметит, что она пропала? К завтрашнему дню искать будут повсюду. Мы должны сделать это, избавиться от того что осталось и исчезнуть.»

«Будь разумным! Где я найду все это в такой час? Все магазины закрыты много часов назад!»

Бегасти наградил его неясным и уродливым взглядом. Он повернулся спиной к Арику и начал копаться в одной из корзин около двери. «И ты будешь ждать пока не откроются магазин и сделаешь маленькую покупку, а потом вернешься сюда, чтобы довершить дело? Не будь дураком. И принеси что нужно, любыми способами. Затем посети нашего дорого друга — торговца Кандрала. Скажи ему, что организовал транспорт для тебя — быстрый корабль, идущий вниз по реке, с закрытой кабиной для нас обоих. Не говори, что я еду с тобой. Пусть думает, что я еще буду в Кассарике и угроза никуда не делась. К тому времени, когда он поймет, что мы исчезли, будет поздно и он не сможет нас предать.»

Арик сердито покачал головой. «И пока я буду делать все эти опасный вещи, чем ты займешься?»

Через прорези глаз Малта увидела, как Бегасти склонил голову в ее сторону. «Подготовка отгрузки,» произнес он категорически, и у Арика хватила совести побледнеть.

«Я ушел,» Арик произнес и направился к двери.

«Ты храбр, как кролик,» сказал Бегасти с презрением. «Смотри, чтобы твоя часть была выполнена и быстро. У нас много дел, которые нужно сделать до рассвета.»

Ребенок и послед вышли из ее тела и до сих пори дитя не издало ни звука. Малта накрыла колени, защищая его, дико кричала и стонала так, как будто мучилась от родов. Мужчины проигнорировали ее, Арик сердито натянул свой плащ с капюшоном и ушел. Она пальцами подтягивала под туники под ее неподвижным ребенком, чтобы, когда она встанет, не уронить его на пол. Она пыталась не думать о своем драгоценном ребенке, все еще мокрый после родов, лежит на грязном полу в борделе. Повернув голову в сторону, она застонала и прикинула расстояние до грязного ножа, который покоился около тарелки и опрокинутого кувшина.

Она ждала слишком долго. «Время побыть потише,» сказал Бегасти. Холод его слов притянул ее взгляд наверх. Он навис над ней, у него в руках была петля тонкой линий. Шнурки? Она встретилась с ним взглядом и увидела там и решительность, и отвращение за то, что он собирался сделать.

Малта подняла ноги и выстрелила ими в него, попав ему в живот. Он ударил ногой в воздухе и отшатнулся. Она перекатилась от ребенка, крича от усилий, схватила нож в одну руку и липкий кувшин в другую. Калсидией уже был на ногах и шел на нее. Она кинула кувшин по широкой дуге и он разбилась о челюсть. Она последовала за ним, сделав дикий выпад ножом.

Это не было оружием для убийства, просто кухонный нож с коротким лезвием для резки приготовленного мяса и при этом не особо острый. Он скользнул по его жилету, не проткнув его. Она поставила массу тела позади него, и тогда же, когда он схватил ее за запястье, проклиная ее, скользящий кончик ее ножа нашел его незащищенное горло и потонул в нем. Она дико двинула нож вперед и назад, ужаснулась тому, что теплая, жирная кровь хлынула на ее пальцы, но все еще не желала ничего кроме как полностью отрезать ему голову.

Он замахнулся на нее, его проклятия внезапно сменились угрозами. Один из его отчаянных махов задел ее голову и отправил прямо в стену. Его руки нашли нож, который застрял него в шее, и вытащил его. Он с грохотом упал на пол. Кровь следом, выпрыгивая пульсирующими сгустками.

Малта закричала в ужасе и отшатнулась. В следующее мгновение она прыгнула вперед, чтобы схватить ребенка и отнести его в безопасное место, Бегасти шатался по кругу в комнате. Калсидиец рухнул на колени, обеими руками держась за горло, пытаясь удержать кровь, которая растекалась между его толстыми пальцами. Он смотрел на нее, его глаза и рот были широко открыты. Он кряхтел, кровь выходила вместе со звуком, выливалась из губ и на его бородатый подбородок. Он медленно упал на бок. Его руки все еще сжимали горло, а ноги пинали воздух. Она отступила от него, схватила своего ребенка и прижала к груди, обвязала пуповину с соединенным последом вокруг запястья.

Она посмотрела вниз, наконец-то, в первый раз, на свое дитя. Сын. У нее родился сын. Но когда она смотрела на него, низкий крик сорвался с ее губ.

Ее мечта о человеке, который вручит ей пухлого младенца, завернутого в чистую пеленку, пришла к этому. Родила в борделе. Грязь с пола вцепилась в его мокрую щеку. Он был худ. Он слабо шевелился на ее руках. Его крошечные руки были костистые, не пухлые, а ногти были зеленоватые. Он уже был в чешуе, на черепе и вниз по задней части шеи к затылку. Глаза Рейна, но глубоко синие, он посмотрел на нее. Его рот был открыт, но она не была уверена, что дышит. «О, детка!» Выкрикнула она, понизив голос, который был и извинениями, и страхом. Ее ноги подкосились, и она опустилась на пол, ребенок лежал на ее коленях. «Я не знаю, как это сделать. Я не знаю, что я делаю», она рыдала.

Нож лежал на полу около ее колена, но он был в крови калсидийца. Она не могла коснуться его, не тем более перерезать им пуповину. Она вспомнила про брюки, все еще лежащие у нее в переднике туники, и вытащила их. Она положила ребенка на них, и обвязала штанину вокруг него, привязывая и пуповину и послед. «Это все ошибка, большая ошибка», она просила его прощенья. «Так не должно было быть, малыш. Прости!»

Внезапно он издал тонкий вопль, как бы соглашаясь, что не так жизнь должна относиться к нему. Это был ужасный звук, одинокий и слабый, но Малта громко рассмеялся, тому что он может издать хотя бы такой звук. Она не могла вспомнить, чтобы она снимала плащ, но вот он, на полу, где она рожала, промокший от двух видов крови. Ее красивый плащ Старших. Ничего страшного.

Бегасти издал низкий, затянувшийся стон, который заставил ее, шатаясь, сбежать, она добежала до стены, за которой могла укрыться. Тогда он был еще. Нет времени. Нет времени думать ни о чем. Другой человек вернется, и он не должен найти ее здесь. Ей трудно было одеть свой плащ, не опуская ребенка вниз, но она не выпустила его из рук. Она открыла дверь и прошаталась в небольшую общую комнату, через которую она прошла ранее. Ночь была глубокая и комната пустовала. Она не услышал ни звука от шлюх или их клиентов. Она была измотана, и каждый мускул в ее теле чувствовал себя уставшим сверх меры. Кровь медленно текла вниз по ее ногам. Как далеко она доберется?

Стук в двери борделя? Попросить помощи? Нет. Она не может доверять тем, кто сознательно сознательно приютил калсидийцев в Дождевых Чащобах. Даже если они посочувствуют женщине в такой отчаянной ситуации, когда Арих вернется, они, скорее всего, уступят ему, из-за страха или в ответ на взятку.

Она пересекла комнату и вынесла своего новорожденного сына в бурю и ночь.

> 26-й день месяца перемен

> 7-й год Независимого Союза Торговцев

> От Рейала, выполняющего обязанности смотрителя голубятни в Удачном

> Детози, смотрительнице голубятни в Трехоге

> Дорогие Детози и Эрек,

> Как необычно посылать вам это письмо на корабле вместо птицы, но Гильдия не позволяет летать почти всем птицам, пока зараза не будет определена. Те, которые могут летать зарезервированы для самых срочных сообщений. Я по слухам, они заказали больше птиц из Джамеллии, но даже если они прибудут, это пройдут месяцы прежде, чем установятся гнездящиеся пары и они запомнят, что они должны лететь домой сюда, а не возвращаться в Джамеллию. Не думаю также, что качество птиц, которых мы импортируем может соответствовать тому, что мы получаем, разводя птиц по программе, которую создал Эрек.

> Я горько от гибели птиц, не только потому что они племенные, но и потому что они были маленькими летающими друзьми. У меня есть только две пары быстрых птиц под моим руководством. Я изолировал их как пары и не позволяю другим хранителям, приносить им корм или воду или чистить их клетки. Как только они отложат яйца, и молодежь оперится, я переведу их и буду кормить с рук в надежде сохранить столько быстрых птиц, сколько смогу. Я надеюсь, что вы смогли сохранить некоторых из этого вида, я хочу быть очень осторожным, выращивая их.

> Они сказали, что письмо будет доставлено быстро на их так называемых непроницаемых кораблях. Я должен смеяться. Они не знают, что такое быстрый транзит! Ничто и никогда не заменит наших птиц.

> К тому времени как вы получите это, думаю, свадьба будет окончена. Хотел бы я быть там!

> Рейал

## Глава Одиннадцатая

ПОЛЕТ

Как жизнь могла настолько быстро измениться от лучшего к худшему? Драконица летала, она охотилась и убила, и потом спала так глубоко, спала с полным животом впервые за всю свою жизнь. Она проснулась, замерзшая после сна и сразу подумала об охоте и убийстве снова. Синтара встала, потянулась и почувствовала в первый раз в жизни, что она не только королева драконов, но и истинная богиня трех стихий — земли, воды и неба.

Она тщательно обнюхала все вокруг места убийства, чтобы увериться, что она не оставила ни одного кусочка. Не оставила. Подойдя к крутому обрыву горного хребта, она посмотрела вниз. Это был длинный спуск. Сомнения попытались разрастись в ней, но она подавила их. Она летела, чтобы добраться сюда, и она полетит обратно. Обратно? почему она вернется обратно, внезапно удивилась она? Обратно к другим драконам в их жалком наземном стаде? Обратно к неподходящему убежищу и хранительнице, которая могла с трудом удовлетворять лишь ее самые основные потребности? Нет. Не было никакой причины для нее возвращаться обратно ко всему этому. Она может летать теперь, и она может убивать для себя. Пришло время покинуть это холодное место и лететь к прогретым пескам, о которых она мечтала с тех пор. как появилась из своего кокона. Время, чтобы жить как дракон.

Она прыгнула, сильно оттолкнувшись от скалы. Мощно взмахивая крыльями, она поднялась туда, где она могла бы поймать потоки воздуха, которые протекали вдоль реки. Она поймала ветер, ее крылья широко раскрылись, и она позволила им поднимать ее все выше и выше. Высота и свобода опьянили ее. Набрав побольше воздуха, она бросила вызов подступающему вечеру. Синтара! — взревела она и получила удовольствие от факта, что она не слышит ответа..

Она сделала широкий круг над рекой, пробуя на вкус и запах всю информацию, которую приносил ей ветер. Первые звезды начали появляться в темнеющем небе; их вид отрезвил ее.

Драконы были созданиями дня и света. Они не летали ночью, по своему желанию. Ей было необходимо найти место, которое могло бы стать убежищем против холода ночи и угрозы дождя. И, она поняла, что ей следует выбрать место, с которого легко можно взлететь. Подняться с хребта будет гораздо проще, чем пытаться делать это с прибрежной полосы.

Она накренилась, намереваясь широко кружить. Но с наступлением вечера, день остыл и ветры поднялись. Поток воздуха поймал ее и послал ее в гораздо более широкой спирали. Неустанно, он охватил ее по глубине бурных рек.

Никакой паники, строго сказала она себе. Она могла летать. То, что она над рекой не значит, что она в опасности. Она оттолкнула свои воспоминания о борьбе за свою жизнь против внезапного наводнения. Она выжила и победила реку. Теперь никакого страха. Она махала крыльями и поднималась. Дождя не было, и за это она была благодарна, но ясное небо принесло холод. Когда солнце село, день стал холодным, и она вдруг почувствовала всю полноту усталости от этого долгого дня. Это был ее первый день полета, и когда прошло волнение ее первого запуска, теперь она почувствовала, как она устала. Не только крылья, но и позвоночник болели от ее трудов. Она знала как тяжело держать задние ноги в полете в соответствие с ее телом. Ее суставы болели. А потом она заметила, как далеко она была от ближайшего берега.

Она повернулась снова в другой круг, и снова почувствовала, как обманчивый ветер тянет ее от берега, к центру реки. Она осмотрела свои горизонты, ища место для посадки, любые повышенные кусок местности. Река широко растянулась под ней, до берега было далеко. Когда она делала еще один круг, ответ вспыхнул в ней. Она уставилась на Кельсингру и замахала крыльями, направляясь к городу.

Почти прямо. Она не позволила своему слабому крылу или усталости. Ветер толкнул ее, она наклонилась и потеряла высоту, прежде чем смогла поправиться. Движущийся воздух над рекой, казалось, засасывал ее, пытаясь утащить ее все ниже и ниже. Она боролась, но не смогла поддержать свой курс. И тут судьба как бы решила предложить ей чуточку милосердия — что-то высокое торчало из реки. Это был темный силуэт на фоне затемненного пейзажа, и она понятия не имела что это. Что это? Когда-то, сказал ей предок, это был мост, но. И тогда она поняла, что это. Выступающий кусочек был тем, что осталось от моста. Он частично выходил из реки, и мог стать местом посадки. Она уставилась на него, и заставила себя двигаться туда.

Но она устала. Не важно как сильно она хлопала крыльями, она опускалась ниже и ниже. И ее меньшее крыло повернуло ее, несмотря на все попытки выправиться. Близко к месту назначения внезапный ветер ударил в нее. Она развернулась и у нее не было достаточно высоты, чтобы скорректировать направление. Синтара пыталась снова подняться в воздух, но кончик ее крыла коснулся реки и движущиеся воды схватили ее. Ее быстро закрутило вокруг конца крыла и она врезалась в воду. Поверхность ударила ее, и она внезапно осознала, что это жидкость, но она уже приветствовала ее.

Драконица погрузилась в холод, в cshjcnm, во тьму. Она опускалась, на короткий промежуток времени, почувствовала, что ее когти касаются каменистого дна реки, а затем ее унесло течение. Она боролась, чтобы закрыть крылья, выпрямить тело, чтобы она могла противостоять неустанному сопротивлению воды. Ее ноздри рефлекторно сомкнулись, когда вода коснулась их. Ее глаза оставались открытыми, но она видела только темноту. Бить ногами, царапать, махать хвостом, она боролась с водой.

Ее голове вспыхнула ясность, и она на мгновение увидела берег. Он был не далеко, но он был крутой и высокий. Река снова заявила о своих правах мешать драконице пробить свой путь на поверхность. Она стабильно махала ногами, пытаясь плыть против быстрого течения.

«Синтара!» Крик тоски Тимары послышался только в ее голове. Вода утопила слух драконицы. Где-то, девушка мчалась по улицам Кельсингы, направляясь к реке и к ее дракону. Для чего? Спасти ее? Смешной человек! Тем не менее, несмотря на ее презрение к глупости девушки, это согревало ее эго. Она ударила хвостом и был рад, когда он помог ей толкнул ее к берегу. Ее передние когти коснулись гравия. Она схватила и проскребла по нему, и после вечности, ее задние ноги сделали тоже самое. Еще вечность прошла, прежде чем в схватке добралась к берегу реки, и потребовалось еще больше времени, чтобы процарапать??путь вверх по крутому и скалистому берегу.

Синтара дотащила себя подальше от воды и рухнул, холодная и измотанная. Она чувствовала себя вялой от холода, два ее когтя были разорваны в кровь, и каждый мускул в ее теле пульсировал.

Но она была жива. И в Кельсингре. Она летала, охотилась и убивала. Она снова была драконом. Она подняла голову и выдохнула воду из ноздрей. Она глубоко вздохнула и протрубили. «Тимара! Я здесь. Иди ко мне!»

Малта прижала ребенка к груди, когда бежала. Так поздно ночью лишь пара огней показалась в Кассарике. Снова шел дождь, узкие дорожки вокруг стволов были гладкими, ужас и истощение взяли взяли плату с нее. Она чувствовала, как кровь, течет по бедрам, и, хотя она знала, что кровотечение после родов не было необычным, но каждая страшная история, которую она слышала о новых матерях, истекавших кровью до смерти, пришла, чтобы помучить ее. Если бы она умерла сейчас, если бы рухнула в темноте и в дождь, ребенок бы умер вместе с ней. Он не выглядел сильным; он не плакал, а слабо вопил, протестуя, что его жизнь должна начаться таким грубым способом.

Она прикинула расстояние между собой и борделем и человеком, которого она убила. Она высматривала все в темноте, интересно, где Арик и может он даже сейчас возвращается. Если она столкнется с ним, он не потащит ее обратно к тому месту. Он убьет ее и ее ребенка, а затем возьмет ее тело. Она не надеялась драться с ним у нее не было никакого оружия, и она была измотана, и обременена крошечным сыном.

Внезапно она решила. Вниз. Она полностью заблудилась, но есть одна вещь, которая всегда была там — река, а там и доки. И Смоляной. Возможно, Рейн был все еще там, пытаясь убедить Лефтрина прийти к ним в снятую комнату. Хотя вряд ли. Она не могла решить, сколько времени прошло с тех пор они расстались, но, конечно, это были часы. Возможно, даже сейчас, Рейн искал ее встревоженный тем, что не нашел ее в комнате. Ну, она не знала, дороги в свою комнату, но она знала, что Вниз ведет к реке.

На следующем мосту она повернула, она выбрала путь пошире, и, когда она добралась до ствола, пошла по крутой лестнице, окручивающей его вспять. Город казался пустынным, огни дружелюбных домов были потушены на ночь. Когда лестница остановилась на широкой площадке, она перешла на самый большой мост присоединенный к ней, за которым вновь следует утолщенная ветвь в сторону, пока она не достигла ствола с другой спиралевидной лестнице. И снова вниз.

Ребенок, казался таким удручающе маленьким, когда она впервые увидела его, стал ей в тягость усталых рук. Она хотел пить, и дрожала от холода. Кровь человека была еще липкой на ее руках, на руках, которые держали ее ребенка, и воспоминания о нем хранятся, цветущие в ее сознании. Не было сожалений, но ужас от ее действий.

Когда ее ноги коснулись утрамбованной земли в конце лестницы, она испугалась. Она была на земле. Запах реки приветствовал ее, когда она повернулась к нему. Деревья расступились достаточно, чтобы позволить ей увидеть мерцание факелов, которые всегда горели в доках. Путь к ее ногам был погружен в тень, но пока она шла к огням, она добралась дока. И Смоляного. Старый живой корабль вдруг показался единственным безопасным местом в мире, единственным местом, где она знала, что ей поверят, когда она расскажет, что ее похитили и хотели порезать ее на куски и продать, как ложное мясо дракона. Она почти чувствовала зов корабля к ней.

Земля стала мягче, когда она приблизилась к реке, а затем она стала пробираться через грязь. Она споткнулась и упала на колени, удержавшись на одной руке. Другой она прижала ребенка к груди. Ее крик был одинаково от боли и от радости, ее рука приземлилась на жесткую древесину помоста. Свежие царапины жгли колени, она поползла на них, встала на ноги и пошла по дорожке. Она привела к докам. Слезы, которые она заставила себя сдержать покатились по щекам. Она пошатнулась, проходя маленькие открытые лодки, связанные на ночь, и большие грузовые суда с затемненными окнами. Когда она увидела диводриво баржу с кабиной, в которой горел свет, она знала, что достигла безопасности.

«СМОЛЯНОЙ!» Крикнула она дрожащим голосом. «Капитан Лефтрин! Смоляной, помоги!»

Она потянулась к перилам живого корабля и пыталась вытащить себя на борт. Но корабль был высоко на воде. Цепляясь за его перила окровавленной рукой, она боролась, чтобы найти в себе силы вытащить себя и своего ребенка в безопасное место. «Помоги мне!» Она закричала снова, и голос ее ослабел. «Пожалуйста. Смоляной, помоги, помоги моему ребенку!»

Был ли кто-то внутри кабины корабля. Слышали ли они ее? Ни одна дверь не открылась, никто ей не ответил.

«Пожалуйста, помоги», умоляла она. Тогда всплеск осведомленности с судна пронзил ее теплом. Дочь семьи торговцев и знакомая с живыми кораблями, она знала, что это было. И знала, что такое прикосновение, обычно, только для родственников. Это был прием и он приносит силу.

Я помогу тебе. Он дитя моей семьи. Дай ребенка мне.

Мысль прошла импульсом через нее, ясно, как если бы слова были сказаны вслух. «Пожалуйста», сказала она. «Возьми его». Ее ребенок стал предложением доверия и родства, как она перенесла его через перила и осторожно опустили его на палубу Смоляного. Она не видела своего ребенка, и не могла до него дотянуться, и все же в первый раз, с тех пор как она родила его, она чувствовала, что он в безопасности. Сила судна текла через нее. Она сделала глубокий вдох.

«Помоги! Пожалуйста, помоги мне!»

Осведомленность корабля стала эхом ее крика, требованием о том, что экипаж должен повиноваться. И с палубы, от ребенка, которого она не видела, поднялся внезапный сердитый плач, намного сильнее, чем те, которые она слышала от него.

«Это ребенок!» внезапно прокричал женский голос «Ребенок, новорожденный, на палубе Смоляного!»

«Помогите!» снова прокричала Малта, и внезапно крупный мужчина перелез с палубы и приземлился на док подле нее.

«Вы со мной» сказал он, своим глубоким голосом и его слова были простыми. «Не бойтесь, леди. Большой Эйдер теперь с вами.»

Тимара бежала через темнеющие улицы города. Рапскаль с криком «Хеби здесь! Я доберусь до неё, чтобы помочь нам» оставил её. Он убежал в темноту, тогда как она направилась другим путём через город, следуя не воспоминанию о том, как они пришли, а порыву её сердца.

Злоба разжигала её. Она была зла на дракона за покидание себя в опасности. Гнев было проще чувствовать, чем её страх. Это был не просто ужас, что её Синтара тонула, но её общий страх перед городом и его призрачными жителями. Несколько улиц, которые она пробежала, были тёмными и пустынными. Но затем она повернула за угол и столкнулась со светом факела и и весельчаками, город был в разгаре какого-то праздника. Она сперва вскрикнула, а потом узнала, что это было. Призраки и фантомы, память Старших, запечатлевшаяся в камне строений, исчезли. Несмотря на её знание, она зигзагом пробежала их, уклоняясь от повозок торговцев, влюбленных парочек и маленьких мальчиков, продающих вертелы с дымящимся ароматным мясом. Их базарные крики наполнили её уши, запахи дразнили её с памятью лакомых кусочках, которые ей предлагали. Её одолевал голод, от жажды пересохло во рту.

Её опыт с камнем памяти открыл ей этих призраков. Она больше не должна была дотрагиваться до чего-либо, чтобы пробудить их от бессонницы. Всё, что было нужно — миновать одну из чёрных каменных стен, и воспоминания города нахлынули и затопили её. Она вошла на главную площадь с недавно установленным деревянным помостом. Там были музыканты, они играли на горнах из блестящего серебра и били в большие барабаны и цимбалы. Она закрыла уши руками, но не смогла заглушить призрачную музыку. Она бегом перебежала площадь, коротко взвизгнула, когда ненароком пробежала сквозь молодого человека, несущего блюдо пенящихся кружек над его головой.

— Синтара! — воскликнула она, достигнув края площади. Она остановилась и дико огляделась. Тимара увидела темную и пустынную улицу, на которую выходили окнами молчаливые здания. На улице сзади бледнолицая уличная артистка, одетая в белое с серебром, жонглировала предметами размером с яблоко, которые сверкали, как драгоценные камни. Она подбросила их, они взорвались и осыпались градом искр и мерцающей пыли, и толпа охнула и закричала. Тимара тяжело дышала, ноги её дрожали. Она натянула свой плащ поверх своих крыльев. Она потеряла ориентацию и понятия не имела, где она. Ещё хуже, её ощущение дракона потускнело. Синтара утонула? Мертва?

Сюда. Иди сюда.

Тимара не колебалась. Она пошла вниз по тёмной улице, идя по неровной брусчатке и упавшей кладке. Тогда, после ещё одного поворота, она внезапно почувствовала и увидела реку, мерцающую серебром лунного света. И там, на сломанной мостовой на самом краю реки, разлеглась её ненаглядная драконица. Когда Тимара бежала к ней, то внезапно поняла, как зябло и утомлённо Синтара себя чувствовала. И ещё как… гордо? Драконица была довольна собой?


— Я думала, ты тонула!

«Это так.» Синтара тяжело поднялась на ноги. Она держала свои крылья полуоткрытыми — с них все еще капало. От ее размеров вода блестела, создавая зеркала для звездного света на разбитой мостовой. Синтара фыркнула и внезапно чихнула, удивив их обеих. «Я летала,» — сказала она, и осознание этого затмило ее падение в реку. «Я летала, я охотилась, я убивала. Я СИНТАРА!»

Она взревела последнее слово, и Тимара ощущала это как звук, ветер и мысль. Восторг дракона поднял ее собственное настроение. На один миг весь страх и злость ушли, заменившись взаимным триумфом.

«И в самом деле,» — подтвердила девушка с усмешкой.

«Разведи огонь,» — приказала драконица. — «Мне нужно тепло.»

Тимара беспомощно огляделась по сторонам.

— Здесь нет ничего, что могло бы гореть. Плавник, который прибило к берегу, сырой. А этот город сплошь из камня. Большая часть оставшегося тут дерева сгнила в труху и пыль. — Разбив этими словами надежды дракона на тепло, девушка вновь почувствовала насколько Синтара земерзла — так холодно ей еще не бывало. Она слышала ее замедляющееся сердцебиение, так реагировало тело драконицы на холод.

— Ты можешь идти? Мы можем хотя бы укрыть тебя внутри здания. Возможно, так будет немного теплее.

— Я могу идти, — заявила драконица, но не уверенно. Она подняла голову. — Я почти… нет, я могу, я помню это место. Моста больше нет. И река поглотила две улицы и половину третьей. Раньше тут были склады. И доки для небольших лодок. А выше отсюда на холме — Большой Проспект и Дворец Снов. А дальше, через две улицы, были…

— Площадь Драконов, — тихо сказала Тимара, воспользовавшись паузой Синтары. Она не имела четкого представления, откуда взялись эти знания. Наследственная память. Не это ли пытался объяснить ей Рапскаль? Что погрузившись однажды в камни достаточно глубоко она сможет сама вспомнить город?

— И большой ухоженный зал, выходящий на нее. Я хорошо его помню.

Синтара двинулась с места, и Тимара постаралась не отставать от нее. Драконица пошатнулась, когда девушка нагнала ее.

— Ты в порядке? — требовательно спросила она.

— Пара сломанных когтей на передней правой ноге. Болит конечно, но терпимо. Раньше, в зал за Площадью каждый дракон мог прийти, чтобы подлечить такие раны. Элдерлинги срезали сломанную часть когтя, а оставшуюся перематывали льняными тряпицами и покрывали лаком, чтобы защитить пока не отрастет новый ноготь. Они сшивали раны, остающиеся после сражений за спаривание. И убивали паразитов, счищали вшей и другую гадость.

— Вот бы они и сейчас там были, чтобы помочь тебе, — осторожно сказала Тимара.

— А какие там были бассейны, — драконица сделала вид, что не слышит ее, — Одни просто с горячей водой, а другие с маслами на поверхности. Ох, как же хочется снова погрузится в горячую воду. А потом изваляться в песке, и тогда придет служанка и вычистит до блеска мою чешую…

— Здесь нет ничего, что не претерпело бы изменений, — тихо сказала Тимара, — Но, в любом случае, для начала нам нужно найти укрытие от ветра.

Драконица сдерживалась, чтобы не сказать еще что-нибудь, и Тимара тоже молча поспевала за ней. Они свернули за угол на улицу, ярко освещенную воспоминаниями, но если Синтара и видела их, то и звука не издала. Она прошла мимо ночных лавок с ладаном, свежевыпеченным хлебом и мясом, а Тимара следовала за ней.

Призраки казались бледнее в сравнении с драконицей. Их веселость казалось была хрупкой и не настоящей, эхо прошлого, которого никогда не будет в будущем. Что бы они не праздновали, они делают это напрасно. Их мира больше нет, а их смех казалось издевался над путниками.

— Здесь, — сказала Синтара и, развернувшись, стала подниматься по длинной пологой лестнице.

Тимара молча следовала за ней. Не дойдя всего пары ступенек до конца, они увидели, как дверной проем внезапно озарился слепящим золотым светом. Приветственная музыка зазвучала как только остатки дверей скрипнули в старых петлях. Тимара подумала, что это очередная иллюзия, созданная камнем, но драконица остановилась и изумленно огляделась.

— Он помнит! — воскликнула она, — Этот город помнит меня. Кельсингра помнит драконов! — Она изогнула свою длинную змеиную шею, высоко запрокинула голову и протрубила. Звук эхом пронесся по комнате, и будто бы в ответ, комната озарилась светом.

Тимара была ошеломлена. Это был действительно свет, реальный свет, а не тот, который был памятью о былом, и она с некоторым страхом посмотрела на второй, а затем и на третий этажи здания, из которых лился золотой свет, как с большого маяка. И таким же образом, как огонь схватывает ветки пламени, загорелось и осветилось всё вокруг. Потоки света затопили и заполнили площадь с изваяниями драконов. Тимара оглядела все вокруг, заметив статуи драконов, засиявшие разными цветами, а разноцветные плиты площади, расположение которых казалось случайным, вдруг обрели целостность и составили мозаичную картину большого черного дракона.

Где-то далеко Тимара услышала трубный рёв Хэби, как всегда летящей с Рапскалем на спине. Она подняла голову, чтобы увидеть их, потому что они наверняка знали, что была Синтара, но потом решила, что не стоит ждать их на ветру, и последовала за своим драконом в приёмные камеры.

Любуясь на то, что ей открылось в камере, Тимара восхищенно стала рассматривать мозаичные панно на стенах, изображавших равнины, одновременно видя свет и ощущая ласковое тепло. Комната, а которой она оказалась, явно была предназначена для встречи не одного, а десятка драконов. Потолок парил высоко над головой, а в центре его было нарисовано голубое небо с ослепительно-желтым солнцем. Колонны, держащие высокий потолок, казались стволами огромных деревьев… И, хотя пол был покрыт пылью, сквозь подошвы разбитых сапог явно ощущалось ласковое тепло, которое от него исходило. Ароматы усилились, как только она попала в эту комнату, но запахи были очень приятными. В самом дальнем углу находилась огромная лестница, ступени которой были размером с человека, она поднималась вверх и вела к другим таким же приёмным комнатам. Звуки музыки манили пройти туда.

«Как тепло!», — воскликнула она. Воздух в комнате заметно потеплел, а влажность увеличилась. На полу располагалось около десятка огромных впадин, каждая из которых была снабжена наклонным спуском вниз. Одна из этих огромных ванн медленно наполнялась кипящей водой.

Синтара без колебаний двинулась прямо в поднимающуюся воду и устроила голову на каменном столбе, который был установлен таким образом, чтобы поддерживать дракона, когда колени были уже закрыты наполняющейся водой. Она глубоко и блаженно вздохнула: «Тепло!», — сказала она, погрузившись в воду и закрывая глаза.

Тимара, находясь между удивлением и завистью, наблюдала за набирающимся бассейном, пока вода не скрыла спину дракона. «Синтара?», — позвала осторожно, но дракониха, в кои-то веки, ни сказала ни слова. Тимаре отчаянно хотелось присоединиться к дракону; она в жизни не видела такого количества чистой теплой воды. В Трехоге ванной для них служил гамак из плотной ткани, наполненный дождевой водой, согреваемой солнечными лучами. Ничего похожего на эту ванну для дракона она даже себе и представить не могла.

В таком огромной бассейне было место и для людей: помять подсказывала ей, что здесь должны быть ступени и для человека. Элдерлинги, жившие здесь, должны были чистить и ухаживать за драконами, и им было это необходимо. Так же здесь обязательно должен был быть запас масла, скребков и других инструментов для ухода за драконами, сложенный в деревянные шкафы, стоящие вдоль стен.

Тимара оглядела свои поношенные одежды, чуть более грязные, чем те, которые она привыкла носить. У неё был всего один комплект одежды, который приходилось стирать и потом ждать, пока он высохнет, и это было сложно, особенно зимой, поэтому она и не обременяла себя частой стиркой. Но здесь, в этой большой теплой комнате, скорее всего, вещи быстро высохнут. Искушение было слишком велико.

Она быстро подошла к бассейну, поставила ботинки в одну сторону, свой плащ бросила рядом. Её «носки» были не более чем просто тряпки, которыми оборачивись ноги, но это все же было лучше, чем ничего. Стащив себя тунику с разрезами для крыльев, туда же — в кучу — полетели и её брюки. Они присела на краю бортика, на тёплые плиты и опустила ноги в воду.

И стремительно выдернула их обратно. Вода была горячей, гораздо горячее, чем та, в которой она когда либо купалась. Она посмотрела на спящего дракона. Синтара, казалось, наслаждалась ею. Тимара решилась и опустила ноги в воду снова. Да, она была горячей, очень горячей, но не обжигающей. Она опустила ноги вниз и медленно вошла в воду. Потребовалось какое-то время, но в конце концов девушка погрузилась до подбородка. Она открыла свои крылья и почувствовала тепло воды, прикоснувшееся к ним.

Тимара постоянно ощущала боль: руки и ноги постоянно чувствовали воздействие холода. В тёплой воде боль отступила и это было непередаваемо. Она откинулась назад, чтобы намочить волосы и пропитать их водой, чувствуя себя при этом просто просто великолепно. Опустив голову вниз, она тёрла лицо до тех пор, пока кожа под пальцами не стала издавать лёгкий скрип. Какое удовольствие чувствовать себя чистой! Она потёрла руки, удаляя следы грязи под ногтями от рытья. Потом полностью откинулась в бассейне, оставив снаружи только лицо. Рай.

Горячая вода быстро заставила позабыть обо всем. Тимара хотела просто лежать в этом тепле, положив голову на бортик бассейна. Прошло столько времени с тех пор, когда ей было так же тепло. Тут пришла мысль о том, что ей придётся надеть грязную одежду на такое чистое тело, и это сразу заставило её двигаться. Она схватила свои тряпки, со всей силой окуная и взбивая их в воде. Увидев облако бурой грязи, расползавшееся от её вещей по прозрачной воде бассейна, Тимара испуганно глянула на Синтару. Она не думала, что её одежда так грязна, чтобы испачкать всю воду, но кто знает — вдруг драконица разозлится? Но Синтара, казалось, ничего не заметила, и девушка поспешно закончила стирку.

Она выжала свою одежду так сильно, как только смогла, протёрла своими портянками испачканный её вещами пол, затем снова простирала их и разложила все сохнуть на тёплых квадратных плитках пола. Закончив раскладывать одежду, она только собралась было снова скользнуть в горячую воду, как услышала звук. Сердце пропустило удар прежде, чем включились память и сознание.

Тимара была уже наполовину в воде, когда голос Рапскаля радостно возвестил:

— Ты голая!

Тимара с брызгами вылетела из воды, схватила тунику и, повернувшись к Рапскалю спиной, постаралась натянуть её через голову. Крылья мешали, и она бесконечно долго пыталась справиться с ними, прежде чем смогла оказаться одетой.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она через плечо, сама понимая, как комично звучит и сам вопрос и её голос.

— Присматриваю за вами с Синтарой! Чтобы помочь, помнишь? Ты сказала, что она чуть не утонула, но она не выглядит сейчас беспокойной. Как тебе все это? Кажется, что половина города освещена! Готов поспорить, они кипят от любопытства и все восхищены водой. Откуда она здесь? Хэби, Хэби, подожди, милая, что ты делаешь? Куда ты?

Красная драконица успела опуститься в ванну, которая стала уже наполняться горячей водой. Хэби, счастливо извиваясь, устраивалась в ней поудобнее, когда Рапскаль закричал:

— Эй, подожди меня!

И начал раздеваться…

— Эй, ты не должен раздеваться передо мной! — воскликнула обиженно Тимара, но он только улыбнулся ей, отворачиваясь.

— Ты первая начала. И потом, я промерз до костей!

Он бросил одежду на пол и прыгнул в воду.

— Ой, как горячо! Как ты это выдерживаешь?

Он поднялся из воды и смотрел на неё через край бассейна.

— А ты заходи в воду медленно, — сказала она и отвернулась

Синтара с раздражением открыла глаза и повернулась к ним. Рапскаль стоял на месте, позволяя воде медленно покрывать его тело, наполняя бассейн. Он подошёл к краю своей с Хэби драконьей ванны, чтобы оказаться ближе к Тимаре и остановился у края, с красными щеками и волосами, с которых капала вода.

— Эй, Синтара, привет, большая девочка! Посмотри на меня, принцесса! Как ты это сделала? Как ты осветила весь город? Мы с Хэби не раз были тут, но он никогда не светился и не делал для нас ванны. По крайней мере, до сих пор.

Синтара повернула голову на гибкой шее, чтобы видеть их. Тимара была в шоке: как это Рапскаль обратился к её дракону? Но в то же время она чувствовала, что Синтара не против, когда он назвал её «принцессой». Он не мог знать, но Тимара знала, насколько его слова обрадовали синюю драконицу. Она, Синтара, разбудила город, а его Хэби не смогла. Возможно, именно поэтому она и снизошла до ответа.

— Думаю, город ждал возвращения настоящего дракона. Я просто сказала ему, чего я хочу. И Кельсингра дала мне это. Все города Старших были такими, ведь они были построены для драконов — чтобы заманить нас сюда и заставить проводить время среди Элдерлингов. Если бы они не радовали нас, то быстро бы нам надоели.

Её глаза медленно закрылись, веки с лениво опустились и она замолчала, оставляя людей думать над своими словами.

— Посмотри на свои крылья! — вдруг воскликнула Тимара и подошла ближе к бассейну, чтобы глянуть сверху вниз на драконицу.

— Одно из них слабое. Оно будет расти! — в голосе Синтары звучало раздражение, как всегда при упоминании об её изъяне.

— Они выросли! так же, как выросли все драконы, когда мы остановились в теплом месте по пути сюда! Они… Это удивительно! Связки, вены… Ну, я не знаю, как это называется, но они стали толще и цвет такой насыщенный. Я вижу, как они растут: как виноградные лозы, обвивающие дерево. Все цвета стали ярче, ты вся стала ярче, но твои крылья… это невероятно! И то, что одно из них слабее — я уже не замечаю!

— Ну, оно слабее. Ненамного, но это очевидно только для меня.

Синтара внезапно встала в бассейне и распахнула крылья. Она встряхнула ими, окатив зал сверкающими брызгами воды.

— Да, они стали сильнее!

В её голоса звучала радость. Она снова опустилась в бассейн, но на этот раз с раскрытыми крыльями, чтобы пропитать их водой.

— Это было как раз то, чего мне и не хватало!

— Интересно, а это нужно всем драконам? — решалась задать вопрос Тимара.

Она взглянула на Хэби. Алая драконица Рапскаля была меньше и круглее Синтары — и сейчас и раньше. Тимаре всегда казалось, что её лазурная подопечная была слишком приземистой, да и хвост у неё был коротким. И, если Синтара обладала телом ящерицы, Хэби всегла казалась Тимаре квадратной, как жаба. Но теперь, глядя на маленькую алую Хэби, растянувшуюся и барахтающуюся в горячей воде, она заметила, что перевоплощение Хэби было таким же невероятным, как это произошло и с её Синтарой. Прожилки красных крыльев Хэби блестели золотом и кое-где отливали черным. Это было невероятно, и, хотя ноги и хвост выросли, она выглядела более крупной и соразмерной.

Тимара тихо прошептала:

— Оказывается, Хэби тоже меняется?

Тем временем бассейн с алой драконицей наполнился наполовину.

— И не только они растут в горячей воде!

— Как ты груб! Оденься немедленно!

Рапскаль взглянул на неё, усмехнулся, но послушно взял рубашку и повесил её себе на талию, закрывая бёдра.

— Это не то, о чем ты подумала! Я — про тебя, Тимара! Если ты думаешь, что только крылья Синтары изменились в горячей воде, то ты должна увидеть свои собственные! Открой их, девушка-бабочка! Давай посмотрим на них полностью!

Вода стекала по его груди и голым ногам. Чешуйки покрывали мышцы груди и живота, но было видно, что у него было много черных волос. Это было потрясением — увидеть его таким, но ещё хуже было то, что вдруг воспоминания о нём ощутимо прошли через её тело, наполняя его странным теплом.

— Нет, нет, я не хочу его, — сказала она себе строго. — Я не буду его парой! Я ни с кем не связана!

Тем не менее, эти мысли не смогли ни перечеркнуть память о нём, ни охладить охватившее её желание. Она попятилась, но он сделав только один шаг к ней, остановился, и его улыбка стала ещё шире.

— Я не буду тебя трогать, — пообещал он. — Я просто хочу, чтобы ты увидела свои крылья.

Она отвернула внезапно заалевшее лицо.

— Открой их! — велел он и она подчинилась. Капли воды, задержавшиеся в складках крыльев, скользнули вниз, когда она распахнула, шекоча её кожу. Тимара вздрогнула, а Рапскаль рассмеялся.

— Это поразительно. Они мерцают. О, Тимара, это так красиво! Как бы я хотел, чтобы ты сама смогла увидеть — ты никогда бы не стала стесняться и прятать их. Попробуй пошевелить ими — хоть чуть-чуть!

Ей было мучительно сознавать, что он стоит за спиной. Чтобы отвлечься от этой мысли, она попыталась пошевелить крыльями и была поражена тем, что почувствовала. Силу. И Размер. Как будто крылья только и ждали, когда она их развернёт. Она взмахнула ими. Летать… Сможет ли она…? Тимара попыталась выкинуть эту мысль из головы: Синтара говорила ей, что она никогда не будет летать. К чему себя мучить?

Рапскаль приблизился к ней — она чувствовала его дыхание на своей шее, чувствовала его близость.

— Пожалуйста…, — тихо сказал он. — я сказал, что не коснусь тебя, но могу я потрогать твои крылья, пожалуйста?

Её крылья. Что в этом плохого?

— Ладно, — тихо сказала она.

— Открой их шире, хорошо?

Она снова раскрыла крылья и почувствовала, как он взялся одной рукой за ребристый конец её крыла. Другой рукой он держал свою рубашку на бёдрах. Ощущения от его прикосновения были странными: ей показалось, что он держит её за руку, как будто он касался пальцев. Тихим голосом он сказал:

— Я хотел бы, чтобы ты это видела. Вот эта линия — золотая, — он прочертил линию на её крыле пальцем и она вздрогнула от его прикосновения. — А эта — синяя, как небо, пока не наступит ночь. Здесь вот — белая, и она мерцает как серебро, — он расправил её крыло ещё шире. Очень легким движением он провел линию от её плеча до самого кончика крыла. Она вздрогнула, теплая волна окатила её с головы до ног.

И вдруг одна мысль ворвалась в её сознание: он держал крыло обеими руками.

Она с щелчком закрыла крылья и развернулась. Его рубашка лежала на полу.

— Ой, — усмехнулся он.

— Это не смешно, — запротестовала она.

Его улыбка стала ещё шире, и она просто не смогла сдержать ответную улыбку, отвернувшись от него. Это было забавно. Грубовато, но смешно. Как всегда бывало с Рапскалем. Но ей стало неудобно и она отошла от него.

— Ты куда?

Она не знала, что ответить и сказала:

— На второй этаж. Я хочу глянуть, что ещё тут есть.

— Подожди меня!

— Ты должен остаться с драконами.

— Незачем. Они обе спят.

— Ну хоть штаны надень!

Он снова засмеялся, но Тимара не стала оборачиваться, чтобы взглянуть на него. Она не стала ждать, а вернулась к первой комнате, в которую она входила по дороге сюда и подошла к лестнице. Здесь было гораздо прохладнее, чем в комнате с бассейнами, и от влажной туники по коже побежали мурашки. Тимара все ещё хотела есть. Пришлось выкинуть эту мысль из головы: с этим она ничего не могла поделать этим вечером.

Лестница, закручивающаяся вокруг столба, привела её к верхней палате, которая была явно предназначена для людей и не так богато украшена. Одна из стен рухнула и обломки теперь уже непонятной мебели валялись по всему помещению. Потолок слабо светился, равномерно освещая всю комнату. Единственное окно выходило на драконову площадь, и Тимара потеряла несколько минут, наблюдая из него окрестности. Рапаскаль был прав — Синтара каким-то образом сделала так, чтобы город засиял огнями. Окна соседних зданий сверкали ярким светом, весь город был освещен, разбужен, казалось, случайным образом. Некоторые здания были высвечены яркими огнями, даже если их окна остались тёмными. А что, если Элдерлинги использовали свет для украшения, как в других городах люди используют краску или резьбу? Свет горел даже вдалеке, в зданиях на скалах на окраине города. Складывалось впечатление, что там были люди. Это одновременно и радовало и настораживало.

— Я же говорил всем вам, что город не умер. Он ждал нас: драконов и Элдерлингов, которые должны были разбудить его и вернуть к жизни, — Рапскаль пришёл по лестнице и спокойно стоял позади неё.

— Возможно, — признала она и повернулась, чтобы идти туда, откуда Рапскаль появился. Он подошёл из высокой двери, сделанной из дерева, но украшенной металлическими панелями — возможно, именно поэтому они и уцелели. Рапскаль открыл двери и громко спросил:

— Ты идёшь?

Тимара последовала за ним по широкому коридору, в котором было множество дверей, похожих на те, из которых они только что вышли.

— Интересно, а они заперты? — спросил Рапскаль и толкнул одну их них.

Дверь распахнулась и он молча застыл на пороге.


— Что там? — спросила Тимара, торопливо подходя к нему.

— Чья-то комната, — сказал он, не спеша войти

Тимара приподнялась на цыпочки, чтобы заглянуть через его плечо. И впрямь — чья-то комната. Она видела очень много пустых домов, выглядевших так, словно их обитатели собрали все вещи и ушли, в то время как в других домах оставались только обломки мебели. Эта комната выглядела иначе. Здесь стояли стол и кресло темного дерева, покрытые чем-то сияющим и c цветными вставками. Она видела как-то очень маленькую и дорогую шкатулку из Трехога, оформленную так же. Высокий стеллаж в углу гармонировал со столом, на полках стояли сосуды из стекла и керамики, в основном голубые, несколько оранжевых и серебряных.

«Смотри. Каменная кровать. Кому могла понадобиться каменная кровать?» — Рапскаль спокойно вошел в комнату, Тимара несмело последовала за ним. Она чувствовала себя здесь незваным гостем, как будто узкая дверь в противоположной стене могла в любой момент отвориться и обитатель комнаты мог появиться и спросить, что они здесь делают. Она подошла к стеллажу и нашла расческу и щетку, похожие на стеклянные. Щетинки, когда она пощупала их, оказались жесткими.

— Я возьму их! — она была потрясена жадностью, которая прозвучала в её голосе. Расческа, которой она пользовалась до этого, тоже была чужой, да и к тому же потеряна почти месяц назад. Плоский предмет на столе выглядел как книга, но, когда Тимара его открыла, это оказалось трехстворчатым зеркалом. Она посмотрела на себя. Это она? Неужели Синтара так сильно её изменила?

В зеркале больше не было девушки, которая была так сильно отмечена Дождевыми Чащобами. Старшая, с узким лицом, в прекрасных чертах которого проглядывались синие тона, спокойно смотрела на неё; мокрые волосы, гладкие и черные, отливали прекрасными синими бликами в изгибах локонов. Тимара подняла руку, чтобы коснуться своего лица, уверить себя в том, что это её отражение, и была поражена глубоким кобальтовым цветом ногтей и тоненькой полоской ажурного серебра, которая виноградной лозой обвивала каждый палец кисти по тыльной части руки до самого локтя. Тимара могла поклясться, что перед купанием такого не было.

Она все ещё смотрела в зеркало, когда Рапскаль сказал:

— Ты будешь нравиться себе ещё больше, если украсишь себя. Здесь есть одежда для девушки: платье для Старших, как есть у Элис. Прекрасная ткань: серебряная и синяя, как твои цвета. Есть даже такая же обувь, но ткань толще.

— Покажи мне! — потребовала она.

Он открыл узкую дверь, за которой притаилось множество полок и повернулся к ней, держа в руках мерцающие одежды синего и серебряного цвета. Сердце Тимары готово было выпрыгнуть из груди.

Рапскаль, улыбаясь, смотрел на неё:

— Здесь их очень много. Ты могла бы поделиться ими. Если они кому-то подойдут…

Она подошла к нему, её пальца легко пробежали по складкам одежды: серебряных, как воды реки, зеленоватых, ярче, чем кожа Фенте, насыщенных синих, как Синтара. Она заходнулась от волнения.

— Эй! Посмотри-ка сюда! — предложил Рапскаль.

Она обернулась и обнаружила, что в руках он держит то самое зеркало, створки которого были раскрыты.

— Тебе нравятся твои крылья? — спросил он, но, увидев её ошеломлённое лицо, замолчал.

На глаза Тимары навернулись слёзы, губы задрожали. Она не могла вымолвить ни слова.

— Тебе не нравится? — спросил он в растерянности.

Она была потрясена.

— Рапскаль. Я красивая.

— Ну а я тебе о чем говорил? — в его голосе зазвучала насмешка, и она засомневалась в искренности его слов.

Он пошёл к столу, чтобы поставить на него зеркало, затем взглянул на Тимару, как будто бы почувствовав смущение. Затем подошёл к каменному ложу.

— Странно! — промолвил он и сел. Но тут же ахнул и вскочил:

— Оно схватило меня! — воскликнул он.

Уставившись на кровать, оба замерли: ложе снова стало гладким. Рапскаль осторожно положил на него руку и легонько надавил. Его рука слегка опустилась.

— Выглядит как камень, но становится мягким, когда на него давишь. И теплое!

Он сел, а затем и вовсе улёгся на ложе.

— О, Добрейший Са! Я никогда в жизни не спал на таком! Иди, попробуй!

Тимара сначала положило руку, а затем осторожно села. Ложе послушно изменило форму.

— Ложись! Ты должна сама попробовать это! — сказал Рапскаль, отодвигаясь к стене, чтобы освободить для неё место.

Она легла и на мгновение почувствовала свою спину. Удовлетворённый вздох сорвался с её губ:

— Это так удобно для крыльев! Я так давно не могла лежать на спине. И это так тепло.

— Давай будет здесь спать.

Она повернула голову, чтобы посмотреть на него. Его лицо было очень близко, а дыхание щекотало губы. Тёплая вода драконьей ванны прибавила цветов и ему: блестящий алый Рапскаль — как он прекрасен! И она — тоже. Впервые в жизни она ощутила себя красивой. Его глаза не отрывались от её лица и, глядя в них, она смогла этому поверить. Опьяняющее чувство собственной привлекательности отражалось в его глазах. Самое головокружительное ощущение, изо всех, которые она когда-либо испытывала. Она улыбнулась ему. Его глаза расширились и он потянулся к ней.

Их губы встретились в глубоком поцелуе. Это было такое странное и такое знакомое ощущение. Рапскаль пододвинулся ближе:

— Я хочу тебя, — прошептал он тихо. — Я хотел тебя с тех пор, как увидел впервые, даже тогда, когда я был слишком глуп, чтобы понять чего я хочу. Только тебя, Тимара… Тебя…

Она не ответила, даже и не думая прерывать этот момент словами, просто снова поцеловала его, не мешая его рукам изучать её тело. Она почувствовала его тело, и ложе Старших превратилось в раскачивающуюся колыбель для них обоих, укутав своим теплом. В определенный миг она ждала боли, но получила лишь сладкое удовольствие.

— Я была готова к этому, — подумала она, а потом все мысли разлетелись.

* * *

— Я просто хочу уехать отсюда.

Потоки воды все ещё текли по лицу Рейна, когда он еле-еле отдышался от бега до корабля. Он был рад добраться до Смоляного, он считал большой удачей, что Хэннеси нашёл его и сказал, что Мальта и ребенок были на борту баржи в безопасности. Помощник капитана объяснил ему, что чтобы добраться до неё, он должен обратиться к капитану Лефтрину и Скелли. Его сестра Тиламон тоже была на борту, потому она вместе со Скелли прочесывала все возможные места в городе, где Малта могла бы попросить помощи.

Он смотрел на жену, закутанную в грубые корабельные одеяла, стоящую у плиты камбуза, моргая, чтобы стряхнуть с ресниц дождевые капли и пытался понять, что происходит. Наконец, он выдавил вопрос:

— А где ребенок? Хэнеси сказал, что ты была с ребенком.

Малта смотрела на него и её лицо стало ещё бледнее, хотя, казалось, это было просто невозможно. Её чешуйки выделились ещё более резко: они выглядели так, будто были вырезаны из слоновой кости и украшены драгоценными камнями.

— На носу, — тихо сказала она., — Смоляной сказал, что дитя нуждается в нём. Только так так он может помочь. Я была очень голодна и хотела взять ребенка сюда с собой, но корабль не разрешил. Ребенок должен находиться там, где он сейчас., — она замолчала, прикусив губу.

Помолчав, она хрипло добавила:

— Смоляной говорит, что это всё, что он может сделать для него, и если мы с тобой хотим, чтобы ребенок выжил, мы должны найти дракона, который бы ему помог. И, Рейн, сегодня вечером я убила кое-кого. Колсидерийца., — она промолвила эти слова, а потом встретилась с ним взглядом и прочитала в его глазах неверие, что она смогла совершить такое.

— Я думаю, он был шпионом, который пытался убить дракона и отправить куски его плоти для медицинских целей. Кстати, он был не один, там есть кто-то ещё. Рейн, он пытался убить меня и ребенка, разрезать нас на куски и взять наши останки в Колсиду, как замену плоти драконов. Чтобы сделать лекарство для герцога Калсиды.

Он в шоке уставился на неё.

— Сядь, моя дорогая. Выпей чаю. То, что ты только что сказала, не имеет смысла. Но прежде чем мы поговорим об этом, я хочу увидеть наше дитя.

— Конечно! С ним Беллин. Я оставила его ненадолго, чтобы привести себя в порядок и поесть чего-то горячего, — она задумчиво посмотрела на свои руки, потом перевела взгляд на него. — Я ни за что не откажусь от него. Ты знаешь это.


Я и не думал: это бессмысленно, дорогая. Мне кажется, что ты ещё не пришла в себя после всего этого. Но прежде чем мы обсудим все, я пойду к нашему ребенку. Отдыхай, я скоро вернусь

— Нет, я пойму с тобой, сейчас же., — Она прихватила с собой со стола кружку.

Рейн тупо последовал за ней обратно под дождь, продвигаясь вдоль рубки, навстречу ветру и темноте. Смоляной не был обычным судном из диводрева, как все живые корабли — у него не было рта, чтобы разговаривать, но Рейн почувствовал его присутствие ещё до того, как поднялся на палубу. Это пронизывало весь живой корабль. Рейн дошёл до носовой части, где был виден тусклый свет, пробивающийся из-за импровизированной ширмы. Он нырнул под висящий лоскут и увидел сидящую женщину в капюшоне, рядом с которой стоял фонарь, и лежащего на палубе очень маленького ребенка.

Рейн молча смотрел на это зрелище. Малта крепко ухватила его за руку.

— Я знаю, — она начала тихо говорить, — Он не выглядит таким, как мы мечтали. Он отмечен, я об этом знала, и акушерка меня предупреждала. И все вокруг боялись, каким он будет. Но он жив, Рейн и он — наш, — на последних словах её голос сорвался на крик. — Ты разочарован, да?

— Я поражен, — он медленно опустился на колени и протянул было к ребенку дрожащую руку. Затем взглянул на неё через плечо:

— А можно, я его потрогаю? Можно взять его на руки?

— Потрогай его, — Малта мучительно-медленно опустилась рядом с Рейном на колени. Сидящая рядом женщина освободила им обоим место, медленно и осторожно скользнув из-под ширмы и оставляя их наедине с ребенком; она ни промолвила ни слова. Рейн приложил руку к груди своего сына, осторожно переворачивая его к себе. Ребенок пошевелился, поворачивая личико к Рейну, глядя на отца глазами насыщенного голубого цвета

— Не бери его на руки! — предупредила Малта.

— Я не уроню его! — он ответил улыбкой на её беспокойную просьбу.

— Я не думаю, что уронишь., — тихо прошептала она. — Он должен касаться Смоляного. Смоляной помогает ему дышать. И поддерживает биение сердца.

— Что? — Рейн почувствовал, как его собственное сердце вздрогнуло и как будто бы остановилось в груди. — Почему? Что не так?

Её тоненькая рука накрыла сверху руку Рейна, лежащую на груди их сына, как бы замыкая триединство их семьи.

— Рейн, наш сын отмечен Дождевыми Чащобами. Сильно. Это как раз тот случай, при котором многие женщины отрекались от своих детей, пока привязанность к ребенку не затопило их сердце. Он сейчас борется, чтобы выжить. Его тело очень изменено: он уже не человек, но ещё не Старший — он находится между, и ему очень сложно. Так говорит Смоляной. Он может сохранить жизнь нашему сыну, но чтобы изменения протекали правильно, чтобы он выжил, ему нужно принять дракона. Есть что-то особенное, что только дракон может ему дать, что-то такое, как Тинталья изменила нас. То, что поможет его телу жить.

Сзади послышались тяжелые шаги и лоскут, изображавший ширму, был резко поднят.

— Мой корабль говорит с вами? — Требовательно спросил капитан Лефтрин — это казалось ему оскорблением.

Малта, не вставая в коленей, посмотрела на него:

— Это было необходимо, — сказала она. — Я не знала, что мне делать с моим сыном. Он должен был мне помочь.

— Ну, возможно, было бы прекрасно, если бы кто-то рассказывал мне о том, что происходит на берегу моего собственного корабля!

— Я могу сделать это, сэр! — это была та женщина, Бэллин, которая освободила место около ребенка Рейну и его жене, когда поняла, что им необходимо остаться наедине. Сейчас же она тоже присоединилась к ним в этой импровизированной каюте, желая поговорить с капитаном.

— Давайте перейдём в рубку и я расскажу вам, почему ребенок находится именно здесь. Скелли вернулась?

— Я столкнулся с ней, когда вызывал лифт на платформе. Как только Хэнесси найдёт её и пришлёт сюда — дайте мне знать. Она с Тиламон — сестрой Рейна. Она помогала нам найти Малту.

— Отлично! Пойдёмте в рубку. Я сделаю побольше кофе и расскажу вам все, что знаю.

Лефтрин мгновение колебался, но, увидев мольбу в глазах Рейна, принял решение.

— Хорошо! — сказал он резко и скрылся за брезентом.

Как только он ушёл, Малта почувствовала облегчение и улеглась на палубу поближе к сыну, как бы огораживая его с одной стороны. Недолго думая, Рейн принял ту же позу, отразив, как в зеркале, положение Малты, и их сын оказался в окружении их тел. Он подвинул свою голову ближе к Малте, вдохнул аромат её волос, и его окатило сладкой волной понимания их безопасности рядом с ним.

— Расскажи мне, — попросил он мягко, — Расскажи мне всё, что произошло после того, как я оставил тебя.

* * *

> День 26. Фаза Луны.

> Год 7. Независимый союз Торговцев.

> Торговцу Финбок.

> от Ким, Хранителя птиц из Кассарика

> «Вы будете первым из Вингтауна, кто получит эти вести. Капитан Лефтрин и живой корабль Смоляной вернулись из своей экспедиции вверх по реке. Сегодня в зале Совета Торговцев он объявил, что вновь собирается в Кельсингру, но от отказывается говорить что-то ещё. Он оспаривает право Совета Кассарика иметь доступ к его дневникам, утверждая, что все добытые знания принадлежат ему и хранителям драконов, которые отправились вместе с ним в экспедицию. Он настаивает, что это написано в их контрактах.

> Ходили сплетни о том, что он, возможно, убил всех остальных участников экспедиции и будет единолично претендовать на все сокровища Кельсингры, но он решительно их отрицает. Лефтрин утверждает, что почти все они выжили и отлично устроились в том месте, которое выбрали драконы. Жена твоего сына, по его словам, решила остаться там. Также он выдвигает обвинения в адрес одного из охотников, которые были посланы с ними, утверждая, что тот был шпионом Калсиды. Более того, он считает, что в Совете Торговцев Кассарика процветает коррупция, так как именно Совет нанимал охотников для экспедиции.

> Теперь Вы видите преимущество птичьей почты? Моя информация поступит к Вам гораздо раньше того, как другие в Бигтауне узнают, что здесь происходит. Я так же надеюсь, что у вас есть друзья среди хранителей птиц, и моим долгом будет их отблагодарить

> Ким»

## Глава Двеннадцатая

— Кто бы это мог быть? — скатившись с кровати, ворчливо поинтересовался Карсон.

«Или какая такая беда?» — пробормотал Седрик. Он уже практически проваливался в сон. Но увидел, что Карсон, наскоро натянув на себя брюки, преодолел короткое расстояние до двери. Он потянул на себя одеяла, закрывающие вход в надежде сохранить крохи тепла, и буквально втянул большого человека за собой во внутрь.

— Татс? — он услышал встревоженный вопрос Карсона и невнятный отклик парня.

— Можно мне войти? Пожалуйста? — более разборчиво проговорил юноша и Карсон отступил от двери назад, впуская его внутрь. Он подошел к камину, бросил туда небольшое бревно и пару щепок и пару раз цокнул кремнем. Заплясали искорки и разгорелись язычки пламени.

— Ну, присаживайся, — предложил Карсон и немного погодя сел на собственноручно сколоченную скамью. Татс тряхнул головой, смахивая дождевые капли с волос, и присел на другую, — Что-то не так? С драконом неладное? — спросил Карсон, не дождавшись объяснений Татса.

— Ничего подобного, — признался Татс, понизив голос. Он посмотрел на огонь, а потом — перевел взгляд в тёмный угол. — Тимара и Рапскаль не вернулись из города. Они улетели на Хэби в начале дня — он хотел показать что-то Тимаре. Я думал, что к ночи они вернутся: все знают, что Хэби не любит летать в темноте. Но уже несколько часов, как опустилась ночь, а от них нет никаких вестей.

Карсон помолчал некоторое время, наблюдая, как языки пламени сначала осторожно лизнули странички полена, а потом начали жадно его пожирать.

— Ты волнуешься, что с ними случилось что-то плохое?

Татс сделал глубокий вздох, а затем выдох.

— Не совсем так. Мой дракон, Фенте, сегодня была очень возбуждена, узнав, что Синтарой чуть не утонула, упав в реку. Но моя Фенте, казалось, не слишком горевала об этом. Тогда я пошел к Меркору, так как он более рассудительный. Он менее ревнивый и мстительный, чем моя Фенте. И, скорее всего, он сказал мне правду. Он поднял голову, как будто прислушиваясь к чему-то, а потом ответил, что у неё всё хорошо. Да, у неё были трудности в реке, но теперь она в Кельсингре и у нее все замечательно. Ну, мы же все знаем, что она не умеет летать, так что я отправился на поиски Синтары. Ее нигде не было, — он смотрел только на свои руки. — Я думаю, что скорее всего, она находится на той стороне реки. В городе. И Рапскаль, Хэби и Тимара тоже там.

Седрик сел, подобрав одеяла вокруг себя. Мальчик казался таким несчастным.

Карсон начал рассуждать:

— Я видел следы утром на лугу. Мы знаем, что по крайней мере, один из драконов пытается летать. Может быть — это была Синтара? Может быть — у неё получилось? Может быть именно поэтому Тимара и осталась там. А может быть, они не вернулись из-за ужасной погоды, решили переждать дождь там? С ними все хорошо, Татс. Если бы что-то случилось с Тимарой, Рапскаль обезумел бы и сразу вернулся бы сюда. И, если бы что-то случилось бы с Рапскалем, его Хэби трубила бы об этом так, что мы бы услышали. И если и Хэби и они оба в беде, об этом бы знали все драконы. Синтара бы знала, если бы Тимара была ранена. И, несмотря на то, какой вредной бывает Синтара, она бы дала знать, что мы должны волноваться.

Татс смотрел на свои ноги.

— Я думаю, я знаю, что случилось, — сказал он тихо.

— Та-ак., — голос взрослого побуждал его к рассказу.

— Синтара перебралась через реку. Это был полёт. — Он повернулся к Седрику и улыбнулся ему. — Теперь я точно в этом уверен. Я сам хотел попробовать., — он с усмешкой он откинулся на подстилку, но не получил ни от кого ответа.

Снова повисло молчание, прерываемое лишь стуком дождя снаружи да треск проснувшегося очага. Татс поёрзал на своем месте:

— Я не волнуюсь, что с ними случилось что-то плохое. Я волнуюсь, что они там вместе., — он втянул голову в плечи, как будто это могло облегчить его боль.

Седрик посмотрел на него с внезапным пониманием. Он узнал муки ревности, когда это увидел.

Скрипнула скамья, когда Карсон, наконец, решил пошевелиться. Он сидел в профиль к Седрику и отсвет пламени сделал его лицо ужасным.

— Ты ничего не сделаешь с этим, сынок, если они вместе. Такие вещи случаются.

— Я знаю. — Татс зажал руки между коленей, слегка качнулся, а потом вдруг сказал, — Я совершил много ошибок в отношениях с ней. Я думал, всё будет хорошо, а потом вдруг это исчезло. Она так разозлилась, когда узнала, что я спал с Джерд. И этого я не понимаю, ведь мы с Джерд были вместе. А она в том время, кажется, даже и не интересовалась мной. Она была просто моим другом, как всегда. почему же она так злилась на меня?

— Ну, теперь, я думаю, я лучше понимаю её.

Карсон наклонился и засунул журнал поглубже в очаг. — Это очень трудно, но каждый из нас в один прекрасный момент узнает о ревности. Похоже, что все считают это глупостью, пока не найдётся кто-то, кто заставит нас почувствовать это на себе.

— Да! — Татс оживился и даже рассердился. — Я не хочу думать о том, что они вместе, и не могу заставить себя прекратить думать об этом. Как она могла так поступить со мной? Я имею в виду — она что, не могла сказать мне об этом? Предупредить меня или дать мне шанс что-то изменить, прежде чем выбрала его, а?

Карсон посмотрел сначала на Седрика, а потом перевел взгляд на мальчика.

— Не всё бывает так, как хочется. Иногда что-то возникает на пустом месте. Ты так говоришь о том, что она с ним, как будто она делает это специально, чтобы позлить тебя. Я не хочу тебя обидеть, но скорее всего, она вообще не брала тебя в расчет. Когда ты был с Джерд, ты же не задавал себе вопрос, что думает об этом Тимара? Или Рапскаль и Варкен? Или — кто-то ещё?

Перекошенным от ошеломления ртом Татс ответил:

— Когда я решил быть с Джерд. Ха., — несмотря на страдания, его лицо покраснело от смущения. — Я не помню ничего. Я не думал вообще. Ни о ком..

Ну, может быть, о Тимаре…?

Внезапно улыбка исчезла с его лица:

— Но она же девушка. Девушки думают о таких вещах, не так ли?

Недоверчивая улыбка разлилась по лицу Карсона:

— Ты пришёл сюда, чтобы спросить у меня совета о женщинах? — он повернулся и многозначительно посмотрел на Седрика. — А ты уверен, что постучался в нужную дверь?

— Ну а с кем я могу поговорить ещё? Другие хранители просто смеются надо мной. Я не хочу говорить с Джерд, и нет никого другого, с кем я хотел бы говорить об этом… Или с Сельве, потому что после разговора все узнают, что я хочу быть с Тимарой. Поэтому я пришёл сюда. Вы оба кажетесь такими счастливыми. Вы заслужили это право. И я подумал, что сейчас вы оба тут, и это самое лучшее время для разговора. Вы старше меня. Но это не значит, что мы такие разные, правда? Люди, которые завидуют и люди, которые друг друга любят.

Последнее слово Татс произнёс неловко, и, когда он это говорил, он не смотрел на Карсона.

Седрик тоже боялся посмотреть на Карсона, будто бы он не имел права прочесть то, что отражало его лицо. Некоторое время охотник молчал. Потом он тихо произнёс:

— Это приходит и уходит, Татс, любовь к кому-то. Это не сумасшедшее увлечение, которое ты ощущаешь в первую очередь; то, которое пройдёт. Ну, может быть, и не пройдёт, но утихнет, а потом иногда, когда ты меньше всего этот ждёшь, ты вдруг снова вспыхиваешь снова. Но это — не то, что ты ищешь. То, о чем спрашиваешь ты, это ощущение, что быть с этим человеком всегда будет лучше, чем без него. В хорошие времени и в плохие. И этот человек делает все, чего ты касаешься, лучше. Ну, может быть, и не лучше, но — более терпимым.

— Да. Это именно то. То, что я чувствую к ней.

Седрик посмотрел на Карсона. Охотник медленно качал головой.

— Извини, Татс, но я не верю в это.

Мальчик вскочил на ноги.

— Я не вру!

— Я знаю, что не врешь. Ты веришь в то, что говоришь. А сейчас не злись. Я собираюсь сказать тебе то же, что говорил недавно Девви. Не обижайся, но ты просто недостаточно взрослый, чтоб понимать о чем говоришь. Ты хочешь Тимару и я уверен, тебе нравится быть с ней. Я также уверен в том, что сейчас тебя сводит с ума мысль, что она с Рапскалем, а не с тобой. Но я вижу лишь молодого человека с очень ограниченным выбором партнеров и очень маленьким опытом…

— Вы не понимаете! — воскликнул Татс и повернулся к двери. Он распахнул ее и задержался натянуть капюшон.

Карсон не пытался его остановить. — Я понимаю, Татс. Я был на твоем месте. Когда-нибудь ты будешь на моем и скажешь те же самые слова младшему. И он, вероятно, не…

— Что это? Смотрите! Это пожар? Это город в огне? — Татс остановился в дверях, глядя вдаль через склон и реку.

В два шага Касон оказался рядом с ним, заглядывая через плечо. — Я не знаю. Я никогда не видел похожего света. Он идет из окон, но он такой белый!

Раздался гул, такой глубокий, что Седрик скорее почувствовал его, чем услышал. Он встал, натянув простынь поверх голого тела, и присоединился к ним возле двери. Далеко в ночи он видел город, как никогда прежде. Это было не отдаленное скопление зданий, а неровный узор из прямоугольных огоньков, разбросанных вдоль берега и уходящих вдаль вплоть до того, что показалось ему предгорьями. Пока он смотрел, вниз по реке разгоралось все больше огоньков, и у него перехватило дыхание от внезапного осознания, что город значительно больше того, что он себе представлял. И мог легко соперничать по размерам с Удачным.

— О, милостивый Са! — выдохнул Карсон, и в тот же миг, гул, который ощущал Седрик, превратился в полноголосный рев десятка драконьих глоток.

— Что это? — он спрашивал у каждого и одновременно ни у кого, и он почувствовал, как Релпда эхом отозвалась на его вопрос. Его драконица проснулась от света и рева. На мгновение, он ощущал только ее дезориентацию, а потом почувствовал ее мысли, одновременно радостные и мучительные. Город просыпается и приветствует нас. Теперь мы вернулись домой.

Но мы не можем туда добраться.

Элис проснулась ночью от рева драконов. Она свесила ноги с кровати и поморщилась от прикосновения к холодному полу. Она спала в платье Старшей, которое дал ей Лефтрин, чтобы как будто чувствовать его прикосновения, а также, потому что оно давало ей неизменное тепло. Она поспешила к двери хижины, которая казалась огромной без капитана, и открыла дверь в дождь и темноту.

Нет. Не кромешную темноту. Звезды горели по ту сторону реки. Элис посмотрела, протерла глаза и взглянула снова. Не звезды. Не огни. Окна горели тем светом, который могла вызвать лишь магия Элдерлингов. Там что-то произошло, что-то его вызвало. Она смотрела со смесью страха и разочарования. — Должна была быть там, когда это случилось. Кто это сделал и как?

Но она знала. Рапскаль был импульсивным с момента их первого знакомства, напоминая ей озорного мальчишку с самого начала экспедиции. Она знала, что он продолжал посещать город в отсутствие Лефтрина и сильно подозревала, что он игнорировал предупреждения капитана о погружении в сны камня памяти. А сейчас он что-то обнаружил и сделал что-то, что вызвало такую реакцию города. Если это было похоже на другие виды магии Элдерлингов, с которыми она сталкивалась, то это продлится какое-то время, а затем исчезнет навсегда так же внезапно, как и началось.

А она была здесь, на неправильной стороне реки.

Слезы жгли ей глаза. Она сердито сморгнула их. Не время плакать. Вместо этого нужно было смотреть и пытаться зафиксировать в памяти, какие из далеких зданий были освещены, а какие оставались темными. Все это следовало записать. Если все, что могла Элис — это быть свидетелем последней величественной демонстрации магии Элдерлингов, она будет свидетелем этого и запишет все для каждого, кто придет после нее изучать древние руины

*****

— Я думаю, нам нужно придумать лучшее укрытие для леди-Элдерлинг и её ребенка., — предложил Хэнесси, сидевший на столе камбуза. Он взглянул на женщину в накидке, которая стояла рядом, как бы ожидая её одобрения. Но она все так же молчала.

Лефтрин тупо кивнул: он был так измучен, что уши гудели от усталости, и ему пришлось покачать головой, чтобы очистить голову от ненужных мыслей. Времени на отдых просто не было.

— У нас есть ещё кофе?

— Немного, — ответила Беллин.

Она взяла кастрюлю с железной печки и понесла её к столу, наполнила большую кружку для капитана, и, когда Рейн подвинул свою на середину стола, налила и ему. Лефтрин посмотрел на Старшего, который сидел напротив его — уставшего и взволнованного. Тот так нуждался в помощи капитана и в его корабля ради своего сына. Но из истории, которую поведал Рейн, он понял, что тот может помочь ему раскрыть заговор Калсиды. И он боялся, что Рейн знал по крайней мере, одного шпиона по имени. И если он, Лефтрин, открыто бросит шпиону вызов, что предпримет в ответ Арих? Расскажет, что Лефтрин использовал диводрево, чтобы доделать свой??корабль? Или то, что капитан был тем, кто промышлял контрабандой, и выбросил Синада Ариха в реке Дождевых Чащоб? А это повредит репутации Лефтрина в глазах команды …

Его команда сделала всё, чтобы сохранить тайну корабля. В то время они просто приняли выбор капитана. Когда же Арих исчез со Смоляного, никто не сомневался в правильности этого решения. Но они могли почувствовать сожаление сейчас: его бесчестье пало и на них. Как раз то, что они тогда совершили и хотели утаить, могло повредить им в дальнейшем. И никто не сможет оправдать его на том основании, что он хотел сохранить эту тайну. Любой из совершенных им проступков был скандальным, и если о них узнают, он даже не мог представить, кто не будет против него. И Элис будет среди них. Он задал себе вопрос: А чувствуют ли Рейн или Тилламон, как он напряжен?

Скелли неуверенно проговорила:

— Малта Элдерлинг не совершила ничего плохого. Это они собирались убить её и ребенка. Почему мы не может просто пойти в Совет торговцев? Разве мы не обязаны предупредить их, чтобы можно было выследить второго?

Он кинул на Скелли предупреждающий взгляд. Нужно было дать ей время, чтобы она успокоилась.

— Совет подкуплен.

Теперь Лефтрин чувствовал уверенность в этом. Кто закрывает глаза на присутствие калсидерианцев в Кассарике. Здесь — не большой город. Если Малта сказала, что они приходят, уходят, закупают товары, один из них живёт в борделе — кто-то же об этом должен знать. И кто-то покрывает их — либо за деньги, либо чтобы избежать шантажа.

— Весь Совет? — в голове Рейна прозвучал ужас.

— Возможно. А возможно — и не весь. Но мы этого не знаем, а если мы попадём не к тому человеку — мы окажемся в ловушке.

— У нас нет на это времени, — заметила Бэллин. — Если калсидерийцы бывают в городе, а Совет ничего не предпринимает, значит он знает об этом. Наш корабль ясно выразился, яснее, чем когда-либо: пока он сохраняет жизнь ребенку, но чем раньше мы найдём дракона для малыша, тем лучше.

Лефтрин сделал глоток:

— Меня очень беспокоит, что новорождённый нуждается в драконе.

Он прекрасно помнил, как драконы изменили своих хранителей, делясь с каждым своей кровью или чешуйкой. Но это было дело хранителей, а не его — раскрывать их тайны. Тем не менее, лучше говорить об этом, чем разгадывать загадку, имеет ли Совет Торговцев союз с Калсидерийцами. Как далеко зашли торговцы Кассарика? Торговля с Калсидой была под запретом, и он знал это, когда был вынужден переправить Ариха вверх по реке. Торговля частями драконьей плоти была ещё хуже, это было нарушение договора, преступлением перед самой этикой торговцев. Произошедшее говорило об изменениях, которые не могли раньше никому даже прийти в голову. Удобнее было думать о том, зачем ребенку дракон, чем мучиться над вопросом, что могло заставить человека предать свой народ за деньги.

И Рейн был тем, кто попытался ответить на тот самый, удобный вопрос.

— Я понимаю, что он не может жить самостоятельно, — он вздохнул. — Мы с Малтой и её братом Сельденом изменились из-за наших связей с драконом Тинтальей. Но у нас были годы, чтобы это обдумать и обсудить. Мы считаем, что жизнь рядом с драконами или вещами драконов, таких как артефакты из городов Старших, меняют людей — даже младенцев в утробах матерей, если матери были избраны. Тинталья сама активизировала наши изменения. и вместо наследия Дождевых Чащоб — уродства и ранней смерти — она наградила нас изяществом и красотой. Возможно даже, долее долгой жизнью, хотя пока мы этого не знаем.

Он снова вздохнул, на этот раз ещё более тяжко.

— Мы думали, это — благословение. Думали до этого момента. Я надеялся, что наш сын унаследует все те преимущества, которые есть у нас. Малта больше боялась изменений, чем я, и её опасения оправдались. Наш сын действительно отмечен, но не в лучшую сторону: он родился серого цвета и даже не плакал сначала. Она надеялась, что Смоляной поможет ему, поэтому принесла ребенка к кораблю. Мы знаем, что диводрево — это кокон дракона, поэтому, возможно, Смоляной сможет направить изменения нашего сына на правильный путь. Но Смоляной объяснил Малте, что это не в его силах. Нужен настоящий дракон, чтобы наш сын смог выжить и со временем превратился в Старшего, — Рейн замолчал и теперь просто смотрел на Лефтрина.

Когда Лефтрин впервые встретил Рейна, тот выглядел величественным и недостижимо-высоким, он был старшим Элдерлигном, отпрыском богатой семьи Торговцев, одетым в прекрасный наряд и казавшимся очень высокомерным. Теперь же он был ошеломлённым, несчастным и очень молодым. И человеком.

Камбуз погрузился в тишину, которая была нарушена просьбой Рейна:

— Пожалуйста, не могли бы вы взять нас в Кельсингру к драконам? И как можно — скорее?

Решение было за капитаном. Он был хозяином Смоляного и никто не имел права сказать ему, как поступить: на его корабле никогда не было демократии. Но, когда он поднял свои уставшие и как бы запорошенные песком глаза и обвел ими всех членов экипажа, собравшихся на камбузе, он легко прочел их мысли. Если бы он согласился, то Бэллин бросила бы все в тот же момент и Скэлли помогала бы ей. Хэннеси наблюдал за ним, ожидая и предоставляя решение ему. Большой Элдер тоже стоял, как всегда ожидая его приказа, одетый в чистую новую рубашку, потому что надеялся позже повидаться с матерью. Григсби, рыжий корабельный кот, легко вспрыгнул и застыл на столешнице, а затем подошёл к сложенным на столе рукам Рейна и поднял голову. Рейн начал рассеянно гладить кота, и Григсби громко замурлыкал.

— А вы ничего не хотите рассказать Совету? О калсидерийцах, а не о том, что Малта его убила?

— Я уверен, что они и сами скоро узнают. — голос Рейна был мрачен. — Как только он будет найдет — кому-то придётся отчитаться за это перед Советом.

— Было бы интересно понаблюдать за этим. Заметить, кто вздрагивает, понять, кто знает больше, чем должен.

— Но это может быть опасным. — Рейн издал звук, который был чем-то большим, чем короткий смешок. — И мне действительно не все равно. Но их грязная политика не имеет для меня значения, а мой сын — имеет. И Малта — тоже.

Лефтрин коротко кивнул.

— Я понимаю Вашу точку зрения. Но мы вернулись сюда по нескольким причинам. Хранители и Элис хотели, чтобы их семьи были поставлены в известность, что они живы. Я хотел сообщить, что выполнил условия контракта. Но главная причина в том, что я хочу получить плату и пополнить запасы судна. И поэтому мы ещё здесь. Нам нужны эти деньги. Купцы отпустили мне товар сегодня в кредит и он покрыл расходы на мою команду на судне, но это — капля в море по сравнению с тем, что нам нужно. У нас есть кое-что, что позволит основать небольшое поселение вверх по реке, туда не очень далеко добираться, но на носу зима. Там очень холодно. Нам нужны тёплые вещи, еда, охотничьи принадлежности, материалы, чтобы отстроиться. Тот город — Кельсингра — не для нас, а даже если бы и мы захотели в нём остаться, это пустое место. Если мы не получим денег, нам придётся задержаться здесь, чтобы найти возможность купить все необходимое, а это требует времени, и вряд ли мы сможем собрать все даже в течение зимы.

Рейн пристально посмотрел на него, и лицо его вдруг стало торжествующим.

— Деньги — не проблема. Дайте им возможность сохранить свои деньги. -

Увидев беспокойство на лице капитана, он отмел возражения легким щелчком пальцев. — У Купрусов огромный кредит. Я оснащу баржу всем необходимым и считайте это лишь небольшим вознаграждением за то, что я прошу. Жизнь моего сына для меня дороже всего. Я понимаю, куда мы собираемся, там опасно и очень суровые условия. Но если мы останемся здесь, мой сын умрёт. — Он пожал плечами. — Так что мы все равно поплывём с вами, даже если вы и не хотите брать нас.

На камбузе все затаили дыхание, ожидая ответа капитана. Он подумал об Элис, о том, что она ждёт его, и как она отреагирует на его рассказ. Она должна им гордиться.

«Я обменялся кровью с этим ребенком. Его мать уже поручило его мне. И я возьму его к драконам!»

Так прямо корабль редко говорил с Лефтрином. Он посмотрел на остальных, думая про себя, а слышали ли они Смоляного так же ясно, как он, но все смотрели только на него. Элис как-то спросила его, хотел бы он, чтобы его корабль был похож на дракона. И он ответил ей, что — нет, но теперь он пожалел об этом. Но только на мгновенье. и потом он произнёс вслух то, что сказал ему Смоляной. И добавил:

— Семья есть семья. И кровь гуще воды, даже если это вода из реки Дождевых Чащоб. Мы постараемся отплыть завтра в течение дня. — Видя, каким облегчением и радостью загорелись глаза Рейна, капитан осадил его:

— Многое зависит от Вашей возможности найти денег для загрузки корабля. И мы должны взять все, что у них есть здесь, и что можно быстро доставить сюда из Трехога, и будем благодарны за это. — он покачал головой, зная, есть есть кое-что, чего он не сможет достать так быстро. — Черт, — сказал он вслух, обращаясь скорее к себе, чем к Рейну, — Я рассчитывал взять некоторый запас живности: несколько овец, кур, пару коз..

Рейн уставился на него так, как будто капитан сошёл с ума:

— Зачем?? Свежее мясо для путешествия по реке?

Лефтрин только покачал головой, думаю обо всем том, чего он не сказал Совету, о том, о чем ещё никто не знал.

«Чтобы подняться по ней и там начать все с нуля. Там есть земля, Рейн Купрус. Луга. Густая трава на сузой земле. Горы и холмы вдалеке. Если мы сможем это достать, там мы будем процветать.

Рейн ответил скептически:

— Тогда вы должны были бы заказать семена и скот в Бигтауне и скорее всего, не получили бы этого до самой весны!

Лефтрин нетерпеливо кивнул:

— Я знаю это. Но чем скорее я их закажу, тем быстрее мне их доставят. Я найду время сделать это — так или иначе. Я пришлю известие тому, кто знает, что я всегда плачу свои долги. Этот человек мог бы мне помочь.

Так говорил Лефтрин, но сам сомневался в своих словах: никто не стал бы так гнать животных, чтобы они упали замертво в дороге.

— Нет, — решительно показал головой Рейн. — Вы забыли, что в семье моей жены тоже есть живой корабль. Я напишу сообщения для Трэлла и Алтии. Если хотите, они привезут Вам все, чего Вы пожелаете. Вы назначите дату и они буду ждать Вас в Трехоге. Я даю Вам слово. Это будет частью оплаты нашего проезда по стране.

Медленная улыбка разлилась по лицу капитана Лефтрина.

— Молодой человек, мне нравится, как вы ведете дела. Тогда сделка заключена. Для вас будет достаточно рукопожатия, как достаточно для меня?

— Конечно!

Пока Рейн говорил, он наклонился через стол, чтобы пожать руку Лефтрину.

— Я заставлю вращаться все колёса, я разбужу всех кладовщиков и владельцев всех товаров, которые здесь есть, ещё до рассвета.

Лефтрин не отпускал руку Рейна:

— Не так быстро. Я думаю, не стоит привлекать столько внимания к нашему отплытию. И будет лучше, если никто не заметит связи между Вами, Вашей леди и моим кораблём. Кто-то уже пытался убить её и Вашего сына и она отомстила за это. Мы знает, что в городе есть ещё один калсидериец, а может быть, и больше. Могут попытаться отомстить. Не стоит им знать, где вы. Вы вдвоём останетесь на борту и спрячетесь. Вы исчезнете.

— Втроём!

Женщина в углу камбуза сидела так тихо, что Лефтрин почти забыл о её присутствии. Она была в вуали, как было принято в Дождевых Чащобах, и там это не вызывало удивления, но в Кассарике или Трехоге это было необычно. Теперь же она легко подняла вуаль и показала своё лицо. Это был символ доверия и признания.

— Я пойду с поплыву с вами. Моё имя — Тилламон Купрус. Я сестра Рейна.

— Тилламон! — Лефтрин поприветствовал её коротким поклоном.

— Поплывешь с нами? — Рейн был поражен. — Но… Тилламон, ты должна обдумать это. Мама будет беспокоиться, если мы все исчезнем. Я хотел отправить тебя обратно, чтобы ты рассказал всем, что тут произошло. И ты могла бы сопровождать капитана Лефтрина, чтобы подтвердить законное использование им кредита семьи Купрус, чтобы убедиться, чтобы….

Он медленно замолк. При каждом его слове она качала головой и с каждым его предложением — все решительней.

— Нет, Рейн! Я не вернусь в трехог. Я и не собиралась. Я думала, что мне будет свободнее здесь, в Кассарике, но я ошиблась. Джае в Дождевых Чащобах я не могу избежать взглядов и насмешек незнакомцев. Я знаю, мама думала, что пригласить Татуированных приехать к нам и жить среди нас, стать часть нашего общества будет правильным. Но они ненавидят нас! Нам говорят, чтобы мы не обращали внимания на то, что они были рабами, а многие — преступниками, и на то, что все они отмечены как движимое имущество. Но они считают своим правом издеваться надо мной и сделали меня чужой на моей земле.

— Но не все же такие! — отметил устало Рейн.

Тилламон резко повернулась к брату:

— Знаешь что, Рейн? Мне все равно. Мне плевать, сколько из них — хорошие люди. Мне плевать, сколько из них были несправедливо порабощены, и сколько из них переживают из-за татуировки на своём лице. Я хотела позаботиться о том, чтобы у меня была своя жизнь, когда я поехала сюда. Но сейчас даже здесь я не чувствую себя в безопасности. Поэтому я поплыву. Я собираюсь попасть в Кельсингру, где нет чужих. Я помогу тебе в любом случае. Я найму маленькую лодку, чтобы быстро попасть в Трехог — туда и обратно или пошлю сообщение с почтовыми птицами. Я сделаю копию с доверенностью семьи Купрус для договоров с купцами и прослежу, чтобы мы получили всё, что нужно. Я буду всем говорить, что я одна вкладываю деньги в новую экспедицию капитана Лефтрина, и этот контракт является конфиденциальным. Я помогу всем, чем смогу. Но вы не оставите меня здесь, в Кассарике, я собираюсь в Кельсингру!

— В Трехоге действительно стало так плохо? — тихо спросил Хэннеси.

— Нет… — начал Рейн. — но…

— Да! — сестра прервала его. Она встретилась взглядом прямо с Хэннеси, как будто хотела вызвать его на дуэль. — Если ты лишь слегка отмечен, то тебе достаётся меньше. Но те из нас, кто сильнее изменён Чащобами, предпочитают не слышать комментариев в свой адрес. Как будто мы — грязные или заразны! Как будто мы — отвратительны. Я не могу так больше жить. Я не буду!

Она резко перевела взгляд на капитана:

— Вы сказали, у вас там есть небольшая колония? Если вы хотите получить больше переселенцев, и знать, что от них не будет проблем, я могу вас уверить, что жители Дождевых Чащоб будут мирно жить в Кельсингре!

— Больше, чем мирно! — добавил Хэннеси. Он улыбнулся и посмотрел прямо на неё. — Когда вы увидите хранителей, вы поймёте, что я имею в виду. Их изменения зашли дальше, чем вы думаете. И они говорят, что становятся Элдерлингами. Больше, чем Элдерлинги.

Он поднял свой рукав верх, чтобы показать насколько чашуйчатой стала его кожа.

— Все мы изменились, проведя время с драконами.

— Больше Элдерлингов? — ошеломлённо спросил Рейн.

Колония Элдерлингов? Место, где мы должны изменяться правильно? — В глазах Тилламон вспыхнула безумная надежда.

Лефтрин устало оглядел камбуз. Внезапно он почувствовал, что вымотался весь, до конца.

— Я иду спать, — объявил он. — Я нуждаюсь в отдыхе. И я думаю, все вы должны отдохнуть хоть чуть-чуть, пока есть возможность. Если вы не сможете заснуть, — он посмотрел на Рейна и Тилламон, — то предлагаю вам подумать, какие документы нам могут понадобиться, чтобы загрузить корабль и отправить сообщения семьям. Хэннеси, придумай, как соорудить хорошее жилье на баке. Скэлли, покажи Рейну и Тилламон небольшие домики на палубе, которые мы сделали для Седрика и Элис, сейчас они пустуют, и их можно занять.

Неожиданно он зевнул, удивив самого себя. Его последний приказ был для Сварда::

— Поставь часовых на палубе и доках. Я не хочу, чтобы кто-то застал нас врасплох.

Когда Лефтрин направлялся к своей каюте, он задавал себе вопрос: во что он ввязался? И есть ли возможность скрыть своё участие в судьбе Ариха?

* * *

Холод разбудил Элис на рассвете. Она встала, запалила огонь и села рядом с ним, не желая возвращаться в свою пустую кровать. „Пустая кровать“ — возникла мысль. Все годы брака с Гестом она никогда не скучала по нему в кровати, за исключением их первой брачной ночи, когда он не пришёл к ней. Но вот отсутствие Лефтрина, которого она полюбила меньше, чем год назад, она ощущала остро. То, что его не было рядом, делало её кровать пустой, даже когда она спала на его половине. Она скучала по его грузному телу, ей не хватало его дыхания. Если она просыпалась ночью и касалась его, он всегда просыпался и отвечал ей тем, что обнимал её и прижимал к себе.

А иногда и больше, чем просто прижимал. Она почувствовала вожделение и её тело ответило на это болью, более острой, чем любой голод, который она когда-либо чувствовала. Она хотела его, ещё сильнее, чем прежде. Соитие с Гестом никогда не было хорошим, а с Лефтриным — никогда не было плохим..

Она натянула одеяло повыше на плечи и придвинулась к огню, но потом передумала и пошла к самодельной сушилке. Её платье Старшей было так же прекрасно, как в тот день, когда ей дал его Лефтрин. Элис постирала его вчера вечером не потому, что платье запачкалось, а просто потому, что это был еженедельный ритуал. Сейчас, когда она протиснула голову в ворот платья, оно скользнуло по ней, обволакивая её теплом и комфортом. Почти моментально тело окуталось теплом и согрелось. Она вздохнула с облегчением, тихонько ворча про себя, что платье не греет ноги, но потом упрекнула себя. Какая она неблагодарная! У неё такое прекрасное платье! Элис старалась не носить его во время грязной или тяжелой работы и, хотя материал был очень плотным и вряд ли бы порвался, она предпочитала не рисковать.

Копченая рыба на завтрак. Снова. Она так устала от всего этого. Она мечтала о тостах с яйцами и капелькой джема и чашечке нормального чая. Какие мало нужно для полного счастья! Но этого нужно ждать. Было бы замечательно, если бы Лефтрин привез это, но она не знала, когда он вернется. Он убеждал ее, что спуск по течению гораздо быстрее чем против, тем более когда корабль уже знает реку. Но она не рассчитывала, что даже с приобретенным опытом Смоляной преодолеет весь этот путь в считанные дни. Каждое утро она вставала с мыслью что ее капитан вернется именно сегодня, и каждое утро давала себе обещание занять себя и не забивать голову событиями, которые еще не произошли.

Так, сегодня этой проблемы не будет! Она налила воды в кружку и бросила туда чай из местных травок. Получилось неплохо, да и с утра выпить горяченького — самое то, хотя „чаем“ это все равно трудно назвать. Она заедала свой напиток кусочком копченой рыбы. Ей казалось правильным, что прием пищи не занимает много времени. Да и не было столько еды, чтоб можно было растягивать время трапезы!

Завтрак закончился, она ополоснула лицо и руки, затем обернула ноги и сунула в дырявые сапоги, а потом накинула изношенный плащ на плечи перед выходом на улицу. Ночью дул ветер и шел дождь. Солнечные лучи переливались и сверкали на мокрой траве по всему склону. Она посмотрела вдаль, и за пределами широкой реки увидела далекий город.

На таком расстоянии она не могла сказать, светятся ли все окна города. Об этом можно будет узнать только ночью. Но Элис думала, что это не продлится долго: магия Элдерлингов, которая, казалось, застыла на несколько десятилетий, может исчерпать себя после своего краткого проявления. И это раздражало, потому что происходило без неё. Она же записывала лишь то, что видела сама.

К великому сожалению, она была вынуждена нарушить хронологию, потому что сейчас она описывала события на задней стороне другой странички, где делала описание гобелена Элдерлингов ещё будучи в Бигтауне. Столкнувшись с проблемой отсутствия бумаги для своих заметок, Элис пришлось пересмотреть все свои записи, чтобы найти страницы с широкими полями или большими отступами в нижней части. Ей не нравилось это, но вчера вечером с этим пришлось смириться. Ничто не могло остановить её желание познакомиться с городом до приезда Лефтрина.

Элис горела желанием продолжить свой труд. Как только Хэби принесёт назад Рапскаля, она возьмётся за него всерьёз, потребовав полный отчет о его пребывании в городе. Она питала надежду, что разрушения древнего города невелики, но глубоко в сердце была готова принять весть о разрушениях. Она очень боялась, что Лефтрин окажется прав: мальчик будет подвержен влиянию воспоминаний из камня, особенно если он держал его в руках; скорее всего, он будет пребывать в мечах о прошлом, превратится в тень самого себя, утратив реальный мир и реальное „сегодня“. Он может обменять жизнь на мечту о жизни Старших, живших много веков назад.

И, словно её мечты имели вес, она увидела полёт алого дракона над рекой. Моментально её гнев погас, и она завороженно наблюдала за этим зрелищем. Клочья тумана рассеялись, и оказалось, что Хэби, это волшебное существо, летело быстрее, чем когда-либо до этого. Описав круг в воздухе и чуть накренившись, алый дракон снова устремился к далёкому берегу, и, переведя за ним взгляд, Элис поймала другую движущуюся точку в небе.

Элис вгляделась, потом протёрла глаза руками и взглянула снова. Не было ли это всего лишь синей птицей над рекой? Но её глаза не лгали: что-то ещё летело над городом. Вот силуэт накренился, стали видны широкие крылья, и далекая точка превратилась в летящего синего дракона. И это была Синтара!

Вдруг обретенные способности дракона соперничали с её потрясающей красотой. Она блестела, как блещут на солнце сапфиры, оправленные в серебро.

— О, царица неба, ты — сапфир, лазурь, ультрамарин и все его оттенки!», — задыхаясь, благоговейно произнесла Элис.

И почувствовала оттенки удовольствия далёкого дракона в ответ на её искреннее восхищение и хвалу.

> День двадцать седьмой месяца Изменений

> Седьмой год вольного союза торговцев

> От Детози, смотрительницы голубятни в Трехоге

> Рейалу, исполняющему обязанности смотрителя голубятни в Бингтауне

> Я получила разрешение от Главного здешнего хранителя на отправку тебе голубя с новостями. Эрек и я нашли способ избавиться от красных клещей в клетках. Возьми хороших кедровых веточек (чем свежее, тем лучше) и нарежь их на мелкие кусочки. Потом добавь горького виноградного сусла; если у тебя его нет, дай нам знать, из-за деревьев, растущих здесь, у нас его предостаточно, мы можем поделиться. Добавляй в эту смесь масло, пока часть ее не загустеет и не станет держать форму. И если подобрать хороший уголь, будь уверен, этого хватит, чтоб горело всю ночь.

> Перед тем как поставить горшочек со смесью в клетку, убери оттуда птиц, а горшок оставь гореть на всю ночь. Потом проветри клетку и убери старое гнездо. Мы еще моем стенки мыльной водой, но это не обязательно, так как эта смесь действительно работает; мы и представить не могли, что их будет так много, многие оказывается просто прятались в деревяшках.

> Я надеюсь, что ты понимаешь, что птиц в клетки нужно возвращать абсолютно чистыми, без клещей или гнид, иначе птицы продолжат умирать, а тебе придется прокуривать все клетки заново.

> Нам несколько раз сообщали, что летают не только почтовые птицы Гильдии. На нас сильно давили, чтобы мы сняли карантин, а Главный Хранитель и вовсе намеревался оставить нас здесь взаперти до тех пор, пока не настанет день, когда не умрет не одна птица. Я бы просидела там и три дня.

> Есть и новости. Смоляной вернулся, но ни Мельдара, ни сбежавшей жены там не оказалось. Капитан заявил, что они решили остаться в городе, который они нашли, следуя вверх по реке. Так что пошли слухи, но их же не достаточно для того, чтобы отдавать им плату за экспедицию, я просто в этом уверена! Некоторые подозревают, что капитан решил пойти нечестным путем. Другие всполошились и решили, что он им не все рассказал, и они кричат теперь о том, что в следующий раз поплывут с ним. Правда, чтобы этого добиться, им понадобится куда больше, чем удача и успех!

> Помни, смесь должна гореть всю ночь, чтобы что-то получилось. Я думаю, что наши птицы вскоре вновь взмоют в небо!

> А завтра мне придется прекратить беспокоиться о птицах и взять на себя заботы невесты!

> Детози

## Глава Тринадцатая

ПЕРЕОЦЕНКА

Тимара проснулась в объятиях Рапскаля, его нога была перекинута через нее. Он открыл глаза одновременно с ней и попытался притянуть к себе.

— Не надо, — мягко сказала Тимара и отодвинулась от него.

Он поморщился, но отпустил ее. Внутреннее волнение охладило ее страсть. Что это — чувство вины за нарушение правил отца или страх забеременеть? Серый рассвет проник в комнату и в его свете все выглядело иначе. Она очень хорошо помнила, что сделала прошлой ночью, только не понимала почему. Помнила, как чувствовала себя красивой, желанной и поэтому необычайно сильной. Но как это могло заставить ее отвергнуть все доводы здравого смысла?

Комната была приятно теплой даже для ее обнаженной кожи. Но девушка чувствовала дискомфорт из-за собственной наготы. Ее поношенная туника выглядела еще менее привлекательно, чем когда-либо ранее. Чувствуя себя шпионом или воровкой, она направилась к гардеробу и выбрала одно из сложенных платьев Старших. Когда Тимара развернула его, оно замерцало серебряно-голубыми переливами. Она натянула его через голову и просунула руки в рукава. Платье было пошито на кого-то крупнее, чем она, что позволило ее сложенным крыльям свободно поместиться внутри. Она подвернула манжеты, чтоб отрегулировать длину рукавов. С надеждой заглянув в шкаф, она нашла также пояса или шарфы с застежкой в виде ряда крючков. Тимара взяла один и обернула вокруг пояса, чтоб легче было ходить. Затем она повела плечами и ткань легко приспособилась к ее крыльям.

— Там есть еще туфли, — напомнил Рапскаль

Тимара посмотрела через плечо. Облокотившись на локоть, он бесстыдно наблюдал за тем, как она одевалась. Она заметила восхищение в его глазах. На ее щеках выступил румянец и она отвела глаза. Смущение или гордость она чувствовала от того, что ему нравилось смотреть на нее? Девушка и сама не знала. Наклонившись, она нашла обувь. Она выбрала голубую пару, как наиболее подходящую, на ее взгляд. Чешуйчатая ткань приняла форму ноги, найдя ее пятку. Когда Тимара пригладила ее вокруг голеней и лодыжек, она обвила ее ноги и осталась на месте. Одежда, которая подстраивается по ее изменяющееся тело, оставаясь чистой и теплой. Такая простая вещь и такая удивительная.

— Выбери и для меня, — предложил Рапскаль.

— Женское платье?

Он пожал голыми плечами.

— Как-то я видел в камне памяти слуг Старших и все они были в такой одежде. Мужчины и женщины. Некоторые были короче, а под них носили штаны. Моя одежда превратилась в лохмотья и мне все равно, кто последним носил эту одежду.

Сложенные одежды лежали стопкой на полке. Ее пальцы прошлись вниз по стопке пока не она не нашла золотисто-коричневый наряд.

— Попробуй это, — предложила она, вытаскивая.

— Не красное? — спросил Рапскаль. Она отрицательно помотала головой.

— Очень хорошо, — ответил он. Девушка смутилась, когда он встал и подошел к ней. Она пыталась отвести взгляд от его гениталий и не могла, пока не услышала его довольный смешок.

— Прикройся, — строго сказала она, бросая ему одежду

— Ты уверена, что хочешь этого?

— Да, — решительно ответила она, задумавшись правда ли это. Его вид вызывал тепло у нее внутри. Она разрывалась между подавлением своей реакции и возможностью поддаться искушению. Она наблюдала, как он натягивает платье через голову и протискивается в него плечами. Одежды Старших были гладкими и длинными, прикрывая щиколотки. Подол был достаточно свободным для широкого шага, а верх красиво облегал его плечи и грудь. Когда Рапскаль оделся, Тимара не увидела ничего женского в этом платье. Он обвязался ярко-красным поясом и надел зеленую обувь. Цвета были такими кричащими, что Тимара улыбнулась. Это было очень в духе Рапскаля — украсить себя именно так. Он поспешил оглядеть себя в зеркале, а затем повернулся к ней со словами:

— Так прекрасно быть хорошо одетым, правда? Если у нас было что покушать сейчас, я бы сказал, что мне больше не о чем мечтать.

У Тимары проснулся зверский аппетит, когда он упомянул, что голоден. В сумке у нее было пусто, так как она думала, что они пробудут в городе лишь полдня.

— У тебя есть что-то поесть? — с надеждой спросила она.

— Нет ни крошки! — весело ответил Рапскаль. — Может, еще немного исследуем город перед возвращением?

Он поднял голову и его взгляд стал далеким.

— Хеби рано проснулась. Она уже улетела охотиться, так что она может убить и лечь спать прежде чем вернуться за нами. Синтара могла бы перенести нас назад?

— Ни в коем случае, — признала девушка. Ей даже не нужно было спрашивать. Она попыталась повторить за ним, обращаясь к своему дракону, но ощутила только ее присутствие без осознания того, где она и что делает. Что ж, это была Синтара. Если бы она хотела, чтоб Тимара знала о ней что-то, на бы ей сказала. К сожалению, она ощутила согласие драконицы. И на этом все.

Рапскаль пожал плечами.

— Ни дракона, чтоб вернуться, ни пищи, чтоб поесть… Мы можем пока завершить изучение этого места. Пойдем.

Он протянул ей руку и она без колебаний взяла ее. Его рука была теплой и сухой, под большим пальцем она чувствовала гладкие чешуйки. Он, не выказывая никакой реакции на их прикосновение, вывел ее из комнаты в коридор.

Первая дверь, которую они попробовали открыть, оказалась запертой и не уступила попыткам Рапскаля толкать ее или пинать ногами. В коридоре из десятка дверей, они нашли только две открытых. Обе комнаты были похожи на ту, где они провели ночь. В одной остались только крупные предметы мебели, как будто ее хозяин упаковал вещи и уехал, а в другой они обнаружили шкаф с аналогичным комплектом одежды и обуви. В придачу в нем обнаружились узкие брюки. Тимара решила, что они принадлежали мужчине Старшему, но когда примерила их на себя, поняла, что ей все равно.

Одежда беспорядочно лежала на полках и каждая горизонтальная поверхность в комнате была усыпана мелкими предметами. Горстками своеобразных камешков с изображениями цветов и деревьев.

Рапскаль подошел, чтоб взглянуть на них поближе, пожал плечами и сказал:

— Деньги, наверное. Бесполезно. Но посмотри. Он оставил мне расческу, несколько забавных маленьких кисточек. Две цепочки, нет, подожди, одна сломана. Это только несколько старых прогнивших шнурков. Пустые маленькие горшки для бальзамов или чернил, или еще для чего-то. Что бы там ни было, оно высохло и превратилось в пыль. Вот хороший небольшой нож, но ножны прогнили. Что это?

— Без понятия.

Объекты были сделаны из металла, скреплены петлями и имели отверстия, чтоб цеплять еще звенья.

— Ремень?

Рапскаль поднял тяжелые металлические предметы.

— Ни один я бы не носил. Может, что-то для дракона.

— Возможно.

Тимара с сомнением согласилась. Ее желудок громко заурчал.

— Мне нужна еда, — раздраженно сказала она.

— Мне тоже. Давай возьмем вещи, которые наши здесь и пойдем вниз к реке. Может, нам удастся найти съедобные растения, рыбу или еще что-нибудь.

— Вряд ли, — ответила она, но лучшего плана у нее не было.

Она чувствовала себя воровкой, используя платье Старших вместо мешка и складывая туда добычу. Она прервалась, чтоб надеть штаны, а Рапскаль выбрал себе пару и сделал то же. Все остальные были бы рады любой новой одежде и она подозревала, что особенно им понравились бы такие яркие и крепкие вещи, как эти. Она покорно подобрала свои обноски и сложила их тоже. Все хранители научились не выбрасывать ничего. Их ресурсы были настолько ограничены, что любая вещь, которую можно было хоть как-нибудь еще использовать была ценной.

Ванные драконов были пусты, но комната оставалась теплыми. Мягкий свет освещал помещение. Здесь было очень уютно и Тимара боялась возвращаться на улицу. Но делать было нечего. Они закинули свои ноши на плечи и вышли в зимний день. Небо было голубым и безоблачным, воздух холодил ей лицо. Все остальное оставалось в тепле. Некоторое время они шли молча. Обувь Старших была не похожа ни на что из того, что ей доводилось носить раньше. Она посмотрела на свою обувь и подумала, что, может, ей стоит надеть поверх свои старые ботинки. Ее ноги были теплыми и это было почти, как идти босиком. Она надеялась, что не порвет обувь.

— Как хорошо иметь теплую одежду, — Рапскаль огляделся. Потом добавил задумчиво: — Город изменился, правда? Проснулся.

— Да, — коротко согласилась она, потому что не могла точно сказать, что изменилось. Если бы она не была так голодна, ей бы захотелось это выяснить. Но все ее мысли занимала еда и их шанс найти пищу заключался в том, чтоб добраться до берега реки.

— Теперь, когда Синтара может летать, для тебя все будет иначе, — предположил Рапскаль.

Она удивленно посмотрела на него, а потом проследила за его взглядом. Синие крылья вдали над предгорьями позади города. Ее дракон летает и охотится. Она молча наблюдала за этим, но не Рапскаль.

— Теперь она сможет сама прокормиться и это будет способствовать ее росту. Хеби очень быстро выросла, когда наконец смогла охотиться и есть, что хочет. Думаю, физические упражнения тоже сыграли свою роль. Замечательно, что теперь они обе знают как получить горячую воду. Она уже не будет таким драконом, как раньше. И у тебя будет больше времени, чтоб делать то, что ты хочешь.

Она попыталась осмыслить эту идею.

— Не так уж сильно все изменится, — возразила Тимара. — Я все еще буду охотиться, чтоб помочь накормить других драконов и хранителей.

— Но Синтара не будет нуждаться в тебе так сильно, как прежде, — отметил Рапскаль. Она уставилась на него: как столь простое замечание могло казаться таким жестоким?

— Вероятно, — мрачно согласилась она. Внезапно ей показалось, что она упустила свой шанс. Драконица нуждалась в ней и у Тимары были месяцы, чтоб завоевать ее. Вместо этого они ссорились и раздражались, игнорировали и пренебрегали, а затем оскорбили друг друга. А теперь, за одну ночь, Синтара наконец освоила полет и больше в ней не нуждалась. Они никогда не сближались, дракон и хранитель, как некоторые другие. А теперь никогда и не сблизятся.

— Посмотри вверх! Там летит Хеби. Она ныряет за чем-то. Она убьет, съест это и вероятно будет спать некоторое время прежде, чем она вернется за нами.

Тимара наблюдала, как отдаленный красный силуэт нырнул, просмотрела поверх ее плеча, поискала взглядом синие крылья Синтары, и ничего не увидела. Таким образом, возможно, она уже поохотилась и ела. И у нее даже не было связи с ее драконом, чтобы знать точно.

Они достигли прибрежной полосы. Здесь могло быть опасно. Раньше разливы реи достигали самого города, уничтожая старые доки. Вода подмывала улицы и дома ниже по течению и поглощала их. Здесь было глубоко и Тимара опасалась стоять близко к краю, поскольку не знала точно, что было подмыто. Она следовала за Рапскалем, который шел впереди со спокойной уверенностью. Они дошли до места, где из воды торчали старые сваи. Здесь, каменная окраина города уже рухнула в ледяную воду, создавая крутой и скалистый берег.

— Подожди здесь, — проинструктировал Рапскаль, и она присела на корточки, наблюдая за ним. Он карабкался вниз, осторожно передвигаясь по скалистым выступам, периодически останавливаясь, чтобы вытащить что-то из воды в перевязь на поясе. Он оглянулся на нее.

— Посмотри сможешь ли ты найти немного плавника и развести костер, — сказал он.

Она со стоном поднялась, сомневаясь, что ей повезет. Однако к тому времени, как он вернулся на берег, она насыпала кучу из одного приличного бревна и охапки прутьев и ветвей. Материалы для разжигания огня Рапскаль хранил в сумке вокруг шеи и был только рад продемонстрировать свою компетентность. Пока он разводил огонь, она поинтересовалась его уловом. Он собрал пресноводных блюдечек, водоросли и двустворчатых моллюсков, которых она не опознала.

— Ты уверен, что это можно есть? — спросила она.

Он пожал плечами.

— Я ел это раньше и до сих пор жив.

Они зажарили их прямо на камнях возле костра и съели, когда они раскрылись. Они не были вкусными, но были съедобными, а это все имело значение. Еды было не много, но достаточно, чтоб утолить голод. Потом они уселись бок о бок рядом с огнем, глядя на реку. Платье Старших согревало ее, а солнечные блики на воде слепили глаза. Она не задумываясь облокотилась на плечо Рапскаля, а он спросил:

— О чем ты задумалась?

— Что, если я беременна? — вырвалось у нее.

— Девушки не могут забеременеть в первый раз. Все это знают. — уверенно ответил он.

— Девушки МОГУТ забеременеть в первый раз. Только парни могут придумать такую глупость о том, что это не может произойти в первый раз. Кроме того, что насчет второго, третьего и четвертого раза прошлой ночью?

У нее на губах появилась улыбка, несмотря на всю серьезность вопроса.

Ну, — казалось, он тщательно обдумывает ее слова, — если ты беременна, то пятый и шестой раз не повредят. А если нет, то, вероятно, сейчас ты еще не готова к этому и пятый и шестой раз не подарят тебе ребенка.

Он повернулся и весело посмотрел на нее, в его взгляде было приглашение.

Она покачала головой. Как он мог быть таким манящим и так раздражать ее то же время.

— Вы можете так говорить, шутить об этом, — кисло сказала она ему, — вам не нужно думать о том, что минутный порыв, которому вы поддались прошлой ночью, может изменить всю вашу жизнь. Изменить весь мир.

Когда он успел обнять ее? Он нежно притянул ее к себе и положил подбородок ей на макушку.

— Нет, — ответил он. Таким серьезным она никогда его не видела. — Мне не нужно думать об этом. Я знаю, что весь мой мир изменился прошлой ночью.

Он поцеловал ее в лоб.

* * *

— Я чувствую себя таким беспомощным, — скрестив ноги, Рейн сел на палубу рядом с Малтой. Несмотря на мрачность его слов и тона, он улыбнулся ей, очарованный видом своей прекрасной жены, которая кормила грудью его сына.

Она взглянула на него.

— По крайней мере, ты можешь свободно передвигаться

— Для вас обоих безопаснее оставаться здесь. И Лефтрин не хочет, чтоб я приходил и уходил с корабля, кроме случаев крайней необходимости. Нужно, чтоб ты и ребенок оставались невидимыми.

Он уже говорил это ранее и, без сомнения, повторит снова перед отплытием. Логические доводы не всегда влияли на Малту, особенно, когда расходились с ее собственными предпочтениями.

— Другой калсидианец может искать тебя. В любом случае, даже если не ищет, ходят слухи о мужчине, убитом прошлой ночью в публичном доме. Убийцу ищут.

— Известно ли, что он был калсидианцем и находился здесь незаконно?

Рейн вздохнул.

— Я сделал все возможное, чтоб власти проявили как можно меньше интереса к этому делу. Кроме того, я сделал все, что в моих силах, чтобы помочь Лефтрину выпросить, одолжить и почти украсть всю продукцию, которую можно загрузить на корабль. Тилламон настояла на том, чтоб послать к матери птицу с сообщением о произошедшем и она не беспокоилась о нас. Как будто такие вести могут заставить ее не волноваться! Мы умоляли ее ничего не предпринимать, пока мы не будем в безопасности, но я не знаю, прислушается ли она к этому совету.

— Вы достали дополнительных почтовых птиц, чтоб взять с собой?

— О, если бы это было так просто! Хорошие почтовые птицы очень ценные и имеют высокую стоимость. И Гильдия очень озабочена вопросом, кому давать птиц. Мне все же удалось заключить сделку с хранителем птиц здесь. Он сказал, что не может продать птиц Гильдии, но у него есть немного своих, которых он, по его словам, выращивал на мясо. Очевидно, они растут быстрее и такие быстрые. Птицы выглядят весьма печально, как мне показалось, но хранитель сказал, что у них сейчас линька и, когда у них вырастут новые перья, они будут очень красивыми. Он продал мне несколько и сказал, что не имеет значения, где мы их выпустим, они вернутся к нему. Он дал мне так же капсулы для сообщений и подходящие свитки для них, но заставил меня поклясться, что я буду хранить все это в секрете. Итак, когда мы прибудем в Кельсингу, то сможем, по крайней мере, сообщить моей матери, где мы, а она передаст новости Кефрии и Ронике. И это, моя дорогая, самое большее, что я смог сделать.

Малта кивнула, а потом сосредоточила все внимание на ребенке. Он уснул возле ее груди. Она завернула сына и уложила в маленькую деревянную коробочку из-под выпечки, усланную грубым корабельным одеялом.

— Я упаковала некоторые вещи для него, на тот случай, если он родится раньше. Ты не мог бы… — попросила она, прикрывшись.

— Тилламон уже занимается этим. Она вернется к нам в комнаты и переложит сколько получится в несколько грузовых коробок, а потом перенесет на корабль.

— Почему все так долго? Я не успокоюсь, пока мы не доставим его к дракону, который сможет ему помочь.

— Мне кажется, он выглядит уже намного лучше. Корабль делает все, что может

— Я знаю.

Она прижала ладонь к деревянным доскам в надежде, что Смоляной почувствует ее благодарность и не поймет ее слова неправильно.

— Но я чувствую, что он делает и это пугает меня. Рейн, она напоминает нашему малышу дышать, он слушает его сердцебиение.

Она подошла и положила руку ребенку на грудь, как будто сама хотела в этом убедиться.

Рейн помолчал, а потом задал вопрос, который должен был задать: — А что, если Смоляной не напомнит ему?

— Я думаю, он просто перестанет, — ответила Малта

Рейн подвинулся к ней и обнял жену.

— Уже недолго осталось, — сказал он, молясь, чтоб это было правдой. — Как только закончится погрузка, мы отплывем. Капитан Лефтрин обещал, что так будет.

Он неподвижно сидел, прислушиваясь к звукам погрузки. В маленькой коробкообразной каюте, которую Лефтрин предоставил в его распоряжение, была кровать и какая-то часть его хотела оказаться там. Но ребенку надо было оставаться здесь, на баке, где диводрево Смоляного было самым толстым, чтобы сохранять связь с живым кораблем. Малта провела тут все ночь, напомнил он себе.

— Не хочешь пойти в каюту и поспать немного? Я останусь с нашим сыном.

Она покачала головой.

— Может, потом, когда мы отплывем и я буду знать, что мы уже в пути, и смогу расслабиться. Но не сейчас. — Потом она улыбнулась: — Наш сын. Как странно и прекрасно звучат эти слова. Но ему нужно собственное имя, Рейн.

Она посмотрела вниз на спящего младенца.

— Что-то сильное и твердое.

— Ефрон, — предложил Рейн, не раздумывая.

Глаза Малты расширились. — Назвать его в честь моего дедушки?

— Я всегда слышал хорошие вещи о нем. А второе имя?

— Бендир, — предложила она

— Именем моего брата? Моего старшего брата, который все жизнь командовал мной, помыкал, когда мы были детьми, даже издевался надо мной, когда я влюбился в тебя!

— Мне нравится Бендир, — усмехнулась она и ради этой улыбки, столь неожиданной на нее изможденном лице, он кивнул.

— Ефрон Бендир Хупрус. Большое имя для маленького мальчика.

— Он будет Фроном, пока не вырастет. Так называли моего деда, когда он был мальчишкой.

— Значит, Фрон Хупрус, — сказал Рейн и погладил маленькую головку спящего младенца. — У тебя есть большое имя для жизни, малыш.

Малта накрыла руку мужа своей и улыбнулась маленькому личику сына. Вдруг она издала короткий, сдавленный смешок.

— Что смешного? — поинтересовался Рейн.

Я вспомнила Сельдена, когда он был ребенком. В семье только он был младше меня и поэтому единственным ребенком, которого я знала.

Ты полюбила его с того момента, как впервые увидела?

Ее улыбка стала шире, когда она отрицательно покачала головой.

— Нет, совсем нет. Моя мать была в ужасе в тот день, когда я принесла его на кухню и показала ей, что он идеально помещается в форму для выпечки.

— НЕТ!

— Да, это правда. По крайней мере, так мне неоднократно рассказывали. Сама я этого не помню. Зато я помню, когда Уинтроу отослали быть священником. Потому что я спросила, может ли Сельден пойти с ним.

Рейн покачал головой.

— Немного ревновала, да?

— Очень сильно, — поправила Малта. Ее улыбка немного поблекла.

— А сейчас я бы отдала что угодно, лишь бы знать, где мой младший братик. Хотя бы знать, что с ним все в порядке.

Рейн обнял ее и, притянув к себе ближе, поцеловал в лоб.

— Сельден сильный. Он через многое прошел. Он был совсем маленьким, когда мы увидели рождение Тинтальи. Другой ребенок испугался бы, начал плакать в нашем затруднительном положении. А Сельден просто пытался решить, как нам из него выбраться. А теперь он мужчина. Он может о себе позаботиться, любимая. Я верю в Сельдена.

******

Его разбудил свет фонаря. Сельден наполовину открыл глаза. Веки были слипшимися и силуэт перед ним расплывался. Он вытянул одну руку из-под грубого одеяла, чтоб протереть глаза. Он ощущал жжение. Сельден резко кашлянул, а потом закашлялся сильнее. Он потянулся как можно дальше от своей кровати, чтоб выплюнуть мокроты. Человек, который наблюдал за ним, издал звук отвращения.

— Если тебе не нравится то, что ты видишь — уходи. Или веди себя прилично по отношению ко мне, потому что я могу поправиться, — хрипло сказал Сельден.

— Я же тебе говорил, что он может разговаривать.

— Это не означает, что он на самом деле человек, — возразил второй голос и Сельден понял, что тех, кто таращился на него, было двое. Молодые голоса.

Он свесил ноги с жесткой постели и цепь вокруг его лодыжки загремела. Одеяло прилипло к сочащейся ране на плече, которую он получил в этой поездке на корабле.

— Я человек, — утвердительно произнес он. — Я человек и я серьезно болен.

— Он человек-дракон. Видишь ту чешую? Значит, я был прав, а ты проиграл пари.

— Не проиграл! Он говорит, что он человек.

— Ребята! — резко сказал Сельден, пытаясь снова привлечь их внимание. — Я болен. Мне нужна помощь. Горячая еда или хотя бы горячее питье. Другое одеяло. Возможность выйти на палубу и получить немного…

— Я ухожу отсюда, — произнес один из мальчишек. — У нас будут неприятности, если кто-нибудь узнает, что мы были внизу и говорили с этой вещью.

— Пожалуйста, не уходите! — воскликнул Сельден, но один из мальчишек уже сбежал, стуча босыми ногами в темноте трюма. Новый приступ кашля скрутил Сельдена и он сжался от острой боли в легких. Когда кашель наконец прошел и он вытер выступившие на глазах слезы, то с удивлением увидел, что один из подростков все еще был здесь. Он протер веки, но яркость фонаря и слезящиеся глаза делали фигуру мальчика еще больше размытой.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Мальчик поднял голову и его светлые волосы рваной челкой упали на глаза.

— Э-э… не скажу. Ты можешь быть демоном. Так говорили другие ребята. Никогда не следует называть свое имя демону.

— Я не демон, — устало проговорил Сельден. — Я человек. Такой же, как ты, посмотри. Ты можешь мне помочь? Можешь хотя бы сказать где мы, куда меня везут?

— Ты на «Ветренной девушке». Мы плывем в Калсиду. Город Калсиду, который является столицей Герцогства Калсида. Там ты сойдешь на берег. Твой новый владелец хорошо заплатил нам, чтоб мы без остановок плыли прямо туда.

— Я не раб. У меня нет владельца. Я не верю в рабство.

Мальчик скептически наморщил нос.

— Но ты здесь, прикован к палубе. Похоже, не имеет значения, во что ты веришь. — Он замолчал и задумался на некоторое время, похоже оценивая собственное положение. — Слушай, если ты человек, как вышло, что ты так выглядишь? Откуда у тебя вся эта чешуя?

Сельден натянул одеяло. Он собрал с пола чистую слому и сбил ее в кучу, прежде чем лечь на нее сверху, укутавшись в одеяло. На некоторое время она убережет его больное тело от грубых досок палубы. Но затем снова разметается во время его беспокойного сна. Он чувствовал под собой холодную, занозистую палубу. От одеяла не было никакого проку, когда холодные доски высасывали тепло из его крови. Ему нужна была помощь мальчика. Сельден тихо заговорил:

— Драконица сделала меня своим другом. Ее зовут Тинталья. Она изменила меня, как ты видишь, чтоб сделать особенным для себя.

— Если у тебя есть дракон среди друзей, как тебя схватили чтоб сделать рабом? Почему твой дракон не помог тебе?

Мальчик подошел на несколько шагов ближе. По его изношенной одежде и лохматым волосам, Сельден решил, что он находится на низшей ступи среди команды корабля. Скорей всего, уличного мальчишку подобрали в порту, чтоб проверить может ли из него получиться матрос.

Драконица отослала меня. Она боялась, что осталась последней в своем виде, потому что другие драконы, которых она видела, были слабы и немощны. Потому я отправился из Удачного с группой людей, которых считал своими друзьями. Тинталья попросила меня отправиться в далекое путешествие и узнать новости о других драконах. Какое-то время именно этим я и занимался. Я был во многих местах. Все шло хорошо, люди слушали меня и мои истории о драконах. Но я не слышал ничего о существовании других драконов. Потом мой денежный запас начал истощаться. А мои, так называемые, друзья оказались вовсе не друзьями.

Сельден видел, что мальчик внимательно слушает его. Он сделал паузу.

— Принеси мне чего-то горячего попить и я расскажу тебе всю историю, — предложил он. Не то чтоб он сам хотел вспоминать об этом. Они опоили его в таверне, вероятно, что-то подмешав в эль. Он очнулся в карете под парусиной, со связанными за спиной запястьями. Через несколько дней он был выставлен на обозрение, как «человек-дракон». Сколько времени произошло с тех пор? Год? Больше года? Некоторое время он пытался вести счет дням, но сбился во время первого приступа лихорадки. С тех пор он понял, что это бесполезно.

Мальчик беспокойно отодвинулся и отвел глаза в темноту.

— Меня изобьют, если кто-то узнает, что был здесь и видел тебя. Если я что-то принесу тебе, меня ожидает двойная доза побоев. Кроме того, я не могу даже для себя получить горячий напиток, не говоря уже о том, чтоб вынести его из камбуза. Мне и другим ребятам с палубы не разрешено есть в камбузе.

Мальчишка почесал грязную щеку. Он отвернулся от Сельдена.

— Прости, — добавил он запоздало. Фонарик закачался, отбрасывая длинные тени, когда он уходил.

— Пожалуйста, — сказал Сельден, а потом закричал: — ПОЖАЛУЙСТА!

Из-за его крика мальчик пустился бегом, а свет фонарика в дикой пляске запрыгал по стенам. Темнота вокруг него становилась все гуще, а затем снова стала абсолютной. Мальчик ушел. С ним ушла и вся надежда. Он больше не вернется. Страх побоев был сильнее соблазна послушать историю.

— Надо было сказать ему, что я демон, — пробормотал Сельден. — Надо было пригрозить, что прокляну его, если он не принесет мне одеяло и горячей еды.

Проклятья и угрозы. Вот, что работало в этом мире

Для Лефтрина все складывалось не лучшим образом. Люди были слишком любопытны, на каждом шагу задавая ему очень много вопросов. Торговцев интересовало почему он так свободно использует кредитную линию Хупрусов. Он объяснил, что они вступили в партнерство, условия которого он не мог разглашать. Он даже не хотел говорить так много, но надо было найти правдоподобное объяснение тому, что Рейн и его сестра подписали бумаги на такое огромное количество поставок продовольствия. Тилламон приняла на себя главный удар искателей сплетен и прекрасно его выдержала.

Она по максимуму использовала вуаль, не обращая внимания на определенных людей. Интерес Хупрусов в таинственной «экспедиции» привлек не менее трех предложений финансовой поддержки от молодых торговцев. Лефтрин с притворной неохотой отклонил их, объяснив это тем, указанием Тилламон, что их соглашение должно быть исключительным и частным. Сейчас он сожалел об этом, поскольку только разжег любопытство, спровоцировав на вызванные волнением поступки. Двое торговцев в спешке пришли на Смоляной, требуя встречи с ним. Он перенес встречу на три дня позже, прекрасно зная, что к тому времени собирается отплыть.

Хуже были сообщения от Совета. Они начали прибывать, когда зимний свет начал проникать вниз, провозглашая день на реке Дождевых Чащоб. Первое назначало собрание с целью обсудить «неясный» язык первоначального контракта и его «ясные и истинные намерения», которые «обусловлены его целью в общем». Он знал, что это обозначало. Следовало учитывать возможность, что они могут дать иное толкование условиям контракта в свою пользу и попытаются запугать его, заставляя подчиниться. Они хотели получить его схему реки и узнать, что он обнаружил. Они ничего от него не получат.

В течение дня Лефтрин продолжал погрузку на корабль, а вопросов и предположений накапливалось все больше. Почему он так торопится получить товар? Иногда он даже выплачивал двойную стоимость, чтоб товары, заказанные другими клиентами, оказались на его корабле. Это было весьма возмутительно, но вместе с тем очень любопытно. Даже собственные родственники расспрашивали его, особенного брат. Почему он не пришел навестить их? Почему Скелли не пришла, чтоб провести время с родителями? Ей следует увидеться с женихом, который будет достаточно компетентен, чтоб помочь ей управлять живым кораблем.

Лефтрин не ответил на это письмо. Так невозможно было объяснить брату, что, как только Элис найдет способ освободиться от брачных уз с Гестом, он намеревался жениться на ней и, возможно, обзавестись собственными наследниками. Еще меньше он хотел говорить брату и сестре о том, что племянница может выйти замуж за Алума. Когда он сделает ей предложение, конечно.

У Лефтрина начинала болеть голова от одной мысли обо всех этих сложностях. И груз прибывал на борт слишком быстро, заставляя Хеннеси и Сваргла спорить о том, как его лучше разместить. Один за другим пришло несколько записок от Совета с приказом прийти на встречу с ними, а потом одна с запретом ему выезжать без согласия Совета, поскольку «в его распоряжении могут быть документы и схемы, которые являются законным владением Совета Торговцев Кассарика». Стиснув зубы, он отослал курьера без ответа. Когда пришло письмо от Совета Трехога, предписывающее, что он не имеет права передавать какие-либо документы Совету Кассарика, пока представитель Трехога не будет присутствовать там, чтоб убедиться в том, что его интересы полностью соблюдены, Лефтрин дал курьеру хорошие чаевые, выбросил послание за борт и пошел к Хеннеси.

— В док привезли уже весь ожидаемый груз?

Хеннеси чуть ли не зарычал из-за того, что его оторвали от задания, но вынул свернутую в рулон декларацию из кожаной трубки на поясе и развернул ее. Он быстро пробежал ее глазами.

— Ящики, присланные Тилламон Хупрус только что были погружены, а следом за ними она сама взошла на борт. Мне кажется, еще два купца не доставили товар. Нет, один, вот сейчас идет отгрузка от Лоусона и я рад ее видеть. Там должны быть масляные лампы, шесть свертков плотной парусины, не говоря уже о запасных веслах.

— Что еще должны доставить?

— Всякое разное от Речных Товаров Конторити.

— Что-то без чего мы не сможем прожить?

Хенесси поднял бровь и более тщательно сверился со списком.

— Ну, Беллин будет неприятно остаться без всего этого. Сейчас посмотрим. Чай. У нас немного есть, но Беллин сказала, что нужно больше. Рыболовные снасти. Одеяла. Два лука и несколько десятков стрел. Табак и кофе. Никто не будет доволен, если этого не будет. И…

— Если они привезут товар до того, как ты закончишь с погрузкой товаров от Лоусона, тогда погрузишь и его. Если нет — забудь о нем. Мы жили без этого раньше, проживем и остаток зимы. Как только док опустеет от груза, мы отплываем.

— Может быть слишком поздно сделать это тихо.

Лефтрин повернулся и проследил за пристальным взглядом Хеннеси. Касаррик все же был еще молодым и незрелым поселение и его это отражалось на его полиции. Стать городским гвардейцем расценивалось как временная карьера. Одни становились ими, потому что не было другой, более прибыльной, работы, другим не хватало навыков или репутации чтоб занять пост получше. Пятеро гвардейцев неравномерно спускались к докам, отражая это. Их можно было узнать по зеленым брюкам и мундирам. Двое из них выглядели очень молодо и казались взволнованными. Один был достаточно пожилым человеком с прыгающим животом и копьем в руке. Никто из них не выглядел довольным заданием и не был особенно знаком с плавающими доками и движением по ним.

— Продолжай погрузку и будь готов отчаливать, как только я прикажу. Смоляной, старый друг, а ты будь готов помочь нам, если понадобится.

Позади гвардейцев шла торговец Полск и еще один член Совета. Полск несла папку для бумаг. Она торопилась и пыхтела. Лефтрин не покидал палубу, но переместился к кормовой части корабля, чтоб встретить приближающуюся делегацию. Скорей всего они остановятся чтоб посмотреть на него и поговорить, давая его команде несколько драгоценных минут для погрузки товаров на корабль. Проходя мимо Скелли, он тихо спросил:

— Вся команда и пассажиры на борту?

— Кроме Большого Эйдера. Но он вон там в доке, помогает погрузке, и может незамедлительно перепрыгнуть на палубу.

— Хорошо. Будьте готовы. Предупреди пассажиров.

— Сэр. — Она помчалась прочь по палубе.

Лефтрин заставил себя улыбнуться, хотя поводов радоваться у него не было, и побрел к кормовой части, зацепив большие пальцы за ремень на штанах. Как он и надеялся, гвардейцы понеслись к стоянке, при виде него, и остановились, сформировав грубый полукруг и наблюдая за ним. Он молча взглянул вниз на них с выражением легкого любопытства. Когда Полск поспешила присоединиться к ним, он перевел взгляд на нее, не говоря ни слова, давая ей возможность задать тон этого противостояния.

Она запыхалась и слова вылетали у нее без должной силы.

— Капитан Лефтрин, Вы не отвечали на сообщения, которые Совет торговцев Вам посылал.

Он недоуменно поднял бровь в ответ на ее обвинения.

— Ну да, кажется не отвечал. Но я был очень занят сегодня и подумал, что мне лучше свериться со своим расписанием, прежде чем пытаться назначить время встречи с Советом. Кажется, всем нужно, чтоб я уделил им время.

Он наклонил голову, как будто задумался.

— Устроит ли Совет заседании вечером через шесть дней?

Капитан облокотился на перила, свысока глядя на них, во время разговора, являя собой образец достоверности и любезности.


Полск посмотрела на док, где продолжалась погрузка.

— Кажется, вы готовитесь к отплытию!

Лефтрин посмотрел в том же направлении.

— Просто загружаем наше продовольствие, торговец Полск. Погрузка на корабль требует времени, как Вам известно; груз должен пройти инвентаризацию, а на корабль нужно загрузить балласт для регулировки равновесия. Это не те вещи, с которыми следует торопиться. Для Вас не секрет, что человек реки учится извлекать пользу из каждой свободной минутки. И, между нами, у мудрого капитана команда всегда занята. Иначе нельзя предугадать, в какую передрягу они могут попасть. Драки в тавернах, публичное пьянство и еще много чего. Вы же знаете каковы моряки.

Он заговорщицки усмехнулся ей и заметил, что по ее лицу пробежала тень неуверенности. Ее прислали сюда из-за диких слухов? Совет переусердствовал и этим заставил ее выглядеть глупо?

— Что ж, капитан Лефтрин, возможно это выглядит подозрительным с нашей стороны, но мы бы хотели, чтоб Вы знали — наши дела с Вами не закончены. Мы не хотим, чтоб Вы покидали порт до тех пор, пока не предоставите нам полный отчет о результатах зкспедиции.

— Конечно, торговец Полск, поскольку Совет отказался выплачивать мне заработанные деньги, я, естественно, не считаю наши дела законченными! Я надеюсь, Совет не хотел оскорбить меня, отправив меня и мою команду в дорогу рисковать жизнью и здоровьем там на реке! Сделка есть сделка и Вы знаете, что мы вправе ожидать справедливой оплаты! Сейчас я готов дать Совету от одного до трех дней для рассмотрения сложившейся ситуации, но если то вечернее заседание будет удобным для всех участников, то я ожидаю, что мои деньги будут готовы. Есть две стороны в любом контракте. И Совет должен быть готов выполнить свою часть.

Он увидел, что ее плечи расслабленно опустились. Это был торг, понятный для каждого торговца.

— Безусловно, сделка есть сделка, капитан Лефтрин, и никто не знает этого лучше, чем Совет торговцев Кассарика! Мы будем рады обсудить вопрос Вашей оплаты, как только Вы принесете нам все, чего мы ожидали от завершения Вашей последней поездки. И я четко заявляю, что мы ждем разрешения посмотреть и сделать копии Ваших бортовых журналов и речных карт, которые Вы, без сомнения, создали. Вы помните, что мы послали с вами охотника Джесса Торкефа. Он добывал мясо для участников экспедиции, также он записывал события и хранил карты для Совета. Мы опечалены известием о его кончине и потрясены Вашими обвинениями его в предательстве. Однако у нас есть право требовать, чтоб эти документы и другие его личные вещи были переданы нам.

Лефтрин бросил косой взгляд вниз на док. Последний груз раскачивался за бортом и скоро Большой Эйдер полезет за ним.

— Не могу сказать, что разделяю вашу скорбь от его «кончины». И я не знаю, какие у вас с ним были личные договоренности о записках и картах, но с уверенностью могу сказать, что у него были другие «личные договоренности», которые были связаны с забоем драконов с целью получения прибыли и, возможно, начать вести дела с Калсидой. В любом случае, он умер, а волна, которая накрыла мой корабль унесла с собой все, что не было привязано. Поэтому боюсь, что даже если бы я был уполномочен завершить дело от его имени, то не смог бы этого сделать. Я бы советовал вам поближе присмотреться к человеку, который рекомендовал его. Джесс Торкеф был предателем и и кто бы не привел его на борт моего корабля, он сделал это со злыми намерениями.

Он услышал, что Эйдер со стуком приземлился на палубу. Он повернул голову и улыбнулся Скелли, которая появилась у его локтя.

— Отдать швартовы, — сказал он негромко и повернулся назад, чтоб посмотреть на делегацию в доке.

— Вы могли бы отойти, приветливо предложил он. — Нам нужно поменять положение баркаса для дальнейшей погрузки. Это не займет больше минуты.

— Он отплывает! — зашипел член Совета рядом с Полск, а потом повернувшись к гвардейцам закричал: — Не позволяйте им развязывать! Держите их швартовы, не дайте им сбежать.


— Отвяжите канаты, если надо, — сказал Лефтрин спокойно. Передние канаты уже вились за бортом, а Сварг был у руля развертки. Гвардеец с копьем взялся за канат, привязанный к корме. Большой Эйдер пожал плечами, покачал головой, наблюдая за их бесполезными попытками, а потом остановился и отвязал канат от крепления на Смоляном. Он отпустил ее за борт и Смоляной свободно поплыл.

— По местам! — крикнул Сварг и команда пришла в движение, как будто имела один разум.

— Смоляной? — тихо попросил Лефтрин и живой корабль ответил толчком невидимых, но мощных задних лап. Капитан был рад, что держался за перила. Большой Эйдер издал возглас удивления и пошатнулся в сторону, когда баркас рванулся вперед. В изумленных криках наблюдавших гвардейцев смешались удовольствие и тревога. Лефтрин чувствовал гордость за то, как ему удалось изменить способности живого корабля, но в то же время волновался о сохранности тайны отличий Смоляного. С тех пор, как стало известно истинное происхождение диводрева, любое его использование людьми не только не одобрялось, но и было запрещено Тинтальей. То, что драконы, которых он сопровождал вверх по реке, приняли Смоляного, он приписывал терпимости Меркора. Он не хотел, чтоб это стало общеизвестно.

— Достаточно, кораблик, — тихо сказал Лефтрин и, хотя Смоляной продолжил грести, он делал это осторожно, чтоб все выглядело так, будто его команда была исключительно, а не сверхъестественно, талантливой.

— Нас преследуют, капитан, — окликнул его Хеннеси.

Лефтрин обернулся и чертыхнулся. Помощник был прав. Либо Совет решил, что гвардейцев недостаточно, либо несколько владельцев маломерных суден решили, что следуя за Смоляным могут добраться до настоящей награды. С тем, как распространялись слухи в любом городе торговцев, Лефтрин не удивился, что мелкие торговцы могли слышать, что команда Смоляного нашла Кельсингру, но отказалась раскрыть ее месторасположение. Несомненно они были уверены, что если будут упорно следовать за ним, в конце концов он раскроет им свой маршрут. В то время как он был полностью уверен, что у них ничего не получится. Капитан усмехнулся.

— Держись от них на расстоянии, нет никакой необходимости…

Он не успел закончить фразу, потому что Смоляной взял дело в свои руки. На этот раз он использовал не лапы, а резкие движения своего скрытого хвоста, создавая волны на поверхности реки и заставляя маломерные корабли сильно раскачиваться. На мгновение его хвост стал виден, когда он проплывал по мелководью. А потом корабль так рванул вперед, что заставил преследователей из всех сил бороться с созданными им волнами, которые едва не захлестывали внутрь. Не всем это удалось и Лефтрин сочувственно поморщился. Он заметил, что кожа нескольких моряков, когда они выбрались из воды, была обожжена.

Рывок Смоляного чуть не сбил с ног всю команду. Он стрелой полетел вверх по реке под изумленные возгласы свидетелей, которые заставили Лефтрина вздрогнуть. Теперь будет недостаточно просто все отрицать; некоторые очень быстро все поймут. Немного успокаивало только то, что они со Смоляным не рассчитывали вернуться ни в один из городов Дождевых чащоб раньше поздней поздней весны. Возможно, к тому времени слухи и предположения утихнут.

Но пока Смоляной уверенно двигался против течения, остатки флотилии небольших кораблей все еще пытались следовать за ним. Хеннеси подошел к капитану посоветоваться.

— Как думаете, они попытаются взять нас на абордаж?

Лнфрин покачал головой.

— Все, что они могут сейчас — это держаться нас. В темноте они ничего не увидят и им нужно будет пришвартоваться на ночь. А нам — нет.

— Вы считаете, Смоляной сможет найти дорогу вверх по реке в темноте?

Лефтрин успехнулся:

— Я в этом не сомневаюсь.

— Теперь мы на пути к новому приключению, — сказала Малта дрожащим от волнения голосом. Она откашлялась, притворившись, что это просто так, но Рейн обнял ее.

— Пожалуй, любимая, но на этот раз мы вместе. Втроем.

Послышался тихий звук, когда Тилламон приподняла край парусины и, наклонившись, пролезла под ним.

— Вчетвером, если считать меня, — сказала она, подойдя к ним. На ее лице сияла широкая улыбка, а в глазах горел огонек, которого Малта не понимала.

— Тебе не страшно? — спросила она золовку. — Мы понятия не имеем куда мы едем и насколько далеко. Капитан Лефтрин сказал, что нас ожидает много трудностей, через несколько дней наступят холода. Мы оставили свой дом на Са знает сколько времени. Но ты улыбаешься?

Тилламон громко рассмеялась и откинула вуаль. Когда в последний раз кто-нибудь видел такую улыбку? Ее смех заставил покачиваться ряд наростов, свисающих вдоль линии подбородка.

— Конечно, мне страшно! Я понятия не имею во что мы ввязываемся. Но Малта, я жива! Я выхожу в мир, самостоятельно. Из слов Рейна выходит, что мы направляемся в сторону города, небольшого поселения людей, где мне больше не нужно будет носить вуаль и слышать тихое бормотание, когда я прохожу мимо. Оставить свой дом? Хоть я и покидаю мать, но, думаю, она меня поймет. И я чувствую, что скорее еду домой, чем оставляю его позади.

Она устроилась на палубе рядом с колыбелькой Ефрона и нежно улыбнулась младенцу, когда он проснулся и стал ворочаться.

— Можно мне его подержать? — нетерпеливо спросила она.

******

Солнце уже спешило к холмам, когда Хеби перенесла их назад через реку. Ветер подталкивал облака заполнить вечернее небо и влажный бриз дул прямо в лицо Тимаре, но мерзли только ее щеки. Ступни и икры в обуви Старших оставались в тепле. Материал, из которого она была пошита, казалось помогал ей лучше цепляться за гладкие бока Хеби. Она крепко держалась за одежду Старших, которая была надета на Рапскале, а рюкзак, полный награбленных артефактов, был зажат между ними.

Она наклонила голову, прячась от ветра за спиной Рапскаля. Девушка подавила свой страх и сосредоточилась на удобствах, которые они несли своим товарищам. Она сомневалась, что все хранители подберут себе подходящее платье, тунику или штаны, но было бы хорошо, если бы все проявили великодушие и поделились поношенными вещами с теми, кто не сможет найти себе одежду Старших. Сегодня всем будет немного удобнее благодаря ей и Рапскалю.

Как будто прочитав ее мысли, оглянулся через плечо:

— Знаешь, Элис это не понравится, — заметил он. — Она скажет, что нам надо было оставить вещи на своих местах, чтоб она могла все записать, перед тем так что-либо передвигать. Она может даже попытаться заставить нас вернуть все.

— Я поговорю с ней, — уверенно пообещала Тимара. Несмотря на разницу в возрасте, они с Элис были подругами. Сначала она чувствовала себя неловко рядом со старшей женщиной, но искренне восхищение Элис ее охотой и рыбалкой завоевало Тимару. Девушка была не уверена в том, как та отреагирует на древности Старших, которые они с Рапскалем привезут. Тем более Тимара не думала, что Элис согласится с тем, разделение эти вещи среди хранителей будет наилучшим способом их использования. Но ведь она сама носила платье с руин в Трехоге. И конечно она не была столь лицемерной, чтоб лишить такого же удобства хранителей.


— Они ждут нас! — перекрикивая ветер, заметил Рапскаль. — Посмотри!

Она подняла голову, искоса глянув вниз. Действительно, хранители собрались на берегу, даже несколько драконов прогуливались там же. Золотой Меркор уже был там. Подняв голову, он всматривался в них.

— Наверное, они волновались за нас, — прокричала она Рапскалю.

— Глупцы. Мы можем сами о себе позаботиться, — величественно заявил он. Она почувствовала небольшую неловкость, когда он отделил их от остальных. Казалось, он считает, что что-то изменилось, что-то важное. Изменилось ли? Воспринял ли он прошлую ночь, как своего рода заявление, что она выбрала его? Выбрала ли она?

Нет, ответила она себе решительно. Она переспала с ним и все. Она сделала это импульсивно, не желая обязательств перед ним. Не долговременное решение.

Пока они кружили над собравшимися хранителями и Хеби торжествующе ревела, начав плавный спуск на землю, Тимара задумалась, понимает ли он это настолько же ясно, как она.

Татс наблюдал за кружащей красной драконицей. Дождь и ветер слепили его, но он прищурился и решил, что они его не обманывают. В Хеби что-то изменилось. Ее крылья выглядели более пропорционально, а ее полет стал увереннее. Она блестела и мерцала даже при слабом свете пасмурного дня. Когда они подлетели ближе, он смог разглядеть двух всадников на ее спине. Облегчение смешалось с ревностью. Тимара в порядке, но она с Рапскалем. А потом прямой солнечный луч упал на них и всадники засверкали так же ярко, как и дракон, на котором они сидели верхом.

— Что это на них надето? — вслух поинтересовался он.

— Где Синтара? Почему она не возвращается с ними? — ответила Элис на его вопрос своим собственным, присоединившись к нему и другим наблюдателям.

— Синтара охотится, — это утверждение исходило от Меркора. Золотистый дракон и его хранительница Сильве смотрели в небо. — Она раскрыла свои крылья и нашла силу. Теперь она может охотиться самостоятельно и не будет так сильно зависеть от Тимары.

— Что означает, что Тимара может помочь кормить остальных из нас, — серьезно прокомментировал сине-черный Кало.

— У тебя есть хранитель и он охотник. Ты не должен нуждаться в дополнительном внимании, — высказал свою точку зрения Сестикан. Он не был таким большим, как Кало, но казалось всегда стремился спровоцировать большего самца. Татс встрял, пока Кало не успел ответить:

— Мы, хранители, делаем все, что в наших силах, чтоб обеспечить мясом всех вас.

— И все же мы всегда голодны, — ответил Кало. Его пристальный взгляд был прикован к алому дракону. Хеби теперь кружилась все ниже, готовясь приземлиться. Ее приземления были всегда захватывающими. Татс подозревал, что они были больше результатом метода проб и ошибок, чем ясной наследственной памяти о том, как должен приземляться дракон. И этот раз не был исключением. Она низко петляла, летя против ветра, чтобы замедлиться. Драконица выбрала длинную полосу открытого берега реки, и все поспешили убраться подальше с ее дороги. Хеби широко открыла крылья и откинулась назад. Ее лапы были аккуратно подогнуты под тело и образовывали одну линию с хвостом. А сейчас она внезапно растопырила их. Ее задние лапы коснулись земли и она сделала несколько шагов на них, прежде чем опуститься на передние лапы. Так Хеби скользила до полной остановки, шевеля хвостом для создания дополнительного сопротивления. Рапскаль уверенно воспринял эту посадку, но Тимара сильно вцепилась в него, спрятав лицо за его спиной. В тот момент, когда они остановились, она начала съезжать с плеча Хеби.

Татс всем сердцем хотел броситься впереди поймать ее. Но не сделал этого. Он не был уверен, что она одобрит такой поступок.

— На них одежда Старших! — в словах Элис удивление смешалось с ужасом. Когда Рапскаль соскользнул вниз, присоединившись к Тимаре, Татс услышал возгласы удивления и рассеянные смешки других хранителей. Яркие цвета выглядели смехотворно на парне; такой была первая реакция Татса. Но, когда Рапскаль эффектно поклонился всем хранителям, вдруг показалось, что они не только подходят его высокой и стройной фигуре, но и выглядят очень изящно. Это была одежда, которая подходила Старшим, такая же красочная, каким стал сам Рапскаль. Не стал ли он более алым с того времени, как Татс видел его в последний раз?

Он перевел взгляд на Тимару и понял, что его первое впечатление было правильным. Она изменилась за ночь и это касалось не только ее одежды. Голубоватый тон чешуи на ее лице теперь стал цвета индиго с серебряными прожилками. Она приветливо оглядывалась вокруг и, когда ее взгляд перешел к Татсу, их глаза встретились. Он знал. Она отвела взгляд.

В ушах стоял шум и время как будто остановилось для него. Он чувствовал, что шатается от ветра, как дерево, готовое вот-вот упасть на землю. Он знал и все же не мог поверить до конца, что это правда. Она отдалась Рапскалю. Все годы, что они знали друг друга, приобретенная близость дружбы, его отчаянные ухаживание за ней последние несколько месяцев ничего не значили для нее. Она предпочла ему Рапскаля. Он постарался не думать об их сплетенных вместе телах. Он не хотел задаваться вопросом целовала ли она сначала Рапскаля, представлять, как они вместе бросились в омут страсти или, хуже того, слились в сладостной медлительности.

Хеби отошла вниз к воде, чтоб попить, не обращая внимания на собравшихся хранителей и других драконов. Татс оцепенело стоял на месте, в то время, как другие хранители бросились вперед, чтоб забросать пару вопросами.

— Что случилось в городе прошлой ночью?

— Это был пожар на улицах? Мы видели везде огни!

— Где Синтара? Она и вправду теперь может летать?

— Почему Синтара не вернулась?

— Где вы взяли эту одежду?

Вопросы градом сыпались на них и Рапскаль с Тимарой говорили одновременно. Татс видел, как Тимара открыла связку, которую везла между ними и начала вытягивать туники и платья, штаны и обувь. Казалось, никто не замечал, что поднялся ветер и дождь усилился. Тимара вытряхивала вещи и раздавала их так быстро, как могла, а хранители то и дело издавали восхищенные и радостные возгласы. Царило всеобщее волнение, пока Элис внезапно не повысила голос до крика:

— ОСТАНОВИТЕСЬ! Прекратите дергать и обращаться с вещами так небрежно! Немедленно положите их!

Возбужденное бормотание угасло и все глаза обратились на женщину из Удачного, когда она резко двинулась в сторону хранителей. Ее щеки покраснели от гнева, а голос дрожал от ярости, когда она спросила:

— Тимара, Рапскаль, о чем вы думали, когда брали вещи из города? Я должна точно знать где вы их нашли, нам нужно измерить их и…

— Элис, пожалуйста, — голос Тимары был низким и успокаивающим. — Я знаю, что для тебя значит этот город. Я знаю, что ты хочешь знать все его тайны и считаешь, что мы не должны тревожить даже пыль на полу до тех пор, пока ты не опишешь ее. Я понимаю, что…

— Ты не можешь понять, — голос Элис был напряжен, поскольку она пыталась взять себя в руки. — Ты еще наполовину ребенок и не знаешь другого мира, кроме леса, где выросла. Если бы ты жила в Удачном, если бы ты видела поток сокровищ и артефактов, который проходил через рынки, чтоб потом рассеяться и потеряться в огромном мире… Поразительные вещи, которые рассматривались, как новинки, а обладать ими могли только богачи и коллекционеры. В большинстве случаев людей, которые в итоге становились владельцами таких вещей, интересовало не их происхождение, а возможность удивить других новым приобретением.

Тимара с непроницаемым лицом стояла под натиском этих слов. Татс видел, что Элис волнуется, слышал дрожь в ее голосе, когда она говорила в тишине.

— Я много лет изучала Старших, работая с отдельными кусочками, которые разрушители и падальщики оставили ученым для попыток истолковать. Раз за разом тщетно пыталась разобраться с несколькими страницами рукописи, частью большого гобелена, на котором изображено празднование важного события или несколькими инструментами, предназначение которых я могла бы понять, если бы знала, где они были найдены. У нас есть такой шанс, но я боюсь, что он будет очень коротким. Скоро толпы пойдут к Кельсингре и не оставят от нее камня на камне. Вы что начнете уничтожать ее еще до того как они явятся сюда? Вам безразлично ваше наследие?

За ее словами последовала тишина. Татс чувствовал себя опустошенным. «Это день, когда разрушаются привычные положения вещей, — подумал он. — Мое сердце. Товарищество ребят, которые пришли сюда вместе. Все мы двигаемся отдельно друг от друга сегодня.»

Элис обращалась к хранителям с точки зрения общей истории, к которой его народ едва ли имел отношение. У него не было родословной в Дождевых чащобах. То, что он стал таким же чешуйчатым, как остальные и получил признаки тела Старшего было связано с воздействием его дракона. Слова Элис напомнили ему, что он пошел в экспедицию как посторонний, единственный хранитель, который не был сильно обозначен Дождевыми чащобами. Он не чувствовал за собой права высказаться, а потом его снова пронзила острая боль от мысли не было ли это причиной, по которой Тимара предпочла ему Рапскаля. Было ли общее происхождение для нее важнее, чем годы их дружбы?

— Никто не разрушит Кельсингру, — внезапно сказал Рапскаль, который был таким тихим до этого, что Татс подумал, будто он скрывается от неодобрения Элис, выдвигая Тимару на передний план. Но теперь, когда он заговорил, в его голосе слышалась такая уверенность, что даже Элис притихла от его слов.

— Мы не позволим им, — добавил он. — Потому что это наше наследие. Да, Кельсингра — город Старших. Но это не мертвая вещь для изучения. Оставить город таким, какой он сейчас, будет таким же упущением, как и разделить его на части в попытке выведать тайны.

Элис, просто откройся городу и ты поймешь, что он совсем не хочет хранить секреты от тебя. Он готов рассказать тебе все, что ты хочешь знать. Он хочет поделиться своими знаниями и воспоминаниями с тобой. Город жив и ждет, пока мы вернемся. Он разбужен присутствием драконов. Я не знаю, что сделала Синтара из того, что не делала раньше Хеби. Может, она напомнила городу то, что он должен знать, чтоб пробудиться. Я не могу сказать наверняка. Но город проснулся и он ждет нас.

— Позволь мне рассказать, что мы с Тимарой нашли там. Я хочу, чтоб ты была в курсе малейших деталей. Запиши все, если надо, хоть в этом и нет необходимости. Я хочу, чтоб ты знала все, что знаем мы! А мы знаем гораздо больше, чем могут рассказать холодные каменные стены или сломанные инструменты! Там есть здание, которое было баней для драконов. Внутри теплые комнаты и мягкие кровати. Мы нашли там одежду, которая как будто подогнала себя под наши фигугы. Пускай мы с Тимарой голодны, но мы чистые и нам тепло сейчас. Такого я не чувствовал уже несколько недель. И когда наши драконы отмокли в горячей воде, они снова выросли, как раньше, когда нашли горячий источник в реке по пути сюда. Этим утром Синтара улетела охотиться, когда проснулась. Сейчас она летает и охотится, чтоб получить свое собственное мясо, как и положено дракону.

Не только хранители, увлеченные рассказом, потянулись ближе к Рапскалю. Страстное желание драконов послушать было почти физически ощутимо.

Рапскаль попытался говорить вежливо, но это ему не полностью удалось.

— Элис, вместо того, чтоб пытаться сохранить мертвый город, мы должны подумать как доставить других драконов и всех хранителей на другой берег. Нам нужно быть там, если мы собираемся стать полноценными Старшими. И нам нужно также, чтоб ты была там. Как только мы поселимся там, ты сможешь изучать наш живой город сколько пожелаешь. Но ты не должна пытаться скрыть от нас вещи, в которых мы нуждаемся, чтоб стать Старшими. Что тебе следует записать, так это как мы пришли в город, разбудили его и вернули к жизни. Сейчас это должно стать твоим заданием.

Татсу было трудно сосредоточиться и принять смысл этих слов. Не то, чтоб идея была сложной для понимания — ревность и зависть застилали ему глаза. «Он мой друг», — напомнил себе Татс, но этого было мало, чтоб успокоить его разбушевавшиеся эмоции. Рядом с Тимарой, Рапскаль стоял перед ними с терпеливым спокойствием взрослого мужчины, одетого по-королевски, и раскрывал будущее для них всех. Его слова были смелыми. Это проявлялось не в том, как Тимара на него посмотрела и Элис внимательно выслушала все, что он им сказал. Все было ясно, как, если бы Са собственноручно набросил на плечи Рапскаля мантию лидерства. Рапскаль видел их будущее и намеревался вести их к нему. Все, что Татс когда-либо хотел иметь или кем хотел быть, было у Рапскаля. Татс прошел столь длинный путь в надежде наконец почувствовать себя «своим». Но место, которое он надеялся занять, было занято кем-то другим.

Он почувствовал легкое прикосновение Фенте к своему разуму. Его зеленая королева, одна из самых маленьких драконов, посылала ему утешение и свое недовольство им. «Пока ты принадлежишь мне, ты „свой“ здесь, — заверила она его. — Прекрати волноваться о том, чтоб найти себе пару. У тебя будут годы жизни, чтоб сделать это, десятилетия, очень много времени по людским меркам. Все, что я вижу — это то, что Хеби и Синтара достигли города и теперь они могут летать и охотиться в то время, как я все еще голодна. Как ты доставишь меня в город, чтоб я могла купаться, расти и летать? Эти мысли должны занимать тебя в первую очередь.»

Его окутала волна спокойствия. Это ощущение было окрашено удовольствие и волнением от того, что его дракон удостоил его разговором. Умом он понимал, что это было навеяно очарованием. Но эмоционально — был рад уйти от своей уязвленной гордости к цели, предложенной ему драконом. У него действительно была своя роль в этом мире и он был знaчимым. Фенте сказала, чтоб он позволил своим человеческим заботам отойти на задний план. У него был драконица и он должен был о ней заботиться.

Элис все еще раздумывала над словами Рапскаля в то время, как остальные ожидали ее ответа. Татс занял этот промежуток, повысив голос, чтоб говорить от имени драконов:

— Как у хранителей, у нас есть срочное задание — нам надо доставить драконов в город. Это просто. Некоторые наши драконы способны к коротким полетам. Достижение такого полета, который позволит им пересечь реку, должно теперь быть нашей основной задачей.

Меркор фыркнул. Это был не громкий звук, но все повернулись к золотистому самцу.

— Хранители не могут учить дракона летать. Драконы должны вспомнить то, что когда-то знали. Но Татс прав. Это должно быть в центре нашего внимания от рассвета до заката. Некоторые из нас пробовали. Другие предпочитали жаловаться и дуться. Теперь знайте, что те из нас, кто овладеет полетом оставит вас здесь без сожалений. Начните сегодня. Стать драконами или умереть здесь.

Тишина, последовавшая за этими словами, была мрачной. Никто из собравшихся драконов не произнес ни слова. После короткой паузы, Элис заговорила:

— Я приняла решение относительно города, — начала она.

— Не важно, что ты решила, — голос Меркора был спокойным, почти добрым, как для дракона. Но так же он был непреклонным. — Решать не тебе. Рапскаль почти ухватил его суть. Город жив и он ждет нас. Но это не город Старших. Они построили его и жили рядом с нами. Но Кельсингра была создана для драконов. Как только мы пересечем реку, Элис, мы восстановим город. Мы будем рады, если ты пойдешь с нами. Среди людей и Страших всегда были писцы, которые вели записи наших жизней и мыслей. Мы всегда возвышали наших поэтов, певцов и других, кто прославлял нашу жизнь. Для тебя есть место среди нас. И оно весьма почетное.

Он повернул голову, изучая хранителей.

— Оденьтесь, как подобает тем, кто служит драконам. И сегодня на охоту пойдите дальше, все вы. Вашим драконам понадобится много мяса. Дать им силу теперь ваша первоочередная цель. Мы будем летать. Когда мы достигнем Кельсингры, все вы пойдете с нами и город снова станет нашим.

> День второй Месяца Рыбы

> Седьмой год Независимого Альянса Торговцем

> От Детози, хранителя птиц, Трехог

> Реялу, исполняющему обязанности хранителя птиц, Удачный

> Реял, я рада, что птицы снова благополучно до тебя долетели и сообщаю тебе, что наши новости весьма разнообразны. С тех пор, как мы с Эреком окурили наши клетки птицам больше не угрожают рыжие вши. Я уже говорила о том, как плохо Эрека сначала принимали другие хранители и хозяин птиц Трехога. И сейчас Я с радостью сообщаю, что все они выразили благоговение перед проявленной им мудростью в процессе преодоления этого кризиса и относятся к нему, как подобает, учитывая его навыки и знание птиц. Я очень горжусь твоим дядей.

> На этом, конечно, хорошие новости еще не закончились. Несмотря на многочисленные заботы и неудачи, с которыми сталкиваешься в любом случае, мы с Эреком поженились. Церемония проходила на самой высокой платформе под навесом. Нас благословило солнышко, бабочки, танцующие над цветами и легкий, благоухающий прекрасными ароматами, ветерок. Мы собирались произнести наши клятвы со значительно меньшей формальностью, но поскольку бабушка и дедушка уже не надеялись выдать меня замуж, мне кажется, они сочли своим долгом выставить эту свадьбу напоказ! И красоту этой церемонии я не забуду до конца жизни.

> Пришло время мне решить, какие вещи упаковать, чтоб взять с собой в Удачный. И, что еще тяжелее, мне надо выбрать, что оставить здесь и попрощаться с моими собственными птицами. Я предупреждаю тебя о необходимости держать хлева и клетки в идеальном состоянии до нашего приезда! Все, о чем он может говорить — это только о том, чтоб снова увидеть своих птиц. Я боюсь вуали, которую мне придется надеть для поездки в Удачный. Мне тяжело думать о том, что надо будет носить вуаль в его городе у моря. Но, конечно, счастье с Эреком стоит этих жертв.

> Детози

## Глава Четырнадцатая

— Я действительно не понимаю что, по вашему мнению я могу с этим сделать, и почему вообще я должен что-то делать.

Гест говорил зная как на это отреагирует отец. Этот человек решительно отталкивал его, со дня его рождения. В юности он понял, что ему даже нравиться провоцировать его, поскольку Торговец Финбок собирался вести себя с ним как напыщенный дурак не важно насколько уважительно Гест заговорит с ним. И после его недавнего испуга, он мог себе позволить дерзить не моргнув глазом. Поэтому он сказал это, и сознательно откинулся на спинку стула делая расслабленный вид.

Лицо его отца стало багровым, левое веко дергалось. Он с шумом дышал через свой красный с прожилками нос. Черты его лица были больше следствием юности, проведенной на палубе корабля в дальних торговых поездках на север, чем нынешнего пристрастия к вину. Почему бы не выпить сегодня? И за отличный урожай тоже. Пока Гест ожидал его ответа, он потягивал вино из бокала. Да. Какой чудный букет! Что это? Аромат вишни? Он поднял бокал на свет, который струился из окна. Прекрасный цвет. Но рука, которая держала бокал, была еще перевязана, и ее вид испортил все удовольствие от вина. Порезы на носу и груди были тонкие и мелкие, они быстро затянулись и стали незаметными. Но рука, каждый день напоминала ему о том человеке, который издевался над ним и унижал его. Он стиснул зубы и стал слушать, о чем говорил отец.

«Относительно того, что ты можешь сделать: ты можешь поехать и вернуть свою жену! Для чего ты должен сделать это: ради нашего имени. Для вашего брака. Ради твоего наследника. И чтобы положить конец сплетням обо всем этом».

«Сплетни»? Гест удивленно поднял бровь. «Какие сплетни? Я ничего не слышал в моих кругах. Мои друзья считают отказ от меня Элис, это старые новости. Грустно и скучно, но совершенно недостойные сплетни. Все волнения было более месяца назад. К тому времени, когда я вернулся из своей торговой поездки в Джамелию, все успокоилось. Она ушла. Я сделал все возможное для этой женщины, но она сбежала. С моим секретарем. Была небольшая драма, когда предполагали, что они бы утонули в этом наводнение, но теперь, когда мы слышали, что они живы и у них все хорошо, ну, что еще можно сказать? Она оставила меня, и, откровенно говоря, ее отсутствие является для меня облегчением. Я рад, что отпустил ее.»

Гест поправил кружева на одном из манжетах. Рубашка была новой, по последней джамелийской моде. Он наслаждался, как кружево облегало изящные руки, несмотря на начавшееся першение в горле. Иногда это было платой за выступления. Также как и цена, которую ему пришлось заплатить, чтобы нанять бандита, который заверил, что он может выследить и покончить с калсидийцем. Парень, которого он нанял имел безупречную репутацией за грубую игру. Это было довольно интересно встретиться с ним тайно в грязном трактире на набережной. Гаррод был человеком на несколько лет старше, чем Гест, с ушами так усеянными крошечными сверкающими серьгами, что они напомнили ему о ушка оболочек. «По одному за каждого человека,» он сказал Гест.

— Скоро ты добавишь еще одну, — ответил Гест, запуская через стол кошель с деньгами. Гаррод кивнул, белозубый, глаза уверенные. Отличный исполнитель для такого дела. В другой ситуации он мог бы заинтересовать Геста в другом плане. Он улыбнулся воспоминанию, поднял глаза и встретил яростный взгляд отца.

Торговец Финбок подался вперед и поставил бокал на стол рядом с его локтем. «Ты и правда так глуп?» — спросил он с отвращением. «Просто „отпустить ее“? Величайшую удачу, которую судьба дает тебе прямо в руки?» Он с ворчанием поднялся и зашагал по комнате.

Это была большая комната, хорошо освещенная зимой. Гест надеялся однажды назвать это место своим. Конечно, когда он унаследует его, он преобразит его стилем и цветом. Но сейчас скучные коричневые занавески висели на окнах последние десять лет. Конечно они были отличного качества, раз провисели так долго, но справедливо сказать, что для того чтобы выглядеть действительно процветающим нужно шагать в ногу со временем. Ведь среди торговцев Бингтауна выглядеть процветающим даже в трудные времена было ключом к успеху. Никто не хотел торговать с человеком, который был на мели. Если вы что-нибудь купите у такого человека, вы скорее всего получите низкопробный товар, но это будет большее что он мог себе позволить. И Са упаси вас попытаться что-либо продать такому человеку, он будет только жаловался на цену вместо того чтобы честно и прямо вести переговоры. Да, шторы — это первое что он изменит когда эта комната станет его.

— Ты еще слушаешь? — рявкнул его отец и зашелся в приступе кашля.

— Прошу прощения, отец, я засмотрелся на сад. Но сейчас я слушаю. Что вы говорили?

— Я не буду повторять, — надменно отдетил отец, и тут же нарушил свое обещание. — Если ты не видишь чем ты разбрасываешься — мои слова не повлияют на тебя, но возможно это сделают мои действия. Ты мой сын и наследник. И если ты не хочешь лишиться этих званий, ты поедешь в Дождевые Чащобы, найдешь свою жену, выяснишь что делает ее несчастной рядом с тобой и изменишь это. И сделай это с минимальной оглазкой. Если ты будешь действовать быстро, и сможешь привести ее домой довольной женщиной, возможно будет не слишком поздно для семьи потребовать нашу законную долю всего, что они нашли.

— Что? — Гест невольно почувствовал внезапную волну интереса и удивления.

Отец раздал раздал раздражонный вздох. «Твоя репутация проницательного торговца сильно преувеличена. Я знал это в течении многих лет. Но мог ли ты действительно проглядеть тот факт, что с твоего согласия или без него Элис записалась в экспедицию Смоляного? По слухам эта экспедиция обнаружила сокровища в самых верховьях Реки Дождевых Чащоб. Не просто жилища Старших, всевозможные артефакты и содержащиеся в них богатства, но и обширные пахотные земли. Такие вот ходят слухи. Все знают что живой корабль Смоляной и капитан Лефтрин ненадолго вернулись в Кассарик. Я слышал, что он поссорился с Советом и отказался отдать им свои карты реки. Он обвинил их в том, что они подослали шпиона на корабль, и даже намекнул, что некоторые из них в сговоре с Калсидийцами, которые больше заинтересованны в забое драконов, чем в соблюдении нашей сделки с Тинтальей.»

— Калсидийцы. — слово было свинцовым, оно упало с языка, и волна страха охватила его.

— Это просто нелепо! Чтобы какой-нибудь торговец был связан с Калсидой, да уж тем более — письменным контрактом! именно поэтому они и отказались заплатить ему. Но несмотря на это, уже на следующий день он загрузил корабль по полной, используя неограниченный кредит семьи Купрус. Не мне напоминать, что именно Купрусы контролируют львиную долю диводрева из Трехога уже много лет. Торговцы, одно слово! Яни Купрус, видимо, нашла возможность вложить капиталы семьи в новое направление. Она далеко не дура! Подозревая, что Купрусы уже заключили с Лефтрином сделку, они всегда первые в таких случаях!

Кроме того, я заметил, что капитан Лефтрин послал почтовых птиц в Бигтаун, чтобы заказать скот! На племя: овец, кур, коз. Много зерна для посадок, семена других разных растений. Лозу и десятка два молодых плодовых деревьев. А по намекам членов его экипажа, у них есть пахотные земли. Возможно, они совершили великое открытие, поскольку такое в Трехоге впервые.

Гест оцепенел. Он знал, что у его отца было много шпионов, которые незаметно вскрывали письма своих хозяев — в Трехоге и в Кассарике, которые сразу же послали бы известие о большой сделке голубиной почтой. Но это было такое богатство, о котором и Гест, и его отец даже и мечтать не смели.

— Хорошо. Вижу по твоему открытому рту, что ты наконец-то слушаешь меня. Позволь, я сделаю выводы, которые будут для тебя ясны: Элис, как член экспедиции, имеет право на часть обнаруженного ими. Потому что экспедиция со Смоляного утверждает, что им принадлежит не только то, что они там нашли, но так же и сам путь туда. Трехог и Кассарик это оспаривают это, потому что считают, что они раз наняли охотников, то и имеют право на добычу. Это, конечно, вопрос спорный. Наняли только членов экипажа Смоляного, а ведь были ещё и хранители драконов…

Смотрю я на тебя, ты похож на дохлую рыбу! Ты что не замечал ничего? Конечно, тебя заботило только то, что твоя жена бросила тебя, и ты со своими холостыми друзьями смог отдыхать, пить и гулять в её дома так, как вам хочется!

Это немного озадачило Геста. Плохо, что отец рассматривает сложившееся положение именно в этом ракурсе. Чтобы пресечь дальнейшие насмешки и возможные оскорбления, он сказал:

— Её дом? Вообще-то — он мой, и я буду поступать так, как мне хочется, отдыхать с теми, с кем хочу я, и так, как хочу я.

— Конечно, ты именно так и поступал на протяжении долгих лет, — посетовал отец. — Я знаю, развлечениям какого роды ты предаешься. И я подозреваю, почему твоя жена предпочла компанию своего секретаря, а не твою.

Гест промолчал. Сделал глоток вина, чтобы выиграть время, восстанавливая своё спокойствие. Нельзя позволять разговору идти в этом направлении. Не стоит подтверждать или опровергать, просто игнорироваться.

Я не уверен, что Седрик был объектом её внимания. Не думаю, что её отсутствие и он взаимосвязаны. Правда, странно, что он не вернулся домой с ней или без ней, они слишком разные. Она не сбежала с ним, как думают многие. Это я выбрал его ей в сопровождающие. Он совершенно был не рад идее путешествовать по Дикой реке.

Сделав ещё глоток вина, он встал и как бы случайно подошёл к окну.

— Слишком много дождей в этом году. Думаю, что розы пострадают от воды, когда придут заморозки.

Он чуть подождал, и, пока его отец искал слова для возражения, быстро сказал:

— Знаете, не прошло ещё и двенадцати дней, когда я вернулся из Бигтауна. Причем первые три дня распродавал доставленные товары, затем отдыхал: отсыпался и восстанавливал здоровье. У меня не было времени сделать что-то больше. Я рассказывал вам о том, что случилось с моими руками, мне больно до сих пор, поэтому я не смог заняться делами более плотно, как обычно. Так что думаю, что ваш рассказ об экспедиции Смоляного, пойдёт мне на пользу. Посланные ваши птицы, конечно, давали какое-то представления о том, что здесь творится, но разве можно получить всю информацию с крошечного рулончика бумаги?

Его уловка сработала, как и почти всегда всегда. Стоит уступить отцу немного власти, и подтолкнуть его самомнение к мысли, что он эксперт в ситуации, и тот тут же успокоиться. Гест вернулся в свое кресло и выжидательно подался вперед надеясь, что он будет в состоянии отсортировать нужные ему факты из-за склонности отца к слишком подробному объяснению. Ожидание, что отец начнет с его критики оказалось верным.

— Я некогда не пойму почему ты отпустил Элис в Дождевые Чащобы одну, но я думаю с этого мы и должны начать.

— Я не мог помешать ей, отец. — осмелился прервать его Гест. — Это было в условиях нашего брачного договора — что если и когда она захочет это сделать, я разрешу ей поехать в Дождевые Чащобы, чтобы продолжить свою изучение драконов и старших. В то время я думал, что это просто ее прихоть, остатки мечты из ее одинокой жизни незамужней женщины. Я думал, она забудет подобные амбиции как только выйдет замуж и будет сама управлять домашним хозяйством. И в течении многих лет она так и делала. Но когда, прошлой весной, она настояла на поездке, я не мог ей отказать. Так же как не мог отменить свою??торговую поездку на Островов Специи.

Так что я сделал то, что как я думал было наилучшим, и оставил ее на попечение Седрику Мельдару. Он был моей правой рукой на протяжение нескольких лет, и другом детства Элис. Они всегда хорошо ладили. Я доверил Седрику быть самым разумным из них двоих. Я думал что она съездит, узнает какой Трехог неблагоустроенный и провинциальный и немедленно вернется в Бингтаун. По правде говоря, я ожидал, что они вернуться домой раньше меня.

— Если ты закончил, — сурово сказал отец, когда Гест перевел дыхание, — Я продолжу то, что я пытался тебе сказать.

Гест ненавидел патернализм отца, его предположение, что он был далеко хитрее и гораздо мудрее, чем его сын когда-либо будет. Но в данном случае он обладал информацией, которой у Геста еще не было. Молчи и кивай.

— Элис и Седрик прибыли в Кассарик когда формировалась экспедиция Смоляного. Сейчас, когда я прочитал контракты, так как сумел заполучить их копии, оба совета торговцев Дождевых Чащоб Кассарика и Трехога наняли дюжину сильно измененной молодежи что бы сопровождать драконов в качестве хранителей и сиделок. Они так же наняли двух охотников и зафрахтовали баржу Смоляной, старейший живой корабль на настоящий момент между прочим, чтобы сопровождать экспедицию и оказывать им поддержку. Советы оплатили продовольствие загруженное на судно. Хранителям, охотникам и судовладельцу заплатили половину жалования в качестве аванса, вторую половину им обещали выплатить когда они вернутся в Кассарик после того как поселят драконов в другом месте. — Отец издал короткий пренебрежительный смешок. — Держу пари, что они не ожидали что придется выплатить большую часть этой второй половины.

— Чего я не понимаю, так это как вовлекли Элис? — Гест говорил искренне, надеясь подтолкнуть своего отца за рамки очевидного.

— Я вернусь к этому. Что для нас важно здесь, это понять, что в контракте не упоминается название Кельсингра, также там нет никакой определенной формулировки о поиске города старших. Это говорит лишь о том, что хранители должны найти место, безопасное для поселения драконов. И что, если драконы погибнут, прежде чем они это сделают, Совет будет считать договор выполненным. Заметь, не аннулированным. Выполненным.

— И это важно, потому что…?

Глаза торговца Финбока, и без того прикрытые тяжелыми веками, сузились еще больше, он посмотрел на своего сына почти с отвращением. «Я думаю, что это и так очевидно. Если в контракте было заявлено, что цель экспедиции состояла только в том, чтобы переселить драконов, то хранители, охотники и команда судна выполнили свой контракт. Как только Совет заплатит им, их взаимные обязательства выполнены. У Совета нет прав требования по иным пунктам, например, о том, что, возможно, было найдено, — пахотная земля, или покинутый город, или информация, которую экспедиция собрала, схемы водных путей.»

«Теперь» — отец предостерегающе поднял руку, когда Гест попытался что-то сказать и продолжил: «Совет пытается протолкнуть идею, что, так как существование Kельсингры было устно обсуждено на сессии торговцев, и что только один голос, принадлежавший Малте Хупрус, прозвучал против аргументов, изложенных Элис Кинкаррон Финбок, это значит, что повторное открытие Кельсингры было частью миссии экспедиции, и поэтому у Совета есть право требования судовых журналов, схем и прочих документов капитана, а также всей информации, касающейся города, и всего, что с этим связано.»

«Что ж, звучит достаточно разумно» — вставил Гест.

Отец впился взглядом в него. «Нет, идиот. Нам выгодней, чтобы контракт был истолкован иначе. Мы должны настаивать, что Элис была нанята исключительно как эксперт по драконам, чтобы помочь заботиться о них во время путешествия. Нам нужно, чтобы было вынесено решение, что контракт предусмотрел только переселение драконов. Поскольку в этом случае у Элис будет право на часть богатств города, наравне с другими хранителями, охотниками и членами экипажа корабля. Я не знаю точного числа людей в экспедиции, если та молодежь вообще будет посчитана как имеющая действительное право требования. По моим предположениям, не меньше тридцати человек отправились в экспедицию в тот день.

Следовательно, Элис может претендовать примерно на одну тридцатую долю сокровищ Кельсингры. И…»- снова рука запрещающе поднялась, поскольку Гест попытался встрять в разговор — «И, поскольку все знают, что Седрик был твоим секретарем, получал от тебя оплату и выполнял твои поручения, становится очевидным, что независимо от того, что в экспедиции участвовал он, его интересы являются на самом деле твоими интересами, поскольку ты были его работодателем в то время. Ты все еще являешься его работодателем и поэтому имеешь право на плоды всех его трудов, пока платишь ему. Это означает, что семейство Финбок имеет право на две тридцатых или одну пятнадцатую богатств города Элдерлингов. Весьма существенное благосостояние, если Кельсингра хоть немного похожа на Трехог или Кассарик.»

Мозг Геста вскипел. Несмотря на остроту ума, отточенного работой Торговца, он никогда не рассматривал этот вопрос в таком свете. Он был слишком взбешен утверждениями, будто Элис и Седрик сбежали от него. Одна пятнадцатая богатств недавно обнаруженного города Элдерлингов под его контролем? Эта мысль заставила его задохнуться. Но в этот момент другая мысль скрутила судорогой его внутренности и заставила сердце биться как молоток. У него была информация, которой не владел его отец. Когда он услышал, что Элис очевидно оставила его и убежала с Седриком, он был почти уверен, что первая часть является правдой, а вторая часть — сплетней. Однако, он вверил жену попечению Седрика. Вверил его заботам. То, что его любовник-«секретарь» не доставил его жену назад домой к нему, говорило и об отказе Седрика от него и о намеренном его, Геста, оскорблении.

И тогда Гест отправил послание собственным почтовым голубем, которым объявил, что он не будет нести ответственность за любые долги Элис и Седрика в их экспедиции, и что он не будет позволять использовать его кредит, чтобы оплатить их расходы. Это означало, что он уволил Седрика, как служащего? И Седрик мог тогда требовать свою долю сокровищ самостоятельно?

Несколько минут назад он даже не предполагал, что у него могло бы быть право на часть Кельсингры. Но когда до него дошло, что он может потерять возможную половину доли из-за своей вспыльчивости, вся кровь отхлынула от его лица. Его отец просто взбесится. Но только если узнает об этом. Если он доберется до Седрика первым, уверен, он сможет заполучить его обратно и вновь заставить безумно влюбиться в себя. Он страстно увлечен Гестом, он ведь еще мальчишка. Гарантия, что Гест не бросит его, вероятно является тем самым средством, чтобы вновь заполучить его преданность.

Что касается Элис… хорошо, что брачный контракт является, как ни крути, контрактом. Её чувства в данной ситуации не имеют никакого значения. Она связана своим словом и своей подписью, как дочь Торговца Бингтауна. Он держит её этим. Вот и все. Она могла свободно вернуться, и продолжать жить дома со своими свитками, книгами и бумажками. Или она могла попробовать бороться с ним и тогда по возвращении оказалась бы в положении немногим выше служанки. Он сделал ей одолжение, вступив с ней в брак. Ее семья будет опозорена, если не убедит ее возвратиться в надлежащее место. И это рычаг, который он может использовать против нее: если бы она попыталась бороться с ним, он мог бы угрожать достоинству и благосостоянию ее семьи. И тогда она сделала бы то, что должна.

— Ты слушаешь меня? — резко спросил отец.

— Конечно! — поспешно соврал Гест.

— Хорошо, тогда подумай о корабле и запланируй дату отплытия. Новости об этом новом городе подогрели интерес к Дождевым чащобам до крайней степени возбуждения. Все семьи в Трехоге и Кассарике будут пытаться отправить туда своих представителей, чтобы те разнюхали способы подзаработать. Если хочешь получить место на одном из судов, идущих вверх по реке, лучше всего заказать проезд сегодня.

— А ты можешь поручить это сделать своему человеку? Со времени отплытия Седрика я выполнял всю свою секретарскую работу самостоятельно.

— Пойди в док и закажи себя проезд, — сказал отец непреклонным тоном, окрашенным нотками презрения к человеку, который считает, что делать для себя работу самостоятельно является чем-то невообразимым и делегирует эти задачи подчиненным.

Гест понял, что лучше не настаивать. Однажды, несколько лет назад, он попытался объяснить отцу, что тот является персоной, весьма заметной в Бингтауне, Торговцем с существенным благосостоянием и собственными кораблями, и ему не пристало уподобляться людям, которые сами суетятся, организовывая свое путешествие. Может, еще и на рынок за ветчиной лично ходить? Последовавший ответ отца был длинен и утомителен, и сводился к тому, что именно так отец поднялся из низов, и он не будет переадресовывать другим людям подобные задания. А потом в кабинет отца ворвалась мать с очередной порцией нотаций для Геста.

Его мать никогда просто не входила комнату. Силия Финбок врывалась, как судно, идущее под всеми парусами. Ее густые темные волосы были уложены и украшены цветами (Гест втихомолку считал, что это более подходит для украшения стола, чем головы женщины). Она никогда не была худышкой, и возраст только прибавил пышности её формам. Наряжалась она всегда в старомодную одежду цвета семьи Торговцев Финбок — глубокого фиолетового. Она считала, что этим подчеркивает перед всеми свой статус. Кроме того, эти современные платья слишком уж облегают фигуру! Простоту покроя она компенсировала выбором дорогостоящей ткани.

Она надвигалась, расставив руки, чтоб обнять его.

— Мой бедный дорогой мальчик! Как может он ожидать, что ты будешь думать о делах, когда твое сердце разбито? Когда день и ночь ты думаешь об Элис? Она казалась такой скромной женщиной, домоседкой. Я убеждена, что, когда мы узнаем все подробности, все прояснится. Да какая женщина в своем уме могла бы тебя бросить! Ни один другой мужчина не выдержит сравнения с тобой! И Седрик был твоим другом так долго; мог ли он предать так тебя? Мой дорогой, дорогой мальчик! Нет. Этого просто не может быть! Просто что-то случилось с ними в том грязном месте, своего рода колдовство Дождевых Чащоб!

Она говорила, беспрестанно двигаясь и жестикулируя, почти танцевала, как будто все еще была той изящной темноволосой женщиной, которая сладко улыбалась со свадебного портрета на стене позади стола. Его отец улыбался ей, поскольку он всегда делал, когда она врывалась в его кабинет, но небольшой прищур глаз подсказывал, что, как и всегда, он не одобрял ее мелодраматическую привязанность к Гесту.

Гест решился. В любом случае это ему же на пользу. Три его старших брата умерли, унесенные Кровавой Чумой, оставив его, чтобы он вступил в роль старшего сына и наследника. Все предполагали, что болезнь прибыла из Дождевых чащоб, как проклятие или как инфекция, вызванная обработкой вещей Элдерлингов. Его мать тоже так думала и никогда не прощала Дождевые чащобы за смерть ее трех маленьких сыновей. Силия была и теперь готова обвинить Чащобы в крахе брака ее сына и отступничестве его «лучшего друга.» И он готов был позволить ей и дальше так считать. Он посмотрел на неё проникновенным взглядом и увидел обожание в её глазах. «Если бы так, мама.» Он говорил мягко. «Но я боюсь, что кто-то украл ее сердце.»

— Тогда потребуй возвратить его! — в её голосе звучал вызов. «Пойди к ней. Пусть сравнит тебя с ним… Напомни ей обо всем, что ты сделал для нее: красивый дом, ее собственное исследование, бесценные свитки, и вечера, которые ты вынужден был провести один, в то время как она пялилась на них. Она должна доказать свою лояльность. Напомните ей об обязательствах, закрепленных брачным контрактом.

Голос матери углубился и замедлился, поскольку она добавила:

— И напомни ей о затратах, и моральных и материальных, которые ты понес, выполняя контракт.

Его отец шумно выдохнул.

— Моя дорогая, разве ты не боишься, что Элис в свою очередь припомнит Гесту все те недели, которые она провела одна, пока он был в своих торговых рейсах? Все вечера, когда он хотел развлекать своих друзей вне собственного дома? И он не сделал её ребенка…»

Как смеешь ты взваливать эту вину на нашего сына? — мать бросилась защищать его прежде, чем Гест смог вставить хоть слово. — Это она может быть бесплодной! И если это так, тогда наш сын обижен вдвойне! И если она была неверна ему, в надеждах доказать обратное, доказать, что это он виноват, в этом случае надо её позволить нянчить бастарда одной! Семья Финбок не настолько лишена чести, чтобы вынести такое!

Ее побег — вполне достаточная причина для Геста развестись с ней, и выбрать жену снова; ведь такое длинное отсутствие нарушает ее обязательства по брачному контракту. Пусть не воображает, что в Бингтауне недостает прекрасных молодых особ с хорошим приданым, которые были бы рады выйти за него. Да ведь когда мы объявили, что он готов жениться, я получила весточку от четвертой части города! Каждый из моих самых дорогих друзей предлагал представить Гесту девушку из своей семьи! Если бы я только знала, что так все будет, я, возможно, представила ему дюжину, нет, два десятка достойных невест! С лучшим приданым, смею добавить!

Она скрестила руки на груди, как будто только что одержала победу в споре. Возможно, так и оно и есть. Гест раньше не задумывался, что бегство его жены — шанс для матери обременить его новой супругой, не столь удобной, как Элис, над которой нельзя было бы так легко доминировать. Избавившись от одной жены, он не желал приобрести другую. По правде говоря, у него не было никакого желания вообще относительно супружества… Он ведь и Элис возвращать не хотел… Разве вот только с прибавкой в виде одной пятнадцатой доли от богатств вновь открытого, неразграбленного города Элдерлингов…

Отец одновременно выглядел усталым и потерявшим терпение, мать — непоколебимой. Это была привычная позиция для обоих. Когда Гест был ребенком, случись ему потерять или сломать игрушку, отец всегда ожидал что он сам с этим разберется, в то время как мать старалась сразу же заменить ее чем-то более дорогим или интересным. Подумав об этом в связи с женитьбой, Гест содрогнулся от страха. Следует остановить ее или отвлечь. Если отец продолжит настаивать на своем, она ни за что не отступит.

«Я выбрал Элис,»- сказал он веско, как только мать открыла рот чтобы заговорить. «Я выбрал ее, мама, и я взял ее в жены. Я подписал контракт. И похоже, отец прав. Правильнее будет сначала попытаться наладить мир с женой, которая уже есть, и только потом прицениваться к новой. В своем стремлении упрочить наше состояние, я провел много ночей вдали от нее. Я полагал что делаю это ради ее блага, но возможно, она этого не понимала и чувствовала себя брошенной. И хоть наши попытки завести ребенка не увенчались успехом, я не настолько жестокосерден, чтобы возлагать всю вину на нее. Быть может, как ты и сказала, она бесплодна. Но кто станет винить ее за это? Бедная. Возможно, она стыдится этого, может именно это заставило ее покинуть наш дом. Сначала я должен последовать совету отца и убедиться, не смогу ли вернуть ее. Позже, если не получится, когда сердце мое излечится, мы подумаем о других возможностях.»

Мать растаяла. «Гест, Гест, ты всегда был таким мягкосердечным.» На ее лице появилась мягкая смиренная улыбка.

Отец откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Суровое удовольствие отражалось в его чертах. Умудренный годами управления собственной супругой, он хранил молчание.

Селия Финбок всплеснула унизанными кольцами руками и повернулась к нему. «Что ж, хоть я и не считаю, что она стоит всех этих усилий, не могу отрицать что намерение твоё благородно. Я придержу свое мнение и приложу все усилия чтобы поддержать тебя. А теперь подожди здесь. Мне нужно переодеться во что-то более подходящее и отдать распоряжение Бейтсу, чтобы он велел конюху, запрягать экипаж и ждать нас. Мы едем на рынок, дорогой. И не только за подарками, способными снова завоевать твою своенравную жену. О нет. Мы оденем тебя в такие наряды, каких она не видела. Пусть посмотрит на тебя свежим взглядом, пусть видит, что ты приложил усилия для того чтобы вновь привлечь ее внимание. Она не сможет устоять! Нет, нет, не надо закатывать глаза и смотреть на отца. В этом ты можешь на меня положиться, милый. Я женщина и знаю, что может поколебать ее женское сердце. И если это обойдется недешево, пусть так. Твое бедное, верное сердце того стоит.»

Она подняла руки к своему небольшому, полному подбородку, потрясла головой, радостно отрицая его возможные возражения и вылетела из комнаты, на ходу призывая своего слугу Бейтса.

Торговец Финбок тяжело поднялся из кресла, пересек комнату и плотно закрыл за ней дверь. «А доля в прибыли от разработки вновь открытого города Старших, может стать хорошей ценой за то, чтобы быть связанным со своенравной женщиной. Это я понимаю. Но вопрос наследования, это то, что мы не можем больше игнорировать. Мне больно снова поднимать этот вопрос, но…»

«До тех пор, пока я не вернул Элис обратно в Бингтаун и собственную постель, в этой дискуссии нет абсолютно никакого смысла. Мне не знаком человек, способны сделать свою жену беременной на таком расстоянии, неважно, насколько решительно он настроен. Даже если он так хорошо экипирован, как Ваш сын.»

Гест рассчитал точно. Несмотря на раздражение, грубая шутка заставила отца улыбнуться. Торговец Финбок покачал головой и оставил неприятную тему. «Ты должен знать что еще я выяснил о Смоляном. Этот корабль, живой корабль и как я уже говорил, один из первых, если не самый первый из построенных. Так и не оживший, как все полагали, ведь он был построен как баржа, без носовой фигуры. Но когда Смоляной решил уйти из Кассарика, не давая Совету возможности оспорить то, как Лефтрин трактует контракт, была попытка задержать корабль силой. Команда Смоляного защищалась и несколько человек были сброшены в реку без оглядки на их безопасность.

Позже, когда корабль отчалил, и меньшие суда пустились следом, в надежде проследить за ними, на реке было замечено странное волнение. Ходят слухи это было похоже на то что у корабля есть ноги, а может и хвост и он бил ими корабли преследователей и перевернул многие из них. Остальные, естественно, шли на расстоянии. Но когда пришла ночь и вокруг стемнело, Смоляной погасил все огни и продолжил путь вверх по реке так, словно корабль сам выбирал курс. Большинство из преследователей потеряли корабль из виду, а утром он был уже слишком далеко. Кое-кто продолжил преследование, в том числе и один корабль из новых, но с тех пор не слышно ни слова, о том, что кто-то из них снова видел Смоляного. Мне кажется что это очень похоже на магию Старших в действии. И это еще раз доказывает, что они действительно что-то нашли.»

«И что бы это ни было, одна пятнадцатая принадлежит мне.»

«Твоей семье, Гест. Через твою жену. Она ключ ко всему этому. Так что иди и купи себе билет. Сделай это частью своего похода за покупками с матерью. И постарайся не разорить свою семью сегодня. Дот тех пор, пока ты не вернул Элис, перспектива на обладание долей в прибыли от Кельсингры, всего лишь мечта.»

«В первую очередь я куплю билеты в Трехог для себя и Реддинга.»

Он был на пол-пути к двери, когда отец заговорил тихо, но жестко. «Купи билет для себя, сын. Не для Реддинга. Когда мужчина отправляется за своей сбежавшей женой, он едет один. Он не берет с собой секретаря. Или ассистента. Или как бы ты там не называл Реддинга сегодня.»

Гест не остановился. Время от времени ему казалось, что отец знает гораздо больше чем показывает. Это был как раз такой момент, но если отец лишь подозревает, он себя не выдаст. «Как ты пожелаешь,» — ответил он сразу же.

Он вышел из комнаты отца и плотно закрыл за собой дверь. Затем остановился чтобы оправить кружево на манжетах, думая о винно-красной ткани, что он видел у портного всего день назад, и прикидывая, удастся ли ему убедить мать, что пиджак из этой прекрасной ткани, наверняка вернет ему расположение Элис. Вдруг, кружево зацепилось за повязку и слишком знакомое сочетание ярости и страха наполнило его. На мгновение он буквально задохнулся от нахлынувших чувств.

Он оглянулся и понял, что ищет Седрика, и с шипением выдохнул с отвращением к себе. Этот чертов калсидиец напомнил ему о бывшем компаньоне как раз тогда, когда Гест наконец-то выкинул его из своих мыслей. Было бы хорошо, по настоящему хорошо иметь Седрика на моей стороне, подумал он, а затем поправил себя, Седрика, каким он был когда-то. Не того Седрика, что перечил ему и спорил с ним, до тех пор, пока не вывел его из себя и не вынудил отослать себя в эту глупую поездку. Покорного и влюбленного Седрика, Седрика что всегда был в его распоряжении, знающий, спокойный и даже умный. Что-то очень похожее на укол сожаления пронзило Геста и он почти обвинил себя в том, что Седрик изменился. Он слишком далеко его оттолкнул.

Он покачал головой и его рот скривила улыбка от воспоминания о наслаждении. Седрику нравилось когда он его отталкивал. Может Гест и совершил ошибку в том что оттолкнул его так сильно, но и Седрик виноват отчасти. Это не вина Геста. Все когда-нибудь кончается, просто их история подошла к концу. Гест возможно принял бы это с невозмутимостью, если бы только тот не сбежал с его женой, вызвав скандал и возможно претендуя на его пятнадцатую часть в прибыли от неразведанного и неразграбленного города Старших.

«Пойдем?» — спросила мать.

Он обернулся, чтобы посмотреть на нее. Он не ожидал, что она соберется так быстро. То, как скоро она переоделась в более нарядную одежду, наводило на мысль, что ей было невыносимо скучно и она была рада предлогу выйти в свет. А скучающая мать — щедрая мать. Очевидно, дело не обойдется без ланча, возможно, в одном из лучших заведений Бингтауна. Он поощрит ее желание развлечься и польстит ее покупкам. Он знал, что может рассчитывать на полную взаимность с ее стороны в этом вопросе. Он улыбнулся. «Да, пойдем».

Бэйтс организовал все с присущим ему проворством. Небольшая фамильная карета с парой любимых белых лошадей его матери была подана к переднему входу. Гест помог матери сесть в карету, а затем последовал за ней. Путь был коротким, а погода не слишком ненастной, но его матери нравилось, чтобы другие видели, как она выходит из своего экипажа на многолюдном рынке. Кучер останется ждать их здесь, давая всем знать, что жена Торговца Финбока на рынке.

Как только карета тронулась, Гест прочистил горло. «Отец сказал, чтобы мы сначала организовали мое путешествие в Дождевые Чащобы, а уже потом занялись всем остальным».

Она нахмурилась. Он знал, что такая задержка не принесет ей удовольствия. Им пришлось бы поехать в доки, где ей предстояло бы долгое и нудное ожидание, пока он обменивается любезностями, выясняет какие живые корабли направляются вверх по Реке Дождевых Чащоб и когда, а потом решает, на какой из них взять билет. Не все из корабли брали пассажиров. Большая часть их дорогостоящего грузового места предназначалась для товаров, которые они перевозили. Вверх по реке отправлялось все необходимое для жизни, что невозможно было произвести или добыть в Дождевых Чащобах. То есть практически все. Вниз по реке спускались редкие и необычные магические артефакты из древних городов Старших, разоряемых Торговцами в течение поколений.

Погребенные много лет назад города было сложно и опасно раскапывать, но ценность товаров добывавшихся в них, были тем, что принесло Бингтауну репутацию места, где можно купить все, что человек только способен вообразить. Был ли Трехог на грани истощения? Ходили слухи, что поставки чудес скоро подойдут к концу. Открытие новых подземных руин в Кассарике провозглашалось как новый источник товаров созданных Старшими, но Гест знал о чем говорили некоторые обеспокоенные: Кассарик был гораздо меньше по размеру и не похоже было что он выдержал разрушительное действие времени и сырости как Трехог. Что делало возможное открытие Кельсингры еще более привлекательным.

— Нет, это глупо.

Он почти забыл с чего началась эта беседа, блуждая в своих размышлениях. «Глупо?» — спросил он.

— Как ты можешь купить билет, если не знаешь когда будет готов твой новый гардероб? Или когда ты найдешь идеальные подарки чтобы вернуть тебе ее глупое сердце? Нет, Гест, сначала мы отправимся на Большой Рынок и проведем всю подготовительную работу для твоего нового ухаживания. Позже, когда мы будем знать, когда портные закончат свою работу, ты сможешь приехать сам и купить билет. Этот план гораздо лучше.

— Как пожелаешь, мама. Надеюсь только, что отец согласится с тобой. В его ответе прозвучало уместное нежелание перечить отцу.

— Ох, позволь мне позаботиться об этом. Я спрошу его, будет ли лучше для тебя купить билет и затем оказаться неготовым к отплытию в назначенный день. Он слишком во все вмешивается, твой отец. Всегда так делал. И он вообще меня не слушает. Если бы слушал, то знал бы, что сейчас есть более быстрые способы добраться до Дождевых Чащоб. Теперь есть эти новые лодки, Джамелийские, их корпуса специально обработаны, чтобы выдержать речную кислоту. И это не большие парусные суда, как наши Живые корабли, а узкие речные суда, с неглубокой осадкой, сделанные так, чтобы быстро идти на веслах против течения, а еще там есть помещение для груза и пассажиров. Как они там их называют… непроницаемые. Это из-за корпусов. Твой отец считает что это плохая идея, он говорит что Живые корабли Бингтауна должны сохранить монополию в торговле на реке, если собираются выжить. К счастью, есть другие торговцы, более дальновидные. И тебе следует быть с ними, когда ты будешь покупать билет вверх по реке на одного.

— Ладно. Это решено. Теперь что касается сегодняшнего дня. Мы немного походим по магазинам, затем сделаем перерыв на чашку чая. Я слышала что открылось новое чудесное место. Чай с Пиратских островов! Они растирают специи прямо на твоем столе и заливают кипятком в маленьких горшочках, как-раз такого размера, что-бы хватило на две чашки чая. Торговец Морно рассказал мне о них и я просто обязана увидеть все своими глазами. Потом мы можем пойти к твоему портному.

— Как пожелаешь. Он с удовлетворением подчинился. Перспектива в числе первых опробовать новый транспорт была соблазнительной. И ему не хотелось покупать билет до того как удастся поговорить с собственными поставщиками сплетен. Первый вопрос который он задаст им — почему его отец узнал обо этом раньше него?

Потому что Седрика не было рядом, чтобы обратить его внимание и безостановочно болтать за завтраком о том, что как он полагал, Гесту было важно узнать. Он нахмурился и прогнал эту мысль.

Большой Рынок Бингтауна располагался не на квадратной, а на огромной круглой площади. Он сильно изменился с тех пор, как в одну ночь Калсидийцы с большим энтузиазмом предприняли попытку захватить и разрушить весь город. Некоторые из усовершенствований Гесту нравились. Высокие, старомодные склады на набережной скрывали вид на море. Большинство из них сгорело во время атаки и совет посчитал нужным издать предписание, чтобы новые склады строились более низкими. Теперь с Большого Рынка открывался прекрасный вид на гавань. Множество магазинов и предприятий уничтоженных или поврежденных во время битвы с тех пор уже были отстроены и последние несколько лет восстановления и процветания привели к тому, что теперь Большой Рынок имел новый и свежий вид.

Гест родился в Бингтауне. Когда он вышел из экипажа и огляделся перед тем, как помочь матери спуститься со ступенек, он вспомнил, что в детстве и юности он принимал свой город как должное. Только в молодости, когда он стал достаточно взрослым, чтобы путешествовать, иноземные города показали ему, насколько особенным был его собственный дом.

Сюда, — сказала его мать решительно и он был рад последовать за ней сквозь толчею рыночной площади. Он улыбнулся. Бингтаун был местом где собирались торговцы со всего мира, ведь только в Бингтауне можно было найти волшебные и удивительные товары созданные Старшими. Купцы приезжавшие в Бингтаун торговать знали, что должны привезти самые лучшие свои товары, если хотят приобрести магические предметы Старших. В результате, лавки и магазины Бингтауна были богатыми и разнообразными, а образ жизни Торговцев Бингтауна не знал себе равных в известном мире. Это превосходно подходило Гесту.

Ему нравилось путешествовать и нравились экзотические наслаждения, которые могли предложить иноземные города, но он всегда радовался возвращаясь в Бингтаун, к его комфорту. Безусловно это был самый цивилизованный город, торговля имела крайне важное значение, а сделка была сделкой, во веки веков. Он родился в одной из семей Старых Торговцев и рассчитывал унаследовать состояние своей семьи и голос в Совете Торговцев. Лучшие товары со всего мира прибывали к его двери и у него была возможность покупать то что он выбирал, его сдерживала только прижимистость отца. Но отец не будет жить вечно. Однажды все будет принадлежать ему и богатства будут в его распоряжении. Он унаследует все… как только обзаведется наследником, чтобы развеять беспокойство отца, что будут еще Финбоки, после Геста

— Ты что-то сказал? — мать посмотрела на него через плечо. Она задержалась у одного из крошечных рыночных киосков, заполонивших проходы между настоящими магазинами.

— Просто легкий кашель. — Он улыбнулся ей, а затем с трудом удержал это выражение на своем лице. Сразу за ее плечом, его калсидийский преследователь маячил в толпе. Он не смотрел в их сторону, казалось он рассматривал возможность покупки свежезажаренной рыбы, но это точно был его профиль. Так же точно, было то, что он был жив и судя по всему абсолютно здоров. А не должен был. Гест нанял лучшего, чтобы разобраться с ним, и отлично ему заплатил. Раздражение от того, что его обманули в деньгах оттеснял страх расцветавший в его сердце.

Он крепко взял мать за руку. «Что ты говорила о чайном магазине?» — спросил он и потянул ее так, как не делал с самого детства. «Пожалуйста, пойдем сначала туда, а потом уже пройдемся по магазинам.»

— Ох, ты все еще такой мальчишка! — она повернулась к нему с улыбкой, явно обрадовання его просьбой. «Ладно уж, пойдем. Идем. Чайный магазин, который я хочу попробовать находится там, рядом с пересечением Прайм и улицы Дождевых Чащоб.»

Гест ускорил шаги. Он хотел обернуться и посмотреть, увидел ли его человек и последовал ли за ними. Но он не осмелился. Этот взгляд мог стать тем, что привлекло бы внимание убийцы к нему. Его улыбка стала натянутой. «Знаешь, я уже довольно давно не был на улице Дождевых Чащоб. Давай походим там по магазинам до того как пить чай.»

— Ну разве ты не очарователен сегодня? Но если хочешь, мы можем начать с улицы Дождевых Чащоб. — Легко согласилась она.

Он просто хотел покинуть Большой Рынок и увеличить расстояние между собой и калсидийцем. Внезапно он понял что скопление небольших изысканных магазинов расположенных вдоль улицы Дождевых Чащоб идеальное место для того чтобы исчезнуть. Когда они вошли на улицу Дождевых Чащоб, он позволил матери медленно прогуливаться разглядывая разнообразные магазины и товары, а сам оглянулся в ту сторону откуда они пришли. Никаких признаков преследователя. Отлично. Но ему все еще было что сказать своему, так называемому, убийце. Тот обещал ему быструю, тихую работу. За этот провал он потребует назад часть своих денег. Хорошо еще, что Гест был наблюдателен и достаточно быстро соображал чтобы избежать опасности.

Его заклятый враг испарился и он позволил волшебным товарам магазинов улицы Дождевых Чащоб отвлечь себя. Эта была улица на которой строилась слава Бингтауна. Сюда приходили чтобы купить товары из Дождевых Чащоб: ароматические камни с их неистощимыми запахами, ветряные колокольчики, игравшие бесконечные, никогда не повторявшиеся мелодии, вещи созданные из мерцающего джидзина, и сотни других магических вещиц. Еще здесь можно было найти уникальные предметы, часто по уникальным ценам. Контейнеры согревавшие или охлаждавшие все что в них ни положишь. Статуя, пробуждавшаяся каждый день в виде младенца, взрослевшая в течение дня и «умиравшая» стариком по вечерам, только для того, чтобы возродиться на рассвете. Летние гобелены, что пахли цветами и обогревали комнату если их повесить на стену. Вещи, не существовавшие больше нигде в мире и которые было невозможно скопировать.

А еще свитки и книги, конечно же. Он счет потерял тому, сколько вынужден был заплатить когда Элис находила их здесь. Эта чертова баба и ее одержимость Старшими и драконами! Сколько проблем она ему принесла. Но если у нее на самом деле есть права на новый город, может она и стоит всех неприятностей через которые заставила его пройти.

Гест и его мать бродили по улице магазинов, обменивались комментариями о товарах. Мать купила себе кольцо изменявшееся в зависимости от фаз луны и шарф, одна сторона которого была теплой, а другая прохладной. Гест вздрагивал при виде сумм что она платила, но не сделал ничего, чтобы отговорить ее. В конце-концов они нашли ее чайный магазин и насладились совместной трапезой. Чай оказался так хорош, как она и говорила и Гест распорядился, чтобы несколько видов доставили ему на дом. Освеженные, они пошли по магазинам всерьез. Они посетили нескольких портных и Гест позволил матери принимать все решения по поводу того что покупалось для него. В каждом случае, портной из предыдущего опыта знал, что нужно дождаться указаний от Геста о замене тканей, цвета и покроя. Он был очень внимателен к своей одежде, а так как он нечасто проводил время в компании матери, она не ожидала что увидит его в выбранной ею одежде.

Они зашли в новый сырный магазин о котором она слушала, и на этот раз оба сделали покупки с доставкой. Потом мать настояла на том чтобы они отправились покупать «подарки для этой ветреной женщины, на которой ты женился» и продемонстрировала свое презрение Элис выбором безвкусных шарфов, дешевой блестящей бижутерии и шляп, более приличествующих пожилой даме, чем женщине возраста Элис. И снова Гест уступал ей во всем. Он не собирался тащить с собой ворох безделушек. Элис не заслуживала никаких подарков. Он поедет в Дождевые Чащобы, заявит свои права на нее и пусть только попробует кто-то или что-то встать на его пути. У него было абсолютно законное право на нее. Она была его женой и он собирался отстаивать брачный контракт, который оба они подписали. Он положит конец ее глупой декларации независимости и заявит свое право на часть того что она потребовала от города. И все об этом.

— Не скрипи зубами. Очень неприятный звук, — высказалась мать.

— Похоже я просто немного устал. Может пойдем домой?

Она высадила его из экипажа у дверей его дома. Он вошел и обнаружил, что часть товаров уже доставили. Он отправил чай и сыр на кухню с сообщением, что он желает чтобы ему немедленно подали горшочек горячего чая. Он прошел в кабинет, составил список разнообразных изменений для каждого портного и позвал одного из слуг с тем чтобы их доставили. Раздражало что приходилось делать всю мелкую организационную работу самому, но Реддинг был безнадежен в таких делах, а Чед стоял бы по стойке смирно, задавая вопросы о каждой детали. Не то, что Седрик, который иногда знал о чем он думает, еще до того, как сам он это понимал. Глупый Чед.

В дверь постучал Чед с чаем и сладким бисквитом на подносе. «Я хотел бы напомнить вам, сэр, что позже сегодня заглянет целитель, чтобы посмотреть, как ваша рука.»

— Хорошо. Оставь меня.

Короткий зимний день подходил к концу и начался дождь, что собирался с полудня. Он налил себе чашку чая и отнес ее к окну, чтобы посмотреть на сад. Коричневый, грязный и наводящий тоску. Он потянул за шнур и занавеска закрылась. Он нашел свое любимое кресло у огня и отхлебнул чай. Вкус был неплох, но не так великолепен как на рынке. Была в нем какая-то нотка, сладкая и не совсем приятная. Он отхлебнул еще и покачал головой. Идиот повар испортил его, добавил мед или что-то в этом духе. Он поднял крышку на горшочке и понюхал, точно, там было что-то еще. Вдруг он почувствовал отвратительный вкус в глотке.

Он хмурился когда услышал очередной стук в дверь.

— Войдите! — сказал он и увидев что это Чед, немедленно распорядился: — Забери это обратно на кухню и скажи повару, что стоимость испорченного чая будет вычтена из его жалования. Пусть заварит еще раз, в чистом горшке и пусть ничего не добавляет, кроме купленного мной чая.

— Конечно, сир. — Чед поклонился и и положил на край стола небольшую посылку и забрал поднос. — Это только-что доставили для Вас и курьер передал, что ему сказали, что важно чтобы Вы открыли это немедленно. Что-то о том что оно может испортиться. А, и еще здесь посылка от торговца чаем.

Чед уже двигался к двери. Гест нахмурился. В новой посылке скорее всего были остатки заказанных им сыров. Надо было отдать ему, чтобы он отнес их прямо на кухню. Еще чай? Они что, по ошибке удвоили его заказ? Его желудок недовольно заурчал когда дверь за Чедом закрылась.

Гест поднял небольшую посылку без отметок, про которую Чед сказал что она такая важная. Слишком маленькая для сыра, мятая бумага неаккуратно обернута вокруг чего-то маленького и перевязана веревкой. Пока он сражался с узлами на веревке он разглядывал доставленный чай. Он был красиво упакован в симпатичную синюю бумагу, а на восковой печати стоял оттиск торговца. Совсем не похоже на предыдущую упаковку…

Из обертки выпало ухо. Гест вскрикнул от смешанного с отвращением страха и отступил от стола. Затем жуткая притягательность заставила его подойти ближе чтобы рассмотреть получше. Оно было без серег, но множество проколов осталось. Это ухо могло принадлежать только одному человеку. Машинально он отбросил смятую бумагу, которую держал в руке. И увидел паучьи письмена покрывавшие ее изнутри. Он заставил себя расправить листок и прочитать послание.

Лучше бы тебе найти своего раба и мои товары. Не думай что твои уши или твоя жизнь в большей безопасности чем у твоего наемника. Тебе понравился чай? Я могу убить тебя в любой момент. Считай что это предсказание того, что будет с тобой, если ты продолжишь перечить мне. Чудовищный спазм скрутил его живот, он упал на колени и его вырвало. Комната кружилась. «Отравлен,» — прохрипел он. «Отравлен.»

Но никто его не услышал.

> День седьмой Месяца Рыбы

> Седьмой год Независимого Альянса Торговцев

> От Эрека, Трехог

> Реяллу, исполняющему обязанности Хранителя птиц, Бингтаун

> Личное сообщение для тебя, племянник. Как же странно так называть тебя!

> Мастер гильдии здесь, похоже наконец понял что я кое-что знаю о том как следует кормить голубейи как следует заботиться о них. Вчера он предложил мне утвердить мой статус хранителя, с тем чтобы перевести меня сюда, в Трехог. Я спокойно рассматриваю его предложение. Хоть Детози и делает храброе лицо, я знаю, что ее пугает переезд в Бингтаун. И должен признать, что я нашел этот город с домами-скворечниками гораздо более интересным и очаровательным чем ожидал!

> Но если я приму это предложение, мы должны осознавать, что мое место в Бингтауне останется свободным. И у меня будет право рекомендовать кого-то кто будет смотреть за моими птицами.

> Конечно же это будешь ты.

> Отправь мне личное послание и дай знать, что ты думаешь об этом. Если ты примешь должность, тебе придется остаться в Бингтауне навсегда.

> Имей ввиду, что ничего еще не решено, так-что никому ни слова. И как следует подумай, перед тем как отправишь мне свой ответ.

> Твой дядя Эрек.

## Глава Пятнадцатая

Странные супруги

— Я здесь и готов слушать. Лефтрин положил руки на верхнюю часть стола. Он пытался вспомнить, просила ли когда-нибудь Бэллин разговора с ним наедине. Не вспомнил. Он старался выглядеть спокойным, но очень боялся того, что она ему скажет. Вдруг она больна? Или — болен Сварг и не говорит ему об этом? Они оба — крепкие, но мысль о том, что один из них может оказаться под угрозой, волновало его не только, как друга, но и как капитана корабля. Экипажи живых кораблей, как правило, всю жизнь проводили на корабле. Потеря любого из них может надолго выбить Смоляного из колеи. Лефтрин старался не думать о самом худшем, но когда Бэллин спокойно заперла дверь камбуза и принесла две кружки кофе, страх опустился куда-то в живот капитана.

— У меня есть две новости, — сказала она без предисловий. — Оба они — не моё дело, и одно из них, возможно и не ваше дело. НО все, что происходит на палубе Смоляного влияет на всех нас, и как член экипажа я считаю своим правом высказаться. А возможно — даже обязана это сделать!

Страх рванул кости капитана:

— Кто-то болен? — потребовал он ответа.


— ХА! — вырвался у неё смешок. Улыбнувшись, она сказала:

— Ну некоторые зовут это и так. Но если сравнивать с тем, что я сама чувствую, то я не согласна. Кстати, ты тоже болел этой болезнью совсем недавно.

— Бэллин! — сказал он строго, и её улыбка растаяла.

— Капитан, Хэннеси влюбился. В Тилламон Купрус, женщину, стоящую гораздо выше его. Думаю, ты должен знать об этом, капитан. Я не знаю, что думает Рейн Купрус о том, что его сестра может найти общего с матросом. Мы — дружный экипаж, и даже в тяжелые времена мы все друг за друга. Именно поэтому, когда проблемы пытаются забраться к нам на борт, мы вместе должны скинуть их в воду прежде, чем они ступят на палубу.

Лефтрин ошеломлённо смотрел на неё, а потом перевёл взгляд на черную поверхность кофе, плескавшегося в его кружке. Он пытался понять то, что она ему сказала. Это была самая неимоверная новость из всех, какие она могла бы ему принести. Хэннеси влёблён? Это очень плохо. Хэннеси пожелал женщину, и что ещё хуже — пассажирку на их корабле. Очень родовитую женщину, из семьи, финансирующей их путешествие.

Он тяжело вздохнул и сказал:

— Я позабочусь об этом, — это было его обязанностью, и он это знал. Он просто хотел знать, какой подход найти, какие подобрать слова. Он хотел достучаться до Хэннеси. Если это просто увлеченность, то Лефтрин, не смущаясь, заставил бы Хэннеси выкинуть это из головы. Но если Хэннеси отдал своё сердце этой женщине…. Лефтрин подумал о том, какие чувства вызывала в нём самом Элис, вспомнил слова Седрика, пытающегося заставить его отказаться от неё. Но это не помогло.

— Нужно принять во внимание ещё кое-что, капитан. Она любит его. По-настоящему. Я видела вчера вечером Тилламон, сидящую на палубе рядом со Скелли. Они обе приблизительно одного возраста и, когда я подошла к ним, они выглядели и вели себя, как одногодки. Сплетничали о мальчишках, — Бэллин покачала головой и нежно улыбнулась. Затем, вздохнув, добавила: — И это подводит меня ко второй новости, о которой я хотела сказать. О Скелли.

Лефтрин хотел заговорить, но Бэллин жестом остановила его:

— Капитан, вы обещали меня выслушать. Я знаю, что Скелли — ваша семья. Но она и член моей семьи. Она не похожа ни на меня, ни на Сварда, и, зная, что я никогда не смогу родить, мы считаем её собственным ребенком. Эта девушка живет в наших сердцах. И мы говорим о ней, часто, о её судьбе. Мы не видим ничего хорошего в том, что с ней сейчас происходит. Мы знаем, она надеется на лучшее. Она хочет, чтобы её родные разорвали её помолвку в Трехоге, и она уже не надеется быть наследницей вашего корабля. Но если у вас родится сын, для неё это не будет хорошим выходом из ситуации. Проще говоря, её парень — Алум — перерождённый Элдерлинг, а она — нет. Он не собирается подняться на корабль и понять Смоляного, понять её обязанности. Он должен будет остаться со своим драконом. А она может подумать, что может покинуть палубу корабля, осесть на земле и быть там счастлива. Но она не сможет. Месяц или два — возможно. Но надолго ли?

— Возможно, что отношение к Алуму — просто увлечение. Посмотрим. Но я все равно буду о ней заботиться.

Она откинула голову назад и сказала, будто бы вскользь, подтвердив свои слова кивком:

— Я знаю, что будете. Вы заботитесь о всех нас, и о Смоляном. Но сейчас я Вам не завидую, сэр. Но знаю, что Вы сделаете все, что должно быть сделано. Или — сказано.

Бэллин тяжело встала, допила последний глоток кофе и повесила свою кружку на стойку. Она открыла дверь в каюту экипажа, а затем дверь на палубу и оставила капитана в одиночестве. Ветер захлопнул за ней все двери.

Лефтрин долго сидел неподвижно, баюкая в руках свою кружку. Затем услышал на палубе женский голос. Тилламон. Наклонившись, чтобы выглянуть в небольшое оконце, увидел, как она улыбается. Она была без вуали, а её волосами свободно играл ветер. Сегодня был первый день, когда не было дождя, и на палубах светило солнце.

— Но вы же знаете, где для него достаточная глубина и где она находится? — услышал он её требовательный голос.

— А вы посмотрите на поверхность реки и всё увидите сами, — ответил невидимой капитану Хэннеси таким голосом, какой никогда Лефтрин не слышал у него прежде., — Я не знаю, как это делаю, я просто смотрю и вижу!

Лефтрин подвинулся так, чтобы видеть лицо Хэннеси. Да. Бывают минуты, когда все можно понять о мыслях человека, просто заглянув в глубину его глаз.

— О Хэннеси! — пробурчал он себе под нос. — Лучше я прямо сейчас велю тебе поговорить обо всем с Рейном. Лучше бы тебе спросить его разрешения сейчас, чем нарваться на неприятности позже.

Он стал вспоминать, какого мнения Элдерлинг Рейн о его первом помощнике.

* * *

В дверь каюты раздался стук. Гест вздохнул и перевернулся на узкой кровати.

— Кто там? — резко бросил он.

— Это я! — весело ответил Реддиг. Открыв дверь, он осторожно вошёл, держа чайных поднос в руках. Он придержал дверь каблуком, споткнулся, но успел поставить поднос на стол, прежде чем обрёл равновесие. Немного сгорбившись и опершись руками на стол, объявил с бледной улыбкой:

— Мы приближаемся к Трехогу, а я до сих пор не прополоскал ноги в море!

— Мужчина, мы на реке! Корабль едва движется. Иначе мы бы боролись с волнами.

Гест перевернулся на спину и уставился на низкий потолок. Может быть, эти новые суда и непроницаемы для ядовитой речной воды, но мастера-корабелы совершенно не заботятся о комфорте пассажиров, даром что джамелийцы. Капитан объяснил ему, что главной была скорость перевозки грузов, но и тут он солгал: Гест знал, что и сам капитан и первый и второй помощники занимают более удобные каюты, чем он. Совершенно ясно, что им плевать на то, как он страдает. На судне даже не было помещения для общей трапезы или дружеских игр. Он и Реддинг вынуждены были питаться в своих крошечных каютах. Развлечением была лишь прогулка по палубе. Остальная часть корабля была закрыта для пассажиров. Им бы изменить здесь все, если они хотят наладить перевозку пассажиров в будущем.

— Нет, я понимаю, что ты прав. Я просто не привык к тому, что пол под ногами качается, — Реддинг ждал ответа, но, когда Гест промолчал, улыбнулся широко и продолжил: — Я предполагаю, что это будет последняя трапеза в этой части нашего приключения. Мы должны причалить ещё до наступления темноты. Я очень жду визита в Трехог, и надеюсь, что погода станет лучше и мы, наконец-то, сможем хоть с кем-то поговорить. Это мой первый визит в Чащобы, ты же знаешь…

— Не ожидай многого, и ты не будешь сильно разочарован, — кисло промолвил Гест. Он свесил с кровати свои длинные ноги и медленно встал. — Не думай, что погода станет лучше! Раз дождь шел весь день, то думаю, что он так и будет идти. А что касается визита в Трехог — ха! Это дикое поселение едва ли достойно звания города. Тут всего лишь несколько зданий на нижних ветках, затем дома, которые нанизаны на деревья, как дикие плоды и совершенно нет цивилизованных удобств. Они смотрят свысока на народ Шести Герцогств и других северных стран, но, честно говоря, речной Вилдерс такой же отсталый и провинциальный. Единственная причина, по которой и стоит попасть сюда — это лишь покупка артефактов Элдерлингов и других магических вещиц. Это единственное, что даёт возможность этим городам существовать.

Гест подошёл к маленькому столику и уселся на стул. Реддинг сразу же плюхнулся на своё кресло и развернул свою салфетку. Очевидно, он, как всегда, был голоден. Он облизнулся и совершенно не скрывал своего вожделения при виде накрытого стола. Он так потакал своим низменным инстинктам, что даже не пытался прикрыть воспитанием свой аппетит. Его алчность и потрясающая продажность во всем сначала заинтриговала Геста после стольких лет наблюдения за сдержанностью и прекрасными манерами Седрика, но в последнее время угодливость Редддинга, выклянчивания дорогих подарков и денег стали его раздражать.

Этот человек не имел абсолютно никакого стыда. И именно поэтому им было манипулировать гораздо сложней, чем Седриком. Того мотивировали даже скрытые угрозы. А этот… Он начал надоедать Гесту, он не смог заменить ему Седрика. То, что Гест взял его с собой в это путешествие было лишь следствием того, что он не нашёл себе никого другого за столь короткое время. Другой причиной быдо понимание, насколько будет взбешен отец Геста, когда в его отсутствие придётся оплачивать счета Реддинга.

Гест налил себе чай и приподнял крышку на первом блюде. Покачал головой, задавая себе вопрос: почему они даже не потрудились подогреть пищу? Это было холодным и это было тем же самым, что им выдавали в каждый день их путешествия. Буханка черного хлеба, нарезанные ломтями, смазанная маслом и подслащенная патокой. Второе блюдо было подносом, на котором лежали ломтики ветчины, нарезанный клинышками сыр и полдюжины небольших сосисок. Третье блюдо Гест даже не стал открывать. Наверняка, это был отварной картофель. Ему настолько осточертела подобная еда, что не смог заставить себя положить хоть что-то на свою тарелку, а вот у Реддинга такой проблемы, похоже, не было. Он накладывал себе еду быстро, словно боясь, что Гест съест больше того, что ему причиталось, и сразу же набил полный рот. Гест уныло отхлебнул чай. Тёплый. Жаловаться бесполезно.

Через несколько часок они причалят к доку и он найдёт неплохое жильё в Трехоге. Еще один день потратит на то, чтобы разобраться с этим вопиющим беспорядком, который устроил ему Седрик. В Треохоге, после хорошей еды и нормального сна, он будет пытаться выполнить это неприятное поручение безымянного калсидерийского убийцы. Его кишечник резко дал спазм, когда он только подумал об этом человеке. Боль, позор, унижение…

Второй визит, когда яд отравил Геста. Чед не появился, несмотря на слабые крики о помощи. Но кришёл кто-то другой. Тот самый колсидериец вошёл в комнату Геста, как будто дом принадлежал ему, и встал над Гестом, наблюдая за ним с улыбкой.

— Я приехал посмотреть, как ты умрёшь, — промолвил он и подтащил одно из кресел туда, где он мог сидеть и наблюдать за корчащимся на полу Гестом. После этого он не сказал ни слова. Он видел, как выворачивало Геста, бесконечно долго, пока в желудке уже не осталось ни желчи, ни жидкости… Он видел и слышал, как Гест умолял о помощи, пока не охрип и не обессилел так, что не мог выдавить из себя ни звука.

И только тогда он поднялся, как будто того и ждал, и вытянул из кармана жилета крошечную стеклянную колбочку с синеватой жидкостью на дне.

— Ещё не слишком поздно, — сказал калсидериец. Он поболтал жидкостью в колбочке. — Не слишком. Но почти. Я могу утянуть тебя с края пропасти, если буду уверен, что ты поумнел. Но пока такой уверенности у меня нет. Думай хорошенько, торговец Бигтауна. Что ты сможешь сделать сейчас, какими словами можешь убедить меня, чтобы я спас тебе жизнь?

Гест свернулся в клубок, чтобы огненные ножи, терзавшие его плоть, оказались сосредоточены в области его живота. Он весь испачкался в собственной рвоте, ковер был безнадёжно испорчен, он умирал и боль была адской. Он не мог придумать ничего и он был готов на всё, чтобы избавится от этой пытки.

Калсидериец толкнул его сапогом:

— Я ведь знаю тебя, торговец! У тебя такая буйная фантазия! Ты просто молодец! Я знаю людей, с которыми ты общаешься, знаю, как вы развлекаетесь! Я не понимаю, почему ты считаешь это забавным, но не в том дело, не так ли? Тебе нравится считать себя мастером, да? — он наклонился, схватил Геста за волосы, чтобы заставить посмотреть себе в лицо. — Думаю, для тебя это — вызов, правда? Думаю, ты от этого возбуждаешься, верно??? Другие должны унижаться, чтобы ты получил удовольствие. Но теперь удовольствие получаю я, не так ли?

Калсидериец присел, чтобы ещё ближе оказаться к лицу Геста. Улыбаясь, прошептал:

— Ты не хозяин положения… И никогда им не был. Ты только делал вид. А люди, с которыми ты играл, принимали эту игру, мой маленький дружок. Они, как и я, чувствовали, что на самом деле ты — не мастер. А мастер — я. Ты просто пес, как и они. И все, что вы умеет — это по-собачьи нюхать дерьмо и лазать сапоги.

Он ослабил хватку на волосах Геста и толкнул его назад, на загаженный ковёр. Затем встал в трёх шагах от него и предложил мягко:

— Почему бы тебе не показать, как ты это делаешь, торговец Гест?

Что произошло дальше, Гест мучительно старался не вспоминать. Несмотря на дикую боль в животе, не смотря на всю свою гордость, он хотел жить. Он пополз прямо по собственной рвоте туда, где стоял, улыбаясь, его мучитель. Гест лизал сапоги колсидерийца, не раз и не два, а так, как делают это собаки, пока тот не отошёл в сторону, сорвал шикарный торшер Геста, и вытерев абажуром из шикарной вышитой ткани мокрые сапоги, презрительно отбросил абажур в сторону.

— Можешь жить, — произнёс он наконец и бросил колбочку Гесту. Но, едва она ударилась о пол, пробка отскочила, и откатываясь все дальше, драгоценная жидкость пролилась на ковёр. Слабыми и трясущимися руками Гест схватился за пузырек, от волнения проливая ещё больше и, когда он поднёс снадобье ко рту, внутри остались лишь считанные капли. Он попытался высосать их, а колсидерианец, глядя на это, громко смеялся. Гест понял, что он обманут. Но он не хотел умирать, поэтому ползал по ковру и сосал влажные пятна на ворсе, а его мучитель смеялся ещё громче. В рот Геста забились грязь и пыль с ковра, вырванные ворсинки, он чувствовал песок и щепки на губах. Глаза наполнились слезами.

Они скользили вниз по щекам Гест, а колсидерианец говорил:

— Это вода. Всего лишь вода с красителем. Вот и всё противоядие. Ты не умираешь. Ты бы и не умер. Ты помучаешься ещё несколько часов, потом будешь чувствовать себя плохо ещё около суток. Но в течение этих суток ты найдёшь в себе силы, чтобы забронировать себе билет в Трехог на новом корабле. Это не живой корабль, этот сделан в Джамелии. Ты услышишь обо мне ещё раз — перед самым отъездом. Я пришлю сообщения, чтобы ты знал, что делать. А когда ямы встретимся снова лицом к лицу, ты будешь помнить, что ты не только глупец, но и мой пёс, а я — твой хозяин.

Он снова подошёл к гесту и поставил ногу на его живот. Давление усиливало боль и Гест тупо кивнул. Беспомощная злоба кипела в нем, но он кивнул своему мучителю.

В конце-концов он подчинился

Постыдные трофеи были спрятаны в изящные коробочки в багаже Реддинга. Гест не хотел идти на риск, а вдруг запах останется на его одежде? Реддинг не имел представления о содержании этих коробочек.

Калсидериец сдержал своё слово: в одну из тёмных ночей он появился в спальне Геста, как призрак. Заставив Геста встать на колени, он начал диктовать ему длинный список имён его связных в Трехоге и Кассарике. Когда Гест попытался записать информацию, калсидериец пригрозил выжечь эти имена на его чреслах, чтобы тот мог ознакомиться с ними без риска быть раскрытым. Гесту пришлось запоминать.


Когда он попытался задавать вопросы, чтобы узнать о том, что ему предстоит, калсидериец больно ударил его. Жестоко и безжалостно:

— Пёс не должен знать то, что на уме у его хозяина. Он должен сидеть. Ждать. Приносить хозяину остатки мёртвых тел. Это всё, что ему положено знать. Как только ему прикажут — он должен выполнить. Выполнить что прикажут и когда прикажут.

Отсутсвие информации сжирало геста изнутри. Кто были те люди, с которыми он должен связаться и что они потребуют от него взамен? Только одно имя было ему знакомо: Горад Бегасти. Калсидериец, заключивший сделку с Седриком. Гест цеплялся за это знание и с каждой минутой его гнев на Седрика разговарлся все ярче. Калсидерианец приведёт его к Седрику.

Он так на это рассчитывал. Он желал унизить Седрика ещё сильнее, чем унижался сам, когда угрожали ему, Гесту. Всякий раз, когда эта мысль всплывала в его памяти, сердце начинало трепыхаться в груди, и мышцы живота связывались в болезненный узел. И был только один способ избавиться от ужаса и унижения, которые принёс ему калсидерианец.

А он передаст их сполна Седрику.

Гест не испытывал сомнений, что, найдя Седрика, он найдёт и Элис. И там уж, с частями дракона или без, он хотел отвезти их обоих назад в Бигтаун, восстановить Элис в правах верной и законной жены, а затем оформить от имени своей семьи претензию на большой процент от найденного её города Элдерлингов. Это была единственная часть его миссии, которая приводила его в благодушное состояние.

Возвращение Элис домой было единственным поводом, о котором знал Реддинг; он даже и не догадывался, что Гест, снова сделав Седрика своей игрушкой, заменит им Реддинга. несколько дней по пути в верховья реки, Гест перекатывал в мозгу мысль оставить Реддинга в Трехоге или даже в Кассарике. Это дало бы ему огромное удовлетворение: оставить маленького и жадного человечка без гроша в кармане, превратив это по возвращении в Бингтаун в интереснейшую байку для людей своего круга. В отличие от Седрика, Реддинг не нашёл общего языка с друзьями Геста, и радость от того, что Гест избавился от него таким образом, принесло бы им радость. Как и Гесту. За исключением некоторых мелочей.

Когда Гест обдумывал эту идею, он пристально наблюдал за Реддингом, вытирающим губы салфеткой, ему на ум пришли некоторые мысли: Седрик был красив, но Реддинг был гораздо более изобретателен.

Маленький человечек почувствовал взгляд Геста, улыбка коснулась его губ, которые он застенчиво облизал.

— Недавно, — застенчиво произнём он, — Я узнал кое-что, что могло бы тебя заинтересовать. На палубе.

Наклонившись вперёд и опершить на стол, Гест заинтригованно спросил:

— На палубе? Реддинг, ты нашёл нам новых товарищей по играм?

Реддинг только фыркнул:

— Дорогой, сдерживай себя! Я говорю о сплетне, а не о новой игре не кровати. Когда я вышел на палубу подышать свежим воздухом, там уже стояли два парня, которые разговаривали и курили. Я раньше их не видел, поэтому прошёл чуть дальше и остановился, чтобы послушать, о чем они говорят. да, я подслушивал. Один из них рассказывал и своём кузене из Калсиды. Он говорил, что этот кузен видел двух драконов в небе. Большого черного и большого синего драконов. И я подумал, что, скорее всего, это Тинталья и её приятель.

Реддинг замолк и пошевелил бровями, ожидая, что Гест похвалит его за ум и сообразительность.

Но Гесту было не до тонкостей:

— В Калсиде?


— Ну я могу это предположить. — ответил весело Реддинг. — И тут я подумал про себя: Если Тинталья вернутся в Трехог и спросит: куда делись вылупившиеся драконы, это будет забавно. Это может привести к очень интересным событиям для дождливого Вилдерса, не так ли?

— Возможно.

Чем же все это обернётся? Дракон в ярости обрушит все деревья в городе? Может быть и такое. Мысли Геста вдруг переметнулись к другой теме. Он вспомнил, как после яростной атаки дракона видел борозды на камне от брызг драконьего яда, видел, во что превратились от него и тела мужчин: в лужицу внутри брони без намека на кости. Это было в тот момент, когда Тинталью разозлил калсидерийский флот. Но если она обрушит свой гнев на Трехог, то ничего из материалов, из которых он построен, не сможет быть достаточным убежищем.

— Реддинг, а как давно это было? В каком направлении летела Тинталья?

Возможно, герцог Калсиды найдёт способ получить драконью плоть ближе к своему дому?

— Ну ты спросил! — Реддинг покачал головй в притворном ужасе. — Ты думаешь, что можно извлечт ещё больше информации из двух подслушанных предложений? Я, конечно, хотел вытянуть из них больше информации, поэтому поприветствовал их и сказал: «Я не мог не услышать, что ваш кузен видел Дракона…» Но, предже чем я смог закончить предложение, они развернулись и ушли в свои каюты. Это было так грубо! Я думаю, они чего-то боятся. Да ты сам подумай, как долго шли эти новости, чтобы достигнуть ушей этого парня? Это гораздо медленней, чем летает дракон. Так что я думаю, если бы она летела сюда, то давно была бы уже здесь.

— Я слышал столько слухов, что она мертва! Потому что все так давно не видели драконов, что начали думать, что она отказалась от вылупившегося молодняка.

— Но тогда слухи о ей сметри были вымыслом, не так ли? — говоря это, Реддинг наколол на вилку ещё одну маленькую сосиску, — По крайней мере, если кузен этого парня сказал правду. Дорогой мой Гест, это же только кусочек сплетни. Не думай об этом, когда есть другие, более неотложные дела. — С этими словами Реддинг улыбнулся ему и с намеком кончиком языка лизнул сосиску.

* * *

— Сколько ещё до Кельсингры?

Строго прозвучал вопрос Рейна. В первый раз, когда он спросил об этом, Лефтрин сразу ответил ему, но сейчас, по прошествии стольких дней, Лефтрин устал говорить одно и тоже. Он сделал над собой усилие, чтобы голос звучал ровно и вновь повторил свой привычный ответ:

— Я не могу дать точный ответ, я уже говорил тебе. Мы идём против течения. Это очень тяжело, особенно с этими всеми дождями. Дождь поднимает уровень реки, гонит в неё мусор, и затрудняет наш проход ближе к берегам, где течение слабее.

— но Смоляной…, — Упирался Рейн.

Лефтрин оборвал его:

— Является живым кораблём. Со своими особыми способностями. Но это не значит, что плавание вверх по реке зимой будет лёгким, и мы будем плыть день и ночь. Когда вода поднялась, ему труднее двигаться против течения. Потому я и не могу точно сказать тебе, когда мы туда попадём.

— А лодки, которые за нами следуют?

Лефтрин слегка пожал плечами:

— Я ничего не могу сделать, дружище. Река мне не принадлежит. И речники могут плыть куда, куда хотят.

— А если они за нами попадут в Кельсингру?

— Тогда они туда попадут. Что ты хочешь от меня, Рейн? Чтобы мы напали на них?

— Нет, что ты? Но мы можем плыть по ночам, а они — нет. Разве мы не можем оторваться от них так?

— Смоляной силён, но даже ему нужно отдыхать, — Лефтрину пришлось сказать правду даже больше, чем ему самому хотелось бы. — Кто-то хорошо платит им. Они были выше по течению и ждали нас. Я так думаю, что когда мы ещё возвращались, кто-то послал почтовую птицу. Те небольшие лодки ждали нас где-то, и, даже если для них и существует опасность в ночном плавании, они все равно будут нас преследовать, ибо тут явно замешаны большие деньги. Нашей надеждой может быть лишь то, что когда мы достигнем Кельсингры, они совершенно выбьются из сил. Но даже если мы и оторвемся от них, все равно опытные охотники смогут нас выследить.

Каждый раз, когда мы встаем на ночную стоянку, мы оставляем следы. А когда мы путешествовали с драконами, оставили следов ещё больше. Многие из них скрыло то наводнение, но не все. И если наши преследователи так отчаянно нас догоняют, чтобы получить и драконов и твоего ребенка, но они не отступят. Если ты думаешь, что мы можем поиграть с ними в игры, что у нас есть на это время — скажи мне об этом.

— нет! — быстро ответил Рейн, подтвердив подозрения Лефтрина, — У нас нет времени на задержки. После того, что рассказала мне Малта, то я очень боюсь их намерений. Они были готовы убить её и нашего сына, расчленить и под видом частей дракона, продать их плоть. И если они хотели пойти на это от отчаяния, кто знаешь — что ещё они могут придумать?

Он оглянулся на на следующие за их кораблем маленькие судна:

— Да, у нас нет ни времени, ни желания нападать на них. Но это может быть их целью.

— Отлично! — Лефтрин подошёл к перилами посмотрел в ту сторону, откуда они плыли. Сварг стоял у руля, слушая разговоры своего капитана и при этом аккуратно проводя корабль сквозь мелкий мусор. Обойдя его, Лефтрин увидел три небольших суденышка, следующих за ними, соблюдая дистанцию между Смоляным и друг другом. Люди в них старательно гребли веслами. Капитан даже почувствовал себя даже несколько виноватым перед ними: их суденышки были чуть больше обычных открытых лодок, и не имели никаких признаков комфорта и безопасности для их экипажей. Они могли двигаться быстрей тяжелого корабля, и даже если бы Смоляной шел всю ночь, не сделав остановки, их шпионы легко смогли бы его выследить ещё до полудня следующего дня.

— Они плывут, как опытные речники. А вдруг они не имеют ничего общего с Калсидой и убийствами драконов для плоти и крови? Может быть, им просто заплатили другие торговцы, которые надеются отхватить кусок прежде чем совет оснастит и отправит свою экспедицию?

Рейн повернулся к нему. Мгновение он выглядел удивленным и побледневшим.

— Да. Конечно, это более вероятно, что они = охотники за сокровищами, а не за моей женой и сыном. Совет чует прибыль и снарядит свой корабль, как только сможет. И возможно, что наши преследователи наняты торговцами. Слух о том, что Кельсингра найдена, прокатился по городу, как огонь.

— Найдена, — с усмешкой промолвил Лефтрин. — Они надеются, что им придётся вырывать город из грязи. Они думают, что там нужны раскопки. Подождём, пока они не увидят его. Они не смогут этого понять. Они не смогут подобраться к нему, даже если они будут рисковать своими жизнями ради этого. И пусть они сделают за нами всю дорогу, то они будут разочарованы, когда мы доберемся до места. Если они достаточно смелы, чтобы пересечь реку, то они получат много, чтобы усладить свои глаза, но ничего, чтобы наполнить животы. Так что пусть выматываются, следуя за нами. Либо им придётся сдаться и повернуть назад, либо пройти весь путь и обратиться к нам за помощью.

В то время, пока он произносил эти слова, начал падать мелкий дождь. Лефтрин снова повернулся к Рейну с усмешкой:

— Я не вижу необходимости связываться с ними сейчас. Особенно, когда Дождевые Чащобы могу сами решить этот вопрос за меня.

Рейн проследил взглядом за следующими за ними лодками, но не улыбнулся. Вместо этого он воскликнул:

— Что это? Я не видел такого судна раньше!

Лефтрин заглянул в сгущающийся дождь. Падающие капли сделали поверхность реки рябой и приглушали все звуки. Дождь стал завесой между ними и судном, которое только что обогнуло изгиб реки и попало в из видимость. Капитан смотрел на него с недоверием. Это был большой корабль, узкий и с низкой крышей. Копрус корабля был черным, а рубка была ярко-синей и отделана золотом. Синхронно поднимались и опускались ряды вёсел. Карабль обладал меньшей осадкой и это делало его быстроходнее лодок меньшего размера. Пока Лефтрин наблюдал за ним, корабль обошёл последнюю лодку и стал обгонять вторую.

— Не может быть! — воскликнул капитан.

— Что это? — перегнулся через борт Рейн, чтобы посмотреть назад.

— Это проклятый непроницаемый корабль! — ответил Свард на его вопрос. — Он был привязан к причалу, когда мы добрались до Кассарика.

— Эти слухи ходили несколько месяцев, — мрачно согласился Рейн. — Ни одной из семей, владеющих живыми кораблями, это не понравилось. Джамелианцы создали новое покрытие для лодок, и они утверджали, что теперь корабли смогут выдержать кислоту Вильдривера. Они предложили отправить несколько таких лодок вверх по реке для доказательства из неуязвимости и скорости. В Совете Торговцев говорили, что можно было бы найти инвесторов, но ходили тёмные слухи, что Джамелия не продала ни одного корабля, потому что цена неимоверно высока. Я слышал, что один из таких кораблей должен был посетить Трехог, но не придал этому значения. К сожалению., — он глянул на Сварга и обратился к нему с вопросом:

— Он был в Кассарике в то время, когда там были мы?

Тилламон пожала плечами:

— Когда мы прибыли, он уже стоял там. Потом он отправился в Трехог, и я думала, что он пойдёт обратно в Бингтаун. Но, похоже, кто-то с помощью птичьей почты, нанял его следовать за нами.

Тем временем Лефтрин с тревогой смотрел на судно: у него были удобные очертания для речной баржи, и экипаж казался сильным и дисциплинированным.

— А может быть, здесь не один такой корабль?

Почти наверняка. Есть некоторые, даже среди торговцев, считающие, что живые корабли монополизировали речную торговлю. Советы Бингтауна и Дождевых Чащоб дали добро на покупку этих лодок, чтобы изменить это. Владельцы этих судов очень заинтересованы, чтобы любым способом окупить свои вложения. Если они были в Трехоге, когда мы оттуда уплыли…

— Там было много людей, готовых нанять эти корабли для преследования нас.

— Это стоило бы огромных денег, — кисли сказал Рейн

Глядя поверх кормы, Лефтрин думал о том, что появление таких судов будет значить не только для Кельсингры, но и для всех речных торговцев. Наверняка, они уже все просчитали: речной транспорт будет более доступным, хотя и более дорогим, и вкладывать деньги в это предприятие даст им возможность обеспечить себя до конца жизни.

Пока эти мысли бродили в голове капитана, синий корабль уменьшал расстояние между ними. «Они легко будут идти рядом с нами, корма к корме. Единственный шанс оторваться от них — это идти ночами» Покачав головой, Лефтрин взглянул на Тилламон и Сварга, решительно кивнувшего головой.

— Вы надеетесь, что мы можем оторваться от них? — встревоженно спросил Рейн.

— Думаю, попробовать можно. Увеличить между нами расстояние. Во всяком случае, мы может попытаться вернуться в Кельсингру раньше них, а не одновременно, — мрачно сказал Лефтрин.

Рейн кивнул. Ливень вдруг превратился в настоящий потоп, и, ударяясь о поверхность реки, шипел, как раскалённая сковорода. Своей сплошной стеной он скрыл преследователей. И тут Рейн тихо сказал:

— Вы же знаете, что они придут, капитан! Всё равно придут и получат то, зачем явились… А возможно, даже больше… И вы это знаете!

— Да, они придут, я знаю, — Согласился капитан, повернувшись так, чтобы Рейн увидел на его лице волчий оскал, — Они думают, что встретят там несколько слегка подросших детей и калек-драконов. Но их ожидания не оправдаются!.

* * *

Герцог Калсиды с раздражением смотрел на пять неподвижных тел, лежащих на полу камеры. Утро выдалось утомительным: каждый их этих людей горел желанием рассказать свою историю с подробностями, чтобы изменить приговор решения суда. Каждый хотел продлить свою жизнь хоть на несколько часов. Но они были глупцами, эти пятеро: они знали, что смерть неизбежна. И их возвращение было данью глупой надежды, что именно так можно будет спасти их семьи.

Но… Этого не случится. Что хорошего в том, чтобы оставлять в живых потомство слабых мужчин, отдавая им земли и владения слабых отцов? В будущем слабое семя будет ещё более вырождаться, разочаровывая его все сильнее. Лучше вырвать его с корнем уже сейчас, чтобы среди дворян и солдат не распранился этот вирус, подрывая авторитет предков Калсиды. Поймав взгляд канцлера, герцог снова взглянул на окровавленные и расчлененные тела:

— Убери все это. И позаботься об их семьях., — сухо отдал приказ

Канцлер, низко поклонившись, повернулся и отдал приказ. В противоположной части зала шесть командиров передали этот приказ своим отрядам. Одновременно шестьдесят копий глухо ударили о пол в знак повиновения, тяжелые деревянные двери распахнулись и отряд вышел. После их ухода появился другой отряд — двигаясь полусогнувшись, волоча за собой мешки, одетые в рубища, эти люди рассыпались по залу вокруг исковерканных тел. Ни них никто не смотрел, так отвратительные они были, рождённые в грязи и подбиравшие падаль, вечная насмешка над настоящими мужчинами. Но в Калсидийском обществе у них было своё место.

Они уносили тела, отчищая кровь с пола. Все ценные вещи, оставшиеся на трупах, были их добычей, как одежда и человеческое мясо и кости. Ценностей было очень мало: погибшие знали, что идут на смерть, поэтому избавились от всех ценностей — колец и браслетов, заплатив этим за последний визит к шлюхам и последнюю трапезу.

Запах свежепролитой крови был сильным, неприятным, вызывая холодный пот по спине. Герцог кинул взгляд на канцлера:

— Я хочу в сад, Охлажденное вино должно ждать там в моём шатре.

Бывали дни, когда боль и отдышка так мучили его, что он приказывал двигаться быстрее. Затем он раздражался, и, прибыв в сад, ругал канцлера и отправлял рабов-носильщиков к палачу. Да, бывали и такие времена, когда боль заставляла его быть таким мелочным.

Но не сейчас.

Его осторожно поддерживали, когда он, стиснув зубы от боли, перемещался с трона на паланкин: так мало осталось его плоти, чтобы смягчить кости. Зубы скрежетали, когда он опёрся ногами о пол. Тело затекло от длительной неподвижности, боль шла от трущихся друг о друга костей. На троне он сидел сгорбившись и чуть наклоняясь. Когда занавеси паланкина запахнулись, он был рад, но уже не нужно сдерживать гримасы боли и попытался не тревожить свои пролежни.

Которые прогрессировали. ОН не был дураком, он видел насупленные брови мужчин и их взгляды, которые они бросали друг на друга прежде, чем выполнить его приказ. Калсида ускользала из его рук. Когда-то он был могучим воином, его тело было сильным, его движения были ловкими… Когда-то он был Крадущимся Тигром, готовым мгновенно спрыгнуть с трона и порвать в клочья любого, что осмеливался сомневаться в его власти. Но это было так давно. Он не мог долго терпеть физические нагрузки.

Но герцог никогда не был глупцом, он никогда не был один. Он знал, что никакая физическая сила не удержит для него власть, будь он дураком, он не выжил бы столько лет среди подковерных игр политики Калсиды. Ещё будучи молод, он безжалостно захватил власть и сохранил её. Отсутствие наследников это ясно доказывало: он никогда не питал иллюзий по поводу окружающих его людей. Нетерпеливые наследники свергли бы его. А другие были бы так же жадны, как был он, когда выделял им подачку от своей добычи. Вряд ли кто-то стал бы ждать его естественной смерти.

Его трон постоянно раскачивался под ним, когда он даже просто ходил по коридорам своего дворца. Он знал точно, кто его врачи и его друзья; а некоторые были в обоих списках. Его дорогой, верный канцлер был в одном, а злобная лисица-дочь — в другом списках.

Трижды выдавал он замуж Чассим, стремясь избавиться от неё. Первый муж оставил её вдовой в четырнадцать лет. Всего лишь спустя три недели после роскошной свадьбы он подскользнулся, выходя из ванной, и свернул себе шею. Ну — или все так подумали тогда, так как не было никого, кто был бы свидетелем этого. И его молодой вдове, с пожелтевшим лицом и запавшими глазами, соответствующими этой трагедии, пришлось вернуться в дом отца по настоянию родственников мужа.

Её второй муж был гораздо моложе первого, но почти на тридцать лет старше своей невесты. Он жил после свадьбы полгода, мучаясь болезнью желудка, которая приносила его изнурительные судороги и кровавый понос. Девушка снова была возвращена во дворец к отцу, который видел, как странно плетется её судьба.

Её последний муж умер три года назад. Достойный старик ударил её в присутствии челяди за недостойное жены поведение. Он умер в этот же день, будучи со своими воинами на празднике вне своего дома. И снова Чассим была возвращена отцу. На этот раз он прямо спросил её: «Дочь, ты скорбишь по своему мужу?»

На что она ответила ему: «Я скорблю, что он так быстро и неожиданно встретил свою смерть!»

Герцог поселил её среди своих жен, и она сама решила никогда не выходить из комнат гарема, уединённых прекрасных садов и бассейнов. О том, как она жила, герцог узнавал от своих наложниц. Она усердно ухаживала за садовыми растениями, мало читала, и в основном свитки по истории и медицине, писала стихи, и каждый день упражнялась в стрельбе из лука. Она не хотела больше выходить замуж.

И её желание исполнилось, но не по прихоти отца-герцога, а из-за того, что ни один благородный мужчина не выказал желание взять её в жены. Как старшая из его дочерей, она была достойна очень богатого калыма, несмотря на её вдовство и далеко не юный возраст. Но герцог сомневался в том, что именно калым был причиной того, что она так и продолжала жить в его доме: любая женщина, трижды овдовевшая, могла быть обвинена в колдовстве, даже если никто так и не посмел сказать этого вслух.

Герцог придерживался собственного мнения на её счет. Он не стремился подойти к ней, когда посещал свой гарем, да и она не проявляла такого желания. Он не ел ничего из того, что могло пройти через её руки. Он не видел смысла рисковать. Но теперь, когда его трон шатался под ним и у него просто не было наследника, он заставил себя рассмотреть её кандидатуру.

По старинным законам Калсиды, любимая дочь могла стать его наследницей, если отец выказал бы на это своё желание. Он не высказал. Но те же старинные законы гласили, что если нет наследника-мужчины, то старшая дочь и её муж могли править Калсидой до совершеннолетия своего сына-первенца. Незамужняя дочь могла править до тех пор, пока не нашла бы достойного мужа. Он не думал, что Чассим ждала бы долго, если бы была наследницей. В любом случае, её право на трон зависело от его смерти, чего он был полон решимости избежать.

Он не считал, что его продолжительная болезнь была делом рук Чассим. Он был всегда слишком осторожен. Конечно, самым лучшим было бы приказать убить её, но герцогство без наследника вообще более склонно к смутам, нежели герцогство с плохим наследником. Возможно, многие его вельможи надеялись на то, что он проживет ещё чуть-чуть, лишь бы не находиться под властью Чассим.

Кроме того, убить ведьму, принадлежащую к его роду, было бы худшим из возможных ситуаций.

Пока паланкин мерно раскачивался в такт ходьбы носильщиков, он сидел, прикрыв глаза. Но сейчас, уловив изменение ритма ходьбы, открыл их. Шторы оставались закрытыми, но он слышал мягкое шарканье потёртых сапог носильщиков, игру воды во многочисленных фонтанах садов, щебетание певчих птиц в клетках. Но волновало его не то, что он слышал, а то, чего он не мог услышать. Звук собственного сердца заполнил его барабанные перепонки. Костлявыми пальцами герцог начал ощупывать одну из подушек в паланкине, скрывавшей в своей наволочке кинжал. Вытащив оружие, герцог сжал его в руке, и, ощутив его тяжесть, задал себе вопрос: хватит ли у него сил пустить его в ход? Ему не хотелось умирать, с неокропленным чужой кровью кинжалом с руке.

— Всемилостивейший герцог…

Голос Эллика, канцлера. Конечно… Будущего предателя. Самого близкого и доверенного советника. Человека, у которого было самое удобное место, чтобы убить и взять в свои руки бразды правления. Герцог был удивлен тем, что канцлер не сделал этого раньше, когда болезнь только началась. Герцог не стал отвечать, пусть считает, что господь наслал на него сон. Пусть подойдёт поближе, чтоб открыть шторку паланкина и встретиться с его клинком.

И, словно возможно было увидеть намерения Герцога сквозь занавеси, канцлер снова промолвил:

— Мой господин, я не предатель. У меня есть только эта краткая возможность поговорить с Вами наедине. Я хочу открыть штору. Пожалуйста, не убивайте меня

— Льстец! — проговорил Герцог спокойным голосом, но продолжал сжимать кинжал обеими руками у груди, готовый к предательству и к тому, что сделает все от него зависящее, чтобы вонзить кинжал в чужое сердце.

Канцлер стоял на коленях, с пустыми руками, осторожно приоткрывая занавесь паланкина. Герцог внимательно наблюдал, как тот опускался на колени, склоняя обнаженную шею, на небольшом расстоянии от занавеси. При желании можно было бы так легко вонзить кинжал в это уязвимое место. Но пока не стоит.

— Наедине? Почему? — потребовал он ответа. — Ты всегда был допущен до моих ушей. Почему именно здесь и сейчас? — Герцог подозрительно впервые задумался о безопасности своего дворца.

— Вы правы, Вы всегда милостиво предоставляли мне возможность достигать словами Ваших ушей. Но… что слышите Вы, слышат и другие. Я хочу предупредить Вас о предательстве… предупредить так, чтобы только Вы знали об этом.

— Предательство? — слово сухо прокатилось по рту. Стук сердца вдруг стал очень болезненным. Слишком много угроз в последнее время, а храбрость сама по себе не поддержит слабеющее тело. Он глянул на мужчину, стоящего перед ним на коленях:

— Встань, Эллик. Мне нужна вода… дай.

Канцлер поднял глаза, затем выпрямил шею и поднял голову:

— Конечно.

Уже не соблюдая церемоний он встал и прошёлся по помещению. Он был хозяином этой комнаты, увешанной оружием и гобеленами, напоминающими о великих сражениях. Большой рабочий стол стоял в центре этой комнаты, на нём видна была чернильница с тушью, и в беспорядке были разбросаны ручки. Герцог не был в кабинете канцлера уже много лет, но за прошедшие годы тут мало что изменилось. За столом был виден большой шкаф, из которого канцлер достал бокалы и бутыль.

— Вот это будет лучше, чем вода, — сообщил он, ловко вытаскивая пробку и наполняя бокалы. Когда он приближался к Герцогу, он уже шел более твердой походкой, и, ставя полные бокалы на стол, уже не придерживался этикета.

Герцог взял бокал иссохшей рукой и сделал медленный глоток. Мгновенно теплая волна пробежала по его телу, и он тут же допил вино, чтобы не прерывать этого приятного ощущения. Уже не спрашивая, Эллик вновь наполнил бокал в руке Герцога, не спрашивая разрешения. Затем он опустился на пол, скрестив ноги, опираясь о ножку стола у кресла, на котором устроился Герцог, проделав это легко и без усилия, как будто был молодым юношей, устраивающимся на привал у костра.

— Здравствуй! — сказал он, как будто они были просто друзьями, которые только что встретились. Так оно и было. Эллик пристально наблюдал за лицом Герцога, пока произносил приветствие.

— Ты знаешь, что это необходимо. Поклоны, формальность, приказы. Это не потому, что я хочу унизить тебя, Эллик. Это для поддержки дисциплины и соблюдения дистанции.

— Это заставляет всех думать о тебе, как о герцоге, — ответил Эллик.

— Верно.

— Потому что, если бы они увидели в тебе сейчас просто человека, похожего на них самих, то… Это был бы не тот человек, за которым они безоглядно бы последовали

Герцог ответил не сразу:

— Да, — признался он. — Резко сказано, но верно.

— И это — действует, — продолжил Эллик, — На большинство. Особенно — на молодёжь, которую нужно приучать к порядку. Но — не для твоих старых товарищей, которые сражались рядом, когда ты добивался власти.

— Но ведь лишь немногие покинули меня, — заметил Герцог.

— да, это верно, и некоторые остались и сейчас.

Герцог снова кивнул.

И те, кто остались, всегда будут верны тому человеку, которым ты был, как будут верны и герцогу Калсиды. Потому я хочу предупредить тебя о предательстве, хотя это может стоить мне жизни.

Я выслушаю тебя, Эллик, как мужчина мужчину, как воин воина, уверенный что ты верно мне служишь. Будь краток: что за предательство?

Эллик резко поставил бокал на стол, задумался на некоторое время, и ответил:

Твоя дочь Чассим. Она хочет трон.

— Чассим? — Герцог устало покачал головой, досадуя, что предмет разговора оказался так ничтожен. — Она вечно недовольна, трижды вдова, неприкаянная женщина. Это я знаю уже очень давно. Но я не боюсь, ей амбиции не настолько высоки.

— А должен! — грубо прервал его Эллик. — Ты читал её стихи?

— Её стихи? — герцог почувствовал себя оскорбленным. — Нет. Девичья тоска о красавце-мужчине, которые унижался бы перед её прелестями, так? Или размышления колибри о весенних цветах? Мечты о любви и цветочках, раскрашенные лазурью и украшенные букетами из плюща? У меня нет времени на подобную чушь.

— Нет! Ей стихи — это звук трубы, призыв к оружию для женщин, которые должны объединиться, чтобы помочь ей взобраться на твой престол. Это обещание, что женщины будут более уважаемы, чем сейчас. Это очень опасные вещи, мой господин, более подобающие фанатику, чем тихой женщине, живущей в затворничестве!

Некоторое время Герцог молчал, думая, что канцлер продолжит. Но тот был молчалив, как могила. Молчалив и очень серьёзен

— Женщины, которые будут у власти? Чепуха какая-то! Ты вообще представляешь себе, как это будет выглядеть? Или у тебя есть причины думать, что это — реально?

— Есть. Я получил подтверждение этому. В палатах моей жены. Два дня назад.

Герцог ждал.

— Я вошёл без доклада слуг, утром, в такое время, когда я обычно у неё не бываю. Она попыталась спрятать свитки, которые она читала, прижав их к груди. Естественно, я я вырвал один их них, как сделал бы любой мужчина, чтобы узнать секрет, который жена стремится сохранить от мужа., — канцлер нахмурился. — Свиток был весь истрёпан по краям, затерт до дыр руками, которые передавали его друг другу. Текст усыпан дополнениями и примечаниями, написанными разным почерком. На первый взгляд, это выглядело как обычные женские стишки, украшенные по краям бабочками и цветочками. Но только — на первый взгляд — в первых двух строчках. Потом слова становятся совсем другими: научный слог и множество военных терминов. Исторические примеры о тех временах, когда благородные женщины Калсиды управляли, как и мужчины, всеми своими делами, и сами выбирали себе мужей. Маленькие цветочки и виноградная лоза украшают не что иное, как призыв к революции.

— Я сурово выговорил ей за такое чтение, обвиняя в измене, но она даже не устыдилась. И накинулась на меня с таким пылом, как это делают старые женщины, уверенные в своей безнаказанности. Она издевалась надо мной, спрашивая, чего же я так боюсь? Неужели я могу отрицать, что все это выдумки? Неужели это не исторические факты? неужели моя собственная фамилия — Фортуна — была основана мужчиной, а не женщиной?

— Я ударил её за такую дерзость. Она поднялась, а потом начала молиться одной из северных богинь, Эде, чтобы та лишила меня своего благословения. Я снова ударил её за то, что она вызывала на меня проклятие.

Эллик замолчал. Крупный пот катился по его лбу, пока он копался в своей памяти. Его пальцы коснулись губ, и он покачал головой, как бы отрицая что-то.

— Можно ли говорить о женском уме? Я должен был избить её, мой господин, так, как не бил на протяжении долгих лет, и мне стыдно, что она выдержала эту порку лучше, чем многие молодые солдаты. В конце-концов, я забрал все свитки, просмотрел их и увидел имя автора этих стихов. Это твоя дочь, герцог, это её мысли, и она их ясно излагает.

Герцог сидел молча, молясь про себя, чтобы его лицо не выдало всех чувств, которые бушевали внутри. Но Эллик был беспощаден.

— Но она не одна. Участвуют и другие женщины из твоей семьи, Герцог. Чассим слагает стихи, а женщины снимают с них копии, украшая их кружевами, лентами и окропляя своими духами. И они идут в прачечные, на рынки, в мастерские к ткачам, швеям, в бани, игорные дома, и оставляют свитки там, прекрасные распространительницы этого красивого яда.

Герцог молчал. Он был поражен. И, в то же время, не был. Ведь Чассим его дочь, и его гордость проросла в ней, как терновник. Если бы она была сыном, он нашёл бы ей достойное применение. «Мне придётся её убить», — пришло на ум единственное решение. «Плохое, но выбора нет!» Он подумал, а сколько ещё женщин из его дома придётся устранить, чтобы выкорчевать эту заразу. Да, от них было мало пользы в те времена, когда он ещё был здоров, но тогда он хотя бы хотел кого-то помоложе и посвежее, а сейчас… Они все умрут.

Герцог устал, он хотел попасть в свой сад и отдохнуть.

— Нет! — сказал Эллик. — Не попадись в её западню! Я прочем все её свитки, которые были у моей жены, и в каждом из них она говорит о том, что она умрёт от твоих рук. Она говорит, что это будет доказательством того, как ты боишься её, и всех остальных женщин. Она твердит о том, что ты так ненавидишь её, что отдал в руки монстру, когда она была совсем молоденькой.

— Ненавижу её? — недоверчиво переспросил Герцог. — Да стал бы я тратить своё время на это? Я едва знаю её. Да, старый Каракс был очень грубым мужчиной, но он был моим самым сильным союзником. Её свадьба была залогом нашего альянса. — Ненавижу её? Как будто меня интересовали чувства девочки-подростка, не говоря уж о том, чтобы сделать из неё предмет политических интриг! Она слишком много о себе думает!

— Тем не менее, — продолжал Эллик, — Если ты убьёшь её, то спровоцируешь восстание женщин. Её последователи обещали устроить шквал отравлений, детоубийств, абортов, поджогов и откровенного неподчинения. Я читал все свитки, и в каждом из них были обешания множества женщин, написанные их рукой. Женщины всей столицы прочли это, и подписали внизу свои обеты, в которых обещают отомстить за неё, так как она умрёт во имя их. Я думаю, что они растравливают друг друга, соревнуясь в принесении обетов верности и безжалостности, если она все-таки умрёт.

— Это невыносимо! — закричал Герцог и зашелся в приступе кашля. Эллик налил ему ещё вина, держа стакан у губ Герцога, чтоб тот смог пить. Зубы стучали по стеклу, проливая вино на грудь. Это было невыносимо, все это. Он взял стакан и дал Эллику знак отпустить его. Глотнул, закашлялся, потом попытался успокоить своё дыхание, чтобы не захлебнуться. Спустя некоторое время, когда он смог заговорить снова, задал вопрос:

— А у тебя есть другое средство остановить такую ведьму, как Чассим?

— Отдай её мне, — мягко попросил Эллик.

— ты сам хочешь её убить?

Эллик улыбнулся:

— Не сразу. Сначала я женюсь на ней.

— Но ты женат!

— Моя жена умирает. — Выражение лица канцлера не изменилось, когда он поделился такими новостями, — Скоро я стану вдовцом, обрету свободу, чтобы снова жениться. И за долгие годы службы ты вознаградишь меня своей дочерью. Это будет очень правильно. Жестокая судьба, которая сведет вместе двух овдовевших людей., — Он глотнул из собственного бокала.

— Но она опасна! Я думаю, что из своих мужей по крайней мере одного она убила! — неохотно признался Герцог, предостерегая Эллика.

— Она убила всех троих, — ответил Эллик. — Я знаю об этом, как и знаю, как она это сделала, спасибо исповеди моей жены! Я теперь знаю, как вырвать у этой гадины клыки, и она для меня не опасна!

— Почему ты хочешь жениться на ней?

— Я женюсь на ней, запру и сделаю ей ребенка. Да, она будет продолжать писать свои стихи, но они изменятся. Они будут про радость от опытного любовника, про сладкое предвкушение рождения ребенка, который постепенно займёт все её мысли. Ей клыки станут просто декорацией, а яд — всего лишь разбавленным чаем. А новость о твоём наследнике успокоит твоих дворян.

Герцог промолвил:

— И вы будете править после меня.

Эллик кивнул и сказал:

— Я буду — в любом из возможных вариантов развития событий. — он встретился взглядом с Герцогом и добавил, не опуская глаз, — Нужно только дать понять всем, что таково было твоё желание, потому что любой другой план приведет к провалу.

Герцог закрыл глаза, прикидывая все возможности. В конце-концов ему пришло на ум кое-что, и он открыл глаза:

— Чем скорее я умру, тем раньше вы будете править Калсидой.

Ответ Эллика был полон решимости:

— И это правда. Но придти к власти слишком рано — не всегда хорошо. Этого я не хочу, старый друг, — он слегка наклонил голову, и улыбнулся, увидев вопрошающий взгляд Герцога. — Будь уверен в этом. Что я делаю? Я предупреждаю тебя об угрозе, защищаю тебя, отговариваю от неверного решения. Я служил тебе долгие годы, пока твоё здоровье становилось всё хуже и хуже. Не будь я тебе верен, я бы доказал это ещё давным-давно. Верность доказать трудно.

От хриплого кашля Герцог откинулся на подушки:

— Да! И она может измениться, — проговорил он, когда смог снова дышать спокойно. — Её нужно доказывать каждый день. Если я отдам за тебя свою дочь, то ты получишь осень сильный козырь.

— А если ты этого не сделаешь, то гадюка останется у тебя в доме, и нанесёт удар неожиданно.

Внезапно Герцог сдался:

— Я сделаю так, чтобы все узнали, что она обещана тебе. И я заточу её, чтобы она думала только о том, как будет твоей невестой.

Эллик ждал продолжения. Не дождавшись, он спросил:

— И?

Герцог холодно улыбнулся:

— А когда ты добудешь для меня кровь дракона, она станет твоей. Это цена моего благословения для вашего брака.

— И ты объявишь меня своим наследником.

Эллик настаивал. Герцог задумался. Эллик был подростком, когда попал к нему в услужение, и Герцог мог сказать, не стыдясь, что именно он создал этого человека. Он дал ему больше, чем своим сыновьям, вышедшим из его семени. Когда он умрёт, кто более достоин править после него?

— Я назначу тебя своим наследником. Но больше прав будет у детей, которые моя дочь родит от тебя.

— Отлично! Это произойдёт очень скоро! — улыбнулся Эллик. — А ты командуй своим слугам, чтобы они начали подготовку к свадебному пиру.

Герцог склонил голову:

— Знаешь, мне кажется, ты спешишь!

Эллик улыбнулся ещё шире:

— Я купил пленника, мой господин. Его доставляют ко мне, пока мы тут с тобой разговариваем. Он не дракон, но в его жилах течет драконья кровь. И она — твоя.

Герцог недоверчиво посмотрел на своего канцлера, но улыбка Эллика стала ещё шире:

— Здесь доказательство моей верности, — тихо проговорил он. — и я отдаю тебе его безо всяких условий.

Он изящно поднялся и двинулся к винному шкафу. На этот раз в его руках оказался небольшой бумажный пакет, перевязанный веревочкой. Он опустился на корточки перед Герцогом и потянул за конец узелка. Когда он развернул промасленную бумагу, ноздрей Герцога коснулся запах розы.

— Мясо? — спросил он, разрываясь между обидой и недоверием. — Ты предлагаешь мне ногу от солдатского пайка?

Единственный способ сохранить это для долгой дороги к тебе было посолить и закоптить. — Он до конца развернул бумагу, как фокусник, и на его ладони оказался маленький кусочек чешуйчатой кожи, переливавшейся от синего цвета до темно-красного. — Это мясо Элдерлинга. Не дракона. Я не смог достать дракона… пока. Но я предлагаю тебе копченое мясо существа, которое является частью дракона. В надежде, что это вернут тебе здоровье!

Герцог молча смотрел на мясо.

Эллик негромко заговорил:

— Прикажи и я его попробую первым. Оно не отравлено.

Мысли бешено сновали в голове Герцога. Если приказать канцлеру первым съесть кусочек мяса, то на его долю останется совсем мало. А он чувствовал себя таким больным. Если мясо отравлено, то умрут они оба. А если он прикажет Эллику съесть, а потом обнаружит, что мясо подействовало как лекарство, то слишком маленькая порция не принесёт ему большого облегчения. Он решился. Протянув костлявые пальцы к мясу, он увидел, что они дрожат, как усики у муравья. Взял кусочек, он понюхал его. Взгляд Эллика не на минуту не отрывался от его лица.

Герцог положил копченую плоть в рот. Забытые ароматы копченого солёного мяса перенесли его в те дни, когда он был совсем молодым воином. Он не был герцогом, а просто отличным фехтовальщиков, четвертым сыном герцога Калсиды. Своим мечом он доказал это и врагам Калсиды и своему отцу. А когда старшие братья восстали против отца, чтобы убить его и разделить власть между собой, он предал их и встал на его сторону. Стоя рядом с отцом, убивавшим своих же сыновей, он кровью доказал свою верность.

Окрыв глаза, он обнаружил, что комната стала как будто ярче, чем мгновение назад. Опустив глаза вниз, он увидел свою руку, которая сжала бумажную обёртку от кусочка плоти. Какая мелочь, казалось бы, комкать бумажный лист! Но он не мог делать этого уже в течение долгого времени. Герцог глубоко вздохнул и постарался усесться прямее. Эллик смотрел на него с улыбкой.

— Принеси мне человекодракона и получишь мою дочь!

Эллик глубоко вздохнул и вдруг быстро поклонился, коснувшись лбом пола.

Герцог кивнул сам себе. Этот человек был таким, каким он хотел бы видеть своего сына. А сын, если бы его верность оказалась бы лживой, мог бы и убить его. Улыбка Герцога стала шире.

## Эпилог

ДОРОГА К ДОМУ

Айсфиру понравилось охотиться в скалах на границе пустыни. Во время полета он искусно следовал рельефу. Он скользнул ближе к земле, иногда почти касаясь острой, серо-зеленой щетины, покрывавшей скалистые предгорья. Когда его черные крылья двигались, это были обманчиво-ленивые, мощные взмахи. Он был беззвучен словно тень, плывшая под ним по неровной поверхности земли.

Его охотничья техника была великолепна. Оба дракона оставались здесь с весны и крупная дичь, когда-то не знавшая страха перед небом, уже приучилась не спускать настороженного взгляда с облаков. Верный своей тактике, он тихо парил не поднимаясь высоко. Наслаждаясь лучами полуденного солнца он напал на них в укромном каньоне, еще до того как они увидели его.

У Тинтальи получалось не так хорошо. Она была меньше и все еще училась летать так, как он умел уже сотни лет назад. Он был старым драконом еще до того как попал в долгий ледяной плен. Теперь он был бесконечно древним, единственное выжившее существо, способное вспомнить время Старших и цивилизацию, которую построили вместе две расы. Еще он помнил разрушительные извержения и дикий беспорядок которым закончились те дни. Люди и Старшие погибли или бежали. Он видел как разрозненные части популяции драконов вырождались и вымирали.

К разочарованию Тинтальи черный дракон мало говорил о тех днях. У нее самой остались лишь смутные воспоминания о том как она, будучи змеей, свила кокон перед своим превращением в дракона. Еще она помнила, как, запертая в погребенном под землей городе, она осознала себя внутри кокона, отрезанная от солнечного света, в котором она нуждалась, чтобы вылупиться. Она подозревала, что ее поместили туда Старшие. Они перетащили ее кокон и другие коконы из ее поколения в солярий, чтобы укрыть их от оседающего пепла. Эта попытка спасения оказалась для нее роковой — город был похоронен под пеплом. Она не имела представления, как долго она оставалась заточенной в коконе в одинокой темноте. Когда люди только обнаружили комнату, где она и ее собратья томились в ловушке, их единственной мыслью было использовать коконы как «диводрево» для строительства кораблей, которые были бы устойчивы к кислотным водам Реки Дождевых Чащоб. Это случилось до того, как Рейн, а потом Селден нашли ее и освободили на волю.

Селден. Она скучала по своему маленькому певцу. Как же он умел льстить и восхвалять, его голос был так же сладок, как и его забавные слова, восхвалявшие ее. Но она отослала его, внушив ему, что он должен отправиться на поиски всплеска популяции других драконов. Тогда она надеялась, что последний выводок старых змей мог дать жизнеспособных драконов. Она не желала верить, что все драконы и повсюду вымерли. Так что она отослала Селдена прочь, и он ушел с готовностью, не только чтобы выполнить ее приказ, но и чтобы найти союзников для Бингтауна в непрекращающейся войне с Кассариком.

Спустя годы время, проведенное с Айсфиром, излечило ее от иллюзий. Они были единственными оставшимися драконами в мире, так что он стал ее партнером, несмотря на то, что она не считала его подходящим себе. Она снова задумала о том, что же стало с Селденом. Умер ли он или просто находился вне пределов досягаемости ее мыслей? Не то чтобы это на самом деле имело значение. Люди, даже превращенные драконами в Старших, жили слишком недолго. Так что едва ли стоило пытаться подружиться с ними.

Когда Айсфир спикировал вниз, она ощутила слабый запах антилоп. Это было маленькое стадо, пять или шесть особей, дремавших в обманчивом тепле зимнего солнца. Когда Айсфир упал на них, они метнулись в разные стороны. Он схватил двух растопыренными когтями, оставив Тинталье преследовать остальных.

Было труднее, чем обычно. Загноившаяся стрела прямо под левым крылом превращала каждый взмах крыльев в мучение. Узкие ручьи в скалистом предгорье давали добыче укрытие в таких тесных местах, где драконы не могли летать. Одно глупое животное отделилось от остальных и бросилось вверх на хребет холма. Она погналась за ним и, прежде чем оно смогло укрыться в очередном овраге, пригвоздила его к земле в яростном броске. Схватив зверя и прижав его к груди, она впилась в него передними когтями. Животное недолго сопротивлялось, забрызгивая ее теплой кровью, а потом обмякло в ее хватке. Она тут же вонзила зубы в его плоть. Это была ее первая добыча за день и она умирала от голода.

Антилопа была небольшой и по-зимнему тощей. Вскоре от нее ничего не осталось, ни черепа, ни копыт; только липкая кровь на каменистой земле. Она не насытилась, но тем не менее, только покончив с едой, почувствовала, что на нее нападает сон.

Тинталья вытянулась и закрыла глаза. Потом перевернулась и приняла другую позу. Стало хуже. Неудобство ей причиняла не каменистая земля, а обломок древка, наконечник стрелы и присоединившаяся инфекция. Она подняла крыло, вывернула голову, чтобы понюхать рану, и чихнула. Плохо. Пахнет гниющим мясом. Когти на ее передних лапах были слишком велики, чтобы воспользоваться ими; попытки вытащить ими стрелу только ухудшали положение. Конца обломанного древка было теперь даже не разглядеть. Она опасалась, что, вместо того, чтобы выйти наружу с инфекцией, стрела вонзается глубже.

Айсфир приземлился рядом, в клубах поднятой ударами его крыльев пыли. Нам нужно много охотиться.

Я хочу спать

Он поднял голову и понюхал воздух. Эта стрела гноится. Тебе надо вытащить ее.

Я пробовала. Я не могу.

Он наклонился ближе, обнюхивая ее рану, она позволила, но не благосклонно. В старину, иногда люди использовали против нас отравленное оружие. Они опускали острия своих копий в отбросы перед тем как проткнуть нас. Они знали что редко могут убить дракона напрямую, а затяжная инфекция может убить дракона.

Она вздрогнула от его пристального внимания и немедленно вытянула шею, чтобы осмотреть рану. Как ты думаешь, эта стрела была отравлена?

Невозможно сказать. Он выглядел очень спокойным. Хочешь еще поохотиться?

Что они делали, драконы с отравленными ранами?

Они умирали. Некоторые из них. Иногда обращались к лекарям Старших за помощью. Маленькие человечьи руки иногда могут быть полезными для очистке ран. Серебряная вода могла исцелить множество болезней. Я иду охотиться. Ты идешь?

Ты думаешь мне стоит вернуться в Дождевые Чащобы и постараться найти моих Старших? Малту и Рейна?

Черный дракон смотрел а нее какое-то время. О чем бы он не думал, он не поделился с ней своими размышлениями. Когда он заговорил это было только для того чтобы сказать хоть что-то, Не думаю что смогу снова поверить человеку. Даже Старшему.

Я могла бы поверить им. Если бы мне пришлось. Малта и Рейн оба служили мне раньше. И послужат снова, я думаю.

И снова он промолчал. Затем сказал, Серебряный колодец Кельсингры. Это была редкое и удивительное явление и испив из него драконы получали великую силу. Иногда его использовали для лечения. Ты можешь отправиться туда, в Кельсингру.

Я была в Кельсингре. Колодца больше нет. Город был пустым и мертвым, ветер носил пыль по его улицам. И когда я пришла к колодцу, лебедка рассыпалась в прах. Даже если бы там сейчас были Старшие, они не смогли бы достать для меня серебро. Она не рассказала о том, как это ее разозлило, как она растоптала и разломала остатки лебедки и сбросила их вниз, в бесполезный колодец.

Кельсингра. Айсфир произнес это слово с сожалением. Это было место чудес, когда-то. Если, как ты говоришь, он пуст и заброшен, это потеря. Я помню его как место где поэты пели мне хвалы в то время как Старшие втирали ароматические масла в мою чешую. Там были ванны. И солнечные пятна. Жирные стада всех видов мясных тварей: тельцов, овец и свиней. Они возвели нам множество памятников, скульптур и мозаик.

Он по прежнему скрывал свои мысли и сознание Тинтальи блуждало. У нее были родовые воспоминания о Кельсингре, но они были отрывочными и лишенными запахов. Ее собственные ощущения от заброшенного города перекрыли их и затуманили еще больше.

Я иду охотиться! Резко объявил Айсфир. Я еще голоден.

Я собираюсь отдохнуть. И вдруг она приняла решение, которое зрело уже несколько дней. А потом я отправлюсь обратно в Дождевые Чащобы.

Возможно позже мы полетим туда. От его мысли исходило презрение к ее идее. Может в другой раз я и сам посмотрю на Кельсингру. Когда решу, что время пришло. Он отвернулся от нее и взмыл в воздух. Ветер поднявшийся от ударов его крыльев обрушился на нее, пронзив ее рану тупой болью.

Устало она устроилась чтобы поспать. Было сложно найти позу которая не тревожила бы ее рану. Становилось хуже, она могла чувствовать ее запах и яд распространившийся от инфекции пульсировал глубоко в мышцах. Лекарства не было и она не могла ничего поделать. Чем дольше она станет ждать, тем слабее будет. А Айсфиру и дела нет.

И вдруг она поняла, что когда проснется, она не станет ждать пока он вернется или примет решение. Ей нужны услуги старших, Рейна и его сильных рук и Малты и ее маленького острого ума. Пора отправляться домой.

Назад в Дождевые Чащобы.