# Земля оборотней

Анна Евгеньевна Гурова

Каждый человек отвечает за свои желания. К оборотням это тоже относится. Кровожадное желание Хозяйки Похъёлы Лоухи, самой главной и самой опасной повелительницы клана оборотней-чародеев, отдало Мельницу желаний, похищенную Лоухи часть Мирового Древа, во власть богини смерти. Мироздание пошатнулось и дало трещину. Даже боги бессильны что-то изменить. Мир погибнет, если немедленно не отнять Мельницу у Лоухи.

Но когда боги бессильны, в дело вступают герои.

По мотивам древнего северного эпоса «Калевала».

Продолжение книги «Мельница желаний».

## Пролог

Корабль приближался к берегу. Шли на веслах, выгребая изо всех сил — порывистый северный ветер сносил обратно во фьорд, словно не желал пускать в гавань. Слишком холодный ветер для конца лета, пусть даже лета похъёльского.

Варг Ульф Комар — удачливый хевдинг, гроза побережий, воин и грабитель, при случае и купец, — греблей не утруждался. Он стоял на носу драккара, положив руки на пояс и таращась по сторонам. Ну и гнусная же местность эта Луотола! Вот уж воистину обиталище оборотней!

Высокое и бледное, выстуженное небо. Тускло-серое, угрюмое море. А между морем и небом — один только черный камень скал, весь изрезанный огромными кривыми трещинами, словно некий великан рубил берега мечом. Раньше тут хоть какая-то трава росла, прибрежные камни укрывал мох, пучки водорослей колыхались в прибое. А теперь — ничего. Мертвые скалы, пустые воды, и кажется, будто уже настала зима, хотя до нее еще месяца два. «Надо непременно вернуться до начала бурь», — в который раз подумал Ульф. Осенние бури в коварном Закатном море особенно страшны.

Все здесь было пропитано тревогой. Скрытая опасность невидимо разливалась и в воде и в воздухе, а особенно — в этих черных скалах. Утесы над морем вздымались все так же отвесно, отгораживая Луотолу от внутренних областей Похъёлы. Где-то за горами время от времени раздавался далекий грохот и гул, будто сходили лавины… Но какие лавины летом?

Да, прежде тут не было так мрачно. В скалах — тюлени, в море — косяки трески, на берегу — люди, а небо полно чаек и иных крылатых… созданий. И где они все теперь?

«А слухи-то не врали, — подумал Ульф не без удовлетворения. — Туны в самом деле бросили свое гнездовье. Конечно, все свои сокровища они унесли с собой… Но вдруг что-то забыли впопыхах?»

Чем ближе к берегу они подплывали, тем явственнее становилась картина запустения. Не только исчезла вся живность — сами горы изменились. Крутые склоны прочертили следы недавних оползней, а половина гавани была погребена под каменными обломками. Ульф прищурился, высматривая среди руин поросшую мхом крышу своего склада.

— Не могу сладить с этим ветром, — раздался рядом с ним хриплый голос.

К хевдингу, пошатываясь от усталости, подошел Лакс, заклинатель погоды, знаток рун и скальд, что, впрочем, не мешало ему быть таким же разбойником, как Ульф. — Вот уж воистину проклятая земля! Говорят, во всем виновата старая ведьма Лоухи, что она вызвала гнев богов… Что же тут случилось?

— Что-что? — проворчал Ульф, рыская взглядом среди осыпей. — Земля тряслась, и скалы упали. Раньше не видел, что ли, как это бывает? Ага! Вот они, мои склады! Слава Хару Одноглазому, оползень прошел стороной! А вон еще дома уцелели! Ух, пошарим тут сейчас! Гребите к берегу!

— Нет! — перебил его скальд. — Там неладно. Что-то нас поджидает там. Чувствую — оно нас уже увидело…

— Что еще за «оно»? — раздраженно спросил Ульф. — Тролли? Оборотни?

Лакс отер со лба пот холодной рукой.

— Не понимаю, — бормотал он. — Но это нечто — не от нашего мира. Ононе враждебно и не дружественно, но мы перед ним — что пена на волнах… Онотут все и разрушило…

— Ну и что с того? — буркнул хевдинг. — Высадиться-то можно или нет?

— Я пока не пойму. Не мешай, дай послушать…

Ульф пожал плечами и замолчал. А скальд снова зажмурился, чтобы обычное зрение не мешало ему скользить вниманием по грани Изнанки, откуда приходят песни, проклятия и пророческие видения. Лакс слушал, и вдруг руки у него задрожали, и пот снова потек по спине. Он понял, что это «нечто» точно так же прислушивается к нему. «Нечто» с легкостью видит его насквозь, оно читает его мысли и мысли всех на этом драккаре — нет, не мысли, желания! И от них, от желаний, будет зависеть — как онос ними поступит…

— Надо поворачивать! — с трудом выговорил он, открывая глаза. — Скорее, назад!

— «Поворачивать», — передразнил Ульф заклинателя, — а там у меня осталось тюленьих шкур, и китового жира, и рыбьего зуба столько, что хватит на три таких корабля вместе с командой и с тобой в придачу. Думаешь, я все это оставлю тут гнить? Нет уж!

— Хочешь гнить рядом? — вкрадчиво спросил скальд.

Хевдинг взглянул злобно, отвернулся и крикнул:

— Гребите к берегу!


Крошечный кораблик качается на волнах. Скорлупка, рыбья чешуйка… Даже забавно: такой беспомощный, такой уязвимый, и все же ползет вперед, упрямо выгребая против ветра. Достаточно уронить в море скалу да хоть бы вон ту, которая и так еле держится, чтобы его накрыло волной… Один всплеск, и снова станет тихо и спокойно.

А вот существа на палубе… Как просты и ясны их желания — мелкие и глупые. Жажда наживы. Желание жить. И все. Обычные помыслы смертных, они могут воплотиться и сами…

Все, корабль больше не интересен.

«Убей их!»

Гораздо более сильное желание приходит из холодных глубин. От той, что всегда желает смерти и не может насытиться. Но к чему убивать? Это всего лишь обитатели Мидгарда, однодневки, даже не чародеи. Они скоро умрут сами, а их желания не имеют никакого значения… Они ничего не знают о сампо. Да если бы и знали…

«А я говорю — убей! Иначе вскоре они вернутся, только их станет вдесятеро больше. И могут привести с собой других, более опасных — тех, кто знает о тебе, у кого есть сила…»

Сампо не отвечает. Оно не видит причин губить однодневок. Оно и не создано для убийств. Оно еще помнит, что когда-то было частью Древа, родственного всем деревьям в мире. Древа, рожденного самой Вселенной, чтобы дарить трем мирам жизнь, а не гибель; быть основой порядка, а не хаоса.

Но желанию, приходящему из глубин, трудно сопротивляться. Мало что в мире есть более сильное, чем желание бога. Или богини.

Огромное дерево, чьи ветви и корни змеятся в темноте подземного мира, разрушая изнутри горы Похъёлы. Огненная лава течет по жилам земли, но почти не согревает их. А сампо растет, подгоняемое злобной волей из глубин. Растет против всей своей природы — вниз.

Прямо сквозь подземный огонь — к смертельному холоду Хорна…

Сампо сопротивляется. Оно не хочет расти туда, куда его подталкивает могучая воля Калмы. Там тьма, холод и боль, там нет пищи для корней. Там ему суждено превратиться в нечто такое, чему в трех мирах и названия нет… Желание Калмы — чтобы побег Мирового Древа рос вниз, в Хорн — отвратительно самим законам мироздания.

Но сампо было создано, чтобы выполнять желания.

«Мир крутится вокруг Мировой Оси, только потому, что его двигают желания богов.

Если бы они исчезли, время бы остановилось.

И тогда Мировая Ось станет ненужной… и переломится под тяжестью неподвижной Вселенной».

Так нашептывает Калма, богиня смерти.

«Теперь ты мое. Поэтому выполняй моижелания. Повинуйся».

Скала над Луотолой начинает потрескивать, вниз с шорохом бегут мелкие камушки… Скоро ее вершина упадет во фьорд, и волна слизнет кораблик, как муху…

«Еще одни! С севера!»

Теперь желание из глубин еще сильнее и определеннее. Вот и явились те, кто знает про сампо. За ним-то они и пришли. Забрать его! Украсть! Ненависть Калмы передается молодому Древу.

Трещина перестает расширяться, скала застывает на месте. Варги забыты. Все внимание сампо — на север. В сторону Внутренней Похъёлы.


— Клянусь ледяными Вратами Хорна! Вы гляньте, что тут творится!

— Да-а… и месяца не прошло, а Луотолу не узнать… Будто и не было тут никогда нашего гнездовья…

— Заткнитес-сь, — прошипела Лоухи.

Три туна стояли на выступе скалы, издалека обозревая горный хребет, отделяющий внутренние области страны от моря. Лоухи, бывшая теперь уже Хозяйка Похъёлы, и два ее родича, которым она еще могла доверять. Оба были немолоды, многоопытны и искушены в колдовстве, но не смогли удержаться от возгласов изумления, увидев, во что за считаные дни превратилось их родное гнездовье.

«Но почему? — со злобой и отчаянием подумала Лоухи. — Что я сделала не так?! Когда допустила ошибку?»

Скалистый хребет растрескался, как лед в жаркий день. В глубоких извилистых трещинах рдела лава. Со всех сторон поднимались в воздух удушливые испарения, что просачивались из растревоженных недр. Земля дрожала, над горами стоял монотонный гул.

— Нам туда нельзя, — убежденно сказал один из тунов. — Там смертельно опасно. Для тебя, Лоухи, — особенно.

Лоухи поморщилась. Она и сама это чувствовала, причем получше других. Знала — сампо хочет ее гибели. Подумать только, сампо — еесампо — стало ей враждебно! Эта нелепая деревянная мельница, над которой она сама вначале посмеивалась, которую так долго к себе приучала, и сама училась с ней управляться — чем она теперь стала? И главное, почему?

— Надо попытаться, — угрюмо сказала Лоухи. — Давайте-ка, слетайте на разведку!

Оба родича нахально сделали вид, что не расслышали. Время, когда Хозяйке Похъёлы было достаточно сказать «я желаю», увы, закончилось.

— А, чтоб вас пожрали демоны Хорна! Полетели вместе! В пещеру можете не заходить, я спущусь одна. Если со мной что-то случится…

Лоухи замолчала. Хотела было сказать: «новой Хозяйкой Похъёлы станет дочь моя Ильма», но промолчала — ибо какая еще Хозяйка, у которой даже гнезда своего нет?

— Ладно, полетели, — нехотя произнес старший тун, расправляя крылья. — Ветер северный, авось проскочим. Попробуем подняться повыше над хребтом…

Оборотни распахнули сизые крылья, совершая превращение. Вскоре три крылатых существа, издалека похожих на орлов, уже поднимались все выше и выше, к самым облакам, оставляя горы далеко внизу.

Но стоило им поравняться с первыми отрогами барьерного хребта, как прямо перед ними проснулся вулкан.

Издалека это выглядело даже красиво. Разверзлась гора, и в воздухе неторопливо выросло облако пепла. Оно вздымалось, кудрявясь, словно крона дерева на ветру. У его корня мерцало слепящее пламя…

Туны одновременно склонились на левое крыло, огибая плотное облако… И тут в уши им ударил ужасный рев. И удар ветра — с юга.

Лоухи, не раздумывая, повернула обратно и изо всех сил понеслась к северу. Краем глаза она видела, что то же самое сделали ее родичи. Но они не успевали. Волна горячего, вязкого воздуха ударила их, закружила, швырнула вниз. Ветер был не просто горяч, а ядовит и полон частичек пепла. В нем нельзя было лететь; им было невозможно дышать. Туны уже не могли даже взмахивать крыльями; их несло помимо воли, словно птиц, попавших в бурю. Их окутала тьма. Воздух стал как камень… а потом исчез вовсе.

— Мать Калма! — воззвала Лоухи, хрипя и задыхаясь. — Спаси, помилуй!


…Спустя долгое время облако пепла отнесло ветром к востоку, и оно неторопливо уползло, оставив под собой плоскогорье, покрытое густой, горячей черной грязью. В грязи что-то трепыхалось. Кашляя и бранясь, Лоухи выбралась из липкой каши и кое-как поднялась на ноги. Протерла глаза, огляделась и застонала. Перед ней извергался вулкан, выбрасывая к небу огненные фонтаны лавы. От родичей не осталось и следа.

— Мать Калма! — прохрипела Лоухи. — Ну за что ты так со мной?!

Она и не догадывалась, что на этот вопрос есть совершенно определенный ответ.


…Только-только высадившиеся на берег варги замерли и подняли головы. Гул, доносившийся с той стороны гор, вдруг резко усилился. Над гребнем, клубясь, поднималось огромное облако пепла.

— Надо уходить! Немедленно! — проорал Лакс прямо в ухо Ульфу.

Но хевдинг колебался:

— Ветер вроде бы меняется… Давайте, бегом к складу и тащим на корабль все, что подвернется!

Ответом на его приказ был крик одного из гребцов. Тот показывал не на вулкан за горой, а на скалу, нависшую над гаванью. Скала медленно отделялась от горного склона, трещина росла на глазах…

— …Не раздавит, так смоет! — долетел крик сквозь усиливающийся грохот.

Ульф стиснул челюсти, бросил последний тоскливый взгляд в сторону складов и заревел:

— Видно, боги против нас сегодня! Отплываем!

Волна от упавшей скалы догнала их уже в море. Качнула, подбросила, корабль заскрипел, но выдержал. И, подхваченный северным ветром, стремительно поплыл восвояси — чтобы больше сюда не возвращаться.

## Глава 1. Знак рубежа

Маленький отряд идет через осенний лес. По ночам над землей поднимается туман, стоит в воздухе до позднего утра. В тумане влажно чернеют стволы елей и сосен. Березы уже облетели. Под ногами трещат черничники, чавкает грязь, мох липнет к сапогам. Далеко позади осталась безымянная речка — приток Яннего, которая вела их к северу. Плыть на каяках в преддверии зимы — невеликое удовольствие, но все понимали, что это была самая легкая часть пути. Когда впереди возник красноватый гранитный утес — знак, о котором предупреждал Вяйнемейнен, — пристали к берегу. Речушка ушла дальше, сворачивая к востоку, в земли саами. На берегу поджидала охотничья стоянка: пустая замшелая землянка с провалившейся крышей. Последний раз тут, видно, останавливался сам Вяйно лет сто назад. Задерживаться не стали — спрятали под уцелевшим навесом каяки и дальше пошли пешком. В сыром тумане, в сонной тишине.

В поход они выступили впятером. Как ни настаивал Ахти, как ни возмущался, а пришлось ему отправить своих воинов обратно на Лосиный остров.

«Два десятка вооруженных парней — это, считай, вторжение, — сказал Вяйно. — А пятеро пройдут — никто не заметит».

И вот теперь пятеро шагают через лес на север — а в небе над ними последние косяки птиц улетают на юг. Впереди темная Похъёла, земля колдунов, где поклоняются Калме, богине смерти. Калма подстроила так, чтобы похъёльская колдунья Лоухи добралась до корня Игдрасиля, Мирового Древа, раздобыла кусочек священного Древа и сотворила сампо — волшебную мельницу, исполняющую желания. Но сампо оказалось старой ведьме не по зубам. Исполняя желания смертных, оно исподволь начало разрушать строй мироздания — как и задумала Калма.

Так сказал вещий старец, мудрый Вяйнемейнен.

«Так что, Ильмо, придется тебе идти в Похъёлу, — сказал он молодому охотнику, своему бывшему ученику. — С тобой благословение богов и предков — то есть мое. Отбери сампо у Лоухи, пока она по своему невежеству не погубила весь мир».

Не слишком-то рад был Ильмаринен его словам, а куда деваться? Против благословения богов не попрешь. Ильмо — охотник-одиночка. Любит лес больше, чем собственный род. Немного умеет колдовать. Словом, ничего особенного в нем нет. Но именно на него указало похъёльское пророчество: «Сампо похитит человек из рода Калева». Поэтому Лоухи послала сына, чародея Рауни, чтобы тот нашел и убил Ильмо. Но Рауни погиб, а пророчество стало известно карьяла. И теперь боги избрали Ильмо для похода в Похъёлу, а родичи, боясь мести Лоухи, радостно выпроводили его из дому. Хотя Ильмо понятия не имеет, что будет делать в Похъёле и как добудет сампо. И что такое это сампо? Никто из людей его даже не видел!

С ним идет его старый друг Ахти Каукомьели. Ахти — отважный воин, искатель приключений. Больше всего ему нравится странствовать с варгами по Закатному морю, открывая новые земли и попутно их разоряя. Именно этим он надеется заняться и в Похъёле.

Третий — Аке Младший, кормчий из племени варгов. Когда-то его отец служил Хозяйке Похъёлы и участвовал в том самом походе к корням Мирового Древа, когда и было обретено сампо. Аке хочет найти Лоухи и снять со своего рода проклятие богов — чтобы зажить, наконец, нормальной жизнью. Для варга, конечно.

Четвертый — Йокахайнен, молодой саамский нойда. Он родился в Похъёле и еще недавно служил тунам, но его хозяин Рауни погиб, и теперь он хочет стать учеником Вяйно. Йокахайнен — чрезвычайно полезный человек в отряде. Он единственный из всех знает обычаи Похъёлы и язык тунов. К тому же он настоящий колдун — а идут они в такие места, где без магии — как без рук.

Пятый — маленький, мрачный Калли, холоп Ильмаринена. Никто не воспринимает его всерьез. И напрасно.


— Эй, парни, стойте!

Ахти, шагавший первым, остановился.

— Что там?

Прямо перед ним росла высоченная сосна, за ней, куда хватало глаз — россыпь ледниковых валунов. Предстояло снова выбирать дорогу.

— Куда идем? Налево или направо?

Ильмо и Йокахайнен одновременно показали в разные стороны.

— Туда!

Они переглянулись, обменялись усмешками.

Вдруг позади них раздался холодный глубокий рык, гулкий и раскатистый, как из колодца. Все застыли. Аке схватился за рукоять секиры. Ильмо осторожно оглянулся — и рассмеялся. Позади него на дереве сидел огромный ворон, которого Вяйно послал «приглядеть за ними». Ворон приглядывал так ненавязчиво, что о нем все давно забыли.

— Ого! — воскликнул Аке. — Вот это голосище! И что он хочет нам сказать?

— Почему ты сказал — «туда»? — спросил Йокахайнен, уже без улыбки.

Ильмо покачал головой. Казалось бы, и справа, и слева от каменной россыпи был всё тот же лес. Но тот лес, что слева, определенно нравился охотнику больше. Левая сторона словно манила. Что это — предчувствие? Или просто блажь?

— Слева посветлее и земля посуше, — сказал он, словно оправдываясь. — А справа что — лес как лес. Обычный.

— Вот именно. Лес как лес. И хорошо.

— Левая сторона несчастливая, — напомнил Калли.

— Киньте кости, — предложил Ахти.

— Кости кидают по серьезному поводу, а не на каждой развилке, — возразил Аке.

— А что может быть важнее правильного выбора пути? — сказал Ильмо. — Шагнул не туда — всё пропало. Это как с деревом: если изначально криво пойдет в рост, то потом уже не выпрямится. Давайте, чтобы знать наверняка, сделаем вот что. Эй, Калли! Залезь-ка на эту сосну и оглядись!

Калли, шедший последним с огромным заплечным мешком, тут же скинул его на землю, придирчиво оглядел сосну, подпрыгнул, ухватился руками за обломанный сухой сук и вскоре исчез в ветвях — легко, как белка.

Спустя недолгое время сверху донесся его голос:

— Ну, забрался. Дальше что?

— Горы видишь? — зычно крикнул Аке.

— Нет тут никаких гор.

— Как нет?!

Сверху посыпалась хвоя. Калли ловко спрыгнул на землю:

— Какие-то облака в той стороне — и всё.

Аке рассмеялся:

— Так это и есть горы! Ты что, гор не видал?

— Как же не видал! — насупился Калли. — А гора Браге?

— Браге — это не гора, а просто большая кочка!

— Видите, я не ошибся, — довольно сказал Ильмо.

Путешественники снова закинули мешки за плечи — и двинулись дальше, обходя слева каменный завал. Ворон недовольно каркнул им в спину, но никто не обернулся.

И снова потянулись сумрачные боры, ельники, овраги…

Перед самым отплытием Ильмо наконец принял решение, каким путем идти на север. После долгих колебаний он выбрал самый короткий путь: через горный хребет, известный как Врата Похъёлы. От многомесячного пути через земли варгов он отказался сразу. Оставался еще путь через земли саами, за который выступал Йокахайнен. Но чем жарче уговаривал их нойда, тем меньше Ильмо хотелось туда идти. Нет, он верил в искренность Йокахайнена. Но он еще не забыл, каким был молодой саами в первые дни их знакомства: высокомерным и дерзким, однако в любой миг готовым унизиться, склониться перед силой. А что, если все саами таковы? Зачем вводить похъёльских рабов в соблазн? И опять же — новая задержка, зимовка… Может быть, восточный путь и безопаснее. Но лучше уж хийси и дикие звери, чем ползучее человеческое коварство.

Вяйнемейнен остался доволен его выбором. Хоть и не скрывал: путь будет тяжелым, неторным и опасным.

— Предгорья Похъёлы — дикие, пустынные земли. Ни людей, ни тунов вы там не встретите, зато там полно хийси, а то и чего похуже. Но вы идите смело и надейтесь на помощь богов. А лучший способ ее получить — довериться судьбе и идти прямо ей навстречу. Держите глаза и уши открытыми и ничего не бойтесь… кроме Когтистого Старца.

Ничего конкретного о грядущих опасностях, впрочем, Вяйно не рассказал.

— Сначала обычные леса, потом болота, а потом уже и в предгорья выйдете. И вот там вам придется очень хорошо подумать — что сделать, чтобы не идти через главный перевал… Возможно, вам подскажут, возможно, придется искать путь самим. Но всегда помните о Когтистом Старце! От него не спастись!

Ильмо хотел взять с собой собак, но Йокахайнен отсоветовал.

— Собаки нас скорее выдадут, чем устерегут, — сказал он. — И против демонов они не сторожа. Мое колдовство будет вам вместо собачьего чутья.

— И про ворона не забудьте, — добавил Вяйно. — Слушайте его — и до границы дойдете спокойно…


Нет, не напрасно левая сторона считается несчастливой. Тем же днем, около полудня, пройдя светлым бором, путешественники неожиданно уткнулись в глубокий, в три человеческих роста, овраг. Песчаные стенки оврага были почти отвесными, дно ровное и сухое, сплошь усеянное блестящими серыми шляпками маслят. Бровка оврага густо поросла молодым ельником. Овраг, плавно загибаясь, уходил в обе стороны, и на сей раз ни справа, ни слева его было не обойти.

— Будем перебираться на ту сторону? — без восторга спросил Ахти, измеряя взглядом глубину оврага и крутизну стенок. — Спуститься-то мы спустимся, а вот взобраться…

— Можно и по краю идти, — возразил Ильмо. — Смотрите, овраг ведет почти точно на север. Мне кажется, очень удобный путь нам подвернулся…

— Опять тебе кажется? — проворчал Йокахайнен. — А если головой подумать?

— Ты о чем, Йо?

— Да так. Не нравятся мне такие тропы, которые сами подворачиваются под ноги…

Ильмо не стал ему ничего отвечать. Ему вдруг стало не по себе: как тогда, перед сосной. Он почувствовал, как будто ему показывают нечто важное, тычут прямо в лицо — а он, глупый, и понять не может. Йокахайнен, стоявший рядом с ним, вдруг закрыл глаза и вытянул перед собой руку, словно что-то нащупывая в воздухе.

«Ищет следы чар», — подумал Ильмо.

— Если пойдем по дну оврага, — предложил Калли, алчно поглядывая на шляпки маслят, — я вам на ужин такую вкуснятину состряпаю…

— Так что мы стоим? — отозвался Ахти.

— Стойте! — воскликнул было Ильмо, но опоздал. Миг — и вся троица с хохотом и гиканьем уже съехала по склону вниз. Наверху остались только Ильмо и Йокахайнен, который по-прежнему пытался что-то нашарить в воздухе.

Вдруг позади снова раздалось гулкое, утробное карканье ворона. Похоже, ворон снова был недоволен.

— Ильмо, — раздался позади глухой голос нойды. — Скажи, когда мы выбирали путь у той сосны — что ты подумал?

— Ну… что левый путь приветливее, что ли.

— А я почувствовал — что кто-то меня позвал. Мне еще тогда показалось подозрительным… Я-то, дурак, думал — может, знамение тебе было… Кто у нас избранник богов? Не я же! И только сейчас понял. Кто-то нас направляет, Ильмо! Подталкивает в нужную сторону…

— Хийси? — неуверенно спросил Ильмо.

— При чем тут хийси! — Йокахайнен понизил голос и указал на север: — Я думаю — они.

— Мы же еще не в Похъёле, — возразил Ильмо. — До нее еще шагать и шагать… Или ты хочешь сказать… что мы ненароком пересекли Борозду Укко?!

— Эй, скоро вы там? — донесся снизу веселый крик.

Йокахайнен медленно ответил:

— Нет… думаю, мы еще не в Похъёле. И чары, что привели нас к этому оврагу, вовсе не сильны — мы могли и не поддаться им, если бы были внимательнее…

— Йо! — осенило Ильмо. — А если этот овраг и есть Борозда?

— Борозда незрима, — возразил Йокахайнен. — Для людей она как бы и не существует. Это только для тунов она непроницаема. А что они видят — то только им ведомо…

Они постояли на краю, осматривая окрестности оврага, словно ожидая увидеть признаки незримой Борозды Укко.

— Не хочу я туда спускаться, — сказал Йокахайнен. — Если там кто-нибудь нападет — уже никуда не денешься. Хоть и не люблю я лес, а все же он лучше: иди куда хочешь. А тут один путь остается — вперед…

Они спустились вниз, вытряхнули песок из сапог и портянок. Позади послышалось унылое карканье. Звучало оно прощально.

— Ты глянь, — обернулся Ильмо, — а ворон-то за нами не летит! Так и сидит на ветке!

Йокахайнен нахмурился.

— Помнишь, господин мой Вяйно сказал, что ворон полетит за нами только до границы? Ильмо, ты был прав — Похъёла совсем близко!

Голоса вдалеке уже не были слышны.

— Поспешим, — с тревогой сказал Ильмо, выкинув ворона из головы. — Надо догнать их!


Дальше отряд шел молча, держась настороже. Веселье как-то незаметно сошло на нет, о маслятах и думать забыли. Крутые желтые стенки оврага, казалось, зловеще нависают, застилая небо, а за каждым поворотом притаился враг. Какой именно враг — тун, хийси или еще какая тварь — не угадаешь, а оттого еще тревожнее. Ахти на всякий случай держал наготове свой меч из саксонского святилища. Меч он назвал Плачущим. У всех легендарных мечей должно быть имя. Ну а в том, что меч непременно станет легендарным, Ахти не сомневался. У Аке за поясом была обычная боевая секира. Йокахайнен и Калли несли короткие тяжелые охотничьи копья, малопригодные для боя. Ильмо взял с собой в поход легкий лук. Стремянной самострел, оружие мощное, но громоздкое и тяжелое, он оставил на горе у Вяйно.

День клонился к вечеру. В овраге всё темнело. Одна радость — вроде бы стенки стали ниже, или дорога пошла вверх. Наконец впереди между стволами мелькнуло вечернее небо. И в тот же миг Йокахайнен, шедший первым, резко остановился.

— Что случилось? — спросил Ахти из-за его спины.

Несколько мгновений они топтались на месте. Ильмо быстро оглянулся по сторонам, но ничего подозрительного не заметил.

— Почему бы нам не пойти дальше? — проговорил Ахти, наблюдая, как Йокахайнен водит перед собой руками и втягивает носом воздух. — Эй, нойда! На колючку наступил, что ли?

Йокахайнен даже ухом не повел.

— Эй! Чего унюхал, спрашиваю?

— Не шуми, — оборвал его Ильмо. — Постой спокойно хоть чуть-чуть. Правда, здесь как-то нехорошо.

Ахти неохотно замолчал, и Ильмо, прикрыв глаза, принялся слушать — как учил его Вяйнемейнен. И почти сразу на него нахлынул страх. Источник страха был впереди, на прогалине. Ощущение угрозы было настолько сильно, что даже не склонный тревожиться попусту Аке почувствовал беспокойство. Краем глаза Ильмо заметил, как его рука потянулась к рукояти секиры.

— Ну что, не говорил ли я, что нас ведут?! — сердито воскликнул вдруг Йокахайнен, открывая глаза и оборачиваясь. — У леса конца-края нет, иди, где хочешь, — а мы, словно нарочно, притащились в самое неподходящее место! А всё потому, что слишком беспечны!

Калли вздохнул и тупо уставился себе под ноги. Ахти вытащил меч из ножен. Ильмо наложил стрелу на тетиву и выжидающе взглянул на Йокахайнена.

— Что там? — отрывисто спросил Аке. — Засада?

— Не знаю, — после паузы ответил Йокахайнен. — Там не люди, не туны и не хийси. Кажется, не засада. Но там что-то есть, это точно. Ох, лучше бы нам не ходить туда…

— А у нас есть выбор? — тихо спросил Ильмо. — Или туда — или обратно…

— Раз не туны и не хийси, так чего мы здесь топчемся?! — воскликнул Ахти, отпихнул с дороги Калли и двинулся вперед. Ильмо последовал за ним, вглядываясь в ранние сумерки.

Вскоре овраг кончился. Стенки расступились, тропинка пошла вверх. Перед ними была неглубокая песчаная котловина, по сторонам ее темнел лес. За котловиной поднимался невысокий холм. Тропа взбиралась на него и исчезала в лесу. Черные ели, обрамляющие склоны холма, на багровом закатном небе выглядели угрожающе.

А на дне котловины, распахнув крылья, поднималось на дыбы чудовище. Лягушачьи ноги полусогнуты, руки с выпущенными когтями подняты в жесте устрашения. Вместо лица — мерзкая морда с распахнутым клювом и высунутым языком. Казалось, что чудовище только что вылезло из песчаной ямы и сейчас кинется на них. На миг путешественники застыли в ужасе, забыв об оружии. Потом с тетивы Ильмо сорвалась стрела — и, взвизгнув, отскочила от лба чудовища. Воины отшатнулись, ожидая худшего, но урод даже не шевельнулся.

— Это же каменный идол! — воскликнул Ильмо.

Оружие опустилось, путешественники один за другим спустились в котловину и окружили мерзость. Страх понемногу отступал.

— Каменной птицы испугались! — хихикнул Калли и бросил в чудовище шишку. — А еще воины!

Ахти, вместо того чтобы дать холопу подзатыльник, задрал голову, рассматривая идолище.

— Так это и есть Лоухи? Нет, мы не будем женить Ильмо на ее дочке — это слишком жестоко!

Все расхохотались, кроме Йокахайнена.

— Ты ошибаешься, — угрюмо сказал он. — Это не Лоухи, а Калма, богиня смерти. Видите, половина идола черная? Это потому, что она одной ногой в Хорне, другой — здесь.

— Калма, не Калма — какая разница? — сказал Аке. — Зачем ее здесь поставили — вот в чем вопрос!

— Я догадался, — сказал Ильмо. — Здесь кончается власть Тапио. Это знак рубежа.

— Иными словами, мы вышли к границе Похъёлы, — кивнул Йокахайнен. — Вот почему ворон нас бросил.

Все умолкли, не без опаски оглядываясь по сторонам. Что же это — там, за холмом, уже царство демонов, темная Похъёла? А ну как перейдут они котловину — и на них накинутся полчища тунов?

— Эй, чего умолкли? — нарушил молчание Ахти. — Там точно такой же лес — бояться нечего. А это всего лишь каменная крылатая жаба…

Он поднял ногу, чтобы пнуть чудовище, но Йокахайнен резко оттолкнул его:

— Не трогай! Никто, — оглянулся он, — не должен к ней прикасаться. Давайте-ка уйдем отсюда.

— Да уж, пошли, — поддержал его Калли. — Мне всё кажется, что она на меня смотрит. Не ожила бы ночью…

— Это же просто камень! — ободряюще сказал Ильмо.

— Тут уже, считай, Похъёла, — возразил нойда. — В ней всякое возможно. И вот еще…. Пойдете мимо Калмы, не глядите ей в глаза.

Они перешли ложбину, проходя под свирепым взглядом Калмы, нависшей над ними черным чудовищем, и по спинам у них бегали мурашки. Словно богиня смерти выползла из Хорна, чтобы лично приветствовать незваных гостей. Йокахайнен был так мрачен, будто именно это и произошло. Он первым взобрался на холм. Впрочем, за холмом был точно такой же сырой хвойный лес, по какому они путешествовали уже не первый день.

До самого заката они шли, прислушиваясь к каждому треску и шороху в кустах. Про Похъёлу ведь чего только не говорят у карьяла. Что это обратная сторона мира. Что она — вход в царство мертвых. Что это вечно туманный и темный край, где никогда не бывает солнца. Что во всей Похъёле только снег и лед… Что тут за каждым кустом сидит хийси… Казалось — вот-вот расступятся деревья — и блеснет черный поток Маналы… И жутковато, но ведь и любопытно!

Но ничего не менялось. Их окружал привычный, всем с детства знакомый лес. Сквозь ветви пробивался неяркий свет заходящего солнца, попискивали птицы, пахло грибами. Когда солнце ушло за деревья, расположились на ночлег. За обычными хлопотами — развести костер, набрать воды — все как-то и забыли, что они уже в Похъёле. После ужина Ахти торжественно заявил, что легенды о ледяной стране колдунов всегда казались ему преувеличенными, и Аке его охотно поддержал.

— Таков уж людской обычай — все чужеземное кажется враждебным, — рассудительно сказал он. — Наверняка похъёльцы того же мнения о карьяла. Небось мнят своих южных соседей злостными чародеями и трясутся от страха, о вас вспоминая!

— Что-то Рауни не больно трясся, — возразил Ахти.

— Похъёльцы всех соседей считают рабами, — сказал Йокахайнен. — Рабами или пищей. Не сейчас, так в будущем.

— Может, вас, саами, и считают рабами, — не без презрения заметил Аке. — А варгов…

— А варгов — наемниками. Погоди, Аке, — холодно ответил Йокахайнен. — Вот когда пятнадцать кланов придут к согласию, тогда всем плохо придется…

— Но такого не будет. Не ты ли сам говорил, что они враждуют от века? — вмешался Ильмо. — Кстати, что это ты вертишься?

Хотя его поначалу и раздражал высокомерный и самоуверенный нойда, но постепенно они сошлись. Йокахайнен оказался необычайно интересным собеседником, ему нельзя было отказать ни в уме, ни в наблюдательности, а главное, он очень много знал об искусстве магии. То есть о том, чего так и не смог освоить Ильмо. Когда только успел выучиться? В свои юные годы — а он был ненамного старше Ильмо — Йокахайнен был уже настоящим чародеем. А тревогой чародея пренебрегать не след.

— Что есть идол? — произнес саами вместо ответа на вопрос Ильмо, словно бы про себя. — Не что иное, как дверь в невидимое!

Ильмо не понял.

— Идол божества подобен двери, а лучше сказать — окну, через которое божество может выглядывать в мир людей. Не просто так мы вышли к этому месту. Думаю, идол Калмы обладает собственной силой, он притягивает к себе путников. Потому я и не смог распознать чары тогда, в лесу, и у оврага…

— А, вот оно что. Ты боишься, что нас обнаружат. Но, Йо, ведь призвать божество через его изображение не так просто. Я помню, как Локка ночами мучилась, распевая заклинания и окуривая фигурки богов, а они всё не являлись…

— Ты прав. Чтобы призвать Калму, нужна живая кровь. Но кроме самой Калмы тут немало ее слуг — и не только тунов… Достаточно совсем малого, чтобы привлечь к себе внимание кого не надо. Всё думаю о твоей стреле…

— Да, начало вышло неудачное, — согласился Ильмо и погрустнел.

— Хватит уже пугать-то! — рассердился Ахти. — Честно говоря, не вижу, чем «владения Калмы» отличаются от обычного леса.

Скоро увидишь, — посулил Йокахайнен.

## Глава 2. На летних гнездовьях

Озеро Туони прячется в долине, окруженной крутыми склонами скалистых гор. Посреди озера высится остров, такая же голая остроконечная скала. Эта скала, волей тунов и искусством нескольких поколений людей — рабов и наемников из южных стран, — превращена в настоящий пещерный замок. Просторные подземные залы, безупречно ровные коридоры и переходы, сводчатые потолки и колоннады. Игра света и ветра в стрельчатых окнах… Никаких лестниц тут нет — зачем лестницы крылатым тунам? Только кое-где виднеются хлипкие мостки, опутывающие скалу, как осенние паутинки. Мостки ведут вниз, на противоположный берег озера, где на длинной косе располагается поселок рабов. Точнее, стойбище, потому что все они принадлежат к племенам саами. Никому из людей не разрешается ночевать на острове, дабы они не оскорбляли своим присутствием великолепие скальных чертогов. Лоухи, которая не уставала повторять, что лучшее жилье для туна — собственноручно построенное гнездо из водорослей в какой-нибудь уютной расщелине, на сей раз отступила от своих строгих принципов и не поскупилась на обустройство скального дворца. Туонела, летнее гнездовье рода Ловьятар, — чудо северных стран, место отдыха и развлечений.

Летом тут царит невиданная красота. Солнце не заходит ни днем ни ночью. Всюду цветы — розовый багульник, алая гвоздика; куда ни глянь, на скалистых берегах россыпи белых, желтых, лазоревых, сиреневых соцветий. Мимолетная, хрупкая, беспомощная, упрямая красота. В тени лежит многолетний снег, а рядом на солнечной стороне бегут ручьи, и сквозь промерзшую, едва обогретую солнцем почву уже пробиваются ростки. Над скалами ветер веет сложными и нежными ароматами. Ночами цветы тысячами уничтожает холод, они никнут и вянут под призрачным светом ночного солнца — а следующим утром на месте замерзших распускаются тысячи новых… Им надо успеть расцвести и принести семена, пока тепло.

Весной на озеро Туони прилетают птицы — гуси и утки. День за днем бесчисленные стаи рушатся в озеро. Туны лениво летают среди них, выбирая себе добычу пожирнее, но птиц так много, что охота не приносит стаям никакого ущерба. Впрочем, для тунов птичье мясо — весеннее лакомство. Туны рода Ловьятар традиционно предпочитают морскую рыбу…

Это летом. А зимой озеро замерзает, и там не остается ничего, кроме снега, льда и голых острых скал. Всё черное и белое. И долгая, безнадежная тьма полярной ночи…

Лоухи стояла у окна и глядела на озеро. Был пасмурный осенний день, без надежды на скорое прояснение. В высоком сером небе тянулись к югу косяки птичьих стай. Последние птицы покидали Похъёлу. Цветы давно отцвели. Даже мхи поблекли.

В сотнях локтей внизу, под стеной замка, тускло мерцала серая вода озера. Каменистые берега, бурые мхи, мрачные скалы… По весне здесь днем и ночью стоит невероятный птичий гвалт. Но птиц больше нет, и теперь тишина давит на уши. Озеро Туони готовится к зиме.

«Вот и птицы улетели, — думала Лоухи. — Как же мы тут перезимуем? Чем будем питаться, когда озеро замерзнет?»

Хозяйка Похъёлы вспомнила о Луотоле, и перья у нее на плечах встопорщились, словно сзади подул холодный ветер.

«Зима совсем близко! У меня очень мало времени, чтобы разобраться с сампо. Мы сами себя загнали в ловушку!»

Да, Луотола, зимнее гнездовье и лучшая гавань Похъёлы, была потеряна для клана Ловьятар. Сампо, чудесная мельница, исполняющая желания, обернулась проклятием. Внезапно она обрела собственную волю, перестала подчиняться Лоухи и отобрала у нее всё, что даровала прежде. Власть Лоухи над похъёльскими кланами пошатнулась. А как ей не пошатнуться, если проклятое сампо лишило ее род пристанища и главного источника дохода? Раньше Луотола была единственной гаванью, через которую у тунов шла торговля с людьми. А теперь она — поистине адское место. Как будто Врата Хорна приоткрылись, и наружу полезла такая мерзость…

Лоухи с содроганием вспомнила, как выглядела Луотола в середине осени, когда они с дочерью осмелились туда слетать. Надеялись, что вулканы уснут, — какое там! Пустынные черные утесы, освещенные багровыми всполохами, судороги земли, обвалы, оползни, бурлящая лава и вдобавок — страшные существа, ползающие по черным скалам. Именно они теперь истинные хозяева ее родового гнезда!

Когда сампо начало меняться, все люди, конечно, тут же удрали из Луотолы — и обратно пока не торопились. Хотя шпионы Лоухи докладывали, что летом полосатые паруса варгов несколько раз появлялись в заливе, но никто так и не решился высадиться на берег. Пока они боятся; к тому же надеются, что Лоухи наведет порядок и Луотола станет прежней. Но Лоухи уже знала: они всё равно вернутся следующей весной — жадность варгов сильнее страха, — но обратятся уже не к ней, а к ее вечным соперникам — клану Кивутар, что селится вдоль западного берега залива. Там плохой берег, много мелей и шхер — но варгов это не остановит. Вскоре будет построена новая гавань, возобновится торговля… И кто же после этого назовет себя Хозяйкой Похъёлы?

А тут еще новая забота — эти северяне, когтистые охотники на тюленей из клана Этелетар! Что им не сидится на своих ледяных торосах? Почему они всё чаще появляются в окрестностях Туони, зачем шастают вокруг отравленной Луотолы? Лоухи вспомнился их вожак, что прилетал к ней в середине лета — якобы в гости. Могучий тун, неприятно напомнивший ей Белого Карху. Такой же тяжелый и медлительный — и как только летает? — но моложе ее, белоголовый и белокрылый. И кажется еще огромнее из-за толстого слоя пуха под перьями. Иначе на Вечных Льдах не выжить. Его речи были вежливы и почтительны, но глаза — как бездонные воды ледяного моря Руйян-мери, похожие на жидкий металл. Он наверняка что-то разузнал про сампо… Лоухи бы охотно пустила его в Луотолу, чтобы он там подох, — но вдруг у него получится добраться до мельницы? Это будет конец всего…

— Мама…

Лоухи обернулась:

— Что?

— Я его не вижу.

Ильма стояла в центре круглого светлого зала. Вдоль его стен были рядами расставлены лари, которые под страхом смерти запрещалось открывать кому-либо, кроме Лоухи и ее дочки. Пол в этом зале выглядел так, словно его создала сама скала: повинуясь магическому приказу, сморщилась и свилась в сходящуюся спираль. Между гребнями спирали, в неглубоких канавках, камень порос зелеными и бурыми пятнами лишайников, и каждая из этих канавок вела в середину, к небольшому круглому колодцу с прозрачной водой. Весь зал был устроен так, что казался зеленым, с красными прожилками, глазом, а колодец — его зрачком. В это оконце — зрячую гадательную чашу рода Ловьятар — и заглядывала Ильма.

— Ильмаринена нигде нет, — в голосе девушки прозвучала легкая растерянность. — Вода не показывает его!

— Дался тебе этот Ильмаринен, — досадливо проворчала Лоухи.

Лоухи со всеми своими новыми бедами почти забыла про предсказание и парня из рода Калева, который якобы отберет у нее сампо. Слишком ясно теперь ей стало, что предсказание было ложным. Даже туны не смогли совладать с сампо — куда уж жалким бескрылым людям? Она бы и вовсе выкинула из головы карьяльского «героя», если бы не одно обстоятельство — именно он убил ее сына Рауни. Кипя ненавистью, она призвала на его голову гибель, и сампо посоветовало ей обратиться за помощью к Белому Карху. Так она и поступила и на этом сочла дело законченным.

Но Ильма так не считала.

— Ну что там у тебя?

Лоухи подошла, следуя вдоль спирали, и заглянула в чашу. Нагнулась, пригляделась внимательнее.

— В самом деле, — пробормотала она. — Непонятно. Не далее как позавчера один из пограничных стражей послал сигнал, что граница нарушена… Может, ошибка? Идол там стоит не первое столетие, мог обветшать… И с чего ты взяла, Ильма, что это был именно тот карьяла? Он что, безумец — лезть в Похъёлу сразу после того, как убил нашего Рауни? Небось отсиживается под крылышком у старого Вяйно, чтоб им обоим пусто было…

— А я уверена, что это он, — упрямо сказала Ильма. — Предсказание гласило…

— Да забудь ты про это предсказание! Не до него!

Девушка задумалась, накручивая на палец прядку иссиня-черных волос.

— Ну ладно, — словно одолев сомнения, сказала она. — Сейчас я тебе докажу.

Она подошла к одному из ларей и вытащила веретено. На белой пуховой пряже четко виднелись грязные отпечатки.

— Это еще что?

— Мое веретено, — кратко ответила Ильма. — Ильмаринен взялся за него рукой. А рука-то была в крови — его перед тем крепко избили. Сейчас попробуем поискать на кровь — ошибки не будет.

— Когда это он брался рукой за твое веретено? — с подозрением спросила Лоухи. — Вы что, знакомы?

На губах Ильмы мелькнула усмешка. Она промолчала. Лоухи не стала ее выспрашивать — это было ниже ее достоинства.

Последнее время дочка начала ее удивлять. Дети вообще оказались совсем не так просты, как она полагала. Сначала Рауни за ее спиной заключил какой-то договор с Карху. Теперь Ильма… Казалось бы, никаких козней против нее дочь пока не плела. Или плела, но очень тонко — что, безусловно, заслуживало похвалы. Но в одном Лоухи была уверена: дочь гораздо лучше смыслила в ворожбе, чем стремилась это показать. Кое в чем — особенно в том, что касалось добычи сведений или путешествий по Изнанке, — Ильма, похоже, уже обскакала мать. «Значит, скрывала свои умения, пока был жив Рауни, — подумала Лоухи. — Он бы не потерпел, будь сестра в чём-то искуснее его. Умница! Надо быть с ней поосторожнее…»

Ильма отщипнула клочок запачканной кровью пряжи и бросила в воду. Обе женщины склонились над чашей. Клочок пропитался водой и медленно опустился на дно. Но поверхность оконца оставалась неподвижной и прозрачной.

«Кто же там прошел? — думала Лоухи. — Снова полезли какие-нибудь райдены? Помнится, лет пятьдесят назад они появлялись у границы каждое лето. Но сейчас осень…»

— Ты уведомила Хиттавайнена? — спросила Ильма, вглядываясь в воду.

— Его не надо уведомлять, — недобро хмыкнула Лоухи. — Если там в самом деле прошли какие-то люди, он и сам их найдет. И помогай им тогда все их южные боги!

Ильма оторвала взгляд от воды, с любопытством покосилась на мать и задала вопрос, который давно вертелся у нее на языке:

— Мама, ты никогда не думала о том, что поступила с Хиттавайненом довольно… подло? Ведь, я слышала, вы с ним были…

— «Мы с ним были»! — передразнила Лоухи. — Сплетница!

Она была недовольна. Дочка опять разнюхала вещи, о которых ей знать не полагалось. Не то чтобы это была важная тайна, но способность дочери выведывать чужие секреты ей не нравилась всё сильнее.

— Во-первых, тебя это не касается. А во-вторых, поверь, милая: Хиттавайнен получил именно то, что заслужил. Просто я привела его внешний облик в соответствие с его внутренней сущностью, хе-хе…

— Нет, ты его обманула. Он хотел гораздо большего, он мечтал о власти, а ты превратила его в пса на цепи… И он тебе этого никогда не простит. Ни тебе, ни всему нашему роду. Знаешь, мам… не хотела бы я встретиться с Хиттавайненом на узкой дорожке.

— Я бы тоже, — ухмыльнулась Лоухи. — Думаешь, почему я никогда не летаю в предгорья? Не только из-за старого Карху. Но Хиттавайнен связан заклятием Калмы. Хочет он или не хочет, а будет мне служить.

Лоухи прищурилась, словно о чем-то вспомнив.

— Вообще, ты рано заговорила о нем. Я не думаю, что эти люди, кем бы они ни были, вообще до него дойдут. Кстати, вот тебе и объяснение, почему пропал сигнал.

— Что ты имеешь в виду? — резко спросила Ильма.

— Болото.

Ильма нахмурилась.

— Да, в самом деле… Они как раз сейчас должны его проходить.

— Это единственный прямой путь к Пасти, — добавила Лоухи. — Что ж, болото — даже лучше, чем Хиттавайнен. Когда он голоден, то убивает слишком быстро. На болотах же они вдоволь помучаются перед смертью.

Ильма ничего не ответила. В отличие от матери она-то была практически уверена, что в Похъёлу направляются не какие-то случайные охотники, а именно Ильмаринен. А герой, появление которого предсказано самой Калмой, едва ли позволит себя запросто утопить. Но почему же вода в чаше по-прежнему прозрачна? «Он наверняка нашел какой-то способ ускользнуть от поиска, — утешила себя Ильма. — Это было бы славно. Хотя я не представляю, как он это устроил. Единственный способ укрыться от поиска по крови — выпустить ее из жил целиком».

Она рассеянно глянула в оконце, уже не надеясь на успех, и вдруг воскликнула:

— Вижу! Мама, смотри!

Лоухи нагнулась над чашей.

— Неужели все-таки твой проклятый карьяла? Ну и где он?

— Совсем слабый сигнал, — проговорила Ильма, вглядываясь в воду… и добавила упавшим голосом: — Из земель карьяла. Из Калева.

— А что тебя удивляет? Я же сразу сказала, что он сидит дома!

— Нет, нет! Я не могла ошибиться! Это что-то совсем другое… Неужели он мог вернуться так быстро?

— Еще один потомок богов появился? — пробормотала Лоухи.

Дочь и мать переглянулись.

— Я должна отправиться туда и всё разузнать, — твердо сказала Ильма.

— Нет уж, сиди дома, — тут же возразила Лоухи. — Разведаю я. И не через Изнанку, где тебя немедленно перехватит Вяйнемейнен…

— А как?

Теперь пришел черед Лоухи загадочно ухмыляться.

— Есть иные пути. С возрастом ты их узнаешь. Ильма, ты у меня теперь единственное дитя, тебя надо беречь. Что будет со мной и с нашим родом, если у меня не останется наследников?

Настоящая причина, конечно, была другая. Проверить источник слабого звоночка — дело быстрое и несложное. Но где уверенность, что потом дочь расскажет ей правду?

## Глава 3. Через болото

Прошло уже несколько дней с того дня, как отряд вступил на земли Похъёлы. На севере за лесом все четче виднелись горы — два острых белых пика выше облаков и далекая зубчатая гряда, опоясавшая край неба. Но пока местность становилась всё более сырой. Чаще попадались мелкие заболоченные озера с топкими берегами, сплошь заросшие камышом. Над мхами и осокой то и дело вздымались ледниковые валуны в человеческий рост, похожие на серые выбитые клыки какого-нибудь древнего чудовища. Ильмо как-то спросил Йокахайнена, не сейды [1]ли это, но тот только покачал головой:

— Саами в эти места никогда не забирались. Тут больная, мертвая земля. Под этими мхами и грязью Вечный Лед — на много локтей вглубь. Неужели ты не чувствуешь, как он дышит холодом?

— Ничего! — воскликнул Ахти. — Недолго нам осталось тут мочить ноги. Вон они, горы, — он махнул рукой на север. — Видите, и деревья стали реже. Сейчас поднимемся на ту горушку — и глянем, далеко ли осталось…

Но когда они поднялись на пологий холм, перед ними открылась обширная равнина, почти до горизонта поросшая редкими полусгнившими деревьями, покрытая пятнами ярко-зеленых и бурых мхов, ползучим кустарником. Тускло блестела вода, в воздухе стоял звон комаров и разноголосое чириканье множества птиц. Над равниной стояла сизая дымка, где-то в тумане маячил красный диск солнца.

— Проклятие! Да это же болото!

— Трясина, — уточнил Ильмо.

Несколько мгновений они молча стояли на краю огромной топи. Калли измерил взглядом болото, скинул с плеч лыковый короб и растянулся на траве. Остальные один за другим последовали его примеру.

— Интересно, а обойти его никак нельзя? — задумчиво спросил Аке.

Ильмо молча покачал головой. Болото выглядело бескрайним.

— Ох как мне не хочется туда идти! — сказал Йокахайнен в сердцах. — Наплачемся мы в этом болоте, попомните мои слова!

— Ладно тебе каркать, — бодро отозвался Ильмо. — И не через такие топи лазали. Сейчас уже вечереет. Переночуем здесь, а завтра на заре выступим. Кто, кроме меня, умеет ходить по болоту?

Никто не ответил.

— Ничего, я вас научу. Надо будет изготовить длинные шесты — и идти след в след. Главное, правильно выбирать дорогу — это я возьму на себя. Не впервой.

Впрочем, Ильмо слукавил: в подобное место он по доброй воле никогда бы не сунулся. Но сейчас другого пути не было.

Малиновый круг солнца уже коснулся гор, когда путешественники разбили лагерь на том самом лесистом взгорке, с которого увидели заболоченную равнину. Аке развел костер, Калли занялся готовкой. Йокахайнен от участия в хозяйственных хлопотах, как всегда, уклонился — он бродил вокруг холма, что-то бормоча себе под нос. Время от времени он наклонялся и связывал вместе травинку с травинкой — плел невидимую ловчую сеть из заговоренных узелков. Ильмо прошелся по окрестностям с луком, но вернулся без добычи, так что пришлось довольствоваться ржаными сухарями и кусками жареной утки, недоеденной накануне.

— Еда готова! — громко сказал Калли.

Ахти, давно уже болтавшийся возле костра, первым схватил кусок темного мяса и засунул его в рот. В тот же миг, переменившись в лице, он полез пальцами в рот и вытащил длинную зазубренную кость. Калли заботливо похлопал его по спине.

— Ты что, смерти моей хочешь? — прохрипел Ахти.

— Ну извини, — нахально ответил Калли. — Недосмотрел. И откуда в такой маленькой птичке столько костей? Зачем они ей?

— Тебя бы в лесу поселить, одного. На цепи. Что ты за человек такой вырос, милостью богов оставленный? Куда твои родичи смотрели?

— Родичи-то меня и продали, — печально произнес Калли. — После того как дядюшка мой в одночасье помер.

— Небось утицей его угостил, как меня?

— Нет, — серьезно ответил Калли. — Он это… рыбачить пошел, да и утоп вместе с лодкой. Я не нарочно, просто лодка была уже старая, он сказал — законопать, засмоли, ну я и сделал что он велел. А лодка, как была негодная, так и осталась. Там смоли — не смоли, плыть нечему…

— Так что ж ты его не предупредил? — сквозь смех спросил Ильмо.

— Так он не спрашивал.

Ахти криво ухмыльнулся, выбрал другой кусок, придирчиво осмотрел его на предмет наличия костей, признал годным и откусил сразу половину. Во рту что-то хрустнуло. Ахти замычал и схватился за челюсть.

— А в детстве со мной произошел такой случай, — продолжал раб, не обращая внимания на мычание Ахти. — Послали меня в лес — коров пасти. Эти паскуды тут же разбежались кто куда, я замаялся, пока их собирал. Только было присел дух перевести, на опушку вылезает медведь. А при мне только палка да нож. Мне бы бежать — а я стою, рот раскрыв, и смотрю, как он на меня идет. Так что вы думаете? Медведь подошел, посмотрел на меня этак задумчиво — да и ушел обратно в лес, даже ни одной коровы не задрал.

— Лесной хозяин — зверь мудрый, связываться с тобой, бесталанным, не захотел, — предположил Ильмо. — А то бы подавился твоей тощей ляжкой и издох.

Тем временем Ахти выплюнул на ладонь кусочек кости.

— Повезло тебе, сопля. Если бы это был зуб, я бы тебе такую выволочку устроил!

— Ты-то? Кишка тонка, — хладнокровно ответил Калли.

— А ну, иди сюда, головастик…

— Эй, хватит, — встрял Ильмо. — Калли, не дерзи. Ахти, плюнь ты на него. Дайте поесть спокойно.

Ахти пожал плечами и отвернулся от холопа.

— Сейчас бы пивка, после такого «угощения», — мрачно сказал он. — Аке, признавайся, что там у тебя булькает во фляжке?

— «Морозная настойка», — ответил варг. — Вкус у нее не очень, зато она намного крепче пива и сразу шибает в голову. Прочищает мысли, придает сил, убивает страх… Только варги из южного Норье знают секрет ее приготовления…

— Вкус, говоришь, не очень? Дай-ка, попробую!

— Это на крайний случай, — хладнокровно ответил Аке, убирая подальше фляжку.

— А у меня как раз крайний!

— Вот сломал бы зуб — тогда бы дал глотнуть разок.

— До чего же гнусное здесь место, — с досадой сказал Ахти, поняв, что отведать волшебного напитка ему не суждено. — Пива нет, холоп накормил костями… Да еще этот нойда бродит вокруг с кислой рожей. Эй, Йокахайнен! Ты что там делаешь?

Йокахайнен и впрямь чудил. Закончив плести незримую сеть, спустился к самому подножию холма и теперь, зажмурив глаза, опустился на колени и принюхивался.

— Плохое тут место, — ворчливо ответил он после очередного окрика. — Проклятое.

— Ну вот, а я о чем говорю! Не просто так я чуть зуб не сломал!

— Проклятое? Этот взгорок? — встревожился Ильмо.

Йокахайнен развел руками:

— Нет, — везде. А хуже всего — там, — и указал на север, на топь за деревьями.


К ночи болото совсем заволокло туманом. Сизые сумерки обернулись непроглядной тьмой, только далеко в небе еще горела тонкая красная полоса заката — словно кровавая рана на черной медвежьей шкуре.

— Надо бы сегодня часовых поставить, — сказал Аке.

— Боишься, что оттуда полезут? — спросил Ахти, зевая и потягиваясь. — А на чары надежды нет?

— Чары надежны, — сказал Йокахайнен. — Если кто-нибудь сюда полезет, узелки разбудят меня и Ильмо. Давайте лучше выспимся как следует перед завтрашним переходом. Но в одном варг прав — лучше перестраховаться, чем не проснуться. Умереть в таком месте… Очень плохо, знаете ли, будет после смерти тем, кто останется лежать в этой грязи.

После таких слов все умолкли. Ильмо так даже спать расхотелось, хотя они шли целый день и порядком устали. Он долго лежал, прислушиваясь к каждому всплеску, пока незаметно не уснул. И когда рядом с ним раздался отчетливый шорох — уже не услышал…


Около полуночи Калли выбрался из спального мешка, лениво поворошил тлеющие угли костра, но снова ложиться не стал. Ему нужно было подумать. Чтобы лучше думалось, Калли вытащил нож и принялся чистить его, хотя клинок и так блестел. «Жаль, что ты не из рода Калева, — подумал он, недружелюбно покосившись на мешок, в котором похрапывал Ахти. — Всё сразу стало бы гораздо проще». Потом перевел взгляд на затылок спящего Ильмо, и по его рукам пробежал холодок. «Да что ж такое? Словно кто-то шепчет…»

Перед выходом Калли принял решение, которое принесло ему большое облегчение, — оставить Ильмо в живых. Но то, что казалось правильным на горе у Вяйно, здесь, в Похъёле, вдруг стало выглядеть совсем иначе. Как будто темный взгляд каменной Калмы снова всколыхнул у него в памяти нечто с самого дна, тот полузабытый кровавый ужас времен раннего детства, про который Калли и сам не знал — то ли забыть его совсем, то ли запомнить на всю жизнь.

«Не слабостью ли было мое решение? Собственно, чем Ильмо заслужил жизнь? Чем он лучше своих преступных родичей? Его отец участвовал в разорении дома Калерво, а сам он собирается жениться на Айникки — внучке братоубийцы Унтамо! Какой долг страшнее и крепче, чем долг кровной мести? Как меня предки встретят, если я не убью врагов — всех?»

Калли полюбовался ножом, взвесил его в руке, перехватил поудобнее. Странные, непривычные чувства волновали раба. Как, оказывается, приятно держать в своих руках чужие жизни…

«Да и случай теперь подходящий. Чиркнуть по горлу — и бегом назад! Завтра пойдем через болото — найду ли потом обратную дорогу? А если все потонем, кто уничтожит род Калева?»

Калли шевельнулся, собираясь встать, — и тут одновременно поднялись две головы: черная и рыжая. Калли так и застыл с ножом в руке, и на лице у него было написано всё, как у пойманного вора. Его счастье, что Ильмо и Йокахайнен смотрели в другую сторону.

— Ты это видел? — прошептал Ильмо. — Тень! Черная тень прыгнула вон туда, за елки!

— Я ничего не видел, — ответил Йо. — Но меня разбудили узелки. И тебя, видно, тоже. Кто-то у нас побывал…

Ильмо привстал, опираясь на локоть, оглянулся — и увидел Калли у костра.

— А, ты тоже проснулся? Ты видел ее?

— Нет, — хрипло ответил Калли, пытаясь незаметно спрятать нож.

— Железом ей не повредить, — зевая, сказал Йо и снова нырнул в спальный мешок. — Это был хийси. И он уже ушел. Наткнулся на замкнутый круг и сбежал.

— Будем его искать? — спросил Ильмо.

— А зачем? Тут такое место, что я удивился бы, если бы никто к нам не пришел. Давайте спать.

Больше той ночью никто их не потревожил. И узелки промолчали. Только раз Ильмо проснулся уже под утро. Что-то почудилось ему, некое движение у костра. Он быстро поднял голову — Калли так и сидел, опустив лицо на руки, — то-ли спал, то ли плакал.

— Шел бы спать, — тихо окликнул его Ильмо.

Калли не отозвался. Ильмо повернулся на другой бок — и вскоре опять заснул.


Утро выдалось серое, промозглое. В воздухе висела дымка, небо затянули обложные тучи. Путешественники вставали неохотно, с кашлем и ворчанием выбираясь из спальных мешков тюленьей кожи. У Ильмо саднило горло, вся одежда пропиталась туманной моросью.

— Как тихо тут на рассвете! — сипло сказал Аке, укладывая вещи. — Птицы не поют… Даже лягушки не квакают. Только комарье проклятое так и зудит…

— Так осень, — отозвался Ильмо. — Лягушки спят.

— А клюква где? — встрял Ахти. — Что это за болото без клюквы?

Ильмо пожал плечами. Похъёльский лес, на первый взгляд такой же, как в землях карьяла, начинал понемногу открывать свою гнусную сущность. И отсутствие клюквы по сравнению с тем, что ждало их впереди, было сущим пустяком.

Собравшись, они один за другим спустились с холма. Но не прошли и десятка шагов, как под ногами зачавкала грязь.

— Проклятие! — прошипел Ахти, высоко поднимая ноги. — Сапоги промочил!

— Стойте! — воскликнул вдруг Йокахайнен изменившимся голосом. — Назад!

Все замерли. Аке глянул под ноги и выругался на своем языке.

Их окружала трясина. Куда глаза глядят — и вправо, и влево, огибая мысом холм, где они заночевали, простерлась зелено-бурая топь.

— Что-то я ничего не пойму, — сказал Ахти. — Вроде вчера тут был лес… Ничего в этой хмари не разобрать. Саами, ты колдун или нет? Разгони туман, надо осмотреться…

— Думаешь, это так просто… — начал Йокахайнен, но его перебил Ильмо:

— Дайте-ка я попробую!

Нойда взглянул на него с сомнением. А Ильмо выпрямился, сунул два пальца в рот и заливисто засвистел.

— Вяйно так всегда делает, когда рыбу ловит и ему нужен попутный ветер, — виновато улыбнулся он, поворачиваясь к друзьям. — Не знаю, поможет ли…

— Уже, — отозвался Аке, показывая на север.

Кожи словно коснулось холодное дыхание. Туман заколыхался, словно занавесь, и начал понемногу отступать. Вскоре путешественники увидели, что творится вокруг, и ужаснулись. Лесистый холм, где они заночевали, в самом деле оказался островом посреди огромной топи. Калли нарочно сбегал посмотреть на другую сторону холма — топь была везде.

— Должно быть, мы вчера не заметили, да и забрались в сумерках слишком далеко, — предположил Ахти, неуверенно поглядывая на Ильмо.

— Нет, это злые чары! — решительно возразил Йокахайнен. — Трясина подобралась ночью и окружила нас! Чтобы мы никуда не ушли!

— Будем возвращаться? — деловито спросил Аке.

— Она нас не отпустит!

— Эй, успокойся, не трясись! — Ильмо положил саами руку на плечо. — Это всего лишь болото. Возвращаться не будем, это глупо. До предгорий, — он прикинул на глаз, — мы должны дойти за день.

— Да уж, — проворчал Ахти. — Не хотелось бы ночевать там!

И показал подбородком в слоистый туман до края земли, над которым тянули к небу голые ветки редкие мертвые деревья.

Путешественники вернулись к месту ночевки и принялись готовиться к нелегкому переходу. Увязали покрепче вещи, вырезали себе по длинной прочной лесине. Ильмо обычно нес лук разобранным, но тут вытащил колчан, натянул на рога тетиву. Затылком поймал чей-то взгляд, обернулся — Ахти одобрительно кивнул ему и коснулся рукояти меча, которая, как всегда, торчала из-за его левого плеча.

Солнце неспешно всходило где-то за серыми облаками, отступал туман. Колдовской ветерок, вызванный Ильмо, сменился крепким студеным ветром с гор. По воде в болотных окошках побежала рябь.

Ильмо шел впереди, выбирая дорогу, за ним цепочкой — остальные. Охотник держался поближе к деревьям, чутьем выбирал надежные кочки. Сразу за ним шел Йокахайнен. Лесины он не взял, как ни настаивал Ильмо. Нойда шагал, повернув руки ладонями к топкой земле, и тихо тянул себе под нос что-то ноющее на одной ноте, как выразился Ахти, «словно придавленный комар».

Шли они достаточно быстро и еще до полудня прошли изрядный кусок пути. Ни разу не сбились с надежной почвы, никто еще не провалился глубже, чем по колено, — всё благодаря умению Ильмо выбирать дорогу. Друзья не знали, что он с тревогой ждет того мгновения, когда кончатся деревья, удерживающие корнями землю.

Впереди уже простиралось ровное пространство: буро-зеленый, бархатный моховой ковер, упругий, мягко уходящий из-под ног. В сочной зелени мха ярко блестели алые капли клюквы, словно разбрызганная кровь. Целые россыпи клюквы — отродясь ее тут никто не собирал. Там-то и начиналась настоящая трясина, где зыбкая почва ходила ходуном, ускользая куда-то вниз при каждом шаге. А если этот моховой ковер прорвется, расползется под ногами — под ним окажется бездонная жидкая грязь…

Живые деревья вокруг кончились. Только кое-где торчали гнилые березовые стволы без коры и листьев. Ковер мха уже начал опасно качаться и проседать под ногами. Ильмо остановился.

— Послушайте меня все, — сказал он, оборачиваясь к цепочке. — Йокахайнен, будь добр, прекрати свое зудение и тоже выслушай. Если кто-то провалится — не шевелиться, понимаете? Не дергаться, не рваться. Лесину ни в коем случае не бросать. Если что — положить поперек…

И тут Аке, шедший последним, вскрикнул — и ухнул вниз, словно кто-то из-под земли дернул его за ноги. Все на миг замерли, а потом, тут же забыв о советах Ильмо, кинулись ему на помощь.

— Ахти, стоять! Аке, замри!

Ахти послушно застыл на месте. Аке глухо выругался, боясь вздохнуть. Он провалился почти по грудь.

— Да что же это делается, братцы! — растерянно прохрипел он. — Ведь казалось, стою на твердом…

— Успокойся, ничего страшного не случилось. Вот я вам сейчас и покажу, что делают в таких случаях. Ахти, не подходи к нему. Осторожненько протяни ему свою лесину, чтобы он за нее ухватился… А ты, Аке, держись крепче — сейчас потянем…

Аке, стараясь даже не дышать, взялся двумя руками за шест. Вдруг его лицо застыло и ужасно побледнело. Через мгновение он заорал и рванулся вперед, тут же провалившись по самую шею и едва не утянув за собой Ахти. Того выручил Калли — схватил за пояс, рванул на себя. Оба тут же потеряли равновесие и упали в мох. Брызнула во все стороны грязная вода. В этот миг прозвучал шипящий выкрик на не известном никому языке. Ильмо качнулся, словно его ударило ветром, и тоже свалился. Из-под земли повалил вонючий коричневатый дым. Аке вылетел из трясины как поплавок, и упал на живот, весь с ног до головы в густой коричневой грязи. Он лежал, скорчившись, и трясся, не в силах выговорить ни слова. На том месте, где он только что вязнул, остался разрыв во мху — яма с жирной грязью. В ее недрах что-то утробно булькнуло, на поверхности вспух и лопнул желтый пузырь. Запахло омерзительно — гнилью, падалью…

— Йокахайнен, — хрипло проговорил Ильмо, поднимаясь на ноги. — Вяйно же запретил тебе применять похъёльские чары! Ты нас всех мог погубить!

— Ты будешь меня учить колдовать? — ядовито ответил Йокахайнен, опуская руки, воздетые в магическом жесте. — Если знаешь лучшее изгоняющее заклинание, почему сам его не спел, а стоял как пень? Лучше бы поблагодарили, что ли…

Ахти шумно перевел дух.

— Что это было, а? Ты чего так заорал, Аке? Чего задергался?

— На меня что-то напало там… под водой, — с трудом ответил тот. — Ноги…

Когда кое-как оттерли с варга грязь, обнаружилось нечто поразительное. Кожаные штаны на его бедрах были прокушены и растерзаны, из кусаных ран сочилась кровь, мешаясь с грязью.

— Ничего себе! — воскликнул Ахти. — Тебе там ничего особенно ценного не откусили?

Аке, снова побледнев, поспешно ощупал себя и выдохнул с облегчением:

— Вроде нет… Не успели…

— Так что на него напало-то? — поинтересовался Калли.

— Мы это скоро узнаем, — зловеще ответил Йокахайнен. — Я его отогнал… но оно наверняка вернется.


Вообще, всё окончилось лучше, чем можно было ожидать, — если не считать покусов Аке и того, что все, кроме Йокахайнена, насквозь вымокли и перемазались в тине. Убедившись, что напавшая на Аке тварь исчезла, путешественники пошли дальше. Аке прихрамывал и морщился, вздрагивал при каждом незнакомом звуке. Завтра его раны наверняка воспалятся и начнут болеть, и хорошо, если обойдется без заражения — но если они не уберутся с болота до темноты, придет ли оно, это завтра? Солнце так где-то и катилось за серыми облаками. Теперь шли медленнее — Ильмо тщательно проверял каждый шаг. Йокахайнен все так же следовал за ним, пренебрегая лесиной, — да еще и глаза закрыл, «смотрел» одними руками. Вдруг он остановился так резко, что на него чуть не налетел Калли.

— Что? — напрягся Ильмо.

— Мы тут уже были.

— Не может быть!

— В самом деле, с чего ты взял? — спросил Ильмо. — Мы идем все время только вперед, болото как на ладони…

— Не имеет значения, что ты видишь, карьяла, — угрюмо ответил Йокахайнен. — Никакого!

— Ты хочешь сказать, нас водят кругами? Показывают то, чего нет?

— Да.

— Так, — Ильмо остановился и обернулся к остальным. — Ну, и что мы будем делать?

— Идти дальше, конечно, — ответил Калли, — Не стоять же здесь!

— Хорошо хоть, что кончается трясина, — проворчал Ахти. — Вон там, я уже вижу, растут какие-то деревья. Дойдем до них и сделаем привал.

Уже начало смеркаться, и над болотом моросил дождик, когда они добрались до дальнего края трясины — пологого взгорка, заросшего редким лесом.

— Уф, наконец-то! — воскликнул Ахти, в изнеможении растянувшись на траве. — Надежная, твердая земля!

— Да тут кто-то был до нас! — донесся голос Калли из-за деревьев. — Хм, знакомое кострище…

— Саами, ты был прав, — буркнул Аке, безнадежно огляделся… и плюхнулся на траву рядом с Ахти.

Ильмо испустил стон. Они вышли на место своей прошлой ночевки.

— Паршивая болотная тварь!

Ахти, не вставая, злобно пнул ближайшее дерево. Дерево заскрипело, накренилось, медленно упало и с чавканьем свалилось в топь.

— А холм-то уменьшился, — заметил Калли и принялся развязывать мешок с припасами.

— Что ты там несешь? — рявкнул Ахти. — И без твоих бредней тошно!

— Мальчишка прав, — сказал Йокахайнен. — Болото подбирается к острову. Нам нельзя здесь оставаться. Думаю, ночью оно затопит его целиком.

— Но зачем нас водили тогда кругами целый день?

— Чтобы помучить, — предположил Ильмо.

— Насладиться нашим страхом, — уточнил Йокахайнен. — Прежде чем… пообедать.

— Что ж, пришлось ему обойтись без сладкого. Нам ведь не страшно, верно, парни?

— Подождем ночи…

Под вечер ветер разогнал тучи, и над горами разгорелся дивный закат. Два острых пика — Врата Похъёлы — горели словно столпы огня, пронзающие небеса. Вода в оконцах казалась лужицами крови. Островок к тому времени уменьшился еще вдвое. Уйти с него не удалось: почва совершенно не держала, даже та, по которой они только что прошли. Мох пропитался влагой и расползался под ногами. Путешественники оказались в ловушке.

— Неужели нас так просто утопят? — взорвался Ахти, когда вода в очередной раз подтопила место, где он сидел. — Неужели мы будем сидеть и молча ждать, пока нас всосет эта гниль?!

— А тебе надо погибнуть с грохотом, треском и воплями? — съязвил Калли.

— Помалкивай, холоп!

— Я-то молчу, — проворчал Калли. — А кое-кто орет, как свинья под ножом…

Ахти сверкнул глазами, вскочил с места и надвинулся на него.

— Унялись, оба! — сердито крикнул Ильмо. — Хотите, чтобы мы тут сами друг друга перерезали или, лишившись разума, кинулись в топь? Сохраняйте спокойствие. Тогда, может быть, удастся что-то сделать…

— Когда мы шли через трясину, я пытался спеть руну поиска, — вполголоса сказал ему Йокахайнен. — Однако странное дело — наткнулся на встречные чары, и мне показалось, что они схожи с моими, только гораздо сильнее. Похоже, мы имеем дело с похъёльским колдуном…

— Так позови его! — воскликнул Аке. — Соври, что ты служишь тунам…

Ильмо поморщился. Он не забыл предостережение Вяйно: старик настоятельно не советовал Йокахайнену пользоваться похъёльской магией. Наверняка этот запрет был не случаен.

— Ну давайте попробую…

Йокахайнен откашлялся и тихонько запел призывающую руну. Он пел, все молча ждали, а болото понемногу подкрадывалось все ближе и ближе, затапливая холм.

Йокахайнен завершил руну, оглянулся и развел руками.

— Не действует, — разочарованно сказал Ахти.

Вдруг прямо под его ногами громко чавкнуло. Из мха высунулась черная когтистая лапа, схватила за ногу ближайшего, кто стоял к краю — Калли, — и поволокла в топь. Калли потащило по земле, но он успел ухватиться за какой-то корень. Миг спустя рядом оказались Ахти и Аке с мечами наготове — но черная рука уже исчезла. Калли распластался на пузе, весь в клочьях мха. Левая нога у него осталась босой — ни кенги, ни портянки.

— Кенгу сперла, паскуда! — пожаловался он, поднимаясь на четвереньки. — Почти новую, кожаную! Как сильно дернула! Наверняка жилу растянула…

Откуда-то с болота прилетел дикий визгливый звук, отдаленно похожий на хохот.

— Ага! Вот и он! — воскликнул Йокахайнен, показывая куда-то в глубь трясины.

Все уставились в указанную сторону.

— Не он, а она, — заметил Ильмо.

Шагах в ста от них, словно огромная тощая жаба, прыгала по трясине невиданная черная тварь. То, извиваясь, исчезала во мху, то снова появлялась, как ящерица. Увидев, что за ней следят, снова разразилась визгливым хохотом и, явно глумясь, швырнула в их сторону обувку Калли.

— Это что за хийси? — спросил Ахти. — Болотник? Русалка?

— Думаю, кикимора, — сказал Ильмо. — Необычная какая-то. Ничего подобного не видал.

— Да, это болотный демон, — кивнул Йокахайнен. — Но, знаете, я не чувствую в ней настоящей колдовской мощи. Как же ей удается поднимать воду и отводить глаза?

— Стрельни-ка в нее, — предложил Ахти.

Но Ильмо даже не стал доставать лук из чехла.

— Что ж, тогда подпусти ее поближе, чтобы наверняка.

Ильмо не ответил. Он вовсе не собирался убивать черную кикимору. Чувствовал — это ничего не принесет, кроме вреда. Не в эту нечисть надо было стрелять, а в кого-то другого…

Черная тень плясала на трясине. Ильмо следил за ней, не отрывая глаз. Почувствовал влагу в сапогах, глянул вниз и обнаружил, что все они стоят по щиколотку в воде. Остров исчезал…

Он поднял глаза — и увидел кикимору прямо перед собой, шагах в десяти. Тварь вынырнула прямо из грязи и мха. Уродливое, ни на что не похожее порождение Калмы. Черные, тощие руки и ноги, длинные когтистые пальцы, косматые волосы, полные листьев и мха. За спиной волочились по грязи перепончатые крылья. Красные глаза, острый нос торчком, щель лягушачьего рта до ушей. Пасть полна мелких острых зубов. На редкость пакостное зрелище… но почему-то у Ильмо оно не вызвало страха. Охотник нахмурился. Где-то он уже видел такие зубы и такое лицо. И еще кое-что он заметил у нее на шее, и в голове промелькнула возможная догадка…

— Смотри, она не отбрасывает тени, — шепнул Йокахайнен.

— Она сама тень, — сказал Ильмо. — Эй, тень!

И шагнул к ней — прямо в топь.

— Ильмо! — Позади дернулся Ахти, хотел схватить его за руку, удержать — но не успел.

Ильмо шел к кикиморе спокойно, как посуху, — и тряская почва держала его. Кикимора сидела на корточках, высоко задрав острые колени и распахнув пасть в подобии усмешки. Ильмо шел к ней безоружным, даже ножа доставать не стал. Подойдя, он неожиданно выбросил руку вперед — и схватил обрывок веревки. Только теперь все увидели, что на шее у кикиморы черная веревочная петля.

— Ну что же, пошли к твоей хозяйке, — раздался над болотом громкий голос охотника.

Потом что-то булькнуло, и кикимора, как сидела, с головой провалилась в трясину. Ильмо, держа ее за веревку, словно за поводок, канул в топь вместе с ней.


Когда померк белый свет, и место воздуха заняла бурая торфяная вода, Ильмо закрыл глаза и задержал дыхание. Он не дышал, сколько мог, пока не почувствовал, что тяжесть воды внезапно исчезла, и лица коснулось дуновение слабого ветра. Тогда он открыл глаза — но ничего не увидел. Вокруг царили полная темнота и тишина — словно в могиле. Темнота веяла земляной сыростью и чем-то более холодным и древним. Ильмо невольно вспомнился ледник с рыбой, где он едва не замерз насмерть. Только этот ледник, похоже, был создан самой природой. Ильмо протянул руки в стороны и коснулся пальцами влажных шершавых стен. «Там, внизу, — Вечный Лед», — вспомнил он слова Йокахайнена. Лед был сверху и снизу и по сторонам, а сам он — в ледяной пещере где-то под болотом.

Что-то шевельнулось рядом с ним. Мокрые пальцы — как склизкие болотные деревяшки — схватили его за руку, куда-то потащили. «Кикимора», — вспомнил Ильмо и послушно пошел за ней, выставив одну руку вперед. Болотная тварь вела его во тьме куда-то по узкому петляющему проходу, пока он не наткнулся на стену тупика.

— Ну что? — спросил он, невольно понижая голос. — Где она? Где ведьма, твоя хозяйка?

Кикимора дернула его руку вниз. Ильмо нагнулся и нащупал нечто, лежащее на земле. Это был человеческий скелет.

«Нет, не человеческий!»

Голос прозвучал у Ильмо прямо в голове. Неожиданно он понял, что может видеть — но не зрением. Словно уснул и видит сон. Или — как тогда, в леднике с Ильмой, — кто-то вытянул его за собой на Изнанку.

«Впрочем, какая разница? — подумал он. — Все равно я слишком мало знаю о магии, чтобы понять, куда и как меня привели. Это сейчас не важно. Важно — зачем…»

Теперь Ильмо отчетливо видел, что перед ним на полу пещеры лежат… кости? Нет, не кости — девушка, связанная по рукам и ногам. Одежда на ней давно истлела, только остались ржавые поножи, да рассыпались вокруг странные острые накладки. Ильмо присмотрелся и понял, в чем странность. Девушка была туном. И она его видела.

Вдруг видение дрогнуло и на миг исчезло. Ильмо снова ослеп и оглох и только осязал кости. Связанные кости. Плоть давно истлела, а веревка осталась.

«Да, веревка осталась. Мне ее не снять. Она заколдована».

Ильмо снова увидел призрак и понял, что его заслуги в этом нет — девушка-тун показывалась и исчезала по своей воле. Судя по всему, она давно была мертва, но ее магическая сила не исчезла. Насколько же велика она была при жизни?

За спиной шевельнулась кикимора.

— Кто так с тобой поступил? — спросил Ильмо, обращаясь к призраку. — За что?

«Враги. Люди. Колдуны».

— Человеческие колдуны? — У Ильмо вдруг перехватило горло от догадки: — Райдены?

«Да. Колдуны-охотники пришли в Похъёлу с юга и развязали войну за предгорья Пасти. Мы попытались выкинуть их отсюда, но они оказались сильнее. Многие погибли, кто-то улетел. Я была верховной чародейкой рода, прикрывала отход, и меня взяли вп лен.Долго пытали. Потом их главарь, молодой райден по имени Чайка, приказал связать меня и бросить в озеро. Он знал, какой смерти больше всего боятся крылатые туны, — смерти в воде. Если дух туна не может вернуться в лоно Калмы, он обречен на ужасные страдания. Тот чародей это тоже знал. Поэтому он заколдовал веревку, чтобы мой дух никогда не смог покинуть это озеро…»

— Чародей по имени Чайка? — В памяти Ильмо что-то промелькнуло, и он спросил почти наугад: — А может, Тиира?

«Да!»— сколько ненависти прозвучало в этом слове!

— Он недавно умер. Тебе, наверно, будет приятно узнать, что его убил тун.

Кикимора позади него внезапно подпрыгнула и разразилась своим жутким смехом. Две половины одного существа: одна повелевала, другая действовала. Призрак, словно прочитав его мысли, продолжал:

«В муках, стремясь покинуть это место, я породила Тень. Я считалась искусной колдуньей, но такого не ожидала даже от себя! Моя тень стала демоном этого места. Она мстила за меня всем людям, что сюда попадали. Я наводила мороки, она убивала. Она питалась жизнями погубленных людей, становясь все сильнее, облекаясь в плоть, и понемногу расширяла наши земли… Озеро превратилось в непроходимую топь, истинный облик этих мест скрыли мороки…»

Ильмо ощупал веревку. Ничего особенного — старая гниль. Ее мог бы разорвать даже ребенок. Но кикимора, способная погубить десятки опытных путешественников, не сумеет к ней даже прикоснуться. Для мертвой чародейки заколдованная веревка останется неразрывными путами, даже когда истлеет совсем.

Что будет, если он разорвет ее? Девушка-тун освободится. Ее душа полетит на север, к Калме, как ей и положено. А что станет с ним самим и его товарищами?

Последний вопрос Ильмо задал вслух.

«Морок исчезнет», — пришел ответ.

— Морок? — переспросил Ильмо удивленно.

Вдруг он все понял и без колебаний разорвал веревку. В тот же миг призрак пропал. Кости с сухим треском рассыпались по полу пещеры. Кикимора прыгнула к ним, обняла их, издала ужасный вой… и тоже исчезла. А пола коснулся бледный луч вечернего солнца.

Откуда-то сверху донеслись удивленные голоса. Ильмо закричал:

— Я здесь! Сюда!


Когда Ильмо вытащили наружу, он увидел, что никакой топи вокруг нет, да и не было. Вместо бескрайней трясины — заросшее, болотистое озеро, точно такое же, каких десятки встретились им на пути. Берег со следами костра. И пещера — сырая земляная яма меж корней. Кто-то — вероятно кикимора — выкопал ее и похоронил там кости. Но снять с них заклятие не смог.

— А нас-то вода по пояс накрыла, — рассказывал Калли. — Мы уже прощаться начали. Аке начал варгские предсмертные песни петь про «чертог героев»… С богами и предками здороваться начал…

— Предложил мне сразиться, чтобы нам с ним погибнуть славной смертью в бою, а не потонуть рабами! — добавил Ахти, радостно смеясь — просто тому, что спасся. — А потом вдруг смотрим — нет воды! Стоим сухие, на берегу! Словно туман развеялся! Но как ты справился с кикиморой? Что ты с ней сделал, Ильмо? Убил?

— Отпустил на волю, — пробормотал Ильмо и без сил свалился на траву.

## Глава 4. Видение Айникки

Айникки проснулась посреди ночи. Несколько мгновений она лежала в постели, натянув одеяло до подбородка, и глядела в темноту. Что-то ее разбудило. Но что?

В доме было тихо до звона в ушах. С тех пор как начались заморозки, мать каждый вечер топила печь, но почти все тепло к утру выветривалось. Из-за ставней тянуло холодом. Когда начнется зима, Айникки перейдет спать вниз, к матери за печь, а горница будет наглухо закрыта до следующей весны. Но пока и здесь неплохо — особенно если зарыться с головой в плотное лоскутное одеяло, да еще накрыться сверху шкурой, чтобы не дуло. «Мне-то хорошо, — подумала Айникки. — А Ильмо небось мерзнет в сыром лесу. Дождик его мочит, комары едят… Кстати, о еде…»

Айникки прислушалась к себе: может, голод разбудил? Последнее время с ней творилось что-то странное. Вроде болезнь отступила, и румянец вернулся на щеки — но то обжорство вдруг одолеет, а то наоборот, целый день тошно, и кусок в горло не идет. А вчера вечером вышла на крыльцо, послушала печальные крики улетающих гусей — да как заплачет…

Есть вроде бы не хотелось, но сон все равно не возвращался. «Да что такое! — подумала девушка. — Словно что-то важное сделать забыла!»

Айникки седа в постели, завернувшись в одеяло, вспоминая вчерашние недоделанные дела. В темноте горницы пахло сушеными травами и воском. Девушка наклонилась, нашаривая чугунный котелок, где лежали лучины и огниво. Чиркнула кресалом о кремень, посыпались искры, затрещала лучина — в темноте вспыхнул огонек. Айникки вылезла из постели и понесла лучину в восточный угол, к домашнему святилищу.

Такое святилище можно было встретить только в одной из старинных семей карьяла. Выглядело оно как стол на коротких ножках с расставленными на нем в нужном порядке фигурками старших и младших богов. Айникки воткнула лучину в светец, опустилась на колени и поклонилась богам. Из тьмы на нее глянул круглый черно-белый глаз Укко с острым кошачьим зрачком; над столом качнулись и медленно закружились подвешенные на нитках громовые птицы. Посреди святилища поднимался глиняный идол верховной богини Ильматар. Богиня стояла, сложив на груди тонкие ручки, и глядела прямо на Айникки. Нелегко снести взгляд богини, даже если ее глаза — две ямки на гладком глиняном лице.

— Светлая мать Ильматар, — неуверенно прошептала Айникки. — Это не ты меня разбудила?

Айникки была простой девушкой; никогда боги не удостаивали ее своими знамениями или вещими снами, не говоря уж о том, чтобы явиться лично. Была, правда, та румяная девочка, что вывела ее из бани, — когда Айникки и и ее подруг заманил и запер чародей-людоед Рауни. Странная девочка — вроде всем она была знакома, но никто так и не вспомнил, откуда она родом. С тех пор Айникки ее не встречала. Но теперь девушке казалось, будто нечто незримое присутствует в темной горнице, постепенно открывая себя в яви. Прислушаешься — тихо, как в гробу. А перестанешь прислушиваться — темнота тут же наполняется бормочущими голосами, шелестом не то листьев, не то крыльев…

Нет, куколка Ильматар определенно на нее смотрит!

Вдруг Айникки с изумлением увидела, как глиняная кукла подняла голову и уже по-настоящему посмотрела на нее снизу вверх. Лицо куколки неуловимо изменилось: только что было доброе и глуповатое, а теперь стало похоже на птичье — остроносое и хищное. В ямках глаз загорелись хитрые огоньки.

— Так-так, — проворчала глиняная кукла. — Девица! Кто бы мог подумать! Ты кто такая?

Айникки глядела на ожившую богиню, как мышь на змею, не смея шевельнуться. А птицеголовая богиня разглядывала ее с явной насмешкой.

— Ишь, глаза-то выпучила… Тоже рыжая — да не так, как истинные потомки Калева…

— Ты кто? — выдавила Айникки.

— Отвечай, когда тебя спрашивают! — прикрикнула на нее кукла. — Как тебя зовут, убогая?

— А… Айникки, дочь Антеро. Ты ведь не Ильматар?

— Догадливая! — захихикала кукла. — Сказать бы кому, что меня спутали с Ильматар, да ведь не поверит никто… А скажи-ка, девица, не в родстве ли ты с неким Ильмариненом?

— Ильмо! — встрепенулась Айникки. — Что с ним случилось?!

Глиняная кукла молча смотрела на нее своими глазами-дырками. Айникки топнула ногой:

— Отвечай… нечисть!

— Значит, только что была светлая Ильматар, а теперь уже нечисть? Хе-хе… А что ты так раскудахталась? Какое тебе дело до Ильмаринена?

— Он мой суженый!

— Вот оно что! — протянула кукла. — А скажи, девица, где сейчас твой суженый?

— По воле предков и богов Ильмо пошел в туманную Похъёлу! — гордо сказала Айникки. — Чтобы найти родичей упыря-рунопевца, который убил моих подруг, и на корню извести всех этих мерзких кровопийц! Перед уходом мы обручились. А когда он вернется, сыграем свадьбу!

Глаза куклы полыхнули пламенем… и вдруг гнев ее сменился пакостным хихиканьем.

— Поняла! Ты, девица, уж не беременна ли?

— Я? — Айникки даже подскочила от такого предположения. — Вот еще!

— А ежели подумать?

«Даже думать об этом не желаю!» — хотела ответить Айникки. А сама помимо воли принялась считать дни. Допустим, кукла не врет… Когда же это могло случиться? Перед уходом Ильмо, когда им несколько раз удалось повидаться втайне от родителей? Или еще раньше, когда он вернулся с Браге?

Кукла наблюдала за ней и посмеивалась, словно читая мысли.

— Выходила бы ты, девка, поскорее замуж, а то позора не оберешься. Батюшка-то у тебя суровый, выгонит в лес или вообще пристукнет. А суженого своего ты особо назад не жди. С «похъёльскими упырями» не так-то просто сладить…

— Это неправда, — упрямо повторила Айникки. — Я не беременна!

— Скоро сама узнаешь, правда или нет, — посулила кукла. — Прощай, дурочка. И смотри помалкивай, а то как бы язык не отсох…

Богиня замолчала, черты ее лица застыли и выправились. Перед Айникки на вышитом полотенце снова стояла матерь Ильматар, сложив руки и спокойно глядя на ее своими глазами-ямками. Айникки, словно очнувшись от сна, вскочила, схватила куклу и разбила ее об пол.


Вскоре Айникки, впопыхах одевшись и накинув на голову платок, уже бежала по темным переулкам к реке, где на отшибе стояла изба Локки. Чтобы не будить родителей, вылезла проверенным путем, в окно. Обратно наверх она забраться не умела, но сейчас ей было не до того. Айникки немедленно был нужен совет знахарки.

Локка спала и не сразу откликнулась на настойчивый стук в окно. Айникки пришлось подождать, пока старуха не вышла на крыльцо — простоволосая, в одной длинной рубахе.

— Проходи, девка, — зевая, сказала она. Удивления в ее голосе не было — люди к ней приходили во всякое время. А любопытство она давно наловчилась скрывать.

Айникки присела на край скамьи, глядя, как Локка зажигает лучину и убирает под платок седую косу. Изба Локки была не чета ее родному дому: тесная, темная, пропахшая травами и старой ветошью. На колени к девушке бесшумно прыгнула кошка — Айникки даже вздрогнула.

— Ну, с чем пришла? — спросила старуха, завязывая на поясе запашную юбку.

Айникки промедлила. Столько всего случилось этой ночью, что она даже не знала, с чего начать. Решилась — и выпалила главное:

— Локка… мне кажется, я беременна!

Локка довольно добродушно хмыкнула:

— Ну, давай посмотрим.

Она велела Айникки лечь на лавку, задрала ей подол и тщательно ощупала низ живота.

— Похоже на то, — бормотала она себе под нос. — Стало быть, нагуляла дитё со своим рыжим бродягой и теперь пришла плод травить? Травки-то подходящие у меня есть. Но нерожавшей нежелательно такое — как бы бесплодной на всю жизнь не остаться. Или, может, признаешься отцу? Не погонит же он тебя из дома! Ты не беспокойся. Родишь здорового младенчика, так к тебе еще охотнее присватаются…

— Какое «присватаются»! — возмутилась Айникки, морщась от боли, когда жесткие старушечьи пальцы мяли ее живот. — Ильмо — мой суженый, другого мне не надо!

— Эх, — вздохнула Локка, — твой Ильмаринен, светлая ему память, нынче в Похъёле. Забудь о нем, девка, зачем тешить себя напрасной надеждой?

— А что Похъёла? Похъёла — еще не Манала!

— Никто из Похъёлы не возвращается.

— Он вернется, — упрямо сказала Айникки, садясь на лавке. — И вообще, Локка, я вовсе не о том хотела тебе рассказать. Плод я травить не собираюсь — вот еще выдумала!

— Тогда зачем явилась среди ночи — не могла утра подождать?

— Дело в том… — Айникки замялась. — Видишь ли, я и не думала, что беременна… Но сегодня ночью что-то меня разбудило. Я зажгла лучину у домашнего святилища, и тут мне явилось… видение, не видение…

И Айникки принялась рассказывать о том, как с ней заговорила клювоголовая кукла, как запугивала ее, приказывая молчать, и тоже пугала, что Ильмо не вернется. Заканчивая рассказ, она искоса взглянула на знахарку и удивленно замолчала, Локка сидела бледная, вцепившись крючковатыми пальцами в край юбки.

— Локка… ты чего? — осторожно окликнула ее девушка.

Хотя и так ей было видно, что ее рассказ знахарку почему-то насмерть перепугал.

— Плохо, — пробормотала Локка, блестя в сумраке белесыми глазами. — Когда боги начинают говорить чужими голосами, когда хийси оскверняют святилища — жди беды! И снова этот окаянный Ильмаринен! Ушел в Похъёлу, но и там продолжает мутить воду! Я-то думала, уйдет он — и все закончится. Как бы не так…

— Так что же это… похъёльский демон со мной разговаривал? — недоверчиво спросила Айникки.

— Не знаю, — вздохнула Локка. — Я ничего не могу сказать… тут без совета предков не обойтись.

Она склонилась перед очагом и принялась раздувать вчерашние угли. Вскоре в устье печи полыхнул огонь, в избе стало светлее. Локка, бормоча себе под нос, принялась сыпать в огонь какие-то сушеные травы. Потянуло сладким дурманящим яроматом. У Айникки закружилась голова. Она прислонилась спиной к стене, с любопытством разглядывая убранство избы. Потолок, матово-черный от копоти, темные стены, увешанные разнообразной утварью. Красный угол в избе занимал чуть ли не две стены. Темнели маленькие идолы богов на полках, перед каждым стояли предписанные приношения. Локка, кряхтя, влезла на лавку, сняла с полки пестрый камень. Это был младший брат того, что стоял на кургане, возле деревянного идола предка.

— Вяйно, старый хрыч, невольно мне подсказал своей последней ворожбой, как и к кому лучше обращаться, — буркнула она, ставя камень на стол. — Прежде-то предки не каждый раз откликались, да порой такого наговорят — на трезвую голову и не поймешь. А теперь всё просто стало…

Старуха достала плошку с топленым маслом, наклонила ее и щедро полила пестрый камень.

— Берешь каменное яйцо — либо это, либо то, что на холме, — и обращаешься не к предкам, а прямо к водянице Велламо. Она нашему роду благоволит — видно, недаром легенды говорят, что наш предок был сродни лягушке. Старый дурень Вяйно думал, что просит милости у самого Калева, но я быстро разобралась, кто ему на самом деле отвечал…

Айникки не отвечала. Ее ноздри щекотал запах тлеющего дурмана, огни расплывались в глазах, а фигурки богов, казалось, окружили Локку и наперебой что-то говорили ей, размахивая тонкими ручками и разевая глиняные рты… Сумрак избы наполнился многоголосым писклявым бормотанием.

— Проклятие! — донеслось до нее отчетливо. — Бойся проклятия!

Айникки потерла глаза и прислушалась.

— Где? На ком проклятие?! Говори!

Это уже голос Локки. Деловитый, нетерпеливый. Старуха вовсе не выглядела одурманенной.

— Опять Ильмаринен, чтоб ему пусто было?!

— Нет…

— Да где же оно? Откуда? — продолжала допрос Локка.

— С севера и с юга… и от родного очага…

— Да слышала я это уже, слышала!

— Проклятая кровь, — верещали голоса. — Кровь невинных взывает к мести! Вот чистый источник жизни, на дне его — кровавый мрак, и зреет в нем зерно нового ужаса. А над ним — тьма, и все, кого она коснется, погибнут злой смертью, еще не пройдет год! Кровь — в прошлом! Кровь — в будущем! Реки крови! Бегите, люди Калева! Спасайтесь, пока не поздно!

Локка схватилась за голову, зажимая уши.

— Мать Велламо! — простонала она. — За что же мне эта мука? Знать, что смерть близится… и не понять, откуда…

Айникки вдруг увидела такое, что мгновенно пробудило ее от грез. Вдоль пестрого камня пробежала трещина, и камень распался надвое, словно широко раскрыл рот. Надо ртом выскочили бугорки-глаза… Проклюнулись по сторонам тонкие лапки…

— Мать Велламо! — завопила Локка, норовя пасть ниц. — Пожалей детей Калева!

— Проклятие близко, — неожиданно приятным женским голосом сказала каменная лягушка. — А больше ничего не скажу.

Локка резко обернулась, и Айникки испуганно застыла под ее горящим взглядом.

— Она?!

Лягушачий рот сомкнулся, глаза закрылись, лапки подтянулись под живот, и камень снова стал камнем. А Локка продолжала сверлить девушку взглядом. И взгляд этот Айникки совсем не понравился.

— Что уставилась? — буркнула она.

— А-а-а, — протянула Локка, как будто постепенно прозревая. — Я ведь чуяла, что беда совсем рядом! Сказано было — от родного очага! Кого ж тут заподозрить, как не охотника, лесного бродягу? Оказалось — слишком просто…

— Ты на что это намекаешь?

— Не в Ильмо была причина, а в тебе — и в твоем нерожденном ребенке! В нем проклятая кровь Унтамо. Недаром боги покарали твоего отца, его помощника и соратника, и Марьятту, младшую дочь старого братоубийцы, не послав им сыновей!

— Что?! — изумилась Айникки. — При чем тут Унтамо?

— А ты не знаешь, какого рода твоя мать?

Айникки помотала головой. Локка воздела кверху узловатый палец.

— Все старики знают — но молчат. Чтобы забылось. Никто сейчас не хвалится своим участием в той позорной кровавой войне. Но ничто не остается безнаказанным!

Айникки подумала и пожала плечами:

— Резня Унтамо — дело давнее. Старушечьи сказки. Да хоть бы я была и от рода Унтамо — что с того? Пойди-ка к моему отцу и скажи, что все беды от того, что он взял в жены Марьятту. Да он тебя со двора прогонит, выставит перед всеми старой дурой. Я и так уже слышала, что тебя втихомолку называли полоумной — вечно врагов вынюхиваешь…

— Ты не понимаешь, девчонка, каково это — каждую ночь видеть в снах гибель рода! — рявкнула Локка. — Когда каждую ночь к тебе приходят предки и зовут к себе! Небось сама бы рехнулась. От вашей семьи гибель и придет. Вот он, корень зла, черное семя, что в тихой воде зреет. Вырвать его и выбросить за околицу!

Айникки вскочила с лавки:

— Всё, не желаю больше слушать! Я ухожу!

— Никуда ты не пойдешь.

Локка метнула в очаг горсть порошка. Новая волна сладкого дыма опутала Айникки, ее ноги подкосились, и она без сил упала на лавку. Глаза ее закрылись сами собой. А рядом все бубнила Локка:

— Я спасу род, хоть бы и против твоей воли. Вырежу плод из твоего чрева, сделаю его бесплодным, и проклятая кровь Унтамо уйдет из нашего мира. А там, глядишь, и несчастье обойдет нас стороной…

Бормотание отдалилось и умолкло. И больше ничего не осталось — только темнота и тишина.


«Где я?»

Айникки проснулась внезапно, словно ее окликнули. Тяжелое оцепенение прошло, голова была ясная и свежая. Она почувствовала, что улежит на спине на чем-то твердом. Ногам было холодно. Девушка приоткрыла глаза. Над головой чернел низкий потолок. Пахло травами и горячей водой. «Я лежу на столе, — сообразила она. — Кто снял с меня юбку?!» Айникки резко подняла голову — и увидела Локку. Знахарка стояла прямо напротив нее, держа в руке нечто вроде железной ложки на длинной черенке. И этой ложкой явно собиралась залезть ей между ног! Так вот как она вытравляет бабам нежеланный плод!

К счастью, полагаясь на сонное зелье, Локка не догадалась ее связать. Как только их глаза встретились, Айникки изо всех сил лягнула старуху пяткой в нос. Локка охнула и упала, зловещая ложка с лязгом покатилась по полу. Айникки вскочила со стола, кинулась прочь из избы.

Небо уже светлело на востоке — видно, она провела в доме Локки немало времени. Убедившись, что Локка не преследует ее, Айникки остановилась и, тяжело дыша, принялась поправлять одежду. Старуха сняла с нее юбку — спасибо, хоть рубашку оставила. «И куда я сейчас пойду? — подумала Айникки. — Явлюсь домой в одной рубашке, простоволосая, под утро… Да отец с меня шкуру спустит! Была не была, расскажу родителям всё: и про беременность, и про Локку — и все ее бредни передам…»

Айникки дошла до поворота, откуда уже виднелся в предрассветных сумерках ее дом — и остановилась. Ей вдруг подумалось, что она в самом деле на распутье — и от того, куда она сейчас свернет, зависит не только ее судьба.

Допустим, сделает она как задумала: пойдет, разбудит родителей и перескажет слова Локки — всё как есть. Отец, конечно, разгневается, но травить плод не позволит. Ильмо ему в доме и даром не нужен, а наследник, которого он с младенчества воспитает должным образом, — почему бы нет? Локку, конечно, и слушать не станет. Выставит на посмешище. А если упрямая знахарка открыто объявит, что проклятие — на их семье… О, тут Локке придется совсем плохо. Они и так уж давно не ладили. Отец часто говорил, что Локка забрала себе больно много власти. Это в самом деле было так: все ее побаивались, многие — поддерживали. И что начнется тогда? Самое страшное, что можно вообразить, — междоусобица, род расколется надвое. Если одолеют сторонники Локки, семья Антеро будет изгнана — в лучшем случае. А если, что более вероятно, победит отец? Без знахарки роду будет непросто. Кто передаст волю предков? Кто предупредит о грядущей опасности? Кто будет лечить травами и заговаривать болезни? И останутся они дальше жить без колдуньи, брошенные богами, под властью старосты — приспешника проклятого братоубийцы. Дожидаясь скорой и теперь уже неотвратимой гибели.

Но что делать? Можно ли спасти род Калева, не убивая нерожденное дитя? И Ильмо так далеко — ничем не поможет, даже советом…

«Вяйно!» — неожиданно вспомнила Айникки — и ей сразу полегчало. Недаром Ильмо, уходя в Похъёлу, советовал ей перебраться к нему жить. А она вот задержалась. После того памятного гадания и ухода Ильмо отец и мать совершенно переменились. Ни единого недоброго слова о суженом Айникки не слышала, одни похвалы его отваге и молодечеству. И о ней самой так заботились, так лелеяли, что она и подумала — зачем ей переезжать к старому колдуну, если дома стало так хорошо?

«Надо было послушать Ильмо, — подумала Айникки с запоздалым раскаянием. — Разнежилась под родительским крылышком… А живи я у Вяйно, небось кукла Ильматар не заговорила бы со мной!»

Айникки решительно отвернулась от отчего дома. На миг ей стало страшно. Вдруг Вяйно скажет ей то же самое, что Локка?

«Не скажет, — подумала она. — Он ведь пообещал Ильмо меня защитить. А потом, Вяйно знаменитый чародей! Что ему стоит снять проклятие с рода Калева?»

Небо над рекой начало розоветь. Скоро взойдет солнце… И с первыми его лучами Локка наверняка поспешит к Антеро. Значит, бежать надо прямо сейчас.

«Пусть лучше все они будут против меня, чем друг против друга», — решила Айникки и пошла прочь из Калева. Босая, простоволосая, в одной рубашке… А ночи были холодны, и перед рассветом на траве часто лежал иней. «Ничего, — утешила себя Айникки, ускоряя шаг. — Побегу быстрее, так и согреюсь».

И побежала.

## Глава 5. Кто-то ходит вокруг

На следующее утро, отоспавшись после вчерашних страстей, Ильмо и его спутники отправились дальше. Тихое озеро, которым обернулась зачарованная топь, оказалось последним препятствием на их пути. Сразу за ним сырые мхи сменились черничниками, ельники — борами, растущими на пологих песчаных склонах. Начинались предгорья. Впереди вставали лесистые отроги длинной гряды, что отделяла Похъёлу от мира людей.

Несмотря на то что дорога вела в гору, путешественники шагали бодро, болтая и перебрасываясь шутками на ходу. После приключения на болоте их радовало всё — и солнце, пригревающее в полдень, и даже ночной холод. Еще бы — чудом спаслись от мерзкой смерти. Никто не сомневался, что, если бы не догадливость Ильмо, кикимора так или иначе погубила бы их.

…Придя в себя, Ильмо сразу же рассказал друзьям, о чем беседовал под землей с призраком девушки-туна.

— Вяйно ведь как-то упоминал, что только двое райденов добирались до самых Врат Похъёлы — он и Тиира. Но едва ли Вяйно стал бы пытать врагов. Тут-то я и догадался насчет Тииры. Что его имя на древнем языке значит «чайка», я уж потом вспомнил.

— И тут этот Тиира нам всем подгадил! — заключил Ахти.

— А мне вот что любопытно, — сказал Аке. — Границу мы перешли — значит, эти земли принадлежат Похъёле. Так почему же Лоухи не освободила эту девушку, если ее посмертие для тунов так ужасно?

— Может, она не знала, — ответил Йокахайнен. — А может, знала — но сочла, что зачарованная трясина на границе для нее полезнее, чем какая-то там девчонка, погибшая десятилетия, а может, и столетия назад. Это вполне в духе Лоухи. К тому же мертвая колдунья наверняка была не из ее клана…

— Эх, жалко, Вяйно с нами нет, — сказал Ильмо. — Мне бы очень хотелось узнать, как она ухитрилась разделить свою душу надвое и породить эту кикимору…

— О какой из душ ты говоришь? Есть лиль — Дыхание, а есть ис — Тень. Так говорят наши нойды. Лиль дана тебе от рождения как бы взаймы. После смерти она сразу покинет тебя и вселится в новорожденного ребенка, потому что ее притягивает юная жизнь. Ис же уходит от тебя во сне и в болезни, странствуя в образе полярной совы. Но после твоей смерти ис отправится вместе с тобой в Хорн — или, у вас, в Маналу, — где проживет еще столько же, сколько ты прожил на земле. А потом начнет перерождаться, таять, понемногу превращаясь в животное, потом в рыбу, потом в водяного жучка… и наконец — исчезнет совсем…

— А кости-то в яме были человеческие, — заметил Калли, с любопытством слушавший разговор о тайнах бытия.

— Да, я тоже это заметил, — кивнул Ильмо. — Но я разговаривал с призраком девушки-туна…

— Ничего удивительного, — тут же отозвался Йокахайнен. — Туны сотворены магией Калмы не из воздуха и не из северных птиц, а из какого-то человеческого племени — может, и вашего. По их легендам, прародительница тунов пришла с юга, и крыльев у нее не было.

— И откуда ты все это знаешь, Йокахайнен! То есть, если бы похъёльцы перестали поклоняться Калме, они стали бы обычными людьми?

— Может быть…


День за днем они без происшествий шли через ельники и сумрачные долины, через вересковые пустоши и скалистые распадки, постепенно поднимаясь всё выше. Иной раз, оглянувшись назад с какого-нибудь крутого пригорка, Ильмо видел волнистые холмы в голубой дымке — леса, леса до края земли. Родная земля оставалась позади. Впереди вздымалась темная стена гор, перегородившая небо. И над ней, как острые волчьи клыки, — два снежных пика-близнеца Врат Похъёлы.

Вскоре выдался такой теплый, солнечный день, словно опять вернулось лето. Темная зелень сосен в синем небе, запах смолы… Только в воздухе кружились принесенные откуда-то ветром маленькие зубчатые желтые листочки. Ильмо сначала показалось, что это листья земляники, но потом он с удивлением узнал в них березовые.

— Горы не пускают сюда холодные ветра с севера, — объяснил всезнающий Йокахайнен. — Но как только мы перейдем на другую сторону хребта, так из лета попадем сразу в зиму. Вам даже не представить, как сурова тамошняя земля. Во внутренней Похъёле, к примеру, вообще не растут деревья — только вот этот ползучий березняк…

— Что ж, будем наслаждаться теплом, пока можем, — сказал Ильмо, подставляя лицо солнечным лучам и вдыхая здоровый, терпкий запах нагретой смолы, — Как здесь славно! Как будто мы и не в Похъёле.

Йокахайнен фыркнул.

— Ты дважды неправ. Во-первых, это не совсем Похъёла. Настоящие владения тунов начинаются за горами, сюда они не летают без крайней необходимости. Это ничьи земли, пустые и отравленные, которые Калма постепенно населяет своими рабами — вроде той кикиморы… А во-вторых, тут далеко не безопасно. Сегодня утром я проверял узелки…

Неспешная беседа была нарушена громкой руганью. Ильмо нахмурился, солнечный день перестал его радовать. Снова — уже не в первый раз — разгорелась ссора между Ахти и Калли. Калли никогда не отличался покладистым нравом и не умел держать язык за зубами, а в последние дни и вовсе потерял страх, как будто нарочно нарываясь на неприятности. Аке только посмеивался в ответ на дерзкие выходки мальчишки, Йокахайнен вовсе не обращал на него внимания. Но Ахти Каукомьели был не из терпеливых.

— Я не твой холоп! — доносились вопли. — Иди и собирай хворост сам!

— Поговори тут, сопля!

— От такого слышу! Пустомеля, бабий пересмешник!

Аке, чинивший у костра прохудившийся сапог, поднял голову и захохотал.

— Ильмо, твой раб ведет себя так, будто он сын ярла!

Калли на миг смутился, опасливо взглянул на Ильмо, но тут же надменно задрал подбородок.

— Может, и ярла! По крайней мере мой отец был воином. А твой — не знаю. Что-то я не слышал о подвигах воинов из рода Каукомьели! Только девок воровать горазды!

Ахти побледнел, потянулся к рукояти меча, но опомнился и опустил руку.

— Струсил? — с надеждой спросил Калли, скаля зубы.

— Вот еще, марать железо о всяких там рабов. Да я тебя просто выпорю!

Ахти потянулся к пряжке ремня. Калли выхватил нож.

— А ну, перестали оба! — закричал Ильмо, вскакивая на ноги. — Вы что, с ума сошли! Калли, да что на тебя нашло?

— Эй, в самом деле! — Аке тоже поднялся на ноги. — Ахти, дружище, — сейчас не место и не время для глупых ссор! А ты, Калли, послушай меня. Судьба воина переменчива. Многие варги за свою жизнь побывали в плену и рабстве. Может быть, когда-нибудь тебе суждено стать великим воином. Но сейчас, парень, помни свое место.

— Зря стараешься, Аке, он тебя даже не слушает, — холодно сказал Ахти, поворачиваясь спиной к холопу.

— Я до него еще доберусь, — прошипел Калли, неохотно убирая нож.

— Начинается. Вот она, близость Похъёлы, — тихо сказал Йокахайнен.

Аке озабоченно посмотрел на него.

— Ишь, крысеныш! Видал я таких — не пырнул бы он Ахти в спину. А то вот еще ночью прирежет!

— Он так никогда не сделает, — вступился за него Ильмо. — Правда, Калли?

— Да я его, хвастуна, и днем запросто одолею!

Лицо Аке вдруг просветлело — ему в голову пришла неплохая мысль.

— Предлагаю вам сразиться, — сказал он. — Нет, никаких ножей и прочего. Помнишь, Ахти, как мы веселились на Лосином острове, устраивая поединки на подвешенном бревне?

Ахти скорчил гримасу.

— Поединок? С рабом?

— Ага, струсил! — обрадовался Калли. — Так я и знал, что ты меня боишься!


Место для поединка нашли поблизости, в лощине, заваленной буреломом и заросшей высоким рыжим папоротником. Аке выбрал подходящий, достаточно устойчивый сосновый ствол, упавший поперек оврага. Ахти и Калли, держа в руках длинные суковатые шесты, найденные в том же буреломе и освобожденные от мелких веток, забрались на него с разных концов.

— Кто первый свалился — тот проиграл, — объявил Аке. — Ниже пояса не бить.

— А по ногам можно? — спросил Калли, неумело крутанув палку.

— Тебе — можно, — сказал Ахти и бросился на него, как коршун на цыпленка.

Вмиг он обрушил на Калли мощный прямой удар, намереваясь сразу снести мальчишку со ствола в колючее нагромождение сухих веток. Но палка просвистела у Калли над головой. Холоп быстро пригнулся и с криком прыгнул вперед, нанося встречный удар по ногам. Ахти не успел отскочить. Удар попал по голени, но вышел слишком слабым, чтобы скинуть врага, — только раззадорил его. На Калли посыпался град ударов. Еще пару раз он удачно увернулся, а потом принял удар на свою палку и тут же ее лишился, а заодно крепко получил по рукам. Подросток невольно вскрикнул от боли, его движения замедлились, и Ахти этим немедленно воспользовался. Калли пропустил хлещущий удар по плечу, потерял равновесие и соскользнул со ствола. Ахти тут же остановился, опустив палку.

— Возиться… — презрительно произнес он. — Холоп и есть холоп. А туда же, биться лезет!

Неожиданно он вскинул руки и зашатался. Оказывается, Калли, падая, ухватился за ствол и повис на нем снизу, обхватив руками и ногами. Он продержался ровно столько, чтобы схватить противника за ногу и вцепиться в нее, как пиявка. Еще мгновение, и они оба рухнули в бурелом: Ахти с проклятиями, Калли с торжествующим хохотом.

Аке громко захлопал в ладоши:

— Я думал, у нас в отряде два воина, а оказывается — три!

— А я? — обиделся Ильмо.

— Ты охотник, — примиряющее сказал варг. — С людьми биться — совсем другое искусство…

Вскоре противники вылезли, красные, запыхавшиеся и исцарапанные с головы до ног. Калли сиял.

— Ничья, — объявил Аке.

Ахти подумал и добродушно хлопнул Калли по плечу:

— Молодец, сопля!

Калли хмыкнул, но смолчал — уж очень был доволен.


Средство, предложенное варгом, оказалось на удивление удачным: целый день прошел, а Ахти и Калли ни разу не поругались. На вечернем привале Аке внимательно следил за противниками, но Ахти был весел и болтлив — впрочем, как всегда, — а от вечной угрюмости Калли и следа не осталось. Аке поздравил себя с успехом и затеял разговор о далеком и приятном — о своей невесте.

— Вот разберусь с проклятием, вернусь домой — и женюсь наконец на милой Храфнхильд. Уже третий год она меня дожидается…

Ильмо вздохнул.

— Что, тоже девчонку свою вспомнил? Небось она не стала бы тебя ждать три года?

— Не стала бы, — согласился Ильмо. — Со мной бы убежала. Айникки вообще-то и собиралась с нами в Похъёлу. И пошла бы, если бы не заболела…

— Распустил ты ее совсем, — неодобрительно сказал Аке. — Воин странствует и сражается — дева ждет. Такова доля, богами установленная. Может, ты, Ахти, нам что-нибудь поведаешь про свою невесту?

— Про которую из них? — невинно спросил Ахти.

И принялся рассказывать куда более увлекательную, чем у Аке, историю своего последнего сватовства. Как, спасаясь от мстителей из рода Суванто (где, вот незадача, тоже соблазнил девицу), попал в запретную березовую рощу, где как раз совершались женские таинства во славу Ильматар. Там-то Ахти и встретил статную ясноглазую деву, дочь главы рода Саво. Конечно, его мгновенно сразила любовь. Дева тоже не осталась равнодушной к красавцу-беглецу…

— Я прожил в землях Саво почти полгода, — рассказывал Ахти. — На правах зятя. Мог бы, в сущности, там и остаться. Они ведь меня, преследуемого, приняли как родного, защитили от мести… Так ведь дернуло меня отвезти невесту домой! Матери показать решил…

Ильмо и Аке весело переглянулись.

— И что — мать? — спросил Йокахайнен, не знавший истории, которая давно уже стала любимой байкой у всех северных карьяла.

— Сказала: дева слишком избалованная, мнит о себе много, вези обратно. Ну, и главное — то проклятие о «смерти от злой жены»… Я, пытаясь его избежать, уже столько раз чуть жизни не лишился…

— Неужели так просто взял и отвез обратно?

Ахти грустно махнул рукой.

— Пришлось. Пригожих девиц много, матушка — одна. Так что, вы думаете, устроил глава рода Саво? Так разозлился, что поначалу чуть войну не объявил всему нашему роду! Потом, однако, успокоился и объявил, что род тут ни при чем, но, если я еще раз объявлюсь в его землях — голову с плеч снесет. И чем я ему не угодил? Невеста моя, говорят, сына родила, а я его и не видел ни разу…

— У тебя уже есть дети? — удивился Ильмо.

— Где-то наверняка есть, как у всех нас, — сказал Аке. — А ты, Калли? Жениться не собираешься?

— Всё зло от баб! — мрачно сказал Калли под общий хохот. — Ну их всех в болото!

— А ты, Йокахайнен? Что ты все молчишь? У тебя есть невеста?

— Была, — сухо сказал Йокахайнен.

— И куда делась?

— Я ее убил.

Хохот умолк. Все недоверчиво посмотрели на саами.

— По приказу Рауни, — неохотно пояснил он. — Он учил меня убивать людей колдовством, вот и выбрал мне ее… поупражняться.

Над полянкой повисло долгое молчание.

— М-да, — сказал наконец Ахти. — А отказаться не мог?

— Если б я тогда отказался, я бы сейчас здесь не сидел.

После этого общий разговор увял. Аке и Ахти принялись вспоминать чужие земли, где им довелось побывать, а Калли завалился спать.

Ильмо подсел к Йокахайнену.

— Вижу, ты неспокоен, — тихо сказал он. — Что там с узелками? Снова что-то чуешь, да?

Нойда кивнул:

— Опасность. Кто-то нарушил сеть. Мне кажется, за нами следят.

## Глава 6. Пустая избушка

Еще целый день и ночь прошли без происшествий, только склоны горы становились все круче и круче. Местами путешественники уже не шли, а карабкались, цепляясь за кустарник и пробираясь через каменные осыпи. А утром третьего дня Ильмо вдруг обнаружил широкую тропу — впрочем совсем запущенную. Она-то и привела к той сосне.

Старая раскидистая сосна росла на песчаном холме у входа в длинную широкую долину, грибом возвышаясь над молодой порослью. Огромные ветви вольготно раскинулись, затеняя небо. Сухие ветки, сломанные ветром, так и висели, застряв в кроне, словно желтоватые кости. Корни, вцепившиеся в землю, казались скрюченной пястью какого-то древнего великана. От дерева, несмотря на его почтенный возраст, веяло мощью. И жутью. Ибо нижние, обломанные ветки сосны были украшены насаженными на них человеческими черепами. Наверху, локтях в десяти над головой, в ветвях белели части скелетов.

— И как это они туда попали? — глубокомысленно произнес Ахти, рассматривая страшноватое дерево. — Как будто их кто-то туда забрасывал…

— Тролли повеселились тут, что ли? — пробормотал Аке, беспокойно вертя головой.

Калли взобрался на песчаный холм, снял с ветки череп и принялся его рассматривать.

— Ого, гляньте-ка! Похоже, кто-то обглодал мясо с кости!

— А кто повесил, тот сперва и обглодал, — предположил Ахти.

Ильмо и Аке дружно сплюнули через левое плечо.

— Ты думай, что говоришь! — рявкнул Аке, быстро озираясь. — Накличешь!

Ильмо поднялся на холм. Песок под деревом был усыпан мелкими костями вперемешку с шишками и многолетним слежавшимся слоем сухой хвои. По коже Ильмо пробежали мурашки. Ему вспомнился давний сон — ущелье в горах, черные ели, завывающий ветер и земля, устланная костями…

«Не может быть, — подумал он, невольно оглядываясь, — до Врат Похъёлы еще идти и идти! Неужели мы уже вошли во владения Когтистого Старца? Так скоро?»

Перед выходом Вяйнемейнен несколько раз предостерегал его от столкновения с Когтистым Старцем — медведем-оборотнем, легендарным сторожем пути в Похъёлу. «Его не победить, с ним не договориться, — говорил старик. — От него можно только ускользнуть. Увидите любые его следы — бегите прочь как можно быстрее…»

— Мне кажется, нет причины для страха, — сказал Ахти, заметив волнение Ильмо. — Кто бы ни был этим людоедом. Взгляни — все скелеты очень старые. Древние, желтые кости.

— Наверно, это кости райденов, — предположил Ильмо, выпрямляясь. — Тех самых, которые убили девушку-туна с болота. Не думаю, что с тех пор кто-то еще из людей осмеливался забираться так далеко на север. Да и болото их не пропустило бы.

— А следы есть? — спросил Аке. — Что говорит земля?

— Обычное дело, — сказал Ильмо. — Лисицы, росомахи. Много волчьих следов. Может, они и кости погрызли. Медвежьих меток я тоже не вижу. Только вот этот след меня смущает. Такого зверя я не знаю…

Он отошел в сторону от ствола, на песчаный склон, и указал на подсохший отпечаток, должно быть оставшийся после недавнего дождя.

— Да это же след ступни! — воскликнул Ахти. — Зуб даю, тут недавно побывал человек!

— Ахти, когда мне потребуется твой совет о ловле рыбы, я тебя спрошу, — сердито сказал Ильмо.

— А я бы сказал — медведь, — сказал Аке. — Очень похоже.

— Ничего подобного. Да, это пятка. А это — отпечатки когтей. Но к медведю они не имеют никакого отношения.

— А если это не простой медведь? — спросил Ахти словно прочитав мысли Ильмо. — Будет, по-твоему, обычный медведь вот так украшать дерево?

— Забудь слово «обычный», — мрачно сказал Аке. — Это Похъёла.

— В наших краях, — попытался пошутить Ильмо, — охотники порой приносят жертвы духам деревьев, вешая на них черепа волков и медведей. А тут, выходит, все наоборот — звери вешают черепа охотников?

Никто даже не улыбнулся. Несколько мгновений все стояли молча и смотрели на аккуратно развешанные черепа.

— По крайней мере нас честно предупредили, — сказал Ахти. — Ну что, идем дальше?

— А ты что скажешь, Йо? — спохватился Ильмо. — Йо, ты меня слышишь?

Йокахайнен повернулся. Ильмо, встретившись с ним взглядом, даже вздрогнул. Лицо нойды было искажено, бледные губы шевелились, что-то бормоча по-саамски. В его неразборчивом бормотании Ильмо послышалось имя Лоухи… И почему-то слово «собака».

— Собака? — повторил он. — Что это значит?

— Ничего, — пробормотал нойда, отворачиваясь. — Я надеюсь, что ничего. В конце концов, есть же на свете и просто сказки… Может, я ошибаюсь. А если не ошибаюсь… то уже ничего не изменишь. Надо идти дальше. Только держите оружие под рукой и будьте готовы ко всему.

— Может, повернуть обратно и поискать другую дорогу? — с сомнением проговорил Аке.

— Нельзя. Уже поздно. Даже если мы уйдем, останется след.


Обойдя холм и дерево-жертвенник, путешественники оказались в широкой, пугающе тихой долине, поросшей редким хвойным лесом. Черные ельники, стоящие глухой сплошной стеной, чередовались с прозрачными, пустоватыми борами, где сосны росли без подлеска. Когда-то, видно, здесь проползал ледник, волочил за собой камни, обкатывал их, стирая острые грани, — и теперь гладкие валуны усыпали всю землю, выглядывая из мха, словно серые шляпки огромных боровиков. Белый мох, черные еловые лапы, слоистые скалы, покрытые пестрыми пятнами лишайников, пахучие кусты можжевельника… На первый взгляд, обычный лес. Но путешественники, помня о сосне, украшенной «предупреждениями», были настороже. Вокруг царила всё та же странная тишина. Даже птицы не пели. Долина, словно притаившись, чего-то ждала.

— Йо, помнишь, ты говорил, что за нами следят? — понижая голос, спросил Ильмо.

— Следят-следят, — буркнул Йокахайнен. — Не знаю, тот ли людоед, что развесил мертвецов, но прячется он хорошо. Я все время чувствую его взгляд, но, даже откуда он на нас смотрит, не понимаю.

— Ты же сказал, что чувствуешь похъёльскую магию!

— Похоже, он ею вовсе не пользуется. Или так в ней искусен, что мне ее не распознать.

— В таком случае, чего он ждет? Удобного момента для нападения?

Йокахайнен на миг задумался:

— Не уверен. С утра у него были десятки возможностей это сделать, когда мы тут петляли в этих валунах.

— Так чего же ему надо? Может, темноты? Ночи?

— Может, и ночи, — глухо сказал Йокахайнен и посмотрел через плечо наверх.

Ильмо проследил за его взглядом и увидел восходящую над лесом бледную луну.


Незадолго до заката они услышали впереди журчание воды на перекатах. Вскоре деревья расступились, и отряд вышел к широкому ручью.

— Смотрите! — воскликнул Калли, останавливаясь. — Там избушка!

В самом деле, на другом берегу у леса виднелся приземистый домик, построенный на варгский манер — каменный, без окон. Земляная крыша поросла мхом, вереском и молодыми елочками. Дверь была распахнута настежь.

— Похоже на охотничий домик, — сказал Ильмо.

— Может, там останавливаются лесорубы или углежоги…

— Откуда тебе углежоги в Похъёле?

— Но почему открыта дверь?

— Пойдемте, посмотрим?

Прислушиваясь к каждому шороху, они перешли через ручей, подкрались к избе. Ахти заглянул внутрь:

— Тут никого нет!

Нагнувшись, он зашел внутрь, и через мгновение позвал остальных:

— Идите-ка сюда!

Изнутри избушка выглядела совсем заброшенной. Утоптанный земляной пол подернулся зеленой плесенью. Постель в каком-то сером тряпье, стол, очаг, полки с утварью — на всем лежал многолетний слой пыли. Ильмо привычно поискал глазами красный угол, но его не было вовсе — видно, варгские дома строились иначе, чем карьяльские. Как бы узнать, каким богам здесь поклоняются?

— Давненько тут не разжигали огонь, — сказал Ильмо, опускаясь на корточки перед очагом. — Угли превратились в землю.

— И еду тут не готовят, — добавил Калли. — Поленницы и вовсе нет. Я заглянул сзади в сарайчик, там в колоде топор воткнут, а топорище у него сгнило.

Ильмо выпрямился:

— Йо, как тут с магией?

— Всё по-прежнему, — хмуро сказал Йокахайнен, нюхая воздух. — Слабые следы похъёльской магии — она тут, в этих горах, повсюду. И еще что-то чую… Не опасное, но чуждое…

— Не это ли? — спросил Аке, покачивая чем-то в воздухе.

— Что это?

— За дверью на гвоздике висел.

Все столпились у двери, рассматривая находку. Это был потускневший серебряный оберег в виде сплющенного треугольника с петлей. В ушко был продет тонкий кожаный ремешок.

— Это же молот Таара! — сказал Ахти. — Оберег, отгоняющий нечисть!

— Угу, — подтвердил Аке. — У меня на шее такой же.

— Значит, все-таки тут поселился твой соотечественник, варг. Далеко же его занесло!

Ильмо задумчиво поглядел на оберег.

— Любопытно. Зачем этот варг его снял? Вот ты, Аке, свой снимаешь?

— Ни днем ни ночью. Как же иначе защититься от демонов?

Ильмо покачал головой:

— Варг, который не готовит и не топит очаг… Держит двери нараспашку… Который не боится демонов… К которому, судя по следам во дворе, в гости захаживают волки. Не хотел бы я свести знакомство с таким варгом!

— Так, может, здесь и не живет никто?

— Живет, — отозвался вдруг Калли. — На лежанке кто-то явно ночует, причем часто. Только, сдается мне, это не вполне варг. Точнее, совсем не варг…

Ильмо подошел к постели, внимательно оглядел ее — и тихонько присвистнул. То, что вначале показалось им пыльным тряпьем, было клочьями длинной серой шерсти.

Несколько мгновений все стояли, молча глядя на лежанку. Ильмо, как ни удивительно, почувствовал облегчение. Шерсть была серая. Значит, хозяин этого домика — не Когтистый Старец. Вяйно рассказывал, что тот оборачивается белым медведем. Но кто же? Что за тварь тут поселилась?

Ахти задал этот вопрос вслух.

— Если тут ее логово, так мы с ней скоро встретимся, — посулил Аке.

— Так что же, уходим? — быстро спросил Ахти.

— Куда, на ночь глядя? — возразил Ильмо. — Чтобы встретиться с ней в лесу?

— Может быть, еще успеем уйти подальше до темноты…

— Зачем? — сказал Йокахайнен. — Как бы далеко мы ни ушли, тварь найдет нас по запаху. А здесь, смотрите: стены из камня, окон нет, крыша проросла корнями. Обороняться здесь куда удобнее, чем на лесной поляне!

— Я согласен, — сказал Ильмо.

Аке молча кивнул.

— Значит, придется этому зверю, или демону, или кто он там, одну ночь провести под открытым небом, — беспечно сказал Ахти. — А захочет прийти — что ж, пусть приходит! На людоедов я еще не охотился!


К тому времени, как солнце зашло за левый Клык, дом неведомой твари — или подозрительного варга — был вполне освоен и подготовлен к возможной осаде. Калли, как ни в чем не бывало, занялся хозяйством: разжег огонь в очаге, кое-как вымел грязь за порог, перемыл часть утвари и впервые за несколько дней сварил настоящую кашу. Йокахайнен в сопровождении Аке обошел кругом дом, сплетая сигнальную сеть из травяных узелков. Сегодня он колдовал особенно тщательно, чтобы не оставить людоеду ни малейшей возможности подобраться незаметно. Отдельное внимание он уделил двери и вытяжному отверстию на крыше. Ильмо и Ахти прошлись по окрестностям, но ничего нового не нашли — за исключением кое-как зарытой ямы с костями в ельнике неподалеку. Костей там валялось немало, в том числе и свежих.

— И верно, зачем ему очаг и посуда? — ухмыльнулся Ахти, обозревая едва прикопанные кровавые объедки. — Его еда по лесу бегает…

Одно радовало: человеческих скелетов там не оказалось. Все остатки добычи принадлежали различному лесному зверью.


На закате путешественники собрались у очага к ужину. И хотя в долину уже спускалась ночь, а луна восходила все выше, в захваченном логове уютно потрескивал огонь и пахло овсяной кашей.

— Людоед там, не людоед, а все же здесь гораздо удобнее, чем на болоте, — объявил Ахти, вытирая свою миску хлебной корочкой. — Я уж и забыл, каково это — ночевать под крышей, особенно в конце осени. Тепло и сухо, и никаких тебе заморозков по ночам, и земля из-под ног не уходит, верно, Ильмо?

— Угу — и снизу не подмокает, и сверху не каплет, и комары не лезут в уши…

— Похоже, этот варг так же рассуждал, когда строил эту избу — сказал Калли. — И где он сейчас, этот варг?

— Где-где? — хмыкнул Аке. — Видел сосну с черепами? Сожрали его давным-давно, вот где.

— Выходит, дом он строил не для себя, а для той серой твари.

— Значит, в те времена никакой твари тут не было. Иначе бы она убила его до того, как он закончил строить.

— Интересно, что это за зверюга? И откуда она тут взялась?

— Из Похъёлы, — сдавленным голосом ответил Йокахайнен.

С того времени, как стемнело, он сидел как на иголках и один почти ничего не ел, прислушиваясь к каждому шороху снаружи. Аке зорко взглянул на него и отложил в сторону ложку:

— Эй, нойда! Что с тобой творится?

— Да боится он, неужто не видно, — насмешливо бросил Калли.

— Йокахайнен не из пугливых, — вступился за него Ахти. — На болоте он один держал себя в руках, в отличие от всех нас. Йо, в самом деле, расскажи, в чем дело! Ты с самого утра словно не в себе…

— Расскажи, Йо, — попросил Ильмо. — Я вижу, ты что-то знаешь про эту серую тварь. Лучше и нам узнать, кто она такая… прежде чем она появится!

— Я ничего не знаю, — сказал нойда. — Только подозреваю. Дело в том, что у саами есть легенда. О существе, что зовется Пёс Лоухи. Рассказывают, что он стережет лесистые предгорья Врат Похъёлы, пожирая всех чужаков. Что это существо создано колдовством Калмы и только зовется собакой, а на самом деле и близко на нее не похоже… Известно про него не много, потому что ни один саами еще не захотел проститься с жизнью и познакомиться с ним лично.

— Пёс Лоухи, — повторил Ахти. — Уже кое-что.

— У вас, у карьяла, его называют Волк Хийси, — добавил Йокахайнен.

— А! — воскликнул Ильмо, припоминая. — Так бы сразу и сказал! Помнишь, Ахти, легенду о Трех Хийси, которую мы слышали на ярмарке в Брусничном? Как Калева со своими воинами отправился в Похъёлу и встретил по пути заколдованного волка…

— Ну, когда это было! Не во Времена ли Сновидений? К тому же в той легенде Калева волка убил…

— «И череп его на сосну повесил, а из шкуры сшил рукавицы», — процитировал Ахти. — Ой, не волчьи черепа висели на той сосне!

— Волк Хийси в той легенде, помнится, мог говорить… — задумчиво произнес Ильмо.

Ахти хмыкнул:

— Надеешься его уболтать, как ту кикимору?

— Будет ли он тебя слушать — вот в чем вопрос! — покачал головой Аке. — У нас в Норье водятся заколдованные волки. По большей части, это люди — воины и колдуны, которые научились превращаться в зверей. Так вот, оборотившись, они теряют разум и память и убивают всех подряд. Особенно они опасны в лунные ночи…

— А что ты еще знаешь о людях-волках? — спросил Ахти. — Давай-ка, Аке, расскажи нам!

— Да, расскажи, — подхватили остальные. — Всем известно, что в Норье водится всякая нечисть!

Аке пожал плечами и принялся рассказывать про заколдованных волков. Как выяснилось, знал он о них немало.

— Сам я ни разу с ними не встречался — боги миловали, — но люди рассказывают, что оборотни, то есть люди-звери, бывают разные. Вот, скажем, в землях словен все больше перекидываются ведуны. В лунные ночи они, перескочив через воткнутый в пень нож, могут обратиться в любого зверя, а иные — и в птицу, но предпочитают медведей и волков. Зачем они это делают — кто их, колдунов, разберет, — но если люди их за этим поймают, убьют без жалости. А то еще можно чары разрушить, вытащив нож, и тогда будет такой ведун всю жизнь зверем ходить.

У нас в Норье чаще встречаются оборотни-воины. Ульфхеднар — вот как называют такого бойца. Это черная боевая магия. В запале боя, опьяненная вражеской кровью, место души человека занимает душа зверя. Таких людей боятся и избегают. Если о воине ходят слухи, что он перекидывается во время боя в волка или медведя, на драккар такого возьмут только в крайнем случае. Но бойцы они несравненные. Ходят слухи, что они неуязвимы и непобедимы, но на самом деле они просто не чувствуют ран в бою…

— Ты говоришь — душа зверя, — с сомнением сказал Ильмо. — Не тело. А я видел волчьи следы.

— Говорят, есть и третий вид оборотней — вервольфы, — подумав, продолжал Аке. — Я кое-что слыхал о них в Саксе. Их там боятся до смерти и лишний раз не поминают, чтобы не накликать. Вервольф уже не человек и не зверь, а нечто среднее — то ли чудовище, то ли демон. Его создают черные маги для своих надобностей. Говорят, убить его почти невозможно, разве только серебром…

— Брр! Одно утешает — Сакса отсюда далеко…

Йокахайнен вдруг резко шевельнулся.

— Тсс! — прошипел он. — Он приближается!

И тут снаружи раздался вой. Жуткий, заунывный. От него леденело в животе и ёкало сердце. Любое живое существо, услышав такой вой, безошибочно узнало бы голос своей смерти. Вой длился и длился, а горное эхо усиливало его и разносило по перелескам. Казалось, даже пламя в очаге дрогнуло и потускнело. Мерцающий отсвет упал на побледневшие лица.

— Вот и он, — пробормотал Аке. — Легок на помине.

## Глава 7. Хиттавайнен

Все умолкли, протягивая руки к заранее приготовленному оружию. Йокахайнен снял с плеча новое кантеле, что дал ему в путь Вяйно, и быстро подкрутил колки. Ильмо положил стрелу на тетиву. Ахти вытянул из ножен меч, Аке сжал в руке секиру. Калли отложил недомытый горшок и взял стоящее у стенки охотничье копьецо.

— Открой дверь! — прошептал ему Ахти.

Дверь со скрипом распахнулась. Снаружи была только сырая чернота.

— Приготовиться! — приказал Ахти.

Все затаили дыхание. Вой отзвучал, и больше снаружи не доносилось ни звука.

— Он вошел за метки, — сообщил Йокахайнен. — А сейчас остановился прямо перед дверью, шагах в двадцати…

Текли мгновения, но ничего не происходило.

— Ежели этот волк не круглый дурак, он внутрь не полезет, — прошептал Калли. — Теперь будет болтаться вокруг, пока у нас не кончатся припасы. Чувствую, мы тут долго просидим…

Неожиданно Аке шагнул к двери и что-то крикнул на своем языке.

Лес затих… И вдруг из темноты, так близко, что варг шарахнулся от дверного проема, донесся низкий рычащий голос.

— Думаю, это ульфхеднар, — прошептал Аке. — Я это заподозрил, еще когда увидел молот Таара. Если он может говорить, значит, он еще не оборотился, и, может, мы с ним договоримся. Или успеем скрутить…

— Что он сказал? — спросил Йокахайнен. — И что это за язык?

— Это наш язык. Язык земли Норье.

Ильмо кивнул. За время похода он уже научился немного понимать язык варгов, хоть сам на нем говорить и не мог.

— Он сказал — «хольмганг»… Что это значит?

— Поединок. Он вызывает нашего вождя на поединок!

— Так, а кто у нас вождь? — спросил Аке. — Когда мы, наконец, определимся со старшинством, парни?

Ахти и Ильмо одновременно шагнули к двери, столкнувшись плечами.

— Это зверь, значит, биться с ним должен охотник!

— Сам ты зверь. Звери на поединок не вызывают. С воином должны сражаться воины! К тому же мне надо опробовать мой Плачущий Меч!

— Пойду я, — сказал Йокахайнен. — Я не знаю, что это за существо, — но от него так и разит похъёльской магией и оно очень опасно! Если это демон, вам его не одолеть!

— Пошли все вместе, там будет видно, — предложил Аке. — Ахти, давай первым.

Они вышли и сразу же увидели своего врага. Он стоял перед дверью, шагах в двадцати, на границе света и тени. Пес Лоухи молчал и был совершенно неподвижен — только светились глаза высоко над землей.

Аке ошибся. Это был не ульфхеднар. Перед ними стоял не человек, это было именно чудовище. Одежды на нем не было, да он в ней и не нуждался — тело твари заросло густой темно-серой шерстью. Росту в нем было не меньше четырех локтей; над широченными сутулыми плечами, над косматой гривой нависала остроухая, похожая на волчью, голова. Могучие лапы свешивались почти до коленей. Пасть оборотня была приоткрыта, словно не могла вместить зубы. Оружия у него не было, да, похоже, оно ему и не требовалось.

— Сдается мне, что он нас провел, — пробормотал Аке, прижимаясь спиной к стене и прикрываясь щитом. — Выманил из дома…

— Приготовились… по моему знаку, одновременно, — зашептал Ахти. — Йо, шарахни эту тварь каким-нибудь заклятием поядрёней, Ильмо, стреляй по глазам, а я рубану мечом…

Но тут оборотень снова заговорил. Он прорычал короткую фразу и указал когтистой лапой на Йокахайнена.

— Он хочет сражаться с колдуном, — тихо сказал Аке.

Йокахайнен побледнел еще сильнее, чем прежде, но твердо сказал:

— Я готов.

— Йо, если ты не уверен, не принимай вызов, — зашептал Ильмо. — Ты не обязан…

Нойда ничего ему не ответил, только глубоко вздохнул, сосредотачиваясь, и положил пальцы на струны кантеле.

— Волшебного меча испугался, серая собака! — раздался позади голос Ахти.

Монстр даже не взглянул в его сторону — видно, не понял по-карьяльски. Ильмо наклонился к Аке и прошептал:

— Прежде спроси его, почему он хочет с нами сражаться!

Аке спросил. Оборотень глянул на Ильмо, шевельнул ухом и что-то неразборчиво прорычал. Ильмо мимоходом отметил, что варгский язык сам по себе так груб, что отлично подходит для волчьей речи.

— Мы вошли в его охотничьи угодья, — перевел Аке. — Он говорит, что мог бы убить нас всех просто так, но ему хочется… как бы это сказать… позабавиться!

Внезапно запели струны. Тут же всех обдало холодом. Налетел шквал, швырнул в лица песок. Засвистел ледяной ветер, свиваясь в тугую воронку, и вдруг кинулся на человека-волка. Оборотень превратился в размытую тень, неподвижно стоящую в кипящей туче пыли. Потом он шевельнул лапой, сделав чисто человеческий, всем знакомый отвращающий жест, — и вихрь вокруг него взорвался. Ударом ветра всех едва не побросало на землю. Йокахайнена, которому и предназначался жест, крепко приложило о дверной косяк. Кантеле выскользнуло из его пальцев, глаза закатились, и нойда сполз вдоль стены на землю. Ильмо и Калли, стоявшие рядом, подхватили его.

— Что случилось? — быстро прошептал Ильмо, — Он тоже колдун?

— Нет, — пробормотал Йокахайнен, пытаясь нащупать кантеле. — Он отразил мои чары… На него не действует похъёльская магия… Как я сразу не понял? Он ведь сам — ее порождение!

Оборотень подождал, пока вокруг него уляжется пыль, и шагнул вперед. Шерсть у него на загривке вздыбилась, из оскаленной пасти вырвалось рычание. Он двигался так легко, словно в нем вообще не было веса: просто скользнул по земле, будто огромная страшная тень.

— Сейчас я тебе покажу забаву, волчара!

Ахти бросился ему навстречу. В воздухе вспыхнул серебряный проблеск Плачущего Меча.

Да, это были не танцы с Калли на поваленном бревне — бой пошел всерьез. В темноте, при бледном свете месяца, замелькали огромная серая тень и узкая молния клинка, слились в одно — как молния в грозовой туче. Топот, лязганье зубов о металл, хриплый рык и выкрики Ахти; легкость стремительных отточенных движений, скорость и мощь ударов… Вдруг боевой танец сбился с ритма, и его прервал тяжелый удар о землю. Улегшаяся было пыль взметнулась снова. Зачарованный меч звякнул и отлетел в вереск. Возле дома установилась тишина, которую нарушало только журчание воды в ручье.

Ахти лежал ничком — были видны только его взлохмаченные русые волосы. Оборотень возвышался над ним, стоя спиной к крыльцу, так что были видны его острый хребет и толстый волчий хвост. Вздыбленная шерсть на загривке понемногу опускалась. Серая шкура оставалась всклокоченной, меч Ахти кое-где оставил на ней темные росчерки. Оборотень наступил лапой на неподвижное тело и повернулся к двери. Аке, Ильмо и Калли сдвинулись и загородили собой Йокахайнена, который так и не смог встать и теперь сидел, привалившись к стенке. Аке со строгим, отрешенным лицом поднял секиру и прикрылся щитом. Он оценил противника и не надеялся на победу. Глаза Калли дико сверкали, не хуже, чем у оборотня, — взгляд хищного зверька, загнанного в угол.

«Стреляй по глазам», — вспомнил Ильмо, поднял лук, натянул тетиву — и обнаружил, что оборотень уже в десяти шагах и смотрит прямо на него. Его взгляд ясно говорил, что он понял намерение стрелка, и ничего у Ильмо не выйдет. Это не ошалевший от крови тун — перед Ильмо стояло смертоносное существо, совместившее в себе неуязвимость к колдовству, звериную мощь и человеческое боевое искусство. И не им, мальчишкам, вызывать его на бой — его, убийцу множества райденов! Убийцу тех, кто одолел тунов у озера и пошел дальше. Но тут они столкнулись с ним — и остались навеки на священной сосне, глядеть на недостижимые горы пустыми глазницами черепов… Но почему Вяйно не предостерег их?! Многократно заклиная избегать встречи с Когтистым Старцем, ни слова не сказал про Волка Хийси? Неужели не знал о нем?

Теперь, когда оборотень приблизился, его можно было рассмотреть во всех подробностях. Старые шрамы на морде… Зубастая пасть, источающая смрадное дыхание хищника… Черный нос шевелится, втягивая воздух… И глаза — светлые и холодные, как две голубые льдинки. Очень похожие на глаза Аке.

— Ну и видок у тебя, варг! — неожиданно для себя сказал Ильмо. — Ты можешь превратиться в человека до конца?

Волк остановился, взглянул на Аке и что-то прорычал.

— Нет, — перевел тот. — В том-то и дело.

Еще несколько мгновений Ильмо и оборотень глядели друг на друга. Потом оборотень бросил несколько слов, пихнул лапой Ахти и отступил назад, в тень.

Аке опустил секиру и щит.

— Он сказал: заберите его. Бой закончен — теперь будем разговаривать…


Ахти даже не был ранен. Но помяли его изрядно, швырнув с размаху о каменистую землю, а потом придавив когтистой лапой. Хорошо хоть кости остались целы. Перелом ноги или хребта означал бы для Ахти конец путешествия, да и вообще — конец. Все время, пока Ильмо и Калли возились с пострадавшими, приводя в сознание Ахти и отпаивая «морозной настойкой» Йокахайнена, оборотень терпеливо ждал, усевшись перед крыльцом в десятке шагов от Аке. Тот на всякий случай караулил дверь, не сводя с него глаз. Уж больно страшен был оборотень, чтобы поворачиваться к нему спиной. Хотя все предосторожности, конечно, были напрасны: ведь они проиграли ему вчистую. Оборотень был хозяином положения и сам прекрасно это понимал.

— Опусти секиру, парень, — послышалось его насмешливое ворчание. — Если б я хотел, я бы убил вас всех в тот день, когда вы развлекались на бревне.

— Он уже там за нами следил! — слабым голосом воскликнул Ахти, приподнимаясь на волчьей постели.

— Ага, — подтвердил оборотень. — Я сидел как раз в том буреломе, куда ты свалился. Еще немного — и угодил бы мне на спину.

Ильмо выглянул за дверь.

— Аке, — попросил он, — спроси его, управляет ли им луна.

— Да, — снова ответил оборотень. — Это сейчас я почти человек, а в полнолуние превращаюсь в настоящего волка. Так что вам повезло. Дней через десять разговор у нас был бы короткий… Точнее, вообще никакого.

— А может, это не нам, а тебе повезло? — снова подал голос Ахти. — Похоже, тебе от нас что-то надо. Или просто поговорить не с кем?

В пасти оборотня на миг блеснули клыки.

— Ты слишком плохой воин для такого хорошего меча. Кто не способен ответить за свою дерзость, тот должен быть скромнее.

— В отряде ярла Данварда Доннара, — возмущенно отозвался Ахти, — меня считали непоследним бойцом!

Ильмо оглянулся и показал другу кулак:

— Ахти, заткнись. Аке, скажи оборотню, пусть говорит. Да спроси его, знает ли он язык карьяла? По-вашему, я понимаю одно слово из пяти.

Оборотень так и сидел в некотором отдалении, полускрытый темнотой. Ильмо подумал, что теперь он старается не пугать их попусту. «Неужели мы в самом деле ему зачем-то нужны?»

— Он говорит: «Зачем мне знать язык рабов?» — перевел Аке.

— Вот теперь вижу, что он в самом деле варг, — хмыкнул Ильмо. — Значит, Аке, ты будешь переводить. Спроси его, как он стал оборотнем и почему поселился здесь?

Так они и разговаривали: оборотень говорил, Аке переводил, Ильмо слушал и делал выводы…

— Мое имя Хиттавайнен, — начал свой рассказ оборотень. — Разумеется, не с этим именем я родился, и не им меня нарек отец. Этим именем я заклят. А как это случилось — долгая история. Много лет назад — гораздо больше, чем вы можете представить, — я был известным берсерком. Пожалуй, слишком известным. Моя слава обгоняла меня, и никто не хотел иметь со мной дела — ни враги, ни друзья. Родичи прогнали меня, ни один ярл не хотел принимать меня в свою дружину. И однажды, обозлившись на весь свет, я подумал: почему бы мне не наняться в Похъёлу? Едва ли этих крылатых колдунов, что поклоняются богине смерти, смутит то, что я стал слишком хорошим воином даже для моих свирепых сородичей!

Я прибыл морем в Луотолу, владение рода Ловьятар, и его глава, ведьма Лоухи, охотно приняла меня на службу. Она была со мной так приветлива, как ни с кем из людей и мало с кем из родичей. Вскоре она сделала меня своим любовником. Поначалу мне льстило внимание владычицы этих мест. Я не замечал высокомерия тунов и не видел, что живущие в Луотоле варги смотрят на меня как на покойника. Если бы я знал тогда, что она затевает!

Шло время, и понемногу мне открылись неприятные стороны моего положения. Я вовсе не стал соправителем Похъёлы, как поначалу самонадеянно воображал, а как был, так и остался ничем, временной игрушкой Лоухи. Так ко мне относились и прочие туны. Когда я смотрел на них снизу, крылатых, рассекающих небо, меня мучили злоба и зависть. Путь в гнездовья Лоухи для меня был закрыт. Я — червь, ползающий у подножия скал, они — словно крылатые полубоги…

Вот тогда я, не без помощи Лоухи, и додумался до того, чего она так долго от меня добивалась. Я попросил ее прибегнуть к магии Калмы, чтобы превратить меня в оборотня по-настоящему. Чтобы стать таким же, как туны, — могущественным существом, взявшим лучшее от человека и хищного зверя. Так и случилось. Я сам, по своей воле, отрекся от богов своего народа и отдал себя во власть Калмы. Был проведен кровавый обряд. Я узрел Калму, черную старуху Хорна, — сейчас уже и сам не помню, во сне или наяву. Она забрала у меня имя и закляла меня именем Хиттавайнен. После той ночи мое тело начало меняться…

Довольно скоро выяснилось, что Лоухи меня обманула. Я был ее жертвой Калме; богиня смерти отдала меня в рабство своей дочери-ведьме. Да, я стал оборотнем, я обрел силу зверя и неуязвимость для похъёльской магии — только вот менять обличье по своему желанию, как туны, я не могу. Туны прикидываются людьми, если захотят, — я этого лишен. Главное же, я не могу покинуть эту долину и ее ближайшие окрестности. Дело в том, что Лоухи, как оказалось, проверяла на мне какое-то новое заклятие. Она собиралась создать целую армию таких оборотней, как я, но сама испугалась того, что вышло, и ограничилась мной. Да еще и убрала с глаз подальше, чарами привязав к предгорьям Врат Похъёлы, которые я уже много лет сторожу, словно цепной пес…

— Узнаю Лоухи, — заметил Йокахайнен, выслушав перевод рассказа оборотня. — Как это на нее похоже: ввязаться в дело, которое ей не по силам.

— А потом все остальные расхлебывают то, что она успела наворотить, — кивнул Ильмо. — Но ты так и не сказал, Хиттавайнен, чем мы можем тебе помочь в этом деле?

На этот раз оборотень заговорил медленно, взвешивая каждое слово:

— Я за вами давно слежу. Уже несколько дней слушаю ваши разговоры. Знаю, куда вы идете и зачем. Безрассудный замысел. Я бы сказал — безнадежный… Но в этом рыжем охотнике течет кровь богов, и с вами — их благословение. Боги видят дальше, чем люди, и их покровительство — великая вещь. Я-то знаю. Мне нет дела до сампо, чем бы оно ни было. Но если боги послали вас в этот безумный поход, значит, у вас есть надежда… Выходит, она есть и у меня. Будь вы обычными райденами, ваши скелеты уже давно висели бы на моей священной сосне.

— Зачем же ты на нас напал? — не выдержал Ахти, который к тому времени уже встал с постели и стоял в дверях вместе с Йокахайненом. — Повеселиться хотел, да?

— И это тоже, — не стал возражать оборотень. — У меня тут скучновато. Уже много лет никто не ходит — охотники повывелись, колдуны больше не стремятся за богатствами Похъёлы, саами как-то про меня узнали — и теперь мои края обходят, карьяльские племена не переселяются на север, а наоборот, уходят к югу. А кроме того, я хотел посмотреть, на что вы способны.

— И как, посмотрел? — мрачно спросил Ахти.

— Для карьяльского мальчишки ты сражался неплохо, — снисходительно ответил Хиттавайнен. — Просто тебе не везло с учителями. Будь я человеком, я бы воспитал из тебя настоящего воина.

— Вот еще не хватало!

Оборотень повернулся к Ильмо:

— Я пойду с вами, хорошо? Днем я обычно сплю. Ночью я буду вас догонять — по следу. Я могу для вас охотиться, и вы, не тратя время на охоту, пойдете быстрее. Если согласитесь, я вам и еще кое в чем пригожусь: покажу безопасную дорогу через врата Похъёлы.

— Я не могу тебе ничего ответить, — пробормотал Ильмо. — Мне надо посоветоваться с друзьями.

— Советуйся, — согласился оборотень и одним прыжком исчез в темноте.

— Ну, что скажете? — устало спросил Ильмо. — Судя по вашим лицам, все против?

— Это же оборотень! — высказал общее мнение Калли. — Он же сожрет нас всех в ближайшее полнолуние! Давай, спроси его — что он тебе ответит, ну-ка?

Аке повторил его вопрос на языке варгов.

— В полнолуние я уйду охотиться очень далеко, — донесся ответ из-за ближайших кустов. — Это всего одна ночь в месяце.

— Не в том дело, что он оборотень, — заговорил все еще бледный Йокахайнен, — а в том, что он Пес Лоухи. Он сам признался, что заклят похъёльской магией и предан Калме.

— Да, он сам в этом признался, — подтвердил Ильмо. — И это говорит о его искренности.

— Это говорит о том, что он предаст нас в тот миг, когда получит приказ от Лоухи!

— Ты забыл, Йо, что он мог сегодня убить нас всех. Мы не можем ему запретить следовать за нами. Может запретить тот, у кого есть власть это сделать. Мне гораздо любопытнее, зачем ему вообще наше согласие. Спроси-ка его, Аке!

На этот раз оборотень вылез из кустов и сел неподалеку.

— Я подчинен Калме, — повторил он, — а вам покровительствуют другие боги. Мне нужно твое согласие, охотник, — это ритуал. Если ты его дашь, я смогу уйти из этой долины.

Все переглянулись.

— А оно нам надо? — нахально сказал Калли.

— Обычно те, кто зашел по пути Калмы так далеко, как я, могут забыть об освобождении, — продолжал Хиттавайнен. — Но я был воином-наемником и им остался. Такие мальчишки, как он, — оборотень указал на Ахти, — сражаются до победы. А наемники, профессионалы — до конца. Магия Лоухи продлила мне жизнь, у меня здесь было время подумать. Я хочу снова стать человеком. Хочу вернуться к богам моего народа и стать свободным от рабства Похъёлы. Вы возьмёте меня с собой?

— Да, — сказал Ильмо, прежде чем кто-то успел возразить.

Хиттавайнен довольно заурчал и поднялся с земли:

— А я покажу вам безопасную дорогу через Пасть, как и обещал. Завтра идите прямо на север, вечером встретимся на выходе из долины — там скажу, куда идти дальше. Доброй ночи! Сегодня вас никто не потревожит!

Миг — и оборотень исчез в темноте, словно его и не было.

— Ну зачем ты согласился? — воскликнул Йокахайнен. — Не верь ему! Не верь порождению Калмы! Он врет, я чувствую! Во всем его рассказе нет ни слова правды! Он приведет нас в ловушку!

— А у нас был выбор? Йо, ты же понимаешь, что скажи я «нет» — и он бы никогда не выпустил нас из долины. Пусть он лучше послужит нам проводником.

## Глава 8. Под горами

— Это что за дыра?!

Они стояли кружком и глядели себе под ноги с недоумением и опаской. Рядом возвышался Клык, загромождая полнеба. Другой Клык маячил вдалеке, полускрытый облаками. Вокруг все заросло ползучим березняком и сизой ивой, облетающие листья шуршали на холодном ветру. Летом здесь, наверно, пестрое разнотравье, но теперь — только наводящие тоску пустоши. Ветер гулял по плоскогорью, забирался под одежду холодными пальцами. Позади и внизу скрипели и стонали ели. В ушах стоял свист, щеки покусывал морозец.

Ильмо, Ахти, Йокахайнен, Аке и Калли стояли, собравшись вокруг ямы. Яма была небольшая, шагов пять в поперечнике, к тому же ее края густо поросли ерником [2]. Не приведи их к ней Хиттавайнен, путешественники так и прошли бы мимо нее, не заметив. Только вот дна у ямы не было. Среди зарослей зиял черный провал.

— Будь я проклят, если туда полезу! — высказался Ахти.

Йокахайнен быстро закивал и отступил подальше от края ямы.

— И я! Это же самый настоящий путь в Хорн!

Впрочем, лица были вытянутые у всех. Не так они представляли себе тайный путь, которым Хиттавайнен предложил провести их в обход владений Когтистого Старца. Думали, придется горными тропами идти мимо правого Клыка; уже приготовились мысленно к тяжелому и опасному переходу через засыпанные снегом перевалы… А оказалось, Хиттавайнен имел в виду путь не через горы, а подними.

— Может, оно и неплохо, — со вздохом сказал Аке. — Поверху мы едва ли прошли, бы даже не будь там этого колдовского медведя. Вы не знаете, что такое горы зимой. Вихри, снегопады, лавины…

— Снегопад, буран — вещи знакомые, — возразил Йокахайнен. — В тех краях, откуда я родом, зима стоит девять месяцев в году, так что не пугай меня снегопадом. А вот что ждет нас там —не знает никто.

— Почему же? — съязвил Ахти. — В одном мы точно уверены: там нас ждет Хиттавайнен. Уже, наверно, заскучал, ожидая, пока мы соберемся с духом и спустимся.

Он нагнулся и с отвращением плюнул вниз.

— Вот это зря, — укоризненно сказал Ильмо. — Тебе сейчас туда, между прочим, лезть. А если ты попал ему на макушку?

— Путь через пещеры под горами и оборотень в качестве проводника — воодушевляет!

— Вот именно! — подхватил Йокахайнен. — Всё это очень подозрительно, чтобы не сказать больше! Откуда этот оборотень знает про подземный ход? Разве он сам не сказал, что был чарами прикован к долине?

— К предгорьям, — уточнил Ильмо. — У него было время изучить каждую ямку до самой линии снегов. Кроме того, магия Лоухи, может быть, в подземельях не действует…

— Все равно не поверю, чтобы медведь не знал об этих пещерах.

— Хиттавайнен пообещал, что под горами медведя мы не встретим. Что нам еще остается, как не положиться на его обещание?

Йокахайнен усмехнулся:

— Ах, Ильмо! Просто удивительно, как ты со своей доверчивостью до сих пор жив.

— Между прочим, — вступился за хозяина Калли, — мы до сих пор живы только благодаря его догадливости!

Калли стоял скрючившись в три погибели; на спине у него, кроме обычной ноши, была навьючена здоровенная, выше его головы, вязанка длинной смолистой сосновой щепы. Хиттавайнен посоветовал запастись факелами и пищей впрок — путь под горами долог, не менее десяти дней, а еды там не сыщешь.

— Что там с водой? — спросил Аке. — Надо брать с собой?

— Нет, волк сказал, там много ручьев, есть даже подземные озера.

— Как бы не пришлось нам через них перебираться вплавь, — проворчал Йокахайнен. — Там, среди мерзлого камня, небось такой холод…

— Да уж не холоднее чем здесь. — Ильмо поднял ладонь и поймал на нее узорную снежинку. — О, смотрите — первый снег!

Снизу, из темноты, вдруг донесся раскатистый рык, от которого все невольно вздрогнули.

— Наш проводник теряет терпение, — сказал Ильмо, поправляя лямки заплечного мешка. — Ну, давайте спускаться, и да поможет нам светлая Ильматар!

Он выбрал куст покрепче, привязал веревку и первый съехал по ней вниз.

Пещера оказалась всего локтей десять глубиной. Ильмо отпустил веревку и посмотрел вверх. Дневной свет, отражаясь от замшелых стен, казался зеленоватым — словно смотришь из колодца или со дна моря. Вслед за ним спустился Ахти. Затем тяжело сполз Калли, едва не рассыпав сосновую щепу.

Позади послышался шорох. Ильмо обернулся — и увидел горящие в сумраке глаза Хиттавайнена.

— Что так долго? — В рычащем голосе явственно слышалось ехидство. — С белым светом прощались?

Последним спустился Аке. Веревку оставили висеть на месте — мало ли придется возвращаться. Зажгли факелы — и увидели, что пещера вовсе не так мала, как им показалось вначале. Они стояли на вершине кучи камней, земли и всякого мелкого сора, что когда-то провалилась с поверхности, в центре огромного подземного зала — словно в княжеском доме, куда пролезли через вытяжку. Земляная осыпь уходила вниз, туда, где поблескивали глаза Хиттавайнена.

— Идите за мной, — донесся его рык из темноты.


Так началось путешествие под горами. День за днем они шагали то вверх, то вниз, из перехода в переход. Пещеры казались бесконечными. Стены то разбегались в стороны, и света факелов не хватало, чтобы увидеть пределы подземелья, — то сужались так, что можно было едва протиснуться по одному. Уже к концу первого дня никто не смог бы найти обратную дорогу. Однако Хиттавайнен, руководствуясь то ли только ему видимыми приметами, то ли своим волчьим нюхом, уверенно вел отряд по подземному лабиринту всё глубже под землю, все дальше на север.

К удивлению Йокахайнена, холоднее не становилось. Пожалуй, тут было даже теплее, чем на поверхности. Лишь изредка тянуло студеным холодом из невидимых отдушин, но потом исчезли и они.

На второй день путешествия начали попадаться холодные тихие ручьи. Они бесшумно выходили из скалы и ныряли под скалу, и найти их было сложно — пока в них не свалишься. Потом появились озера: неподвижные, словно выточенные из матового халцедона. Один раз Ахти не удержался, потрогал рукой поверхность — и в самом деле наткнулся на тончайшую твердую корку. Вода в этом озере оказалась непригодной для питья.

День за днем их окружало царство камня и воды; царство абсолютной, торжественной тишины. Лишь изредка эту тишину нарушал звук падающих капель или тихое бульканье подземного ручья. В одном таком ручье Ильмо однажды заметил стайку белых безглазых рыб. Поймать их не удалось.

Чем глубже они спускались, тем чуднее становились подземные чертоги. Столбы-сталагмиты стремились вверх, к зарослям каменных сосулек-сталактитов, украшающих своды. Стены испещрили разноцветные застывшие потёки: словно вода вдруг стала камнем и застыла самым удивительным образом. «Слезы камня!» — сказал как-то восхищенный Йокахайнен. Путешественники миновали водопады, как бы остановившиеся на середине падения; залы, полные странных фигур, как будто им навстречу вставали подземные чудовища. Много раз они хватались за оружие, когда свет факела выхватывал из тьмы ту или иную фигуру, а потом со смехом опускали мечи и копья. Но, кроме белых рыб в тихих ручьях, никакой живности за первые дни пути они не встретили.

— Интересно, в таких пещерах кто-нибудь живет? — вслух подумал Ахти на пятый день путешествия. — Нет, я не о рыбах-слепышах. Кто-нибудь… разумный?

— Конечно, — тут же отозвался Аке. — Кого тут, под землей, только нет! Какой только нечисти тут не…

— Ну, начинается, — недовольно сказал Ильмо, заметив, как насторожились Калли и Йокахайнен. — Ты-то откуда знаешь?

— Так у нас в Норье сплошь горы. И пещер хватает. Так что много и преданий о существах, что живут под горами. Ладно, о нечисти помолчу. А вот, скажем, самые обычные черные альвы. Если белые альвы — существа солнца и леса, то черные, напротив…

И Аке принялся рассказывать. Тени от факелов прыгали по стенам, эхо шагов вкрадчивым шепотом отзывалось в боковых ходах, а молодой варг рассказывал о черных альвах — карликах, хозяевах подземелий. О том, что они зародились в земле сами, как черви в сыре. О том, что дневной свет убивает их, превращая в камень. Об их необычайном даре находить в земле сокровища…

— Они ведь их нюхом чуют, — объяснял Аке. — Смарагды, рубины, адаманты — всё, чем недра богаты, — сами им в руки даются. Еще говорят о черных альвах, что они несравненные кузнецы, оружейники и ювелиры. Все величайшие рукотворные сокровища мира созданы ими. Громовой Молот Таара… Копье Хара Одноглазого, что не знает промаха… Чудесный Брисингамен — ожерелье Матери Богов, дарующее плодородие… Каждый варг мечтает заполучить меч или доспех работы альвов, да только единицы удостоены этой милости. А всё потому, что оружие альвов сплошь заколдовано — не всякому в руки пойдет. Однако в наших землях недостатка в смельчаках никогда не было, так что…

— Ага! — торжествующе воскликнул Ильмо. — Признайся, что ты и сам искал сокровища альвов! И потому в пещеру лезть не боялся…

— Ну да, конечно, искал, — не стал отпираться Аке. — Давно, еще мальчишкой, лазал с друзьями в одну известную пещеру, про которую уж лет триста как ходит слух, что в ней спрятаны сокровища.

— И как? — с любопытством спросил Ахти.

— Ничего не нашли. Ни альвов, ни сокровищ ихних… один помет мышиный. Да еще и чуть не заблудились. Больше не пробовали — хватило.


А на следующий день в подземелье обнаружились свидетельства того, что Ильмо и его друзья здесь не одни. Шагавший первым Ахти неожиданно остановился и поднял факел повыше:

— Так! Смотрите — здесь расширяли проход! Видите следы на стене?

В самом деле, стену украшали глубокие ровные бороздки, сильно напоминающие следы какого-то камнерезного инструмента.

— Не когти ли? — с тревогой пробормотал Ильмо.

— Нет, это точно зубило, — успокоил его Аке. — Но кто бы это мог быть?

— Альвы, конечно! — радостно выпалил Ахти.

— Не уверен. В Похъёле-то им точно делать нечего. Альвы никогда не стали бы поклоняться Калме. У них свои боги, не менее сильные…

Ахти не слушал варга. В его глазах уже светился заманчивый отблеск подземных сокровищ.

— Оборотень здесь не пройдет, — заметил Калли, глядя, как удаляется отблеск факела.

— Это его трудности, — донеслось из темноты. — Сам нас сюда завел, пусть сам и…

Голос Ахти неожиданно оборвался.

— Эй, — окликнул его Ильмо.

Ответом ему была только тишина.

— Ахти, чего молчишь? — рявкнул Аке. — Уже нашел сокровища?

Когда Ахти и на этот раз не отозвался, Аке полез вслед за ним. Остальные собрались возле лаза, вслушиваясь в его недовольное бурчание.

— Ага, вот ты где, — послышалось издалека. — Ну и что ты тут торчишь, как…

Голос внезапно умолк.

Ильмо и Йокахайнен с тревогой переглянулись.

— Что-то мне это уже не нравится.

— Пусти-ка меня, — шагнул вперед нойда. — Кажется, там какие-то чары… Но ничего подобного мне в жизни не попадалось, и я не уверен…

Ильмо мгновение подумал:

— Калли! Давай-ка, слазай туда, но потихоньку. Больше слушай, чем смотри. И чуть что, назад!

Калли ухмыльнулся и пополз в проход. Вскоре, пятясь, он выбрался обратно.

— Что там? Где парни?

Калли отряхнул штаны:

— Парни влипли.


Аке и Ахти стояли плечом к плечу, держа наготове оружие, и изо всех сил всматривались в темноту.

— И там тоже! — прошипел Аке, подбородком указывая куда-то под самый свод.

— Я уж заметил… Смотри, вон еще подошли! Да сколько их тут?!

— Хар Губитель, что же нам делать?!

Все началось с того, что у Ахти неожиданно погас факел — как будто кто-то дунул на пламя. Ахти вслепую выбрался из лаза, хотел было позвать остальных, но вдруг с удивлением обнаружил, что тьма понемногу рассеивается. То там, то сям из густого сумрака проступали темно-багровые светящиеся пятна. Казалось, светятся сами стены пещеры, в которую он попал, — и пещера эта оказалась огромной. А еще — она была полна черных альвов! По крайней мере косматые низкорослые существа, которые маячили вокруг, угрожая копьями, могли быть только ими.

— Их тут не меньше нескольких сотен, — прошептал Аке. — И постоянно подходят новые…

— Как ты думаешь, дадут они нам отступить обратно?

— Может, и дадут… если до сих пор не убили. А может, ждут, когда мы повернемся к ним спиной…

Черные сгустки теней отделились от стен и начали подкрадываться к путешественникам, понемногу сжимая кольцо. Приземистые человекоподобные существа в черном; в руках блестит оружие; бледные лица заросли волосами до глаз. Точнее, до того места, где у людей находятся глаза. Потому что у пещерных жителей оно было затянуто кожей.

— У них нет глаз, — прошептал Ахти. — Они слепы!

— Что-то мне подсказывает, что слепота не помешает им нас прикончить, — мрачно сказал Аке, прикрываясь щитом.

— Проклятый оборотень! Нарочно нас завел в эту мышеловку! Что же нам теперь…

Ахти умолк, заслышав за спиной шорох. Кто-то еще пробирался через узкий лаз.

— Тут засада, — быстро предупредил он, не оборачиваясь.

— Знаю, знаю, — раздался спокойный голос Йокахайнена. — Расступитесь самую малость, мне надо на них взглянуть… Надо же! А если посмотреть через Изнанку? Еще интереснее…

Аке даже зубами скрипнул от злости.

— Эй, нойда! Ты можешь что-то сделать, чтобы отвлечь их и дать нам удрать? Если не можешь, так уползай обратно!

— Могу. Но зачем удирать? — спросил Йокахайнен, открыто выбираясь из лаза.

— Разве не видишь, что нас окружили сотни…

— Да, окружили, — согласился нойда. — Но сотни ли?

— Ты о чем?

— А вот о чем…

Йокахайнен сделал быстрое движение рукой, одновременно пропев на похъёльском наречии короткое заклинание, и под сводом пещеры вспыхнул свет — да такой яркий и всепроникающий, словно загорелся сам воздух. Белый сполох ослепил всех. Нападающие замерли, потом заметались и шарахнулись к дальним стенкам пещеры.

— Йо! — взвыл Ахти. — Так и ослепнуть можно!

— Когда проморгаетесь, взгляните по сторонам, — самодовольно сказал саами.

Аке оторвал от глаз ладонь, прищурился… и опустил секиру.

— Где они? — с изумлением спросил он.

— Это были призраки. А вон там, видите — не призраки.

— Хо-хо! — воскликнул Ахти, глядя на удиравших в тень альвов. — Так это совсем другое дело!

И они с Аке ринулись в погоню. Конечно, пещерных жителей еще оставалось пара-тройка дюжин, но что это для двух бойцов, которые жаждут подвигов и сокровищ?

Последними из лаза выбрались Ильмо и Калли.

— Ну что, ты угадал? — спросил Ильмо нойду. — Это были призраки?

— Конечно. Только я одного не могу понять — как им это удалось? Вызвать из Хорна даже пару призраков — непростая задача, а здесь их были сотни…

— Что ж, — сказал Ильмо. — Пошли, посмотрим, куда сбежали живые.

## Глава 9. Величайшее сокровище Карху

Огромная пещера казалась ажурной, будто соты, — все ее стены, от пола до потолка, были облеплены чем-то похожим на ласточкины гнезда. Купола, своды, круглые гнезда, соединенные висячими мостками и аркадами, — настоящий подземный город. Одни жилища были крошечные — заберешься внутрь, ноги останутся снаружи; другие просторны, как длинные дома варгов. Возле некоторых домов, прямо на стенах, а то и на сводах, Ильмо заметил слабо светящиеся косматые заросли не то мха, не то грибов. Никакого иного освещения в пещере не было, но во многих домах мерцал тусклый красный отблеск жаровен.

Посреди пещеры, на ровной площадке, столпилась кучка подземных жителей. Их было не больше трех десятков. Косматые коротышки низко кланялись, что-то бормоча на неизвестном языке. Впрочем, и без перевода было ясно — сдаются и просят милости.

— Что они там бормочут? — спросил Аке, появляясь из темноты. — Нойда, что это за язык?

Йокахайнен наморщил лоб, вслушиваясь в полузнакомые слова и фразы.

— Это искаженный похъёльский. Понять можно. Думаю, просто очень древнее наречие…

Толпа косматых жителей раздалась в стороны, пропуская вперед странную пару: длинноволосого подростка и загадочный меховой шар, увенчанный безглазой звериной головой. Ильмо сначала показалось, что это молодой медведь с поводырем. Но тут «медведь» поклонился, откинул на спину звериную голову, оказавшуюся капюшоном, и что-то сказал.

— Он говорит, что его зовут Брокк, он верховный жрец, — перевел Йокахайнен. — А этот, который как парень, — Хлёкк, его жена.

Ильмо усмехнулся:

— Спроси, как называется их племя?

— Они называют себя «народом карху».

— Что это значит?

— А хийси его знает…

Теперь, когда пещерные жители стояли спокойно, их можно было рассмотреть в подробностях. Это были сутулые карлики с бледными лицами, косматыми бурыми волосами и белыми выпуклостями на месте глаз. Слепота им ничуть не мешала — вероятно, ее заменял слух, а может, нюх или иные свойства, например умение тонко чувствовать тепло, как у тунов.

Верховный жрец, почтительно кланяясь, пригласил их следовать за ним. Вскоре он привел их в просторную нишу, огороженную низкой каменной стеной. Дальняя часть ниши была завешена пологом, перед ним рдели угли в металлической жаровне. Гостей усадили на косматые медвежьи шкуры вокруг жаровни. Калли с любопытством заглянул в очаг и восхищенно прошептал:

— Гляньте, они жгут камни!

— Глупости, — сказал Йокахайнен.

— Но правда, — вступился за мальчишку Ильмо, — откуда здесь дерево? Почему бы под землей не быть горючим камням?

По знаку Хлёкк пещерные жители поднесли им угощение. Посуда была металлическая, изготовленная весьма искусно, — Аке, рассмотрев чеканное блюдо, призадумался. А вот то, что лежало на этих блюдах, доверия не внушало.

— Фу, — скривился Калли, вытянув с блюда пальцами какие-то скользкие зеленоватые нити. — Похоже на тухлые водоросли.

— Это вареные грибы, — сказал Йокахайнен, обнюхивая пищу. — Закрой глаза и ешь спокойно. А вот что у меня за слизистые комья…

— Слизни и есть, — ухмыляясь, предположил Аке. — Смотри, чтобы с тарелки не убежали.

Ему-то досталось нечто более привычное — рыба. Правда, сырая и неочищенная.

Тут вкусно запахло мясным супом с грибами, и все оживились. В пещеру внесли большой котел на гнутых ножках, над которым поднимался пар.

— Ух, горяченькое! — потер руки Аке.

— Откуда ты знаешь, из чьего мяса оно сварено? — с сомнении спросил Ильмо. — И кстати, где Ахти?

Аке неожиданно расхохотался:

— Ищет свой волшебный меч.

Тут как раз появился Ахти и молча сел рядом. Вид у него был раздосадованный.

— Нашел? — спросил Аке, опуская ложку в котел.

— Да, — буркнул Ахти. — Под ногами валялся. Видно, с этим мечом мне воинской славы искать нечего. Представь, — повернулся он к Ильмо, — догоняю карлика, замахиваюсь, и тут меч вылетает у меня из руки и падает где-то в темноте. Только не говорите мне, что я его плохо держал!

Калли захихикал:

— Наверно, испу… в смысле, разгневался очень, вот ладони и вспотели!

— Калли! — одернул его Ильмо, видя, что в нынешнем расположении духа Ахти лучше не задевать. Но Ахти только рукой махнул и принялся за еду.

Котел быстро пустел. Пещерные жители понемногу осмелели. Кажется, их снова стало больше. Они подходили и подходили и садились неподалеку. Со всех сторон в сумраке маячили их бледные безглазые лица. Но сидевшие у огня путешественники этого не видели.

— Так вот они какие, черные альвы, — сказал Аке, насытившись. — Да, я представлял их совсем не такими…

— Вспомнил! — неожиданно сказал Ахти. — У заневских словен есть легенда о народе, который ушел под землю вслед за своими изгнанными богами. Звался он «чудь белоглазая»…

— А я говорю, это альвы, — возразил Аке, вытирая рукавом жир с бородки. — Все признаки совпадают: низкорослы, коренасты, бородаты… А белоглазой чудью словене называют не какой-то таинственный подземный народ, а вессов, ингров и вас, карьяла.

— Разве альвы слепы? — не сдавался Ахти. — Разве они ходят в медвежьих шкурах?

— Что тебя удивляет? Это же похъёльские альвы. Если бы тебя поселить в Похъёле, еще неизвестно, в кого бы ты превратился. Не в такого ли?

Аке указал черенком ложки на Хиттавайнена, который бесшумно появился из темноты и теперь смирно сидел в уголке, сонно прикрыв глаза. От еды оборотень отказался. Ильмо заподозрил, что он успел закусить под шумок парой альвов.

— А ты что думаешь, Йо? — спросил Ильмо. — Эй, что с тобой?!

Йокахайнен застыл на месте, уронив ложку. Его лицо вдруг заблестело от пота.

— Тебе плохо?

— Его отравили! — воскликнул Ахти, вскакивая на ноги, и тут же согнулся, схватившись за живот. — Ой… И меня тоже…

— Нет, — отозвался Йокахайнен. — Тихо…

— Что происходит?!

— Колдовство!

Никто ничего не понял, но на всякий случай все тут же схватились за оружие. Ильмо почувствовал, как у него по рукам и спине одна за другой покатились холодные волны. Нойда был прав — в этот самый миг в пещере происходило некое волшебное действо. Но, кажется, оно было направлено не против них…

А тем временем похъёльских альвов вокруг стало больше чуть ли не втрое. Причем если одни сидели вокруг жаровни и негромко между собой переговаривались, то прочие молча стояли у них за спинами, но к огню не приближаясь, как будто нарочно прятались в тень…

Йокахайнен неожиданно вскочил на ноги и схватил за плечо ближайшего из стоящих пещерных жителей. Но его рука прошла сквозь тело.

— Это призрак! — воскликнул он. — Призраки вернулись!

Косматый жрец Брокк, сидевший рядом с ним, спокойно кивнул и произнес длинную фразу. Йокахайнен выслушал его с жадным вниманием, заставил несколько раз повторить отдельные слова, а потом повернулся к друзьям и восхищенно сказал:

— Брокк говорит: народ карху создан, чтобы вечно сторожить Врата Похъёлы, и ни один из них — ни живой, ни мертвый — не может покинуть эти подземелья! Кто-то наложил на все их племя мощнейшее заклятие. Связал их души силой земли, чтобы они служили ему и после смерти! Я о таком и не слыхал, — взволнованно добавил он. — Даже искуснейшие из тунов не могут отнимать мертвых у Калмы. Вот бы встретить этого великого чародея!

— Ага, — язвительно поддакнул Калли. — Встретить, вызвать на поединок, позорно продуть и напроситься в ученики, да?

— Не желай встречи с ним, Йо, — серьезно сказал Ильмо. — Я думаю, что этот «кто-то» и есть Когтистый Старец.

Чуть позднее Йокахайнен вытянул из верховного жреца еще немало любопытного. Племя, обитающее в этой пещере, было невелико — около полусотни человек. А вот мертвая его часть исчислялась даже не сотнями, а тысячами…

— Большая часть нашего народа — призраки, — рассказывал Брокк. — Словно дерево с поверхности: снаружи жалкий, беспомощный росток, под землей — могучие, вечные корни. Предки живут с нами, мы видим их каждый день. Заклятие Карху держит их дома, не позволяя Калме забрать их души в Хорн. Великое благо даровал моему народу владыка Карху!

— Благо? — с сомнением повторил Ильмо. — Не уверен. Расскажи мне про Карху!

Хлёкк, жена жреца, внешне отличавшаяся от него только отсутствием бороды, почтительно взяла Ильмо за рукав и потянула за собой в глубину пещеры. Когда она отодвинула полог, оказалось, что они сидели на пороге самого настоящего капища. Глубокая ниша в скале, словно пасть клыками, была утыкана высеченными из камня идолами.

— Так они нас прямо в капище обедать привели, — неодобрительно заметил Аке. — Зачем, хотел бы я знать?

— А я верно угадал, — сказал Ильмо, поднося факел к нише. — Их Карху и есть Когтистый Старец. Смотрите!

Почти все идолы изображали медведя. Некоторые — человека с медвежьей головой, а один или два — просто могучего, сутулого человека с длинными волосами.

— А почему здесь какой-то мужик? — спросил подошедший Ахти. — Или богов двое?

Неожиданно из своего угла подал голос Хиттавайнен:

— Нет. Это всё только Белый Карху. Он такой же оборотень, как я, и медведь и человек. Правда, кто он на самом деле, даже боги не знают. Может, не то и не другое…

Аке между тем о чем-то думал, мрачнея.

— Они называют себя народом Карху, поклоняются медведю… Ни за что не поверю, что этот Когтистый Старец не знает о подземном ходе! Нойда, спроси-ка жреца.

Йокахайнен задал косматому альву вопрос. Брокк с торжественным видом принялся рассказывать:

— Карху — бог и повелитель нашего народа и всех племен, живущих под и над Вратами Похъёлы, владыка над всеми окрестными горами и подземельями. Мы сторожим его чертоги, содержим их в чистоте, убиваем подземных тварей, которые сюда проникают. Мы приносим жертвы Карху, выполняем все его приказы, добываем ему еду, когда у него нет желания охотиться. В его отсутствие, как сейчас, присматриваем за кладовыми и узниками…

— Что значит — «в его отсутствие»? — воскликнул Ильмо.

Брокк начал что-то отвечать, но охотник прервал его и резко повернулся спиной к капищу:

— Слушайте все — я догадался. Оборотень нас обманул. Нет никакого «тайного пути» под горами. Эти подземелья — самые что ни на есть владения Карху. И ты повел нас прямо через его логово, потому что точно знал — Карху здесь нет!

— Ну да, — равнодушно рыкнул Хиттавайнен. — А какая вам разница? Медведь ушел на юг. Ясам его видел, как раз незадолго до того, как встретил вас. Он прошел мимо меня в человеческом облике, направляясь к заколдованным топям. Лыжи за спиной тащил…

— Что значит — на юг? — подозрительно спросил Калли, — Куда? Зачем?

— Кто ж его знает? Мне и самому стало любопытно. Старый Карху на моей памяти ни разу не покидал Врата Похъёлы. Видно, важное дело у него возникло в карьяльских лесах…

— Что ж, значит, нам повезло! — рассудительно сказал Аке.

— А когда он вернется? — спросил Ильмо.

— Кто его знает…

— В таком случае, мы не должны мешкать. В любом случае, — сказал он, выразительно поглядывая на Брокка, — не хочу задерживаться среди этих черных альвов, или каких там. Они, конечно, стараются нам угодить, опасаясь Хиттавайнена, и явно растеряны в отсутствие своего хозяина. Но никакого доверия у меня к ним нет. И ночевать здесь я не собираюсь — еще прирежут ночью, во славу своего медвежьего бога. А потом суп из мяса сварят… Мы отдохнули, поели? В таком случае, предлагаю идти дальше.

— Пошли, — Калли тут же потянулся за мешком и связкой факелов.

— Я готов, — кивнул Йокахайнен.

— А я нет, — заявил вдруг Ахти, который уже некоторое время оживленно перешептывался с Аке. — Ильмо, послушай — у нас возникла одна мысль…


— Нет, — решительно сказал Ильмо, выслушав Ахти. — Забудь.

— Но почему? Ты только подумай — раз уж всё равно мы попали под землю… Нашли альвов, победили их в битве! Неужели после этого мы уйдем отсюда с пустыми руками? Да они сами же станут нас презирать!

— Рассказать такое варгам — задразнят насмерть, — поддержал его Аке. — Побывал в подземелье у черных альвов и не ограбил их сокровищницу!

— Вот разбойничья натура, — хмыкнул Ильмо. — Вам бы только грабить! А ты что скажешь, Йо?

— Ну… — протянул саами, отводя глаза. — В принципе, я не против. Ведь подземные кузнецы создают не только заколдованное оружие? Что-нибудь годное для чародея наверняка у них найдется…

— Добыть новый волшебный меч! — мечтательно произнес Ахти. — А то у моего Плачущего Меча оказался такой нрав, что хоть вешайся от стыда. Меч, который сам уклоняется от боя, — что это за свинство!

Калли перевел глаза с саами на Ильмо и снова положил на землю связку сосновой щепы.

— Я, пожалуй, тоже от сокровищ не откажусь.

— Так, — криво усмехнулся Ильмо. — Вижу, я остался в одиночестве. Хийси с вами — идем искать сокровища альвов. Только как вы их рассчитываете найти?

— Легче легкого! — отозвался Ахти. — Сейчас мы поймаем пару белоглазых — да и спросим.

— А спрашивать мы умеем, — недобро усмехаясь, сказал Аке. — Вот и жаровня еще не остыла. Эй, как там тебя, Брокк! Иди-ка сюда! Есть разговор.

К счастью, жаровня не пригодилась.

— Где ваши сокровища? — напустился на него Аке. — Отвечай, коротышка, иначе будет плохо! Нойда, переводи, да смотри, чтобы слово в слово!

Сначала Брокк долго прикидывался, будто не понимает, о чем речь, и само слово «сокровища» ему незнакомо. Потом вроде бы догадался.

— «Сокровищ» у нашего племени никаких нет. Всё ценное в этих горах принадлежат Карху.

— Да нам плевать, Карху или не Карху! Где оно, это «всё ценное»?

— А вам оно зачем? — серьезно спросил пещерный житель.

Ахти разобрал смех.

— Полюбоваться, зачем же еще? Взглянуть и дальше пойти, разве не ясно?

Брокк, подумав, сказал:

— Посмотреть можно. Что вы хотите увидеть? У Карху много добра…

Ахти быстро посоветовался с Аке.

— Мы хотим увидеть величайшее сокровище Карху!

— Величайшее?

— Вот именно. То, которым он дорожит превыше всего!

Брокк еще чуть подумал и кивнул.

— Он говорит — если вы взглянете на клеть, вреда не будет. Следуйте за мной, — перевел Йокахайнен. — До сокровища путь неблизкий.

— Давайте возьмем с собой все вещи, — сказал Ильмо, которому по-прежнему не нравилась эта затея. — Возвращаться нам сюда незачем.

Сборы много времени не заняли. Вскоре они покинули пределы подземного города и снова углубились в темный лабиринт пещер. Впереди торжественно выступал Брокк. Ахти и Аке шагали позади, покатываясь от хохота у него за спиной. Простодушие жреца их восхищало.

— Что-то не очень он похож на дурака, — ворчал Ильмо. — Заманит он нас в ловушку, попомните мои слова…

Но никто его не слушал, даже Калли. Подгорное сокровище захватило помыслы и сердца всех. Ахти мечтал о своем, воинском, — нерушимом доспехе, мече, дарующем победу… Калли думал примерно о том же — о некоем могучем оружии, с помощью которого он в одиночку на корню изведет весь ненавистный род Калева. «А ведь я знаю, у кого можно достать такое оружие!» — неожиданно сообразил он. Мысль была так хороша, что Калли невольно остановился, и на него тут же налетел замечтавшийся Йокахайнен. Саами предвкушал мистическую встречу с каким-нибудь волшебным предметом вроде сампо, который в незапамятные времена был положен в этом подземелье специально для него. Аке без затей мерещились сундуки золота и самоцветов. Последним в темноте бесшумно крался Хиттавайнен. Он-то, в отличие от прочих, знал, куда они направляются, — и тоже кое о чем мечтал. Один Ильмо ничего не предвкушал. Его терзали недобрые предчувствия, а в сокровища альвов он не верил.

Они шли всё дальше: впереди Брокк, позади — бесшумный сонм призраков, — а подземные коридоры понемногу становились всё шире и удобнее. Дорога явно вела вверх. Вот повеяло чем-то холодным — не наружным ли ветром из невидимой отдушины? Теперь было явственно видно, что пещеры обитаемы. У одной из развилок Брокк остановился.

— Направо — личные покои Карху, — перевел его слова Йокахайнен. — Туда он идти не смеет. Налево — темницы.

— А зачем нам темницы? — озадаченно спросил Ахти.

— Он говорит, сокровище именно там.

— Странное место для сокровищ. Ну ладно, давайте посмотрим…

— Там свет! — воскликнул Калли, устремляясь вперед.

В самом деле, впереди понемногу разливался холодный, мерцающий свет, похожий на отблески северного сияния. Но откуда сияние под землей? «Это сияют россыпи самоцветов!» — одновременно подумали Аке и Ахти, бросаясь вперед.

Но за поворотом они остановились, изумленные и растерянные.

Не было там ни кучи сокровищ, ни распахнутых сундуков с самоцветами. Перед ними была небольшая пещера со сводчатым потолком, ровными стенами и полом, покрытым странными концентрическими узорами. Свод пещеры щетинился мелкими, слабо светящимися кристаллами. В середине сверкала, остро вспыхивая разноцветными огоньками, ледяная клетка. Казалось, она сплетена из прозрачного кружева, настолько тонки были ее стенки. Явно не человеческие руки ее сотворили — выросла сама, повинуясь неизвестному заклятию. А в клетке, на ледяном полу, лежала, свернувшись клубком, мертвая девушка. Пышная золотистая коса обвивала ее, словно змея. Больше ничего похожего на золото тут не наблюдалось.

— Вот так сокровище! — глубоко вздохнул Ахти — то ли с разочарованием, то ли с восторгом.

Аке нахмурился..

— Зачем мне замороженная девка? А где золото и диаманты? Где заколдованное оружие? Где короны и ожерелья? Нойда, ну-ка спроси этого бородача!

Выслушав вопрос, Брокк очень удивился:

— Ожерелья? Волшебное оружие? Но у нас ничего такого нет. Мы не умеем делать оружие. Наши кузнецы могут разве только сковать долото или лопату. Говорят, наши далекие предки умели создавать подобные вещи, но это искусство давно утрачено. Вы видели котел на ножках? Это главное достояние нашего рода, унаследованное от предков. Ты просил показать «самое ценное» — я показал.

— Тьфу на вас! — злобно сплюнул Аке. — Ох, чую, ты врешь! Ахти, зря мы не прижгли ему пятки в пещере. Давай-ка отойдем за угол и быстро расспросим его еще раз… Ахти!

Тот его давно уже не слушал — таращился на застывшую во льду золотоволосую деву.

Ильмо тоже стоял как зачарованный. Еще когда он только вошел, ему почудился в воздухе некий тонкий звон. А стоило ему прислушаться, как волшебство пещеры захватило его. Взгляд затуманился, руки и ноги ослабели, узоры на полу пошли кругом. Звон становился все отчетливее, сплетаясь в сложную, непривычную мелодию. И чем дольше слушал ее Ильмо, тем сильнее ему казалось, что пещера вращается вокруг оси — а осью была клетка с заточенной в ней пленницей…

— Ахти, не трогай решетку! — раздался возглас Йокахайнена, как будто издалека. — На ней охранные чары! Разве не видишь, что девушка лежит в рунном круге?

Ильмо моргнул, пошевелился, и музыка стихла, а вращение стен остановилось. Стоявший рядом с ним Ахти отдернул руку от ледяной решетки. Впрочем, глаз от пленницы не отвел.

— Так она не мертвая, а заколдованная!

Девушка лежала совершенно неподвижно и не дышала — но под кожей у нее розовел нежный румянец, и лицо было спокойное. Словно свернулась, как спящее дитя, и тихо уснула прямо на льду.

— Кто эта девушка? — спросил Ильмо у Брокка. — Почему она здесь?

— Это пленница Карху. Он поймал ее, когда она пыталась тайком пройти через перевал.

— Она мертвая?

— Конечно, нет. Он посадил ее сюда перед уходом, чтобы она не убежала. Среди его сокровищ нет ничего, что было бы для него дороже.

— Надо ее спаси! Вытащить ее оттуда! — воскликнул Ахти.

— Но как? — задумчиво произнес Ильмо. — Йокахайнен!

Саами повернулся к нему, неохотно отрываясь от изучения рунных знаков, процарапанных на Ледяном полу.

— Поразительное место! — воскликнул он. — Вся эта пещера — одно сложнейшее, мощное, непрерывно действующее заклинание. Воистину великий маг живет в этих горах! Вот бы задержаться тут подольше! Может, я сумел бы разгадать несколько знаков…

— Лучше подумай, как нам вытащить из клетки деву, — сказал Ахти. — Что еще за охранные чары, про которые ты сейчас говорил?

—  Япредполагаю, — сказал Йокахайнен, — что в этом рунном круге остановлено время. Конечно, это всего лишь догадка. Но проверять ее на себе я не буду и вам не советую. Тот, кто попытается разрушить клетку, сам застынет, как эта девушка. Тут нужен колдун посильнее меня.

Ахти еще раз взглянул на пленницу, решительно потянулся к вороту рубашки и вытащил наружу материнский оберег, зашитый в полоску ткани.

— Не надо, — остановил его Ильмо. — Крайний случай еще не наступил.

— Мать сказала — это заклинание одолеет любые чары. Один раз.

— Прошу, побереги его для себя, Ахти. Ты видишь эту девушку впервые в жизни…

— Ну и что? — пробормотал Ахти едва слышно. Ильмо только сокрушенно вздохнул.

В этот миг мерцающий свет колдовской клетки застила черная тень, и в одним прыжком темницу ворвался Хиттавайнен.

— Если хотите освободить ее, то поспешите! — рявкнул он, мельком взглянув на девушку. — Слышите, что внизу творится?

Все замолчали, и в тишине четко расслышали далекий глухой гул, похожий на звук приближающегося оползня, — мерный топот сотен ног…

— Это карлики. Их тут полчища — и все бегут сюда, — продолжал оборотень. — Тут под горами десятки пещер, и в каждой сотни жителей. Пока этот жрец отвлекал ваше внимание, его сородичи побежали за подмогой, и теперь сюда близится целая армада белоглазых. Эй, среди вас же есть колдун! Ломайте клетку — или уходите отсюда, немедленно! Сотню-полторы я раскидаю, но с полутысячей мне уже не справиться…

— Но что делать с девушкой?! — воскликнул Ахти. — Я не могу ее здесь оставить! Йо, сделай что-нибудь!

Йокахайнен быстро отступил назад и покачал головой. Ахти отчаянно посмотрел на Ильмо — тот ответил беспомощным взглядом и пожал плечами.

— Ты же слышал — любой, кто коснется решетки…

Голоса и топот в нижних ярусах становились все громче. Неожиданно Брокк, которого Аке придерживал за шиворот, вырвался и бросился бежать. Аке упустил белоглазого, но на выходе из пещеры его перехватил Ахти. Недолго думая, он схватил альва за пояс и за волосы — и со всех сил швырнул в клетку.

Круглая пещера наполнилась немелодичным стеклянным хрустом. Ледяная статуя, в которую мгновенно превратился Брокк, со стуком покатилась по полу, а в ажурном кружеве решетки возникла изрядная дыра. Не успел кто-нибудь остановить Ахти, как тот засунул туда руку по локоть. В следующий миг он вытаращил глаза и заорал:

— Помогите!

Аке и Ильмо схватили его за пояс и рывком вытащили из обломков клетки.

— Рука! — стонал Ахти. — Не чувствую! Где моя рука?

— Да вот она, — сказал Аке, ухмыляясь. Потому что в правой, мгновенно онемевшей руке Ахти была крепко зажата золотистая коса пленницы.

— А вот теперь, — скомандовал Ильмо, выволакивая девушку из разрушенной клетки, — бежим!

— Туда! — Хиттавайнен показал в проход. — До конца, направо, а потом — вверх! Там северный выход из берлоги Карху. На поверхность альвы не полезут…

— Северный выход из берлоги?!

— Да, мы уже миновали перевал. Скоро выйдете по ту сторону гор — если успеете! Бегите, я их задержу!

Больше не останавливаясь, они бросились в указанном направлении. По пятам за ними, отражаясь эхом от стен, несся ужасающий вой Хиттавайнена — оборотень вышел на охоту.

## Глава 10. Сломанная стрела

Ильмо стоял перед раскидистой елью, невесть как выросшей посреди каменной осыпи, и ругался, мешая карельские и варгские слова. Еще ни разу с начала похода он не был так зол.

— Сволочь, людоед! Ахти, скажи ему — я от него такого не ожидал! Я думал, он достойный доверия воин, а не хищный зверь, который не может сдержать голод! Слышишь меня, Хиттавайнен? Я к тебе обращаюсь! А я-то за тебя всегда заступался, когда мне твердили, что тебе нельзя верить! Всё, уходи куда хочешь. Я не хочу иметь с тобой дела!

Ахти старательно переводил, украшая брань Ильмо забористыми варгскими ругательствами. Остальные сидели у костра, угрюмо глядя в их сторону.

— Что толку ему говорить, все равно он не признается. — сказал Ахти, отворачиваясь от елки. — Конечно — он и сожрал, больше некому. Что ему тощий мальчишка — на один зуб!

— Хиттавайнен, ты меня слушаешь или нет? — закричал Ильмо.

Из-под еловых лап донесся громкий зевок.

Оборотень лежал под елкой — прятался под колючими лапами от утреннего солнца. Больше всего ему хотелось завалиться спать на весь день. Накануне ночью он славно поохотился, живот его был полон, свежий горный воздух вгонял в дрему — а настырный Ильмо никак не мог успокоиться.

Повод для ругани, правда, был серьезный. Только-только они выбрались из подземелий и, отойдя сколько возможно от входа в пещеру, устроились на ночлег под открытым небом — как на заре обнаружилось, что пропал Калли. Исчез бесследно.

— Да не ел я его, не ел! — слышалось из-под елки сварливое ворчание. — Ваш мальчишка сбежал сам. Ушел на юг, к перевалу. Что я его, вместе с припасами, спальным мешком и копьем сожрал, что ли?

— Он разве ненормальный — убегать? — недоверчиво сказал Ахти. — Один, через перевал? Там небось уже столько снегу навалило…

— Мне-то откуда знать, что ему в голову стукнуло. Может, он передумал с вами идти.

— Нашел время передумать! Нет, тут что-то другое…

Оборотень снова зевнул:

— Отстаньте от меня, я спать хочу!

— В самом деле, Ильмо, — окликнул его Йокахайнен. — Ну сам подумай, зачем волку Калли, когда накануне он так обожрался альвами, что у него едва куски из пасти не вываливаются?

— Пусть докажет, что он тут ни при чем, — буркнул Ильмо.

Из-под елки донеслось громкое сопение:

— В твоем спальном мешке — его вещь. А теперь оставь меня наконец в покое.

Ильмо и Ахти поспешили к костру. Охотник вытряхнул спальный мешок, и на землю упало нечто странное — переломленная посередине стрела.

— Наверно, он мне на грудь положил перед уходом, — сказал Ильмо, растерянно вертя в руках стрелу. — Что бы это значило?

Аке и Йокахайнен дружно пожали плечами.

— Это воинский знак, — задумчиво сказал Ахти. — Нечто вроде сообщения. Но не варгский. Где-то я его встречал. Может, потом припомню…

— Калли вчера весь день был какой-то странный, — добавил Йокахайнен. — До самого вечера ни слова не проронил, только бормотал себе под нос.

— Что бормотал, не помнишь?

— Про оружие да про богов. Наверно, огорчился, что мы не нашли сокровищницу…

Сломанная стрела вселила в душу Ильмо непонятную тревогу. Ой, не нравилось ему это исчезновение! Одно утешение — теперь было ясно, что Калли действительно ушел сам. Зачем же он это сделал, дурачок? Чтобы, пройдя такой путь под горами, замерзнуть насмерть на снежном перевале или погибнуть под лавиной? Что могло случиться в подземельях такое, чего они не заметили, но именно это подтолкнуло парня повернуть назад?

— Эй, Хиттавайнен, — мрачно окликнул он оборотня. — Извини!

Из-под елки донесся раскатистый храп. А от костра, словно в ответ, — сладкий зевок.

— Что творится? — спросил сонный девичий голосок на языке варгов. — Вы кто, воины?

— Она очнулась! — воскликнул Йокахайнен.

Калли вместе с оборотнем были мгновенно забыты. Путешественники собрались вокруг девушки. Освобожденная пленница лежала в спальном мешке, точно в коконе, и щурилась на солнце. Казалось, она не вполне осознает, что уже не в клетке. И неудивительно. Йокахайнен опасался, что девушка вообще не проснется.

Весь вчерашний день они несли ее по очереди — дева была не слишком тяжела. Йокахайнен сокрушался: будь он колдуном посильнее, снял бы чары вмиг, а так приходилось ждать, пока они спадут сами. Колдовство развеивалось, но медленно. До вечера девушка оставалась труп трупом, только что не коченела. А как зашло солнце, начала дышать — сначала редко, затем чаще… Перед рассветом Йокахайнену показалось, что колдовской сон перешел в обычный. И вот — проснулась.

Она была очень красива — благородной северной красотой, которую так ценили в Норье. Высокие скулы, длинное лицо, брови вразлет, прямой нос, решительный рот. Сразу видно — нрав у девы не подарок. Фигура статная, стройная, крепкая. Явно не теремная девушка.

— Она наверняка из наших, из варгов, — говорил Аке. — Вот увидите.

— Бывают такие девы и в землях эсти, — возражал Ахти. — Да и у карьяла попадаются. Вот моя последняя невеста тоже смотрелась словно верховная жрица самого Укко…

А потом смотрел на деву и о невесте забывал, умолкал на полуслове…

Девушка приподнялась на локте. Ее затуманенный взгляд остановился на снежной вершине правого Клыка.

— А-а-а… Врата Похъёлы… — Взгляд скользнул по лицам обступивших ее парней. — Где Белый Карху?

— Карху — это медведь-то? Его здесь нет, — сказал Ахти. — Он куда-то ушел. Нам всем повезло.

Девушка попыталась сесть, но сил у нее не хватило, и она упала бы, если бы Ахти ее не поддержал.

— Спасибо, воин, — слабым голосом сказала девушка и осмотрелась вокруг. — Так вы меня вытащили из клетки! Как вам удалось? Среди вас есть искусный маг или вы кем-то пожертвовали?

— Одним из твоих тюремщиков, — усмехнулся Аке.

Девица кивнула и поудобнее оперлась на Ахти, положив золотоволосую голову ему на плечо.

— О чем они говорят? — спросил Йокахайнен, не знавший языка варгов.

— Вот именно — о чем? — фыркнул Ильмо. — Мы теперь с тобой остались в меньшинстве — одни варги в отряде! Даже поговорить не с кем!

— А кто тебе сказал, рыжий, что я в вашем отряде? — неожиданно обратилась к нему девушка. — Даже и не мечтай. Я сама по себе.

— Откуда ты знаешь язык карьяла? — опешил Ильмо.

— От рабов научилась.

Ильмо строго поглядел ей в дерзкие серые глаза:

— Здесь тебе рабов нет!

Девушка ответила ему насмешливым взглядом:

— Я вижу. Вы все воины, а вон тот косоглазый — колдун. Идете в Похъёлу, да? Воевать с Лоухи?

На этот раз дар речи потеряли все. Дева оглядела изумленные лица вокруг — и расхохоталась.

— Меня зовут Асгерд, — сказала она, отстраняясь от Ахти. — Дайте мне поесть.


Уж неизвестно, сколько дней ее не кормил Карху, но на еду бывшая пленница накинулась, словно голодный волк. Аке, сначала заботливо подкладывавший ей куски, понемногу начал опасаться, хватит ли им еды до низовий. Когда девушка утолила голод, приступили к расспросам. Асгерд и не думала что-либо скрывать. Она тоже направлялась в Похъёлу. Причем с той же целью, что и они, — на поиски сампо!

— Моему отцу стало известно, — говорила она с набитым ртом, — что старая ведьма Лоухи либо сама сотворила колдовством, а скорее, где-то украла, некий могущественный предмет, созданный явно не по мерке Мидгарда. Теперь с миром творится что-то нехорошее, словно бы трещины по нему пошли, и с каждым днем все хуже. А старшие только болтают и чего-то ждут. Я пришла к отцу и заявила, что медлить нельзя — надо остановить разрушение, пока не поздно! Папаша наорал на меня, дескать, это не мое дело, велел не вмешиваться. Он, мол, и без меня сам все решит. А сам даже задницу от скамьи не оторвал. Конечно, я не стала его слушать, а направилась прямиком в Похъёлу. Нарочно выбрала эту дикую тропу, чтобы не являться сразу в Луотолу, а разведать всё потихоньку: что за волшебный предмет, и нельзя ли его как-нибудь уволочь и приспособить для благих целей, — и, только вошла на перевал, как сразу попалась этому проклятому медведю. Ну и крепки у него заклятия!

Аке укоризненно покачал головой:

— Вот, что бывает с глупыми девами, которые ослушались отца и сбежали из дома, да еще куда — в Похъёлу! Ильмо, недаром я тебе говорил давеча, что дева должна сидеть дома и ждать. Пример — перед нами.

К разумным слова кормчего Асгерд отнеслась непочтительно:

— Да где такого понабрался, Аке Младший? Уж небось не от отца!

— Ты знала моего отца? — напрягся варг.

— Кто же в Норье не слышал об Аке Проклятом? Ходят слухи, что его последний сын тоже где-то сгинул, и род пресекся…

— Надеюсь, эти слухи не дошли до моей невесты? — встревоженно пробормотал Аке.

— Будь она такой глупой, как я, — невинным голосом произнесла Асгерд, — она бы отправилась тебя искать. Но ведь она благонравная дева и, конечно, выйдет замуж за того, кого укажет ей отец, когда до него дойдут слухи о твоей смерти.

Аке нахмурился, а Ахти рассмеялся.

— Ты, наверно, единственное дитя в семье, — сказал он Асгерд, ласково ей улыбаясь. — Потому отец и воспитал тебя, как сына? Что ж, я слышал, в прежние времена такое бывало частенько.

— Вот еще! У меня полно братьев и сестер.

— Кто твой отец? Какой-нибудь ярл? — спросил Аке наугад.

— А то как же! Могущественный!

— Как его зовут? Я его знаю?

Дева развеселилась.

— Конечно, знаешь! Поэтому и не скажу его имя. Мой папаша — старый хитрован, и мы с ним отлично ладим. Но иногда на него находит, и он становится таким кровожадным, хуже вашего блохастого оборотня. Ух как мы с ним ругаемся! Он упрям, а я — вся в него.

— Матушка у тебя такая же воинственная? — спросил Ахти.

Асгерд поморщилась.

— Нет. Мать… ну, баба, что еще о ней скажешь. Поколдовывает понемногу. Если, скажем, неурожай или тяжелые роды, все к ней бегут за помощью — у нее есть волшебное ожерелье… Моего братца обожает без памяти. Он ведь красавчик, девичья присуха… вроде тебя, Ахти. А меня и сестер она никогда не любила. По-моему, просто боится нас, ха!

Снежный перевал остался позади, как и оба Клыка. Древняя тропа шла под уклон, извиваясь в скалах. Это было то самое каменистое, поросшее черным еловым лесом ущелье, куда Рауни когда-то колдовством отправил душу Ильмо. Только черепа под ногами больше не попадались — чем дальше от входа в логово, тем их становилось меньше. Теперь-то Ильмо знал, что сын Лоухи перенес его прямо к входу в пещеру Карху. Если бы тогда медведь оказался дома, едва ли Ильмо успел бы разрушить чары и вернуться в явь…

Деревья росли только в узких ущельях, надежно укрытых от ветра. Стоило горам немного расступиться, как ельники исчезли, сменившись голым камнем и рощицами мелких многоствольных березок, которые выглядели так, словно горный ветер завязал их узлом.

— Еще несколько дней, и мы войдем в пределы Внутренней Похъёлы, — сказал Йокахайнен. — Что мы будем делать дальше — когда встретим тунов?

Ему долго никто не отвечал. Хотя они обсуждали это много раз, еще сидя на горе у Вяйно, но ничего толкового так и не придумали. А сам Вяйнемейнен ничего не предложил.

— Едва ли мы сможем идти и дальше незамеченными, — продолжал саами. — Опасность наткнуться на тунов по эту сторону гор увеличивается во много раз. Надо что-то придумать… какую-то байку — хотя бы что им сказать при встрече. Как объяснить свое появление в Похъёле, куда людям путь закрыт, — чтобы туны не сразу оторвали нам головы!

— А что вы все на меня смотрите? Будем действовать по обстоятельствам, — неохотно сказал Ильмо. — Ничего умнее я придумать не могу.

— А меня совсем другое заботит — что мы будем делать с нашей девицей? — спросил Аке. — Не тащить же ее с собой в Похъёлу!

— Ну, с гор-то мы спустимся вместе, — надменно ответила Асгерд, которая шагала рядом с ним. — Так и быть, пригляжу за вами. А дальше каждый пойдет своей дорогой. Мне тоже обуза не нужна.

— Баба с возу… — язвительно отозвался Аке.

Ильмо покачал головой: он вполне понял нрав Асгерд — и видел, что упрямую деву не переспоришь. Йокахайнен тоже не особенно огорчился. Зато Ахти сразу же впал в отчаяние. Он догнал девушку и пошел с ней рядом, уговаривая остаться с ними, пугая опасностями одинокого пути по чуждой, жестокой земле. Асгерд только посмеивалась.

За прошедшие дни Ахти совершенно потерял голову. Видно, недаром к его рождению был как-то причастен Лемпи, бог любви. И недаром тот же Лемпи считался демоном в свите Калмы. Только демон мог сыграть с парнем такую злую шутку. Ахти не сводил глаз со спасенной девицы, постоянно отирался около нее, пользовался каждым случаем, чтобы поговорить с ней или чем-то подсобить. Ильмо впервые увидел, как быстро и безоглядно влюбляется его друг, и только молча сочувствовал. Ибо Асгерд, хоть и держалась с Ахти дружелюбно и не изводила его колючими насмешками, как спесивого Аке, но при этом явно оставалась к нему равнодушной.

Как-то, перекинувшись парой фраз с Асгерд, Ахти внезапно покраснел и быстро ушел далеко вперед. Ильмо догнал его и заговорил без обиняков:

— Да что с тобой такое творится? Ты на себя не похож! Можно подумать, ты в первый раз влюбился…

— «В первый раз!» Глянь на эту деву: будто не оттаяла по сей день. Холодом от нее так и веет. Ты не думай, что я о себе много мню. Но мать давно сказала, что на мне благословение Лемпи — не знать неразделенной любви. А эта Асгерд… Я ведь спас ее — так могла бы хоть проявить благодарность! Нет, это явно не просто так. Уж не в Аке ли дело? То-то этот варг на нее все поглядывает…

— Вот только слежки нам не хватало! Оставь ты ее в покое!

— Не могу, — горько ответил Ахти, — и тут же завертел головой, высматривая златовласую найдёну.

## Глава 11. Нет прощения предателю

Несколько дней подряд Ахти втихомолку следил за Асгерд, хотя она вроде бы не подавала к слежке никаких поводов. Но вот однажды ночью Ильмо проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо и шипел в ухо:

— Тсс! Просыпайся!

— Что?

— Помнишь, что я тебе говорил про Асгерд?

Ильмо перевернулся на другой бок.

— Отстань, Ахти…

— Проснись, и пошли со мной! Я тебе его покажу.

— Кого — Аке?

— Если бы!

Вскоре они взбирались на скалистый гребень. Небо было светло от звезд, но в ущельях лежали черные тени. В одной из этих теней и затаились друзья.

— А теперь потихоньку высунься и посмотри туда!

— Ну, если только это все твои выдумки…

Ильмо выглянул.

— Ого! — пробормотал он.

Шагах в ста от них, на соседнем гребне, четко виднелись две фигуры, освещенные луной. Обе опознавались легко и безошибочно — Асгерд и Хиттавайнен.

Оборотень так и следовал за ними, хотя его роль проводника вроде как закончилась. Догонял их по ночам, днем где-то отсыпался. Изредка он показывался им, если надо было выбирать дорогу, — но чаще оставлял знаки из сломанных веток или заметных камней. Встречались они нечасто, и это никого не огорчало. Ильмо каждый раз благодарил оборотня за помощь, а сам с некоторой тревогой ждал ближайшего полнолуния. До него оставалось уже недолго.

— Они нас не видят?

— Нет. Хорошо, что ветер в нашу сторону.

— Надо подобраться поближе и послушать…

— Не смеши меня. Волк нас учует…

Оборотень вдруг припал к земле, умоляюще протянул к Асгерд морду. Она не шевельнулась.

— Ты это видишь?

— Ветер меняется, — сказал Ильмо. — Пошли-ка отсюда.


На следующий день, когда отряд растянулся редкой цепочкой, пробираясь через очередную каменную осыпь, Ильмо снова догнал Ахти и заговорил с ним об увиденном ночью:

— Знаешь, я все утро думал и решил — ты был прав. Их в самом деле что-то связывает. Они явно знакомы, принадлежат к одному племени. Возможно, они даже вместе сюда прибыли…

— Волк сам говорил, что он шатается в предгорьях не меньше чем полста лет, — проворчал Ахти. — Асгерд же никак не больше двадцати от роду.

— Откуда ты знаешь, сколько она пробыла в заколдованном льду? Я тебе больше скажу, Ахти. Оборотень привел нас к ней нарочно. Чтобы мы освободили ее из темницы Когтистого Старца.

— Что ему самому мешало это сделать?

— Видно, что-то мешало. Может, он не знал, как вызволить ее из клетки. Но если бы Хиттавайнен не счел нас полезными, наши черепа висели бы сейчас на сосне по ту сторону гор.

— А я то все думаю — и чего он с нами идет? И все равно, я благодарен ему, что он завел нас в пещеры, что бы он при этом ни замышлял — ведь мы нашли Асгерд!

— Вот именно, — кивнул Ильмо. — Что бы ни замышлял.

Он оглянулся по сторонам и тихо сказал:

— Об этом я и хотел с тобой поговорить. Мне, знаешь ли, не нравятся эти тайные встречи по ночам. Асгерд, может, и не желает нам ничего плохого, но Хиттавайнена я что-то начал опасаться. Теперь уже точно ясно, что он ведет свою игру…

— Хотелось бы узнать, какую роль в игре он отвел нам, — кивнул Ахти. — Как бы выведать, о чём они разговаривали! Но как это сделать? У оборотня такое чутье и слух, что он заметит нас за сто шагов…

— Йокахайнен, — почти шепотом ответил Ильмо. — Он нам поможет.


Вечером Ильмо под каким-то предлогом отозвал Йокахайнена и посвятил его в тайну. Саами отнесся к его словам очень серьезно, но без удивления — как будто ожидал услышать нечто подобное.

— Заклинание, которое удерживало девушку во льду, такой силы, что вам даже не представить, — сказал он. — Но ты помнишь, как быстро Асгерд оттаяла и ожила?

— Ничего себе быстро! Почти полтора дня не могла прийти в себя!

— Поверь, это очень быстро. Обычный человек, такой как я или Аке, вообще бы не проснулся. Эта девушка непростая…

— Йо, — сказал Ильмо, — нам надо узнать, что ее связывает с оборотнем. Это может оказаться вопросом жизни и смерти. Нашей.

— Хиттавайнен гнет свою линию, я вам давно сказал, — кивнул нойда. — И постоянно лжет — теперь-то ты не станешь отрицать?

— Всё же он выполнил обещание и провел нас через Врата Похъёлы.

— Еще нет. Мы еще не спустились с гор. Кроме того, приближается полнолуние…

— Да, я об этом не забыл. До полнолуния нам надо непременно все выяснить, — сказал Ильмо. — Но подобраться к оборотню близко, чтобы он не заметил, не так просто…

Йокахайнен сразу смекнул, чего от него хотят.

— Я могу усилить магией слух. Могу заставить свои глаза видеть в темноте — лучше, чем у оборотня. Это первое, чему я научился, общаясь с тунами…

— Но ты не знаешь языка варгов. А скажи, можешь ли ты заколдовать нас с Ахти?

— Хм… Н-никогда такого не делал, — растерялся Йокахайнен. — Впрочем… думаю, получится.


Ночью Ахти разбудил всех, кроме Аке, которому решили пока ничего не говорить.

— Она ушла! — прошептал он, откидывая со лба волосы. — Йо, давай!

Йокахайнен достал заранее приготовленный уголек и нарисовал Ахти и Ильмо на лбу по водяной руне «Поток», что смывает все преграды и пробуждает внутреннее зрение, затем прочитал заклинание.

В тот же миг мир для них обоих словно проснулся, ожил, став ярким, прозрачным, светлым и многоголосым. Ночь шептала вокруг на тысячи ладов; все ее запахи и звуки стали внятными обостренным чувствам Ильмо и Ахти. Запахи талого снега, остывающей золы и еловых семечек в прошлогодних шишках; кислый аромат вороники под тонкой корочкой ночного льда и вонь свалявшейся шерсти оборотня, которой тянуло откуда-то с севера. Неожиданно издалека донеслись голоса Асгерд и оборотня. Они о чем-то жарко спорили.

— Пошли, — прошептал Ахти. — Я присмотрел место, где они нас не увидят.


Ночь, на их удачу, выдалась безлунная, небо затянуло тучами. Под вой и свист ветра они смогли подобраться довольно близко к месту встречи. Расположившись шагах в пятидесяти от каменистого русла сухого ручья, где на этот раз встречались девушка и оборотень, они укрылись за поваленной елкой и стали слушать.

— …поверь мне, воительница! У меня нет других желаний, кроме как всей своей жизнью служить твоему отцу!

Голос оборотня был совершенно не похож на его холодный, низкий, лишенный каких-либо чувств рык. Теперь он стал скулящим — едва ли не подвывающим.

— Ты слишком дешево хочешь купить прощение, предатель, — резко ответила Асгерд.

— А что, твое спасение из лап Карху — недостаточная цена?

— Разве это ты разрушил заклятие и освободил меня?

Оборотень угрожающе заворчал, но сдержался:

— Так назови свою цену! Хочешь, я пойду с тобой в Похъёлу и мы вместе отберем у Лоухи эту магическую вещицу, которая всем не дает покоя? Хочешь, я убью этих бестолковых мальчишек? Они тебя только задерживают, а скоро еще и привлекут внимание тунов. Давай я их съем! Я давно уже собирался сожрать белобрысого наглеца Ахти. Да и этот всезнайка-саами тоже меня раздражает. А ты убей рыжего лесовика-карьяла…

Ахти зашевелился. Ильмо тронул его за руку, призывая успокоиться.

Асгерд засмеялась с презрением.

— Я смотрю, ты оставил мне самое легкое? А как насчет крови богов, которая падет на мою голову?

Оборотень смутился.

— Да я так, к слову. Могу и сам…

— Послушай, Хиттавайнен. Ты сказал много громких слов и дал множество разных пышных клятв. Но одного я в тебе не вижу — раскаяния в своем предательстве и искреннего желания вернуться под руку моего отца. Тебе ведь нравится быть оборотнем, признайся! Ты по-прежнему жаждешь крови и власти — и только. Благодаря своему тщеславию ты попал в рабство к Лоухи, вот теперь и хочешь вернуться к прежнему господину, ничего не теряя. Ты считаешь, мой отец так глуп, чтобы этого не понять?

— Каких доказательств моей искренности ты хочешь? — рявкнул оборотень, теряя терпение.

Асгерд на миг задумалась:

— Что ж, изволь. Ты должен избавиться от этого мерзкого обличья. Перестать быть оборотнем.

— Да я только этого и жажду!

— Нет, ты не понял. От власти Калмы тебя может освободить только Лоухи, а она этого делать, конечно, не станет. Так что от этой шкуры ты избавишься только после смерти. Так умри, совершив подвиг, умри во имя благого дела — и тогда твоя душа, очищенная от скверны, вознесется в Чертог Героев. Это я тебе обещаю!

— Это всё, что ты хочешь мне сказать?!

— Мой отец скажет тебе то же самое. В лучшем случае. Если вообще захочет разговаривать с предателем.

Шерсть на загривке Хиттавайнена поднялась дыбом. Из глотки оборотня вырвался рев, полный бешенства и разочарования:

— Будьте вы прокляты — всё ваше мстительное, подлое, лживое семейство!

Асгерд расхохоталась.

— Так я и знала, — воскликнула она. — Вот оно, твое фальшивое раскаяние!

Оборотень навис над девушкой.

— А если я унесу тебя в мою долину, посажу в яму и в обмен на твою жизнь потребую у твоего отца то, что хотел получить по-хорошему?

Ахти дернулся, собираясь броситься девушке на помощь. Ильмо едва успел перехватить его и прижал к земле.

— Пусти!

— Нет! Ты нас выдашь…

Но Ахти и сам перестал вырываться. Он ожидал от Асгерд чего угодно — только не того, что последовало за угрозой. В глазах у девы вспыхнули зловещие огоньки. Она выпрямилась и сделала шаг вперед, заставив Хиттавайнена попятиться.

— Хочешь сразиться? — спросила она. — Давай. С удовольствием!

Несколько долгих мгновений они стояли друг против друга, меряясь взглядами. Внезапно оборотень прыгнул — молча, стремительно, без предупреждения. Но бросок оборвался на середине — никто не успел понять, почему. Хиттавайнен перекувырнулся через голову и покатился по камням. Асгерд, каким-то образом оказавшись позади него, схватила его за шкирку, приподняла без видимого усилия и пнула под зад так, что оборотень отлетел в ближайший овраг.

— Проваливай, собака Лоухи, и не докучай больше моей семье! — раздался ее звонкий голос.

Судя по нему, даже дыхание у девы не участилось.

Хиттавайнен прижал уши, взвизгнул и по-звериному, на четырех лапах метнулся в темноту. Сверху было видно, как его черный силуэт мелькает на белом снегу, удаляясь куда-то к северо-востоку. Потом из-за скал донесся далекий, заунывный вой… И в ущелье вернулась тишина.

— Как же так? — спросил Ильмо, обращаясь в пустоту. — Голыми руками? Оборотня?

Он был поражен и сбит с толку.

— Этого просто не могло быть! — убежденно сказал саами. — Нам привиделось.

— Она двигалась быстрее, чем он! — благоговейно прошептал Ахти. — Она — великий воин!

Асгерд проводила оборотня взглядом, пока он не исчез из виду. Тогда она плюнула ему вслед, опустила плечи, села на первый попавшийся валун и опустила голову, закрыв лицо руками.

— О чем они говорили с Хиттавайненом? — спросил Ильмо, вспомнив о главном.

Ахти в нескольких словах пересказал суть разговора.

— Вот как! Значит, всё совсем не так плохо, как я опасался! Надеюсь, мы сегодня распрощались с волком навсегда.

— И я надеюсь, — поддакнул Йокахайнен. — Ну что, пошли спать?

— Идите, — сказал Ахти, предплечьем стирая со лба черный колдовской знак. — А я тут немного задержусь.

Йокахайнен хмыкнул:

— Ну смотри… если не боишься улететь вслед за оборотнем.

В лагере Ильмо и Йокахайнена встретил Аке, полностью одетый, с секирой в руках. Разбуженный воем Хиттавайнена, Аке обнаружил, что кроме него, у костра никого нет, сделал какие-то свои выводы — и приготовился к худшему. Ильмо коротко рассказал ему, что случилось, и предположил, что оборотень отправился восвояси, в южные предгорья. Аке, обычно скрывающий чувства от других, неподдельно обрадовался. Никто в отряде не подавал вида, но ни один из них не чувствовал себя спокойно с тех пор, как к ним присоединился Хиттавайнен.

Ахти и Асгерд вернулись к костру только под утро. Неизвестно, о чём они разговаривали, но с того дня девушка больше ни разу не сказала, что собирается с ними расстаться.

## Глава 12. Зимняя страна

Снежные пики Врат Похъёлы оставались всё дальше позади, дорога шла вниз, но ветер, дующий в лицо, становился всё холоднее. По ночам стало сильно подмораживать, а утро не приносило тепла. Спать приходилось, нацепив всю зимнюю одежду, какую до того несли с собой в заплечных мешках. На заре лишайники, ощетинившись кристаллами инея, звонко хрустели под ногами.

— А я вас предупреждал, — говорил Йокахайнен с таким довольным видом, будто ждал не дождался заморозков. — Здесь, за горами, царство вечной зимы!

— Что же, здесь снег не тает? — спросил Ильмо, постукивая зубами от холода.

— Почему же, летом, на южных склонах, еще как тает. А в темных расщелинах — копится годами…

Склоны по сторонам расступались, становились более покатыми. И, главное, начали попадаться доказательства того, что эта суровая земля всё же обитаема.

Однажды утром тропа вывела их к удивительной белой скале. Она одиноко стояла у края тропы, возвышаясь на три человеческих роста, и выглядела такой гладкой, будто была рукотворной. На вершине скалы отчетливо виднелось искусно вырезанное в камне женское лицо, обращенное в сторону Врат Похъёлы. Путешественники столпились у скалы, рассматривая его и гадая, что бы это всё могло означать. Лицо вовсе не казалось угрожающим — наоборот, оно было красивым и умиротворенным. И еще — оно явно принадлежало карьяльской женщине. Ильмо вглядывался в его черты и чувствовал волнение, которое сам не смог бы себе объяснить. Оно казалось не просто знакомым, но родным — не то полузабытая мать, не то Айникки. Добрая мать смотрела ясным, открытым взглядом, ласково присматривая за своими заблудившимися детьми…

— Кто это вырезал тут лицо Кюллики? — послышался за его спиной веселый голос Ахти. — Даже в Похъёле мне не скрыться от ее опеки!

— Доброе предзнаменование! — сказал Аке. — Лик Фреи сулит удачу…

— Это не Фрея, — буркнула Асгерд.

Ильмо удивленно повернулся к ней.

— А кто?

— Калма.

Ильмо вздрогнул, поднял взгляд… Спокойное лицо карьяльской женщины смотрело на юг — но морок уже прошел. Теперь от этого лица веяло жутью. Губы улыбались материнской улыбкой, но в глазах таилась тьма.

— Эх, растяпы! Не надо было… — начал Йокахайнен, но не закончил, только махнул рукой.

— Пошли отсюда, — сухо сказала Асгерд..


За белой скалой тропа резко нырнула вниз — и вскоре потерялась среди обомшелых камней. Дороги больше не было. До самого горизонта перед ними раскинулось пустое пространство. Равнина, со всех сторон окаймленная горами, усеянная невысокими холмами, изрезанная трещинами, украшенная стоячими камнями. Посреди равнины, в самой низине, блестел бледно-голубой глаз озера. На его северном берегу, вдаваясь в озеро мысом, возвышался странный одинокий холм, очертаниями похожий на шишковатую голову. Над озером кружились стаи птиц.

Ни единого дерева на равнине не росло — вся растительность была не выше колена. Но назвать эту местность однообразной и тусклой не повернулся бы язык. На скалах повсюду были разбросаны яркими пятнами мхи и лишайники: клюквенно-красные, охряные, синеватые, серые, буро-зеленые. Целые поля вороники — кислой черной ягоды, которую на Севере едят только олени и медведи. На солнечных склонах розовела безвкусная, но целебная толокнянка. В сырых ложбинах у озера трепетали тонкими ветвями сизые полярные ивы, зеленела осока…

— А ты говоришь — царство зимы, — восхищенно проговорил Ильмо, разглядывая это многоцветье.

— Ты еще весной тундру не видел, когда всё цветет, — гордо сказал Йокахайнен.

— Это и есть Внутренняя Похъёла? — спросил Ахти.

— Да. Здесь она начинается. Но нам надо идти гораздо дальше, за те горы, — Йокахайнен махнул рукой в сторону горизонта.

— Значит, мы уже в Похъёле, — проговорил Аке, останавливаясь рядом с ними. — И где ее жители? Где туны?

— В этих горах я не видел их гнездовий. А на открытой равнине ни один тун не поселится. Думаю, их тут вообще нет. Это же приграничье, дикое и скудное…

Не прошли они и сотни шагов, как солнце затянуло облаками и пошел снег, понемногу усиливаясь и превращая пеструю равнину в мертвенно-белое пространство.

— Этот снег уже не растает, — сказал Йокахайнен. — Как выпал, так и ляжет до следующего лета.

На склонах вокруг них еще попадались редкие березки — не вездесущий ползучий ерник, а настоящие деревца, только неимоверно кривые, как будто изломанные. Ильмо указал на них Аке и начал рассказывать о том, как ценится на юге их необычайно прочная и красивая, словно кружевными узорами затканная, древесина.

— Вспомнил! — вдруг выпалил Ахти.

Все остановились и обернулись к нему.

— Что? — спросил Ильмо.

— Про сломанную стрелу! Ту, что подложил тебе Калли. Нам же такую прислали из Саво, когда я отправил восвояси мою последнюю невесту. Ух как мать перепугалась! Немало серебра потратила, чтобы эту стрелу согласились забрать обратно!

— И что она значит?

— У южных карьяла так объявляется кровная месть всему роду.

— Час от часу не легче! — в сердцах воскликнул Ильмо. — Ну какая месть?! Кому он мстить собрался — мне, что ли? Когда я мог нанести ему такую обиду, что ее можно смыть только кровью?

— Глупости какие-то, — кивнул Аке. — Ты с Калли всегда обращался словно с родным братом. Может, Ахти ошибается?

— Не ошибается, — сказала Асгерд. — Я слыхала про этот обычай. Только вот что чудно — почему же он, сломав стрелу, с тебя и не начал? Почему не прирезал во сне?

— Может, это просто весточка, — сказал Йокахайнен. — Дескать, «пошел мстить, не поминайте лихом»?

Ильмо задумался, мрачнея. Ему вспомнились и необъяснимая молчаливость Калли, и его странные вопросы на горе у Вяйно, и наглое, ни на что не похожее поведение по дороге… Значит, Калли давно уже вынашивал свой замысел. И вот теперь ушел мстить — но кому? За что? Сердце подсказывало — бросить все и повернуть обратно, догнать мальчишку, вернуть силой, потребовать объяснений…

Но его тревожные размышления неожиданно прервал Йокахайнен. Застыв на полушаге, саами ткнул пальцем в землю перед собой и сдавленным голосом воскликнул:

— Тун!

Все замерли, потянулись к оружию…

— Где? — удивленно спросил Ахти.

Замшелые скалы были такими же мертвыми и неподвижными, как и прежде. Но Йокахайнен упорно не двигался с места, и мало того — делал остальным жесты, призывая остановиться.

— Вот, — прошипел саами, почти не разжимая губ. — Прямо передо мной. Смотрит на меня…

— Нет тут никого, — ухмыльнулся Аке. — Камень вижу, а туна…

Неожиданно камень мигнул.

— Вот он! — воскликнули все одновременно.

«Камень», поняв, что обнаружен, вскочил на лапы и, распахнув клюв, кинулся в атаку.

— Да какой же это тун?! — со смехом воскликнул Ахти, разглядев противника.

Перед ними был птенец, похожий на встрепанный пуховый ком. Серо-пегий окрас, неотличимый по цвету от окружающих скал, надежно укрывал его от случайных глаз. Если бы не зоркий Йокахайнен, они бы просто прошли мимо, едва не наступив на него. Теперь птенец спешил к ним, скользя неуклюжими когтистыми лапами по камням, и угрожающе щелкал клювом.

— Что это за птица? — спросил Аке, отпихнув птенца носком сапога, в который тот немедленно впился. — Орленок? Что-то больно крупный…

— Как он тут оказался? Выпал из гнезда? — Ахти огляделся в поискал подходящей кручи, но последняя из них, одинокая белая скала с ликом Калмы, осталась далеко позади.

— А я говорю, это тун, — упрямо повторил Йокахайнен.

— Неужели детеныш туна? — с любопытством спросил Ильмо, глядя, как птенец с клекотом терзает сапог Аке. — Йо, пришло время испытать твой похъёльский. Поговори с ним, пусть уймется — запасной обуви у нас нет.

Йокахайнен подошел поближе и успокаивающим тоном обратился к птенцу на похъёльском наречии. Тот сразу же выплюнул сапог и повернулся к саами, словно не веря своим ушам.

— Давай-давай, — подбодрил его Ильмо. — Спроси-ка его о чем-нибудь…

Йокахайнен кивнул, мгновение подумал — и задал вопрос. Птенец внимательно выслушал… и вдруг превратился в ребенка.

Как это случилось, никто заметить не успел. Только что перед ними был птенец — и вдруг на камне стоит мальчик лет восьми. Обычный мальчик, если не земечать коротких пушистых крыльев за спиной. Впрочем, они почти сливались с его грубой одеждой, кое-как пошитой из пестрых меховых лоскутков (Ильмо мог поклясться, что это мышиные шкурки). Мальчик был бос, лохмат и стоял с непокрытой головой, бесстрашно разглядывая незнакомцев.

— Я задал ему вопрос — как он оказался во владениях Карху, — и ему пришлось превратиться, чтобы ответить, — усмехаясь, сказал Йокахайнен. — Надо же, какая встреча! Никогда не видел ребенка туна!

— Сдается мне, — сказала вдруг Асгерд, — что их тут несколько. Вон там… и там…

И в самом деле, камни и коряги, на которые она указывала, тут же «ожили». Через мгновение на тропе стояли уже пятеро детей, таких же маленьких и оборванных.

— Это проклятое похъёльское колдовство, — проворчал Аке, досадуя, что не заметил их первым. — Они наверняка отводили нам глаза. Хотел бы я знать, где их родители…

— Да, в самом деле, — подхватил Ильмо. — Йо, что тебе ответил этот мальчик? Как они тут оказались?

— Они пришли сюда без взрослых, тайком. Устроили нечто вроде испытания смелости, — объяснил саами. — Поспорили — кто дольше простоит у пограничной скалы, под ликом Калмы, не испугавшись.

— Что-то непохоже, чтобы они боялись, — заметил Ахти.

В самом деле, дети тунов выглядели какими угодно, но не испуганными. Убедившись, что пришельцы не собираются на них нападать, они тут же начали проявлять неуёмное любопытство. К одежде, утвари, оружию потянулись грязные ручонки. Особенно их привлекал Ахти, точнее, его выложенный серебром пояс, нож в инкрустированных жемчугом ножнах и крестовина меча за спиной.

— А чего им бояться? — сказал Йокахайнен. — Граница-то осталась позади. Так что радуйтесь: мы покинули владения Карху.

— И где мы теперь?

— В землях клана Сюэтар.

Услышав знакомое название, старший мальчик встрепенулся и что-то произнес на похъёльском наречии.

— Он говорит, что недалеко отсюда гнездовье их семьи, — перевел Йокахайнен. — И приглашает нас в гости.

— Ты же сказал, что в этих горах гнездовий нет, — поддел его Ахти.

Мальчик-тун махнул рукой-крылом, указывая куда-то в сторону озера.

— О! — воскликнул саами. — В горах — в самом деле нет. Они поселились на том странном холме у озера, на мысу. Ну что, мы пойдем?

— Подожди, — остановил его Ильмо. — Объясни-ка мне вот что. Помнится, ты сам говорил, что похъёльцы людей считают рабами, если не кем-то вроде домашнего скота. А рабов в гости не приглашают. Ты верно его понял? И не кроется ли тут ловушка?

— Видишь ли, Ильмо… тут странное дело. Из слов этого птенца я понял, что они здесь вообще ни разу не видели людей. Он спросил, не из народа Карху ли мы. Я ответил — нет. А он: тогда из какого вы клана и где ваши крылья?

— О крыльях-то мы и не подумали, — ухмыльнулся Аке. — Разве поймать какую-нибудь сову и ощипать…

Ильмо оглянулся. Дети-туны стояли как столбики и терпеливо ждали.

— Ну пойдемте, птенцы, — сказал он. — Йо, переведи — мы идем к ним в гости.


Гнездовье клана Сюэтар было расположено, на первый взгляд, так нелепо, что хуже не придумаешь. Одинокий, беззащитный холм, торчащий посреди скалистой тундры.

— Видно, здешние туны отличаются особенной беспечностью, — посмеиваясь, сказал Йокахайнен.

Однако, приблизившись к холму, вынужден был мнение переменить. То, что издалека казалось стаями кружащих над озером птиц, оказалось вовсе не птицами. Десятки, если не сотни тунов, раскинув крылья, парили в вышине. Время от времени один из них камнем падал вниз и взлетал, держа в лапах или клюве трепещущую жертву. Те, что над озером, ловили рыбу, но большинство кружили над тундрой. Йокахайнен заинтересовался, кого они там выслеживают. «Мышей», — предположил Ахти. Его подняли было на смех, но он оказался прав — туны мышковали.

Холм вблизи оказался просто огромным. Когда-то это была обычная сопка, но многие поколения тунов основательно перерыли ее, приспособив для безопасного и удобного жилья. Нижняя часть сопки была изрыта норами, а склоны тесно усажены серыми кособокими шарами. Вблизи выяснилось, что это круглые гнезда, сплетенные из ерника и облепленные грязью и глиной вперемешку с соломой. На вершине холма была навалена пирамида из камней. На ее верхушке, на длинном шесте, развевалось знамя — пестрая хоругвь, сплетенная из перьев какой-то пегой птицы.

— Ну и вонь тут! — поморщилась Асгерд, прыгая с кочки на кочку вслед за детьми тунов.

В самом деле, чем ближе они подходили к холму, тем сильнее становился запах гнили. У его подножия в ямах белели груды мелких костей — птичьих, рыбьих, звериных — вперемешку с обрывками шерсти, перьями и чешуей. Впрочем, как только тропинка пошла вверх, ветер развеял запахи.

Между тем их заметили. Всё больше крылатых силуэтов носилось у них над головами, но спускаться на землю пока никто не спешил.

— Какой большой клан! — удивился Аке.

— Ты не видел клан Ловьятар, — возразил Йокахайнен. — Их гнездовья занимают береговые утесы залива Луотолы на два дня пути в обе стороны. Но этот род Сюэтар и в самом деле удивительный клан. Сколько детей! За все время, что я прожил во владениях Лоухи, я не встретил и десятка. Как они тут могут прокормить их всех?

На холм от озера вела широкая утоптанная тропа. У ее обочин уже стояли туны, с любопытством поджидая гостей. В человеческом обличье взрослые туны сильно отличались от тех, к которым привык Йокахайнен. Они совершенно не напоминали Рауни и его сородичей. Рауни был высокий, худой, черноволосый — а эти были ростом малы, почти как саами. Узкими прищуренными глазами, плоскими скулами, маленькими крючковатыми носами они сильно напоминали своих северных соседей-оленеводов. Крылья у всех были пестрые, с белой или голубоватой полосой наискось.

— Это и есть туны? Выглядят они не слишком-то впечатляюще, — тихо отметил Аке. — По вашим рассказам я ожидал увидеть демонов, а тут какие-то оборванцы.

— Кстати, вы заметили? — спросил Ахти. — Мужчин почти нет. Одни старики и дети.

— Думаю, взрослые туны на более серьезной охоте, — предположил Йокахайнен.

Словно в ответ на его слова прямо над их головами мелькнула стремительная тень. Миг — и на краю дороги возникла высокая женщина.

— Обедать! — крикнула она на похъёльском наречии и швырнула на землю окровавленную тушку зайца.

Дети, только что скакавшие по дороге перед ними, завидев зайца, дружно кинулись к нему с радостными воплями, прямо на бегу превращаясь в птиц. Вскоре тушка исчезла под шевелящимся и истошно кричащим пуховым клубком. Ильмо поглядел, как птенцы наперегонки терзают мясо, разрывая зайца на части, и отвернулся, подавляя тошноту.

— И куда нам дальше идти? — спросил не столь чувствительный Аке. — Нашим проводникам теперь, похоже, не до нас.

— Да мы уже пришли, — ответил Йокахайнен. — Видите — вон там нас ждут.

## Глава 13. Клан Сюэтар

Дорога привела к небольшой утоптанной поляне у подножия холма. Вход на нее обозначали символические каменные ворота — два поставленных на дыбы огромных мегалита. За ними кучкой столпились несколько приземистых старух и стариков. Навстречу гостям вышел дряхлый тун. Он был, должно быть, вдвое старше всех местных стариков и едва передвигал ноги. Лысым морщинистым черепом и тонкой шеей, торчащей над седыми перьями крыльев, он напоминал древнего ворона. Старец стоял и молчал; взгляд его блеклых голубых глаз перебегал с одного незнакомца на другого.

— Он ждет твоего приветствия, чтобы понять наш статус, — догадался Аке. — Что ты скрючился, нойда? Ты еще ниц пади! Давай-ка, приветствуй его, как благородный воин! Как… настоящий тун!

Йокахайнен на миг задумался, и на губах у него промелькнула недобрая усмешка. Он вспомнил Рауни — как тот обращался с его отцом и старейшинами рода Железного Ворона. С надменным видом нойда выпрямился, положил руки на пояс и устремил ледяной взгляд поверх голов старых тунов.

— Эй, ты не увлекайся, — прошептал Ильмо. — Не надо обращаться с ними словно с отбросами. Их тут сотни, а нас пятеро. Скажи ему лучше пару слов, поприветствуй…

Ровно столько слов Йокахайнен и сказал — как выплюнул.

Но на тунов такое приветствие произвело сильное впечатление. Лысый старик явно растерялся. Потом довольно низко поклонился — саами ответил небрежным кивком — и прокаркал длинную фразу.

— Дед говорит, что он старейшина рода Сюэтар, зовут его Пухури. Спрашивает, кто мы, из какого клана и что нам надо в их землях. Что говорить-то?

— Ох, не знаю. Соври что-нибудь.

Йокахайнен пожал плечами и соврал.

Лысый Пухури выпучил глаза. Старухи у него за спиной разволновались, закудахтали.

— Что ты ему сказал?!

— Что мы из могучего и славного клана тунов-чародеев с той стороны гор. И пришли, чтобы посмотреть, нет ли здесь подходящей земли для наших новых охотничьих угодий. Уж извините, умнее на ходу ничего сочинить не смог.

Асгерд захихикала.

— Старик мне, конечно, не поверил, — добавил нойда. — Зная обычаи тунов, могу предположить, что нас принимают за шпионов.

— Сойдет, — кивнул Аке. — Потянем время.

Тем временем старейшины тунов волновались всё сильнее. Спор перешел в перебранку, а потом лысый дед повернулся к Йокахайнену и разразился речью. Его костистое лицо выражало недоверие.

— Чем он недоволен? — спросил Ильмо.

— Говорит, что мы лжецы и шпионы клана Вамматар. Никто не может пройти через владения Карху. Говорит, что на его памяти это первый случай, когда кто-то пришел с той стороны. Просит объяснить, как нам это удалось. Сказать ему, что Карху там не было?

— Нет, конечно! Скажи, что Карху пытался нас остановить… но не смог.

Йокахайнен перевел его слова и снова поверг старейшин в долгий спор. Ильмо почувствовал, что ему это начинает надоедать.

— Скажи этим старухам, что мы устали. Нам нужен кров. И еда.

Йокахайнен бесцеремонно перебил спорящих старейшин, бросил несколько фраз. Он понимал, что ведет себя на грани прямого вызова. Любой тун из клана Лоухи давно бы уже вырвал ему сердце и сожрал у него на глазах. Но эти туны никогда не видели людей и не знали, что перед ними — всего лишь саами — раб и пища. И Йокахайнен не мог удержаться от искушения поквитаться за сородичей.

Но что самое удивительное — похоже, его дерзость воспринималась местными тунами как должное. Видимо, это был совсем слабый клан, который притесняли все кому не лень. Никто не напал на него, даже не вызвал на поединок (если предположить, что их тут приняли за бескрылых тунов), а вместо этого безропотно проводили в их временное жилье.

Это было гнездо на верхнем ярусе, просторное, но темное и вонючее. Окон в нем не было, внутрь вел только узкий лаз, куда едва можно было протиснуться по одному. Зато внутри пол гнезда был устлан густым слоем перьев. Ахти первым пролез в леток и с головой провалился в пух.

— Мне здесь нравится! — весело сообщил он. — Мягкая постель — сладкие сны!

Аке поморщился, не спеша забираться внутрь.

— Всюду вонь, — брюзжал он. — Эти туны живут в грязи и дикости, хуже, чем самые нищие весси или ливы. Похоже, более сильные кланы отсекли их и от моря, и от земель саами, где они берут рабов. Ты не должен вести с ними никаких переговоров, Ильмо. Только позора оберешься, а потом Лоухи не захочет иметь с нами дела.

— А мне нравятся эти туны, — возразил Ильмо. — Я-то думал, все они такие же упыри и нелюди, как Рауни. Но теперь мне кажется, что туны — такие же люди, как мы, только с крыльями. Они живут в нищете, но приветливы и гостеприимны. А какие у них отважные дети! Конечно, впоследствии взрослые испортят их, научив унижаться и лицемерить…

— Думаешь, у тунов всё как у людей? — проговорил Йокахайнен. — Старшие и младшие кланы — это вопрос родства, а не подчинения. Отношения между ними гораздо сложнее, чем кажется. Я полагаю — надо остаться здесь подольше и постараться выяснить расклад сил в Похъёле. На этом можно будет сыграть, если вы попадетесь в когти Лоухи.

— Что значит «вы»? — с подозрением спросил Ильмо.

— То и значит. Я ей живым не дамся. Если она меня узнает, она из меня заживо вытянет жилы и натянет их на кантеле.

— Но Вяйно сказал…

— …что она меня не узнает, — мрачно закончил нойда. — Узнает, не сомневайся. А когда она увидит бывшего ученика ее сына в обществе его убийц, выводы сделает быстро. Одна надежда — что мы ее не встретим.

— Вот я и говорю, пошли отсюда, — сказал Аке. — Я в этой вонючей норе спать не буду.

— И я считаю, что надо уходить скорее, — неожиданно поддержала его Асгерд. — Пока эти туны нас не раскусили. Не обольщайся, Ильмо. Как знать, может, то, что ты принимаешь за радушие и гостеприимство, на самом деле и есть их знаменитое коварство.

— Завтра будет видно. Но переночуем мы все же здесь, — подытожил Ильмо. — Нам надо выспаться и отдохнуть перед долгим переходом через скалы. Аке, кончай привередничать и полезай в гнездо — надо прикинуть, уместимся ли мы туда впятером…

В гнезде места хватило на всех. Путешественники успели поваляться там, и даже подремать, когда их разбудил галдеж и писк. Аке, спавший у входа («к воздуху поближе»), высунулся наружу и увидел целую толпу детей, которые нетерпеливо ожидали их пробуждения.

— Пошли вон! — гаркнул Аке.

Но никто даже не отшатнулся. В воздухе вырос лес тонких цепких лапок. Одна из них ухватила шнурок с оберегом на шее варга и дернула на себя. Аке выругался и шлепнул по нахальной руке. В следующий миг он дернулся и выругался вдвое громче и заковыристее: маленький вор тяпнул его за палец. Зубы у него оказались не хуже, чем у любого взрослого туна, да и в быстроте пацаненок не уступал взрослому.

— Ну я вам сейчас устрою, паршивые упырята! — заорал он, выскакивая из летка.

Человеческие дети мгновенно разбежались бы в разные стороны, а эти столпились еще плотнее и дружно зашипели, показывая мелкие острые клыки.

Положение спас лысый Пухури, который встречал их у подножия. Он внезапно спорхнул откуда-то сверху, пинками разогнал маленьких хищников и почтительно пригласил гостей из южного клана разделить с ним прогулку по гнездовью Сюэтар и окрестностям.


Уже вечерело, бледное солнце уходило за горы, в сизые снеговые тучи. Ветер играл снежинками, шелестел сухой травой. Со всех сторон, куда ни глянь, слетались к холму крылатые тени. Многие несли в когтях добычу, но в большинстве своем туны возвращались налегке.

— Сейчас время самое хлопотное, — рассказывал старый тун. — Днем в гнездовье только старики и неоперившиеся птенцы, и те уходят на солнечные склоны, собирать клюкву и воронику, пока не выпал снег. С пищей у нас здесь, ой, туго. Мыши да лемминги — вот и вся еда.

— А птица? Гуси, утки?

— Гуси уже улетели, но мы успели засолить изрядно мяса, на зиму должно хватить… — опомнившись, старейшина быстро добавил: — Но гуси-то ведь на нашем озере только отдыхают, не останавливаются, летят дальше на Туони. Вот ягод у нас тут много, тем и спасаемся… Мох едим, ягель…

Йокахайнен слушал, посмеиваясь. Он прекрасно понимал, что Пухури нарочно прибедняется, расписывая скудость и бесполезность своих владений. Чтобы «шпионы», вернувшись в свои неведомые южные земли, донесли — на севере одни мыши да мох, и взять с них нечего.

— А рыба? У вас же под боком озеро.

Старик скривился:

— Западные и северные приморские кланы, те — да, рыбу едят. Морскую. А мы нет. Не понимаю, как можно есть этакую пакость? И как ее доставать из воды, скажите на милость?

— Так же, как мышей — высмотрел и выхватил. Ты видел, как охотятся чайки?

— У нас чайки не водятся. Конечно, иногда дети, играя, таскают из воды мелких рыбешек. А толку? Мясо у них несъедобное — склизкое, безвкусное…

— А если поджарить?

Старик с удивлением взглянул на него:

— Что сделать?

Йокахайнен не ответил. Он и забыл, что туны нечасто пользуются огнем. А этот клан, похоже, и не догадывался, что это возможно.

— Приморские кланы презирают нас за то, что мы едим ягоды и мох, — продолжал жаловаться дед. — Тамошние туны никогда не унизились бы до того, чтобы съесть нечто, не пойманное и не убитое лично. А чем вы питаетесь на юге? Тоже рыбой?

— Только свежим мясом, — сказал Йокахайнен. — Олениной и лосятиной.

Старик раболепно пригнулся и глянул на саами с удвоенным уважением. Йокахайнен с каменным лицом пересказал разговор остальным. Аке презрительно фыркнул:

— Мышееды! Надеюсь, для нас они найдут угощение получше?

— Скажи ему еще, что мы питаемся волчатиной и медвежатиной, — подсказал Ахти. И скорчил свирепую рожу.

Нойда перевел его слова. Старый тун разволновался и разразился в ответ целой речью.

— Что он говорит?

— Он сказал — на далеком севере есть клан Этелетар, страшные колдуны, которые тоже охотятся на белых медведей, едят их мясо и пьют кровь. Не родственники ли мы? Я ответил уклончиво. Еще неизвестно, не выдумал ли он этот клан.

— Тунское коварство, — проворчала Асгерд. — Этот лысый ворон кажется безобидным старичком, но на самом деле он не таков, уж поверьте.

Старик тем временем вел рассказ дальше.

Клан Сюэтар издревле жил в этой скалистой долине. Из года в год они теснились в ней, то и дело страдая от голода, но в другие земли переселяться опасались. Почему — Йокахайнен пока не понял. Клан был многочисленный и, несмотря на жалобы старика, явно процветающий. Туны жили уединенно, вдалеке и от моря, и от земель саами. Однако вести из других земель Похъёлы до них каким-то образом доходили. Повинуясь намекающим взглядам Ильмо, Йокахайнен начал исподволь расспрашивать старика о. других кланах, подводя беседу к Лоухи и ее владениям. Вытягивать сведения из старика не пришлось. Едва услышав имя Лоухи, он оживился и принялся пространно рассказывать о бедах и несчастьях клана Ловьятар. Должно быть, той осенью это была любимая тема для сплетен по всей Похъёле.

О сампо старый тун, конечно, даже не заикнулся — скорее всего, ничего не знал. Ильмо это не удивило. Ясно было, что Лоухи держит мельницу под замком и в тайне. Но всё остальное…

— Случилось это в начале осени, — рассказывал дед. — Однажды ночью мы проснулись от того, что дрогнула земля. Да как дрогнула! Камни катились, гнезда разваливались! Песок и пыль текли, как вода. Мы выскочили наружу, глядь — а на западе все небо красное! Парни летали на дальний хребет, дальше не посмели. Через несколько дней дошла весть о том, что Луотолы больше нет. Не то там вулкан проснулся, не то Лоухи что-то наколдовала…

— Как «Луотолы нет»?! — воскликнул Йокахайнен.

— Луотола покинута, — с удовольствием объяснил дед. — Говорят, там открылись Врата самого Хорна. Еще говорят, там теперь живут чудовища…

— А где теперь клан Лоухи?

— Наверно, сидят на летних гнездовьях. Что будут делать дальше отрезанные от моря — непонятно… Ой, весело будет на севере этой зимой! Как знать, кого к весне назовут Хозяйкой Похъёлы?

Йокахайнен пересказал друзьям слова старика. Ильмо новости сильно не понравились. Но особенно разволновалась Асгерд.

— Началось! — зловеще воскликнула она. — Сампо больше не подчиняется Лоухи! Отец предсказывал, что так будет! Он сам некогда обращался к Мировому Древу, чтобы обрести мудрость и дар предвидения, и постиг, что оно неподвластно ни богам, ни смертным. Да еще и глаза лишился! Едва ли с Древом совладает и сама Калма!

— При чем тут Мировое Древо? — заинтересовался Йокахайнен.

Асгерд досадливо нахмурилась и ничего ему не ответила.

— Кто твой отец? — не отставал нойда. — Чародей? Почему ты заговорила о Мировом Древе — оно как-то связано с сампо?

— Поговорим об этом потом, — сказал Ильмо, кивая на старого туна, который с любопытством прислушивался к разговору, хоть явно ничего не понимал. — Спроси-ка лучше нашего хозяина, собирается ли он нас кормить.

— Да, — подхватил Ахти. — С утра ничего не ели!

В ответ на вопрос старик откровенно удивился.

— Он говорит — здесь каждый что сам поймает, то и ест, — перевел Йокахайнен. — Кроме больных и детей, у которых еще не отросли маховые перья. Удивляется — разве у нас не так? Думаю, на самом деле он хочет посмотреть, каким образом мы прячем свои крылья.

— Везде-то вам с Асгерд видится подвох, — укоризненно сказал Ильмо. — Сделаем так: переведи ему, что мы сегодня устроим праздничный ужин — такой, как это принято в наших землях. Научим их, как надо принимать гостей.

— Ужин? С олениной и медвежатиной? — усомнился Ахти. — И где мы их возьмем?

— Зачем с олениной? Сейчас пойдем с тобой к озеру, наловим рыбы и покажем, как сделать «склизкое безвкусное мясо» вполне съедобным. А вы, — повернулся он к Аке и Асгерд, — найдите подходящее место, где можно развести костер.


«Ты хороший вождь, потомок богини, — думала Асгерд, глядя, как Ильмо с луком в руках спускается с горы к озеру, прыгая с камня на камень, — Разумный, осторожный и удачливый. С тобой благословение богов… А со мной — отцовское проклятие. Поэтому я иду с вами — а вовсе не из-за того, на что рассчитывает Ахти. С тобой, Ильмо, я сумею пройти гораздо дальше, чем прошла бы одна. Но сейчас ты был неосторожен. Ты думаешь, этот лысый тун — выжившая из ума развалина? Думаешь, он не понял, что мы пришли в Похъёлу не ради новых охотничьих угодий, а для того, чтобы пробраться в земли клана Ловьятар? Уж будь уверен, он понял всё — и скоро придумает, как этим воспользоваться…»

## Глава 14. Память огня

Вечером в гнездовье Сюэтар стало еще многолюднее. В малиновом небе шелестели крылья, с сухим стуком касались земли когтистые лапы — туны слетались со всей долины на ночной отдых. Темные фигуры бродили по склонам, сидели кучками перед гнездами, перебирали дневную добычу, кормили детей. Со всех сторон доносилась болтовня, ругань и смех. Но особенно много крылатых охотников устроилось на скалах вокруг площадки у основания холма, куда вели каменные ворота. На саму площадку они спускаться не рисковали, потому что гости с юга развели там большой трескучий костер.

Из всех видов огня туны знали только сходящее с небес пламя Таара и справедливо опасались его. Понемногу, убедившись, что огонь приручен и неопасен, один за другим они подбирались ближе. Раскосые глаза тунов вспыхивали красным в отблесках пламени. По примеру гостей они подбрасывали в пламя сухие камышинки и ветки ерника. Дети освоились раньше всех и путались у всех под ногами, так и норовя залезть прямо в костер. Кто-то уже обжегся — в воздухе воняло палеными перьями.

Ильмо нарочно развел огонь посильнее, чтобы поразить хозяев — и еще потому, что хороших дров тут было не сыскать, а камыш и мелкие ветки ползучей березы сгорали слишком быстро, не давая долгого жара. Когда хворост прогорел и пламя опустилось к земле, он торжественно повесил над угольями вертел с кусками зайчатины.

С другой стороны костра он видел Йокахайнена, окруженного местными чумазыми красотками. Они засыпали его вопросами. Йокахайнен что-то с серьезным лицом врал. Он вполне вошел в роль благородного туна из старшего клана. Казалось, даже ростом стал больше. Крылатые тетки и девицы смотрели ему в рот, ловя каждое слово. Ильмо невольно оглянулся на Асгерд. Девушка полулежала на травяной кочке, закинув ногу за ногу. Она тоже глядела на Йокахайнена, явно развлекаясь, на губах ее играло насмешливое выражение.

«Не надо считать их глупцами или дикарями», — вспомнил Ильмо ее слова. — «Но почему? Пока что мы наплели им кучу невероятного вздора — и они всему поверили…»

— Зайчатины на всех не хватит, — озабоченно сказал Ахти. — Ильмо, что тебе стоило подстрелить двух зайцев?

— Я и этого случайно добыл, по дороге на озеро попался. Думал, настреляю еще, даже рыбу ловить не стал — как бы не так! Старик, кажется, не врал — в самом деле, пустые земли. Ни птицы, ни дичи, одни мыши. Мышей, правда, много.

— Радость-то какая, — пробурчал Ахти. — Аке, хочешь сырую мышь?

— А птица? — вспомнил Аке. — Старый хрыч сказал, что они солят гусиное мясо. Пусть тащит сюда!

— А ты знаешь, как они его готовят? — спросил Йокахайнен с другой стороны костра, случайно услышав его вопрос. — Терзают клювами в мелкие клочья, проглатывают, срыгивают в полупереваренном виде и складывают в лед, густо пересыпая солью и кислыми ягодами. Мне Пухури показывал и даже давал попробовать… кстати, вкусно.

Аке сплюнул и повернул на вертеле зайца, который уже собрался подгорать. С тех пор как сбежал Калли, в отряде все готовили по очереди. Забавно, что хуже всех стряпала Асгерд.

Над костром поплыл аромат жареного мяса. Ахти громко сглотнул. Туны, напротив, отодвинулись подальше.

— Зачем портить мясо? — выражая общее мнение, спросил у Йокахайнена какой-то тун.

Ильмо снял с вертела почти готовый кусок и протянул туну:

— Попробуй, вдруг понравится?

Тот скривился и быстро спрятался за спины сородичей.

Вскоре подоспели остальные куски зайчатины. К Ильмо неслышно подошла девушка и застенчиво протянула ему плетеную корзинку с ягодами, травами и мхом. Ильмо поблагодарил ее, выбрал оттуда знакомые ягоды клюквы и высыпал в рот. Остальное девица поднесла Йокахайнену и с довольным видом уселась рядом с ним.

На Внутреннюю Похъёлу опускалась ночь. Солнце красным глазом помаячило над горами — и нырнуло в сизые облака. Темнота веяла зимним холодом. Насытившиеся гости разлеглись вокруг костра. К их удивлению, туны принесли еще ворох сухого ерника и навалили на угли, заставив пламя взвиться к небу. Видно, прирученный огонь им понравился.

— Красиво, — сказала тунская девушка, что сидела рядом с Йокахайненом. — Бессмысленно и опасно — но красиво… В этом есть какое-то забытое волшебство…

— Почему забытое? — сонно спросил тот. — У моего народа очень много обрядов, связанных с жертвой огню.

— Потому-то вы такие сильные колдуны.

— А вы как колдуете? — спросил Йокахайнен.

Спросил просто так, для поддержания беседы — ученик Рауни, в похъёльском колдовстве он разбирался всяко лучше этой девушки. Но, к его удивлению, она ответила:

— Никак.

— Что значит — никак?! Но вы же превращаетесь…

— Какое же это колдовство? Такими нас создала милость Матери Калмы. А для настоящих чар нужна горячая жертвенная кровь.

«А ее-то у вас и не хватает, — подумал Йокахайнен, напрягаясь. — В самом деле, не мышей же дарить Калме! Еще обидится…»

— Поэтому у нас нет колдунов. Ах, если бы какой-нибудь колдун из старшего клана согласился войти в наш род! Его бы на руках носили, еду бы клали прямо в рот, уже разжеванную…

Йокахайнен с подозрением взглянул на замечтавшуюся девицу — и на всякий случай отодвинулся в сторону.

Вдруг один из тунов негромко запел. Монотонную мелодию тут же подхватил десяток голосов. Видно, огонь в самом деле что-то будил не то в их памяти, не то в душах. Песни были долгие, однообразные. Йокахайнен прислушался и сказал, что это вовсе и не песни, а сказания о старине — о Временах Богов, когда не было в мире ни Похъёлы, ни культа Калмы, когда туны не летали по небу, да и самих тунов еще никто не сотворил. Когда тундру, снежные скалы и ледяное море населяли волшебные звери. Крылатые рыбы, крылатые змеи…

— Похоже на наши сказки, — добавил нойда. — Те, что маленьким детям рассказывают. Так я и думал, что они — самые древние…

Пение настроило Ахти на романтический лад. Он пригладил волосы, пересел поближе к Асгерд и начал что-то шептать ей на ухо. Асгерд неподвижно смотрела в огонь и улыбалась. Ахти, продолжая говорить, нежно взял ее за руку и привлек к себе. Внезапно Асгерд отстранилась и громко сказала:

— Я тоже вспомнила одну сказку! Огонь мне ее напел…

Она на миг задумалась, загадочно взглянула на Ахти и добавила:

— Я буду петь на языке варгов, потому что это их песня. А ты, Йо, подыгрывай мне на кантеле и переводи тунам, но потихоньку, чтобы меня не сбивать.

Асгерд встала на ноги, подождала, пока саами приготовил кантеле, и начала:

— Это история о том, как в Саксе родился великий герой. Его звали Сигурд. Запретная любовь привела к тому, что он погиб совсем юным, свершив всего один великий подвиг. Но можно так же сказать — подвигом была вся его жизнь. Он полюбил Деву Битвы…

— Это еще кто? — хором спросили Йокахайнен и Ильмо.

— У варгов есть предание о Девах Битвы, — объяснил Аке. — Еще их зовут валькирии — Выбирающие Мертвых. Они собирают души павших в битве воинов и относят их в небесные чертоги Хара Одноглазого. Там души героев вечно пируют, затем сражаются, а потом убитые оживают и снова идут пировать…

Асгерд стояла у самого огня, сама словно сотворенная из пламени. Притопывая в такт ногой и встряхивая золотистыми волосами, она нараспев декламировала историю юного Сигурда. Как и положено герою, он вырос сиротой, не зная ни отца, ни матери. В дремучей чаще мальчика воспитал хитрый карлик из племени альвов. Он же научил его ратному искусству. А когда Сигурд достиг совершенства, воспитатель назначил ему испытание. Этим испытанием стал дракон Фафнир, обитавший в горах неподалеку от их жилья. Среди людей ходили слухи, что дракон сторожит заколдованный клад альвов. Немало смелых воинов и чародеев погибло, пытаясь до него добраться. Коварный воспитатель отправил юношу на верную смерть. Но Сигурд, воспитанный в лесу, ничего об этом не знал. С одним мечом, который он сковал себе сам, герой отправился на поиски чудовища.

— Кто такой дракон? — шепотом спросил Ильмо, не решаясь прервать девушку.

Йокахайнен пожал плечами.

— Вроде ящерицы, — объяснил Ахти. — Только огромный. И ядом плюется.

Ильмо сделал отвращающий жест.

— Сколько нечисти на свете!

Асгерд тем временем пустилась в описание битвы, подробнейшим образом перечисляя, сколько раз и каким приемом мечного боя Сигурд нанес летучей ящерице тот или иной ущерб. Летучий гад не остался в долгу. От красочного описания оставленных его зубами и клыками ран на младом теле Сигурда позеленел даже Аке.

— …и дракон упал в кипящее озеро и захлебнулся в собственной вонючей желчи. А отважный Сигурд, смертельно раненный, распростерся на берегу. Кровь вытекала из его зияющих ран, унося с собой жизнь. Под ним была сожженная трава, а над ним — синее небо. И вдруг в небе он узрел лицо прекрасной Девы. Ее золотые косы покрывал крылатый шлем, а в глазах цвета штормового неба горел закат. Это была валькирия, которая явилась, чтобы забрать душу героя в чертоги Хара… Но норны рассудили иначе. Только Дева Битвы взглянула на юного героя, как сразу его полюбила. И вместо того, чтобы сопроводить его в смерть, спасла ему жизнь. Она омыла его в крови убитого дракона, и кровь исцелила его, заодно даровав ему неуязвимость — кроме одного места на спине, где к коже прилип березовый листик… А затем этой же кровью Дева напоила героя, и он открыл глаза и увидел ее…

Далее последовал рассказ о злоключениях влюбленных. Недолго Сигурд наслаждался любовью небесной Девы. На нее обрушился гнев ее отца, Хара Одноглазого, самого хитрого и безжалостного бога варгов. Клад, что охранял дракон, был проклят, и проклятие перешло на Сигурда. Золото альвов губило всех, кто начинал о нем мечтать…

«Как сампо», — подумал Ильмо в этом месте. Хотя что он знал о сампо?

— Вскоре Сигурд отыскал свою семью, родителей, братьев и сестер, с которыми его разлучили в младенчестве, — пела Асгерд. — Теперь у него было всё — слава, богатство, друзья, прекрасная жена — но радости ему это принесло мало. Золото альвов затуманило зрение его родичей и помутило их рассудок. В семье начался раздор. Спустя недолгое время братья, одержимые проклятым кладом, подкараулили Сигурда в лесу. Не ожидая дурного, он повернулся к ним спиной и был предательски убит. Поскольку погиб он не в бою, его душа пошла в Нижний мир, в пищу богине Хель. А Деве Битвы отец велел возвращаться в Чертог Героев. Но валькирия отказалась. Бесстрашно она взошла на погребальный костер любимого, и сгорела, и отправилась в смерть вместе с ним!

Песня закончилась в тишине. Ее нарушало только быстрое бормотание Йокахайнена, который пересказывал тунам последние слова легенды. Но тунам все было уже понятно. Многие из них, особенно женщины, были взволнованы до слез.

— Какая печальная история!

— Какая прекрасная!

Асгерд и сама казалась растроганной. Она неловко поклонилась и села на место, стискивая руки. Бледная, с разгоревшимися глазами, она была прекрасна, как богиня…

— Хорошо было этому Сигурду, — ревниво заметил Ахти. — Только шасть за порог — вот тебе и дракон, вот и клад волшебный! Небось ему не приходилось блуждать по дальним землям в поисках достойных врагов. Вот если бы мне встретить дракона, я бы…

— Сиди уж, Ахти Каукомьели, — проронила Асгерд. — Любить Деву Битвы — это тебе не за карьяльскими девками по березнякам бегать. Куда тебе до Сигурда? Герой о себе не думает, его ведет судьба… Он — как стрела, выпущенная богами, путь его краток и прям…

Ахти побледнел от незаслуженной обиды. Помрачнел, стал немногословен и вскоре отсел от Асгерд подальше. А девушка на него даже не взглянула. Глядела в огонь и улыбалась своим сладким и грозным мечтам.

— Ничего нашему Ахти с ней не обломится, — ухмыльнулся Аке. — Девица-то о герое мечтает, об избраннике богов… Небось и в Похъёлу поперлась, чтобы его здесь встретить. Берегись, Ильмо…

— А я-то при чем?

Огонь потрескивал и метал в небо искры. Вокруг становилось всё темнее. Туны бродили туда-сюда, то выходя на свет, то снова исчезая во мраке. Опять зазвучали монотонные песни…

— Пивка бы! — вздохнул Аке… И тут же поперхнулся и замер на полуслове — перед костром появилась птица. Пестрая окраска ее спинки и крыльев, резко отчеркнутая белой полосой поперек крыльев, казалась изысканной вышивкой. Хвост был распущен по земле, словно мантия, на голове игриво покачивался пышный хохолок. Птица неспешно прошлась вокруг костра, выпятив грудку, растопырив крылья и звонко цокая по каменистой почве длинными когтями на голенастых лапах. Гости проводили ее изумленными взглядами. Птица оглянулась, убедилась, что за ней наблюдают… и превратилась в девушку. Стройную, с гордой осанкой. Ее волосы были заплетены в множество кос, украшены веточками и поздними цветами. На грудь спускались нитки бус из сушеных ягод, лицо было раскрашено ягодным соком. Красотка стрельнула глазами в Йокахайнена и снова прошлась мимо костра. Девушка, которая поднесла корзинку с ягодами — она так и сидела рядом с саами, — придвинулась ближе к нему и испустила тихое, выразительное шипение.

— Ух ты! — Аке всё понял быстрее других — и тут же развеселился. — Йо, да это же она нарочно для тебя!

Все тут же оживились, посыпались добродушные насмешки:

— Видно, ты ей понравился!

— Туны к тебе определенно неравнодушны!

Йокахайнен смутился.

— Быть того не может. Это ж не человек, нечисть…

— А давайте ее спросим, — предложил Аке. — Ну-ка, спроси свою соседку — что той красотке-птичке от тебя было надо?

Йокахайнен пожал плечами и задал вопрос. Девушка, что дарила ему ягоды, быстро заговорила, всем своим видом выражая восхищение соседом и негодование, вызванное поведением соперницы.

— Что она говорит?! — дуэтом спросили Аке и Асгерд.

Йокахайнен смущенно кхекнул.

— Да, хм… вы правы. Она говорит, что я смертоносно красив…

Все так и грохнули от смеха.

— Почему бы нет? — с серьезным видом спросила Асгерд. — По их меркам, мы все небось бледные белоглазые уроды — а ты вполне сойдешь за местного красавца. Ты на них похож, только выше и плечистее, и нос у тебя не такой крючковатый.

— А еще ты знаешь их язык…

— Дело не только в этом, — сказал саами. — Не просто язык — а наречие приморских тунов.

— То есть они тебя принимают за представителя старшего клана? — сообразил Ильмо. — А отсутствие крыльев их не смущает?

— Они не верят, что у меня их нет. Они думают, что я их с какой-то целью спрятал. Все туны очень уважают искусство плести интриги. К тому же они поняли, что я колдун. А они преклоняются перед колдунами. Как я понял, сами они очень слабы и в колдовстве, и в рунах, — саами мрачно усмехнулся. — У них ведь тут нет возможности пользоваться для колдовства человеческой кровью.

— Кстати, об интригах, — сказал Ильмо. — Поспрашивай-ка их, в самом деле. Что они там еще про нас предполагают? Сдается мне, Пухури рассказал нам очень малую часть правды.

— Это что же, мне придется тут любезничать с этими… куропатками?

Аке ухмыльнулся, блеснул глазами.

— Почему бы нет? Я бы тоже полюбезничал. Вон та, в бусах, очень даже ничего.

Разукрашенная девица заметила, что речь идет о ней, приосанилась и метнула на саами еще один жаркий взгляд. Вторая девица тут же прижалась к боку колдуна, просунула руку ему под локоть и вцепилась словно пиявка. Йокахайнен обреченно оглянулся…

Той ночью он так и не вернулся в гнездо. На следующий день его увидели на солнечном пригорке возле ухоженного гнезда ярусом ниже. Нойда полулежал, развалившись на пестром пологе из мышиных шкур. Одна девица расчесывала ему волосы, другая кормила ягодами с ладони, и все трое весело болтали.

— Смотрите, девки-то не передрались! — восхитился Аке. — А сам-то, сам-то — всю дорогу важничал, великого чародея из себя строил! В тихом омуте…

— Что, саами, небось приятно, когда тебе туны угождают? — ехидно спросила Асгерд.

Йокахайнен заметил их, подмигнул, но с места не двинулся.

— Ждите меня у гнезда, — крикнул он. — Есть разговор.

## Глава 15. Ярьямейнен

Полуденное солнце с трудом пробилось сквозь плотные снеговые тучи, и его лучи ударили в стрельчатые окна малого круглого зала скального дворца Туонелы. В тот же миг Ильма, все утро простоявшая над гадательной чашей в сердце спирали, выпрямилась и захлопала в ладоши.

— Они прошли горы! — воскликнула она, сияя, словно получила в подарок нечто особенно долгожданное. — Пришел сигнал от внутреннего пограничного стража! Впервые с тех пор, как его поставили! Мама, ты меня слышишь? Я их нашла!

Лоухи, только что закончившая раздавать хозяйственные распоряжения, а потому раздраженная, устало взглянула на дочь:

— От внутреннего стража? Чепуха! Быть не может!

— Я же говорила тебе, что мы недооценили Ильмаринена! И вот, пожалуйста — он уже во Внутренней Похъёле!

— Тут какая-то ошибка, — с сомнением сказала Лоухи. — А как же Карху? Как его пропустил Карху?!

Ильма замешкалась с ответом, внимательно вглядываясь в воду.

— Учитывая, что их стало на одного меньше… ответ напрашивается сам собой.

— Ой, Карху тебе что, варгский разбойник? Он не берет отступного. Он забрал бы их всех…

— Значит, они его перехитрили. Может, оставили мальчишку-раба в виде приманки, а сами как-то проскользнули… мам, разве ты не понимаешь, что это уже неважно? Ильмаринен здесь!

Лоухи нахмурилась.

— Где это — «здесь»?

— В гнездовье клана Сюэтар.

Хозяйка Похъёлы подошла к дочери и довольно долго глядела в воду.

— Видишь? — торжествующе спросила Ильма.

— Вижу, — кивнула Лоухи. — Что ж… прекрасно.

Внезапно она расправила крылья и вспорхнула в воздух. Через миг она опустилась возле одного из ларей и достала оттуда легкую броню, широкий железный обруч и связку острых накладок на маховые перья.

— Иди-ка сюда, — окликнула она удивленную такой стремительностью дочку. — Помоги мне все это нацепить.

— Мама! Ты что, собираешься лично туда отправиться?

— Вот именно.

— Но это же… — Ильма смешалась, не находя слов. — Ты — Хозяйка Похъёлы, и какие-то жалкие нарушители… даже не туны, а люди, рабы… Отправь меня одну — и я принесу тебе их головы!

— Потому я все еще и Хозяйка Похъёлы, что всё делаю сама, — язвительно ответила Лоухи. — И потому, что умею выбирать главное… Потуже, потуже затягивай! Закончила? А теперь лети вниз и передай приказ — пусть собирается моя гвардия.

— Полетишь туда с войском? — еще сильнее удивилась Ильма. — Ради четырех оборванцев…

— Ты мне уже почти месяц твердишь, что я недооцениваю врага! — резко ответила Лоухи. — Вот я и решила прислушаться. Что тебя удивляет? Говоришь, четверо оборванцев… Но они как-то провели самого Карху. Или договорились с ним — еще неизвестно, что хуже! Кстати, ты тоже со мной отправляешься.

Ильма кивнула, глядя на мать каким-то странным взглядом.

— Они нужны мне живыми, — буркнула Лоухи. — Особенно проклятый карьяла, убийца Рауни. Принести головы — труд невелик…

Ильма всё так же глядела на мать.

— Кровь потомка богов? — спросила она.

Они переглянулись, прекрасно понимая друг друга.

— Времени совсем нет, — тихо сказала Лоухи. — Озеро вот-вот замерзнет. Пора принимать решительные меры. Иначе… кто-нибудь примет их раньше нас.

Словно в ответ на ее слова, снаружи донеслись громкие голоса, хлопанье крыльев и лязг стали.

— Что там? — крикнула Лоухи.

В стрельчатую арку заглянул стражник.

— Акка Лоухи, тут северяне из клана Этелетар. Хотят с вами говорить. Пускать?

— Опять этот Ярьямейнен, — с отвращением произнесла Лоухи, — Ладно уж, пусть заходит. Один. Остальные подождут за дверью.

Раздались тяжелые шаги, и арка вдруг словно уменьшилась — почти доставая головой до потолка, на ходу складывая крылья, в гадательный зал вошел огромный тун. Туны клана Ловьятар тоже отличались высоким ростом, но этот был еще и широк, словно медведь. У Ярьямейнена, главы клана Этелетар, были очень светлые волосы и косматые белые крылья. Под традиционным железным обручем тускло блестели серые ртутные глаза. Губы туна кривились в любезной улыбке, но Лоухи прекрасно знала, что эта улыбка скрывает кривые акульи клыки. На нем была длинная меховая куртка с капюшоном, за железный пояс заткнуты рукавицы. Ворот куртки был расстегнут, являя взгляду амулеты непонятно каких богов. На поясе покачивался черный обсидиановый нож. Точно такой же Лоухи использовала для жертвоприношений Калме. Но таскать его с собой постоянно!

Ярьямейнен поклонился Лоухи, помедлил — и отвесил отдельный поклон Ильме. Ильма слегка смутилась и кивнула в ответ.

— Ильма, выйди, — приказала Лоухи.

— Твоя дочь не помешает беседе, Похъолан Эманта [3].

Голос у Ярьямейнена был низкий и гулкий, как звук гонга. Лоухи в который раз ему позавидовала. Вот таким бы голосом разговаривать с Калмой и отдавать команды в бою!

— Мне виднее, — сухо ответила она. — Дочь, уйди.

Ильма вышла, пятясь и не сводя глаз с северянина.

— Я тебя слушаю, Ярьямейнен, — первой заговорила Лоухи. — Если ты пришел сказать нечто новое — говори. Если нет, то не отнимай у меня время.

— Что же я могу сказать нового? — вкрадчиво заговорил тун. — Разве за последние дни что-то изменилось? Кроме того, что долину Туони заносит снегом, и озеро начинает замерзать…

— Ты здесь торчишь уже почти месяц. И талдычишь одно и то же!

— Но я хочу помочь, — с искренним жаром проговорил Ярьямейнен, прижимая руки к груди. — Как же ты не понимаешь, акка Лоухи, что без помощи вам остается только погибать? От имени моего клана я предлагаю тебе разумный и взаимовыгодный союз… А ты упорствуешь в желании погубить свой род…

Лоухи пропустила все его слова мимо ушей — тем более что слышала их уже много раз, — но ей не понравился его последний жест. Некоторые из амулетов северянина были таковы, что Лоухи не решилась бы даже взять их в руки. Она полагала себя надежно защищенной от враждебной ворожбы. Но кто знает, какие темные силы благословили род Этелетар? Поэтому она незаметно отступила назад, чтобы между ней и гостем оказался колодец-зрачок с заговоренной водой.

— Ты мне не доверяешь, — с грустью сказал Ярьямейнен, опуская руки и незаметно разжимая пальцы. — Ты боишься меня. Не напрасно боишься, прямо скажем. Но ведь я прилетел с миром! А потому, акка Лоухи, перестань упрямиться и расскажи наконец, что там стряслось в Луотоле на самом деле. Это в наших общих интересах. Если там есть нечто опасное, я с моими родичами просто устраню опасность — и улечу восвояси.

Лоухи не удержалась и хихикнула.

— Неужели ты сам еще не разобрался, есть там «нечто опасное» или нет? А мне докладывают, что твои родичи весь месяц вьются вокруг Луотолы, словно чайки над дохлой рыбой…

Ярьямейнен и бровью не повел.

— Луотола полна скверны, — подтвердил он. — Но я не знаю, как подойти к этому, понимаешь? Пока не выясню, в чем источник порчи…

Лоухи пожала плечами.

— …и когда Луотола будет нами очищена, — продолжал свои речи тун, — вы переселитесь обратно, и всё будет по-старому! Ты все время твердишь, что мне не справиться с силами, что даровала твоему роду Матерь Калма… Я не спорю. Я лишь прошу — дай нам возможность испытать себя! Мой род может такое, о чем ты даже мечтать не способна!

— Да что он может, ваш род?! — не выдержала Лоухи. — Не думай, северянин, что я не справлялась о твоей родне, пока ты разнюхивал здесь тайны рода Ловьятар! Когда вы только появились, у нас все удивлялись, почему так мало известно о клане Этелетар, — а и клана-то такого, по сути, нет! Есть отдельные родственные гнезда, которые опасаются друг друга больше, чем чудовищ, что населяют глубины Руйян-мери. Весь ваш клан собирается только на церемониях Калмы пару раз в год, и то не обходится без убийств! Ты называешь себя главой клана, но те пятеро тунов, с которыми ты прилетел к нам, — это, по сути, все, на кого ты можешь полагаться. И ты еще смеешь мне угрожать в моем гнезде!

Ярьямейнен расхохотался.

— Дело не в количестве. Источник магии — благодать Калмы. Думашь, ктоменя сюда направил? Кто подсказал мне, что в Луотоле находится Нечто Ценное, что не используется по назначению? Нечто такое, что оказалось старой, самонадеянной Лоухи не по силам? Не пора ли передать это Нечто более достойному? Вот на что намекнула мне Матерь Калма!

— Калма не могла такого сказать! — взвизгнула Лоухи. — Она избрала меня и мой род в хранители са…

В последний миг она захлопнула рот, сообразив, что чуть не проговорилась.

— Значит, ты оказалась недостойной!

Ярьямейнен уже стоял по другую сторону чаши, нависая над Лоухи, словно белый медведь. Лоухи опять невольно вспомнила Карху и на миг струхнула. «Вот навязался на мою голову! — подумала она с ненавистью. — Но каков наглец! Он кощунствует, оскорбляет Калму, приписывая ее воле собственную алчность и жажду власти. Проклятый лицемер! Не позвать ли стражу?»

Лоухи уже готова была кликнуть стражников, что караулили вход в гнездо, но опомнилась. Позвать стражу — Значит расписаться в слабости. Что может стража такого, чего не может она? Но не устраивать же с наглецом бой прямо в собственных палатах! Если она убьет Ярьямейнена, ей будет мстить весь его род. Хоть клан, говорят, и разрозненный, но ради такого случая они охотно объединятся. Кровная месть сейчас особенно не ко времени… А если он убьет ее? Лоухи не была твердо уверена в своей победе. Нет, поединок — несвоевременно и неразумно, хоть и приятно… Но тогда — что? Как внушить наглому чужаку раз и навсегда, что ему пора убираться? Лоухи зажмурилась и воззвала в мыслях: «Подскажи верное решение, Мать Калма!»

И Мать Калма подсказала.

Лоухи открыла глаза и улыбнулась в лицо северянину.

— Давай призовем Калму, — предложила она. — И спросим ее саму.

Ярьямейнен взглянул на Лоухи с недоверием.

— Ты собираешься призвать ее? Прямо сейчас?

— Вот вода, твой жертвенный нож у тебя на поясе, мой — в том сундуке. Мы вместе узрим Прорубь и вместе призовем Калму. А когда она явится, спросим ее, кто из нас прав.

Вообще-то, Лоухи не вызывала Калму уже несколько лет, с самого дня последнего пророчества. Не хотела тратить силы и жизнь — да и боялась. Страшное это дело, обращаться напрямую к великой богине. Страшное — и опасное. Но Ярьямейнен загнал ее в ловушку. Правда, и сам туда угодил. «Посмотрим, сумеет ли он быть таким же дерзким на краю Проруби? — не без удовольствия подумала Лоухи. — Вызывать Калму — это не одинокой старухе угрожать…»

Но Ярьямейнен вовсе не выглядел испуганным. Скорее, удивленным.

— Ты предлагаешь мне обратиться к Калме? — повторил он. — Вот так, запросто, прямо в собственном гнезде? Странно. Мне казалось, что южные туны — чистоплюи… Что они боятся проливать кровь…

Лоухи достала нож из сундука, обнажила запястье.

— Ну что же ты медлишь? — Она уже держала руку над чашей. — Я готова.

Зрачки Ярьямейнена расширились… и он захохотал. Да так, что едва не выронил нож от смеха.

— Разве я что-то говорил о своейкрови?

Пришла очередь Лоухи удивляться. Чьей же еще кровью можно вызвать Калму? Кровь рабов для этого не годится — только благородная кровь тунов… И если Ярьямейнен не собирается использовать свою…

И тут она поняла. Лицо ее окаменело. Ярьямейнен поднял взгляд, и его хохот захлебнулся. Не было больше испуганной старухи. Перед ним, скрестив руки, стояла Хозяйка Похъёлы.

— Убирайся, — прошипела она. — Даю тебе срок до темноты, чтобы ты и твои прихвостни покинули пределы Туонелы. Каковы бы ни были твои намерения, никогда такая мерзость, как туны клана Этелетар, больше не пересечет границ моих владений! Пусть обрушится на ваши головы гнев земли, неба и Матери Калмы!

Ярьямейнен пожал плечами и спокойно убрал нож в ножны.

— Этак вы никогда не достигнете истинного могущества, — наставительно сказал он. — Матери Калме угодно, когда ее дети доходят до последних пределов…

— Проваливай. Или я позову стражу, и тебя выкинут.

— Я не прощаюсь, — любезно улыбнулся Ярьямейнен, сверкнув своими акульими клыками. — Хорошо, я сегодня покину озеро Туони. Но когда я вернусь в следующий раз, Лоухи, все кланы Похъёлы тебе не помогут.

## Глава 16. Что делать, куда идти?

Йокахайнен появился, когда остальные расположились на солнечной площадке перед лазом гнезда, собираясь завтракать. Нойда подошел, на ходу завязывая ворот кожаной рубашки, как ни в чем не бывало сел, потеснив Ильмо, и принялся жевать полоску вяленого мяса.

— Что же тебя твои красавицы не накормили? — поддел его Аке.

— Не накормили, — невнятно подтвердил саами, набив рот едой. — Одними ягодами сыт не будешь. От этой вороники у меня уже брюхо крутит. Мои красотки улетели на промысел, до заката не вернутся. Меня с собой звали, но я не сова, чтобы есть сырых мышей, да еще живьем…

— Да и крыльев у тебя нет, — добавил Ильмо. — А теперь расскажи, что ты от них узнал.

Наевшись, Йокахайнен принялся рассказывать. И чем дольше он говорил, тем сильнее вытягивались лица слушателей.

— Вы с Асгерд были правы — они тут, в этом клане, гораздо лучше осведомлены, чем прикидывался старый Пухури. Нет, о том кошмаре, что случился в Луотоле, он рассказал все правильно. Только умолчал о том, что началось потом.

— А что началось?

— Смута. Передел власти. Другие старшие кланы потребовали от Лоухи объяснений, но ничего не получили, кроме совета убираться восвояси. Однако Лоухи уже не в том положении, чтобы раздавать подобные дружеские советы. Последние лет двадцать она звалась Хозяйкой Похъёлы, но нынче ее власть пошатнулась.

Йокахайнен принялся загибать пальцы:

— Во-первых, снова зашевелился клан Кивутар. Самый близкородственный клану Лоухи, тоже приморский, владеющий восточным берегом фьорда Луотолы. Они сейчас не слабее рода Ловьятар — и претендуют на морскую торговлю с варгами. А во-вторых, в последнее время с севера появился некий клан Этелетар. Честно говоря, сам я о нем никогда не слышал. Говорят, они живут и гнездятся прямо на Вечном Льду и не прочь перебраться южнее. Мои девицы сказали, что у них самые страшные колдуны во всей Похъёле, с ними благословение каких-то неназываемых ночных богов. Северяне требуют допустить их в Луотолу и проверить, что там замутила Лоухи, — дескать, их колдуны открыли, что это может быть смертельно опасно для всей Похъёлы. Лоухи сопротивляется как может. Но долго это не продлится. Сейчас весь многочисленный клан Ловьятар сидит на летнем гнездовье, но еще месяц-два — и туны начнут голодать. Тогда-то и начнется.

— Что?

— Война.

Несколько мгновений все молчали, обдумывая его слова.

— Как это все коснется нас? — проговорил Ильмо.

— Нет, не так — уточнил Аке, — как мы этим можем воспользоваться?

— Никак, — неожиданно встряла Асгерд. — Надо уходить отсюда как можно скорее.

— Почему?!

— Вчера вечером я подслушала разговор старейшин. Они не верят ни единому нашему слову, но боятся нас всё сильнее и сильнее. Сейчас они думают, что им делать — то ли выдать нас клану Лоухи, то ли заручиться нашей помощью и объявить Лоухи войну. Потому что они тоже не прочь расширить свои земли. А от того, к кому они сейчас примкнут, и правильно ли выберут сторону, зависит для них слишком многое. Как вы понимаете, нас не устраивает ни первое, ни второе…

— Так ты знаешь похъёльский? — воскликнул Йокахайнен.

— Ну да.

— А почему молчала?

Асгерд пожала плечами.

— Ты не спрашивал.

— Асгерд, — сказал Ильмо. — Пожалуйста, определись наконец — с нами ты или сама по себе? Я не могу полагаться на человека, который скрытничает и ведет свою игру. Иначе — чем ты отличаешься от Хиттавайнена?

— Я не оборотень! — возмутилась девушка. — Не надо сравнивать меня с этим предателем…

Аке хлопнул в ладоши, призывая к тишине.

— Нашли время ссориться! Лучше объясни мне, многомудрая Асгерд, как здешние туны собираются выдать нас Лоухи, если они, как ты говоришь, боятся нас до икоты?

— Пошлют гонца, — мрачно сказала Асгерд. — Скорее всего, уже послали.

— Ну, тогда у нас полно времени!

— Ты забываешь, что они летят, а не идут. Йо, далеко ли отсюда до Луотолы?

— В Луотолу нам идти незачем, — проговорил Йокахайнен. — Пухури же сказал — это место смерти. Болтают, Лоухи нечаянно сгубила его своим колдовством. Даже туны боятся там появляться. И уж: конечно, сампо там нет.

— А где оно, по-твоему? — спросил Аке.

— Там же, где и сама Лоухи, — на летнем гнездовье, в Туонеле. Наверняка она с ним не расстается ни днем ни ночью. А соваться прямо туда — чистое самоубийство. — Йокахайнен вздохнул, — Честно сказать, я не знаю, что делать. Асгерд говорит — убегать… Но ведь туны легко найдут нас с воздуха. Они видят в темноте, и это их земля, а мы даже не знаем дороги…

Ильмо посмотрел в высокое бледное небо, словно надеясь прочитать там ответ. Но небо молчало.

— Мы не должны прятаться, — само слетело с его губ. — И сражаться не должны.

— Тогда Лоухи вас убьет, — сказала Асгерд. — Парням просто оторвет головы или размозжит о скалы. А тебя, Ильмо, она будет убивать до-о-олго…

Ильмо покачал головой. Он чувствовал, что настает момент выбора пути. Снова нащупывать дорогу в темноте… Прислушиваться к неслышному голосу богов, искать их невидимые знаки на земле и в небе… Снова выбирать из множества решений самое нелепое и невероятное, которое в итоге и окажется правильным… Разве не для этого Вяйно именно его, потомка богини, отправил в поход? Но если он найдет такое решение и предложит его — послушает ли отряд?

— И я за то, чтобы уйти, — заявил Аке. — До смерти надоела эта гигантская мусорная куча! Мне тут нечем дышать от вони гниющих объедков.

Йокахайнен внимательно посмотрел на Ильмо.

— В общем, ты прав. Задерживаться тут нет никакого смысла. Но куда мы пойдем дальше? Ах, если бы у нас в самом деле были крылья…

Ильмо вдруг встрепенулся. Он кое-что придумал.

— Может, попросить тунов, чтобы они нас куда-нибудь отнесли, а? Хоть бы на половину пути? Туны, несущие добычу, — что может выглядеть более естественно? Так мы привлечем гораздо меньше внимания, чем если поползем понизу…

Асгерд захихикала:

— А что, забавно!

— Ну-у, — протянул саами. — По воздуху… Может, и получится. Надо поговорить со старейшинами…

— Вот и поговори, раз они все равно тебя принимают за родственника, — сказал Ильмо, поднимаясь и стряхивая с коленей крошки. — А мы пока будем собираться.

Аке продолжал сидеть с кислым видом.

— Они что, нас потащат над горами? Интересно, как?

— В когтях, — отрезал Ильмо.

— Словно мышей?

— Вот именно. Больших таких мышей… Кстати, а где Ахти?

Все переглянулись. В самом деле, Ахти у гнезда давно уже не было.

— Вроде бы я видел, как он спускался к озеру, — неуверенно сказал Аке. — А потом лез вон на тот утес. И меч с собой зачем-то потащил…

Его слова вдруг встревожили Ильмо.

— А какой он был? Расстроенный? Сердитый?

Аке хохотнул, подмигнул Асгерд:

— Ахти теперь постоянно мрачный, как туча. Жизнь у него такая настала, безрадостная.

Асгерд не удостоила варга ответом. Надменно выпятила нижнюю губу, глядя в другую сторону.

— Так, — сказал Ильмо, с тревогой поглядывая на утес. — Вы тут пока собирайте вещи, Йо пусть обрабатывает старейшин, а я пойду поищу Ахти. Что-то мне не нравится эта отлучка…


Ахти в самом деле нашелся на утесе. Сидел на самом верху один-одинешенек и смотрел вдаль. Ильмо подумал, что воин очень переменился после той сказки Асгерд. Из глаз пропало веселье, уголки рта опустились, на щеках залегли горькие складки. На коленях у Ахти лежал Плачущий Меч.

— Эй! Ахти! — крикнул Ильмо, взбираясь по крутому боку утеса.

— Чего разорался? — раздался сверху мрачный голос.

— Да так… Просто рад тебя видеть, — Ильмо взобрался на самый верх, сел рядом с другом и с вымученным смехом сказал — Я уж испугался, что ты в озеро кинешься или еще что…

Ахти не улыбнулся в ответ. Отвернулся и сказал ожесточенно:

— А хоть бы и кинулся! Никому с того не убудет. Какая от меня польза миру? Зачем я живу? Шатался по миру, как водоросль, — куда ветер понесет, туда и плывет. Ни славы, ни чести, ни богатства, ни семьи не нажил…

— Ну, наслушался баек Асгерд. Эк тебя проняло!

Услышав имя девушки, Ахти вздрогнул.

— Хватит об Асгерд! Всё, я о ней больше не думаю.

— Вот и правильно. Зачем мучиться, все равно она на тебя даже не глядит…

Ахти злобно скрипнул зубами, опровергая собственные слова, опустил взгляд и рявкнул:

— Тут, пожалуй, станешь героем с этаким мечом! Видали такую диковину: меч, который от битвы уклоняется и гнушается вражеской крови! Видно, правы были варги Доннара — он в самом деле был проклят. Когда я хотел отрубить лапу той кикиморе, которая потащила Калли в топь, — думаешь, я замешкался? Как бы не так, этот меч нарочно в ножнах застрял! А Хиттавайнен? Мне же не удалось ни разу его задеть — и не потому, что я такой плохой боец. Меч нарочно соскальзывал по его шерсти, сам поворачивался плоской стороной! Разве может такое быть, что я его даже ни разу не оцарапал? Про подземелья вообще молчу. Небось думали, что я тайком упился «морозной настойкой»!

Ильмо задумался, глядя на меч. Узорные ножны, клинок без изъяна…

— Это хороший меч, — сказал он наконец. — Очень хороший и очень непростой. Он был посвящен могучему богу, о котором мы ничего не знаем. И нам не понять его целей и мотивов.

— Ты же сам сказал, что он — против хийси! А разве Хиттавайнен…

— Хиттавайнен — не хийси. Плохой, заколдованный — но человек. Также и девушка на болоте. Наверно, меч не хочет пить кровь живых существ — только нежити…

— А до тех пор, пока мы встретим настоящего хийси, я буду ходить как дурак и позориться в каждом бою?

— Особенные мечи никогда не приходят к людям просто так. Этот меч много лет лежал в том святилище и ждал… Может, он ждал тебя? Может, он хочет тебя чему-то научить? Например, относиться к чужой жизни не так легко, как тебя приучили варги? Почему ты не послушал Аке и не стал пытать альва?

— Мы спешили, да и не понадобилось.

— Даже если бы мы не спешили, ты бы все равно не согласился. А варгу даже сомнения в голову не закрались…

Внезапно Ахти ухмыльнулся, вложил меч в ножны и повесил за спину.

— Ладно, уговорил. Похожу с ним еще. Авось да подвернется настоящая нечисть, а не очередная заколдованная сволочь. Тут и я вам пригожусь.

Ильмо догадался:

— А, так ты собирался бросить меч в воду! Затем и на утес полез?

— Ну не самому же туда прыгать! А ты что подумал?

Ильмо махнул рукой.

— На самом деле, я пришел сказать: мы отправляемся дальше. Только надо решить… Эй, ты куда смотришь?

Ахти, приставив ладонь козырьком к глазам, глядел на север. И тут Ильмо тоже увидел — небо вдалеке рябило от черных точек. Много-много точек… И они приближаются.

— И кто это к нам так торопится?

Ильмо побледнел.

— Асгерд была права! Это туны! Скорее, бежим к нашим!

## Глава 17. Битва за ветер

Не одни они заметили появление чужаков в небе над тундрой. Весь клан Сюэтар, страшно переполошившись, поднялся на крыло. В воздухе мелькали тени, со всех сторон неслись встревоженные крики.

— Вы видели?! — спросил Ильмо, когда они вместе с Ахти, задыхаясь от бега, поднялись к гнезду, где их ждали остальные. — С севера летят туны!

— А как же! — подтвердил Аке. — Только не пойму, почему такой шум. Я сейчас подсчитал, сколько их сюда летит, — десятка три, не больше. А местных не меньше пяти сотен, не считая женщин и детей.

— Но воинов среди них — ни одного, — заметила Асгерд.

— Что же они там вопят? — спросил Ахти, задирая голову. — Что-то про Похъёлу…

— Они кричат — «Хозяйка Похъёлы», — глухим голосом перевел Йокахайнен. — Сюда летит сама Лоухи!

— Что ж, вот мы и влипли, — сказала Асгерд. — А я предупреждала, что у нас нет времени! Но как же быстро она нас нашла! И ночи не прошло, как мы перешли границу…

— Так это оборванцы ей сообщили! — злобно воскликнул Аке.

— Они бы не успели, — возразил Йокахайнен. — Здесь замешано какое-то колдовство. Они выследили нас магией. Помните идолов в предгорьях? Я еще тогда подумал…

С неба пахнуло ветром, и на холм пала тень. Туны клана Сюэтар метнулись в разные стороны, словно чайки, раскиданные бурей. К гнездовью приближалась гвардия Лоухи. Чернокрылые туны, поблескивая на солнце полированным железом лат и острыми, оправленными в железо перьями, летели правильной цепью, плавно снижаясь. Всё это не оставляло никаких сомнений в их намерениях. Цепь возглавляла женщина-птица: ее длинные седые волосы выбивались из-под шлема, а немигающий взгляд скользил по земле, не пропуская даже мыши. Под этим взглядом у всех по спинам побежали мурашки. Ильмо оглянулся — и обнаружил, что на холме, кроме них, никого не осталось, — туны клана Сюэтар парили в отдалении, трусливо наблюдая за пришельцами.

— Что будем делать? — спросил Ахти, поворачиваясь к Ильмо.

Тот только вымученно улыбнулся. Что можно сделать, когда пятеро — против тридцати? Разве что бежать, но, похоже, уже поздно…

— Йокахайнен, — сказал он, — держись ко мне поближе, будешь переводчиком. Я попробую с ней поговорить.

В этот миг лапы первых чужаков коснулись вершины холма. Приземляясь, туны сразу совершали неполное превращение, обретая человекоподобный облик. Да, туны клана Ловьятар не разочаровали Аке. Высокие, жилистые, чернокрылые, с ног до головы в железе, все они выглядели благородными воинами. Впереди шагала худая как жердь старая женщина в богатом доспехе, с жестким лицом и с ледяным взглядом. Это и была знаменитая Лоухи. Позади нее Ильмо вдруг заметил свою давнюю знакомую — маленькую черноволосую колдунью из его снов и видений. «Да это же… как ее… Ильманейтси! Вот так встреча!»

Ильма, однако, не ответила на его взгляд и сделала вид, что впервые его видит. И вообще — вела себя тихо, держась за спиной у матери и помалкивая.

За спиной Ильмо раздались шорох перьев и шарканье ног. Охотник оглянулся и обнаружил, что позади них собрался весь клан Сюэтар, Если бы они и хотели бежать, то теперь это было совсем невозможно…

Сзади громко откашлялся Пухури, видно собираясь что-то сказать. Но Лоухи на него даже не взглянула. Всё ее внимание было обращено к людям.

— Кто из вас Ильмаринен? — скрипучим голосом спросила она, по очереди сверля всех взглядом.

Ильма придвинулась к ней и что-то прошептала. Лоухи улыбнулась, и ее немигающий взгляд уперся в Ильмо.

— М-да, — произнесла она после долгой паузы, которую никто не решился прервать. — Ильма была права, а я погорячилась. Этому парню, конечно, далеко до Вяйнемейнена. Обычная чумазая деревенщина из южных лесов. Сам пришел, надо же. Сберег мне время. А где твое войско, карьяла?

Ильмо вежливо поклонился. Хозяйка Похъёлы заговорила на его языке — он решил, что это добрый знак, и сказал:

— Здравствуй, Хозяйка Похъёлы! Я пришел сюда не воевать, а…

Лоухи захохотала.

— Конечно, не воевать! Ты же не воин и не чародей. Ты — жертва.

Ильмо хотел что-то сказать, но она перебила его:

— Разговаривать нам с тобой не о чем! Всех вас ждет скорая смерть — и тебя, и твоих приятелей. А когда Калма вдоволь напьется твоей крови, остальное выпью я — всю, досуха! Ты дорого заплатишь за моего Рауни!

Она обернулась к своему отряду и бросила:

— Взять их!

Четверо вооруженных тунов выступили вперед и обнажили мечи. То же самое, не раздумывая, сделали Ахти и Аке. Ильмо быстро снял с плеча лук и положил стрелу на тетиву. «Как-то всё скверно оборачивается… И при чем тут Калма?»

— А наша награда? — послышался вдруг громкий дребезжащий голос.

Это выступил вперед Пухури. Старый тун явно трусил, но на лице у него было написано, что он считает себя правым и не намерен уступать.

— За что? — фыркнула Лоухи.

Пухури принялся загибать пальцы:

— Мы не убили этих шпионов, а задержали их до твоего появления. Мы выведали у них, с чем они пришли и откуда. Они лгали нам, что ищут новые земли для своего рода — а на самом деле собирались пробраться в твое гнездовье и…

— Меня не интересует, что они вам наврали! Я и так знаю, кто эти люди и зачем они здесь. А вот почему вы не поспешили меня уведомить сразу же, вы мне еще ответите!

Пухури перепугался.

— Гонцы вылетели еще вчера! Я-то еще удивлялся, как они так быстро долетели до Туони…

Один из воинов Лоухи подошел к ней и что-то прошептал. Лицо Лоухи чуть смягчилось. В самом деле, сейчас не время терять союзников — даже таких жалких, как клан Сюэтар.

— Какую награду вы хотите? — буркнула она.

Пухури сразу приосанился.

— Оставь одного из них нам!

— Кого именно?

Пухури указал на Йокахайнена, который прятался, за спиной у Аке:

— Вот этого! Колдуна!

Йокахайнену поневоле пришлось выйти на открытое место. Лоухи брезгливо поморщилась, увидев перед собой саами, но потом присмотрелась к нему и…

— Ага, старый знакомец! Ты не тот ли Вороненок, саамский рунопевец, ученик Рауни? — зловеще ухмыляясь, спросила она. — И ты с ними? Не ты ли и привел сюда карьяла?

Йокахайнен затравленно оглянулся и попятился. Но деваться ему было некуда.

— Рауни обучал тебя, презренного, тайному искусству, а ты его предал! Ты заплатишь за это особо!

Лоухи плавно повела рукой, описывая странные петли, — и вокруг ее ладони задрожал воздух, замерцал крошечными искрами инея. Казалось, она держит в руке нечто невидимое, длинное и тяжелое, постепенно раскручивая и разгоняя. Круги становились все больше, движения размашистее. Перья на крыльях Лоухи затрепетали, забилась под ногами сухая трава, седые космы взметнулись вверх… В лицо Ильмо ударил студеный ветер. Затих на миг — и снова ударил, сильнее, словно рукой в ледяной латной рукавице. Йокахайнен пошатнулся и поднял руку, закрываясь локтем. Он не произнес ни слова, но побледнел как мертвец.

— Как же так?! — зашумели туны гнездовья Сюэтар. — Акка Лоухи, ты же пообещала оставить его нам!

— Я вам ничего не обещала! Проваливайте!

Туны зароптали, придвинулись ближе. Особенно громко возмущались многочисленные девицы, которые возлагали на чужеземного красавца-колдуна особые надежды, а грозную Лоухи видели впервые в жизни.

Высокий тун снова что-то зашептал Хозяйке Похъёлы на ухо. Но на этот раз она резко отстранилась.

— Нет! Предательство не останется безнаказанным!

Вдруг Йокахайнен резко развернулся и попытался скрыться в толпе, которая охотно перед ним расступилась. Ему это почти удалось — но тут Лоухи выкрикнула заклинание и взмахнула рукой. На вершину холма обрушился страшный удар ледяного вихря. Туны клана Сюэтар с жалобными птичьими криками разлетелись во все стороны, как ворох сухих листьев. Вихрь мгновенно раскидал их по тундре — только мелкие пестрые перья закружились в воздухе. Йокахайнен, которого вихрь не коснулся, застыл на месте, и его, словно снегом, осыпало этими перьями. Удар невидимого хлыста не тронул никого из людей, но ни единого туна на холме не осталось — кроме тех, кого привела с собой Лоухи. Йокахайнен остался с Хозяйкой Похъёлы один на один.

— Йо, беги, я ее отвлеку! — воскликнул Ахти и прыгнул вперед, взмахнув мечом. Но с неба снова упал невидимый хлыст и впечатал его в землю.

— Не лезь не в свое дело, раб! — прошипела Лоухи. — Смотрите все, это будет для вас уроком!

Ее рука снова начала описывать круги, раскручивая невидимую плеть. Ильмо казалось, что это уже нечто большее, чем просто ветер, — само пространство вокруг Лоухи пришло в движение, подчиняясь ее воле. Он заметил, что туны отступили от нее, чтобы ее смертоносное колдовство их не задело; что воздух вокруг Йокахайнена задрожал и замер искрами инея, обозначая место следующего удара… И тут нойда показал, что не зря считался любимым учеником Рауни. Дождавшись едва уловимой заминки во вращении невидимого хлыста, он подхватил заклинание Лоухи, словно выпавшее из рук копье, в точности повторил ее движение, как будто наматывая что-то себе на руку, — и, резко извернувшись всем телом, изо всех сил рванул это нечто на себя.

Лоухи не ожидала ничего подобного. Ее рунное пение оборвалось на полуслове, движения потеряли плавность и четкость; она даже пошатнулась. А Йокахайнен времени даром не терял — раскрутив невидимый хлыст, с силой ударил ледяным ветром по тому месту, где стояли туны. Взвыл вихрь, полетели перья; туны пригнулись, но все остались на ногах. Одного мастерства мало; чтобы свалить их, у нойды просто не хватило сил. Лоухи тем временем пришла в себя, шагнула навстречу Йокахайнену и схватила его за руки. Несколько мгновений они стояли неподвижно, сцепившись руками и меряясь взглядами, и, только стоя совсем близко, можно было заметить напряжение, нарастающее между ними. Ильмо заметил — и каким-то чудом понял, что сейчас произойдет.

— Ложись! — закричал он, бросаясь на землю. — Иначе сейчас нас всех размозжит о скалы!

Рядом с ним шлепнулся Аке; Ахти, пытавшийся подняться, снова упал, прикрывая голову руками. Напряжение над холмом чувствовалось уже всеми; воздух наполнился надсадным воем, постепенно переходящим в визг. Лоухи и Йокахайнен стояли неподвижно, но это была неподвижность натянутой тетивы. Ногти нойды побелели, но он не сдавался, пытаясь вырвать ветер из рук противницы… И наконец ветер не выдержал — он взорвался. Пронзительный визг завершился оглушительным взрывом — словно огромный невидимый молот с размаху ударил по вершине холма, как по наковальне. Йокахайнен взвился в небо — только и увидели, как мелькнули в воздухе сапоги. Лоухи опрокинулась на спину, но упасть не успела — ее тут же подхватили туны из свиты.

Первый невидимый удар оказался и последним. На холме стало пугающе тихо. Ильмо осторожно поднял голову, как раз чтобы увидеть, как вдалеке с сухим стуком упал на землю Йокахайнен. Он стал подобен деревянному идолу — вихрь вытянул из него всю жизнь.

— Саамский ублюдок! — прошипела Лоухи, баюкая правую руку. — Ну, что встали? Хватайте их!

И тут началось сражение — точнее, вялая попытка сопротивления, потому что тунов было в десять раз больше, и битва за ветер задела их гораздо слабее, чем людей. Первым успел вскочить на ноги Ахти. Ильмо услышал у себя над головой звон столкнувшихся клинков, а вслед за ним — проклятия, которыми разразился молодой воин. Его опять подвел Плачущий Меч. На этот раз коварный клинок попросту вышибли из его руки, и он воткнулся в землю шагах в пяти. Ахти метнулся за ним, получил по голове и упал… Как вступил в бой Аке и куда опять подевалась Асгерд, Ильмо уже не видел. С неба вдруг пошел железный ливень. Это посыпались лезвия с крыльев! Ильмо отбросил бесполезный лук, из которого так и не успел ни разу выстрелить, увернулся от нескольких лезвий, а потом его хлестнуло прямо в лицо. Показалось — снесли полголовы. Тут же хлынула кровь, мгновенно залила глаза…

— Я ранен! — закричал он, чувствуя, что ослеп. — Аке, на помощь!

Над головой слышалось какое-то рычание, сдавленные вопли и стоны… А потом что-то твердое и острое вдруг впилось в плечи Ильмо — и он взлетел.

## Глава 18. Оружие богов

В то время, как Похъёлу заметало первым снегом, в землях карьяла все еще длилась темная сырая осень. Листопад уже кончился: налетела осенняя буря с проливным дождем и в одну ночь оборвала листья. Всё, что прежде было золотым, стало серым; паутина затянула сухие травы. В лесах и на озерах установилась глубокая тишина. Тапиола ждала снега, а он не спешил…

Однажды в туманных сумерках Вяйно возвращался в своей лодке с вечернего лова — и еще издалека приметил на берегу одинокую фигуру. Сперва он решил, что его ждет посланец из Калева, но, приблизившись, узнал Калли. А узнав — встревожился не на шутку. Чем ближе к берегу подплывал старик, тем тревожнее ему становилось. Калли выглядел таким изможденным и грязным, будто его нарочно морили голодом. Щеки паренька запали, под глазами залегли синяки… Сами глаза, впрочем, так и горели.

— Здравствуй, господин Вяйно! — воскликнул он, заходя по колено в воду, чтобы встретить лодку. — А я вас уже полдня жду. Айникки там меня ухой накормила, уж не взыщите — изголодался, устал…

— Почему ты вернулся? — оборвал его Вяйно, убирая весла и помогая ему вытянуть лодку на берег. — И где остальные? Что с ними?

— Думаю, с ними все хорошо. Когда я повернул назад, они уже миновали перевал и спускались с гор во Внутреннюю Похъёлу.

— А ты почему здесь? — хмурясь, спросил Вяйно.

Калли отпустил борт лодки и уставился на старика своими горящими глазами:

— Я принес вам важную весть.

Вяйно неприметно вздохнул с облегчением. Увидев Калли одного, он уже приготовился к худшему. Последний раз он получал известия об отряде, когда они пересекли границу Похъёлы в самом неподходящем месте. С тех пор — тишина.

— Ну, пошли в избу. Там все расскажешь.

На пороге избы их встретила Айникки. Она уже вполне освоилась в роли хозяйки при старом колдуне, была всегда бодра и весела. Беременность ее все еще была почти незаметна, а плаксивость с тошнотой благополучно прошли.

— А я-то увидела Калли, как испугалась! — радостно закричала она, махая рукой Вяйно. — Думала, все погибли, он один вернулся! Идите скорее ужинать!

— Сейчас мы его послушаем.

За ужином Вяйно приступил к расспросам. Калли подробно и обстоятельно рассказывал. И про то, как овраг вывел их к идолищу Калмы, и про заколдованное болото, и про встречу с Хиттавайненом…

Вяйно знай себе хлебал из миски горячую уху и молча кивал.

— Гляжу, вас, господин Вяйно, ничто не удивляет, — не удержался от легкой укоризны Калли. — Уж не знали ли вы, с кем нам предстояло встретиться?

— Конечно, знал, — спокойно ответил старик. — Я же не раз бывал в тех местах и хорошо их изучил.

— Но почему же вы не предупредили Ильмо? — возмутилась Айникки, слушавшая рассказ с замиранием сердца.

— Признаться, я рассчитывал на кровь богов, что течет в его жилах… Эти существа чуют ее. Да, они зловредные и опасные демоны, но демоны поневоле, преданные или обманутые старой Лоухи. Все они втайне надеются на освобождение — и притом знают, что кровь богов для них смертоносна. Самому Ильмо в предгорьях ничто не угрожало.

— А остальным?!

— Но ведь Ильмо во всех случаях нашел верное решение — как я и рассчитывал! Где-то кровь подсказала, где-то смекалка, а где-то сердце…

Калли с сомнением хмыкнул и принялся рассказывать дальше — о том, как Хиттавайнен повел их через пещеры под горами. Тут Вяйно впервые насторожился.

— Как — под горами?! — воскликнул он. — Это же самое царство медведя! Вокруг Врат Похъёлы есть обходные пути, тайные тропы, по которым оборотень легко провел бы вас, они наверняка ему известны… Как же Когтистый Старец вас пропустил?

Калли поднял палец.

— Затем-то я и вернулся. Чтобы предупредить тебя… и род Калева. Мы не встретили в горах заколдованного медведя, потому что он ушел. Ушел на юг, — подчеркнул он. — В земли карьяла.

— Что?!

— Думаю, я его обогнал. Но вряд ли надолго. Он идет пешком, а я домчался до скалы у реки, сел в каяк, да как понесся… Так что этот медведь сейчас бродит где-то здесь.

И уточнил зачем-то:

— В Тапиоле.

Вяйно отложил ложку. Вот уж воистину необычные вести! Карху в землях карьяла! Такого за всю долгую жизнь чародея не бывало еще никогда. Ясно одно — ничего хорошего от медведя ждать не приходится. Увы, Вяйно не много о нем знал. Никто в мире ничего толком не знал о Белом Карху.

— Да, ну ты и задачку мне подкинул, — проворчал он, вставая из-за стола.

— А вы господина Тапио попросите помочь! — посоветовал Калли, как будто ему это только что пришло на ум. — Он вон как быстро по лесу ходит, по своим тайным тропам-то! Он наверняка вмиг найдет чужака!

— Да… ты прав, — рассеянно ответил Вяйно.

Калли в самом деле дал ему неплохой совет; впрочем, Вяйно и сам поступил бы именно так. Раз Карху шатается где-то в Тапиоле — надо непременно уведомить Тапио. И чем быстрее, тем лучше. Надежды на то, что он сам найдет оборотня, мало — не заметил же он Рауни прямо под носом! А там уж будет видно… Вяйно почувствовал, как тревога отступает и в нем разгорается любопытство. Зачем сюда идет Карху? Неужели придется сражаться с ним? Или, может, удастся уладить дело миром?

— И меня, и меня с собой возьмите! — заверещал Калли, увидев, что Вяйно надевает шапку и направляется в сени.

— А тебя-то зачем? — удивился старик.

Калли обиделся до слез.

— Я ж вам такую важную весть нес! Бежал день и ночь, себя не жалея! Все ноги стоптал до кровавых мозолей! А вы меня отбросили, как пустую шкурку… как ненужный черепок… Вот вы как со мной!

— Ладно, ладно, — усмехнулся Вяйно, глядя на красного от волнения Калли. — Ишь, раскричался. Лучше бы ты не мелькал перед глазами у Тапио. И лишний раз о себе не напоминал.

— Да я ж не о себе думаю, а о роде Калева! — взвыл Калли, вцепляясь в его рукав. — Я должен, поймите — долженпойти с вами!

— Ну иди, если неймется, — с досадой ответил Вяйно. — Но нянчиться с тобой никто не будет. Попадешься на глаза Тапио в плохой час — пеняй на себя!

Вяйно вышел в сени.

— Я сейчас же вас догоню, — радостно крикнул ему вслед Калли — а сам, дождавшись, пока за чародеем закроется дверь, обернулся к Айникки.

— Ты чего? — вздрогнув, спросила она, когда увидела выражение его лица.

«Внучка Унтамо, убийцы моего отца, — в двух шагах передо мной…» — думал Калли.

Нож с его пояса сам просился в руку.

«А ведь она мне двоюродная сестра…»

Айникки попятилась.

— Забыл что-то?

Калли опомнился. Ничего, его время еще настанет.

— Я вот что подумал, — быстро произнес он. — Этот колдовской медведь, который по нашим лесам шатается, — ведь он в Калева шел!

У Айникки кровь отхлынула со щек.

— Почему ты так думаешь?!

— А куда ж еще? Помнится, есть такая древняя сказка о медведе из Похъёлы, который хотел сожрать всех потомков Калева. Может, я и ошибаюсь, конечно… — Калли для вида помялся. — Даже скорее всего, ошибаюсь… Мало ли медведей-оборотней шляется по лесам?

А если он идет к югу — вовсе не обязательно, что в Калева. Если, скажем, возьмет западнее — так упрется в Заельники. Хотя зачем ему туда, там болото…

— Надо пойти и предупредить родичей! — воскликнула Айникки. — Пусть запирают ворота, выпускают собак, острят копья! Беги туда скорее, Калли, что встал!

— Я иду с господином Вяйно. Хочешь, так беги сама. Это твои родичи, не мои.

Айникки заколебалась.

— Калли, я ведь из дома убежала. Отец даже сюда браниться приходил. А Вяйно его выставил. Вежливо, но все равно… Если я туда пойду, меня запрут и уж не выпустят…

«Мне-то что?» — чуть не ляпнул Калли. Но удержался и вслух вежливо сказал:

— Смотри, тебе решать. Может, медведь и не в Калева направляется.

И вышел в сени, довольно улыбаясь. Знал — дело сделано. Айникки ни за что не останется в стороне, когда роду грозит опасность. Когда придет время мести — дочь Марьятты должна быть вместе со всеми прочими жертвами, а не тут, в безопасности Вяйнолы.

— Поклонюсь вам, горы и веси,
Поклонюсь вам, леса прекрасных елей.
Господин Тапио, будь благосклонен!
Пропусти меня сквозь чащобы,
Дай пройти по болотным топям!
Теллерво, волчий пастырь,
Поставь вешки на тропах, не дай заблудиться!
Доведи до самого дома…

Привычной уже тайной тропой, но через осеннюю, уже не зеленую Тапиолу, нашептывая-напевая заклинание, Вяйно шагал к усадьбе Лесного Хозяина. Завершилось пение — и лес заговорил, зашелестели последние листья, застучали голые ветви… Потом волной накатила колдовская тишина… деревья будто сами расступились в стороны… И вот перед Вяйно и Калли возникла добротная изгородь вокруг выгона. А вдалеке, на длинном горбатом холме, похожем на лежащего лося, отчетливо виднелась богатая усадьба Тапио.

На выгоне — Калли как увидел, ошалел — паслись не коровы, а волки! Точнее, волков было всего несколько, остальные — волчицы с волчатами. Десятка два, не меньше. Вольготно валялись на увядшей травке: кто на боку спит, кто перевернулся кверху пузом. Одни выкусывают блох, другие грызут свежие, еще кровавые кости. Вокруг волчиц возились осенние волчата: носились друг за другом, неуклюже перебирая толстыми лапами, пытались рычать, лязгали молочными зубками, тянули матерей за лапы, за хвосты, лезли на головы. Но дунул ветер со стороны изгороди — и вмиг все волки и волчицы были уже на ногах. Только что валялись беспечно, а теперь уже стоят кружком, нагнув головы, вздыбив загривки, оскалившись, и грозно рычат.

Калли застыл как вкопанный. Вот так вышли! Вяйно тоже остановился, заложил пальцы за пояс и оглянулся.

— Стадо вижу — а где пастух? — спросил он громко.

Один из волков вдруг поднялся на задние лапы.

Очертания зверя задрожали и потекли, расплываясь; морда стала короче, шкура посветлела… и вот уже перед ними стоит пригожий молодой карьяла в морозно-серой рубашке, волчьей телогрейке, коричневых портах и нарядных кожаных кенгах. Длинные льняные волосы повязаны лыком. В руках свирель.

— Здравствуй, Вяйно, — сказал он. — Случайно зашел или искал меня?

— Здравствуй, Теллерво. Не случайно. Срочное дело к господину Тапио. Проводишь меня?

Пастух улыбнулся, блеснув ослепительно-белыми зубами.

— Конечно. Ты у Тапио всегда самый желанный гость. После того как ты избавил Тапиолу от похъёльского упыря, он всегда тебе рад. Батюшка добро долго помнит.

— И не только добро, — проворчал Вяйно. — У меня опять тревожные вести. Незваный гость в Тапиоле. И снова с севера.

Красавец Теллерво, один из младших лесных богов, которого недаром называли Волчий Пастырь, нахмурился.

— Такой гость, что нужно непременно уведомить батюшку? А сами мы с ним не справимся?

— Такой-такой, — нетерпеливо сказал Вяйно. — Хуже просто некуда. И ежели окажется, что он пришел не с добрыми намерениями, так и Тапио, и мне, и даже твоим стадам найдется работа…

— Это хорошо.

Теллерво снова улыбнулся. Калли вдруг заметил, что глаза у него желтые и — улыбайся он, не улыбайся — всегда одни и те же, словно у змеи.

— Идите за мной, — сказал он.

Когда вслед за Вяйно Калли подлез под жерди ограды, волчицы, рыча, прянули к нему. Теллерво поднес к губам свирель. Тростинка пропела нежную трель. Шерсть на загривках улеглась, клыки пропали из вида.

— Ого, — восхищенно сказал Калли. — Так это и есть тот самый волшебный рог, которым Тапио, говорят, лесных зверей созывает?

Теллерво и Вяйно засмеялись.

— Нет, конечно, — снисходительно сказал Волчий Пастырь. — Это так, свистулька. Я ее сам вырезал, чтобы вечерами не гоняться за волчатами по всем оврагам. Рог Тапио рядом с ним — как зимняя буря рядом с весенним ветерком. Если батюшка в него подует, его услышат во всей Тапиоле.

— Что-то я не часто видел Тапио с этим рогом, — сказал Вяйно. — Обычно он у него на стенке в красном углу висит…

— Неудивительно. Рог этот настолько мощен, что нужда в нем не возникала уже много лет… Сам подумай, зачем батюшке созывать всех зверей Тапиолы? Разве когда лесной пожар или особенно сильный весенний паводок…

Свистулька Теллерво действовала вполне исправно — никто из волчиц больше не огрызнулся на гостей. Однако лесные псы Тапио молча проводили их до самого крыльца. Даже поднимаясь по ступенькам, Калли чувствовал их взгляды на своей спине.

Тапио ждал их в избе — видно, его уже предупредили. Лесной Хозяин поднялся им навстречу, протягивая Вяйно широченную ладонь, сердечно пожал чародею руку, обнял за плечи и повел к столу. Несмотря на совет Вяйно привлекать к себе как можно меньше внимания, Калли смотрел на Тапио во все глаза. На сей раз тот снова был в ином обличье. Теперь Тапио выглядел стариком. Могучим, кряжистым и властным, но старым, безнадежно старым — даже рядом со своим гостем. Калли увидел, как нахмурился Вяйно, окинув взглядом хозяина, и понял, что чародею новое обличье Тапио не очень-то понравилось…

— Да это же мой старинный друг Вяйно! — воскликнул Тапио густым басом. — И, как всегда, с плохими вестями!

Вяйно виновато развел руками.

— Вести в самом деле тревожные. А насколько они плохи, ты мне сам скажешь. Да, может, ты и знаешь уже всё, а я зря суечусь…

— Давай-ка ты мне все по порядку расскажешь. Садись. Теллерво, сынок, скажи бабам, пусть принесут нам чего-нибудь выпить и закусить!

Калли топтался в дверях, мял в руках войлочную шапку.

— Сядь на лавку и не маячь, — с досадой глянув на него, велел Вяйно.

Тапио взглянул на юношу с любопытством.

— А холопа-то зачем опять притащил? Я же вроде от него отказался?

— Сейчас поймешь. Калли, рассказывай.

Калли, едва успевший присесть, снова встал и, запинаясь, принялся пересказывать то, что рассказал Вяйно накануне. Тапио внимательно слушал, дивясь все сильнее и сильнее.

— Быть того не может! — не дослушав, воскликнул он, поворачиваясь к Вяйно. — Что он несет, этот мальчишка? Белый Карху никогда не покидает горы! На моей памяти такого ни разу не было, а моя память… ты хоть и древен, а не знаешь, насколько глубоко она простирается. С чего ты вообще взял, что Карху ушел с гор на юг?

— Нам об этом сказал оборотень, Хиттавайнен, — робко ответил Калли. — А поскольку мы прошли через все пещеры Когтистого Старца и не встретили его, стало быть, так оно и есть. Какой резон ему врать?

— Кому это «нам»? — с подозрением прищурился Тапио. — И при чем тут Пес Лоухи?

Вяйно вздохнул, посмотрел на Калли взглядом, не сулящим ничего доброго, и принялся рассказывать все с самого начала. И про сампо… и про Ильмо с друзьями, которые отправились в Похъёлу с тайной миссией…

— М-да, — крякнул Тапио, когда рассказ был закончен. — Не очень-то мне по душе эта история. Не предлагаешь ли ты мне разгребать то, что сам же и наворотил? Не твои ли молодцы устроили в горах что-то такое, что заставило Карху отправиться на юг?

— Если бы они с ним встретились в горах, этот парень бы тут не сидел, — спокойно ответил Вяйно.

Тапио размышлял.

— Белый Карху мог польститься на эту вашу волшебную мельницу… Но тогда почему он пошел на юг, а не на север? Не мог ли Карху стакнуться с Лоухи? Это бы многое объяснило. Но он в жизни ни с кем в сговоры не вступал…

— Мы можем гадать о его резонах сколько угодно, — подавляя нетерпение, сказал Вяйно. — Но времени у нас нет. И пока мы тут сидим и толчём воду в ступе, Карху бродит где-то в Тапиоле.

— Кстати, почему мне не доложили? — спохватился Тапио. — Никто не может незамеченным попасть в мои владения! Эй, Йурка!

— Оставь леших в покое, — мягко сказала Вяйно. — Вспомни-ка сына Лоухи!

Не слишком-то благоразумно с его стороны было напоминать Тапио о Рауни, который прожил у него под боком боги знают сколько времени, даже особенно не таясь, — но Вяйно спешил. Пока Тапио будет искать виноватых, они потеряют время. А Вяйно почему-то чувствовал — время дорого…

— Карху же не только оборотень, самое главное — он чародей. Один из величайших колдунов севера. Он отведет глаза любым твоим слугам и пройдет через твои владения как призрак. Карху ведь не человек и никогда им не был. Его пути непостижимы, и пределов его силы не знает никто. А ты здесь — хозяин, ты бог Тапиолы. Если Карху встретишь именно ты, он поневоле будет с тобой почтителен. Может, у него и нет никаких дурных намерений. Может, он просто хочет пройти дальше к югу по своим личным делам. Тогда разумнее будет его пропустить…

— Я сам решу, что разумнее, — проворчал Тапио, вставая на ноги. — Ну что — пошли?

Вяйно тоже встал.

— Прямо сейчас?

— А чего ждать-то? Найдем его быстренько, а закусим и выпьем уже потом. Как знать, может, и его к столу позовем. — Тапио блеснул глазами и широко улыбнулся. — Ведь тебе, старый хрыч, тоже любопытно, а? Попить пивка с самим Белым Карху?..

Уже в дверях взгляд Вяйно упал на Калли. Подросток, о котором все позабыли, тихонько сидел на лавке, стиснув руки и неподвижно глядя перед собой.

— Пошли, — приказал ему Вяйно.

— Да зачем он нам? — возразил Тапио. — Только под ногами путаться. Пусть подождет здесь. Подождешь ведь, а, парнишка? Никуда не сбежишь?

Калли вжал голову в плечи и, зажмурившись от страха, невнятно пробормотал, что с места не сойдет, пока они не вернутся. Так и просидит на этой лавке, хоть бы и до ночи.

— Вот и славно. Тут тебя никто не обидит. Только с крыльца ни шагу. Ты мои стада видел? То-то же! Это ты еще с моими сторожевыми псами не знаком!

Тапио хохотнул, хлопнул Калли по плечу и вышел, и Вяйно вслед за ним.

Шаги затихли. В сенях недолго слышалась какая-то возня, издалека доносились раздраженные женские голоса: «…и что мне это, снова в печь пихать? А потом самбудет орать: „Пиво теплое! Пироги холодные!“» Потом умолкли и они.

Калли медленно выпрямил спину и открыл глаза. Прямо перед ним на стене висел огромный, покрытый густой пылью пастушеский рог.


Спустя не слишком много времени — столько, сколько нужно, чтобы сделать девять шагов по тайной тропе, и еще чуть-чуть, — Тапио и Вяйно стояли на краю все того же пограничного оврага и смотрели вниз. Шляпки маслят, усеявших дно оврага, больше не блестели — скукожились от ночных заморозков.

Вяйно был несколько озадачен. Хозяин леса — откровенно зол.

— Вернусь — голову отъем твоему холопу, — от души посулил он. — Уж не знаю, чего он добивался своим враньем…

— Карху здесь был, — не очень убежденно сказал Вяйно.

— И ты туда же! Мы тут уже все обошли — никаких следов! Я уже и птиц разослал, и с деревьями поговорил… Никто не видел здесь Карху, никто не слышал! Что он, летел, что ли?

— Я тоже не понимаю, как он ухитрился отвести глаза даже деревьям, — кротко согласился Вяйно. — Но я нарочно посоветовал тебе выйти к самой границе. Граница — такое место, что следы всегда останутся. Не на этой стороне, так на той…

— Ты предлагаешь мне лезть в Похъёлу?

— Зачем? Мне и отсюда все прекрасно видно.

— Что там тебе видно?!

— А вот.

Вяйно наклонился над оврагом и показал на песчаную осыпь прямо у себя под ногами. Очевидно, в этом месте обрушилась бровка, и земля вперемешку с молодыми елочками и камнями грудой ссыпалась вниз, образовав удобный спуск.

— И при чем тут Карху? — проворчал Тапио. — Обычная осыпь… И следов я тут тоже не вижу.

— Это он устроил. Не руками и не лапами — колдовством. Белый Карху, насколько я себе представляю, особенно силен в земной магии. Земля-мать сама ему под ноги стелется…

— Ну-у, как-то неубедительно!

— Тогда давай спустимся вниз и пройдем до границы. И уж там-то я тебе следы обещаю!

Тапио заколебался. Вяйно даже показалось — Хозяин Леса чего-то испугался.

— В чем дело?

— Там Калма, — смущенно сказал Тапио. И даже чуть попятился, выговорив имя темной богини.

— Что?!

— Похъёльцы поставили на границе ее идол. Она меня вмиг почует… На самом деле, уже почуяла. Знаешь ли ты, колдун, каково это — когда тебя ищет взглядом Калма?

— Да тебе-то какое дело? — изумился Вяйно. — Ты же сам бог!

— Только боги Голубых полей неподвластны Калме, — со вздохом проговорил Тапио. — Конечно, у меня с ней особый договор. Были у нас с ней недоразумения, относительно лесных мертвецов, да вроде давно уже всё поделили… Но последнее время что-то неладное творится в царстве Маны, за Черной рекой…

Тапио оглянулся и прошептал:

— Поверишь ли, что я начал смерти бояться?

Вяйно только моргнул.

— Что по ночам мне снятся кошмары? Что вот ты мне говоришь — пойдем, глянем, что там на границе! — а у меня колени слабеют при одной мысли о взгляде Калмы?

— Это всё сампо, — пробормотал Вяйно. — Его работа. Трещины множатся, ткань мира рвется, Калма Становится сильнее, а Тапио мучают ночные кошмары… Проклятие! Ладно, Лесной Хозяин. Раз такое дело, постой здесь — а я спущусь один и все разведаю…

Тапио грозно засопел, отпихнул Вяйно и первым спустился в овраг.

Далеко им идти не пришлось.

— Вот они, что я говорил!

Вяйно остановился и указал себе под ноги. На песке, среди раздавленных маслят, отпечатались медвежьи следы. Едва заметные вначале, они с каждым шагом становились все более четкими.

— Дальше земля его следов не прятала…

— Не ходил бы ты дальше, сосед! — Тапио решительно остановился. — Видишь пригорок? За ним нас уже поджидают…

Вяйно посмотрел на Тапио с состраданием и полез на горушку.

— Вернись, старый дурень! — послышался сзади жалобный голос.

Но Вяйно его не слушал — он смотрел во все глаза. С медвежьими следами творились любопытные превращения. Еще пара отпечатков — и они вовсе перестали быть медвежьими. Теперь это были отпечатки сапог без подошвы, какие носили саами. Только едва ли среди саами нашелся быть хоть один такой великан…

— Он перешел границу в человеческом облике, а дальше пошел как обычный медведь, — вслух произнес Вяйно… и вдруг замер. Все его чувства обострились. Из-за горки медленно, вкрадчиво расползался сырой, мертвенный холод — ощутимое воплощение злой нечеловеческой воли Калмы. «А как же граница?» — подумал Вяйно.

И в тот же миг увидел, как с верхушки взгорка ползет вниз извилистая кромка инея. Там, где она проползала, пожухшая осенняя трава превращалась в длинные мерцающие кристаллы льда…

Мгновение Вяйно молча глядел на диво, а потом, не раздумывая, бросился наутек.

Наступление ползучего мороза остановилось, лишь поднявшись до середины осыпи. К тому времени весь овраг сверкал и искрился, словно волшебный сад ледяных фигур. Он был прекрасен, словно разрезанная надвое аметистовая щетка — любимое украшение похъёльцев. Застывшая красота, больше не подвластная времени…

— Вот о чем мечтает Калма, — проговорил Вяйно, глядя на ледяной овраг сверху вниз. — Превратить в такое весь мир.

— Стало быть, новая граница Похъёлы проходит здесь, — с вздохом сказал Тапио, стоявший рядом с ним. — Оттяпывает, значит, старуха от моих земель понемногу…

«И ты с этим уже смирился», — подумал Вяйно, а вслух сказал:

— Теперь мы убедились — Карху в самом деле пересек границу. Потом он обернулся медведем…

— Что же мне теперь, всех медведей проверять?

— А разве у Теллерво не все стада наперечет?

—  Вселесные стада могу собрать только я, — высокомерно сказал Тапио. — Больше никто не имеет права прикасаться к моему ро…

Вдруг Тапио замолчал. Его брови сдвинулись к переносице.

— Ты это слышишь?

Издалека донесся низкий, гнусавый рев пастушеского рога. Даже не издалека — звук шел отовсюду. Казалось, что в рог дует сам ветер, что звук стелется по земле и многократным эхом отражается от облаков…

— Это же мой большой рог! — с возмущением воскликнул Тапио. — Да как Теллерво посмел без спроса…

— Веди нас скорее к усадьбе! — воскликнул вдруг Вяйно, бледнея. — Сдается мне, что в рог дует вовсе не Теллерво!


Калли восседал на спине огромного лося. По его лицу струился холодный пот, взлохмаченные волосы липли ко лбу. Левой рукой он цеплялся за лосиные рога, в правой с трудом удерживал волшебный рог Тапио. Куда бы ни упал его взгляд — со всех сторон он видел только серые и черные спины, горящие глаза, белые клыки. Сотни зверей, и с каждым мигом все больше и больше. Настоящее звериное море. Волки, волки… от щенков, что вчера резвились на поляне, до «сторожевых псов Тапио» — чудовищ размером с годовалого теленка. Орды хищников — и все покорно ждут его приказа… Или с радостью разорвут его, как только он выпустит украденный рог.

Калли было очень страшно, и этот страх опьянял его. Он чувствовал себя так, словно угодил в поток, и теперь этот поток уносит; словно его затянуло в мельницу и теперь перемалывает — а он уже ничего не может сделать. Только плыть по течению, только подчиниться жерновам, выполняя то, что начал. Ведь героем управляет судьба…

Калли понимал, что времени у него совсем мало. Скоро вернется Тапио — но пока он не вернулся, месть должна свершиться. Волчья армия ждет его приказа…

Калли последний раз протрубил в рог и заорал хриплым голосом:

— Вперед! На Калева!

## Глава 19. Кровная месть

Тот день в Калева не задался с самого начала. Хотя с утра небо затянуло тяжелыми серыми тучами, но долгожданный снег так и не выпал на распаханные поля — вместо него закапал мелкий дождик, а под вечер лег туман. Жители Калева понемногу занимались обычными делами, сидя по домам, а бесконечно долгий вечер понемногу переходил в дождливую непроглядную ночь. Как стемнело, деревню Калева охватило странное беспокойство. Казалось, оно затронуло всех — и людей, и скотину. В каждом хлеву раздавалось тоскливое мычание и блеяние. Несмотря на поздний час, в окнах горели огни — никто не ложился спать.

Еще в сумерках Антеро лично обошел частокол и приказал никому не выходить ночью за ограду. Впрочем, мог и не приказывать — желающих не нашлось бы. Дружно перетащили с обочины на дорогу рогатки, закрыли ворота, подперли их бревном. И начали ждать…

— Ты чего тут делаешь?! — рявкнул Антеро, неожиданно наткнувшись у ворот на женскую фигуру, приникнувшую к щели между бревнами частокола.

— А сам-то? — дерзко ответила тетка, поворачиваясь.

— Это ты, Локка, — с облегчением произнес староста. — Я-то так, прогуливаюсь перед сном. А ты, вижу, что-то высматриваешь снаружи?

— Высматриваю, — буркнула знахарка.

— Темно же, хоть глаз выколи. Скорее бы снег лег на поля…

— Мне свет не нужен, — загадочно ответила бабка.

Антеро бросил на нее понимающий взгляд.

— Ворожишь, что ли?

— Да тут и ворожить не надо, — Локка показала глазами в сторону леса. — Ты чувствуешь, да? Где-то в Тапиоле нынче бродит смерть…

Антеро мгновение помедлил, а потом сказал:

— Мне что-то тоже тревожно. Я сейчас шел от реки — и мне послышался звук пастушьего рога. И так он меня, знаешь ли, напугал — самому смешно…

— До смеха ли нынче…

Внезапно Локка умолкла на полуслове. Откуда-то издалека раздался тихий, заунывный, многоголосый вой.

— Волки! — воскликнул Антеро. — Должно быть, гонят лося…

— Собаки, — перебила его Локка.

— Что собаки?

— Молчат!

Антеро прислушался. Да, странное дело — деревенские собаки, которые, заслышав волка, обычно заливались свирепым лаем, теперь молчали. Зато с каждого двора разносился тоскливый рев скотины.

— Скотина гибель чует, — пробормотала Локка.

Волчий вой раздался снова. Антеро почудилось, что он стал громче. Или ближе.

Локка ловко вскарабкалась на поперечное бревно, запирающее ворота, и вгляделась в темноту.

За спиной Антеро послышались шаги, голоса, лязганье железа… Он оглянулся и увидел, что к воротам стягиваются вооруженные мужчины. Жители Калева достали с чердаков и из ларей — а то и сняли с огородных пугал — старые, ржавые доспехи, кожаные шлемы на железных обручах, круглые деревянные щиты, обитые железными пластинами, копья, мечи, луки и рогатины — все, что сохранилось со времен Резни Унтамо. Многие держали в руках пылающие факелы. За спинами мелькали белые платки и бледные лица женщин. Толпа раздвинулась, вперед вышли трое старейшин, дедов-рунопевцев.

— Лихая сегодня будет ночь, — проскрипел самый старый, — Тишина-то какая страшная! И на земле тишина, и под землей, и на небе. Боги молчат, словно ушли и нас покинули! И предки молчат, не отвечают!

— Значит, нам одним придется нынче сражаться, — сурово сказала Локка. — Готовьтесь, отцы, — битва будет насмерть!

При слове «сражаться» толпа заволновалась.

— Ты только скажи, с кем сражаться! — крикнул рыжий Куйво, что стоял в первом ряду в кожаном доспехе, опираясь на тяжелый колун.

— С собственным проклятием, — буркнула Локка, снова вглядываясь в сырую тьму поверх острых кольев.

В ушах у нее снова звучали слова предков, услышанные во время гадания: «Скоро, скоро к нам детки наши прибудут, все до единого!»

«Одно хорошо, — подумала Локка себе в утешение. — Так или иначе, а сегодня эта мука кончится…» Столько месяцев день за днем чувствовать приближение беды, наносить удары вслепую — и промахиваться… И снова промахиваться! А беда подбирается все ближе, словно бы издеваясь…

«Близится гибель рода! Беда идет неминучая, с севера, с юга и от родного очага! Ведет беду молодой воин, на челе у него кровь, в одной руке меч, в другой пастуший рог, а за ним — неисчислимое войско хийси и темные крылья Похъёлы!»

Локка давно знала, что жители Калева прогневили богов и что расплата непременно найдет их. Знала, но не хотела верить, всё искала пути к спасению — да, видно, неверные. На Ильмо напраслину возводила… Пыталась отвести проклятие, убив нерожденного ребенка Айникки… И ведь сама же чуяла, что ее усилия напрасны! Гибель всё равно придет. Не знала она лишь одного: как именно придет гибель… и кто ее приведет.

Где-то в лесу отчетливо прозвучал низкий, гнусавый рев пастушьего рога.

Кое-как снаряженное воинство рода Калева притихло. Многие приникли к щелям в частоколе, тщетно вглядываясь в темноту леса, отделенную от них стеной тумана. И вот туман словно зашевелился, раздался в стороны, наполнился скачущими тенями… и темнота зажглась сотнями зеленоватых огоньков!

— Волки! — закричала Локка, вцепляясь в колья. — Волки бегут сюда!

Позади нее раздались крики страха. Сотни волков сплошным потоком катились через поле к воротам и частоколу, ограждающему деревню Калева. Снова затрубил рог, и звери отозвались переливчатым воем. Среди волчьих стад возвышался огромный лось. Лось шел по дороге, и каждый его шаг был как пять человеческих. Он был так велик, что оседлать его мог бы разве что сам Тапио. Но нет — на холке лося сидел лохматый паренек, с трудом удерживая огромный, под стать лосю, пастуший рог. Волки бежали по обе стороны от лося, как будто ведомые волей его всадника.

Калли увидел свет факелов и обращенные на него глаза, ударил лося пятками в бока и пронзительно закричал:

— Будьте прокляты, племя убийц! Нынче успокоится душа Калерво!

И изо всех сил затрубил в рог, отдавая приказ начать приступ.

Орды волков! Их было не сосчитать. Сплошным серым ковром они текли из Тапиолы. Передние уже подбегали к частоколу, а в лесу все еще раздавался вой. Жители Калева стояли, сжимая свое ржавое оружие, и все более ясно понимали, что пришел их последний час.

— Люди Калева, бегите к реке! — закричала вдруг Локка, словно обретя голос. — Кто успеет отплыть — может, уцелеет! На берегу же все погибнут!

За ее спиной послышался голос Антеро — староста торопливо раздавал последние распоряжения:

— Вы — оборонять ворота! Вы — уводите женщин и детей! Ничего с собой не брать, лодок на всех не хватит!

За спинами воинов поднялся плач и крик, который заглушало истошное мычание скотины, почуявшей волков. В ответ из-за частокола понеслось страшное рычание — звери шалели, чуя поживу…

Снаружи уже слышался скрежет и глухие удары… Над частоколом вдруг мелькнули острые уши и появилась распахнутая пасть с такими зубами, что и в кошмаре не приснятся. Кто-то бросил копье — волк взвизгнул, и голова исчезла. Но на ее месте сразу возникла новая…

Женщины и часть мужчин, словно опомнившись, бросились бежать. Площадь перед воротами опустела. Локка спрыгнула на землю, отступила от ворот и запела руну:

— Тапио, леса владыка,
дед древний, седобородый!
Прогони скотину с опушки
Назад, на выгоны и поляны!
Коль она бежать не захочет —
По бокам хлещи ее березой!
Уводи свое лесное стадо!
Не давай с пути уклоняться.
За ухо направь на тропинку,
За рога веди обратно в стойло!

Старейшины встали рядом с ней и присоединились к ее пению. Оставшиеся воины по приказу Антеро окружили их двойным кольцом. Снаружи бесновались звери. Ворота трещали и раскачивались, но не поддавались… То и дело то один, то другой волк пытался перескочить через частокол — этих снимали стрелы и метательные копья. А за спинами воинов раздавались топот, крики и плач. Жители Калева бежали к реке, стаскивали в воду лодки, бросив все имущество, спасая только жизни.

Ворота снова затрещали, лязгнуло железо, удерживающее поперечное бревно.

Локка, стоявшая с закрытыми глазами, вскинула распахнутые руки — словно охватила всю землю Калева невидимым кольцом. Руки ее дрожали, как под неподъемной тяжестью.

— Боги! Предки! — тщетно звала она. — Помогите!

Но никто не отзывается. Все бросили сегодня потомков Калева. Пришло время отдавать долги…

Треснуло дерево. В воротах возникло сразу несколько проломов, и туда немедленно полезли черные и серые тела. В них полетели стрелы и копья, но нападающих было слишком мало, чтобы можно было удержать такой натиск. Вот первый волк прорвался внутрь и заметался в толпе. Его быстро прикололи — страх придал сил, — но вслед за ним тут же прорвался второй…

— Не подпускайте их к ведунам! — распоряжался Антеро, неумело орудуя старым мечом. Знал бы — держал бы наточенным! Староста уже вполне понимал, что о победе и речи нет, — протянуть бы еще немного, чтобы родичи успели спастись, хотя бы некоторые…

— Но почему Калли? — рявкнул он. — Сукин сын!

— Он сын Калерво, — раздался рядом женский голос. Антеро оглянулся и увидел Марьятту.

Жена стояла спокойно, похожая на богиню в своем золотом свадебном уборе.

— А ты что здесь делаешь? А ну быстро на берег!

— Я остаюсь. Разве ты не понял? Не слышал, что он кричал? Из-за меня всё началось — пусть со мной и кончится…

Антеро не успел возразить, как в воздухе пронеслась темная тень, и Марьятта исчезла. Только слабый крик донесся из темноты, когда черный волк из «сторожевых псов Тапио» уволок добычу в переулок. В следующий миг такое же чудовище, распахнув пасть, бросилось и на Антеро. Тот отважно ткнул тупым мечом ему прямо в морду, но щелкнула челюсть, и ржавая железная полоска переломилась надвое. «Надо было следить за оружием!» — мелькнула последняя мысль старосты, когда пасть снова распахнулась и сомкнулась…

Вскоре после этого сопротивление было сломлено. Двойное кольцо воинов распалось, и волки набросились на колдунов. Рунное пение сменилось криками, которые почти сразу умолкли. В тот же миг слетело поперечное бревно и распахнулись ворота. Окруженный волками, Калли торжественно въехал в Калева. А вокруг кипела бойня. Зверьё затопило улицы, дворы и огороды, стаей кинулось к реке…

Калли оглядел сверху площадь перед воротами, закаленную телами павших воинов, и спрыгнул на землю со спины лося. Нагнулся, подобрал чей-то факел и пошел по главной улице наверх, к холму, где стоял идол предка. Перед воротами дома Антеро Калли остановился, замахнулся и швырнул факел в сени. После этого он взошел на священный холм. Сверху было хорошо видно, как волки темной лентой текут к пристани, где еще копошились, отпихивая от берега лодки, последние удирающие жители Калева.

Калли нахмурился, видя, что на берегу их осталось мало — большая часть уже сидела в лодках. Люди торопливо выгребали на середину Яннего. В лодках тоже горели факелы. На мерцающей красноватой поверхности воды виднелись темные пятна — головы тех, кому не хватило места. Многие плыли, держась за борта, за бревна, за пустые корыта…

— «И сломана рябина у порога, и выброшены из очага камни вон… — шептали проклятие губы Калли. — И быть этому месту пусту во веки веков…»

Завершив руну, Калли поднес ко рту рог, чтобы дать приказ волкам догонять лодки вплавь. Но в этот миг что-то со страшной силой ударило его по руке. Рог вылетел у него из рук, а сам мститель кубарем полетел на землю.

— Вот он, пащенок, ворюга!

Калли открыл глаза. Он лежал за земле, и его окружали рычащие волки. Но теперь они рычали на него самого. Среди волков стоял Тапио. Лесной Хозяин просто лопался от злости. За спиной у него полыхало пламя — должно быть, загорелся дом Антеро.

— Теперь можете убить меня, господин Тапио, — сказал Калли бесстрашно. — Я свои дела закончил.

— Дела он закончил! — заорал Тапио. — Сосед, ты это слышал?! Ты глянь, что он успел натворить — да так быстро! Верно говорят, дурное дело нехитрое…

Вяйно молча покачал головой. Хоть он и знал, к чему всё идет, — да и боги ему не раз намекали, чтобы не вмешивался, и сам он знал, что жители Калева виновны, замаравшись в междоусобице, — но смотреть на разоренное селение своих потомков ему было горько. Волки постарались на славу — живых на берегу не осталось. Улицы были усыпаны растерзанными трупами защитников. Хорошо хоть женщин среди них почти не было. Вяйно нашел лишь Локку у ворот да Марьятту — он узнал ее тело лишь по роскошным украшениям и по ним же догадался, что Марьятта, как и Локка, осталась по доброй воле.

«Теперь род Калева выплатил долг и может начать всё заново, — подумал он. — А вот для Калли только начинается пора расплаты… И хорошо, если Тапио просто оставит его на растерзание зверям…»

Но Тапио вовсе не собирался этого делать. Когда унялась его первая безумная злоба, в бороде Лесного Хозяина промелькнула холодная, жестокая улыбка.

— Убить тебя? — насмешливо повторил он. — Не-е-ет! Ты у меня так легко не отделаешься! Прочувствуешь у меня сполна, что значит пытаться перехитрить Тапио! Еще сам будешь смерть к себе призывать, да только она не придет!

Калли почувствовал, что рука поднимает его в воздух легко, как котенка, — и вдруг становится длинной, длиннее деревьев, до самого неба — а потом замахивается, — и он взмывает в воздух… и летит… летит… брошенный с такой силой, что, кажется, должен бы улететь до самой луны! А потом полет превратился в стремительное, бесконечно долгое падение… Затем был удар… и тьма.


Когда он очнулся, то обнаружил, что лежит на куче прелых листьев, а вокруг простирается обычный осенний лес. Над ним нависло пасмурное небо, готовое просыпаться первым снегом. Калли привстал и огляделся. Где он, что с ним случилось? И не приснилось ли ему разорение Калева? Лес-то был обычный — но местность вовсе незнакомая. Калли встал и огляделся. Он стоял на вершине большого пологого холма. Во все стороны сбегали вниз побуревшие, некошеные луга и заброшенные пажити. Сквозь высокую гниющую траву проглядывали какие-то обугленные бревна, замшелые валуны… Вероятно, когда-то, много лет назад, на этом холме стояла обширная, богатая усадьба. Почему же она сгорела? И почему не нашлось наследников на эту землю?

За спиной Калли послышался шорох. Он резко обернулся и увидел, как кто-то маленький и юркий шмыгнул в обгорелые развалины.

— Эй, выходи, — позвал он, по привычке нащупывая у пояса нож. — Я тебя не трону!

Из-за угла почерневшей печки показалась голова: взлохмаченная русая косица, перевязанная по лбу травяной тесемочкой, чумазые щеки, настороженные серые глаза. Глаза существа, которое привыкло чаще получать пинки, чем слышать добрые слова.

— Вылезай, вылезай! — подбодрил ее Калли, опуская руку.

Девчонка поднялась во весь рост. Сначала она показалась ему совсем ребенком. Но приглядевшись, он понял что перед ним девушка лет шестнадцати. Просто невысокая и тощая, как любой сирота-недокормыш. О том, что перед ним сиротка, Калли сразу узнал по грубой рубашке без всяких родовых вышивок — да и по глазам догадался.

— Ты что прячешься? — грубовато спросил он.

Девушка показала ему пучок травы и ответила шепотом, пугливо оглядевшись по сторонам:

— Вот, собирала…

— Ты знахарка, что ли?

Девчушка кивнула.

— Не говори никому, что видел меня здесь, ладно? — робко попросила она. — Иначе мои настои покупать не станут. А некоторые травы только тут и растут. Тут щедрая земля, хоть и проклятая — кровью политая, золой удобренная…

— Что это за место? — с любопытством спросил Калли.

— Ты не знаешь? — Девчонка окинула его зорким взглядом, и Калли вдруг подумал, что она вовсе не забитая дурочка, как ему показалось вначале. — И верно, вижу — нездешний. Здесь же была усадьба братьев Унтамо и Калерво! Знаешь про их междоусобицу? Хотя какой карьяла не знает… Эту-то землю-то они и не поделили.

— Вот так штука! — прошептал Калли, новым взглядом окидывая заброшенный холм и раскинувшиеся вокруг угодья. Так это, выходит, его собственная земля!

— Тут по соседству земли рода Хяме, — продолжала рассказывать худышка, деловито засовывая травы в холщовую торбу. — Только ты к ним не ходи. Они как увидят, откуда ты пришел, еще пришибут ненароком — примут за мертвеца, к примеру… Я ведь тоже, говорят, здесь родилась — меня с детства травили, а подросла, прогнали в лес, чтобы проклятия на них не навлекла. Так и живу теперь одна, в землянке. Страшно-то до чего бывает, особенно зимой…

— Бедная, — посочувствовал Калли. — Выходит, не один я такой злосчастный. Вот что, девица… — он задумчиво оглядел свои владения еще раз, — а не пустишь ли меня к себе пожить? Ненадолго, пока осмотрюсь тут. Я тебя не обижу. Могу рыбу ловить, что угодно делать по хозяйству…

— Да я вижу, — кивнула девушка. — Я как тебя увидела, сразу поняла — ты не такой, как прочие. Ты сам пострадал и других мучить не станешь. Конечно, живи, сколько хочешь. Вдвоем веселее.

— Вот и славно! — повеселел Калли, приветливо глянув на девушку. И только теперь разглядел, что она хоть и худышка-замарашка, а вовсе не уродина.

«Глядишь, неплохо зиму проведу, — подумал он, шагая вслед за ней с холма. — А придет весна — заявлю о своих правах на эту усадьбу. Когда-нибудь род Калерво снова станет сильнейшим и славнейшим в земле карьяла!»

## Глава 20. Замурованное гнездо

Йокахайнен очнулся в кромешной тьме, обливаясь потом. Протянул перед собой руку и тут же наткнулся на стенку. Со всех сторон его окружала земля.

«Меня похоронили! — в ужасе подумал он. — Я мертв!»

Йокахайнен зажмурился и принялся глубоко и медленно дышать, чтобы не поддаться паническому страху. Едкий пот заливал ему глаза. Нойда кое-как вытер рукой лицо — и вспомнил варгскую поговорку, что любил повторять Аке: «Мертвые не потеют».

«Того не легче — меня похоронили заживо!»

В могиле было душно и жарко. Почему здесь такая жара? Разве Хорн — не ледяной ад? И какие-то мелкие перья липнут к рукам…

Вдруг рядом с ним раздался мрачный голос:

— Кто встречает мертвых саами на том свете, Йокахайнен? Кто провожает их в чертоги властителя загробного мира?

— Никто, — прохрипел Йокахайнен. — Они сами идут. А когда найдут дорогу к стойбищам, их встречает Мяндаш-Ёг, предок-олень…

— Да, трудно вам, беднягам, — посочувствовал голос.

Йо протянул руку в его сторону и встретил ответное пожатие тонких, крепких пальцев.

— Асгерд, — сипло спросил он, — где мы? Что происходит? Почему я жив? Где остальные?

В темноте хихикнули.

— Сколько вопросов! Давай по порядку. Ответ первый — мы в гнезде.

— Где?!

— Что разорался? В нашем собственном гнезде, где вчера ночевали. Тебя тут замуровали. Залепили вход глиной — чтобы ты никуда не делся, пока Пухури со старыми хрычовками решают, что делать с тобой дальше.

— А где Ильмо?

— В плену. Его и остальных Лоухи приказала унести в Туонелу. Думаю, ничего хорошего их там не ждет.

— О да…

Йокахайнен хорошо представлял, на что способна Лоухи. И если она велела сохранить пленникам жизнь — то уж никак не из милосердия.

— А меня она, надо полагать, сочла мертвым?

— Именно так. Вихрь-хлыст вытянул из тебя всё тепло. Ты валялся под горой окостеневший и холодный, как сухая деревяшка. Лоухи, видно, решила, что ты ей не нужен, — ведь кровь в тебе замерзла.

Саами не ответил, но вполне понял, на что намекает Асгерд. «Теперь, когда клану Лоухи нечего есть, человечья кровь — единственное, что осталось им для восстановления сил…» Йокахайнен внезапно ужаснулся собственным мыслям. Он подумал о племенах саами, подвластных клану Ловьятар. А что, если Лоухи решит переселить свой клан в тундру? Конечно, тогда они потеряют не только зимнее, но и летнее гнездовье, и в Похъёлу им больше пути не будет — но на что не пойдешь ради выживания? Тысячи людей, десятки тысяч оленей… Целый клан тунов, и все утчи-людоеды — вот он, кошмар! А если даже туны удержатся от соблазна, то просто сядут на плечи рода Железного Ворона тяжкой ношей… Туны, которые живут в стойбищах постоянно, — не допустите, предки!

Йокахайнена бросило в жар, и ему стало еще хуже, он почти задыхался. Со стоном он рванул тесемки ворота. Его одежда была насквозь мокрая от пота. «Словно варюсь заживо!» — злобно подумал он. Теперь-то Йокахайнен догадывался, что этот жар — следствие вымораживающего заклинания Лоухи. «Будь счастлив, что вообще выжил!» — приказал себе Йокахайнен, но легче ему не стало.

— Больно? — словно прочитав его мысли, спросила Асгерд.

Йокахайнен вдруг замер, забыв про завязки ворота. В самом деле, почему он не чувствует боли? А она должна быть! Как ужасна боль, когда кровь возвращается в отмороженные члены — это-то он знал не понаслышке…

— Асгерд, — стараясь выговаривать слова четко, спросил он. — Кто снял с меня заклятие вихря-хлыста?

— Я, — спокойно ответила она. — И я же исцелила боль, иначе ты орал бы как резаный и бился в конвульсиях, как рыба на крючке. Зачем доставлять удовольствие клану Сюэтар? Они уже получили свое зрелище, когда тащили тебя в гнездо.

— А зачем они тогда меня тащили?

— Надеялись — вдруг да оттаешь? Им ведь так хотелось заполучить себе настоящего колдуна…

Йокахайнен резко сел и ударился головой о потолок.

— Асгерд, почему ты здесь? Почему Лоухи тебя не забрала с остальными?

— Она меня не заметила. Я отвела тунам глаза.

— Так ты тоже колдунья!

— Нет. Но в чарах худо-бедно разбираюсь, — в темноте послышался смешок. — Семейные традиции обязывают.

Йокахайнен снова упал на спину, вспоминая, как Лоухи узнала его, и он от отчаяния вступил с ней в магический поединок. Он помнил, как Ахти, Ильмо и Аке стояли рядом с ним с оружием в руках, как попадали на землю, когда вершину холма хлестнул вихрь… Но где в тот миг была Асгерд? Стояла в сторонке, укрытая заклятием, и спокойно смотрела, как их убивают?

— Почему ты не вмешалась, если могла? — зашептал он, хотя ему хотелось кричать. — Почему ты позволила унести Ильмо?

— Я хотела посмотреть, насколько далеко простирается его удача.

Йокахайнен не нашелся что сказать — так его поразил этот ответ.

— Понимаешь, я сразу увидела, что Ильмо — под незримой защитой богов, — решила пояснить Асгерд. — Да и сам по себе он отличный вожак — такой, как надо. Но потом я к нему хорошенько пригляделась и кое-что поняла. Он хранитель, а не воин; он способен провести отряд через опасности невредимым — но, когда придет время последнего боя, время добывать сампо, чего-то ему может не хватить. И я даже знаю, чего.

— Чего? — тупо повторил Йокахайнен.

— Самопожертвования. Знаешь ли ты, чем отличается хороший воин от лучшего? Хороший совершенствует свое мастерство, чтобы никто не смог до него дотянуться. Лучший совершенствует мастерство — и при этом готов жертвовать собой. У Ильмо нет никаких причин отдать жизнь за сампо. У него даже не было настоящих причин идти в Похъёлу. Пойми, Йо, — Калма не захочет просто так расстаться с сампо. А Ильмо никогда не пожертвует другими… и не станет жертвовать собой тоже. Мы можем ускользать из-под ударов судьбы сколько угодно, но уж будь уверен — с сампо это не проскочит. Сампо потребует крови…

— Почему ты так думаешь?

— Потому что таков закон.

— Какой закон?!

— Закон богов.

Йокахайнен промолчал. Ибо то, что ему подумалось насчет слов Асгерд и ее самой, было совершенно невероятным.

— Что ты собираешься делать дальше? — помолчав, спросил он.

— Идти дальше, конечно! Я пришла сюда, чтобы добыть сампо. И неудача твоих друзей меня не остановит. А ты пойдешь со мной. Ведь пойдешь?

Йокахайнен подумал о пленных, о том, что их ждет…

— И мы даже не попытаемся вытащить Ильмо и прочих?

— Нет. Лезть в Туонелу — пустая затея. Ты и сам это прекрасно понимаешь.

И хотя она сказала именно то, что думал Йокахайнен, и что он сам бы сказал, если бы его спросили, — слова Асгерд почему-то взбесили его. Он вдруг ощутил к ней такую ненависть, какую в прежние времена испытывал только к Рауни.

— Одного не пойму — зачем я-то тебе сдался? — желчно спросил он. — Зачем ты меня выхаживала?

— А сам не понимаешь?

— Нет, — предельно язвительно сказал Йокахайнен.

— Вы же меня вытащили из клетки. Ильмо принял решение, Ахти взял на себя риск, а ты распознал чары Карху и придумал, как их разрушить. Я вам троим обязана жизнью, а долги надо отдавать — иначе мне будет очень плохо. Может, не сразу, но плохо будет обязательно. Аке я, кстати, ничем не обязана, — небрежно добавила она. — Будь его воля, он бы прошел мимо клетки и не почесался.

— Мера за меру. Опять «закон богов»? — мрачно спросил Йокахайнен.

— Вот именно.

— Но если ты говоришь, что обязана Ильмо и Ахти жизнью, как же ты готова бросить их в Туонеле?!

— Тсс, не шуми, — сказала она странным голосом. — Мы с ними еще свидимся, поверь мне. Что-то мне подсказывает, что Ильмо растерял еще не всю свою удачу, да и у Ахти есть кое-что в запасе, даже если он сам об этом забыл. И тогда все долги будут возвращены.

Йокахайнен набычился, но его гнев почему-то прошел. Он спросил себя, в чем дело, — и с удивлением понял, что в самом деле поверил Асгерд.

— Так ты со мной? — спросила она.

— Куда ж я денусь…

Асгерд отпустила его руку и с хрустом размяла кисти.

— Что ж, хорошо. Пухури с бабками не знают, что я здесь. То-то им будет сюрприз! Ну, начали!

Асгерд кашлянула и начала нараспев тянуть ритмичные строфы на языке варгов. Йокахайнен сразу же ощутил, как через эти строфы нисходит в мир магия, и понял, что Асгерд запела вису. От карьяльской или саамской руны виса отличалась краткостью и собранной в нескольких словах мощью; если руна — это тщательно сплетенная ловчая сеть, то виса — молниеносный удар секиры, стрела, выпущенная в цель.

Сила в голосе Асгерд нарастала с каждым словом; казалось, изо рта у нее вылетают не звуки, а сгустки огня. И вот прозвучала последняя строфа — и вокруг вспыхнуло пламя!

Йокахайнен моргнул, в лицо ему ударил жар; вокруг ослепительно полыхнуло и сразу погасло. Потом раздался шорох, и стенки гнезда, мгновенно сожженные заклинанием Асгерд, осыпались черным пеплом на землю. Вокруг пепелища, только что бывшего замурованным гнездом, столпились ошалевшие туны.

— Ну, что надумали, куропатки? — насмешливо спросила Асгерд на чистейшем похъёльском наречии, вставая на ноги и помогая подняться Йокахайнену. За спиной у нее блеснула знакомая рукоять Плачущего Меча.

Лысый Пухури изумленно смотрел на кольцо пепла, на ожившего Йокахайнена, окочевший труп которого занесли в гнездо, на скалящую зубы девушку, которая взялась там вообще непонятно откуда.

— Отвечай, Пухури! Язык проглотил?

Старый тун начал что-то бормотать. Суть бормотания сводилась к тому, что тунов клана Сюэтар злостно обманули пришельцы — оказались шпионами и врагами, — а потому…

— Значит, все-таки решили продать нас Лоухи? — зловеще спросила Асгерд. — Не самая удачная мысль!

Она вскинула руку к небу и снова запела вису — уже другую. Ее голос зазвучал грозно, и в каждой строфе повторялись многочисленные имена Хара Одноглазого, Душегуба, страшного верховного бога варгов. Нет, не показалось! — тучи над ней потемнели и забурлили на низком небе. На гнездовье пала густая сизая тень, пахнуло холодом. В самой глубине темной тучи вспыхнул холодный проблеск. Глухо прогрохотал гром… Гроза? В начале зимы? Губы Асгерд шевелились, а ее пальцы наливались тем же ледяным светом, что и тучи, — как будто она окунула руку в небесное пламя.

— В моей руке — огненное копье Хара! — зазвенел ее голос. — Когда я ее опущу, оно обрушится на вас и ваши гнезда! От гнездовья Сюэтар останется только обгорелый пригорок, припорошенный золой!

Для клана Сюэтар всё это было слишком. Туны не разбежались только потому, что ни один не мог шевельнуть крылом от ужаса. Наконец вперед выступил позеленевший Пухури:

— Уходите, колдуны! Мы вас выпустим…

— Не-ет! — засмеялась Асгерд. — Так легко вы не отделаетесь. Ильмо хорошо придумал, жаль, не успел исполнить. Отнесёте нас в Луотолу по воздуху! И только попробуйте что-нибудь выкинуть по дороге — на лету изжарю, как курей!

Получив торопливое униженное согласие, Асгерд стряхнула с пальцев холодный синий свет, словно капли воды, и озорно взглянула на Йокахайнена.

— А теперь быстро проваливаем отсюда, пока тут не появился мой папаша!

## Глава 21. Опасное свидание

Закончился снегопад, ветер разогнал тучи, и над Туонелой раскрылось глубокое, усыпанное звездами небо. Над белоснежной долиной, над черным зеркалом озера Туони и острыми скалами бесшумно скользили две птицы: огромная белая сова и легкая черная чайка. Оставив Туонелу позади, они плавно опустились на заснеженное плато и приняли более удобное для беседы обличье.

— В первый раз я почувствовал здесь себя совсем как дома, — задумчиво проговорил Ярьямейнен. — Летишь, а под тобой — лед до самого горизонта… Все белым-бело и тишина — только льды скрипят, ворочаются в глубине, где их подмывает море. А ты скользишь над ним — как призрак… как сам ветер… как сон Матери Калмы…

Ильма косо глянула на северянина. Ярьямейнен был выше ее на голову и в два раза шире в плечах. Рядом с ним она чувствовала себя маленькой птичкой, беспомощной и слабой. Ей не нравилось это ощущение.

— Ну, что ты мне хотел сообщить? — спросила она с вызовом.

— А что, уже нельзя пригласить деву на ночную прогулку без серьезной причины? Просто чтобы полетать под звездами вместе, крыло к крылу?

— Да, конечно. Много таких… желающих. Но что-то мне подсказывает, что ты не из них, Ярьямейнен.

— Почему?

Тун взглянул на нее в упор, и у Ильмы забегали мурашки под перьями. Она видела, что желанна для него, — а он этого и не скрывал. «Нет, он слишком опасен, — подумала она. — И мать меня предостерегала: „Не верь его сладким речам, держись от него как можно дальше“! Мать сказала, что изгнала Ярьямейнена, — правда, так и не объяснила, почему. Я-то думала, что он уже давно улетел, — а он, оказывается, никуда не делся! Зачем я согласилась на эту встречу? Зачем позволила себя уговорить? А всё проклятое любопытство…»

Ей не хотелось признаваться себе, что не только любопытство привело ее ночью на эти скалы. Многие туны в роду Ловьятар, да и в соседних кланах тоже, оказывали знаки внимания Ильме. Но никто из знакомых мужчин не мог даже близко сравниться с Ярьямейненом. Ни статью, ни силой, ни колдовским даром…

— Твоя мать меня удивила, — небрежно произнес он.

— Чем же? — Ильма пришла в себя, поспешно попятилась и завернулась в крылья. — Вы с ней поссорились?

— Ах, нет, ссора — это пустое. Другим удивила. Оторвать от охоты лучших воинов клана — ради того, чтобы притащить от Врат Похъёлы трех бескрылых уродцев из южных племен… Не объяснишь мне, почему вокруг них такая суета? Зачем понадобилось нести их сюда, тем более — лететь за ними лично, во главе войска? Если они нарушители границы — так почему их просто не убили на месте?

«А то сам не знаешь, зачем матери человечья кровь!» — подумала Ильма. Но тут ей пришло в голову — может, и не знает! Ведь у них на вечных льдах людей не водится. Должно быть, они жертвуют Калме кровь тюленей и медведей… Ильма представила, что будет, когда Ярьямейнен разузнает о роли человечьей крови в обрядах рода Ловьятар, и ее затошнило от страха.

— Дело в том, — вывернулась она, — что с этими бескрылыми южанами у матери личные счеты. Один из них убил моего брата Рауни. Наверно, мать хочет, чтобы они сполна расплатились муками за его смерть.

— Да зачем же эти безумцы тогда полезли в Похъёлу? — хохотнул Ярьямейнен. — Почему не сидят у себя на юге, под защитой своего клана?

— И об этом мать их тоже спросит, — сухо ответила Ильма.

Разговор начинал сердить ее. Какое дело этому чужаку до дел клана Ловьятар? Мама права — он здесь гость, причем засидевшийся, — так и пусть ведет себя как положено гостю и не лезет в то, что его не касается!

— Интересно было бы побеседовать с этими южанами, — промурлыкал себе под нос Ярьямейнен. — Узнать бы, на что они рассчитывали, открыто вторгаясь в чужие земли в таком ничтожной количестве!

— Может, что их примут как гостей? — с наигранным простодушием предположила Ильма. — Как тебя и твоих родичей?

Тун засмеялся. Когда он улыбался, его лицо превращалось в маску ужаса. Его треугольные кривые зубы были подобны акульим; когда рот закрывался, челюсти смыкались наглухо, словно створки капкана. Такие зубы за один раз перекусывают кости тюленя.

— Чтобы чужаков приняли как желанных гостей, — ответил Ярьямейнен, — их должны очень сильно бояться. Их — или того, что за ними. Лоухи явно считает, что здесь, на Туони, ей бояться нечего…

«На что это он намекает?» — возмутилась Ильма. Но вслух спросить не рискнула.

— Впрочем, хватит о пленниках Лоухи. В самом деле, какое мне до них дело? Ильманейтси, я позвал тебя сюда совсем не за этим.

Ильма отступила еще на шаг. Теперь, после откровенных расспросов и скрытых угроз северянина, ей не хотелось от него больше ничего — только чтобы он оставил ее в покое. И в то же время что-то держало ее тут надежнее стальных цепей…

— Я хочу поговорить с тобой о Луотоле. И отом, что сделало ее такой.

«Мать Калма, ну я и влипла», — с тоской подумала Ильма. Сейчас бы спорхнуть со скалы и камнем — вниз. Может, и не догонит…

— Что твоя мать там натворила? — без обиняков спросил тун, положив тяжелую руку ей на плечо.

— Спроси ее сам, — пролепетала Ильма. — Если она сочтет нужным ответить…

— Я уже спрашивал ее и предлагал ей помощь — между прочим, бескорыстную. Она посоветовала мне не лезть не в свои дела и проваливать из Туонелы. То есть она, конечно, ответила чуть вежливее, но смысл был именно такой.

— Какого же ответа ты ждешь от меня?

— Другого. Более внятного… и разумного. Ты ведь не дура, Ильма. Ты понимаешь, что на Туони вам эту зиму не пережить. И все пятнадцать кланов это понимают не хуже тебя. Или вы возвращаетесь на зиму в Луотолу, или погибаете.

— А тебе-то какое дело?!

Ильма попыталась решительно отпихнуть северянина, но это было все равно что попробовать отодвинуть скалу.

— Я предложил Лоухи выгодный союз. Для этого ей надо всего лишь честно рассказать, что она устроила в своем зимнем гнездовье. Что именно она получила от Калмы? Когда я это узнаю, мы вместе подумаем, можно ли еще что-то исправить. Я уверен, что можно.

— Почему? Даже не зная, что там стряслось…

— Потому что со мною милость Калмы.

Ярьямейнен положил руку себе на грудь. Ильма невольно проследила взглядом за его жестом. Что он имеет в виду?

— Смотри.

Он распахнул куртку из белого меха, и на его груди блеснуло что-то черное. Это был амулет на плетеном шнурке из рыбьих жил: зубастая челюсть касатки, искусно вырезанная из обсидиана.

— Он нерукотворный, — сказал тун, покачивая амулет на шнурке. — Это дар самой Матери Калмы. Как-то на одном из скалистых островков, которые во множестве рассеяны среди льдов Руйян-мери, пробудился вулкан. Несколько дней мы любовались извержением издалека, а потом, когда оно закончилось, мы прилетели на островок, чтобы рассмотреть вулкан поближе. Там, в самом жерле, среди еще теплого пепла и окаменевшей лавы, я нашел вот это.

Ильма, завороженно глядя на амулет, шагнула поближе, потянулась было потрогать, но опомнилась и отдернула руку.

— В самом деле, великий дар! — вырвалось у нее. — Вот бы мне такой!

— Когда я изучил его, то увидел, что он от рождения переполнен силой подземного огня. Эта сила была дикой, хаотической… я немного поработал над ним, и теперь амулет и я действуем как одно целое. Я словно бы обрел еще один глаз, способный распознать внешние, чужие силы, или рот, позволяющий поглощать их напрямую…

— Потрясающе! А что именно ты с ним делал?

— Сейчас ты это узнаешь.

В последний миг Ильма догадалась, что он имеет в виду, но было поздно. Ярьямейнен схватил ее за плечи и прижал к себе. У нее захватило дыхание, но тут она ощутила укол — обсидиановая челюсть впилась в ее незащищенное горло.

— Ну так как? Ты расскажешь мне, что твоя мать устроила в Луотоле?

Челюсть все глубже впивалась ей в кожу. Что-то теплое потекло между перьями. Кровь! «Амулет пьет мою кровь!» — поняла Ильма. В следующий миг ее посетила страшная догадка. Если туны клана Ловьятар пользуются кровью людей, чтобы пробуждать в себе магическую силу, — то чьей же кровью питаются туны клана Этелетар? Не кровью ли других тунов? Они приносят в жертву Калме… друг друга?!

А потом все ее мысли исчезли, сменились адскими видениями… Вот огненное чудовище, одержимое неутолимым голодом, вгрызается в ее душу, пожирая ее заживо. Все сгодится в пищу подземному пламени! Ильма попыталась сопротивляться, но осознала, что не может и не хочет этого делать. Нечто в ней наслаждалось собственной гибелью, и это чувство тоже, без сомнения, внушил ей амулет… Из последних сил Ильма вырвалась из плена видений и обычным зрением увидела Ярьямейнена: он стоял неподвижно, прижав ее к себе, и наблюдал. Если бы он впился зубами в ее шею, то одним махом откусил бы ей голову. Поэтому он осторожничал — ему хватало и того, что он получал через амулет. Ильма чувствовала, как с каждым мигом возрастает его колдовская мощь. Казалось, она в его руках — как малек, прозрачна насквозь…

— Отвечай, Ильманейтси! Не сопротивляйся… Можешь даже ничего не говорить — просто думай…

Ярьямейнен читал ее мысли с такой легкостью, словно они были написаны кровью на снегу. Ильма защищалась, как могла, пытаясь утаить хотя бы главное. Но ее жизненная сила таяла с каждым мгновением — а сила Ярьямейнена, украденная у нее, наоборт, прибавлялась… К счастью, Ярьямейнен остановился сам. Он решил, что нашел ответ.

— Значит, оружие! — пробормотал он, разжимая руки. — Магическое оружие, дарованное Калмой, способное погубить весь мир. Оружие, с которым Лоухи не совладала… Это нечестно! Мать, почему ты даровала такое сокровище клану Ловьятар? Разве мы служим тебе не лучше?

Ильма отшатнулась и обнаружила, что он ее уже не держит. Она упала на снег у ног северянина. Ее мутило, по телу проходили волны то холода, то жара…

— Сокровище до сих пор в Луотоле, — довольным голосом проговорил тун, помогая Ильме подняться на ноги. — И оно больше не подчиняется глупой старой Лоухи. Прекрасно.

— Будь ты проклят…

— Ты сможешь долететь до дома? — заботливо спросил Ярьямейнен.

— Отпусти меня, кровопийца! Не прикасайся!

— Разве мои прикосновения так неприятны? Не лукавь сама перед собой, Ильманейтси! Возвращайся-ка домой. Если хочешь, можешь рассказать матери о нашем разговоре. Это уже неважно. Я вылетаю в Луотолу, прямо сейчас. А когда вернусь оттуда с сокровищем, мы поговорим с тобою еще раз!

## Глава 22. Встреча в ночном лесу

Как только Вяйно и Калли отправились искать Лесного Хозяина, Айникки сразу начала собираться в Калева. Не сказать, чтобы ей туда очень хотелось. Конечно, там отец с матерью, родня — непременно надо их предупредить о близкой опасности! Но с другой стороны — как ее еще там примут? А приняв, захотят ли выслушать? Не скажет ли Локка, что все эти разговоры об ужасном медведе с севера, который направляется в Калева, — выдумки и вздор, а сама снова потащит ее к себе, где поджидает ее тот стол и железная ложка? Айникки невольно прикоснулась к животу, который уже был заметен, если туго подпоясаться. «Никого к себе не подпущу, хоть бы и родного отца!» — решила она и для храбрости взяла из посудного ларя широкий столовый нож.

Так что в путь Айникки пустилась по вечерней заре. И уже на полпути об этом горько пожалела. Уж больно жутко оказалось одной в голом, туманном лесу. Быстро темнело, короткий пасмурный день переходил в долгую сырую ночь. Айникки, кутаясь в короткий волчий тулупчик Вяйно, быстро шагала по тропинке, усыпанной прелой листвой. По сторонам она не глядела, гнала от себя страх, думая только том, что впереди ее ждет родной дом. И всё равно ей становилось все страшнее и страшнее. Что же такое нынче готовится в лесу? Почему вся Тапиола словно затихла в ожидании чего-то ужасного?

Тут-то Айникки и осознала в полной мере предупреждение Калли о том, что в окрестностях Калева бродит колдовской медведь. Тревожные слова стали вдруг реальностью — скрипом и шорохом в кустах, треском ветки под тяжелой лапой…

«Жители Калева в безопасности за частоколом, за заколдованными от нечисти воротами! Куда же меня понесло — одну, на ночь глядя?» — ужаснулась Айникки своей поспешности и глупости.

Вернуться? Но уже пройдено полдороги. Девушка прибавила шагу.

В сумерках леса вдруг вспыхнула бледная звездочка, затем вторая… Пошел редкий, летучий снег. Вид беспечно кружащихся снежинок слегка подбодрил Айникки, но ощущение тревоги не проходило. А тут еще где-то вдалеке послышался странный звук — не то стон ветра, не то зов пастушеского рога… Айникки запнулась на ровном месте. Она могла бы поклясться — далекому звуку рога ответил волчий вой.

«Это где-то очень далеко, — принялась она уговаривать себя. — А здесь никого нет… никого…»

Но вместо того, чтобы идти дальше, так и осталась стоять, словно ее приморозило к земле. Она стояла на прогалине, глядя, как снежинки падают на мертвые листья, отчетливо понимая, что она здесь не одна. Прямо перед ней стоял медведь.

Каменеющей рукой она нащупала грубую рукоятку ножа и взглянула прямо перед собой. Вон он стоит между деревьев — огромный и неподвижный, словно забытая в лесу копна сена. Стоит и смотрит на нее из-под капюшона, а на голову и необъятные плечи и на руки, сложенные крестом на оголовье дорожного посоха, сыплется снег.

«Это не медведь!» — поняла Айникки. Язык у нее отмерз от нёба.

— Т-ты кто, добрый человек? — пролепетала она.

— Не надо меня бояться, — ответил незнакомец глубоким, очень спокойным голосом. И Айникки почувствовала, что в самом деле успокаивается. Словно угроза, которую источала этим вечером Тапиола, больше никак ее не касалась…

Теперь, приглядевшись, она увидела, что перед ней старик — но старик очень странный. Вероятно, в молодости он был настоящим великаном, да и теперь отнюдь не казался дряхлым. Даже сильно сутулясь, он был выше ее на голову. С ног до головы он был одет в большую саамскую доху с капюшоном из белой мохнатой шкуры. Черты его лица напоминали саамские, но тяжелее и грубее; бороды, как у всех саами, не было вовсе, а вдоль скуластых, словно из камня вытесанных щек повисли длинные седые косицы.

— Бродить по лесу одной сегодня ночью — настоящее безрассудство, — произнес незнакомец. — Куда ты так спешишь, девушка? К Калме?

— Я должна предупредить родичей, — ответила Айникки, на всякий случай не выпуская из руки нож. — Говорят, тут бродит какое-то чудовище из Похъёлы…

Старец раздвинул губы в улыбке. Странно это выглядело — словно бы улыбнулась каменная маска.

— Этой ночью какие только чудовища не бродят в Тапиоле! Послушай, храбрая, но глупая девушка, — если тебе дорога жизнь, не ходи в Калева!

— Почему?

— Сегодня там сводятся старые счеты. Я бы сходил посмотреть на потеху, да время терять жалко.

Пойдем, — сказал он вдруг, словно даже не сомневался, что она так и сделает.

— Куда? — изумилась Айникки.

— Со мной, — терпеливо пояснил старец. — Не буду же я вечно тут стоять, с тобой болтая.

— Никуда я не пойду, вот еще выдумал!

— Или ты пойдешь со мной, или умрешь. Как и все твои родичи.

Айникки попятилась. Во рту у нее вдруг пересохло. А старец даже не шевельнулся. Так и стоял, словно идол, опираясь на посох, — только двигались уголки губ.

— Я не угрожаю, — пояснил он, заметив ее испуг. — Я спасаю тебе жизнь, глупая девушка. Оглянись.

Айникки оборачиваться, конечно, не стала, просто скосила влево глаза. И тут же вытаращила их, не в силах поверить тому, что видит. Совсем рядом, за деревьями, справа и слева мелькали черные тени. Волки! Один за другим хищники пробегали мимо нее, спешили куда-то, как будто подчиняясь неслышному зову. Ни девушку, ни старика они словно не видели.

— К-как? Что это зна…

— Они бегут в Калева. На пир, — сказал старец с ледяным спокойствием. — Их там небось собралось уже несколько сотен. Ну как, ты все еще хочешь туда попасть?

— Матушка! Батюшка! — воскликнула Айникки.

Чужестранный старик был тут же забыт, и только одна мысль осталась у нее в голове — домой, скорее домой! Но стоило ей сойти с места, как что-то изменилось вокруг. Словно с тихим хрустом сломалась невидимая стенка. Треснула под ногой ветка, и пробегавший мимо волк оглянулся. Бег его замедлился, шерсть на загривке вздыбилась, а из пасти вырвалось рычание. Он ее увидел!

Время замедлилось, почти совсем остановилось. Айникки смотрела, как волк поворачивает в ее сторону, готовясь па нее броситься, но сама не могла сделать ни шагу…

«Ну так что? — как будто внутри ее головы прозвучал голос старца. — Ты идешь со мной или оставить тебя здесь?»

— Иду! Иду! — в отчаянии воскликнула она, глядя, как поднимается верхняя губа волка, обнажая клыки… как припадает он на передние лапы, готовясь к прыжку…

Вдруг волк перестал скалиться и в недоумении принюхался, словно внезапно ослеп и потерял чутье. Постояв несколько мгновений, он фыркнул и потрусил дальше. Айникки обернулась и увидела, что старец стоит все там же и манит ее к себе.

— Пошли, — спокойно сказал он, развернулся и куда-то пошел — огромная белая тень в пляске снежинок.

Айникки всхлипнула и поплелась за ним.


Они шли полночи, а снег всё сыпался и сыпался, и к утру лес выбелило совсем. Под утро устроились на ночлег под раскидистой елью. Старец с головой обернул Айникки полой своей необъятной дохи — словно птенца под крыло посадил. Айникки в другое время и не подумала бы устраиваться на ночлег под боком у незнакомого человека, но той ночью так измучилась и замерзла, что уснула бы и рядом с медведем.

Проснулась она следующим утром, не сразу поняв, где она и с кем. Вчерашней сырой хмари как не бывало, землю засыпал снег. Старец, видно, уже давно не спал, но ждал, когда она проснется. Заметив, что Айникки беспокойно зашевелилась, выбираясь из его огромной дохи, он встал и тут же отправил ее собирать хворост. Когда она вернулась, он уже каким-то образом добыл зайца и ловко его обдирал.

— Давай помогу, — предложила Айникки. Старик только отмахнулся:

— Сиди уж… сейчас будет готово.

И в самом деле, стоило ему сложить хворост и провести над ним ладонью, как влажные ветки словно сами вспыхнули. «Так я и думала», — сказала себе Айникки. Она сразу же решила, что этот странный человек, то ли спаситель ее, то ли похититель, то ли опекун, она еще не разобралась, — чародей. Хотя ни оберегов, ни рунных вышивок на его одежде она не заметила.

Да не так уж он был и стар. Теперь, при свете утра, когда он сидел у костра, откинув капюшон дохи, Айникки рассмотрела его во всех подробностях. Седые косички на висках свисали вдоль его лица до груди, как у саамской бабки. Волосы были белы до голубизны, словно у столетнего старца, но при этом жесткие и тяжелые, как конская грива. Лицо же у колдуна было вовсе не старое — тяжелое и гладкое, словно высеченное из камня, и такое же неподвижное. Глаза у него оказались необычного для саами бледно-голубого цвета. Айникки сперва показалось, что он слепой — вроде как зрачков у него нет, — но она решила, что ей мерещится, ведь глаз без зрачка не бывает.

А назвался он — Карху.

— Как первый снег весь лес меняет! — не спеша говорил он, насаживая куски зайчатины на острые палочки. — Люблю снег. Чисто и ясно, словно мир родился заново — юным, обновленным… Жаль, что человек так не может, верно, девушка?

Айникки неопределенно кивнула и сама спросила его:

— Из каких вы краев?

— С севера.

— Из Похъёлы? — испуганно сжалась Айникки.

Карху усмехнулся.

— Что такого ужасного в Похъёле? Скудная, суровая земля, и только. Нет, я не оттуда. Мой дом ближе, он в горах…

Айникки перевела дух. Пусть этот Карху и чародей, но хотя бы не кровопийца-похъёлец. Одного она уже видела — и запомнила на всю жизнь. Правда, таких, как Карху, — не видала вообще ни разу в жизни…

Узнав главное, она принялась осторожно выспрашивать, что он делал в их краях.

— Искал кое-кого, — уклончиво ответил Карху, внимательно на нее поглядывая. — А вместо него нашел тебя. Разве не странно? Видно, это неспроста. Вот смотрю на тебя — вроде девка как девка. А чутье подсказывает — вот оно!

— Что значит — «вот оно»?

— Пока я и сам не разберу. Но скоро выясню.

— Ты ведь колдун? — в лоб спросила Айникки.

— С чего ты взяла?

— Ну как «с чего»? Они все такие — всё ходят вокруг да около, вот, будут год копаться, вместо того чтобы просто пойти и спросить, — и добавила с важностью, подражая матери: — Да и все вы, мужики, таковы.

Карху расхохотался.

— Верно подметила! Это всё оттого, что я не привык ни на кого полагаться — один да один. Говоришь, «просто спросить»? Ну давай, спрошу. Известен тебе Ильмаринен из рода Калева?

Айникки не ответила и смутилась.

— Ага, — удовлетворенно сказал Карху. — Вижу, что известен. Тогда второй вопрос — где он сейчас? Что в Калева его нет, я уж понял.

«А тебе какое дело?» — хотела ответить Айникки, но потом подумала: чего там скрывать-то? Тоже мне, тайна…

— Он ушел в Похъёлу. Еще в начале осени.

Карху нахмурился.

— В Похъёлу? Зачем?

— Не знаю. Вяйно его послал. Ильмо убил упыря, сына Лоухи, и наш староста сказал — это будет вира за смерть…

— Тьфу ты! — сплюнул Карху с досадой. — Так я, выходит, мог никуда не ходить, а просто сидеть и ждать, пока он сам мимо моих ворот пройдет! Теперь-то он небось давно мертв…

— Почему это мертв? — с тревогой спросила Айникки.

— Да потому что никакому человеку в одиночку не пройти через Врата Похъёлы.

— Ильмо не один пошел, а впятером, с друзьями. Два воина, причем один из них варг, и еще настоящий саамский нойда, очень умелый…

— Э, какая разница!

Довольно долго они сидели молча. Колдун с мрачным видом что-то обдумывал.

— Ильмо не умер, — с напускной уверенностью сказала наконец Айникки. — Я бы почувствовала. Его боги оберегают…

— А не умер в горах, так уже давно попался Лоухи, — сварливо отозвался Карху. — У нее там повсюду зрячие идолы понаставлены, я тебе потом покажу… Вот уж кто сразу из него кровь высосет…

— Хватит уже меня пугать, — воскликнула Айникки, чувствуя, что вот-вот заплачет. — Говори что хочешь. А я все равно буду верить! Он, может, из всех родичей один у меня остался!

— Ты его жена, что ли? — буркнул Карху и внезапно взглянул на нее с некоторой надеждой. — Или, может, сестра?

— Он мой суженый, — шмыгая носом, сказала Айникки.

— И вы не в близком родстве?

— Нет!

— Тогда я ничего не понимаю, — проворчал Карху и занялся зайчатиной.


Так началось их странствие. Шли на север напрямик через лес — причем Карху шагал с такой уверенностью, будто шел по одному ему известной незримой тропке (Айникки подозревала, что так оно и есть). А зима приближалась с каждым днем, дула в лицо снегом и ледяным ветром. Дней через пять разразился буран: намело столько снега, что девушка едва могла идти, вязла в глубоких сугробах. Волчий полушубок почти не грел, ноги мерзли в простых кожаных кенгах. Карху-то было хоть бы что.

— Ничего, потерпи, — сказал он. — Скоро дойдем до тайника, где я оставил лыжи.

Странный он был попутчик. Половины его речей Айникки не понимала вообще, да он и не желал этого. Видимо, он привык к одиночеству и разговаривал сам с собой. Впрочем, в основном Карху молчал. Ни разу он не сказал Айникки грубого слова и внимательно следил, чтобы она не слишком уставала, чтобы была сыта и чтобы спала в тепле. А когда она по ночам плакала, думая о родичах, гладил ее по голове, пока она снова не засыпала. Но Айникки едва ли назвала бы его добрым. Карху казался ей сродни самой зиме с ее страшными бурями и ослепительными солнечными днями, заморозками и оттепелями. Сейчас зима к ней милосердна — но что будет дальше? Куда он ведет ее и зачем? «Тебе некуда возвращаться, — разумно говорил он. — Звери уничтожили род Калева. Одна в лесу ты быстро умрешь. А со мной тебе бояться нечего». Айникки понимала: так оно и есть. Но все равно Карху не вызывал в ней никакого доверия. Может быть, потому, что она понемногу начинала его бояться.

Началось это после одного странного случая. Однажды Айникки проснулась посреди ночи, как будто что-то ее разбудило. Она высунула лицо из-за отворота просторной дохи Карху — и по его дыханию догадалась, что он тоже не спит. Небо было ясное, снег, разрисованный черными тенями, мерцал в свете луны. Одна из теней за деревом шагах в пяти от них шевельнулась — и Айникки вдруг поняла, что там кто-то есть, и он за ними наблюдает. Она пошевелилась и почувствовала, как рука попутчика сжала ее плечи. Карху призывал ее не двигаться. Девушка взглянула снизу вверх, ему в лицо: оно было спокойным, бледно-голубые глаза неподвижно смотрели на подозрительное дерево и на того, кто за ним скрывался. Понемногу Айникки стало страшно. За ними следило нечто очень плохое, опасное — и оно до сих пор не напало только потому, что само боялось Карху… Вдруг поляна потемнела, сияние снега угасло, как будто луну закрыло облако. На полянку наползала огромная, зловещая тень — словно кто-то подходил к ним со спины. Айникки не выдержала и обернулась, но позади никого не было. Зато с другой стороны раздался треск и скрип снега. Тот, кто подкрался с ним, удирал со всех ног. Он тоже испугался тени! Карху тихонько ухмыльнулся, закрыл глаза — и вскоре безмятежно уснул. Утром Айникки была почти уверена, что ей всё приснилось, пока она не заглянула за то дерево и не увидела там множество медвежьих следов.

— Видно, шатун, — равнодушно сказал Карху. Как будто и не он вызвал тень, которая прогнала опасного зверя.

Еще пара дней — и они добрались до тайника. Карху внезапно остановился у огромного сугроба, принюхался совершенно по-звериному. Потом он вдруг зарылся туда по самую макушку — и выудил наружу отличные саамские лыжи с широкими полозьями, подбитыми скользким тюленьим мехом. Их он отдал Айникки вместе с некоторыми теплыми вещами, которые она смогла подогнать по себе, а сам так и продолжал месить снег своими огромными унтами. Казалось, он не уставал вообще никогда.

Когда приходило время еды, Карху охотился — по-своему, по чародейски. Сначала Айникки думала, что звери — в основном зайцы — попадаются в силки, которые он незаметно для нее ставит по утрам. Но потом увидела, как звери сами выходят из леса, и догадалась, что они откликаются на его мысленный приказ. Они подползали к нему, почти не дыша, словно уже мертвые, и Карху мгновенно убивал их голыми руками. Умирали они быстро и легко, но Айникки почему-то было неприятно на это смотреть. Да и привкус у мяса потом был какой-то странный. Как-то она спросила, почему. Карху предположил, что это, должно быть, от ожидания смерти.

— У добычи всегда разный вкус — умерла ли она своей смертью, или была затравлена, или убита в честном бою, погибла ли мгновенно или долго мучилась в силках, — со знанием дела рассуждал он. — Душа-ис уже отлетела и ищет другое пристанище, — а мясо, видишь, всё запомнило…

Эти рассуждения навели Айникки на новую мысль, и она спросила, не райден ли Карху. Он усмехнулся и отрицательно покачал своей косматой головой. А потом долго думал о чем-то, словно вспоминая прошлое.

А на другой день приключилось нечто по-настоящему удивительное, наводящее на самые серьезные размышления.

Начать с того, что они взобрались на здоровенный ледниковый валун, и Карху показал ей вдалеке нечто, напоминающее далекие облака, стеной застилающие горизонт.

— Это же горы! — пояснил он, отвечая на ее удивленный взгляд. — Снежные вершины Врат Похъёлы, глупая!

— Там уже Похъёла? Так близко?!

Карху снова ухмыльнулся.

— За горами — Внутренняя Похъёла. А границу Внешней Похъёлы мы перейдем сегодня или завтра. Меня только одно удивляет, — пробормотал он, обращаясь уже не к Айникки, а к себе, — почему я не слышу зова пограничного идола? Ну ладно я — все равно он на меня не действует. Но неужели ты ничего не слышишь?

— Что именно?

— Ну, некий голос, который подсказывает тебе, что надо идти сюда, а не туда?

— Нет…

— Очень странно.

К полудню их путь пересек глубокий овраг с отвесными стенками. Ближайшая стенка весьма кстати осыпалась, так что Айникки съехала вниз, как по горке, и даже весело взвизгнула, когда Карху поймал ее, не дав врезаться в противоположную стену. Овраг, петляя, вел на север, дно его оказалось удобным и ровным. Айникки могла бы скользить на лыжах гораздо быстрее, но чародей почему-то строго запретил его обгонять. Вскоре им попался подъем. Пока Айникки бочком забиралась наверх, Карху взлетел на пригорок в три прыжка и сразу понял, почему на сей раз никто не пытался сбить его с пути.

— Вот так новости, — пробормотал он, обходя по кругу сторожевое идолище Калмы.

Идол был мертв. Карху вспомнил, как он проходил мимо него, направляясь в земли карьяла, как с уважением разглядывал черное крылатое чудовище, нависшее над тропой. Оно ничем ему не угрожало, но он прекрасно понимал, в какой ужас способен повергнуть смертных взгляд Калмы. А теперь эти глаза ослепли. Да и само чудище уже не казалось не только страшным, но даже искусно сделанным. Грубо обработанный камень, тонкие лапки, едва намеченные парой бороздок, дырочки глаз и пятна птичьего помета на лягушачьей голове…

Что могло случиться в Похъёле за время его отсутствия? Чтобы тунов покинула милость Калмы… даже представить трудно, как они должны были ее оскорбить. «Доберусь до дома, свяжусь с Лоухи, — решил он. — Просто ради интереса. Меня-то это никак не касается…»

Позади него, где-то в овраге, раздался стрекот белки и веселый голос Айникки.

И тут Карху обернулся так быстро, как не смог бы ни один медведь, и уж тем более человек, и кинулся назад.


Айникки уже почти взобралась на пригорок, когда рядом с ней раздалось беличье стрекотание. Девушка остановилась и обернулась. Белка сидела на снегу совсем рядом с ней, вытянув любопытную мордочку и задрав пушистый хвост. Айникки присела на корточки и протянула белке ладонь.

— Ну здравствуй, лесная золотинка! — улыбаясь, сказала она. — Эх, угостить тебя нечем!

Белка вдруг отскочила, сделала еще прыжок и оглянулась, словно приглашая девушку последовать за ней…

«Она в самом деле хочет, чтобы я за ней пошла!» — с волнением подумала Айникки.

Когда-то давно Ильмо ей говорил: если лесному зверю что-то надо от человека, на это всегда есть важная причина. Просто так, из баловства, никогда не позовут. Айникки вспомнила, как ее кошка так же звала ее за собой, оглядываясь и мявкая, пока не привела к ямке, где лежали ее первые новорожденные котята, как будто спрашивала: «Подскажи, помоги!»

Поэтому Айникки, почти не раздумывая, съехала с холмика обратно в овраг… А белочка все скакала, озираясь — куда-то ее приманивая.

Когда взгорок скрылся за поворотом, белка остановилась и снова подскочила к ней.

— Ну что, привела? — спросила Айникки, протягивая руку.

Белочка смело вскочила на ладонь — и тут все поплыло у Айникки перед глазами. Больше не было рыжего лесного зверька — нарядная девочка лет десяти тянула ее за руку, быстро говоря взволнованным шепотом:

— Скорее! Бежим отсюда!

— Это ты! — Айникки запнулась, не зная, каким именем назвать старую знакомицу.

Она сразу узнала ее. Ту самую странную девочку, не пойми чью сестру, которая вывела ее из бани, где загубил девушек кровопийца Рауни. Еще и тогда ей стало ясно, что девочка эта — не человек. Видно, она какой-то лесной дух, который невесть почему взялся ей помогать…

— Что встала? — сердито зашептала девочка. — Давай, шевелись! Надо выбраться из оврага, здесь уж больно земля нехороша, а дальше я тебя как-нибудь выведу…

— Что случилось? — тоже шепотом спросила Айникки, послушно следуя за ней.

Но больше одного шага сделать не сумела. Позади нее раздалось угрожающее звериное ворчание.

— Не успели! — с досадой проговорила девочка, выпуская ее руку.

Айникки, дрожа, оглянулась. Лучше бы она этого не делала. Прямо за ее спиной, шагах в пяти, поднималось на дыбы чудовище — огромный хийси в облике белого медведя. Когтистые лапы нависали прямо над ней, распахнутая пасть скалилась кривыми желтыми клыками. Блекло-голубые глаза медведя были полны злобы и чего-то худшего — словно темный ледяной яд из них выплеснулся, да прямо Айникки в мозг. Едва ли нашелся бы человек, который это вынес. Колени Айникки подогнулись, она потеряла сознание и упала в снег. А девочка и медведь остались стоять над ней, меряясь взглядами, и ни один из них не отступил ни на шаг. Темный яд, бурлящий в глазах Карху, разбивался о стену ровного ясного огня. Потом медведь словно сморщился, уменьшился ростом и обратился в человека. Человека с медвежьей тенью.

— Поздно спохватилась, богиня, — сказал Карху. — Тут уже не твоя земля.

— Непросто найти того, кого сама земля прячет, — довольно миролюбиво сказала Ильматар. — Отдай мне девушку, поищи себе другую пищу.

— А зачем она тебе?

— Это мое дело. Отдай, внакладе не останешься.

Карху на миг задумался.

— Нет уж, теперь точно не отдам, — ответил он. — Сдается мне, не случайно эта девица подвернулась на моем пути. Раз ее сама богиня охраняет… Лучше разберусь сам!

— Ты силен на своей земле, Карху, — покачав головой, произнесла Ильматар, — но не забывай, что ты еще не бог. И не станешь им, я это тебе обещаю. От своего имени… и от имени прочих.

— А какое мне до вас дело? — пожал плечами Карху. — Разве теперь, чтобы стать богом, нужно получить грамоту с печатью Голубых полей?

Ильматар не ответила, наклонилась, чтобы поднять Айникки. Но… не смогла оторвать ее от земли. То ли девушка стала такой тяжелой, не по силам даже богине — то ли земля держала ее снизу. Карху смотрел на усилия Ильматар и посмеивался.

— Забери ее, если сможешь, — ухмыляясь, сказал он. — Видишь, я даже не препятствую.

Девочка-Ильматар покраснела от гнева.

— Тебе это еще аукнется, Когтистый Старец! — посулила она. — И гораздо скорее, чем ты думаешь!

Карху глянул на нее насмешливо, одной рукой поднял Айникки, забросил к себе на плечо и, не поворачиваясь, ушел в сторону границы Похъёлы.


Когда Айникки пришла в себя, вокруг снова был заснеженный лес. Она полулежала рядом с Карху, уже привычно укрытая полой его дохи с ног до самых глаз, а он сидел, привалившись к дереву, и задумчиво глядел на небольшой догорающий костерок.

— Где медведь? — дернулась она, вспомнив свое последнее видение.

— Какой? — равнодушно спросил Карху. — А, тот… Он ушел.

— Ты прогнал его?

Карху кивнул. Айникки высвободилась из-под его дохи и села рядом.

— А где девочка?

На этот раз Карху вовсе не ответил, а вместо этого устремил на девушку особый взгляд, от которого Айникки снова замутило. Она знала, что так смотрят колдуны… знала и зачем они так смотрят. Ей вдруг показалось, что Карху изменился, что он совсем не такой, каким она уже успела его узнать, — и даже контуры тела у него нечеткие, все равно как в тот миг, когда белка превращалась в лесного духа… А позади него лежала тень — огромная, нечеловеческая!

— Почему тебя защищает богиня? — спросил Карху, не сводя с нее тяжелого взгляда.

— Я не знаю… — ответила Айникки, борясь с дурнотой.

Ей казалось, что он читает ее мысли, видит ее насквозь. Ей стало страшно — почти так же страшно, как в тот миг, когда она увидела чудовище у себя за спиной. Все ее чувства вдруг закричали: «Надо спрятать ребенка!» Айникки испуганно прижала обе руки к животу и отшатнулась от чародея.

Внезапно Карху расхохотался. Она себя выдала.

## Глава 23. Воздушная тюрьма

Путь в Туонелу почти не запомнился Ильмо. Внизу мелькали скалы, гряда за грядой, наверху сияло солнце, и каждый раз, как его луч бил Ильмо в глаза, ему казалось, что у него расколется от боли голова. Кровь заливала ему глаза, склеивала ресницы. Ледяной воздух бил в лицо, выстуживая из тела последнее тепло. В одежду, больно прищемив кожу, впивались когти туна, словно железные крючья, пронзающие тело. Когда тун уставал, он поднимался повыше, разжимал когти, и Ильмо, кувыркаясь, летел вниз — а возле самых скал его подхватывал другой тун — и всё начиналось сначала. Туны развлекались таким манером почти всю дорогу и унялись, только когда поняли, что полумертвый Ильмо все равно не осознаёт, что с ним творится.

Наконец внизу показалось озеро. Ильмо, почти ослепший от крови, только понял, что нестерпимый блеск теперь исходит не только сверху, но и снизу. Туны всей стаей опустились к самой воде и неслись, едва не касаясь его сверкающей глади. Потом блеск погас, сменившись огромной густой тенью от утеса. Тень резко сменилась почти полной темнотой, когда два туна, тащивших Ильмо, резко взмыли вверх и влетели в пещеру. Там его бросили на каменный пол и улетели. Ильмо так и остался лежать на полу. Стены пещеры источали могильный холод, темнота казалась темнотой склепа. Ильмо из последних сил свернулся в клубок — и потерял сознание.

Когда он очнулся и протер глаза, то обнаружил: в пещере не так уж и темно. И вовсе это была не пещера, а, скорее, глубокая каменная ниша, которую наполнял приятный полумрак. Конечно, в ней царил адский холод, зато не было ни решеток, ни дверей! Попросту говоря, вообще не было четвертой стены! «А я-то думал, бросили в какой-нибудь каменный мешок!» — приободрившись, подумал Ильмо. Он осторожно пошевелил руками и ногами, попытался приподняться. Все тело болело, он почти не чувствовал пальцев на руках и ногах — но, слава богам, кажется, туны ничего ему не сломали. Руки и одежда побурели от засохшей крови. Ильмо коснулся головы и не удержался от болезненного стона. Похоже, Лоухи содрала ему железным крылом целый кусок кожи, и теперь он присох, да еще и криво, не на месте…

Наконец Ильмо с трудом поднялся на ноги и, опираясь на стену, пошел на свет. Короткий каменный коридор быстро вывел его к выходу. Ильмо глянул перед собой — и тут же отшатнулся, сраженный головокружением. Никаких ограждений его тюрьме и не требовалось — прямо перед ним отвесно вниз обрывалась скала. Высота была не меньше сотни локтей. Ильмо отполз от края подальше, преодолевая дурноту. Потом нашел в себе силы сесть.

Перед ним открывалась панорама Внутренней Похъёлы. Горизонт, опоясанный все теми же острыми, гребнистыми горами, — наверно, над ними его и тащили туны. Внизу блестело большое озеро. Блестело уже не так ярко, как вчера: бледно-голубое небо было затянуто легкими облачками, и на западе собиралась мутная мгла. «Опять будет снег… О боги! Каково тут в метель!» — Ильмо представил, как ветер врывается в нишу и выбрасывает его наружу, и его снова замутило.

В воздухе вдалеке носились туны. Множество крылатых тварей стрелами пролетали то туда, то сюда; висели, чуть покачиваясь, на восходящих потоках воздуха; резко падали к воде, выставив перед собой когтистые лапы, и снова взмывали вверх с рыбой в лапах — или без нее. «Туны клана Ловьятар осваивают озерную рыбную ловлю, — подумал Ильмо. — А толку-то? Все равно это озеро скоро замерзнет…»

Потом его внимание привлекли какие-то конические постройки на остром мысу у левого берега. Чтобы их разглядеть, пришлось подползти к краю и высунуться, преодолевая боязнь высоты. До мыса было далеко, но Ильмо мог бы поклясться: там стоят саамские зимние вежи, никак не меньше двух десятков. Неужели здесь живут люди? Между вежами бродили темные фигурки, но на таком расстоянии не удавалось разглядеть, люди это или туны.

Хотелось пить. Ильмо давно не ел, но есть не хотел — слишком тошнило после удара по голове. Полежав еще немного, он отполз от края, встал, вернулся в пещеру и принялся обследовать свою воздушную тюрьму. Она оказалась не слишком большой. Просто каменная ниша. И больше ничего. В дальнем углу — ворох какого-то слежавшегося сора. Перья, сухая трава… Даже одеяла нет.

«Ну и тюрьмы у Лоухи… Или это кто-то любезно уступил мне свое гнездо?»

Руки мерзли. Ильмо натянул на голову капюшон, засунул ладони поглубже в рукава, лег на ворох травы и перьев, свернулся клубком — и вскоре задремал.


Разбудили его шорох крыльев и металлическое лязганье. Ильмо открыл глаза, думая, что за ним снова явились стражники, — но перед ним была Ильма. Дочь Лоухи стояла неподвижно перед его ложем, спокойно ожидая, когда пленник проснется. Она выглядела царственно красивой. С серебряной диадемой на блестящих черных волосах, в ожерелье из неграненых аметистов, она казалась статуэткой из вулканического стекла, которые только в тени кажутся черными, а на свету полупрозрачны и играют радужными переливами. Впечатление портил только засаленный, туго набитый кожаный мешок в ее руках. Ильмо узнал его — это был его собственный мешок.

— Как-то мы с тобой однообразно встречаемся, — с усмешкой сказала она. — Всё время ты где-то заперт. Вот, держи свои вещи.

Ильмо протянул руку, принял мешок и тут же уронил его — Ильма едва успела его подхватить.

— Да у тебя руки как деревянные! — удивленно воскликнула она. — Ты настолько замерз? Сейчас же еще совсем тепло! Какие вы, люди, чахлые…

Порывшись в мешке, она вытащила флягу, принадлежавшую Аке.

— Выпей-ка вот этого зелья. Я его попробовала, и мне подумалось, что этот чудовищный яд варгов тебе поможет.

Ильмо издал слабый крик радости, взял фляжку покрепче двумя руками и глотнул «морозной настойки». Ему показалось, что в горло хлынул жидкий огонь! Рот обожгло так, что Ильмо аж задохнулся, а потом раскашлялся до слез.

Ильма довольно захихикала.

— Смотри-ка — в самом деле, действует! Ты порозовел!

— Да-а! Воистину яд! — прохрипел Ильмо. Но когда отдышался, то с удивлением ощутил, что вроде бы и впрямь согрелся. Кровь, безжалостно подстегнутая варгской отравой, с перепугу быстрее потекла по жилам. Ильмо осторожно сделал еще глоток и вдруг вспомнил про битву.

— А где сейчас сам Аке? И Ахти? И…

— Не бойся, не убиты. Оба схвачены и сидят в таких же гнездах, как ты. А тот предатель-саами, ученик моего покойного брата, — ну, ты сам видел, что он погиб еще в гнездовье Сюэтар. Он попал под удар ледяного хлыста — ни один тун после такого не выжил бы, не говоря о человеке. Впрочем, ему повезло. Мать потом очень жалела, что не смогла с ним побеседовать особо. Кстати, а когда вы потеряли своего мальчишку-раба? Отдали Карху за проход через его владения?

Последняя фраза девушки сказала Ильмо очень многое. И он не сразу ответил ей, собираясь с мыслями.

Итак, Йокахайнен был прав — за ними следили. С самого начала. Но внутри гор — уже нет. Должно быть, на владения Карху магическая слежка не распространялась. Туны не знают, что Карху в горах не было. На знают они и что люди освободили Асгерд. А главное, Ильма сказала — «двое!». Значит, кто-то один скрылся — скорее всего, именно Асгерд. Но как жалко Йо! Он ведь мог не ввязываться с битву с Лоухи! Неужели он не понимал, что найдет в ней только гибель? «Он и хотел погибнуть быстро, без мучений, — подумал Ильмо. — Недаром он так боялся идти в Похъёлу, все повторял, что туны не прощают предательства…»

Ильма неправильно истолковала его молчание.

— Не хочешь — не отвечай. Только ведь мать тебя все равно спросит. И уж ей ты выложишь всё, она церемониться не станет!

Неожиданно она переменила тон — заговорила сухо и по-деловому:

— Мать не будет держать тебя здесь долго. Только до тех пор, пока не подготовится к жертвоприношению.

— К жертвоприношению?!

— А ты как думал? Нам надо провести обряд на крови — воззвать к милости Калмы и попробовать вернуться в Луотолу. Это наша последняя надежда. Не говоря уж о том, что мать с наслаждением выпила бы твою кровь и без всяких обрядов. Ритуал жертвоприношения довольно сложен, в нем участвует весь клан, так что у тебя есть еще день-два на размышления. За это время ты должен что-то придумать.

— Но что?

— Ты только при мне такой тупой? Сумел же ты каким-то образом договориться с Хиттавайненом и Карху? Уж постарайся найти такие слова, чтобы мать отменила это жертвоприношение или хотя бы отложила его! Ведь на что-то ты рассчитывал, когда лез прямо косатке в пасть!

Ильмо тяжело вздохнул. Как его раздражала эта привычка Ильмы изъясняться загадками! Как тогда, во сне, в ущелье Карху: «Как разрушить сонные чары? Да это так просто, что я даже и говорить не буду, как, — догадайся сам!»

— Тебе-то это всё зачем? — устало спросил он. — Почему ты все время меня опекаешь? Почему советуешь, что делать и как поступать?

— Ты меня каждый раз об этом спрашиваешь. Не надоело?

— А ты каждый раз не даешь ответа.

Ильма закатила глаза и села на корточки у стенки, нахохлившись и распушив крылья: ком из черных перьев, а сверху голова в сверкающей диадеме. Только теперь Ильмо заметил, что похъёльская царевна бледнее, чем обычно. Либо она была нездорова, либо чем-то расстроена.

— Изволь, — заговорила она. — Думаю, нам с тобой теперь можно играть в открытую. Я считаю, что сампо — это зло. С самого начала так считала. Мать говорит, что это великий дар Калмы, а я скажу — оно губит род Ловьятар. Если и дальше так пойдет, к весне наш род будет уничтожен и рассеян. Но это только начало. Понемногу сампо погубит весь мир. Я это вижу совершенно ясно. И не понимаю, почему этого не видят другие. Ладно моя мать — сампо овладело ее умом и сердцем, одурманило ее, поманив призраком всемогущества. Но Калма! Удивительно, но она ведет себя точно так же, как будто сампо сбило с толку и ее…

— Калма? — Ильмо не поверил своим ушам. Потом вспомнил, что нечто в том же духе говорила и Асгерд. — Ты имеешь в виду саму богиню смерти?

— Конечно, — хладнокровно ответила Ильма. — Если совсем немного подумать, сразу становится ясно, кто это все затеял. Неужели Калме мало ее владений по ту сторону Проруби и она тоже жаждет власти над мирами?

— А ты не жаждешь?

— Нет! — Ильма слегка покраснела и уточнила: — По крайней мере не с помощью сампо. Я никогда не хотела им владеть. С тех пор как я разобралась, что оно такое, сампо внушает мне ужас и отвращение. И потому не имеет надо мной никакой власти. И знаешь что самое удивительное? В нем самом нет зла, совсем. Оно было задумано и создано как источник великих благ. Я не знаю, почему оно приносит столько несчастий… Может, мы им неправильно пользуемся? Или потому что сами наши желания таковы? Вслух говорят одно — а чего хотят в душе? В иных желаниях и сам себе не признаешься, а оно все слышит… И учится…

Ильма умолкла и повернулась к озеру, прислушиваясь. Убедившись, что поблизости никого нет, она продолжала тихим голосом:

— Поэтому я и хочу, чтобы пророчество Филина сбылось. Чтобы ты нашел сампо и увез его из моей страны. Куда ты его денешь дальше — не моя забота. Пусть его заберут ваши боги и делят как хотят.

— Они хотят вернуть его на место…

— Вернуть, уничтожить, спрятать — всё равно. Лишь бы это больше никак не касалось Похъёлы. Ты невредимым прошел через владения Хиттавайнена и Карху… Тебя не убили туны… Словом, твой путь полон чудес, и я надеюсь, что это не случайные удачи. Давай, Ильмо! Пора уже исполнить то, что ты задумал. Мать считает, что ты наш главный враг. А я думаю, ты наша единственная надежда…

Вдруг ее губы задрожали. Она всхлипнула и посмотрела на него беспомощным взглядом, словно выпавший из гнезда птенец. У Ильмо сердце невольно сжалось от жалости.

— Ильма, — пробормотал он. — Что с тобой?

Ильма вдруг уткнулась лицом в колени… и расплакалась.

— Понимаешь, время вышло, совсем вышло! — говорила она совершенно растерявшемуся Ильмо, сдерживая рыдания. — Сегодня ночью Ярьямейнен со своими родичами улетел в Луотолу добывать сампо. Я ему всё рассказала, против воли! Я сопротивлялась, но он разворошил мою память, как чаячье гнездо. Если в Похъёле настанет время таких, как он, — чудовищ, которые пьют друг у друга кровь, — миру точно настанет конец! О Ильмо, мне стыдно перед собой — ни разу меня никто так не пугал, как он! Я ненавижу страх! Я Ильманейтси, дочь Лоухи!

Ильмо почти ничего не понял — он видел лишь, что царевна страдает. Ему очень хотелось как-то ей помочь, но он не знал, как…

— …потом я все рассказала матери. Это был мой долг. Я говорила и боялась взглянуть ей в глаза от стыда. А когда осмелилась — увидела там тот же жгучий стыд. И — страх! И тогда я поняла, какая она старая. Старая и слабая! Что-то во мне сломалось…

Ильма подавила рыдание. Несколько мгновений она молчала, потом вытерла слезы, подняла голову и сказала холодно:

— Завтра или послезавтра мать принесет тебя в жертву. Кровь богов, что течет в твоих жилах, пойдет в жертву Калме — чем это кончится, не знает никто. А потом мать попробует еще раз подчинить себе сампо. Тебе придется очень постараться, чтобы уговорить ее этого не делать. Потому что, боюсь, эта попытка погубит и ее, и всех нас.

Она встала и расправила крылья, собираясь взлететь. Ильмо быстро обдумывал ее слова. Завтра жертвоприношение! Как же ему выкрутиться из этой ловушки? Что он может сказать Лоухи, чтобы она его услышала?

— Погоди, Ильма! — окликнул он ее. — Один вопрос. Как Лоухи относится к Вяйнемейнену?

Ильма повернулась на пороге.

— Она его опасается. Уважает. Мне кажется, она до сих пор к нему неравнодушна.

— Неравнодушна?

— Когда-то он был ее мужем. В молодости. Но она его прекрасно помнит, хотя напрочь забыла многих других мужей и любовников.

— Прислушается ли ко мне Лоухи, если я сошлюсь на его слова?

— Смотря какие слова… — Глаза Ильмы заблестели. — Ага, вижу, ты все-таки что-то задумал!

— Погоди. Пока я ничего не задумал. Ты будешь присутствовать при той встрече?

— Да, конечно.

— Приходи непременно. И постарайся, чтобы там оказалось как можно больше тунов. Желательно, из разных кланов.

— Из разных — едва ли… Мать в последнее время не жалует гостей, хотя они, как нарочно, так и лезут… Но сородичей я тебе обеспечу.

— Будут ли там мои друзья?

Ильма на миг задумалась.

— Да, будут — скорее всего, в жертву будут приносить сразу всех. Для второй попытки у нас нет времени…

— И последнее, — торопливо добавил Ильмо. В голове у него рождалась смутная идея, и он старался скорее поймать ее, пока не ускользнула. — Возможно, я задам тебе один вопрос. Какой — пока тайна. Надо, чтобы ты непременно ответила на него утвердительно.

— Какой еще вопрос? — с подозрением спросила Ильма.

Ильмо загадочно усмехнулся.

— Ну ты хитрец!

Ильма махнула ему рукой, распахнула крылья и легкой ласточкой соскользнула с края обрыва.

— И помни, я в тебя верю, Ильмаринен! — донеслось издалека.

## Глава 24. Материнское заклятие

Гнездо, в котором заточили Ильмо, устроено было хоть и просто, но по-умному, и в дальний угол ветер не задувал. Снаружи стемнело, разбушевалась метель — страшно нос высунуть, словно заживо попал в Хорн. А Ильмо надел на себя всю одежду, какую только нашел, перекусил остатками вяленого мяса, забрался в спальный мешок и крепко уснул.

Утром за ним явились два жилистых туна в железной броне. Они стряхнули его с лежанки, грубо схватили за плечи и поволокли к краю. Ильмо попытался вырваться — но туны поймали его и с хохотом выбросили наружу. Ильмо даже испугаться не успел, только подумал — как нелепо все кончилось! Но тут мимо него стрелой пронеслись две крылатые твари, схватили его на лету и понесли вдоль скал, к красивой резной арке — главным вратам дворца Туонелы. Там их уже ждали… люди? Да, дюжина саами с бледными лицами и таким видом, будто их кто-то перепугал насмерть раз и навсегда. Они окружили Ильмо и куда-то молча повели его.

— Кто вы? Вы здесь служите? — спрашивал Ильмо, кое-как складывая фразы на саамском языке, но никто ему не ответил, ни один из них даже глаз не поднял. Саами провели его в небольшой круглый зал-колодец с голыми стенами. Свет в него проникал через крышу, которой, в сущности, и не было — одна большая дыра в потолке.

— Ильмо! Ты жив! — раздался радостный возглас.

Через миг в тот же зал втолкнули Аке и Ахти. Аке выглядел совсем неплохо, а вот Ахти едва держался на ногах. Обнимая его, Ильмо заметил, что друг ранен — и что никто и не подумал его хотя бы перевязать. Несмотря на бледность, Ахти так и полыхал жаром.

— У него воспалилась рана, — сказал Аке. — Плохо…

Ахти притронулся к ключице и скривился от боли.

Рубашка, пропитанная кровью и гноем, присохла к телу.

— Один упырь хотел вцепиться в шею, но промахнулся и распорол грудь, — объяснил он. — Вроде царапина, но кто знает, какая была зараза на его когтях…

— Тебя лечить надо! — с тревогой сказал Ильмо.

— Не будут они никого лечить! — злобно ответил Аке. — За каким бесом им лечить еду? До праздничного пира бы не помер, и ладно.

— Никто не будет нас есть!

— А иначе зачем они нас сюда притащили?

Ильмо хотел объяснить ему, но тут снова появились саами. На этот раз они принесли на палке котелок с горячей мясной похлебкой.

— Ага! — обрадовался Аке. — Упыри решили нас подкормить! Знаете, мне даже наплевать, из кого сварена эта похлебка! Пусть даже из нашего друга Йо!

Поскольку ложек не было, хлебали по очереди, прямо через край. Ильмо поначалу принюхивался — не подмешали бы чего-нибудь в пищу! — но потом признал, что перед ними самая обычная саамская еда. Передавая котелок Ахти, Ильмо почувствовал, что кто-то пихает его в бок. Он оглянулся — один из саами протягивал ему мешок с вещами, оставленный в гнезде. Ильмо поблагодарил его вежливым поклоном. Саами удивился и на всякий случай поклонился в ответ еще ниже.

— Ты глянь, как упыри о тебе заботятся! — насмешливо сказал Аке. — Где-то сейчас наши вещи? Наверно, остались в гнездовье Сюэтар. Ты что, у них в особой милости?

— Не городи чепухи, — сердито сказал Ильмо.

А сам подумал: не Ильма ли распорядилась накормить их и отдать ему вещи? Он вытащил из мешка флягу с «морозной настойкой» и протянул ее Ахти — но тот молча отказался.

— Моя фляга! — обрадовался Аке. — Вот теперь и умирать стало веселее! Ахти, глотни-ка!

— Ты как? — тихо спросил Ильмо у Ахти.

— Паршиво. Как будто горю изнутри. Сам себе костер. Как догорю, так и помру, — таким же тихим, слабым голосом ответил Ахти. — Ты не видел Асгерд? Почему они ее не привели сюда?

— Тсс, ни слова об Асгерд! Похъёльцы о ней даже не знают.

— Ты хочешь сказать…

— Думаю, они ее не поймали.

Ахти сразу повеселел. Даже протянул руку к котелку.

— Знаешь, о чем я жалею? — сказал он. — Что тогда в бою понадеялся на Плачущий Меч. А ведь у меня оставалось последнее средство — а я о нем и не вспомнил. Зато пока мы с Аке сидели в каменной дыре, я только о нем и думал, днем и ночью… И как ее тун не порвал, когда ударил меня в грудь…

— Ты про материнское заклятие? — спросил Ильмо шепотом. — Я тоже тогда про него забыл, а потом не раз вспоминал. И знаешь, что я скажу тебе, Ахти, — хорошо, что мы о нем забыли! Оно нам еще пригодится. И еще скажу тебе кое-что — не трогай его, пока я не дам тебе знак.

Аке взглянул на него с удивлением:

— Ты что-то задумал?

Они оба смотрели на него с надеждой — озлобленный, отчаявшийся Аке и измученный Ахти. Ильмо ответил им взглядом, в котором было больше уверенности, чем он чувствовал.

— Делайте, что я скажу, и, возможно, мы отсюда выберемся.

Аке скептически поднял бровь. Ахти улыбнулся и кивнул в ответ:

— Хорошо, как скажешь.

— А кстати, — сказал Аке. — Привели-то нас сюда не туны, а саами. О чем это говорит? Что отсюда можно выбраться. Не вылететь — понимаете? — а выйти ногами!

Варг повел глазами в сторону двери.

— И засовов с замками тут не водится… А саами — нам не соперники. Пустоглазые, словно мертвецы. Пара пинков, и мы на воле!

— Аке! — вздыхая, сказал Ильмо. — Ты лучше прислушайся. Слышишь шелест перьев и звон железа? Мы — ценные пленники. Нас сторожат крепко.

— Уж лучше погибнуть в бою, чем стать обедом для нелюдей!

— Не спеши погибать, — сказал Ахти. — Давайте лучше послушаем Ильмо и попробуем выжить…


Главный зал чертогов Туонелы был единственным в своем роде. Во всем мире ни у людей, ни у тунов подобного не было: вырубленный прямо в скале, высокий и просторный, с множеством узких стрельчатых окон под потолком, украшенный фресками, каких не увидишь и в землях варгов, и колоннадой при входе. Вдоль стен ярусами поднимались каменные скамьи, потолок поддерживали резные стропила. Потолок был настелен деревянный — каменный не выдержал бы своего веса.

Когда пленников вывели в середину зала, Аке вздрогнул и остановился.

— Смотрите!

Голос варга так задрожал, что Ильмо едва узнал его.

— Так вот что они затевают! А ведь мне рассказывали, предупреждали… я думал, врут — а они…

У северной стены, на возвышении стоял каменный стол-жертвенник. О его предназначении можно было легко догадаться по выемке в середине и каменным желобкам, что вели к двум железным чашам у его основания. Третий желоб, самый широкий, уходил прямо в рот Калме.

На гладкой каменной стене был вырезан огромный, в человеческий рост, лик богини смерти. Ильмо мгновенно узнал доброе, умиротворенное лицо карьяльской женщины с пограничной скалы у входа во Внутреннюю Похъёлу. Только половина лица была словно окутана плотной тенью.

Чем дольше Ильмо смотрел на это лицо, тем сильнее на него наваливалась тяжесть чуждой злобной воли. То же, что они почувствовали в первый раз, наткнувшись на крылатый идол Калмы у оврага, — но намного сильнее. Это зрелище сводило с ума: ласковое родное лицо справа — и чернота слева. Мудрая материнская улыбка перетекала в ядовитую усмешку, как будто Калма насмехалась над всеми в зале — и жертвами, и своими слугами… Ильмо закрыл глаза, но всё равно продолжал видеть это лицо. Правый глаз, спокойно смотрящий в небо, и черный провал слева. Ильмо чувствовал: как только его кровь упадет на камни жертвенника, эти разные глаза его увидят — и тогда ему точно конец. Телом и душой он пойдет в пищу Калме.

Тунов в зале было видимо-невидимо. Наверно, здесь собрался весь клан Ловьятар. Ильмо догадался по разноцветному оперению, что сюда затесалось немало тунов из других, дружественных или родственных кланов. Рядом с жертвенником, окруженная группой рунопевцев, стояла Лоухи — прямая и неподвижная, словно отлитая из железа, в багровой мантии и железной диадеме. В руке она держала обсидиановый нож.

Обращаясь к каменному лику на стене, она медленно и торжественно читала на похъёльском какое-то заклинание.

По обеим сторонам жертвенника ярусами располагались каменные скамьи. Там сидели наиболее знатные туны; там же была Ильма, бледная и роскошно одетая. Она нашла взглядом Ильмо и подмигнула ему.

Ильмо сразу успокоился. Гнет Калмы исчез как по волшебству.

Он вспомнил, что придумал накануне, в своей тюрьме.

Лоухи закончила заклинание и только было набрала воздуха, чтобы начать следующее, как Ильмо шагнул вперед и громко заговорил. Под сводами разнеслось эхо, усиливая его голос.

— Я Ильмаринен из рода Калева! — зазвучало в примолкнувшем зале. — Меня послали боги и прародитель моего рода, Вяйнемейнен. Они направили меня сюда, чтобы искупить вину и восстановить ущерб, причиненный твоему роду, Лоухи, смертью твоего сына Рауни.

По залу пробежал изумленный ропот. Неслыханное дело, жертва заговорила — да еще о чём! Едва ли все присутствующие поняли, что говорит Ильмо, хотя старшие туны обычно знали языки всех соседей. Ильмо давно уже понял, что карьяльский и похъёльский языки родственны, как и сами их народы. Но даже если общий смысл от тунов ускользнул, имя Вяйнемейнена не должно было пройти мимо их ушей.

— Что такое? — гневно воскликнула Лоухи, резко оборачиваясь. — Разве его спрашивали? И что за чушь он несет? Как он может восстановить невосстановимое?

«Укко, отец небесный, пусть она не убьет меня сразу!» — подумал Ильмо и торжественно сказал:

— Боги послали меня тебе, Лоухи, чтобы заместить одного сына другим. Я готов жениться на твоей дочери и стать тебе сыном вместо Рауни. Ты принимаешь мое предложение, Ильманейтси?

От подобной наглости Лоухи потеряла дар речи. В зале воцарилась мертвая тишина. Вдруг раздалось хлопанье крыльев — это Ильма спорхнула со своей скамьи, опустилась рядом с Ильмо и, взяв его за руку, сказала ему с улыбкой:

— Я согласна.

А потом громко повторила то же самое на похъёльском для всех.

Тишина взорвалась громким гомоном, который тут же затих. Все взгляды устремились на Лоухи. Что она скажет? Как покарает дерзкого раба?

Но Лоухи молчала, не находя слов. Она растерялась. На миг ей показалось, что время обернулось вспять, и это она сама, сто лет назад, стоит перед лицом Матери Калмы, а медноволосый герой, сын богини, не знающий поражений молодой Вяйнемейнен берет ее в жены…

«Но какова дочь! Попыталась вести свою игру! Тут же согласилась на предложение этого чумазого лесовика, словно они были заодно! Да не она ли посоветовала ему сделать это дурацкое предложение! То-то она следила за каждым его шагом… Ничем не отличается от Рауни, маленькая интриганка! Небось позарилась на сампо! Ей это еще аукнется…»

Тем не менее — сейчас она стоит рядом с наглым карьяла и держит его за руку. А у него такой самоуверенный вид, как будто он высокородный тун, а не жалкая бескрылая деревенщина. Где он этому научился? Тоже работа Ильмы? И на этом он играет, хитрец!

Лоухи видела, что некоторые туны в зале заколебались. Они привыкли: если кто-то показывает силу — значит, это неспроста.

Ильма молча смотрела в глаза матери — ждала ответа. «Даже руки не дрожат, — отметила Лоухи. — Знает ведь, что я не отдам приказ принести в жертву ее „жениха“, которому она сама только что ответила согласием. Сделать так — безмерно унизить ее, а вместе с ней — и себя».

— Что ж, Ильмаринен, — хладнокровно сказала Хозяйка Похъёлы. — Дочь согласна, это хорошо. Но у нас — да и у вас, насколько я знаю, — о согласии на брак в первую очередь просят родителей. А я согласия пока не дала. Родство твое мне известно, но о твоей личной доблести я ничего не знаю. Согласия на брак не будет, пока жених не пройдет испытания — и не принесет мне свадебный выкуп!

Голос Лоухи окреп. Призрак Вяйно растаял, оставив только одно обстоятельство, имеющее значение. Кровь богов. Мать Калма желала ее получить!

— А уж если ты не выполнишь моих заданий, — продолжала Лоухи, — или выкуп покажется мне недостаточным, то не обессудь, хе-хе… Значит, ты мало что не справился — ты оскорбил Калму своими нелепыми притязаниями. И потому — как ты там сказал? — тебе придется устранить ущерб иным способом!

По залу пронесся одобрительный шум.

— Ильмаринен согласен пройти любые испытания! — зазвенел голос Ильмы. — Позволь, я назначу первое испытание, мать!

— Конечно, не позволю, — Лоухи подошла к ней вплотную. — Неужели ты считаешь меня такой дурой? Ах, Ильма! Я сама придумаю ему испытание — да такое, что он пожалеет, что родился на свет. Если он хочет медленной смерти, он ее получит…

Но Лоухи не успела ничего придумать. Ильмо снова заговорил:

— Мой выкуп и есть мое испытание. Я принесу тебе сампо — мельницу желаний, которую вы двадцать лет назад привезли в Похъёлу. И очищу Луотолу от проклятия.

В полной тишине Лоухи отшатнулась от него, хватаясь за нож. Первым побуждением ее было перерезать ему горло. Никогда еще слово «сампо» не звучало открыто в землях Похъёлы. Только ближние родичи знали о его существовании, и уже много лет никто не видел волшебной мельницы.


А Ильмо, пользуясь ее молчанием, говорил дальше. Он обращался только к ней, пытаясь убедить ее, что сампо опасно, что его надо вернуть, — а туны в зале прислушивались к каждому его слову. Некоторые из них понимали язык карьяла, а остальным звонким голосом переводила Ильма.

— Заполучив сампо, вы совершили святотатство, — говорил Ильмо. — Вы уже уничтожили собственное гнездо, а теперь разрушаете мир…

— Лоухи, как же так? — раздались голоса. — Оказывается, всё это в самом деле устроила ты?

Лоухи молча слушала, подавляя бешенство. Поздно затыкать рот карьяла — слово произнесено и услышано. Теперь как бы не пришлось оправдываться перед всем кланом за разрушение Луотолы! Много месяцев Лоухи размышляла, как поступить с сампо, и тут пришел этот мальчишка и своей наглостью спутал ей все планы. Нужно было срочно принимать решение…

— Ты действительно знаешь, как очистить Луотолу? — спросил Ильмо на языке карьяла пожилой тун.

— Да, мне подсказали боги, — твердо сказал Ильмо. — Воля богов привела меня в ваши земли, ибо Луотола угрожает всему миру, а не только вам! Я послан осушить этот отравленный источник, выдернуть ядовитую иглу и отнести ее туда, где она никому не навредит! Вернуть похищенное богам!

— Ты закончил? — ледяным голосом спросила его Лоухи.

Ильмо кивнул.

— А теперь послушайте правду! Родичи, туны клана Ловьятар, к вам обращаюсь! — зазвучал под резными сводами ее скрипучий голос. — Помните ли вы тот поход, из которого я привезла сампо? Многие его помнят, а иные в нем участвовали сами. Помните ли вы пророчество Филина о том, что сампо, источник нашего блага, будет похищено человеком из рода Калева? Сама Калма назвала мне имя вора, — Лоухи снова обернулась и выбросила перед собой руку: — Вот он, Ильмаринен из рода Калева! Тот, кто отнимет у нас сампо и вместе с ним — силу и власть. Вот он, кого я искала много лет, чтобы пророчество не сбылось и народ Ловьятар мог жить в мире и достатке. Ради этой цели — вашего блага, сестры и братья! — я отправила на его поиски моего сына Рауни. И вот этот карьяла, который сейчас говорит о всеобщем благе и восстановлении целостности, — его убил собственными руками! Застрелил исподтишка и надругался над трупом! Отрубленная голова Рауни и поныне торчит на шесте посреди его гнездовья, а тело выброшено в лес на поживу зверям! А потом, вместо того чтобы сидеть тихо в своей лесной норе, он набрался такой наглости, что явился сюда и требует, чтобы мы отдали ему сампо — сами! Неслыханное дело! А вы, вместо того чтобы растерзать убийцу и наглеца на месте, хотите отдать ему наше великое сокровище добровольно? Разве вы не понимаете, что он не сказал ни слова правды? Какое имеет значение, какие слова он плетет? Смотрите в корень — не слова, но намерения! Слов прозвучало много! Намерение же одно — забрать сампо себе!

— Вовсе не себе! — начал Ильмо, но его уже никто не слушал.

Вокруг снова поднялся крик. Туны рода Ловьятар вскочили с мест, расшумелись…

Ильмо поймал взгляд стоящей рядом с ним Ильмы и по ее глазам понял, что если до того все шло хорошо — то теперь положение изменилось…

— Сампо принадлежит роду Ловьятар! — гремел голос Лоухи. — Мы вернем его сами. Для этого я и собрала вас всех здесь! Мы напоим Калму его кровью и кровью его приспешников — и сампо вернется к нам, и мы станем еще могущественнее, чем прежде!

Шум в зале поднялся такой, что нельзя было разобрать больше ни слова…

— Эй, Ильмо, — крикнул ему в ухо Аке, — сдается мне, что нас сейчас разорвут в клочья!

— Если у тебя в запасе есть что-то еще, не тяни, — сказала Ильма с отчаянием в голосе, видя, что мать указывает рукой в их сторону и что-то кричит.

— Да, — сказал Ильмо.

Время вдруг замедлилось. Он видел искаженное лицо Лоухи и ее горящие торжеством глаза… Видел латных тунов, которые приближаются к нему, собираясь волочь на жертвенник… Видел, как клубится тьма в глазах Калмы…

Пожалуй, ждать было уже нечего.

— Ахти, — сказал он, — давай. Разорви материнский оберег.

Ахти кивнул и вытащил из-за пазухи прошитую полоску ткани. Затрещало крепкое полотно… На мгновение мелькнула замысловато вышитая полоска, густо затканная рунной вязью, — а потом раздался такой треск, словно сама ткань мира порвалась надвое. Ильмо почудилось, будто вся Похъёла, словно осенний лист, оторвалась от питающего древа и полетела куда-то, увлекаемая ветром…

Что-то менялось в зале; что-то неуловимое уходило, утекало прямо сквозь ткань мироздания. Воздух завибрировал, и вдруг грянул такой вопль, будто его одновременно издали тысячи глоток. Ильмо зажал ладонями уши и понял, что крик ему не мерещится.

Он увидел, как лик Калмы, в котором сошлось несочетаемое, худший из кошмаров — мать, пьющая кровь своих детей, — мгновенно потускнел, утратил глубину… и черная половина его исчезла. Теперь это было просто вырезанное в скале женское лицо, причем вырезанное грубо и неумело. Ильмо почувствовал, словно с его плеч упала огромная тяжесть, которую он едва сознавал, — а в голове стало ясно. Калма ушла отсюда! Она потеряла их! Она больше их не видит!

«Это заклятие разрушит любые вражьи чары», — вспомнил он слова Аке, когда тот передавал оберег Ахти.

А всеобщий крик нарастал. Со всех сторон неслись вопли боли и запредельного ужаса. Туны чувствовали исчезновение Калмы гораздо острее, чем Ильмо. Словно у них отсекли половину их натуры — да так и было на самом деле. Ильмо и его друзья оказались посреди обезумевшей толпы увечных детей, которые обнаружили, что мать бросила их и они остались одни. Уходила сила, которую туны давно привыкли считать своей, — а это была сила чужая, заемная, сила Калмы. Одни пытались взлететь, но крылья их не слушались, и они падали на пол. Другие шагали и падали, будто внезапно забыли, что значит ходить. Третьи хватались за глаза и уши — тунам, чьи чувства были постоянно многократно усилены магией, казалось, что они оглохли и ослепли. Каждому из них казалось, что он умирает. Жертвенный нож Лоухи валялся на полу, а сама она, прижав пальцы к вискам и крепко зажмурившись, быстро шевелила дрожащими губами, снова и снова тщетно взывая к Калме. О пленниках все забыли.

— Рехнуться можно! — вырвалось у Ахти, который так и застыл, держа в руках разорванную пополам полоску полотна. — Вот это оберег!

— Слушай, если твоя мать такая могучая колдунья, что она делает в вашем лосином захолустье? — уже тоже ошалел, но находил в себе силы шутить. — Да ее любой конунг приветит…

Ильмо вспомнил, что всё еще держит за руки Ильму. Похъёльская царевна стояла и тряслась так, что даже зубы у нее лязгали. Она взглянула на Ильмо как беспомощный младенец.

— Что же… что же это? — прошептала она.

Взгляд Ильмо помог ей вырваться из омута безумия — словно ветку протянул ей, утопающей в болоте.

— Н-надо же предупреждать! — пролепетала она более отчетливо.

Видя, как разум возвращается в ее глаза, Ильмо опомнился и сам.

— Бежим отсюда! — воскликнул он. — Надо скорее уходить, пока они не пришли в себя!

Они бросились к выходу. Их не пытались задержать — никто даже не смотрел в их сторону. У самого входа на них, лязгая железными крыльями, налетел один из стражей с вытаращенными глазами, но Аке отпихнул его голой рукой, и страж растянулся на полу. Кажется, он даже не обратил внимания, что его уронили.


Куда идти? Что делать? Каменный коридор неожиданно окончился красивой стрельчатой аркой, а за ней — обрыв! Конечно, зачем тунам лестница?! Они вернулись обратно в зал, повернули в другой коридор и попали в зал поменьше. Поперек выхода валялось двое стражников-тунов, подергивая крыльями, — через этих они просто перескочили… И снова — обрыв! Аке разразился руганью. Неужели все было напрасно?!

Тут Ильмо кто-то подергал за рукав. Это был раб — саами. Он испуганно покосился на тунов, но — увидев, что они без памяти, потянул охотника за собой.

— Ты покажешь выход? — спросил Ильмо.

Саами не понимал ни по варгски, ни по карьяльски, но что-то тихо лопотал и настойчиво куда-то тащил его за рукав.

— Сейчас он нас заведет в ловушку! — заявил Аке. — Вот увидите!

Саами провел их коридором обратно, свернул в другой, более узкий, потом втиснулся боком в какую-то щель, куда Аке едва пролез. Протиснувшись через узкий лаз, они оказалась на неогражденной площадке, нависающей над водой. До воды было локтей двадцать. Можно и спрыгнуть — да только вода, наверно, ледяная… На другой стороне виднелось маленькое, грязное стойбище, где жили рабы, обслуживавшие скальный замок Туони. А к нему вели хлипкие мостки — даже не мостки, а просто веревки, на которые сверху положили плетеные дорожки из сухого озерного тростника и протянули сверху еще пару веревок — держаться.

— Это что же, нам придется лезть по этой паутине? — возмутился Аке.

— Хочешь — прыгай и перебирайся вплавь, — огрызнулся Ильмо. — Хоть бы спасибо сказал!

— Кому — саамским рабам?

— Эти саами не обязаны тебе помогать! Наоборот, они сильно рискуют…

Аке даже не покраснел. Только буркнул:

— Как знать, не нарочно ли они нас сюда завели? Они-то коротышки, а вот выдержат ли меня эти веревки…

— У тебя есть выбор? Лучше присмотрись, как они это делают….

Саами уже полз вперед по мосткам, раскорячившись, как клоп. Ильмо шагнул за ним.

Веревочная переправа так и ходила ходуном. Висячий мост трясся и пугающе скрипел, солома неожиданно проседала под ногами. Ильмо старался, как и саами, ставить ноги ближе к канатам — соломенные плетенки не вызывали никакого доверия. На середине налетел ветер и так качнул мост, что Ильмо едва не сорвался. Наконец он дополз до дальнего берега и с облегчением спрыгнул на землю. Мост качнулся, по канатам пробежала дрожь, а издалека прилетел негодующий вопль Ахти…

Когда до берега добрался Аке, сыпля проклятиями, их уже поджидала небольшая толпа. Первый саами, жестикулируя, объяснял беглецам, что им надо скорее уходить, пока туны не очнулись.

— Надо идти к морю! — воскликнул Аке. — Где тут море? В какой стороне? Море, понимаете?

— Луотола! — вспомнил Ильмо.

Саами закивали. Множество рук указало на юг, где сходились два невысоких скалистых хребта.

— Я знаю, где Луотола, — раздался вдруг позади них женский голос.

— Ильма?! А ты что здесь делаешь?

— Иду с вами, — спокойно сказала она. — Рабы говорят, что, если идти вдоль этого ущелья, до Луотолы два дня пути.

— Всего два дня? — удивился Ильмо. — Через горы, по снегу? Может, два дня — это для тунов?

Ильма что-то сказала ближайшему саами — и им принесли четыре пары лыж.

— Это нам поможет? — спросила Ильма.

— Конечно! На лыжах, налегке, мы полетим — не хуже тунов!

## Глава 25. Два оборотня

Заколдованное болото, что едва не остановило поход Ильмо в самом начале, Карху и Айникки обошли, даже не заметив. Укрытое снегом, оно ничем не отличалось от десятков озер, которые они миновали за время пути. Только Айникки в ту ночь снилось нечто смутное, тревожное — то ли звал ее кто-то, то ли просто смотрел печальным взглядом… Проснулась она на рассвете и долго думала об Ильмо. О том, что он здесь тоже, наверно, проходил… Как он там, в Похъёле?

Но чаще Айникки думала о том ужасном медведе, что подкрался к ней в овраге, а потом куда-то сгинул. Все сильнее она убеждалась, что тот медведь мог быть только хийси, злым духом. Айникки слыхала, что в землях саами водятся огромные белые медведи, живущие прямо на Вечном Льду, и даже разок видала их шкуры на торгу — но откуда такому медведю взяться в карьяльских лесах? И разве бывают медведи, способные колдовать? И зачем бы медведю бросаться на богиню?

Доверие ее к Карху совсем растаяло, а страх поселился в сердце окончательно и уже не проходил. Особенно после их разговора на границе Похъёлы… Иногда Айникки даже задумывалась, а не заодно ли ее чародей с тем демоном-медведем, но гнала эту мысль, как слишком ужасную. Кроме того, ее утешало, что Карху, узнав о ее беременности, больше никаких вопросов не задавал, только стал еще заботливей, чем раньше. И еще чаще о чем-то задумывался.

Дорога понемногу забирала вверх. «Тучи» на горизонте в самом деле оказались огромными, невероятными горами. Айникки изумлялась — что заставило землю встать дыбом до самого неба? И чем ближе они подходили, тем выше и круче становились горы. И совсем уж сказочно выглядели два остроконечных пика — Правый и Левый Клыки, — уходящие в небеса выше облаков.

Однажды вечером на привале, когда они поели, и Айникки собралась спать, Карху неожиданно завел странный разговор.

— Чем отличается бог от не-бога? — спросил он, как всегда глядя куда-то вдаль, так что было непонятно, обращается ли он к попутчице или рассуждает сам с собой.

— Ну… — Айникки возвела глаза к темнеющему небу. — Боги — они могущественны. Они повелевают миром…

— Не так. Могущественны — но не всемогущи. Повелевают — не миром, а той частью, которая отдана им во владение.

— Кем отдана? — ляпнула Айникки.

Карху явственно оживился:

— А-а-а, вот в самом деле интересный вопрос! Кто даровал, к примеру, Тапио власть над лесами?

Айникки поежилась. Карху заговорил о том, что ей раньше даже в голову не приходило. И что вообще-то людям знать не положено. Разве что жрецам. Интересная беседа — но не отдает ли она кощунством?

— Этого никто не знает, — ответила она уклончиво. — Тапио… он был всегда.

Еще подумала и добавила:

— Наверно, как появились на земле леса, так вместе с ними народился и он.

— Не так глупо, — одобрительно сказал Карху. — Люди о богах рассуждать не могут, ибо божество есть нечто недоступное их человеческому разумению. Так же как не может дождевой червь или мотылек-однодневка понять, что есть человек. Он способен соприкоснуться с высшим лишь в тот миг, когда этот высший его прихлопнет или разрубит пополам лопатой. Век бога и век человека несопоставимы. Время богов течет по-иному, да, подозреваю, и законы мира для них совсем иные, нежели для нас… И все же вернемся к моему вопросу. Могущество и власть не являются сами по себе признаками божества. Это лишь следствия… чего?

— Его силы, — предположила Айникки.

Карху бросил на нее быстрый взгляд.

— Полагаешь, дело всего лишь в силе? Очень просто. Слишком просто… а потому может оказаться истиной. Как ты считаешь, Вяйнемейнен — бог?

Айникки хмыкнула:

— Конечно, нет!

— А почему? Он несомненно могуществен… Он живет на земле чрезвычайно долго, давно уже перейдя обычный жизненный срок человека… Он запросто общается почти со всеми богами… В конце концов, и сам он, по слухам, сын богини. Так чем же боги отличаются от смертных?

— Наверно, тем, что они бессмертны?

— Вот, — кивнул Карху. — То, что отличает бога от самого могущественного чародея. Не просто невероятное долгожительство или обретенное знаниями и умениями могущество — а изначально иная, не от мира сего, сущность, уже не подвластная его законам. Но! Есть боги, которые никогда не умрут, потому что они и не рождались, а появились на свет как-то иначе. Про них я ничего не знаю, потому что хоть и долго живу на земле, но все же не настолько. Однако есть и другие боги. Среди карьяльских божеств я таких не упомню, но в землях варгов таких парочка наберется. Они родились в Мидгарде, дети смертной и бога — или смертного и богини. Некоторые из них так и померли людьми. Но кое-кто был вознесен в Асгард и введен в чертоги Хара и Фреи, став богоравным. Почему? Что им дало такое право?

— Не знаю, — зевая, ответила Айникки.

— А я знаю. Это всё кровь.

— Кровь?

— Да, кровь богов! Кровь смертных несет в себе жизнь. Кровь бессмертных — вечную жизнь!

Последние слова Карху произнес громко и даже с волнением. Айникки покосилась на чародея и вздрогнула — ей показалось, что у него по-звериному горят глаза. Но это в них всего лишь отразилась луна.

— И что? — спросила она. — Тебе-то это зачем?

Карху опомнился.

— Да так, — ухмыльнулся он, скользнув глазами по ее талии. — Просто я давно думаю: как же быть одному несчастному существу, которому, чтобы стать богом, не хватает последней малости — капли этой самой крови?

Айникки снова зевнула… и вдруг зевок застрял у нее в горле. Где-то высоко в горах раздался леденящий душу вой. Эхо повторило его и разнесло по далеким ущельям, словно его подхватили десятки волчьих глоток. Постепенно удаляясь, вой затих… но Айникки долго еще сидела, застыв от ужаса.

Карху же только нахмурился.

— Хиттавайнен объявился, — недовольно проворчал он. — А сегодня еще и полнолуние, как назло. Надеюсь, у него хватит ума охотиться подальше от нас…

— К-кто это? — пролепетала Айникки, невольно придвигаясь к чародею поближе.

— Да так. Один мой сосед.

— А мне показалось, волки…

— Не волки, а волк. Не бойся, Айникки. Этот зверь меня хорошо знает и не придет сюда… «…если у него в башке осталась хоть капля разума, а не только голод и жажда крови», — мысленно закончил он.


Легкие прозрачные облака плыли в небе, цепляясь за Клыки. Лес затих; снег светился и вспыхивал ледяными искрами под луной. Карху и Айникки давно уже крепко спали, когда около полуночи к едва тлеющему костру вышел Хиттавайнен.

Оборотень остановился шагах в десяти от полянки и вытянул морду, принюхиваясь. В полнолуние волчья сущность Хиттавайнена достигала пика. От человека не оставалось почти ничего — даже памяти. Хиттавайнен не узнал Карху — но его запах показался ему знакомым, и в сердце оборотня шевельнулся страх. Запах говорил — опасность! Если бы Карху был в медвежьем облике, Хиттавайнен бы немедленно удрал. Но зрение утверждало, что перед ним — легкая добыча. Старик и девушка, беспечно спящие у костра. Два куска свежего живого мяса без когтей и зубов…

Хиттавайнен собрался и присел, готовясь к прыжку…

Айникки проснулась от того, что резко пошевелился Карху, открыла глаза и увидела перед собой нечто ужасное — огромную черную голову волка, подсвеченную тлеющим костром. Айникки пронзительно завизжала. В тот же миг зверь взвился в воздух.

Но Карху был уже на ногах. Айникки отлетела в сторону и покатилась по снегу. А прямо над ней схватились в битве серая молния и белый ураган. В темноте мешался не пойми чей хрип, визг и рев, клацанье зубов, треск и хруст… Карху и волк двигались слишком быстро, чтобы за ними можно было уследить человеческим глазом, но странное дело — Айникки готова была поклясться, что сражаются два зверя, волк и медведь! Вдруг вихрь остановился, и Айникки четко увидела Карху — он поднял извивающегося, хрипящего монстра над головой и с размаху ударил его об колено, ломая позвоночник. Раздался мерзкий сухой хруст. Волк последний раз взвыл, потом раздался короткий собачий скулеж — и на полянку вернулась тишина. Карху бросил оборотня на снег прямо перед костром.

Айникки попыталась отползти подальше, но ноги ее не держали. Как заколдованная, следила, не в силах отвести глаза, за агонией чудовища. Ей не показалось, волк и в самом деле был огромен. Это был не обычный зверь, а какой-то ужасный демон. И другой демон убил его. Даже со сломанной спиной чудовище пыталось встать. Но тут из пасти у него хлынула кровь, и оно упало на снег. Тело волка выгнуло судорогой, хрип оборвался. Мышцы расслабились, из пасти вывалился язык, взгляд застыл.

— Смотри, сейчас будет интересно, — раздался голос Карху.

Труп волка изменялся, на глазах превращаясь в тело человека! Несколько мгновений — и на снегу появился здоровенный варг, грязный, с косматой бородой и длинными светлыми волосами. На руках и ногах у него красовались длинные черные когти. Изо рта сочилась кровь, пачкая бороду.

— Это был оборотень, — объяснил Карху, с любопытством наблюдая за превращением.

— Человек?! Но кто с ним сотворил такое?!

— Он стал таким по доброй воле.

— Быть не может! Как может человек захотеть стать зверем?

— Ты еще не забыла наш разговор? Он тоже хотел силы и власти. Хотел стать сильнейшим воином. И стал им. Едва ли у него в предгорьях Похъёлы нашелся бы достойный враг.

Айникки как зачарованная всё смотрела на мертвого оборотня, на его даже в смерти жестокое лицо… и вдруг побледнела.

— Так вот кого ты имел в виду, когда говорил, что ни один смертный не пройдет через врата…

Карху кивнул:

— И его тоже.

— Как ты думаешь, — Айникки заставила себя произнести эти слова: — Он мог… встретить Ильмо?

— Я бы очень удивился, если бы Хиттавайнен его не встретил. Он был тут нарочно посажен, чтобы охранять путь в Похъёлу.

Айникки отвернулась, чтобы скрыть слезы. Она могла бы и не спрашивать — и так было все ясно. Этот жуткий волк легко убил бы пятьдесят таких, как Ильмо, или даже — как Ахти. Конечно, они погибли тут все…

Рядом заскрипел снег. Айникки перевела взгляд на Карху. Чародей стоял со своим обычным невозмутимым видом, кажется, даже не особо устал.

— Ты убил его… голыми руками! — прошептала Айникки. — Кто ты?

— Сиди здесь, — велел Карху, не отвечая на ее вопрос. — Я скоро вернусь. Хочу кое-что проверить.

Он наклонился, поднял оборотня за волосы и поволок его за собой куда-то в лес, оставляя на снегу кровавый след.

— Что ты с ним сделаешь?

Карху обернулся, и глаза его в темноте блеснули желтым. Но теперь Айникки была твердо уверена, что это не отблески луны.

— Поступлю с ним так же, как и он со своими жертвами.

Когда шаги Карху затихли, Айникки вскочила на ноги. Ей хотелось только одного — бежать отсюда! Прочь из этих страшных мест, подальше от Карху! Но, не сделав и пары шагов, она бессильно опустилась в снег, глотая слезы. Всё напрасно! Смертный не пройдет через Врата Похъёлы. Кто еще мог убить оборотня, как не другой оборотень? А тот медведь-хийси, что прогнал девочку-богиню в овраге — это и был Карху!

Карху вернулся быстро. Выглядел он задумчивым. Поглядел на Айникки, как бы думая, говорить ей или не говорить то, что узнал, — и промолчал.


Весь следующий день они шли через долину, странно тихую и пустынную. Карху еще несколько раз уходил куда-то один, как будто пытался что-то разыскать, а пленнице своей указывал направление — на Правый Клык.

— Бояться нечего, — сказал он ей, недобро усмехаясь. — Хиттавайнен тут всех сожрал. Даже белок.

Айникки не говорила ему ни слова и покорно шла вперед. У нее не осталось сил ни на слезы, ни на страх. Об Ильмо она старалась не думать.

В последний раз Карху нагнал ее у самого выхода из долины. Дальше тропа вдруг забрала круто в гору и к вечеру привела к черной яме на каменистой пустоши. Дыра в скале казалась бездонной — черный провал в белом снегу зиял как вход прямо в царство Маны. Душевные силы последний раз проснулись в Айникки.

— Я туда не полезу! — выкрикнула она, пятясь. — Ни за что!

Карху не стал тратить время ни на уговоры, ни на запугивания — просто схватил ее в охапку и спрыгнул вниз.

## Глава 26. Путь в Луотолу

Чертоги Туонелы остались позади. Весь день до самой темноты беглецы шли на лыжах вдоль длинного, заснеженного ущелья. По обеим его сторонам поднимались скалистые невысокие горы — две гряды, понемногу смыкаясь, уходили прямо на юг. Стоило выйти из долины озера Туони, как начались мертвые, пустынные места — ни зверей, ни птиц. Целый день там: царила гнетущая тишина, только снег поскрипывал под лыжами. Над горами бежали низкие серые тучи, затягивая небо от края до края.

— Хоть бы нас миновал снегопад! — бормотал Аке, поглядывая наверх.

Остальные вполне разделяли его опасение. Угодить в снежный буран в этих безжизненных скалах, не имея никакого укрытия на ночь, — верная гибель.

— Скоро горные хребты сомкнутся, — задыхаясь от быстрой ходьбы, сообщила Ильма. — Нам надо будет перейти через перевал, за ним еще одна долина, поменьше этой, потом снова подняться в гору, а дальше до побережья уже недалеко. Но в конце дорога пойдет тяжелая, на лыжах не пройти! Приморский берег высокий, сплошь отвесные скалы. На них — наше гнездовье, Луотола.

— Проходы на берег, к морю, есть? — спросил Ильмо.

— Ни единого. Есть удобные бухты, вроде гавани Луотолы, но на скалы не взобраться нигде.

— А как же варги?

— Они не имели права покидать пределы гавани. Да и зачем им? Все, что нужно, мы им приносили сами. Вы еще увидите их склады. Когда начался весь этот кошмар, варги удрали и бросили полные склады товаров, но потом некоторые вернулись и забрали свое добро. Жадность сильнее трусости…

Ильмо, впрочем, мало интересовали варги и их нравы. Гораздо больше его беспокоило, где они будут сегодня ночевать.

— Саами предупредили, что переход до побережья двухдневный, — задумчиво произнес он. — Мороз невелик, у нас есть теплая одежда и кое-какая еда, но хотелось бы найти укрытие от ветра и снега — особенно если к вечеру все-таки начнется снежная буря.

— На перевале наверняка найдется укрытие, — довольно беспечно сказала Ильма. — Какая-нибудь пещера, яма или ледниковая вымоина. Сверху эти горы похожи на пористый вулканический пепел.

— «Какая-нибудь яма»! Это же твои родные места! — укоризненно сказал Ильмо. — Почему ты так плохо их знаешь?

Ильма покраснела.

— Я раньше не ползала по земле, как сейчас! А когда видишь горы только сверху, не к чему обращать внимание на какие-то ямы…

Аке, шедший вперед, обернулся и бросил на Ильмо выразительный взгляд. «Зачем мы ее с собой тащим?» — вот что он означал. Но Ильмо предпочел его не заметить.

Надо признаться — Ильма их задерживала. Она совершенно не умела ходить на лыжах, да и вообще не привыкла ходить. Стоило им отойти от озера Туони, как она уже выбилась из сил. И хотя она ни разу не пожаловалась, но много раз Ильмо объявлял привалы только ради нее, потому что видел: еще немного — и похъёльская царевна упадет и не встанет. Кроме того, Ильма всё время мерзла — перья ее почти не грели — и была очень угнетена потерей своих колдовских способностей. Кто бы раньше мог подумать, что тун в сердце Похъёлы станет в пути обузой!

— Полдня из-за нее потеряли! — ворчал Аке. — Так бы, может, еще к вечеру вышли на побережье…

Но только ворчанием Аке и ограничивался. Ведь Ильма показывала им дорогу. Она одна точно знала, где Лоухи спрятала сампо, и могла объяснить, как подобраться к гнездовью поближе. Прямого пути туда не было. На привалах Ильма чертила на снегу карту гнездовья, рассказывала о высоте и крутизне приморских скал, об известных ей щелях и трещинах… В конце концов совместно решили, что единственный способ — подняться на самую вершину утеса и спуститься в гнездо по веревке. К счастью, веревка в мешке у Ильмо имелась.

И была еще одна важная причина взять с собой Ильму, которая пришла на ум беглецам не сразу. Как только колдунья снова сможет пользоваться крыльями и полетит — всё: действие чар Кюллики кончилось, и Лоухи со своим войском немедленно кинется за ними в погоню.

— Если почувствуешь, что снова можешь лететь, непременно скажи, — попросил Ильмо. Ильма хмыкнула, сразу поняв, о чем он, и заметно приободрилась. Она вспомнила, что чары, даже такие мощные, как заклятие Кюллики, — не навсегда.

— Я-то скажу, — пообещала она. — Понимаю, на что ты надеешься, — успеть добраться до сампо раньше, чем кончится действие чар. Но пойми, Ильмо, — вы в любом случае не сможете забрать сампо. Когда-то оно выглядело как карьяльская деревянная мельница с ручкой и расписной крышкой, и его мог бы унести даже ребенок. Но теперь его сдвинет с места разве что великан. Оно дало побеги и корни, вросло в гору — и стало огромным. Мать подозревает, — Ильма перешла на шепот, — что оно проросло прямо в Хорн. И теперь Врата Хорна открыты в Луотоле. Никому из смертных не совладать с воинством Калмы!

Ильмо с ней не спорил — потому что возразить ему было нечего. Умом он был с ней полностью согласен. Но с некоторых пор его отношение к доводам разума переменилось. Возможно, он наконец научился не только слышать голос своих предчувствий, но и доверять ему. Всё чаще Ильмо казалось, что у него внутри звучит чья-то мудрая, успокаивающая речь, а если обернуться — то за спиной окажется… даже не один из богов, а нерушимая стена собственной правоты. Ильмо давно уже поверил в то, что его поход — не просто рисковая затея Вяйно, а нечто очень правильное и благое для всех, даже для самой Калмы — хоть она с ним, пожалуй, и не согласится. Эта вера придавала Ильмо силы идти вперед. Но всё же порой он сомневался. Особенно когда вспоминал, как обманулся тогда на границе, приняв Калму за добрую богиню и доверившись ее лживому обличью. Вот он и продолжал сомневаться — боясь снова совершить эту ошибку.

— Врата Хорна, надо же! — громко сказал Аке. — Вот, дружище Ахти, где бы пригодился твой Плачущий Меч! Ты — и полчища отборной нежити!

— Одни хийси знают, где сейчас этот проклятый меч, — мрачно сказал Ахти. — На озеро меня приволокли уже без него. Может, туны его где-то спрятали. Или он выпал по дороге. Или его заграбастали туны из гнездовья Сюэтар. В любом случае, он для меня потерян.

— Мы снова не о том, — сказал Ильмо. — Может, и не придется сражаться.

Аке хмыкнул.

— Будешь заговаривать зубы тварям из Хорна? А может, самой Калме?

— Сначала надо хорошенько разобраться в том, что там случилось, — убежденно сказал Ильмо и тут же принялся расспрашивать Ильму. Ведь она, оказывается, была самым что ни на есть непосредственным свидетелем катастрофы.

— Началось всё внезапно, — начала она. — Само собой. Полыхнуло пламя, гора треснула…

— Само ничего не случается! Где в это время была Лоухи?

— В отлучке. Она вернулась как раз в разгар этого кошмара, и мы с ней полетели прямо в хранилище, где она прятала сампо, чтобы забрать его оттуда, пока не обвалилась гора…

— Выходит, она знала, что дело в сампо?

— Я не знаю, — сказал Ильма. — Но она не ожидала увидеть то, во что оно превратилось.

— Когда случился взрыв?

— В самом конце лета — вскоре после того, как мы узнали о смерти Рауни. Если точнее… на третий день после его гибели. Мать безумно горевала. Она заперлась у себя и не выходила несколько дней, не пила и не ела. Мы все боялись за нее. Но однажды она вышла — веселая.

— Веселая? — изумился Ильмо. — Что могло ее развеселить?

— Эх ты, — встрял Аке. — Что еще может развеселить родичей убитого, как не добрая месть?

— Да, ты прав, — подтвердила Ильма. — Мать улетела на юг. И я как раз решила, что она полетела мстить за Рауни, и еще подумала, что это глупо с ее стороны, после того переполоха, который учинил Рауни в ваших землях. Я подумала, что мать совсем обезумела от горя — ее там наверняка поджидают, она вполне может и не вернуться…

— Ага, — ухмыльнулся Аке. — И Хозяйкой Похъёлы стала бы ты, верно?

Ильма надменно промолчала.

— Но мать вернулась довольно быстро, — хладнокровно продолжала она. — На второй день к вечеру. Как раз в разгар событий.

— Куда она могла летать? — спросил Ильмо.

Что такое могла затеять Лоухи, что сампо ответило на ее действие чудовищным превращением?

Но Ильма только пожала плечами.


Ахти в общих разговорах почти не участвовал. Он очень изменился после той последней битвы в гнездовье Сюэтар, словно вместе с мечом потерял и душу. А может быть, это случилось чуть раньше, а потеря меча была лишь последней каплей… Ильмо сначала думал, что его друга мучает болезненная рана на груди, но потом понял — не только в ране дело. Пару раз в Ахти просыпались прежняя жизнерадостность и болтливость, но потом он снова отставал и еле плелся, глядя себе под ноги, как будто надеясь прочитать там ответ на невысказанный вопрос…

— Неужели Калма коснулась его и вытянула жизненную силу? — вслух подумал Ильмо, дожидаясь друга на очередном подъеме.

— Нет, — ответила Ильма, которая как раз оказалась поблизости. — Он потерял себя, а найти не может. Бродит, как в потемках…

— Ну что ты спрашиваешь! — вмешался Аке. — Как будто не знаешь, кто виноват! Точнее, виновата.

Ильмо нахмурился. Он часто вспоминал Асгерд. Почему-то он был уверен, что она жива и невредима, и сердился на нее — за то, что поманила Ахти, позволила в себя влюбиться, а потом грубо оттолкнула — и сломала походя, как ненужную игрушку. Зачем она с ними шла? Куда исчезла? Ильмо всё яснее понимал, что она многое от них скрывала. Кто же она такая? Воительница? Колдунья? Отважная, насмешливая — но и холодная, безжалостная. Ильмо помнил, как она обошлась с Хиттавайненом. Оборотень сделал многое ради того, чтобы ее освободить, но не получил никакой награды, кроме презрения. Но если бы Асгерд поступила так, как он ее просил, они все уже были бы мертвы: этот заколдованный варг с черной душой, зверь не столько по внешности, сколько по натуре, убил бы их, как и собирался. И еще — почему-то Ильмо казалось, что Асгерд к нему присматривалась. Словно чего-то от него ждала — то ли чудес, то ли подвигов…

Впрочем, Ильма вела себя точно так же.


К вечеру они вышли на первый перевал. Начинало темнеть, понемногу поднимался ветер. Буря не буря — но в воздухе закружились, заплясали снежинки…

— Смотрите! — воскликнул Аке. — Что это там, впереди?

На снегу в самом деле что-то темнело. Подойдя поближе, увидели пятна крови. А потом — и того, кому эта кровь принадлежала.

— Всего лишь дохлая чайка, — сказал Ильмо, наклоняясь. — Ишь, здоровенная какая.

— Это альбатрос, — уточнил Аке.

— Кто ж с ним так поступил?

Несчастный альбатрос был растерзан в клочья. Все, что от него осталось, — несколько окровавленных костей да пучок перьев.

— Это Ярьямейнен, — неожиданно сказала Ильма.

Все обернулись к ней.

— Кто-кто?

— Глава клана Этелетар. Он хочет добыть сампо для себя. Он вылетел в Луотолу вчера на заре вместе со своими родичами. Должно быть, этой птицей он перекусил в пути…

Аке подбоченился:

— Так! Соперники! Ты чего ж раньше нам не сказала?!

— Забыла, — буркнула Ильма.

— А может, нарочно промолчала, а?

— Аке, отстань от нее, — устало сказал Ильмо. А сам, вспоминая сбивчивые признания Ильмы в его воздушной тюрьме, подумал — слышал бы их варг, в невиновности Ильмы его было бы не убедить ни за что.

— Сколько их? — спросил Ахти.

— Пятеро.

— А нас четверо. Уже неплохо.

— Ну-ну, — хмыкнул варг. — Три полумертвых доходяги и одна бесполезная слабосильная девчонка, разучившаяся колдовать, — против пяти здоровых тунов!

— А если их тоже коснулось заклятие Кюллики? — предположил Ильмо.

Ильма сразу приободрилась.

— Надеюсь, это случилось, когда Ярьямейнен летел над скалами — и он грохнулся на них с высоты! — кровожадно воскликнула она.

Аке с подозрением взглянул на нее, но промолчал.

Когда они поднялись на перевал, их застигла ночь. Ночлег нашли уже почти на ощупь, в темноте, с проклятиями пробираясь сквозь сильный снегопад. Вдобавок выяснилось, что Ильма утратила еще и способность видеть в темноте. Но кое-что она все же помнила — решительно свернула с тропы и вскоре привела беглецов к приметному месту. Когда-то здесь случился обвал, и две скалы сложились шатром, образовав узкую темную пещерку. Сомнительное убежище продувалось насквозь, но Аке и Ильмо быстро, пока оставались силы, возвели стенку из снега и заложили оба входа, оставив только укрытое от ветра отверстие для воздуха. Ночевать устроились в полной темноте и холоде, сбившись для тепла в кучу. Ильмо на ощупь вытащил из мешка и раздал последнюю пищу. Ту самую, к которой Аке клялся никогда в жизни не прикасаться: облепленные крошками и еловыми иглами жирные комья мышиного мяса, перемолотого с толченой клюквой и вороникой. От холода смесь стала твердой как камень, и основным ее вкусом был вкус инея.

— Йокахайнен эту смесь очень нахваливал, — сказал Ильмо. — Она незаменима в пути, занимает мало места и отлично насыщает. Они тоже делают такую, но из оленьего мяса и жира. Цените ее, больше ничего у нас не осталось. И я не знаю, где нам раздобыть еду в другой раз.

— Если ко мне вернется мой дар, я буду для вас охотиться, — пообещала Ильма.

В темноте раздалось полное сомнений хмыканье Аке. Ему было совершенно ясно — как только Ильма снова сможет летать, она тут же сбежит.

Поев, они отпили по глотку «морозной настойки». Целебная огненная жидкость печально булькала на самом дне фляги.

— Увы, я даже не могу зажечь самый простой огонек, — горестно сказал Ильма. — Взять любой камень, заставить его светиться — чего уж проще?

— Да не грусти, все вернется! — добродушно сказал Ильмо.

— А если нет? Я часто думаю — если мы достигнем успеха, и сампо вернется туда, откуда его выкрали мать с Филином, не станет ли это концом для всей Похъёлы?

— Да хоть бы и стало, — зевнул Аке. — Мир бы вздохнул спокойнее.

— Думаю, этого не случится, — возразил Ильмо. — Ваша магия от Калмы, а Калма вечна. Не будет Калмы — не будет и мира. Не беспокойся, всё станет как раньше.

— Хоть бы так и случилось, — вздохнула Ильма и положила голову ему на плечо.

Ильмо с легким смущением обнаружил, что она придвинулась к нему совсем близко… а он, оказывается, ее давно уже обнимает. Какая у нее холодная кожа…

«Она просто устала и замерзла, — сказал он себе. — Она, бедная, раньше не знала, что такое холод!»

— Эй, Ильмо, — раздался из темноты грубый голос Аке. — Хватит там шушукаться и обжиматься в углу! Давай-ка положим девчонку вместе с Ахти в середину, где потеплее, — а мы с тобой будем спать по краям.

Снаружи ветер уже не посвистывал, а завывал. В отдушину летела мелкая снежная пороша, норовя замести ее совсем. Ильмо надвинул капюшон до самых глаз, уткнулся подбородком в волосы Ильмы — и вскоре уснул.

## Глава 27. Огненные врата Хорна

Ночь прошла спокойно. Никто не замерз, холод был невелик, буря прошла верхом, не добравшись до убежища в скалах. Правда, беглецов замело, так что им пришлось откапываться, но с этим они справились без труда — и вскоре выбрались на свет, отдохнувшие и готовые продолжать путь. Где-то за горами вставало невидимое солнце, но в рваных облаках сквозила голубизна, суля ясный безветренный день.

— Вот и последнее ущелье! — объявила Ильма, когда они стояли на перевале, собираясь спускаться вниз. — Только какое-то оно… неправильное.

Перед ними простерлось глубокое серповидное ущелье с крутыми стенами. Где-то на дне глухо грохотал поток. С противоположной стороны поднималась черная стена гор, даже издалека пугающая своим неприступным видом. Удивительно, но тут совсем не было снега! На южной стороне он почти весь стаял, а на дальней, северной, творилось нечто и вовсе непонятное: вся она утопала в мутной дымке. Клубы пара или дыма поднимались отовсюду: белые, черные, серые, даже желтые, полупрозрачные и совсем густые… Теплый ветерок доносил слабый запах серы, а земля то и дело содрогалась под ногами.

— Здесь всё изменилось! — воскликнула Ильма. — Я не узнаю горы. Тут была обычная долина, а теперь… я даже не знаю, как это назвать…

— Врата Хорна, — подсказал Ильмо.

Несмотря на теплый ветерок, по его коже прошла волна мороза.

— Что это за дымка на дальнем склоне? — спросил он.

— Может, снег тает?

— На северной стороне?

Неожиданно подал голос Аке.

— Я такое видал, — спокойно сказал он. — В одной земле, где было много горячих источников. Одни бурлили постоянно, другие затихали и только раз в несколько дней начинали кипеть, плеваться и фыркать паром…

— Здесь никогда не было никаких источников, — сказала Ильма. — Мать что-то говорила о пробудившихся вулканах, но такого я не ожидала…

Она все щурилась, вглядываясь в стену черных скал.

— Видите вон ту скальную гряду? Это и есть барьер, отделяющий Внутреннюю Похъёлу от побережья. Как только мы на нее поднимемся — увидим море. А если ухитримся забраться во-он в том месте, то окажемся почти прямо над нашим гнездовьем.

— Кстати, там и дымка пореже, — кивнул Аке. — Ну что, пошли?

— Все это прекрасно, — сказал Ахти, — но как мы туда взберемся?

— Думаю, вниз спускаться незачем, — ответила Ильма. — Надо искать путь в обход. Я вижу, тут падали скалы — может, где-нибудь образовался мост? Ах, вот бы крылья! Все бы увидела сверху! Миг — и я уже над морем!

— Ага. А мы тут остались, — ядовито добавил Аке. — Ишь, размечталась!

Полдня они потратили на поиски завала, пока, наконец, не нашли нечто подходящее. Теперь их вела Ильма. По старой памяти она совершенно не боялась высоты. По таким кручам, где у остальных сами закрывались глаза и подгибались колени, она проходила запросто, даже не глядя, куда ставит ногу.

Они успешно перебрались на другую сторону ущелья через колоссальное нагромождение камней, многие из которых были в десятки раз больше человека. Но только начали подъем, как Ильма застыла на месте.

— Что это? — воскликнула она, указывая на темные полосы, разукрасившие скалы. — Как будто камень здесь расплавился и потёк!

— Так оно и было, — подтвердил Аке. — Это лава. Вот потрогай…

Он наклонился, поднес руку к бурой полоске, и все сделали то же самое. Камень был горячий!

— Одно меня удивляет, — добавил Аке. — Лава-то течет после извержения, а здесь его вроде как и не было…

Окаменевшие щупальца лавы пересекали им дорогу, но через них вполне можно было перешагнуть — что они и сделали.

— Я залезу наверх, посмотрю, откуда она текла, — сказала Ильма. — Не хотелось бы, чтобы она вдруг полилась нам на голову!

— Полезли вместе, — сказал Ильмо. — Нам как раз туда и надо.

Так они и поступили. Ильма бесстрашно карабкалась вверх, остальные — за ней. Лава потихоньку остывала, источая тепло, — будь она похолоднее, по ней можно было бы шагать, как по дорожке.

Между тем дымка стала сгущаться. Воздух наполнился странными едкими запахами.

— Это земляной пар сочится из глубин, — сказал Аке. — В наших краях такое иногда бывает при извержениях. Кстати, эти испарения могут быть ядовитыми.

— Спасибо, успокоил, — фыркнул Ильмо.

Они с трудом вскарабкались на почти отвесную стенку и несколько мгновений лежали наверху, отдыхая. А когда поднялись на ноги…

Прямо перед ними темнела лужа окаменевшей лавы. В застывшей корке виднелись очертания человеческих фигур. Точнее, не совсем человеческих. Это были туны, и все они, конечно, были мертвы. Сколько их было, оставалось только гадать. Вот торчат черные обуглившиеся крылья, которые и теперь пованивают горелым, вот чьи-то кости… Теперь стало прекрасно видно, что сверху — коварная, тонкая корочка камня, а под ней — текучая раскаленная масса. Корочка проломилась, лава вытекла на поверхность и убила тунов. Теперь она уже застыла…

— Это наши соперники, — сказал Ильма, сглотнув. — Туны клана Этелетар.

— Зачем же они сюда спустились? — пробормотал Ильмо. — Видно, сверху им показалось, что здесь удобное местечко для отдыха…

— Скорее, именно в этот миг подействовали чары матери, — сказал Ахти, — и они упали… прямо в лаву.

— Но где остальные? — вслух подумала Ильма.

— Что?

— Если лава не поглотила их целиком — то их тут только трое.

— Значит, еще двое — где-то впереди, — подвел итог Аке. — Надо быть осторожнее.

Дальше они шли с оглядкой, стараясь держаться от коварных лавовых потоков и луж подальше. А те, как назло, попадались всё чаще, так что приходилось петлять и терять время, обходя их. Одни — тонкие и тягучие, как смола; другие — широкие, так заманчиво похожие на ровные тропинки. Потом появились какие-то странные, разбрызганные кляксы, как будто плевки лавы, упавшие с высоты. Эти кляксы налипли на скалах в самых неожиданных местах, и некоторые из них были еще совсем горячими… Снега остались далеко позади; теперь стало скорее жарко. Со всех сторон из невидимых трещин поднимались струйки пара.

Вскоре беглецы встретились и с текущей лавой. Чуть дымясь, отливая багровым в глубине, она текла медленно-медленно, не спеша нащупывая дорогу, и застывала, покрываясь каменной коркой прямо на глазах — так что они постояли и посмотрели, прежде чем идти дальше.

— Странно, — сказал Аке. — Никогда не видал такой лавы. Она еле ползет! Все рассказывают, что при извержениях она выплескивается в небо огненным столбом, а потом течет по склонам со скоростью скачущей лошади и сжигает всё на своем пути…

— Может, вулканы бывают разные, — возразил Ильмо. — К тому же, разве у нас есть выбор? Глянь по сторонам — там еще хуже. Пока идем — пошли! Смотри, мы до сих пор не встретили двух оставшихся тунов — значит, они прошли перед нами!

— И все-таки, — проворчал Аке, — хотелось бы увидеть кратер, откуда вытекает лава. Желательно — издалека…

Всё чаще они сворачивали с пути, обходя тягучие потоки. Становилось совсем жарко. Лава тихо, незаметно окружала их со всех сторон. Ахти кашлял — его донимали вонючие испарения.

— Проклятие, эта лава повсюду!

— Погоди, сейчас поднимемся повыше — там ветерок подует…

— Куда — повыше? — воскликнул Аке. — Давайте лучше вернемся и поищем другой дороги, пока нас не отрезало!

— Боюсь, поздно, — сказал Ильмо, глядя, как по тому месту, где они прошли, неторопливо растекается огненное тесто. — Вы меня не бейте, но мне кажется, что это лава нарочно нас окружает!

— Эх, вот когда пожалеешь, что убили Йокахайнена! — сказал Аке. — Он бы точно определил, есть ли в этом чары. Может, ты что скажешь, Ильмо?

— Есть, — неожиданно ответила за него Ильма. — Я их не чую, но тут и так всё ясно. Мать рассказывала, что с ней было так же. Это сампо пытается не подпустить нас к гнездовью.

«Так вот чего она опасалась всю дорогу», — подумал Ильмо. И сам удивился своей недогадливости. В самом деле, она же рассказывала о том, что превращение сампо было подобно извержению вулкана, изменившему всю местность до неузнаваемости. А чего он ожидал? Чудовищ, призраков, хийси?

— И что нам делать? — спросил он.

— Надеяться на удачу и идти вперед.

— Туны же перед нами прошли, — добавил Аке.


Удача их пока не оставляла. Вскоре Ильма взобралась на почти отвесную кручу и обнаружила, что вдоль ее вершины идет гребень, по которому можно пробраться прямо к высоким барьерным скалам, за которыми — море. Гребень был слишком острым, чтобы карабкаться по его верху, но можно было пройти вдоль него по узкому карнизу. Влезть на это карниз оказалось совсем непросто, особенно для Ахти, который давно уже был на грани истощения, — зато они поднялись над лавовыми потоками и обрели возможность двигаться дальше. А пройдя еще с полсотни шагов, они увидели место, откуда вытекала лава.

— О матерь Калма! — выдохнула Ильма, цепляясь за выступ скалы. — Гора пожрала саму себя!

— Лучше бы ты ее не поминала, — буркнул Аке.

Ильмо же молча застыл, глядя на то, что творилось внизу. Там, где, по словам Ильмы, раньше была гора, теперь бурлил кратер — огненное озеро, огромная яма, до краев полная кипящей лавы. Посреди этого озера, словно крышка котла, плавала верхушка горы. Вероятно, вначале она закрывала яму целиком, но постепенно разрушалась, утопая в ней.

При виде этого озера у Ильмо возникла уверенность: перед ними не просто кратер, а нечто гораздо худшее. От огненной ямы так и веяло злыми чарами.

«Вот они, Врата Хорна», — подумал он, содрогаясь.

— Держитесь крепче! — крикнула Ильма, чтобы заглушить глухой гул, который издала, казалось, сама земля. — Обойдем его слева, только очень осторожно — если кто-то сорвется, скатится прямо в лаву!

Они гуськом пробирались вдоль гребня, огибая кратер. Снизу шел горячий поток воздуха, насыщенный тяжелыми испарениями. Если бы не ветер, обдувающий их на открытом месте, они бы давно задохнулись…

— Смотрите-ка! — Ильма подняла голову и указала куда-то наверх. — Так вот откуда взялась эта «крышка котла». Вершина соседней горы откололась и упала в кратер!

— И заткнула его как пробкой!

— К счастью, не как пробкой. Лава сочится понемножку с краев и успевает остыть. Повезло нам — если бы лава текла свободно, мы бы уже изжарились.

— Повезло-то повезло, да только это заслуга не природных сил, — сказал Ильмо. — Смотрите!

На отколовшейся верхушке отчетливо белели перья. Обойдя ее по кругу, они увидели, что прямо на ней лежит еще один мертвый тун. Видно было крыло и повисшая беловолосая голова — остальное впечаталось в камень.

— Это он сбросил скалу, — сказала Ильма, не скрывая восхищения. — Или все они вместе. Откололи чарами вершину и уронили ее в кратер.

— Но почему он сам-то упал? — спросил Аке. — И вот еще что: если они здесь колдовали — значит, еще могли летать. Чем же им помешал кратер далеко внизу?

— Бедняга, — посочувствовал Ахти. — Видно, его захлестнуло лавой и он приварился к камню.

— Как странно. Как лава оказалась наверху? Разве она может течь наверх?

— Выплеснулась, когда упала скала?

— Наверно…

Ильма тем временем пригляделась к мертвому туну и со смешанным чувством облегчения и страха увидела, что это снова не Ярьямейнен. «Ясное дело, — подумала она, вполне понимая его мотивы. — Он жертвует своими, чтобы добраться до сампо в одиночку».

Разговаривать было трудно, от ядовитых испарений у всех мутилось в голове. Ильма сказала, что придется рискнуть и взобраться на самую вершину гребня. Они полезли еще выше. Ветер усиливался, разгоняя смрад; лава побулькивала под ними, словно каша в огромном котле. У Ильмо, который шел последним, вдруг возникло четкое ощущение, что кто-то уставился ему в спину. Это было так неприятно, что он остановился и обернулся, почти ожидая нападения. Но позади никого не было. Только бульканье внизу усиливалось…

— Скала! — закричал вдруг он. — Она шевелится!

Все остановились и оглянулись. Адский котел оживился, как будто закипая. В воздухе нарастал рокот, задрожала земля под ногами. Скала приподнялась, словно давление лавы выталкивало ее наружу. Со всех сторон из-под ее краев полезли пылающие капли, похожие на огненных слизней. Они росли и росли, как будто гигантский огненный спрут проснулся под землей и поплыл наверх, вытягивая свои раскаленные щупальца. Ильмо следил за ними как зачарованный — пока из кратера не выплеснулась лава… и не поползла по склону вверх!

— Оно гонится за нами! — раздался позади него крик. — Удираем, быстрее!

Быстро перебирая руками и ногами, поскальзываясь и каждый миг рискуя сорваться, они карабкались всё выше и выше, а огненные щупальца ползли за ними. Но чем выше, тем медленнее двигалась лава — она застывала слишком быстро. Тогда кратер — или то, что в нем сидело, — поменяло тактику. Позади беглецов вдруг раздался подземный рев, земля дрогнула так, что все они чуть не посыпались вниз, что-то ослепительно вспыхнуло — и шагах в десяти от Ильмо разбился о скалу огненный плевок!

«Так вот как они поймали тех тунов!» — подумал Ильмо и тут же выкинул из головы все мысли, кроме одной, — уйти как можно дальше от кратера. Они поднимались всё выше, а рядом падали тягучие огненные капли, разбиваясь мелкими брызгами, мгновенно застывающими на ветру. Лица и руки убегающих покрылись черными точками мелких ожогов; вскрикнула Ильма, взвыл Аке…

— Вперед! — закричала вдруг Ильма. — Там можно пройти!

Еще несколько мгновений безумного бега на четвереньках по острому как нож гребню — и они выбрались на длинную узкую площадку шагов в двадцать в длину, дальним концом упирающуюся в отвесную черную скалу. Последний плевок кратера не долетел до них локтей двадцать, разочарованно дрогнула скала — и обстрел прекратился.

Несколько мгновений они лежали без сил на ровной поверхности, успокаивая дыхание. Потом Ильма подняла голову и осмотрелась.

— Матерь Калма, что же ты сотворила с нашими горами!

Они находились на гребне хребта, разделяющего две долины. Со всех сторон пространство было окутано дымом и паром, и сквозь черный, серый и грязно-желтый пар огненными глазами глядели кратеры — такие, какой они только что миновали. От них, как кровавые прожилки, во все стороны тянулись огненные паутины лавовых потоков.

— Летом здесь все бывало зеленое, — дрогнувшим голосом сказала Ильма, — а теперь тут только камень и огонь…

— Это в самом деле похоже на Врата Хорна, — сказал Аке, вставая на ноги. — Должно быть, огненные твари — вроде той, которая поселилась в том кратере, — сторожат все подходы к сампо. Нам необыкновенно повезло, что мы сумели обойти ее!

— Я тоже так считаю, — сказал Ильмо. — Адская тварь была занята упавшей на нее скалой и заметила нас не сразу. Но ты рано решил, Аке, что мы уже выбрались. Оглядись-ка!

В самом деле — они были в тупике. Со всех сторон путь вел только вниз — или назад, к разъяренной адской твари в кратере, или в другую долину, в которой подобных кратеров виднелось несколько десятков. Дальний конец площадки упирался в отвесную стену высотой в добрых сорок локтей, и взобраться на нее не было никакой возможности.

— Вот туда бы попасть, и мы окажемся прямо над гнездовьем! — вздохнув, сказала Ильма. — Но как?

— Смотрите! — воскликнул вдруг Ахти. — Там, под скалой!

Там, в густой тени, виднелся какой-то белый ворох, который издалека можно было бы принять за сугроб. Но снега в этих горах не встречалось…

— Да это же еще один тун! — заявил Аке. — Ого, какой здоровенный!

Они подошли поближе без особой опаски. Тун неподвижно полулежал, опираясь спиной о скалу и повесив голову на грудь, и выглядел таким же мертвым, как его сородичи.

— Это Ярьямейнен! — воскликнула Ильма, ужасно разволновавшись.

— И он, кажется, еще жив, — добавил Ильмо.

Они не ошиблись — это был Ярьямейнен. Однако слово «жив» в этом случае было преувеличением. В туна попал огненный плевок, который напрочь спалил ему крылья и страшно обжег кожу. Крылья обгорели так, что остались почти совсем без перьев.

— Этот тун уж точно не будет летать, даже если к нему вернутся магические силы, — сказал Аке, наклоняясь и протягивая руку к крылу.

— Стой! — крикнул Ильма. — Отойдите, все!

Не приближаясь к нему, она позвала:

— Ярьямейнен! Это я, Ильманейтси!

Тун приоткрыл глаза. Он явно узнал Ильму, но не шевельнулся и ничего не сказал. Ильма подошла еще на шаг и присела рядом на корточки.

— Это ты сбросил скалу в кратер? Ты великий чародей!

Ярьямейнен поднял голову и открыл глаза — но смотрели они поверх Ильмы, в небо — а может, и дальше…

— Непростая работенка, — заговорил он тихо, с непонятной насмешкой в голосе, — пытаться заткнуть Врата Хорна, когда в них сидит страж и всячески мешает. Пришлось скормить ему пару родичей, чтобы он хоть на миг отвлекся. Я уже собирался взлететь на барьерную скалу, когда что-то случилось — словно Мать Калма от меня отвернулась… Я мгновенно утратил способность летать и свалился прямо в кратер. Хорошо, упал на край, — он коснулся обсидиановой челюсти косатки, столь памятной Ильме, — она меня уберегла! Я сумел выбраться, но страж успел плюнуть мне в спину… я сломал крыло… за что? — с мукой простонал он. — Чем я не угодил ей? Может, тем, что выступил против стражей? Не раны, не смерть меня терзают — но чем я заслужил ее немилость?!

— Успокойся, — сказала Ильма, с состраданием глядя на туна. — Калма от тебя не отворачивалась. Это колдовство южан. Оно пройдет…

Ярьямейнен медленно повернулся к ней. Выражение муки исчезло с его лица. Теперь он что-то обдумывал. Потом осмотрелся, болезненно щурясь.

— А это и есть те южане? — Его взгляд скользнул по настороженному лицу Ильмо, любопытному — Аке и равнодушному — Ахти. — Ну-ка подойдите… дайте на вас посмотреть…

— Не подходите к нему! — закричала вдруг Ильма, словно опомнившись. — Он опасен! Он вас убьет!

— Да он же умирает, — усомнился Аке, с интересом разглядывая туна.

Тут случилось нечто неожиданное — Ярьямейнен сел. Причем без особого усилия. И еще раз внимательно осмотрел южан. Ильмо поймал его взгляд и вздрогнул, заметив в нем голод.

— Я не вижу среди них ни одного колдуна, — сказал тун Ильме. — Это просто мясо. Жалко, что такие существа не водятся на Вечном Льду. Их кровь наверняка вкуснее крови тюленей. Ты пробовала?

Ильма побагровела.

— Да как ты смеешь!

Ярьямейнен, не отвечая ей, встал на ноги. Никто не понимал, как такое могло быть, — словно восстал из пепла сгоревший труп. Это казалось колдовством. Все попятились. Хоть никто из людей не понимал, о чем тун говорил с Ильмой, но было ясно — ничего хорошего не жди…

— Я выпью их кровь, она исцелит меня и вернет мне силы, — сказал Ярьямейнен, обращаясь по-прежнему к Ильме. — А потом мы с тобой подождем здесь, пока пройдет это их колдовство, и полетим домой — к матушке Лоухи…

— Не смей! Отойди от них!

Ильма решительно встала перед ним.

— Я ведь и твою кровь могу выпить, Ильманейтси, — угрожающе сказал тун. — Думаешь, мне впервой пить кровь сородичей? Именно так я и поступлю, если ты будешь мне мешать. Но если ты проявишь благоразумие и перестанешь кидаться на меня, как тюлениха, у которой отбирают детенышей, я возьму тебя в жены и мы объединим два рода. Старая Лоухи отправится в Прорубь, где ей самое место, а мы с тобой будем править Похъёлой. А потом, поднакопив сил, попытаемся еще раз добраться до вашего тайного оружия в Луотоле…

— Нет, — твердо сказал Ильма. — На всё ответ один — нет и еще раз нет!

— Что он говорит? — с тревогой спросил Ильмо.

— А то тебе самому не ясно? — воскликнул Аке, выхватывая нож.

В тот же миг Ярьямейнен взмахнул своим обсидиановым ножом, как черным когтем, и кинулся на Аке.

Более неудобного места для боя было бы и нарочно не сыскать. Узкая неровная площадка, со всех сторон окруженная пропастями; ядовитые испарения, клубами поднимающиеся снизу; три уставших парня и совершенно бесполезная в бою девушка против одного полумертвого туна, который вложил в нападение последние силы — чтобы, выпив кровь побежденных, наверстать свое потом.

Оружия у них почти не было, всё отобрали слуги Лоухи. Аке и Ахти, по обычаю варгов, прятали за голенищами сапог короткие ножи, которые им удалось утаить от тунов, а у Ильмо вообще ничего не осталось.

Ярьямейнен нанес быстрый удар — и Ильмо, бросившийся на помощь Аке, отлетел в сторону и покатился по неровному камню. Едва не свалившись в пропасть, он скорчился на краю, не понимая, где небо, а где земля, и почему в ушах стоит такой звон. Где-то звякнуло лезвие о лезвие… Чей-то нож улетел в пропасть… Словно издалека послышался вскрик Ахти, которому тун походя вывернул запястье. Аке еще пытался сопротивляться, но сражаться с туном врукопашную было все равно что схватиться с медведем. Короткая схватка — и Аке уже валяется на земле, а Ярьямейнен держит его за шею, наступив на живот коленом. Рот туна раскрылся, превращаясь в оскаленную акулью пасть…

Вдруг что-то просвистело, раздался глухой удар… Ильма, застывшая в отдалении, увидела, как большой камень упал откуда-то со скал, ударил Ярьямейнена прямо по макушке и откатился в сторону. Взгляд Ярьямейнена стал бессмысленным, и он упал на тело своей жертвы. У края пропасти Ильмо пытался подняться, держась обеими руками за голову. Рядом стонал Ахти, пытаясь вправить кисть, которую тун вывернул чуть ли не в обратную сторону.

Сверху что-то хлестнуло по скале. Ильма подняла глаза и увидела веревку с узлами. Наверху через край спешивались две головы: черноволосая и золотоволосая.

— Эй, ты! — раздался звонкий крик. — Скорее скинь его в пропасть, пока не очнулся!

Ильма растерянно переводила взгляд с золотоволосой головы на Ярьямейнена. По волосам у него текла кровь, но он шевелился! Ильма смотрела, как руки туна шарят по земле, некстати вспоминала, как эта рука легла ей на плечо и обратила ее в камень, — и снова чувствовала себя околдованной. Она стояла, не в силах пошевелиться, как будто нечто лишило ее воли.

Рядом мягко стукнули о камень подошвы.

— Ну что ты стоишь, как дура? — послышался тот же резкий голос.

Перед Ильмой стояла варгская девушка, похожая на наемницу: в мужской одежде, с мечом за спиной. По-похъёльски она говорила без малейшего акцента.

— Ты будешь стоять и ждать, пока он очнется?

— Я не смогу к нему прикоснуться, — с трудом сказала Ильма. — У меня просто не хватит сил…

— Тогда помогай мне!

Варгская девушка подошла и схватила Ярьямейнена за плечо, попыталась приподнять.

— Ого, какая туша! Давай, не спи! Хватай за другую руку!

Ильма повиновалась. Вместе они стащили тело Ярьямейнена с бесчувственного Аке и поволокли к краю пропасти. Когда они пытались спихнуть его, тун начал приходить в себя. Веки его дрогнули, и рука с ужасной силой вцепилась в пальцы Ильмы. Ильма закричала от боли — ей показалось, что кисть уже вырвана из сустава… Но варгская девушка коротко и резко ударила по запястью туна ребром ладони. Рука разжалась, Ильма отпрянула — и через миг Ярьямейнена уже не было на площадке… Ильма закрыла глаза. Она тяжело дышала, по лицу текли капли пота; словно наяву, она видела, как его тело, трепеща изломанными крыльями, падает в своем последнем полете прямо к Матери Калме — в огненное жерло Хорна…

— Ф-фу! — выдохнула варгская девушка. — Чуть не надорвалась. Ну и живучий оказался этот упырь! Так, что там с нашими парнями?

Ильмо уже пришел в себя настолько, что мир перестал троиться у него перед глазами, а звон в ушах стал потише. Во рту он почувствовал привкус крови — так и есть, еще и прикусил язык.

— Асгерд? — хрипло спросил он. — Это ты сбросила камень?

— Ага. Мы с Йо уже давно за вами наблюдаем. Ждем с самого утра. Йо заметил вас, когда вы только появились на перевале. Повезло вам, что вы пошли этим путем, где заткнут кратер. Левее вообще негде пройти, лава так и хлещет…

— Йокахайнен жив?! — радостно воскликнул Ильмо.

— Как видишь! — Асгерд указала куда-то наверх. — Вон он, на скале.

— Но как вы тут оказались?

— Нас отнесли сюда туны клана Сюэтар. Это ведь ты придумал! Пришлось их припугнуть, конечно…

Не переставая говорить, Асгерд подошла к Ахти и одним движением вправила ему вывихнутую кисть, погладила запястье, что-то пошептала — и спросила ласково:

— Ну как, прошло?

Ахти пробормотал что-то утвердительное, глядя на нее изумленными, неверящими глазами.

— И вот еще — самое важное…

Асгерд сняла со спины ножны с Плачущим Мечом и торжественно, с коротким поклоном вручила Ахти.

— Мой меч!

Ахти подогнал ремни, повесил меч на спину, расправил плечи и растерянно улыбнулся. Асгерд внимательно поглядела ему в глаза, быстро поцеловала его и тут же отошла к Аке. Ахти остался стоять с таким видом, словно ему подарили нечто важное — и тут же отобрали.

— Пусть этого туна на том свете сожрут демоны Хорна! Такое чувство, что на меня упала гора! — прокряхтел Аке, самостоятельно поднимаясь на ноги. Ярьямейнен ничего не успел ему сделать — только прикрыл собой от падающего камня.

— Что ж, все живы и здоровы! — довольно сказала Асгерд. — Тогда — лезем наверх! Девушка, ты умеешь лазать или тебя придется поднимать?

Ильма только взглянула на нее надменно — и первая шагнула к веревке.

Ильмо поднял взгляд к небу. Подняться по веревке с узлами на сорок локтей — пустяки по сравнению с тем, что они уже вынесли. Еще одно последнее испытание — и они увидят море!

## Глава 28. Встреча со смертью

Они стояли на вершине барьерной скалы, словно на самой крыше Похъёлы. Прямо над ними бежали по небу облака; за спиной гудела и дрожала земля, исторгая всё новые потоки лавы, а впереди, до самого горизонта, раскинулось Закатное море.

— Скоро эта земля уничтожит сама себя, — сказал Йокахайнен после первых радостных приветствий. — Когда мы сюда только прилетели, тут было два-три кратера, а сейчас уже не меньше двух десятков…

— Вы-то как сюда пробрались? — спросил Аке.

— На любые чары найдутся другие, посильнее, — загадочно сказала Асгерд, пресекая расспросы.

— Чары? Так Йокахайнена же учили туны, он сам говорил. А магия Калмы утратила силу.

— Есть на свете магия и не от Калмы.

— Ты намекаешь, что Йо — более сильный колдун, чем мы думали? Или ты тоже чародейка?

Но Асгерд уже повернулась к нему спиной и подошла к Ильмо и Ахти. Они стояли и смотрели на море, вдыхая соленый воздух — такой свежий и чистый после удушливых вулканических испарений.

— Все-таки Аке был прав, — сказал Ахти. — Надо было плыть в Похъёлу морем. И не понадобилось бы лезть через горы и подземелья, пробиваться сквозь орды монстров… Гляньте — пустая, брошенная гавань и сампо, как на тарелочке.

— Во-первых, тогда мы еще не знали, что сампо в Луотоле, — возразил Йокахайнен. — А во-вторых, посмотрите-ка вниз. Подождите немного — и всё поймете.

Несколько мгновений они стояли, слушая влажный грохот прибоя.

— Вон там! — воскликнул зоркий Ахти, показывая куда-то на юг. Вскоре увидели и другие — волны расступились, и из воды показалась черная спина. Она была похожа на спину кита, но в десятки, если не в сотни раз длиннее. Наконец по волнам ударил шипастый хвост, и неведомая тварь скрылась в морских глубинах.

— Морской змей! — воскликнул Аке. — Никогда их живьем не видел… слава богам!

— Вот это зверюга! — восхитился Ахти. — Да она целый драккар проглотит — не подавится!

— Они тут кишмя кишат, — сказала Асгерд. — Мы с Йо уже давно за ними наблюдаем. Змеи, кракены… еще один Хар знает кто. И вон там, на берегу, тоже…

Каменистые берега брошенной гавани были покрыты серыми и черными валунами, скользкими на вид. Но если приглядеться, видно было, что валуны эти — живые. Целые стада существ, похожих на тюленей, только крупнее и лишенных лап, голов и хвостов — просто слизней. Они неторопливо переползали с места на место или просто неподвижно лежали на гальке, между вытащенными на берег кораблями, рядом с домами и складами варгов…

— Вот еще порождения Хорна! — с отвращением глядя на них, сказал Ахти. — Неужели Лоухи собиралась сюда возвращаться?

— Она не знает, каково тут стало. Когда она летала сюда последний раз, здесь были только вулканы, — тихо сказала Ильма. — Как страшно! Неужели это всё сампо сотворило с нашим домом?! Воистину оно — зло!

— Ты же сама говорила, что в самом сампо зла нет, — сказал Ильмо. — Это просто мельница, исполняющая желания. Хотел бы я знать, после какого желания Лоухи сампо решило, что ему нужна помощь Хорна?

После отдыха Ильма принялась раздавать указания. Следуя ее подсказкам, нашли место и закрепили веревки.

— Если спускаться по этой трещине, — рассуждала она, — до материнского гнезда всего локтей двадцать.

Аке скривился.

— Ага, а до земли — еще пятьдесят!

— Ну и что? Высоты боишься? Я могу пойти первая.

— Иди, — согласился Ильмо. — Ты знаешь эти места, тебе и быть проводником. Я за тобой. А остальные будут ждать нас здесь.

— Это еще почему?! — воскликнули хором все четверо.

— Да вы поймите, — вздохнул Ильмо. — Добывать сампо — это…

— «Мое личное дело?» — ехидно подсказал Ахти.

— «Слишком опасно?» — елейным голосом спросила Асгерд.

— «И я не хочу подвергать вас риску», — добавил Йокахайнен, ухмыляясь.

— Даже не думай! Мы идем с тобой, — заявил Аке.

— В любом случае, потом нам всем предстоит спускаться вниз, — сказала Асгерд. — Или ты собираешься поселиться на этой скале навсегда?

— А как же чудовища в море? — с сомнением спросил Ахти.

— У нас ведь будет сампо.

— Или не будет, — заметил Йокахайнен, — и тогда наличие или отсутствие чудовищ уже не будет иметь значения.

— Ну пусть хотя бы Ахти останется, — предложил Ильмо, сдаваясь. — Должен же кто-то присмотреть за веревками…

— А что с ними станется? — беспечно спросил Ахти и первым, отстранив Ильму, шагнул к краю обрыва.


Спуск прошел куда легче подъема, да и скала оказалась все же не совсем отвесной, а с крутым уклоном. По выбранной Ильмой трещине они спустились почти до самого гнезда. И вот ноги Ахти коснулись порожка перед входом в личные чертоги Лоухи.

Когда Ильмо спускался, он запоздало подумал, что в гнезде-то их и могли поджидать враги. И как бы там не оказался главный вход в Хорн! — и не надо было пускать вперед Ахти, в самом деле еще нездорового… Но когда он спустился сам, его встретили Ахти и Ильма, живые и невредимые.

— Ничего и никого, — сказал Ахти. Его глаза блестели от азарта. — Я заглянул — пустая, заброшенная нора. Точнее, не совсем пустая. Сейчас Аке захлебнется слюнями, как увидит… Он о похъёльском золоте начал мечтать еще на Лосином острове. Все высчитывал свою виру за отца и его погибший корабль…

Ильмо отдал ему держать веревку, которая дергалась и раскачивалась — кто-то еще начал спуск, — а сам зашел в пещеру.

Жилище Хозяйки Похъёлы мало чем отличалось от той дыры в Туонеле, где его держали в заточении, разве что было повыше и попросторнее. В глубине темнели коридоры, уходящие куда-то вниз. И еще одно отличие — по стенам и на полу тускло поблескивали, присыпанные каменной крошкой и пеплом, брошенные груды сокровищ.

— Ого! — невольно вырвалось у Ильмо.

— Хотите — берите, — равнодушно ответила Ильма. — Это всё равно ничье. Самое ценное, что для ворожбы, мать забрала. Только сампо унести не смогла. Вы сейчас сами увидите, почему.

Наконец все были в сборе, и Ильма повела их внутрь гнезда, в один из темных проходов. Вдоль пола змеились трещины. Коридор повернул, и дневной свет остался позади.

— Не запалить ли огонь? — предложил Аке.

— Когда я тут побывала в последний раз, никакой факел был не нужен, — сказала Ильма почему-то шепотом, — тут все тряслось и полыхало. А сампо светилось, как раскаленное железо. Может, — ее голос дрогнул, — его тут больше нет?

Шаги звучали глухо, будто стены глушили все звуки. Разговаривать не хотелось. Не хотелось двигаться. Словно гора всей своей каменной тяжестью навалилась им на плечи и пригнула к полу.

— Мы зря туда идем, — вдруг хрипло произнес Йокахайнен. — Нет там ничего.

Ильмо шел вперед рядом с Ильмой. Они крепко держались за руки, даже не замечая этого, — но, разделенная на двоих, тяжесть темноты становилась чуть легче. Ильмо вглядывался изо всех сил, но ничего не видел — только черноту впереди. И та чернота казалась гуще и непрогляднее, чем темнота самой темной ночи. Ох как ему не хотелось туда идти!

— Ты правильно сказал, Йо… — тихо проговорил он. — Только не теми словами. Там есть… ничто.

Когда слово было произнесено, душная темнота наполнилась страхом. Ильма споткнулась на ровном месте. Остановился Йокахайнен, чувствуя, как по рукам и ногам поползла противная неодолимая слабость. Аке невнятно выругался себе под нос, поминая демонов, и на него тут же шикнула Асгерд.

Но тут послышался тихий звук скользящего железа: Ахти вытащил из ножен Плачущий Меч.

— А что это мы еле тащимся? — раздался его голос. — Ну-ка, пропустите меня вперед!

Он раздвинул плечом Аке и Йокахайнена — и пошел первым. На возражения сил ни у кого не осталось.

— Да что с вами? — спросил он удивленно. — Плететесь, словно слепые, еле шевелитесь! Смотрите, какая здесь красота!

«Смотрите?! — изумился Ильмо. — Да тут — хоть глаз выколи…»

И вдруг он осознал, что темноты больше нет. Пред ним были стены обширной пещеры, посреди которой возвышалась… Башня. Ильмо видел ее слабое красноватое свечение, словно сами ее стенки были созданы из адского света. Башня напоминала ствол дерева — круглые неровные стены, подобные коре; ответвления, уходящие в потрескавшиеся стены…

— Что это?! — прошептал он.

— Это и есть сампо, — тихо сказала Ильма. — Я предупреждала.

Ильмо не ответил. Он стоял и прислушивался к себе — может, что-то посоветуют боги, которые послали его в этот поход — самое время! Но ответом ему была лишь мертвая тишина. Это место не принадлежало миру людей. Казалось, все вокруг создано из черной пустоты и тускло-багрового свечения, даже стены и пол… Они парили в пустоте… Они были не в сердце горы, а где-то посреди беззвездной ночи…

— Ильмо, — раздался позади него прерывистый шепот Йокахайнена. — Посмотри туда. Вот там нас и ждет смерть…

Саами показал на пятно темноты. Его не могло развеять даже призрачное багровое свечение сампо. Приглядевшись, Ильмо понял, что перед ним дверь. Или лаз.

— Да это же лоток! — хмыкнув, сообщил Ахти.

Единственный из всех, он не чувствовал близости смерти, и даже не замечал, что остальные не могут двинуться вперед от страха. Все, кроме Асгерд. Она тоже не боялась Калмы — но совсем по другим причинам.

— Всё верно, — спокойно сказала она. — Раз есть мельница, должен быть и лоток. Вон и ручка сверху. Ишь, забавная штуковина! Тот, кто придумал заключить частицу Мирового Древа в карьяльскую зернотёрку, был, видно, большой шутник… Ну что, Ильмо? Хватит ли у тебя духу войти?

— Да чего уж там, — буркнул тот. — Такой путь проделали — не останавливаться же на пороге.

И пригнувшись, шагнул в кромешную тьму лотка.


Оказалось, что внутри вовсе не темно. Ильмо увидел, что он стоит внутри просторного саамского зимнего чума. Стенки его уходили в высоту и заканчивались вытяжным отверстием, сквозь которое виднелось беззвездное небо. В очаге беззвучно горело прозрачное черное пламя — словно пляска призраков.

У очага сидела старая саамская женщина. И была у нее одна рука, одна нога и один глаз — а второй половины у нее не было вовсе. Нет, не так — она была черна, ибо принадлежала иному миру. Ее лицо напоминало маску, из щелок глаз сочилась тьма. В правой руке старуха держала деревянную ручную мельницу, левой — призрачной — поглаживала ее ручку. За спиной старухи, за откинутым пологом из шкур, блестела черная вода, в которой Ильма мгновенно опознала Прорубь, где суждено упокоиться всем тунам, а Ильмо — темные воды Маналы, ожидающие род человеческий.

«Крыша его — беззвездное небо, а двери — Врата Хорна», — всплыло в памяти Ильмо. Где он это слышал? Какая разница. Он понимал, кто на него смотрит.

— «Вот мы и вместе», — сказала бабка волку, свалившись в ловчую яму, — скрипучим старушечьим голосом сообщила Калма, поочередно оглядывая вошедших.

Когда на Ильмо упал мертвящий взгляд богини, он едва не рухнул ниц, но удержался, и даже голову не склонил. Карьяла не поклоняются Калме — зачем поклоняться той, которая сама всех забирает?

— Мы пришли за сампо, — выговорил он, пока страх не лишил его голоса. — Его надобно отсюда забрать. Такова воля богов.

— Богов? — Калма мерзко захихикала. — Так это боги послали вас, детки, чтобы меня отыскать и вразумить? Что, сами не смогли сюда добраться — или побоялись?

— Может, хватит болтать попусту? — невежливо встрял Ахти. — Ты сама подумай, старая ведьма, — если эта штуковина весь мир загубит, какая тебе с того будет радость? Сейчас тебя весь Средний мир боится, а так останешься одна-одинешенька — с мельницей этой, как дура.

— О Матерь Калма! — выступила Ильма. — Выслушай нас! Разве ты сама не видишь очевидного? Сампо лишь манит властью, но в конце уничтожает всё! Ты хочешь стать первой среди богов, но не останешься ли ты в одиночестве среди пустоты?

Калма слушала их с явным удовольствием, даже головой кивала, а черные, словно из дыма сотканные пальцы ее все поглаживали ручку сампо.

— Всё верно поняли, детки. Верное моим желаниям, сампо уничтожит всё. И останусь я не первой — единственной. Или думаете, что я заскучаю в одиночестве? Да я от века одна! Никого не будет в мире, способного сравниться с Калмой, никого, способного бросить ей вызов! Разве не чудесно? Сама не знаю, что слаще — оттягивать этот миг или приблизить его наступление? Вот сейчас поверну эту ручку — и мир прекратит быть…

Черные пальцы сомкнулись на рукоятке, крышка дрогнула…

Но в этот миг Ахти выхватил меч и нанес удар с плеча.

…Ни Ахти, ни кто-либо другой из них не знал ничего о божестве, которому был посвящен Плачущий Меч. В землях Закатного моря правят совсем другие боги. Тут не слышали о солнечном боге стран восхода, который когда-то — один из всех богов и людей — умер по собственной воле и снова вернулся в мир живых, разбив врата смерти и проложив путь каждому, кто не побоится за ним последовать. Ахти понял лишь, что его удар достиг цели, — и тут же его глаза заволокла мгла. Чум, очаг исчезли — перед ним возникла призрачная бесформенная тень, которая бросилась на него и мгновенно растерзала. Обрывки, клочья души воина брызнули во все стороны; налетел сквозняк и выбросил их из чума прямо в черные воды Проруби. А тень, уничтожив Ахти, потеряла форму и силу и вытекла в вытяжное отверстие беспомощным дымом.

Прочие увидели совсем иное. Плачущий Меч вспыхнул, словно луч солнца во тьме, и разрубил Калму надвое. Саамская старуха с криком развоплотилась. Сампо выпало из ее рук и со стуком покатилось по земле. Ахти окутало темное облако. Бездыханный, он выронил меч и упал в очаг, где только что угасло черное пламя. Дым от очага поднялся в вытяжное отверстие и исчез.

— Хар Одноглазый! Он ее достал! — восторженно воскликнула Асгерд, всплескивая руками. — Слыханное ли дело — смертному одолеть Калму!

Она подскочила к очагу, подняла сампо и протянула его Ильмо. Тот взял мельницу, мимоходом подивившись ее тяжести. Остальные так и стояли оцепенев — а Асгерд уже обнимала Ахти. Ильмо показалось, что на ее глазах блестят слезы.

— Такой герой не должен достаться Манале! — воскликнула она. — Он заслужил лучшей участи!

Асгерд крепко обняла его, закрыла глаза… и осела, мягко упала на землю рядом с убитым. Дыхание ее остановилось, грудь перестала вздыматься.

— Ч-что с ней? — запинаясь, проговорил Аке, выглядывая из-за плеча Йокахайнена. — Она что, тоже… того?

— Она отправилась звать его обратно, — шепотом ответил тот.

* * *

Асгерд открыла глаза — и увидела, что стоит на пустынном, угрюмом берегу. Над ней темнело небо, затянутое низкими облаками. Перед ней — черная река, полускрытая туманом. Под ногами — влажный, пахнущий тиной песок. Не хватало только огромного лебедя, скользящего по воде, но Асгерд и так знала, где находится. Страна, где царит вечная осень, где не светит ни солнце, ни звезды, — Манала.

— Где тебя искать, Ахти? — прошептала она, чувствуя, что на глаза снова наворачиваются слезы. — Как собрать по частям, по клочкам? А я-то все дразнила тебя, считала пустомелей… Я бы и самого Сигурда за три шага не распознала, дурноголовая, за героями гоняясь!

На другой стороне в тумане возникла размытая тень. Туман пополз в стороны, словно подчиняясь чарам, и Асгерд увидела женщину средних лет в одежде карьяла. В ее глазах застыло горе, губы были скорбно сжаты. На плече лежали большие черные зубастые грабли. В тумане они напоминали костяную растопыренную пясть.

— Все-таки пророчество сбылось, — глухим голосом проговорила Кюллики. — Он погиб от злой жены. Воистину, найдется ли жена злее Калмы?

— Жена погубила — дева спасет, — отозвалась Асгерд. — Ахти умер как герой. Бросил вызов самой смерти. Не уничтожил ее — нельзя убить то, что никогда не жило, — но нанес поражение, заставил выпустить добычу. Он заслужил лучшей участи, чем упокоиться в черных водах. Только бы найти его…

— Тогда жди.

Кюллики сняла с плеча грабли, вошла по колено в воду и запела руну:

— Где он? Где мясо, где добыча?
Бросили его на льду, в снегу закопали?
Нет его там — его бы там рвали собаки.
Утопили в болотной тине, в песок зарыли?
Нет, там его нет — его бы там муравьи да черви объели.
Вот где он! На высоком месте, на золотом песке.
Вот она, добыча, вот оно, мясо: свежее, целое, невредимое…

Вечный туман над Маналой снова заклубился, стал гуще и плотнее. Только было видно сквозь него, как вздымаются и опускаются черные зубья граблей. Поднимались, пустые — и снова опускались с плеском в воду, шаря по дну.

— Кто погиб — тот жить больше не будет.
Очи его пожрали быстрые сиги.
Плечи его объели хищные щуки.
Бросьте ж его в темный поток скорее.
Пусть он там, в Манале, трескою станет…

Асгерд терпеливо ждала. С дальнего берега раздавалось мерное — шлеп, шлеп… Один раз на песок рядом с Асгерд упал черный комок. Она невольно отшатнулась — но то был просто придонный ил… Асгерд не могла смотреть, что делает Кюллики, ее скрывал туман. Да не очень-то и хотелось видеть, как она собирает куски тела вместе, омывает их в мертвой реке и рунными песнями сшивает разорванные жилы… Страшная работа, которую, кроме нее, не сделает никто…

— Укко, творец верховный
Раны закрой десницей!
Там, где распалась кожа, —
Дай вырасти новой,
Где были разорваны жилы —
Свяжи их покрепче,
Где были разбиты кости —
Сызнова пусть срастутся.
Привяжи к жилам жилы!
Привяжи к костям мясо!

Снова раздался плеск. Из тумана выступила Кюллики, неся на плече мертвое тело.

Вместе они положили его на песок.

— Целостность я восстановила, но душу к жизни вернуть не могу — не мне соперничать с Калмой. Да и никто не может, думаю — даже ты.

— Не могу, — кивнула Асгерд. — Я — не мать с волшебным ожерельем, исцеляющим все болезни. Я — Выбирающая Мертвых. И тут уж мой выбор никто оспорить не посмеет.

Кюллики кивнула, встала, поклонилась ей и снова вошла в реку, направляясь на тот берег. Только когда она совсем исчезла в тумане, издалека донеслись приглушенные рыдания. Асгерд обняла Ахти, поцеловала в губы и позвала по имени.

Вскоре его ресницы дрогнули, глаза открылись.

— Асгерд? Где мы? Я умер…

— Тсс! Ты слишком хорош для Маналы. Твое место — в Чертоге Высокого. Смотри, как горят окна в доме моего отца! Там тебя ждут, славнейший из воинов! Тебя, вырвавшего сампо из рук смерти, встретят со славой!

— А ты?

— Я останусь с тобой — навсегда!

— Тогда веди…


— Кюллики, выходя из воды, взглянула наверх и увидела, что тусклое небо Маналы очистилось, и в густой синеве загорелись звезды. Тогда она подняла грабли, положила их на плечо и, плача, побрела прочь от реки мертвых, шаркая ногами, словно древняя старуха.


Асгерд открыла глаза. Она снова была в чуме Калмы. Над ней склонились полные тревоги и надежды лица друзей.

— Ну что? — воскликнул Ильмо.

Асгерд осторожно отстранила от себя мертвую руку Ахти и села.

— Он в Чертоге Героев, — сказала она. — Калма больше не властна над ним.

— Так он все же умер! — Аке выругался. — Ты не смогла вернуть его!

— Не болтай о том, чего не понимаешь, — надменно ответила Асгерд, с трудом вставая на ноги. Йокахайнен помог ей, поддержав под руку. Он один догадался, что она сделала, потому что сам некогда устроил подобное для своей невесты и ее родичей — и сочувствовал, понимая, чего ей это могло стоить. Но Аке ничего не понимал, кроме того, что его соратник и друг не воскреснет.

— Ахти мертв, а ты ничего не смогла сделать! — бросал он обвиняющие фразы. — Да что взять с девки! Но ты, Ильмо, — он резко обернулся к нему, — у тебя же в руках сампо! Прикажи ему — пусть оно вернет жизнь Ахти!

— Нет! — вскрикнула Ильма, шагнув вперед. — Не надо! Даже мать не пожелала, чтобы Рауни ожил! Это ведь неспроста!

Ильмо заколебался.

«Вяйно сказал — ничего не желать, — подумал он. — Не желать — для себя! А для друга? Я ведь не зла хочу. Разве может быть более благое пожелание, чем возвращение к жизни?»

Ильмо тронул ручку… и тут же всё понял — словно бездна распахнулась у него под ногами. Ему стало так страшно, как не бывало никогда в жизни, даже перед лицом Калмы — страшно от мысли, что сейчас двумя словами он мог погубить целый мир. Вернее, чем это сделала бы Лоухи. Два слова: «Ахти, воскресни!» — и растворятся врата Маналы, рухнут границы между мирами. И он довершит то, что происходило в Луотоле само собой… Проклятая Калма! Она не только расквиталась с Ахти, погубив его, но его смертью подготовила ловушку и ему, Ильмо!

— Я не стану ничего приказывать сампо, — сказал он побелевшими губами. — Ахти умер — значит, так было суждено. Он не вернется в этот мир.

Аке разразился проклятиями.

— Да ты просто предатель! Предатель и трус! Ты этого и хотел — чтобы мы дорогой все перемерли, а ты бы захапал мельницу себе!

Асгерд вскочила и молча ударила его по скуле. Аке вскинул кулаки — но тут рядом с Асгерд встал Йокахайнен:

— Не тронь ее! Предками клянусь, будет очень плохо тому, кто ее обидит!

— Только попробуй коснуться Ильмаринена! — прошипела Ильма. — Когда ко мне вернется магия, ты об этом первый узнаешь — на своей шкуре!

Аке посмотрел на них исподлобья, заставляя себя успокоиться. Ему было наплевать на девчонку Ильму, саамское колдовство он презирал, да и Ильмо был ему не противник в бою — но вот Асгерд… Он бы и сам себе в этом никогда не признался — ее он боялся.

— Ладно же! Значит, вы все против меня? Ахти погиб, и всех это устраивает? Я вам это еще припомню…

— Я тебе сочувствую, Аке, — ровным голосом сказал Ильмо. — Твой гнев — от горя, но мы не должны устраивать свару. Особенно сейчас. Не ты ли сам твердил об этом всю дорогу? Не ты ли разнимал Ахти и Калли, не ты ли всегда помнил обо всех мелочах? Разве у тебя прежде никогда не гибли товарищи? Что с тобой?

— Хватит, — ворчливо оборвал его варг. — Не нужно мне этих поучений. Ахти погиб, да будут к нему милостивы боги Утгарда. Так надо похоронить его и скорее убираться отсюда.


Погребальный костер Ахти устроили на берегу моря. Там было полно сухого плавника; сгодились и старые, полусгнившие лодки, брошенные варгами. Черные слизни и морские чудовища не появлялись. То ли они чуяли близость сампо и старались держаться от него подальше — то ли они, созданные волей Калмы, ушли вместе с ней. Ильмо представлялось, как уползают в море и каменеют слизни, а на северной стороне гор постепенно засыпают вулканы…

Ахти положили в самую красивую из брошенных лодок. Асгерд сама вложила Плачущий Меч ему в руки.

— Этот меч выполнил свою задачу, — сказала она. — Пусть память о нем будет вечно связана только с Ахти Каукомьели, победителем Калмы.

Асгерд сама подожгла костер. Она стояла к нему ближе всех, словно вдова, и смотрела в пламя, пока костер не прогорел дотла. И что она видела в пламени, с кем разговаривала, никому о том не сказала.

## Глава 29. На юг!

А времени оставалось всё меньше и меньше. Надо было искать корабль.

Ильмо, Аке и Асгерд разбрелись по берегу в разные стороны. Вот пустые склады, вот брошенные в спешке дома — двери нараспашку, какие-то гниющие тюки… Ильмо попытался найти какие-нибудь запасы съестного, но ничего не нашел, всё растащили то ли морские птицы, то ли твари из Хорна. Аке забраковал несколько брошенных кораблей — кнарров, которые казались годными к плаванию.

— Они слишком тяжелы, — говорил он. — С такой слабосильной командой с ними будет не справиться.

Наконец нашли то, что нужно, — небольшой драккар, лежащий кверху днищем на берегу, куда его, вероятно, вытащили, чтобы осмолить. Аке придирчиво осмотрел его и сказал:

— Сойдет, если повезет с ветром. Но против ветра мы втроем не выгребем.

— Вчетвером, — уточнила Асгерд.

Ильма посмотрела на корабль и только вздохнула.

— Ну, попутный ветер мы вам постараемся устроить, — сказал Ильмо, пошептавшись о чем-то с Йокахайненом.

Парус лежал свернутый вдоль борта, вместе с мачтой, и снасти еще не успели сгнить. Самого большого труда стоило стащить драккар на воду.

— Я сейчас попробую наколдовать попутный ветер, — сказал Йокахайнен. — Только вы уж мне говорите, куда он должен дуть. Я в море ничего не понимаю. Еще меньше, чем вы в тундре.

— Ветер — еще не все, — проворчал Аке. — Выйти-то мы выйдем, а дальше что? Вот Ахти бы подтвердил, каково ходить по Закатному морю накануне зимы! Оно и так коварно, а теперь вот-вот начнется самое время штормов! Да еще с командой из трех человек…

— Четырех, — упрямо сказала Асгерд. — Из которых по крайней мере двое — колдуны. А в бурю мы не попадем, это уж я тебе обещаю.

Аке мрачно взглянул на нее, но спорить не стал.


Отплыли тем же вечером. Аке, вставший к рулевому веслу, непрерывно ворчал, что не знает здешних вод, что в темноте никто в море не выходит и что они непременно сядут на скалу, но Ильма заверила его, что скал в проливе нет, если не приближаться к берегам.

— Надо уплывать поскорее! — постоянно твердила она. — Я чувствую, что чары начинают слабеть. Нельзя терять время! Нам придется плыть днем и ночью, не то завтра утром нас настигнут на этом берегу!

— Как ты думаешь, твоя мать погонится за нами над морем? — спросил Ильмо.

— Конечно! Ведь по берегам фьорда — владения тунов еще дня на два полета!

— Да, тогда нам надо торопиться. Эй, Йо, как там с ветром?

— Работаем…

— Давай я помогу!

Ильмо заливисто засвистел в четыре пальца.

Вскоре поднялся бриз. Полетели холодные брызги, над скалами тонко запела поземка, пузырем надулся чуть полинявший полосатый парус — и вот черные негостеприимные утесы Похъёлы остались за спиной. Ветер послушно дул на юг. По обеим сторонам длинного узкого фьорда тянулись однообразные скалистые берега. И справа, и слева — безлесые горы, покрытые пятнами лишайников, кое-где занесенные снегом. Суровая земля — камень и лед. Ильма сказала, что в прежние времена здешнее небо было черно от стай тунов из приморских кланов. Но теперь небо было пустым.

— Значит, чары еще действуют, — сказал Ильмо.

— А вот у нас в Норье, — не преминул похвастаться Аке, — такие же фьорды, но на скалах растут сосны, и вода в заливах синяя-синяя! Так приятно домой возвращаться — кажется, сама земля тебе улыбается!

— Это ты верно сказал, — кивнула Асгерд. — Все же и от тебя, Аке Младший, иногда можно услышать что-то путное.

Позади оставались многочисленные островки у берега. Вода так и кипела вокруг скал. Но Ильма оказалась права — они не встретили на пути ни одного рифа. Зато в воде то и дело попадались огромные глыбы льда.

— Должно быть, это сползают в море ледники, — сказал Аке. — Хорошо, что мы не в Руйян-мери. Вот там глыбы так глыбы! Настоящие ледяные горы, во много раз больше корабля. Попадешь между такими горами — раздавят как блоху!

— Так не надо туда попадать, — возражала Асгерд. — А если какой-нибудь растяпа туда угодит, значит, так ему и надо!

Постоянное присутствие Асгерд раздражало и беспокоило Аке. Все-таки недаром варги никогда не берут в походы женщин! Стоит закрыть глаза — и перед ним встают ее насмешливые серые глаза, высокая грудь и пышная золотая коса… При всём том Асгерд была ему по-прежнему неприятна. Аке считал ее опасной, нахальной и непредсказуемой, а главное, ему казалось, что она за ним неприкрыто следит. С утра до вечера, днем и ночью эта ведьма не сводила с него глаз — чтобы он даже случайно не оказался рядом с сампо. Можно подумать, эта адская мельница ему нужна!

Ильмо в перебранках между Асгерд и Аке участия почти не принимал. Варги, оказавшись на море, чувствовали себя дома и воспряли духом. Ему же, наоборот, казалось: еще немного, и он умрет — хоть за борт прыгай! Качка и тошнота терзали его с утра до вечера. Почти все время он лежал под скамьей и смотрел в небо, преодолевая дурноту. В бок ему упиралось сампо, упрятанное в кожаный мешок с припасами, но о нем он почти не думал.

А когда немного отступала тошнота, приходила боль. Ему вспоминался Ахти. Всегда веселый и беспечный, как солнечный весенний день — когда солнцу радуется каждый первоцвет, не думая: еще немного, и придет холодная ночь… Ахти, мечтающий о подвигах, о дальних походах. Мечтающий стать таким, как варги, — но, хвала богам, ничем на них не похожий. Ахти, отрубивший голову Рауни и без колебаний разделивший с Ильмо его миссию, больше похожую на изгнание… Ахти на камне у озера Сюэтар — впервые задумавшийся над тем, для чего он живет, и кому нужна его беспечная жизнь… Потерявший радость на берегу того озера — и снова обретший ее с поцелуем Асгерд над пропастью, посреди бурлящих кратеров… С этой радостью, бесстрашный и беспечный, как прежде, он выступил против Калмы. Неужели он не понимал, что его ждет? Может, и понимал — но разве он, подняв оружие, мог бы отступить? Особенно когда на него глядит возлюбленная…

«Чтобы совершать подвиги, надо верить: существует нечто более дорогое, чем твоя жизнь», — думал о том же самом Йокахайнен. Нойда устроился на носу драккара. Его тоже мутило, но меньше, чем Ильмо, так что он мог быть впередсмотрящим. Но пока смотреть было не на что, кроме проплывающих мимо берегов и монотонно катящихся серых волн, — и Йокахайнен тоже размышлял. Он хорошо запомнил слова Асгерд, сказанные ему в замурованном гнезде после битвы с Лоухи. За Ильмо — поддержка богов, но у него нет никаких причин жертвовать собой. Асгерд, осознав это, выбрала Ахти — и создала ему такую причину. «Что может сделать с парнем умная женщина! Сначала поманила его, влюбила в себя… потом своим презрением втоптала в грязь… потом рассказала, каков в ее глазах истинный герой… и, наконец, сама вручила ему меч — и подала надежду. Мог ли он после этого не умереть за нее? Хвала вам, предки, что вы не послали мне такую женщину!»

О сампо Йокахайнен тоже не думал — точнее, изо всех сил старался не думать. «Мы его добыли, но кто знает, сколько оно в наших руках продержится. День, два? Сначала надо уйти из похъёльских вод, а там уж посмотрим, куда плыть и что с ним делать дальше». Захватить сокровище мало, главное — удержать его…

Одна Ильма с тревогой оглядывалась назад, на маячившие вдалеке, на самом горизонте, черные скалы родной Луотолы, и, чувствуя, как понемногу оттаивает в ней нечто замороженное, срастается отрезанное, становится острее зрение и зудят крылья, она повторяла про себя: «Быстрее! Быстрее!»


На третий день берега расступились, а потом и вовсе разбежались в стороны.

Тем же утром в отряде произошла небольшая стычка. Аке настаивал, что надо держаться правого берега.

— Мы же попадем прямо в Норье! — сказал Ильмо.

— Вот и хорошо!

— Зачем нам туда? Я должен добраться до Калева и отдать сампо Вяйнемейнену. А он уж сам рассудит, как с ним поступить.

Аке аж задохнулся от возмущения.

— Отдать сампо Вяйнемейнену? Так что мы тут, старались, добывая эту волшебную мельницу для вашего карьяльского чародея?

— Да не нужно ему сампо! — с досадой воскликнул Ильмо. — Просто только он достаточно сведущ, чтобы доставить мельницу туда, откуда ее украла Лоухи…

Варг разразился язвительным хохотом:

— Да-да, конечно! Так он ее и отдал!

— Ты бы не отдал — верно, Аке? — вкрадчиво спросила Асгерд.

Аке опомнился.

— Конечно, отдал бы! На что мне эта штуковина? Ежели она в самом деле создана богами, так людям от нее лучше держать руки подальше — как бы без пальцев не остаться… Но ведь это мы ее добыли, через такие тяготы прошли — вправе же мы рассчитывать на вознаграждение, а? Толку-то — отдать ее карьяльскому лесному деду, у которого всех сокровищ — драные портки? Лучше давайте отвезем ее в одно из наших святилищ! К примеру, на Готланд, остров богов! Отдадим жрецам Хара, или Фреи, или кого еще… В землях Норье колдуны уж получше карьяльских. И куда богаче! Иные и из знатных семей бывают, при ярлах живут… Да вот хоть твоя мать, Асгерд! Ты вроде говорила, что она высшая жрица и целительница? Вспомни, ты же сама искала сампо…

Ильмо с тревогой посмотрел на варгскую деву. При первой встрече Асгерд так прямо сказала им, что ее цель — сампо. Краем глаза он видел, что напрягся и Йокахайнен. Этот-то чего боится? Не того же, что Асгерд встанет на сторону Аке? «Аке — всего лишь варг, — неожиданно подумалось ему, словно кто-то вложил мысль ему в голову. — Но вот если Асгерд захочет забрать сампо — кто ее остановит?»

— И снова в твоих словах промелькнул смысл, Аке, — медленно проговорила Асгерд. — Тем более что изначально сампо к богам карьяла не имеет вовсе никакого отношения, а вот к богам земли Норье — самое прямое… Но всё же мы сейчас поплывем вдоль левого берега.

— Но почему?! — взвыл Аке.

— Потому что я еще не расквиталась со всеми долгами.

Никто не понял ее слов — кроме Йокахайнена. Он-то помнил, что она говорила о бремени долга, особенно долга за спасение жизни. Ему она долг отдала. Ахти, видимо, тоже… Значит, остался Ильмо.

Спокойные разумные слова Асгерд как-то отрезвили всех — словно ушат забортной воды на них вылили. Прекратил волноваться Йокахайнен, ушло бешенство из глаз Аке, приугасла тревога на лице Ильмы. Все переглянулись с удивлением — что это мы? Что с нами?


Вечерело. Корабль плыл вдоль левого берега. Правый давно уже исчез в белесой дымке. Плавучего льда в воде становилось всё больше. Небо налилось сырой тяжестью и опустилось так низко, что казалось, скоро мачта коснется облаков. Ветер уже не надо было вызывать — он дул и так, всё усиливаясь, налетая резкими порывами. Аке, к всеобщей радости, замолчал и сосредоточил все усилия на рулевом весле. «Будет буря, попомните мои слова!» — мрачно сказал он.

— Не будет, — спокойно ответила Асгерд. — Я же обещала.

И в самом деле, ветер, хоть и дул порывами, но сильнее не становился. Зато на закате крупными хлопьями пошел снег.

— Это не колдовство твоей матери? — спросили Ильму.

— Нет. Обычный снегопад. Ведь зима на пороге…

Когда зашло солнце, над палубой растянули кожаный полог и забрались под него — все, кроме кормчего. Обычно по ночам они стояли на руле поочередно, но тут Аке вызвался первым — и никто с ним спорить не стал: кто бы еще смог удержать рулевое весло в такую непогоду?

— Я тебе помогу, — сказала Асгерд. — Чтобы нас ветром куда-нибудь с пути не отнесло… например, к правому берегу.

Под кожаным пологом, что натягивали на ночь поверх скамеек, было тесно и душно, зато там не было ни ветра, ни снега. Ильмо, Йокахайнен и Ильма забрались под скамьи и принялись укладываться спать. Ильмо обнаружил, что Ильма снова оказалась у него под боком.

— Холодно, — пожаловалась она, обнимая его за шею.

По мнению Ильмо, она вовсе не выглядела замерзшей, но он все равно предложил ей:

— Так ложись между нами, в середину.

Ильма не возражала — но, когда все улеглись, снова повернулась к Ильмо, отгородившись от Йокахайнена крыльями, словно плотной ширмой.

— Что ты делаешь? — смущенно пробормотал Ильмо, почувствовав, как вокруг него обвиваются руки похъёльской царевны.

— Что тебя смущает? Разве мы с тобой не муж и жена? — отозвалась она лукаво. — Ты ко мне сватался перед собранием всего клана, я ответила тебе согласием…

— Да это же все было не всерьез!

Ильмо попытался отодвинуться, но уткнулся плечом в борт.

— А почему бы и нет? — серьезно спросила Ильма. — Разве я тебе не нравлюсь?

— Нравишься, ты очень красива… Но, Ильма… ты же не человек!

— Какая разница? У моей матери бывали мужья из вашего племени. Право же, это не такая плохая идея, Ильмо! Возьми меня в жены — и станешь повелителем Похъёлы!

Происходящее нравилось Ильмо всё меньше. К тому же ему вспомнилась судьба Хиттавайнена, которому некогда Лоухи теми же словами обещала то же самое…

— «Повелителем»? Мужем повелительницы, самое большее… А куда ты денешь Лоухи?

— Мать? Да ну ее! Она уже потеряла всё, хоть и не понимает этого. В том числе и сампо.

Ильмо даже привстал на локте — и тут же свалился обратно, ударившись макушкой о скамью.

— Что ты несешь?! Ты всегда говорила, что сампо — зло, что оно несет гибель Похъёле, а теперь… Так это было вранье? Знаменитое похъёльское коварство?! Ты просто хотела получить всё чужими руками — и сампо, и власть…

— И тебя, — закончила Ильма.

Ильмо не удержался, фыркнул.

— Я-то тебе зачем? Уж не хочешь ли ты сказать, что влюблена в меня?

Ильма помолчала, а потом тихо засмеялась.

— О чем ты, Ильмо? Хозяйке Похъёлы нельзя подчиняться чувствам и страстям, иначе я кончу тем же, чем мой полоумный братец. Мне нужна кровь богов, что течет в твоих жилах. В ней я вижу исцеление Похъёлы, исправление того ущерба, которое нанесло ей сампо. Неплохо было бы разбавить каплей крови богов кровь потомков Ловьятар, чтобы сделать их не такими зависимыми от Калмы. Поверь, я буду более осторожной, чем мать. Я не одержима жаждой власти, мне достаточно сохранить свои земли и свой народ. Клянусь, я вообще никогда не стану прикасаться к сампо! Мы привезем его назад, и оно навсегда останется в Луотоле залогом безопасности для всех кланов Похъёлы…

— Нет, — сквозь зубы прошипел Ильмо. — Мне всё это не нравится! Я не собираюсь возвращаться в Похъёлу, я отвезу сампо Вяйнемейнену, и твоим детям придется обойтись без крови богов — у меня уже есть Айникки!

— Это мы еще посмотрим, — промурлыкала Ильма, приподнимаясь и проводя ладонью вдоль тела Ильмо — ритуальным жестом, сверху вниз. — Далеко не вся магия Похъёлы разрушительна… Есть и более приятные чары…

— Йо, проснись!

Но ни звука не раздалось под кожаным пологом. Ильмо открывал рот, голос отказывался ему подчиняться, а тело словно обволакивала сладкая истома, лишая сил. Теперь все его движения подчинялись только приказу Ильмы…

— Нойда спит и не проснется до утра, — прошептала Ильма, пытаясь расстегнуть его пояс. — Действие заклятия Кюллики кончилось еще вечером, я просто не стала вам говорить… Моя сила снова со мной, и никто нам тут не помешает…

Пальцы Ильмы забегали по его телу. Ильмо вяло сопротивлялся. Рядом мирно похрапывал Йокахайнен. Ни один из них не замечал, что судно давно уже не бросает с волны на волну… Вдруг снаружи раздались топот и тревожные возгласы. Ильма недовольно подняла голову, прислушиваясь. Ильмо отшатнулся — и тут же освободился от липкой сети вожделения, которым она его незаметно опутала.

Полог откинулся, внутрь просунулась встрепанная голова Асгерд.

— Что там? — сонно спросила Ильма, делая вид, что зевает.

— Буди парней, — бросила Асгерд. — Всё плохо.

— Что случилось?!

— Море замерзает.

## Глава 30. Битва за сампо

Небо очистилось. Ярко светила луна, озаряя ледяную пустыню. Море успокоилось… и замерзло. Незамерзающая гавань Похъёлы превратилась в поле блестящего черного льда. Какой же силы чары надо было применить, чтобы так быстро заморозить целый залив!

— Зуб даю, «Смертельная Колыбельная», — сказал Йокахайнен с невольным восхищением. — И пело ее, вероятно, несколько десятков, если не сотен тунов. Причем не каких попало, а опытных колдунов. В клане Ловьятар едва ли столько наберется. Разве что они совершили массовое жертвоприношение — но где они взяли бы столько людей? На обслуге в замке Туони их всего десятка три…

— Меньше, — сказала Ильма. — Вот если бы объединить рунопевцев всех пятнадцати кланов… Но такого никогда не бывало!

— А если Лоухи рассказала всем правду про сампо?

— Невозможно! Моя мать никогда не пошла бы на такое!

— Почему же нет? А если она захочет «сделать сампо залогом безопасности для всех кланов Похъёлы»? — лукаво спросил Ильмо.

— Что-что? — заинтересовался Йокахайнен.

— Ничего, — ответил он, подмигнув в ответ на брошенный Ильмой гневный взгляд.

— Что тут болтать? — рявкнул Аке, не понимая, о чем речь (с тех пор, как погиб Ахти, они снова всё чаще говорили на карьяльском). — Надо решать, что делать дальше!

Ильмо пожал плечами.

— Что-что… Лоухи надеется нас остановить? Так бросаем корабль и идем пешком.

— Снега нет, на лыжах идти трудно, — вздохнул Йо. — А если снова начнется буран, на открытом месте погибнем, замерзнем насмерть!

— Ты предлагаешь сидеть тут и ждать, пока прилетит Лоухи?

— А давайте послушаем, что скажет Ильма, — сказала вдруг Асгерд. — Сдается мне, у нее есть чем с нами поделиться.

Все взгляды обратились на дочь Лоухи.

— Давай, царевна, — вкрадчиво сказала Асгерд. — Расскажи, какие чары применила твоя мать и где она сейчас находится. Ты ведь знаешь, правда? А заодно сообщи нам, далеко ли до границы Похъёлы.

Ильма надменно подняла голову и напоказ расправила черные крылья. Ильмо вдруг подумал, что она в любой миг может взлететь — и они не смогут ее задержать. Но почему-то ему казалось, что она никуда не улетит. Как бы ни сопротивлялась скрытная, разумная Ильма, сампо понемногу овладело и ее мыслями. Пусть она пока не желает им обладать — но никогда не допустит, чтобы мельница желаний вернулась в руки ее матери.

— Мать сейчас в Луотоле, — сказала Ильма, складывая крылья. — Я могу представить, что она там делает. Она мечется в своей сокровищнице среди окаменелых отростков подземного древа и пытается понять, что там произошло. Мы ли уничтожили сампо, или оно — нас, или мы его забрали с собой. Судя по тому, что она заморозила море, она уже поняла, что мы сбежали, и, по всей вероятности, выслала за нами погоню.

— Когда они будут здесь? — спросил Ильмо.

— Очень скоро. Скорее всего, к утру. Если уходить, то прямо сейчас.

— А есть ли в этом смысл?! — воскликнул Аке. — Какая разница, где нас настигнет погоня — на корабле, вмерзшем в лед, или посреди моря? В любом случае мы обречены! Кто из вас способен тягаться с десятками, а может, даже сотнями тунов — и с самой Лоухи, которая стоит десятерых?

— К чему ты гнешь? — лениво поинтересовалась Асгерд.

Аке покраснел от злости.

— А то сама не понимаешь? Мы тут мечемся, а ведь у нас в руках сильнейшее оружие…

— Нет! — воскликнул Ильмо.

— Молчи, карьяла! Кто назначил тебя главным? Если тебе доверили нести сампо, это еще не значит, что ты стал его хозяином!

— Аке, ты опять за свое? — предупреждающим тоном произнесла Асгерд.

— И ты молчи, колдунья! Думаешь, я не знаю, что ты положила глаз на сампо и только ждешь момента, чтобы его украсть?

Асгерд издевательски засмеялась.

— Ой, кормчий, хороши твои слова, да рожа что-то слишком алчная! Не приписал ли ты мне свои намерения?

Аке едва не набросился на нее — чего Асгерд и добивалась, — но оглянулся и увидел, что они остались одни на корабле. Пока они спорили, Ильмо и Йокахайнен тихо перелезли через борт и теперь удалялись в сторону восточного берега, а Ильма летела далеко перед ними, почти невидимая в ночном небе, словно черная чайка.

До самого рассвета они шли по льду вдоль отвесных прибрежных скал. Когда над заснеженным краем гор выглянул край солнца, сделали привал. С погодой им пока везло — ветер почти стих, небо было ясное, мороз усиливался, но понемногу. Вот только застывшее море, гладкое и скользкое, как стекло, затрудняло путь. Но двигались все равно достаточно быстро — их подгоняла память о близкой погоне.

— Вот и Ильма возвращается, — сказал Йокахайнен, показывая куда-то против солнца.

Черный силуэт, взмахивая крыльями, пронесся над ними кругом и скользнул с неба на лед.

— Ну что там?!

— Граница близко! — Бледные щеки Ильмы раскраснелись от долгого полета. — Лететь — так вовсе рядом, а пешком… полдня, наверно. Вон за теми скалами уже начинается лес, можно будет уйти со льда!

Ильма сложила крылья и опустилась рядом с ними. Асгерд протянула ей облепленный крошками кусок мышиного мяса из последних запасов.

— Не надо, я поймала чайку, — отказалась Ильма. — Иначе бы не смогла долететь так быстро… Сожрала ее чуть ли не с когтями и перьями… А это что?!

Щеки Ильмы снова побледнели, она вскочила и указала на север.

— Ничего там нет, — удивленно сказал Аке.

— Ветер! Разве вы не чувствуете? Ветер из Похъёлы!

Вскоре это почувствовали все. Взметнулись в воздух редкие снежинки, крепкое ледяное дыхание ударило в глаза, заставляя зажмуриться.

— Это колдовской ветер, — не открывая глаз, сказала Ильма. — Он несет войско Похъёлы. Мать вызвала ветер, чтобы лететь быстрее. Сейчас они будут здесь. А мы — опоздали!

На горизонте уже маячило далекое облачко. Понемногу оно темнело и сгущалось. Ильмо вскочил на ноги.

— Скорее! Бежим к берегу!

Йокахайнен вскочил вслед за ним. Но остальные даже не пошевелились.

— Опять бежать? — протянул Аке. — Вы, карьяльские рабы, только и можете, что бегать, — а воины сражаются! Время для беготни закончилось. Давай сюда сампо.

Ильмо попятился. Йокахайнен потянулся к поясным ножнам. Аке расхохотался и вытащил из сапога нож в две ладони длиной. Асгерд бросила на него острый взгляд, но на сей раз промолчала.

А Ильма ничего этого не видела и не слышала. Застывшим взглядом она уставилась в небо. Черная, серая, пегая туча пугающе быстро затягивала его от края до края.

— Невероятно! — бормотала она. — Тут, кажется, все пятнадцать кланов!

Колдовской ветер бил в лица с такой силой, что из глаз текли слезы. Воздух наполнялся гулом и свистом. Явственно темнело. Туны летели плотным строем, застилая собой утренний свет, подобные наступающей буре, и в этой черной, пегой и серой туче холодными искрами мелькали проблески стали на панцирях, шлемах, на армированных когтях и маховых перьях.

Внезапно Аке взревел и бросился в атаку. Одним пинком он отшвырнул Йокахайнена, повалил на лед Ильмо, сорвал у него с плеча мешок и выдернул оттуда сампо. Ильмо поднял голову и увидел, что Аке, воздев руки, потрясает мельницей и что-то выкрикивает в небо — слова терялись в гуле и свисте. Свист вдруг превратился в пронзительный многоголосый визг, а затем — в частый, звонкий лязг. Прямо перед лицом Ильмо застучали по льду железные лезвия. Авангард тунов во главе с самой Лоухи несся вниз, сложив крылья и выставив вперед железные когти, а остальные с высоты расстреливали врага железными перьями. Рядом с Ильмо вскрикнул Йокахайнен — видно, в него попали. Аке же без стона рухнул на лед, утыканный дротиками, словно еж — колючками.

С неба с воем рухнула косматая темная тень. Сампо не успело даже коснуться льда, как оказалось в когтистых лапах Лоухи. В тот же миг на нее с пронзительным визгом набросилась Ильма. Клубком черных перьев они с клекотом покатились по льду, лязгая железом. Над морем неслись бешеные крики на похъёльском, и не надо было знать язык, чтобы их понять. Туны из свиты Лоухи просвистели в воздухе и в растерянности снова взмыли вверх, заходя на второй круг, — что делать, когда Лоухи сражается с собственной дочерью, им никто не объяснил.

Тем временем потрепанная Ильма вырвалась из материнских когтей и кинулась прочь, унося сампо. Лоухи бросилась за ней, изрыгая проклятия. Ильмо вжался в лед, когда обе пронеслись прямо над ним. Вдруг что-то стукнуло о лед прямо рядом с ним. Ильмо поднял глаза и увидел сампо перед самым носом. Ильма что-то прокричала и тут же унеслась прочь.

— Что? — заорал он в ответ и снова уткнулся в лед, закрывая голову руками, как будто они могли защитить его от железного дождя стрел.

— Разбей его! — проорала Ильма ему прямо в ухо, возвращаясь. Вслед за ней крылатым чудовищем снова пронеслась разъяренная Лоухи.

— Как?!

— Об лед! Его надо уничтожить!

«С чего она взяла?» — изумился Ильмо.

И тут его вдруг окутала тишина… Атакующие армии тунов над головой, противоестественно замерзшее море — всё это потеряло всякое значение. Казалось, остановилось время. Ильмо слышал голоса: и голоса богов, и голоса людей, и голоса хийси — из всех трех миров и еще из бесчисленного множества миров, о которых ни людям, ни богам ничего не известно… Ильмо чудилось, что у него миллионы глаз и ушей, он сам — все эти миры… И все они говорили ему одно: Ильма снова дала ему очень хороший совет.

«Эх, была не была!» — подумал Ильмо, вскочил на ноги и повернул ручку сампо. Вокруг ливнем падали стрелы, не задевая его; снова возвращалась Лоухи, с жутким криком падая на него с неба…

— Тебе, Ахто Морской, и твоим владениям — этот дар: пусть никогда не оскудеют воды океана, пусть вечно будут изобильны!

Ильмо с силой бросил сампо на лед, и оно с треском раскололось, словно обычная деревянная мельница. По льду побежали трещины, хлынули воды океана — и забрали в себя осколки Мирового Древа, которое когда-то сами же породили.

С неба понесся ужасный вопль. Стрелы все еще падали, но уже без цели, всё слабее и слабее. Строй тунов сбился… Ильмо взглянул в небо, не понимая, почему войско Лоухи внезапно обратилось в хаос, — и понял, что случилось: ветер изменился. Сильнейший верховой ветер с юга гнал тунов обратно на север, выметая их из фьорда. Последними улетали Ильма и рыдающая Лоухи.

— Гнусная предательница! — доносилось с неба. — Как ты могла?!

— Мама, ты сама всё понимаешь. Да, я смогла. А ты — нет, хотя сама давно поняла, что его надо было уничтожить…

Лоухи разразилась новыми причитаниями, которые унес ветер — вместе с ней и ее войском.

Когда небо очистилось, стало тихо, ветер прекратился — и Ильмо наконец смог подняться на ноги. Трещина во льду, куда сгинуло сампо, так и темнела, не замерзая. Ильмо подумал, что замораживающие чары, пожалуй, скоро перестанут действовать и лед начнет таять. «Надо побыстрее добраться до берега!» — с тревогой подумал он.

— Ну что ты наделал! — раздался укоризненный голос Асгерд.

Как и раньше, целая и невредимая, она не участвовала в битве, а просто стояла и любовалась. Мало что в мире доставляло ей такое удовольствие, как вид хорошей драки.

— С чем я теперь вернусь к родителям? С вестью, что сампо больше нет? Эх, ты… Ну да ладно, зато битва вышла роскошная! Одна беда — никто отсюда не отправится в Чертог Героев. Не он же, — она кивнула на утыканного стрелами Аке.

Йокахайнен сидел на льду и, кривясь, пытался вытащить из плеча железное перо. К счастью, оно угодило в него уже на излете, да и толстая куртка защитила.

— Скоро начнет таять лед, — вслух подумал Ильмо. — Дай руку, Йо, я помогу тебе… А что это у тебя?

Йокахайнен хитро усмехнулся, морщась от боли.

— Ну вот, а я хотел утаить… Ладно, шучу. Возьми, отнесешь Вяйно. Лучше, чем ничего.

Он сунул руку за пазуху и достал расписную круглую крышку от сампо.

— Она на льду валялась, — объяснил он. — Видно, Ахто Морской оставил ее тебе на память.

— Или в награду, — сказала Асгерд.

— Какой толк от крышки? — пожал плечами Ильмо. — Лучше скажите, что делать с Аке? Понесем на берег?

— Оставь его здесь, — сказала Асгерд. — Пусть его заберет море. А нам надо поторопиться, если не хотим, чтобы оно забрало и нас…


Предупреждение Асгерд оказалось не напрасным. Не успели они пройти и сотни шагов, как лед под ногами начал темнеть и потрескивать, а до пологого берега было еще далеко. Навстречу дул теплый южный ветер.

— Смотрите, там над мысом — какая-то птица! — воскликнул Йокахайнен.

— Не тун, надеюсь? Видеть их больше не желаю!

— Нет, это ворон!

Они едва успели обогнуть мыс, как позади них с громким треском вскрылось море. Льдины вставали на дыбы и громоздились друг на друга, как будто кто-то ломал их снизу. Последние несколько десятков шагов Ильмо, Йокахайнен и Асгерд бежали, шлепая по воде. А добравшись до берега, увидели возле опушки леса одинокую фигуру.

— Вяйнемейнен! — радостно закричал Ильмо. — Это Вяйнемейнен!

## Глава 31. Почти дома

Ильмо, Асгерд и Йокахайнен сидели в избе Вяйно на его горе — ели, пили, разговаривали, как будто никуда и не ходили. Сухое тепло избы, богато накрытый стол, натопленная баня и сменная одежда — все то, от чего они давно отвыкли, что раньше казалось таким обычным, теперь обернулось настоящим чудом. Да и оказались они тут чудесно, в мгновение ока — Вяйно провел их тайной тропой Тапио. И вот теперь они наслаждались отдыхом. Ильмо рассказывал Вяйно о походе, Йокахайнен уточнял и дополнял. Асгерд помалкивала и присматривалась к хозяину.

— В общем, так всё и случилось, — закончил Ильмо, не глядя на старика. — Сампо мы из Похъёлы унесли… но не донесли. Совсем чуть-чуть не хватило! Это я все испортил, послушался Ильму. Прости меня… Принес только вот это.

Ильмо протянул колдуну расписную крышку. Вяйно с любопытством взял ее, повертел и отдал обратно.

— Это твое, — сказал он.

— Да зачем она мне?

— Я же сказала — в награду, — буркнула Асгерд.

— Дева Битвы верно говорит, — кивнул Вяйно. — Присмотрись-ка к этой крышке повнимательней…

Ильмо с сомнением принялся изучать крышку. Самая обычная крышка от ручной мельницы, деревянная, круглая. Вся сплошь разрисована узорами: сверху синяя, в острых белых звездочках, а по краю идет замысловатый узор, переплетение кудрявых веточек, листьев папоротника, земляничных усов, цветов и ягод.

— Ну и что? Звезды, растения…

— Не-е-ет, — протянул Вяйно. — Неужели ты сам не видишь? Это же руны!

Ильмо удивленно взглянул еще раз: и в самом деле, как он сразу не заметил? Кудрявые веточки и соцветия сплетались в сложнейший рунный узор…

— Если сампо олицетворяет Мировую Ось, то крышка есть не что иное, как небесный свод, верхняя грань мира, — пояснил Вяйно. — А что над ним, никому не ведомо.

Он покосился на Асгерд и добавил:

— Даже богам. Сампо ты отдал морю — в сущности, это совсем не плохо. Не думай, Ильмо, что ты впустую погубил его. Океан — это место, откуда вышло всё в этом мире. Он всё принимает, всё вбирает в себя — и всё щедро возвращает в будущем. В том случае ты едва ли мог поступить иначе. Нельзя было отдавать сампо слугам Калмы. Мировой Оси не убудет, она давно зарастила рану. А опасный предмет, с помощью которого Калма ухитрилась поставить высшие силы на службу темным человеческим желаниям, был тобой уничтожен.

— И все-таки, какой толк в крышке? — спросил Ильмо. — Она тоже выполняет желания?

— Не думаю. Держи ее пока при себе. А теперь… Мне предстоит непростое и неблагодарное дело. Ты принес мне добрые вести, а я должен рассказать тебе дурные. Словом… Селения Калева больше нет.

— Что?!

Вяйно тяжело вздохнул и принялся рассказывать о разорении Калева. О том, как Калли напустил диких зверей на деревню, а сам скакал впереди на лосе Тапио, трубил в рог и поджигал избы.

— Калли?! Но почему он это сделал?

— Мстил за родичей. Он ведь родной сын Калерво, брата Унтамо, — единственный, кто уцелел в той резне. Кто-то не в добрый час сказал ему об этом… А ты, Ильмо, не хуже меня знаешь, чью сторону держал род Калева. Слыхал ли ты, что Марьятта была родной дочерью Унтамо?

— Так вот что значила сломанная стрела!

— Подожди, Ильмо, — вмешался Йокахайнен. — Но почему тогда Калли вообще пошел с нами? И почему он не убил тебя по дороге?

— Затем и пошел, — сказал Вяйно. — Он, видно, собирался убить тебя в пути, но так и не решился. Он ведь был к тебе привязан, как к старшему брату. Полдороги смерть была с тобой бок о бок! А когда Калли понял, что не сможет тебя погубить, — повернул обратно. Как он ловко придумал с этим рогом! Я всё чаще думаю, что кто-то ему подсказал…

Про себя он подумал: «Не Карху ли был этим подсказчиком»?

Это объяснило бы многое. И то, что Калли с медведем появились в карьяльских землях почти одновременно. И то, что медведь позволил им пройти сквозь свои владения… Но тогда намерения Когтистого Старца становились еще темнее. Что все-таки задумал Карху? Зачем он шел в земли карьяла? И куда делся потом? Ведь в Тапиоле его найти так и не удалось, и следов его в разоренном Калева тоже не оказалось.

«Ничто еще не закончено…» — подумал Вяйно устало.

Ильмо же занимало совсем другое. Прежде он считал, что до деревни Калева ему никакого дела нет, как и им до него. Он ведь не забыл, как Антеро предлагал ему уйти в лес и не возвращаться… Но теперь он вдруг понял, как много значили для него его родичи.

— Неужели все погибли?! — с ужасом воскликнул он. — Всех растерзали звери? А мой дядя, братья и сестры? И… Айникки?

— Нет. Погибли многие мужчины, Антеро в их числе. Насчет твоего дяди не знаю, но его семья спаслась. Из женщин волки растерзали только Марьятту. Думаю, она поняла, в чем дело, и осталась нарочно — чтобы с ее смертью закончилась вражда. Ах да, — и Локку. Вот уж кто погиб достойно! Старуха держала магией ворота и позволила спастись многим, пока звери не добрались до нее… Я видел множество лодок, уплывавших в сторону Кемми. Волки гнали их по берегу до самого устья. Потом Тапио отозвал их, но люди Калева всё равно побоялись пристать к берегу. Они прошли мимо моей горы и уплыли на юг. Я мог бы вызвать ветер и вернуть их, но потом решил — пусть следуют своей судьбе. Проклятие снято с рода Калева, и месть Калли обошлась меньшей кровью, чем он хотел. Но вашей земле быть пустой еще долгие годы…

— Куда уплыли мои родичи? — спросил Ильмо, успокаиваясь.

Вяйно усмехнулся.

— Ты удивишься — на Лосиный остров. Кстати, я недавно встречался с Кюллики. Она сказала — род Каукомьели примет их, если они попросят.

— Примет? — с сомнением произнес Ильмо. — Она, верно, еще не знает о смерти Ахти?

— Знает, — одновременно ответили Вяйно и Асгерд.

— Кюллики сказала, что примет и тебя как сына, вместо Ахти, если ты согласишься, — добавил Вяйно. — И не возражает, если ты захочешь объединить два рода в один.

Ильмо только головой покачал в изумлении, вспомнив, как Кюллики выпроваживала его с Лосиного острова прошедшей осенью. Он-то думал, она его ненавидит. А она вот как… Странная женщина эта Кюллики. Ну что ж, если она хочет, чтобы он заменил ей сына — погибшего, как ни крути, из-за него, — он едва ли имеет право ей отказать.

— Я, пожалуй, согласен, если она не станет и мне запрещать жениться, — неловко отшутился он.

— Ильмо, — сказал Вяйно, и по его голосу Ильмо тут же понял — плохие новости еще далеко не закончились. — Поскольку я вижу, что ты не привез жену из Похъёлы, ты, наверно, все еще не забыл Айникки?

— Конечно, нет!

— Плохо. Я имею в виду — плохо для тебя. Потому что она пропала.

— Как пропала?

— Ее не нашли ни среди живых, ни среди мертвых. Она жила у меня на горе, но той ночью, когда звери напали на Калева, исчезла. Должно быть, увидела огонь в родной деревне и побежала туда — но до Калева она не добралась. Я искал ее, искал и сам Тапио, но всё напрасно. Не осталось никаких следов. Поистине удивительно — ведь в Тапиоле невозможно исчезнуть бесследно…

— Ты же сам сказал, что именно это и сделал Карху — исчез бесследно, — неожиданно заявила Асгерд.

Вяйно внимательно посмотрел на нее.

— Ты на что-то намекаешь?

— Вот еще! Я прямо говорю — скорее всего, она у Карху. Думаю, за ней-то он и приходил.

Ильмо и Йокахайнен уставились на нее с одинаковым недоверием.

— Зачем Айникки Когтистому Старцу? — спросил нойда. — Это бессмысленно!

Асгерд бросила на него надменный взгляд и спросила:

— А как ты думаешь, зачем он украл меня?

Йокахайнен пожал плечами. Вяйно пристально посмотрел на девушку.

— Ты знаешь, зачем он тебя украл?

— Конечно. Разве я вам еще не рассказывала? Тогда слушайте. Белый Карху вовсе не просто старый оборотень, замшевший в своих пещерах. Он уже много лет ищет нечто такое, что позволит ему переродиться — в бога. Безумно хочет стать бессмертным! Чтобы добиться своей цели, Карху перепробовал множество способов, один другого отвратительнее, и теперь он считает, что ключ к бессмертию — приобщиться к крови богов. Это же так просто: ты пьешь кровь — и частица божества становится частью тебя.

— Совсем не так просто, — покачал головой Вяйно.

— Рауни тоже на это рассчитывал, — сказал Йокахайнен, — но просчитался. Он едва не отравился насмерть кровью Ильмо…

— Никто ничего толком не знает о крови богов, — сказала Асгерд. — Дело ведь не в ней самой, а в некоторых ее свойствах, которые проявляются очень редко, не во всяком поколении… Вот в тебе, Ильмо, они есть. Мне это со стороны очень хорошо видно — как всякому, кто сам причастен к сущностям Верхнего мира…

Ильмо удивленно посмотрел на Асгерд. Что несет варгская девушка? А Йокахайнен только кивнул — он-то давно уже всё понял.

— И в тебе кровь богов?

— Ильмо, ты удивительный тугодум, — сказал саами. — Она вообще не человек.

Вяйно кивнул.

— Асгерд — одна из дочерей Хара Одноглазого, которых в землях Норье называют Выбирающими Мертвых — валькириями.

Ильмо открыл рот… и снова закрыл. Асгерд спокойно продолжила:

— Как случилось, что Карху похитил меня, я вам рассказывала. Он очень надеялся на меня, но поначалу просчитался. С ним случилось то же, что и с сыном Лоухи, — чистая кровь высших богов его едва не убила. Но он придумал иной, еще более изуверский способ «достичь бессмертия». С чего-то он решил, что если чистая кровь богов смертоносна, то ее надо разбавить другой — лучше всего, собственной. Знаете, что он собирался сделать? Он хотел зачать со мной ребенка, а потом сожрать его. И как этот старый упырь не понимал, что такое жертвоприношение приведет его никак не в Асгард, а только в Хель…

— Я всё равно не понимаю! — перебил ее Ильмо. — Какая еще кровь богов у Айникки? Она была самой обычной девушкой…

— Да, была, — сказал Вяйно. — Спасибо тебе, Дева Битвы. Теперь всё стало ясно.

Все посмотрели на старика и увидели, что Вяйно стал мрачнее тучи.

— Что ясно?! — воскликнул Ильмо.

— Вот я дурак-то старый, бестолковый! Ведь Айникки была беременна. От тебя, Ильмо. Что ты вытаращил глаза? Или не знал?

— Конечно, нет!

— А вот Карху откуда-то узнал.

Несколько мгновений длилось тягостное молчание. Потом Ильмо вскочил из-за стола и метнулся в сени.

— Ты куда? — окликнул его Вяйно.

— Что ты мне сразу не сказал?! Надо выручать ее! Если еще не поздно!

— Не поздно, — подал голос Йокахайнен. — Как я понимаю, ребенок родится никак не раньше лета…

— А что помешает Карху вырвать его прямо из чрева? — возразила Асгерд. — Или сожрать вместе с матерью?

— Да тише вы! — шикнул на них Вяйно, увидев, как побелело лицо Ильмо. — А ты, сынок, не торопись. Вернись на место. Надо все обсудить… Да и пирог доесть, пока не остыл.

— Что мне твой пирог! — закричал Ильмо. — Я должен идти, прямо сейчас!

— Ты будешь идти до владений Карху — до самого Йоулу, — возразил чародей, — и, скорее всего, не дойдешь. Но если ты дашь мне спокойно закончить есть, я покажу тебе дорогу — тропой Тапио выведу прямо в предгорья.

— Не «тебе», а «нам», — сказал Йокахайнен. — Неужели ты думаешь, что пойдешь один?

— Кстати, за мной должок, — добавила Асгерд. — Так что не спеши, Ильмо. Сейчас мы соберемся и выступим вместе.

— Спасибо вам всем, — сдавленным голосом сказал Ильмо, возвращаясь к столу.

— Время мы, конечно, упустили, — задумчиво сказал Вяйно. — После разорения Калева прошло уже больше полумесяца. Скорее всего, Когтистый Старец давно вернулся к себе во Врага Похъёлы. Я знаю, где начинаются его владения, знаю, как попасть в его подземелья. Но преследовать Карху в его владениях — верная гибель… Хотя именно этим нам и придется заняться.

— Нам? — покосившись на него, спросила Асгерд.

— А как вы думали? Когтистый Старец вам не по зубам. Я тоже пойду с вами.

Йокахайнен прожевал пирог и неожиданно рассмеялся:

— Вот видишь, Ильмо, как хорошо, что ты задержался? Пусть ты потерял один вечер — зато теперь с нами сам Вяйнемейнен, да еще валькирия… И крышка от сампо!

## Глава 32. Внутри вихря

Когда неожиданно закончилась тропа Тапио и расступился лес — Ильмо понял, что не знает этих мест. Мир вокруг казался свитым из облачной пряжи. Мягкая снежная белизна и наверху, и внизу, и никакой границы между ними.

— Где мы? — спросил он Вяйно, на всякий случай понижая голос.

— Обернись, — сказал чародей.

Ильмо повернул голову — и увидел сизый горизонт вдалеке и заснеженные лесистые склоны.

— Мы у подножия Врат Похъёлы, — сказал Вяйно, пробуя лыжами наст. — Я и сам не ожидал, что удастся зайти так далеко. Думал — доберемся до границы, а дальше поползем потихоньку, и вдруг чувствую — нет никакой границы! Нет там, где раньше была, — уточнил он, — Не разрушилась, а отодвинулась.

— Стало быть, то озеро, где жила кикимора, осталось внизу? — спросил Йокахайнен.

— Ага. Я нарочно сошел с тропы пораньше, чтобы не угодить прямиком во владения Карху. Нам идти еще не меньше двух дней…

Взгляд Вяйно поднялся к тучам, в которые уходила вершина Правого Клыка.

— Ого! — пробормотал он, прикрывая глаза. — Вот так новости!

— Что такое? — напрягся Ильмо.

— А Клыки-то растут! Какие-то земляные чары питают корни этих гор, побуждая их расти все выше и выше. Не собирается ли Карху дорастить их до самого неба?

— Зачем ему? — заинтересовался Йокахайнен.

— Вот и я думаю — зачем?

Ильмо обвел взглядом заснеженные горы. Теперь он понимал, что их вершины плотно укутаны низкими облаками.

— Нам туда? — спросил он, указывая в белое марево.

— К сожалению, да. Зимой на перевалы лучше не соваться, но вход в царство Карху именно там…

— А мы знаем еще один вход, — сказал Йокахайнен. — И если я не ошибаюсь, он не так уж далеко отсюда…

Ильмо вспомнил черный провал, который неожиданно открылся прямо у них под ногами, и едва заметно вздрогнул — он подумал и о том, кто их к этому провалу привел…

— Вяйно, — сказал он с тревогой. — Ты, должно быть, не знаешь, что предгорья сторожит волк-оборотень?

— Все я знаю, — проворчал старик. — Я знавал Хиттавайнена еще человеком. Он носил другое имя, но по сути был точно таким же — алчным, хитрым и трусливым убийцей…

— Трусливым? Ну знаешь!

— Однажды он напал на меня. Я победил его, и он перед лицом Калмы поклялся никогда больше не беспокоить ни меня, ни моих людей. Потому я и не предупредил вас. Был уверен, что вы его не встретите, а если и встретите, то он вам станет союзником, а не врагом… Едва ли он осмелился бы напасть на моего прямого потомка — память у него всегда была хорошая.

— Он и не напал на нас, — сказал Ильмо. — Просто обманом завел в подземелья Когтистого Старца. Но я не жалею об этом — ведь иначе мы бы не встретили и не освободили Асгерд.

— Ох, старый мудрый Вяйнемейнен, — качая головой, насмешливо проговорила Асгерд, — ты слишком хорошо думаешь о людях. Ничто они так быстро не забывают, как собственные обещания и клятвы. Хиттавайнен намеревался убить и съесть всех спутников Ильмо, а его самого предложил убить мне — на всякий случай, чтобы на него не обрушилось проклятие карьяльских богов и твоя месть. Чтобы не запачкать себя божественной кровью, хе-хе…

— Вот как? Что ж, значит, он еще подлее, чем я думал. Но уж, будь уверена, Дева Битвы, — меня самого он вспомнит. Готов поспорить, что в этих горах мы его не встретим.


Но они встретили его, прямо у памятного входа в долину. Хиттавайнен висел на древней сосне, среди черепов своих жертв — огромный труп, расклёванный птицами. Длинные русые с проседью волосы шевелил ветер, а мохнатые руки с большими черными ногтями казались лапами зверя… Варг был насажен на острый сук, который торчал у него из груди.

— Ну и дела! — ахнул Ильмо, когда Вяйно объяснил им, кого они видят в человеческом облике. — Кто его так?

— Кто-кто? Привет от Карху. Больше некому. Чего ж они не поделили-то?

Оборотень погиб, и его долина теперь тоже выглядела расколдованной. Не было больше ощущения голодного взгляда в спину — просто холодная, мрачноватая долина, полная воронья, обглоданных костей и волчьих следов.

Путешественники переночевали в памятной хижине. Сидя у горящего очага, Ильмо снова рассказывал, какого они тут натерпелись страху, как сражался с оборотнем Ахти…

— Жаль, что от Карху мы такого незамысловатого наскока не дождемся, — задумчиво сказал Вяйно, выслушав его. — Лучше бы нам иметь дело со стаей оборотней, чем с одним этим медведем.

— Ты его боишься? — спросил Йокахайнен. — Ты, Вяйнемейнен?

— Я не знаю, чего от него ожидать. Карху опасен своей непредсказуемостью.

Асгерд кивнула:

— Я тоже не знаю, как с ним лучше сражаться. Он, как вода, протекает сквозь руки, а потом оказывается за спиной и отрывает голову. Когда я жила у него в плену, мне иногда казалось, что он — часть собственных пещер, или они — часть его. Он появлялся и исчезал совершенно неожиданно, будто проваливался сквозь землю. Несколько раз я пыталась сбежать, но путь, по которому я проходила до того десятки раз, вдруг приводил меня в тупик или сворачивался в кольцо…

— То есть он позволял тебе бродить по его подземельям свободно? — уточнил Вяйно. — Любопытно… А скажи, Асгерд, были ли там такие места, куда тебе ходить строго запрещалось?

— Да, было одно, — подумав, сказала она. — Небольшой круглый зал — тот самый, где он, уходя на юг, посадил меня в ледяную клетку.

— Как он выглядит, где находится?

— Я же сказала: маленький, шагов тридцать в ширину. Потолок куполом, гладкий ледяной пол…

— Просто ледяной?

— Нет, весь исчерченный рунами. Тонкими-тонкими — и очень сложными. Карху сидел там целыми днями, всё что-то резал на льду…

— Точно, я помню этот зал, — подтвердил Йокахайнен. — Там стены и свод тоже были покрыты льдом и сами светились, и там было столько магии, что я едва не потерял сознание. Господин мой, неужели мы туда полезем?

— Понадобится — полезем, — сурово сказал Вяйно. — Но для начала попытаемся выманить Когтистого Старца на поверхность.

У Асгерд азартно заблестели глаза.

— Согласна поработать приманкой!

— И я! — сказал Ильмо.

Вяйно добродушно усмехнулся.

— Вы думаете, это обычный зверь, которого можно подманить на привязанную у опушки козу? Карху очень стар и очень хитер. Если вспомнить, как он ловко прошел насквозь все земли Тапио, не оставив вообще никаких следов… Я оценил вашу самоотверженность, дети, но простите меня — вы уже приманка. Если бы Карху не хотел сражаться, мы бы его никогда в жизни не нашли. Но, надеюсь, против такого соблазна, как вы вдвоем, он не устоит. Он придет за вами, причем тогда, когда мы не будем этого ожидать. Не поручусь, что он не подкрался сюда и не слушает наш разговор.

Все одновременно затихли, прислушиваясь. Но снаружи не доносилось ни звука, только потрескивали угли в очаге.

— Ты серьезно? — спросил Ильмо, поежившись. — Думаешь, он уже знает, что мы здесь?

— Наверняка.

Косматая безглазая карлица по имени Хлёкк что-то буркнула на своем подгорном языке и грубо дернула Айникки за руку — дескать, иди за мной!

— Не трогай меня, — неприязненно сказала Айникки. — У тебя руки холодные, как у лягушки. И сама ты на лягушку похожа!

Хлёкк и бровью не повела — она не знала языка карьяла. Айникки отняла у нее руку и пошла вперед. Сбиться с дороги было трудно: впереди сиял такой яркий свет, что Айникки уже заранее щурилась, закрывая глаза ладонью. Хлёкк упорно топала позади. Карлица не отходила от нее ни на шаг ни днем ни ночью, и Айникки успела ее возненавидеть. Тем более что Хлёкк явно платила ей тем же.

Девушка подошла к арке и остановилась, не решаясь войти внутрь. Ее глаза постепенно привыкали к свету. Кстати, свет оказался не ослепительным, а мягким и рассеянным. Его излучали сами стены небольшой круглой пещеры — точнее, ледяные кристаллы, которыми густо зарос ее свод. Голубые, розовые, сиреневые кристаллы, и каждый светится по-своему…

Если потолок и стены зала выглядели как сияющая аметистовая щетка, то пол был совершенно гладким — хоть на коньках катайся. В центре зала расположился Карху: стоял и длинным острым стилом чертил на льду какие-то знаки, сплетая их в замысловатые узоры. Он был так погружен в свое занятие, что долго не замечал прихода Айникки. А она не спешила отрывать его от дела, стояла и любовалась… Вот поистине волшебное место! Если долго смотреть на рунные надписи, сходящиеся к центру, начинало казаться, будто зал медленно движется по кругу. Все сильнее кружилась голова; Айникки почудилось, что она высоко в небе, под самым небесным куполом. Вот Карху стоит на самой ступице Мировой Оси, а мир торжественно и неуклонно поворачивается вокруг него. В ушах Айникки понемногу зазвучала удивительная музыка. Она могла бы поклясться: эту тонкую, завораживающую мелодию наигрывают сами руны…

— Ну, чего тебе? — рявкнул Карху — и волшебство разрушилось.

Айникки испуганно моргнула. Она на миг вообще забыла, зачем пришла. Потом вспомнила, взяла себя в руки и спросила с вызовом:

— Сколько мне еще сидеть в этом подземелье?

Карху взглянул на нее холодно:

— Что случилось?

Айникки напоказ всхлипнула — хоть и знала, что на Карху это не действует, — и принялась жаловаться. Зачем он привел ее в это ужасное место? Хуже всего — вечная темнота! День проходит за днем, и все они одинаковы. Нет, ее глаза уже понемногу привыкли к красноватому свечению съедобных мхов, Айникки уже могла разглядеть рдеющие очаги слепых карликов — и их самих, и даже тени их мертвецов. И все они следили за ней. Особенно эта злобная ворчунья Хлёкк! Что-то бурчит себе под нос, ни слова не разобрать, да еще и глядит на нее зверем — как будто Айникки сделала что-то плохое ей или ее семье…

— Так я не понял, чего ты хочешь? — устало спросил Карху, откладывая стило.

— Я на воздух хочу, на солнце! — воскликнула Айникки. — Не могу больше жить в этом подземелье! Заболею и умру!

Карху нахмурился.

— Вот еще мало мне забот, только тебя выгуливать не хватало. Ладно, собирайся, пошли.

— Куда? — опешила Айникки.

— Наружу. Сама же просилась.

Вскоре Карху вывел до глаз укутанную Айникки из главного входа своей пещеры. Хорошо, что день был пасмурный! Иначе бы она точно ослепла. Оказавшись снаружи, Айникки уже и сама была не рада. Стояла и шаталась, уцепившись за локоть Карху. У нее снова закружилась голова. Дышать было нечем, в рукава тут же полез жгучий морозец. Со всех сторон высились заснеженные громады гор. Далеко внизу, в долине, словно шуба наброшена на землю — но потом Айникки поняла, что это леса. Огромные ели — как трава, если смотреть сверху! Незнакомые, пустые, мертвые земли. Куда же, в какие дали ее затащил Карху?

— Ты гуляй, гуляй, — буркнул он и уселся на пороге своей пещеры, подставив лицо солнцу. Айникки послушно прошлась туда-сюда по тропинке. Под снегом что-то потрескивало — должно быть, еловые ветки. «Не так уж тут и высоко, если деревья растут!» — с надеждой подумала Айникки и спросила:

— Куда ведет эта тропинка?

— В Похъёлу, — ответил Карху, не открывая глаз.

«Ага… Значит, в обратную сторону — земли карьяла…»

Айникки снова повернулась к заросшей лесом долине. Карху сейчас не смотрит — эх, вот бы кинуться вниз, да кубарем — до самой опушки! Вот бы сейчас лыжи или сани — никакой медведь не догонит! «Остынь», — приказала себе Айникки. Это все пустые мечты; если она в самом деле хочет сбежать, то должна всё хорошенько продумать, а главное — выяснить намерения Карху.

Зачем он увел ее с собой? Сначала Айникки заподозрила худшее. Ей вспоминались сказки о зверях, которые похищали девушек, чтобы брать их в жены… Но таких намерений Карху не проявлял. Тогда зачем?

— Долго ли ты собираешься меня тут держать? — спросила она, подойдя к порогу.

— А ты куда-то спешишь?

— Мне рожать весной, — жалобно сказала Айникки. — А я бы не хотела, чтобы мой ребенок родился в этих гнусных пещерах, среди тех мерзких карликов, которые меня ненавидят… Кто у меня роды примет?

— Я сам и приму.

Айникки недоверчиво на него взглянула. Но Карху даже глаз не открыл. А ей снова стало страшно. Заподозрила внезапно: не ребенок ли ему и нужен? И снова вспомнила, как в сказках — уже других — звери крадут человеческих детей, чтобы воспитать их подобными себе — или попросту съесть…

«Нет, не в этом дело! Думай, Айникки!»

Карху говорил, что искал Ильмо, а нашел ее. Что это значит? Айникки вспомнила, как блестели торжеством его глаза, когда он узнал о ее беременности.

Что ему надо, этому чудовищу?

Стать богом, вот что надо… Сам и признался.

Но как это связано с Ильмо и его нерожденным ребенком?

Нельзя сидеть сложа руки. Надо что-то предпринять!

Вдруг Айникки замерла. Она увидела далеко внизу четыре черные точки на гладком белом склоне. Вот они вышли из леса… и медленно поползли вверх…

Люди? Тут есть люди?!

Она пугливо оглянулась на Карху. Старый чародей мирно дремал на солнышке. Не надо ему говорить…

— А, ты их тоже увидела? — спросил он лениво. — Будь у тебя глаза поострее, ты бы их даже узнала.

— Кто там?!

— Двоих я не знаю. Но третьего в старые времена встречал, а еще одна недавно здесь гостила… Иди-ка ты в пещеру, пока не простудилась с отвычки.

— А ты? — спросила Айникки с подозрением.

— А я еще немного задержусь…


Выйдя из леса, Вяйно внезапно остановился.

— Что такое? — спросил Йокахайнен, быстро оглядываясь.

Но вокруг царили глухая тишина и покой спящих зимних гор.

— Мы почти на месте, — сказал чародей. — Вон там пещеры Карху. И сам он нас уже увидел.

— Откуда ты знаешь?

— А вон он. И Айникки с ним.

При этих словах Ильмо и саами принялись изо всех сил вглядываться в окружающие горы, но даже входа в пещеру не увидели. Тем временем Вяйно снимал рукавицы и отвязывал лыжи.

— Раз уж он нас заметил, пора приниматься за дело, — сказал он. — Эй, нойда, дай-ка твое копье!

Он забрал копье у Йокахайнена и принялся чертить на снегу рунные знаки.

— Сейчас я вам покажу, — приговаривал он, — как охотились в старые времена райдены.

Когда сложный составной знак был закончен, Вяйно выпрямился, достал из заплечного мешка кантеле и запел:

— Лес, будь ко мне добр,
Будь милостив, Тапио,
Покажи мне дорогу,
Сделай на деревьях зарубки
К двери толстолапого,
Плоскоголового,
Тупоносого,
В богатой шубе,
К месту, где его берлога.

Ильмо прислушивался с жадным любопытством. Наконец-то он узнает, что такое колдовская охота! Столько лет уговаривал он Вяйно показать ему что-нибудь из райденских приемов и вот, наконец, дождался. Но руна, которую негромко тянул Вяйно, была ему хорошо знакома. Древнее охотничье заклинание, в котором не было ничего тайного — хватило бы терпения пропеть целиком…

— Я копье в него не брошу,
Не выстрелю из лука.
Сам он упадет с горы,
Сам разорвет грудь об острые сучья.
Сам ветками брюхо распорет…

Разочарованный, Ильмо глянул на вырезанный в снегу знак и от удивления перестал слушать руну вовсе. Перед ним извивалась четырежды изломанная линия знака «Ураган». Этот знак означал стихийное, хаотическое разрушение, неподвластное человеческим силам, и, выпадая в гадании, считался крайне неблагоприятным. А уж прибегать к нему нарочно!.. Ильмо не успел подумать о всех последствиях безрассудства, на которое, по его мнению, пошел Вяйно, — эти последствия не заставили себя ждать. Внезапно взвыл ветер, заскрипели стволы деревьев, поднялась поземка — а Вяйно, вместо того чтобы успокоить силы, которые сам же растревожил, всё пел себе и пел!

— Молодец-красавец, ягодка лесная!
Меховой ком в лесах зеленых!
Зачем тебе теперь твоя шуба?
С головы сними одежду,
Хищной пастью не кусайся,
Отдай мне свои зубы, подари челюсть!

Ветер быстро усиливался. Небо потемнело, горы пропали из виду. Куда бы ни оглядывался Ильмо — везде он видел только несущуюся снеговую стену и слышал надсадный вой. Йокахайнен и Асгерд тесно прижались к нему, прикрывая ладонями глаза от снежной крошки, — а стена летящего снега всё приближалась, свивалась в спираль… Наконец Ильмо понял. Они оказались внутри воронки вихря.

— Мы подойдем к его логову под покровом бури, — прокричал ему Вяйно прямо в ухо. Ильмо едва расслышал. Но когда Вяйно закончил руну и спокойно пошел вперед — последовал за ним. Сперва Ильмо показалось, что вихрь вот-вот подхватит и унесет старого чародея, но подвижная белая стена отшатнулась от Вяйно. Он был центром этой бури, куда шел он — туда неслась и она. Всё это Ильмо осознал позднее; но тогда, как и прочие, видел одно: единственное спасение — держаться как можно ближе к Вяйно.

Они шли долго, постепенно поднимаясь по склону, и даже начали привыкать к такому необычному способу передвижения, когда где-то снаружи раздался грохот, перекрывший даже вой вихря. Задрожала земля, грохот все нарастал… а потом начал стихать.

— Промахнулся, — довольно сказал Вяйно. — Не останавливаемся, идем дальше!

— Что это было?! — крикнул Ильмо ему в ухо.

— Лавина, — ответила ему Асгерд. — Карху спустил ее на нас…

Вторая лавина прошла ближе. Третья — прямо по ним. Земля задрожала так, что Ильмо едва удержался на ногах; вихрь так и заходил ходуном, перемалывая массы снега и льда. В крутящейся снеговой каше замелькали темные вкрапления. Некоторые из них падали внутрь: это были еловые ветки и человеческие кости…

— Мы уже в ущелье, — крикнул Вяйно. — Приготовьтесь, сейчас я отпущу ветер!

Все произошло мгновенно. Как только Вяйно остановился и развел руки в стороны, вихрь ослабел, замедлился… и умер. Весь снег, который он держал в воздухе, просыпался на землю. Когда воздух очистился, Ильмо снова увидел горы, на этот раз — прямо над головой. Они оказались на перевале, усыпанном буреломом и костями; прямо напротив них темнел вход в пещеру, а на его пороге стоял Когтистый Старец.

## Глава 33. Превращение Карху

Когда Белый Карху оборачивался человеком, он обычно казался подслеповатым. Но когда он принимал свой истинный медвежий облик, его глаза словно открывались — и каждый из них был как пасть, полная зубов. Казалось, эти глаза могут убивать. Съедая противника, он просто доводил дело до конца; главное происходило раньше — когда враг встречался с ним взглядом.

Когтистый Старец поднялся на дыбы и заревел. Его рев нес в себе злые чары, он лишал сил и вселял сверхъестественный ужас. Ильмо охватило ощущение беспомощности и горечь близкого поражения — ведь что бы они ни предприняли, Карху им не одолеть, это очевидно. Нарастали тоска и безнадежность, оставалось только желание умереть, чтобы поскорее избавиться от этого кошмара единственным оставшимся путем — путем Калмы…

Взгляд Карху, полный ядовитой тьмы, скользнул по Йокахайнену, и тот, весь дрожа, упал на колени и уткнулся лицом в снег. Ильмо застыл, не в силах даже моргнуть — подходи и ешь. Асгерд попятилась и быстро взглянула на Вяйно. Но на старого чародея рев Карху определенно не действовал. Он стоял прямо, глядя перед собой, а его пальцы перебирали струны кантеле. Асгерд опустила копье — ей вдруг стало ясно, что кантеле — единственное орудие, которое может нанести оборотню хоть какой-то урон.

— Давно не виделись, Карху! — сказал Вяйно, наигрывая на кантеле простенькую мелодию.

— Разве давно? А мне кажется, это было вчера, — прорычал медведь. — Что, снова пришел поохотиться в мои угодья, сын Ильматар?

— Я буду охотиться где хочу, если ты не отдашь девушку, которую украл в деревне Калева.

— Отдашь? Твоя мать пыталась ее отобрать — и у нее не вышло! Ты считаешь, что сильнее матери? Девчонка там, в моей берлоге! Попробуй, достань ее сам!

— И достану, — сказал Вяйно.

Его пальцы быстрее забегали по струнам. Ильмо сразу стало легче. Он приготовился услышать наконец какое-то особое райденское заклинание — но Карху не стал его дожидаться. Повернулся и исчез в пещере. А Вяйно, вооруженный лишь звоном и гудением струн, пошел за ним.


— Я не знаю этого места, — сказала Асгерд, озираясь.

— Но мы же только что вошли! — возразил Ильмо.

— «Только что!» Попробуй-ка теперь найти выход!

Жаловаться было не на что — они сами полезли в ловушку. Пещера приняла их в себя и закрылась — а потом начала меняться. Как найти путь под землей, если сама земля сбивает с дороги?

В темноте бледно светились наконечники их копий. Вяйно мог бы сделать так, чтобы они все видели в темноте, но не стал — берёг силы. Они шли куда-то вперед и вниз. Точнее, подземный коридор вел их — но куда? Ильмо чувствовал, что время от времени по полу и стенам пробегает легкая дрожь, а в ушах шепчут странные, нечеловеческие голоса. «Это, должно быть, призраки, — подумал он. — Сейчас как выйдем прямо в поселение к черным альвам!»

Последнюю мысль он высказал вслух. Вяйно махнул рукой. Не альвов он опасался…

Земля всё дрожала — и Вяйно всё более отчетливо мог разобрать в этих земных судорогах ритм… или даже пение. Пространство вокруг начинало меняться. Земля была и сверху, и снизу. И вся она, до последней песчинки или гранитной крошки, была подчинена воле Карху. Если бы Когтистый Старец пел свои песни на человеческом языке, Вяйно тут же попытался бы его перепеть, но тайного медвежьего языка он не знал, и каждому оставалось вести свою линию — а там уж чья возьмет…

— Медвежье колдовство, — проворчал Вяйно. — Надо было мне больше уделять внимания звериным языкам. Держитесь ко мне поближе и ничего не бойтесь…

«Сейчас снова затрясет, — подумал Ильмо, становясь за его плечом. — Как бы свод не обрушился…»

Но произошло нечто противоположное — под ногами начала проваливаться почва. Она стала вдруг мягкой и рыхлой, а потом — липкой, словно мгновенно напиталась водой, — и начала затягивать их в себя. Ильмо охватил ужас; он шарил руками по сторонам, не встречая никакой опоры, а земля жадно всасывала его, как будто собиралась переварить заживо. Что творилось позади него, он не знал, так как уронил копье в грязь, и оно тут же исчезло…

— Вяйно! — закричал он, когда земля дошла ему до пояса. — Делай же что-нибудь!

Его засосало уже по грудь, когда земля стала плотнее. И холоднее. Вскоре твердь крепко охватила все его тело, не давая глубоко вздохнуть. Вместо облегчения Ильмо почувствовал, что он замурован заживо.

— Жив? — раздался голос где-то наверху.

Ильмо поднял голову — к нему нагибался Вяйно. Как он ухитрился выбраться, никто не заметил.

— Сейчас, — сказал старик и ударил в землю копьем. Застывшая почва тут же покрылась мелкими трещинками. Ильмо стало легче дышать. Он пошевелил руками и понял, что, пожалуй, сумеет сам выбраться, если ничто ему не помешает.

— Ты заморозил землю или просто прогнал из нее воду? — раздался позади него голос Йокахайнена. Нойда старался говорить спокойно, подражая учителю. Он провалился не слишком глубоко и теперь ворочался, пытаясь выбраться.

— Каждый поет свои руны, — сказал Вяйно. — Пока мы вроде на равных. Карху не так силен, как я опасался, но он знает много такого, что неизвестно мне… А дома, как говорится, стены помогают.

Ильмо вдруг подумалось, что Вяйно давным-давно нашел бы Карху, если бы они его не задерживали.

— Асгерд, — раздался голос старика, — ты уже выбралась? Тогда попытайся всё-таки понять, где мы сейчас… Пока эта часть пещер Карху не подчиняется — временно…

Но Дева Битвы не успела ответить: произошло именно то, чего ожидал Ильмо. Загудело, загрохотало все вокруг, земля заходила ходуном, по стенам и своду побежали трещины, на головы посыпалась земля… Ильмо последним усилием вырвался из рыхлой ямы — и тут коридор схлопнулся. «Всё», — успел подумать охотник. Но почему-то не ощутил ни тяжести, ни боли — словно это сам он моргнул…

Он открыл глаза — и увидел, что лежит на полу совершенно другого коридора, чистого и ровного, совершенно не тронутого землетрясением. Откуда-то издалека лился слабый холодный свет, а рядом с ним на коленях стояла Асгерд и смотрела по сторонам с озадаченным видом.

— Что случилось? — прохрипел Ильмо, тоже поднимаясь. — Почему нас не засыпало? Где Вяйно и Йо? И… где мы?

— Насколько я поняла, — хмурясь, сказала Асгерд, — нас куда-то перенесло.

— Что?!

— Повезло нам, говорю. Нас перекинуло в какую-то другую галерею — а могло бы размазать по стенке… или перебросить по частям…

— Кто это сделал?

— Вот это самое любопытное… Не Вяйно, это точно. Я бы сказала, Карху — но ему-то зачем? Я полагаю, — задумчиво добавила она, — что кто-то вмешался в колдовство Карху и что-то ему подпортил…

— Хотел бы я знать, где сейчас Вяйно!

Асгерд сделала неопределенный жест — дескать, где угодно.

— А где мы сейчас, знаешь?

— Да. Это галерея возле личных покоев Карху ярусом ниже входа.

Ильмо вскочил на ноги.

— Пошли!

— Куда?

— А что, есть выбор? Туда, на свет.


…Айникки стояла в центре круглого зала и вертела головой. Над ней мерцал и переливался кристаллический потолок, под ногами, словно распаханные борозды ледяного поля, кругами тянулись строчки рун. Когда Карху отправил ее внутрь горы, она не могла его ослушаться. Но кто сказал, что она должна вернуться к своей надсмотрщице Хлёкк? Айникки повернула в другую сторону — которая и вывела ее прямиком в тайную пещеру. И теперь девушке казалось, что она, словно мошка, забралась в середину некой сложной, опасной и хрупкой вещи.

«Раз уж я здесь, то надо бы что-то предпринять, — думала Айникки, рассматривая рунные узоры. — Там снаружи Карху, возможно, пытается убить моих сородичей, а я тут бездействую… Но что я могу? Убежать и спрятаться? Пусть-ка поищет меня потом! Нет, от него не убежать… Значит, надо напасть первой! Жаль, что я ничего не понимаю в колдовстве и рунах…»

А магия рун понемногу начинала на нее действовать. Вот незаметно поплыли стены, закружились рунные дорожки, и кристаллы на потолке запели свою таинственную, нечеловеческую песню, словно призывая ее куда-то в иные сферы мира…

— Замолчите! — приказала Айникки. — Не мешайте думать!

Но рунные круги всё ускоряли движение, а музыка становилась навязчивой, лезла в уши… Айникки протянула руку к ближайшей стенке и с хрустом отломила розовый кристалл. Музыка запнулась на миг, но потом возобновилась, уже не так мелодично и чуть тише.

— Ага! — воскликнула Айникки, протянула руку к другому кристаллу… и тут ощутила, что стена мелко дрожит. Ей стало не по себе. Опасное дело — вмешиваться в чужую магию… «Если я хочу выбраться отсюда и помочь своим, нельзя трусить!» — сказала она себе.

Хорошо, стену она больше трогать не будет. А как насчет пола?

Айникки присела на корточки и острой гранью кристалла, который все еще держала в руке, перечеркнула ближайшую руну.

Что тут началось! Пещера содрогнулась в ответ. Откуда-то издалека пришел низкий тяжелый гул и грохот. Музыка совершенно расстроилась; кристаллы жалобно застонали и с сухим хрустом начали осыпаться с потолка. Айникки прикрыла руками голову и попыталась выбежать из зала, но не могла сделать ни шага — пол закачался под ее ногами. Последний толчок бросил ее на землю, и она свалилась плашмя, повредив еще несколько рунных рядов. Когда она кое-как поднялась на ноги, в пещеру влетел разъяренный Карху.

Оборотень увидел Айникки, и его ярость увеличилась во много раз. Он бросил Вяйно, оставил поле битвы, потерял половину врагов в собственных коридорах — и всё только потому, что какая-то невежественная девчонка портит его многолетнюю кропотливую работу! Она даже не понимает смысла рун, который с такой легкостью искажает, а о кристаллах, которые он выращивал десятилетиями, и говорить нечего! Сейчас он готов был забыть о своих планах и растерзать ее просто так, чтобы избыть лютое бешенство…

Айникки увидела перед собой Карху и поняла — всё, ей конец. Бежать некуда, сопротивляться бесполезно. Она сжалась в комок и закрыла глаза, готовясь к гибели. И когда совсем рядом раздался знакомый голос Вяйно, не поверила своим ушам, решила — предсмертный морок…

— Эй, Карху! Оставь девушку, повернись ко мне!

— Стой, где стоишь, — злобно прорычал чародей, быстро оборачиваясь. — Иначе я оборочусь снова и съем ее прямо сейчас, на твоих глазах! Она заслуживает только смерти — посмотри, что она тут устроила!

Вяйно с любопытством оглядел пещеру.

— Вот оно что, — протянул он. — А я-то еще удивлялся, почему ты совершенно не заинтересовался сампо! Зачем оно тебе, если ты создаешь собственное! Теперь ясно, отчего выросли Клыки. Ты растишь новую Мировую Ось, чтобы она прошла прямо через твои владения. Вот только скажи мне, зачем тебе Левый Клык? Про запас, на всякий случай?

— Так я тебе и сказал! — рявкнул Карху, схватил Айникки за косу и приподнял с пола. Айникки вскрикнула.

— Что ты вцепился в эту девушку? — укоризненно сказал Вяйно. — Она же не понимала, что творит. Достойно ли такого великого чародея, как ты, вымещать гнев на случайных жертвах — когда рядом стоит настоящий соперник?

Карху пристально взглянул на старика и разжал руку. Айникки упала на пол. А Вяйно продолжал говорить:

— Ну зачем ты ее украл, Карху? Ведь нет никакой уверенности в том, что свойства крови Ильмаринена передадутся его потомку…

— Тогда иди сюда ты сам, — оскалился оборотень.

— Ты до меня уже один раз пытался добраться — помнишь, чем кончилось? И вообще, почему ты решил, что, сожрав потомка богов, сам станешь богом? Что за вздорная мысль? Кто тебе ее внушил — не Калма ли?

— А как иначе? Вот что тебе, сыну богини, мешает стать богом?

— Нет желания. У меня и в этом мире множество дел.

— Не верю! Ваши пути — это пути подчинения. Каждому свое место, да? А пока ты послушен и соблюдаешь закон, боги никогда не дадут тебе возвыситься. Ты им удобен тут, это правда. Так и помрёшь смертным!

— Божественные законы не такие, как человеческие, — возразил Вяйно. — Миром правит закон необходимости. Ты верно сказал — всему отведено свое место. Но кто сказал, что это место не изменится, когда переменишься ты сам? Когда я понадоблюсь там, в Голубых полях, я туда уйду. А раз я в Среднем мире — значит, пока я нужнее тут, чем там. Мы, как муравьи, ползаем по земле и не видим за деревьями леса…

Белый Карху задрал голову и захохотал:

— Ты хочешь сказать, что даже боги подчиняются закону? Чего ж они тогда стоят, эти боги?

— Ты судишь о богах как смертный. Ты не готов стать богом, как ты сам не понимаешь?


…Ильмо и Асгерд давно уже стояли тихонько у входа в пещеру и слушали, как Вяйно пытается то ли переубедить Карху, то ли просто отвлечь его. Ильмо не мог отвести взгляда от Айникки, неподвижно скорчившейся на полу между двумя древними чародеями.

— Крышка, — проговорил он вдруг отстраненно, как во сне.

— Что «крышка»? — прошептала Асгерд.

— Крышка от сампо…

— Она у тебя. Ты что-то придумал?

Ильмо обвел глазами пещеру:

— Нет. Вяйно сказал — Карху создает свое сампо. Вот она — крышка! Мы внутри нее!

Асгерд посмотрела наверх и обомлела.

— И в самом деле! — прошептала она.

Сходство было удивительное. Свод пещеры — небо в сияющих звездах, рунные круги на полу… У себя под землей Карху выстроил образ Вселенной — какой ее видят только боги…

«Но чем это нам поможет?» — подумала она.

А Ильмо не думал ни о чем. Он смотрел и слушал. Ему казалось, что перед ним, как бы с высоты — весь мир с людьми и богами. Голубыми полями и загробным миром, их тенью. Мир стал такой крышкой, круглой, без начала и конца, где прошлое встречается с будущим. И они сами, и Карху — просто узор на ней… Сампо — мир желаний, а что над ним? Необходимость? Судьба? Справедливость?

Ильмо нащупал крышку от сампо за пазухой. Что делать — уничтожить ее? А если весь мир погибнет вместе с ней?

Переписать узор? Разве он великий чародей, чтобы осмелиться на такое? Но ведь чародей перед ним! Так пусть он перепишет его сам!

Ильмо сунул крышку обратно за пазуху и вошел в ледяную пещеру.

Карху тут же обернулся.

— А, потомок Калева! — прорычал он, втягивая носом воздух. — Наконец-то явился! Я тебя давно поджидаю!

— Ильмо! — пролепетала Айникки, поднимая голову. — Убегай отсюда!

Но Ильмо, никого не слушая, подошел к медведю.

— Ты искал меня, чтобы выпить мою кровь. У меня к тебе предложение — я остаюсь здесь, а ты отпускаешь Айникки… и всех остальных.

— Если ты остаешься, — ухмыльнулся оборотень, — все остальные могут убираться куда хотят — они мне не нужны…

— Ильмо, стой! — воскликнула Асгерд. — Зачем?

— Уходите, — повелительно сказал Ильмо. — Я знаю, что делаю…


— Зачем?! Зачем он это сделал?!

Они стояли у входа в пещеру и прислушивались, но изнутри не доносилось ни звука.

— Вяйно, почему ты не остановил его? — воскликнула Асгерд, сжимая кулаки.

— Он знал, что делает, — со странным выражением на лице сказал чародей.

— Ты как хочешь, а мы пошли внутрь. Ты со мной, Йо?

Асгерд и Йокахайнен осторожно вошли внутрь, прислушиваясь к этой необъяснимой тишине. За ними тихонько кралась Айникки, замирая на каждом шаге. Но на этот раз далеко идти не понадобилось. Сразу за поворотом они наткнулись на Ильмо. Бездыханный и окровавленный, он валялся на земле среди кучи древних костей. Карху нигде не было. Айникки вцепилась себе в волосы:

— Умер! Убили!

— Нет, — спокойно сказал Вяйно, подходя и склоняясь над учеником.

— А где медведь? — с тревогой спросил Йокахайнен.

— А вон он, — еле слышно ответил Ильмо, приоткрывая глаза. — В углу прячется.

В дальнем углу раздавалось громкое сопение. Асгерд пинком раскидала ворох костей… и увидела, что под ними затаился крошечный перепуганный медвежонок.

— Это….Карху?!

— Да. Сампо и кровь богов свершили чудо, — проговорил Вяйно. — Карху хотел вечную жизнь — он ее получил. Но вечная жизнь, доступная ему, может быть получена только через новое перерождение. Путь бога оказался не для него — как я его и предупреждал.

— Так, может, приколоть его? — предложил Йокахайнен, поднимая копье над забившимся в угол зверенышем.

— Не надо. На этот раз из него может вырасти вполне достойный зверь. Боги дали ему еще одну попытку…

— Ильмо! — причитала Айникки, тормоша жениха. — Очнись!

Ей одной не было никакого дела до перерождения Карху: она, рыдая, обнимала любимого. Ильмо лежал весь в крови и не отзывался.

— Неужели еще одного поведу сегодня в Чертог Героев? — печально спросила Асгерд. — Сама не знаю почему, но мне это радости не доставит…

— Нет, валькирия, не сегодня, — ответил Вяйно. — Ты и так немало для него сделала. Не думаю, что ему удалось бы добыть сампо, если бы не твоя помощь. Да и хороший совет, данный вовремя, иногда стоит целого похода. Смотри, Ильмо уже приходит в себя — медведь не успел сильно его поранить…

— Могу я считать, что выплатила ему долг? — серьезно спросил Асгерд.

— Конечно!

— Тогда мне пора возвращаться домой, — Асгерд неожиданно засмеялась. — Ну отец мне и задаст за то, что не принесла ему сампо! Впрочем, мне кажется, ему оно точно было бы ни к чему. Прощайте!

И прежде чем кто-то успел остановить ее, она вышла на порог пещеры и растворилась в солнечном свете.

## Эпилог

Время холода и тьмы закончилось; в карьяльские земли вернулась весна. В лесу пахло оттаявшей землей и молодой хвоей, солнечные пригорки покрылись нежными первоцветами. На озере Кемми сошел лед. По первой воде Вяйнемейнен провожал на юг Ильмо и Айникки. Они провели зиму у него на горе и вот отправлялись на Лосиный остров. Вместе с ними отплывал Йокахайнен. Он решил остаться в землях карьяла, заявив, что лучше всю жизнь будет безродным бродягой и чужаком, чем рабом в родном краю.

— Ну вот, все-таки мы поплывем на Лосиный остров, — улыбаясь, говорила Айникки, стоя на мостках рядом с Вяйно, пока Ильмо с Йокахайненом стаскивали на воду лодку. — Мы ведь туда еще прошлой зимой убежать собирались — а теперь кажется, это было сто лет назад! Я уже не думала, что суждено туда попасть…

Айникки улыбалась, но на ее лице пролегли дорожки от слез. Ей и горько было — ведь ее родители погибли жестокой смертью, — и радостно, потому что многим родичам удалось спастись, и скоро она с ними встретится. И главное — Ильмо с ней.

— Ну и подарков ты нам надарил на прощание! — воскликнула она. — Себе-то оставил хоть что-то?

Вяйно только усмехнулся в ответ. Накануне он подарил им почти всё содержимое своих сундуков. Особенно доволен остался Йокахайнен — нежданно-негаданно он оказался обладателем такого количества волшебных предметов, что мог теперь считаться величайшим после своего учителя колдуном на всем севере.

А потом Вяйно играл на кантеле, да так чудесно, что даже звери из лесу сбежались его послушать…

Только у Айникки снова глаза на мокром месте. Она плачет по любому поводу, и от счастья и от горя, стала чувствительна ко всему. «Это дитё в тебе на все отзывается, — говаривал Ильмо. — Не иначе как ждать нам рунопевца!»

— Жалко только родных земель, — сказала Айникки. — Останутся они пустыми, родичи — непогребенными, могилы предков — брошенными… Дворы травой зарастут, упадут изгороди, и никто их не починит… Скоро взойдут озимые — для кого? Луга зазеленеют, да так и сгниют некошеными…

— Не печалься, деточка, — ласково сказал ей Вяйно и обратился к Ильмо, который, закончив возиться с лодкой, подошел попрощаться. — Помнишь, что я сказал тебе насчет крышки сампо?

Ильмо кивнул и широко улыбнулся:

— Ну, прощай, дед! Если будут к нам милостивы боги, скоро увидимся! Жди, приплывем сюда с рыбаками, вернем тебе лодку…

— На всё воля богов, — согласился Вяйно. — Бывай, сынок…

Они сердечно обнялись на прощание — и вот уже ветер раздувает парус, и лодка легко убегает по синей воде туда, где озеро встречается с небом…

Вяйно постоял на мостках, провожая их взглядом, а потом неторопливо побрел обратно на гору.

В избе было по-весеннему солнечно и непривычно пусто. Вяйно сел на лавку и вздохнул, чувствуя себя совсем старым и дряхлым.

«Эх, сейчас бы встретиться с Тиирой! — подумал он. — На стариковские болячки друг другу пожаловаться за кружкой пива…»

Вяйно посмеялся своим мыслям, встал и вышел на крыльцо. Дверь он запирать не стал — только прикрыл ее — и пошел на самую вершину горы, где в заповедной рощице прятался его рунный круг. С собой он взял только кантеле. Не то чтобы оно было нужно, но расстаться с ним Вяйно не смог.

Не много времени понадобилось ему, чтобы разжечь в круге костер и вырезать на плоских дощечках имена трех старших рун, которые редко осмеливаются использовать для обыденного гадания. «Укко» — Дар Превращения, «Унтамо» — Тайное Знание, «Ильматар» — Небесная Любовь…

Когда дощечки охватило пламя, костер взвился выше деревьев, и в огне появилась девочка лет десяти в праздничном уборе.

— Пошли, сынок, — позвала она Вяйно, протягивая ему из пламени руки.

Вяйно без колебаний шагнул к ней.

Пламя охватило его, но он не ощутил боли. Мать-богиня крепко держала его за руку, и Вяйно чувствовал себя так, словно у него за спиной расправляются невидимые крылья. Уходила стариковская немощь, сгорала в пламени, будто ее и не было, а вся его долгая жизнь ему только приснилась. Вяйно казалось, что он выше гор, легче облаков, сильнее земли и быстрее ветра…

Будущее и прошлое разворачивались перед ним одновременно. Он видел весь поход в Похъёлу от начала до конца, видел битву за сампо, гибель Ахти и поражение Калмы. Он видел, как постепенно оскудевает Похъёла, погрязшая в междоусобных склоках за верховную власть, видел угасание и вырождение знаменитого колдовства тунов. Калма, потерявшая сампо, загнанная в прежние пределы своей власти, махнула рукой на свои создания, которые ее так разочаровали, — и они зачахли без ее поддержки. Вскоре тунов ждал еще один удар — отделение саамских племен. Теперь они свободны от дани, в том числе и от кровавой. Но кто возглавит эту освободительную войну? Это же Йокахайнен из рода Железного Ворона, вождь большого племенного союза и знаменитый чародей — тот самый Йокахайнен, который решил было никогда не возвращаться в «земли рабов»…

Вяйнемейнен отчетливо видел и судьбу несчастного Калли — судьбу, о которой было впоследствии сложено столько сказаний, что сама история о Резне Унтамо стала к ним всего лишь предисловием. Отзвуки этих сказаний во множестве вплелись в будущее, в устрашение и назидание всем безрассудным мстителям — как знак того, что древний закон «око за око» больше не угоден богам. Калли был проклят с того самого мгновения, когда принял решение мстить за смерть отца всем потомкам его убийцы. С тех пор каждое его благое начинание было обречено на неудачу. Несколько лет подряд он пытался вернуть себе отцовские владения, едва не начав новую междоусобицу, и спустя несколько лет стал настоящим изгоем и самым ненавистным человеком во всех землях карьяла. А единственное близкое ему существо — сиротка-знахарка, которую он впоследствии взял в жены, — оказалась его родной сестрой. Когда она узнала об этом, то покончила с собой, бросившись в омут вместе с новорожденной дочерью. Калли, похоронив их и вернувшись на старое пепелище, в черном отчаянии проклял всё на свете и тоже убил себя, бросившись на меч…

Стоя в волшебном огне рука об руку с богиней-матерью, Вяйно видел и развалины селения рода Калева. Много лет они стоят пустые, лес постепенно подбирается к ним, весенние травы укрывают кости и пепел, а в домах хозяйничают мыши и белки… Но вот однажды туда возвращается Ильмаринен с семьей. Теперь он глава рода и вдобавок умелый кузнец — овладел новым ремеслом на Лосином острове. Он приводит с собой множество бывших жителей Калева. Это дети, которых плачущие матери увозили на лодках в страшную ночь мести Калли. Теперь они выросли и решили вернуться. Кто-то, конечно, остался с новой родней на Лосином острове, полюбив рыбную ловлю и дальние походы… Да и не каждый захотел вернуться на проклятую землю, на которую обрушился гнев Тапио. В любом случае, Калева — пока всего лишь бедные выселки. Но Ильмо идет на холм, где всё еще стоит покосившийся обожженный идол, и зарывает у его подножия расписную крышку сампо.

— Сампо я подарил морю, — говорит он, — а крышку его дарю земле карьяла! Пусть здесь родится источник благ для людей и богов, пусть сойдет на них благословение того Неведомого, что выше небес! И пусть род Калева живет вечно, в мире и достатке…

А в бывшей избе Вяйно теперь храм. Не святилище предка-покровителя и не алтарь в память о старом колдуне, добром, хоть и беспокойном соседе, — а храм в честь нового бога, покровителя всей карьяльской земли.

Костер сияет так, словно на горе зажглась новая звезда. Перед Вяйно открываются сотни невидимых путей во все миры. Он поднимает глаза к небу — Голубые поля ждут его, словно и не было никакой преграды… В небе сияет семицветная Борозда Укко — не граница больше, а удобная тропа… Теперь ничто не помешает Вяйно бродить по этим небесным дорогам туда, куда он сам пожелает.

# Примечания

1

Сейд — в саамских мифах человек, превращенный колдуном в стоячий камень. Таких камней много в Карелии, им приписывают магическую силу, а некоторым из них поклоняются до сих пор.

2

Ерник — кустарниковая полярная береза.

3

Похъолан Эманта — на языке тунов «Хозяйка Похъёлы».