# Законник

Василий Горъ

Указующий Перст его величества — это не титул, а обязанность. За этими словами — проверки отдаленных гарнизонов, борьба с коррупцией в королевской страже, допросы членов Серого клана и казни разбойников. А еще — любовь простого народа и ненависть со стороны тех, чьи родственники и друзья оказались на эшафоте… Поэтому в прозвище «Законник», данном графу Аурону народом Элиреи, — и восхищение, и уважение, и ненависть…

Ненависть к человеку, который выполняет свой долг. И которому суждено встать на пути армии жаждущего мести Иаруса Молниеносного…

## Глава 1. Принцесса Илзе

…«Еще долго?» — замерев перед очередной решеткой, взглядом спрашивает меня мать.

Я отрицательно качаю головой. И с трудом удерживаюсь от торжествующей улыбки, увидев в глазах королевы Галиэнны Нейзер, самой сильной Видящей Делирии, тень страха. Нет, даже не страха — ужаса. Ибо обычный страх не сможет заставить Видящую даже на одно мгновение забыть о контроле[1] над своими взглядами, мимикой и моторикой.

«Интересно, что именно ее так испугало?» — мысленно спрашиваю себя я. И пытаюсь посмотреть на Кошмар ее глазами.

В душе почти сразу же вспыхивает понимание: королевская тюрьма — диаметральная противоположность дворцу. И ее величество, ни разу не спускавшаяся в эти подземелья, сейчас должна сходить с ума от контрастов. Жуткая тьма, которую не рассеивают даже факелы в руках сопровождающих нас тюремщиков, так непохожа на мягкий свет масляных светильников, круглосуточно освещающий даже самые дальние коридоры дворца. Пронизывающий до костей холод, которым тянет от стен, покрытых какой-то серо-зеленой гадостью, — это не сухой жар от многочисленных каминов. Удушающий смрад нечистот, крови и гниения — не изысканные ароматы благовоний, воскуряемых в Северном крыле.

А еще в королевском дворце тихо. Не слышно истошных криков и хрипов пытаемых, доносящихся из камер проклятий, чахоточного кашля тех, кто провел в Кошмаре хотя бы год, рыданий и смеха повредившихся рассудком. И, самое главное, там невозможно ощутить, как останавливается Время…

«Еще долго?» — здесь, в королевской тюрьме, этот вопрос теряет всякий смысл. Ибо все те, кто перешагнул зыбкую грань, отделяющую Кошмар от обычной жизни, рано или поздно растворяются в Безвременье. Почему? Да потому, что здесь, глубоко под землей, не меняются времена года. Тут не видно восходов и закатов. И нет ни мерных свечей, ни клепсидр.

Конечно же, при желании количество прожитых дней можно отмерять по приемам пищи и по голосам солдат тюремной охраны, раз в сутки сменяющихся на постах. Только вот этого самого желания у большинства заключенных нет. Ибо думать о времени — удел тех, у кого есть будущее. А у тех, кто живет в Кошмаре, его нет…

…Душераздирающий скрип двери пыточной мэтра Джиэро прерывает мои размышления.

— Прошу вас, э-э-э… ваше величество…

— Благодарю… — В голосе моей матери уже нет и следа того страха, который только что плескался в ее глазах. Однако она боится. Причем намного сильнее, чем несколько минут назад. Я это чувствую. Кожей. И у меня начинает улучшаться настроение…

…Мать делает шаг в дверной проем и… ошеломленно замирает, задохнувшись от чудовищного смрада, царящего в пыточной. Потом она охватывает взглядом это царство Боли, представляет себя на месте тех несчастных, кто попадает в руки королевского палача, и на мгновение теряет лицо…

— Прошу садиться! Вот в это кресло, ваше величество… — насладившись ее ужасом, предлагает мэтр Джиэро. И мама, услышав в его голосе нотки удовлетворения, тут же приходит в себя.

— А у тебя тут жарковато… — вернув на место маску всесильной королевы, криво усмехается она. И, подойдя к одному из столов с пыточным инструментом, прикасается к рукояти длинника,[2] до блеска отполированной руками палачей. — Скажи, тебе все это действительно необходимо?

— Да, ваше величество… — кивает палач. — Если вам интересно, я могу показать на ком-нибу…

— Потом… — перебивает его мать. — Сегодня у меня не так много времени… Пусть приведут первого… э-э-э… заключенного…

— Как прикажете, ваше величество! — пожимает плечами мэтр Джиэро и, повернувшись к своему помощнику, рявкает: — Слышан? Бегом!!!

Молодой, но уже заслуживший звание лучшего ученика мэтра палач по прозвищу Гной срывается с места и вылетает в коридор. А мать, неторопливо рассматривая инструмент, продолжает прогулку по пыточной. И, добравшись до кресла, стоящего прямо перед камином, поворачивается ко мне:

— Илзе?

— Да, ваше величество?

— Насколько я понимаю, это кресло — для основы?[3]

— Да, ваше величество…

— Правильное решение… Я тобой довольна…

— Благодарю вас, ваше величество… — Я склоняю голову так, чтобы она не заметила смешинок в моих глазах. И ненадолго замираю в таком положении…

…Элиреец молод, высок и статен. Короткие черные волосы. Узкий лоб, глубоко посаженные глаза. Мрачный взгляд исподлобья. Неоднократно сломанный нос. Шрам, тянущийся от правого виска к скуле. Тяжелый подбородок. Мощная короткая шея. Широченные плечи и перевитый сухими жилистыми мышцами торс. Предплечья толщиной с мое бедро. Толстые короткие пальцы, способные выдернуть из стены вбитый в нее гвоздь. Покрытые густым волосом чуть кривоватые ноги. И жуткое тряпье, надеть которое постеснялся бы даже юродивый. Однако этот воин, знающий, что такое смерть, не обращает внимания на то, во что его нарядили. Он готов к бою. Даже сейчас. Со связанными за спиной руками и в окружении четверых дюжих стражников.

— Доброго дня… — дав ему оглядеться и оценить свои перспективы, здоровается мать.

— Доброго? — приподняв одну бровь, хмуро переспрашивает воин. Старательно делая вид, что его не пугают будущие пытки.

— Доброго, ваше величество!!! — рычит мэтр Джиэро и сдергивает со стены кнут.

Увидев, что мать никак не реагирует на его движение, я отрицательно мотаю головой: «Нельзя…»

Наткнувшись на мой взгляд, палач останавливает руку на взмахе и недовольно морщится.

Мать вопросительно смотрит на меня и, увидев мой знак «потом», еле заметно пожимает плечами: «Тебе виднее…»

Конечно, виднее — в отличие от нее, я точно знаю, что прессованная полоска свиной кожи, которой заканчивается ударная часть кнута,[4] в руках мэтра Джиэро способна не только прорезать кожу и изорвать в клочья человеческое мясо, но и перебить хребет. А этого заключенного уродовать запрещено…

…Удивительно, но элиреец не замечает наших переглядываний. Слегка согнув колени, он не отрывает взгляда от рук мэтра Джиэро и ждет начала движения, надеясь погасить силу удара смещением корпуса…

— Имя! — мягко спрашивает его мать.

Поняв, что удара кнутом не будет, элиреец слегка расслабляется и поворачивается к моей матери. Стараясь при этом не терять из виду и палача:

— Глант, ваше величество…

— Красивое имя… Посадите Гланта в кресло… — приказывает мама. И замолкает, дожидаясь, пока тюремщики зафиксируют щиколотки, запястья и шею пленного специальными ремнями.

— Тебе уже сообщили, где ты сейчас находишься? — спрашивает она, дождавшись завершения процедуры. И жестом приказывает тюремщикам и палачам убираться вон.

Мэтр Джиэро тут же выполняет приказ. А вместе с ним из пыточной уходят и стражники.

— Да, ваше величество… — услышав, как за его спиной закрывается дверь, отвечает воин. И пожимает плечами: — В Кошмаре. В тюрьме Свейрена…

— Точно… — мать слегка замедляет дыхание, меняет тембр голоса и отзеркаливает[5] это движение элирейца.

«Ого, как она быстро…» — увидев ответную реакцию воина, мысленно восхищаюсь я. И еще раз прогоняю в памяти все его слова, интонации и мимику, пытаясь понять, как она умудрилась так быстро оценить его тип мировосприятия.

— Не знаю, в курсе ты или нет, но те, кто тут оказался, обычно заканчивают жизнь в Навьем урочище…[6]

— Обычно, ваше величество? — воин криво усмехается. Не замечая того, что между ним и Видящей уже установилась связь.

— Да… — кивает мать. И продолжает говорить, вворачивая в свою речь «сигнальные» слова: — Прикоснись пальцем к подлокотникам своего кресла. Чувствуешь, насколько они гладкие? Их полировали руки убийц, грабителей, воров — всех тех, чьи преступления настолько серьезны, что такой кары, как смерть, для них слишком мало. Кошмар — это место, где им воздается по заслугам. Тем, кто испытывал удовольствие, перехватывая глотки своим беззащитным жертвам, дают ощутить то же самое, но с другой стороны. И та же боль, но во много раз острее, превращает их жизнь в длинную прелюдию к смерти…

Мама едва заметно приподнимает бровь, и в разговор вступаю я:

— Но ты не убийца и не грабитель. Ты человек, который посвятил жизнь служению своему королю. Поэтому у тебя есть шанс снова прикоснуться к рукояти своего меча, ощутить кожей легкий ветерок и вкусить сладость молодого вина…

Воин угрюмо смотрит в огонь и молчит. Все правильно: как говорит народная мудрость, бесплатный сыр бывает только в мышеловках. То есть в нашем еще не озвученном предложении должен быть какой-то подвох…

— Зачем искать в наших словах второе дно? — почувствовав, что элиреец вот-вот упрется и решит отказываться от любых наших предложений, усмехается мама. — Мы прекрасно знаем, что ты — самый обычный сотрудник тайной службы Элиреи из небольшого городка Байсо.[7] А таким, как ты, страшные секреты не доверяют. Согласен?

— Да, ваше величество… — облегченно выдыхает воин. И в его голосе появляется легкий отголосок надежды.

— Отлично. А еще тебе стоит задуматься о том, что раз в пыточной нет ни палачей, ни стражников, то пытки тебе не грозят. Ремни, удерживающие тебя в кресле, — лишь средство предосторожности во время нашей беседы. Так что забудь про них, расслабься, грейся у камина и отвечай на те наши вопросы, которые захочешь сам. Кстати, если ты вдумаешься в их смысл, то ощутишь, что в них нет ничего такого, что бы могло как-то повредить Элирее или его величеству Вильфорду Берверу. А теперь я пойду и усядусь в свое кресло — беседа будет долгой, и стоять во время нее мне не хочется…

…Смотреть на меня или на мою мать элирейцу неудобно: кресло королевы Галиэнны находится прямо за ним, а я стою рядом с ней. Поэтому про огонь она могла бы и не говорить: смотреть ему больше некуда. Впрочем, она — самая сильная Видящая Делирии, и не мне ее учить.

— Для начала мне было бы интересно понять, насколько хорошо воины Элиреи знакомы с оружием… — продолжает она. — Я буду называть тебе его виды, и если тебе покажется, что что-то из того, что я перечисляю, тебе незнакомо, то ты сразу мне об этом скажи…

— Хорошо, ваше величество…

Суд я по тону, которым воин произносит эту фразу, ему кажется, что досужая болтовня — очень хороший способ потянуть время и отогреть тело, промерзшее до костей за те дни, которые он провел в камере.

— А мне интересно, насколько хорошо сотрудники тайной службы знакомы с дворянскими родами Делирии… — в унисон матери говорю я. — Если тебе покажется, что кто-то из тех, кого я перечислю, не делиреец — скажи…

Мой статус ему непонятен, поэтому он молча кивает…

— Спата…

— Дю Орри…

— Арбалет…

— Де Вайзи…

— Клевец…

— Де Фарбо…

— Алебарда…

— Де Затиар…

— Лук…

…Наши голоса звучат монотонно. Дыхание — в одном темпе с Глантом. Пауз — нет. А оба смысловых ряда просты до невозможности: мать называет только самые известные виды оружия, я — только те дворянские рода, которые на слуху даже у кочевников из Лентисских степей или у горцев Шевиста. Поэтому элирейцу несложно отслеживать нашу логику и вдумываться в то, что мы говорим…

…— Де Ондиро…

— Палаш…

— Де Фанзер…

— Плуг…

— Э-э-э… — реагирует он. — Плуг — это не оружие…

— Да, ошиблась… — без тени эмоций отзывается мать.

И мы продолжаем:

— Де Сарбаз…

— Эспадон…

— Дю Меленакс…

— Копье…

— Де Фарки…

…Де Фарки — один из дворянских родов Элиреи. Глант не может этого не знать. Однако сейчас, услышав эту фамилию, на мгновение зажмуривается и что-то нечленораздельно мычит… А потом продолжает вслушиваться в оба смысловых ряда…

— Де Ярмелон…

— Вилы…

Вилы — не оружие. Тем более для воина. А он только слегка вздрагивает…

— Кинжал…

— Де Варси…

Де Варси — дворянский род Элиреи… Глант — не реагирует. Вообще…

— Лук…

— Де Райзер… — Еще один дворянский род Элиреи…

— Лапоть…

В этот момент мозг воина отключается, и он впадает в транс…

— Огонь… — ничем не показав, что заметила изменение в его состоянии, тем же тоном продолжает мать. — Огонь — это тепло… Тепло и удовольствие… Ты чувствуешь, как это тепло согревает твои стопы… Они расслабляются и тяжелеют… Тебе приятно и не хочется ни о чем беспокоиться… Твое дыхание становится медленнее… Ты чувствуешь, как приятное тепло поднимается по щиколоткам, добирается до голеней, согревает и расслабляет мышцы…

…Смотреть на то, как она работает, ужасно интересно: воин проваливается в транс все глубже и глубже, причем так быстро, что мне в какой-то момент вдруг становится не по себе.

Отключение всего, кроме слуха, отделение сознания от тела, представление себя со стороны… — мама последовательно проводит его через все ступени небытия. И, удостоверившись, что он готов к наложению личины, сначала прогоняет его по самым далеким и острым воспоминаниям, набирая материал для будущей работы, а уже потом заставляет его представить перед собой зеркало:

— Ты видишь свое отражение… В нем — высокий, широкоплечий воин, с мощными руками и прямым, ясным взглядом, в котором видно мужество, бесстрашие и верность… Он — тверд, как скала… А его принципы незыблемы, как алмаз… Давай назовем его Глыбой… Ты ведь согласен, правда?

— Согласен… — еле слышно отзывается Глант.

— Вот и отлично… А ты знаешь, что Глыба равнодушен к боли? В нем отсутствует страх перед чем-либо. Любые пытки вызывают в нем улыбку, а угрозы палачей — смех…

…Элиреец не сопротивляется. И его личина, складывающаяся из заранее продуманных мамой граней, становится все плотнее и четче. Ее корни — прошлое самого Гланта. Ствол — его же принципы, практически без изменений: преданность королю Вильфорду Берверу, чувство долга, ненависть к врагам Элиреи и даже болезненная любовь к женщинам с маленькой грудью и узкими бедрами. А крона — его будущее. То задание, которое ему предстоит выполнить в Онгароне. Вернее, не ему — Глыбе. Личине,[8] которая выберется на поверхность, стоит его поводырю[9] произнести Слово. То самое, которое мама назовет Гланту в самом конце работы. И которое в итоге отправит его в небытие…

…— А когда я досчитаю до одного, ты забудешь все то, что я тебе сейчас говорила. И вспомнишь о своем задании только тогда, когда услышишь слово ладира-край… Договорились?

— Да… — еле слышно шепчет элиреец.

— Вот и отлично… Десять… Девять… Восемь… Семь…

## Глава 2. Граф Томас Ромерс

Петли дверей кордегардии были смазаны на совесть. Однако в предрассветной тишине их еле слышный скрип прозвучал, как гул сигнального колокола. Томас потер пальцами слипающиеся глаза и вгляделся в темноту, пытаясь увидеть силуэты начальника караула и идущих на посты часовых.

Яркий сноп искр, разорвавший ночную тьму, заставил его вздрогнуть. А когда перед дверями кордегардии полыхнуло пламя разгорающегося факела, граф с трудом удержался от возмущенного восклицания: полуголое тело, пытающееся построить в одну шеренгу сонных стражников, оказалось не кем иным, как десятником Гмырей! Судя по всему, собирающимся идти менять часовых в одних штанах! И даже без оружия!

«Видело бы тебя твое начальство… — ошалело подумал граф. — Думаю, плетей двадцать ты бы точно заработал…»

Тем временем десятник душераздирающе зевнул, почесал внушительное пузо и выдал весьма забористую тираду. Из которой следовало, что основная масса стражников Кижера состоит из «грязных свиней», «сонных недоумков» и «тупорылых баранов», в принципе не способных понять, что такое строй, чем отличается караул от похода к девкам и как надо смотреть на «высокое» начальство.

Не согласиться с ним оказалось невозможно — назвать строем то, что изобразили «доблестные» воины Кижера, у Томаса бы не повернулся язык. Назвать этих сонных раздолбаев воинами — тоже.

«Ставлю свой топор против медной монеты, что, добравшись до поста, минимум половина стражников сразу же заснет…» — хмуро подумал граф. И принялся вглядываться в лица тех, кому доверили покой горожан…

…Разглядеть черты лиц стражников с чердака дома горшечника Мардуга было довольно сложно. Но к тому времени, как строй стражников неторопливо двинулся к городским воротам, Ромерс твердо уверился в том, что человека, подходящего под описание, данное Угрем, среди них нет. И хромающих на правую ногу — тоже. Поэтому он расстроенно вздохнул и приготовился ждать еще два часа. Однако стоило ему потереть слипающиеся глаза, как в дверном проеме кордегардии возник еще один стражник. И, зачем-то врезав щитом по стене, неторопливо пошкандыбал к городским воротам.

«Он!!!» — увидев, как солдат припадает на правую ногу, подумал Том. И метнулся к спящему на копне сена сюзерену…

…Аурон Утерс оказался на ногах, еще не успев проснуться. И сразу же перетек к щели в крыше, через которую было видно площадь перед кордегардией.

— Идет к воротам, ваша милость… — еле слышно прошептал Ромерс.

— Вижу… — отозвался Утерс. Потом одернул свой бесформенный балахон, накинул на голову капюшон и слегка задрал правый рукав. Так, чтобы из-под него было видно край наручных ножен. Еще пара мгновений на приведение одежды в надлежащий вид — и перед изумленным Томом возник самый настоящий убийца Серого клана.[10] Такой, какими их описывала народная молва.

Легкая сутулость, чуть согнутые в локтях руки, бесшумный шаг — от этого человека веяло опасностью. Настолько сильно, что Ромерсу даже захотелось положить ладонь на рукоять своего топора…

— Ты-то готов? — закончив преображение, вполголоса поинтересовался Ронни.

Том оглядел себя с головы до ног, тоже накинул на голову капюшон, слегка сгорбил спину и выдохнул:

— Угу…

— Тогда я пошел…

…Толпа часовых, только что сменившихся со своих постов, ввалилась в кордегардию с таким шумом, что перебудила всю Глиняную слободу. В окрестных дворах забрехали собаки, из дома чуть выше по улице раздался чей-то раздраженный рев, в конюшне таверны «Гнутый вертел» заржали лошади, а где-то далеко, в районе Базарной площади, заревел осел.

— Доброе утро, Кижер! — криво усмехнулся Ромерс. И уставился в ночную тьму рядом с городскими воротами.

Минут десять ожидания, и от ворот в направлении кордегардии двинулось пятно мрака. Постепенно превращаясь в силуэт Оглобли.

Воин очень торопился. Поэтому припадал на ногу заметно сильнее, чем тогда, когда шел на пост.

«Согласился? — ошалело спросил себя Том. И тут же ответил: — Наверняка. Иначе бы не оставил свой пост… М-да… Значит, скоро мой выход…»

Тем временем Оглобля добрался до кордегардии, рванул на себя дверь и скрылся внутри.

«Десятник Гмыря? — загадал Ромерс. — Или кто-нибудь еще?»

Через пару минут из здания вышли сразу четыре (!) человека. Воины лениво оглянулись по сторонам и, не особенно скрываясь, быстрым шагом двинулись к воротам.

«Ого! Про половину стражи Угорь не соврал…» — хмуро подумал граф. И затаил дыхание…

…Следующие пять минут показались графу вечностью: там, в кромешной тьме под надвратной башней, происходило неизвестно что. То ли торг, то ли попытка ареста. Нет, сомнений в том, что Аурон Утерс сможет за себя постоять, у Тома не было. Но неизвестность и желание оказаться рядом с сюзереном жгли его душу похлеще каленого железа.

Поэтому, увидев два снопа искр от кресала, он почувствовал нешуточное облегчение. И, сорвавшись с места, ринулся вниз по лестнице. Впрочем, вбитые в него за год рефлексы сделали свое дело — он слетел на первый этаж совершенно бесшумно. Наступая точно на шляпки гвоздей, вбитых в ступени. И, оказавшись рядом с замотанным в ковер человеком, лежащим рядом с входной дверью, присел на корточки.

Отогнув в сторону угол плотной ткани, Ромерс нащупал головку иглы, о которой говорил Аурон Утерс, и аккуратно потянул ее на себя.

Мгновение — и пленница тут же забилась в конвульсиях. А из-под кляпа раздалось истошное мычание.

Стараясь не думать о тех ощущениях, которые сейчас должна испытывать бедная девушка, Томас одним движением забросил сверток на плечо, и, открыв дверь, выскользнул на улицу…

…— Деньги! — в хриплом шепоте одного из стражников, стоящих у герсы городских ворот, звучала неприкрытая алчность.

— Отдам ЗА ВОРОТАМИ. Как и договаривались… — отозвался Ронни. — Половину вы уже получили…

— Четыре золотых — маловато… А вдруг это какая-нибудь дворянка? — поддержал товарища второй солдат. — Думаю, надо накинуть еще столько же. За риск…

— Уговор дороже денег… — усмехнулся Утерс, видимо, ничуть не удивленный тем, что его собеседники пытаются поднять цену за свои услуги. — Впрочем, я могу заплатить вам восемь золотых. Но в следующий раз пойду через Восточные…

— Копыто, Лапоть! Бегом к вороту! Поднимите решетку… Живо… — зашипел Грива, мгновенно сообразив, о чем именно говорит Серый. — Мои люди пошутили… Уговор есть уговор… Не обижайся, брат…

«Брат… — прижимая к себе бьющуюся пленницу, мысленно поморщился Томас. — Знал бы ты, кто перед тобой стоит… Впрочем, скоро узнаешь…»

…В это время где-то над их головами заскрипел ворот, и решетка медленно поползла вверх. Чтобы замереть на высоте в половину человеческого роста.

— Оглобля, засов! — приказал десятник, и хромой стражник, ужом проскользнув под герсой, вцепился в совершенно неподъемный брус…

— Твои деньги, Гмыря… — буркнул Ронни, дождавшись, пока массивная створка сдвинется с места.

Десятник вытянул перед собой ладонь… и потерял равновесие, оказавшись в болевом захвате. А в щель между воротами уже влетал кто-то из воинов Правой Руки…

…Первое, что увидел Томас, поднявшись на эшафот, был топор палача. Широченное отточенное лезвие, отполированное до зеркального блеска топорище, выжженное рядом с обухом клеймо Кижера. Невольно поежившись, граф прикрыл глаза и вздрогнул: перед его мысленным взором возник Кровопийца — топор Жака Оттса, коменданта Последнего Приюта. Потом он вспомнил ту выщербленную деревянную колоду, покрытую бурыми пятнами от засохшей крови, тот столик с пыточным инвентарем и то людское море, напирающее на тоненькую стену из латников городской стражи, стоящую по периметру эшафота.

Воспоминания оказались такими острыми, что он почувствовал, как заколотилось его сердце, а по спине покатились капельки холодного пота.

С трудом заставив себя оторвать взгляд от топора, он посмотрел на графа Утерса и криво усмехнулся: его сюзерен был абсолютно спокоен! На его лице играла едва заметная улыбка, а в глазах…

Что именно было в глазах Ронни, граф так и не понял: Утерс-младший поднял руку, и на Лобной площади Кижера наступила мертвая тишина:

— Барон Одвид… господа… дамы… воины городской стражи… жители Кижера и гости баронства! Я, граф Аурон Утерс, Указующий Перст его величества Вильфорда Четвертого Бервера, обвиняю капитана городской стражи сотника Ширвана Крейдо в преступном пренебрежении своими обязанностями, мздоимстве и использовании служебного положения в корыстных целях. Сегодня ночью его подчиненные — десятник Гмыря Паук, рядовые Верис Оглобля, Эрод Лапоть и Марк Копыто, — получив четыре золотых от убийц Серого клана, открыли городские ворота. И позволили вынести из города похищенную дворянку…

Капитан Крейдо, стоящий рядом с креслом своего сюзерена, смертельно побледнел. А Утерс-младший бесстрастно продолжил перечисление преступлений, совершаемых в городе при попустительстве начальника городской стражи:

— Кроме того, за последние двое суток мои воины, переодетые купцами, охотниками и нищими, пытались ввезти в Кижер оружие, пушнину и негодное к употреблению мясо. Оказалось, что большинство купцов и крестьян, ввозящих свои товары в город, вынуждено платить не только мытарям, но и нечистым на руку стражникам. И что за взятку в город пройдет даже армия Иаруса Молниеносного…

В толпе раздались смешки, а какой-то разбитной парень в домотканой рубахе, явно находящийся в легком подпитии, возмущенно воскликнул:

— Насчет армии — не знаю, а позволять выносить наших баб — это чересчур…

Ронни мрачно посмотрел на крикуна, и парень тут же заткнулся.

— Согласно Уложению, преступления, совершенные при исполнении служебных обязанностей, являются прямым оскорблением короны и расцениваются, как дискредитация королевской власти. То есть своими действиями вышеупомянутые должностные лица оскорбили самого короля. Властью, данной мне его величеством Вильфордом Бервером, я, граф Аурон Утерс, приговариваю капитана городской стражи Ширвана Крейдо, десятника Гмырю Паука, рядовых Вериса Оглоблю, Эрода Лаптя и Марка Копыто к смерти через повешение. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит…

Из толпы дворян и состоятельных горожан, стоящих по левую руку от эшафота, в так называемой Белой части площади, раздался истошный женский крик. Мгновением позже дернулся и капитан. Но, почувствовав, что в его плечи вцепились воины Правой Руки, с ненавистью прошипел:

— Законник…

Граф Утерс и бровью не повел:

— Касательно остальных солдат городской стражи, уличенных в мздоимстве, я скажу следующее: барон Одвид Кижер взял на себя их вину и пообещал лично ответить за них перед его величеством. Поэтому сегодня их на эшафоте нет…

В устах Ронни слово «сегодня» прозвучало с такой угрозой, что задергались даже латники, стоящие лицом к толпе. А среди простонародья раздались смешки…

— Ну, и последнее. Проверки гарнизона, подобные этой, будут проводиться регулярно. Поэтому всем тем, кто собирается продолжать свой преступный промысел, можно начинать прощаться со своими десницами[11] и головами… Палач?

— Да, ваша светлость! — дюжий мужчина, прячущий лицо под красным колпаком, вытянулся в струнку.

— Можешь приступать…

## Глава 3. Король Иарус Молниеносный

Кристально кристально-чистый голос маэстро Велидетто Инзаги, раздающийся в Большом зале для приемов, обычно заставлял короля забывать про все и вся. Чарующий голос кастрата творил с душой Иаруса Молниеносного что-то необыкновенное и открывал в словах обычных в общем-то песен другой, скрытый смысл. Стоило певцу запеть, и перед мысленным взором восседающего на троне Иаруса возникали неприступные замки и бескрайние степи, штормовые моря и заснеженные пики, прекрасные принцессы и мужественные воины. Даже гимн «Славься, Делирия, в веках» Велидетто исполнял с таким чувством, что известные с детства слова начинали искриться новыми гранями. А стремление к расширению королевства, прописанное в нем давно забытым поэтом, горячило кровь короля и вызывало в нем неудержимое желание расширить Делирию «от царства тьмы и до Эмейских гор».

Правда, в этот раз, слушая чарующий голос маэстро Велидетто, Иарус Молниеносный чувствовал не привычное томление души, а легкое раздражение: для того, чтобы раздвинуть границы королевства до этих самых Эмейских гор, требовалось захватить Элирею. Ту самую Элирею, в которой, кроме набивших оскомину воинов Правой Руки, вдруг появился еще и свой Видящий!

«Ничего… Войти в силу я тебе не дам… А когда тебя не станет, я сровняю стены Арнорда с землей. И построю на месте дворца Скромняги огромный хлев…» — слушая заключительное «Славься-а-а-а», пообещал себе король. А к моменту, когда в зале прозвучал густой бас церемониймейстера, объявляющего о появлении в Большом зале для приемов военного вождя народа равсаров Беглара Дзагая, монарх успел настроиться на рабочий лад.

Однако удержаться в этом состоянии ему удавалось недолго. Как только в дверном проеме возник силуэт горца, Иарус Молниеносный почувствовал, что на него накатывает мутная волна бешенства: военный вождь равсаров оказался на две головы выше и в полтора раза шире латников, стоящих по обе стороны от дверей!

— Его называют Равсарским Туром… — восхищенно прошептал стоящий рядом с троном Таран. И тут же замолк. Видимо, почувствовав раздражение короля.

«Тур — это горный козел…» — ревниво сравнивая руки горца со своими, злобно подумал Молниеносный. И… чудовищным напряжением воли убрал правую ладонь с рукояти меча, а с лица — выражение угрозы…

Тем временем Беглар Дзагай и его немногочисленная свита добрались до центра зала и, проигнорировав инструкции, полученные от церемониймейстера, замерли не на выложенном мореным дубом черном квадрате, а всего в паре шагов от трона! Потом Равсарский Тур скрестил руки на груди и рыкнул:

— Ты позвал, и я пришел… Говори…

«Дик и совершенно неуправляем. Ни во что не ставит своих врагов и всех не-равсаров. Способен на любую подлость… но только по отношению к чужим. Зато со своими соплеменниками — пример для подражания: он кристально честен и болезненно справедлив…» — мысленно повторив про себя характеристику, данную Беглару Дзагаю графом Игреном,[12] король Иарус шевельнул пальцем, и начавшийся в зале ропот мгновенно стих…

— Добро пожаловать в Свейрен, вождь! Крови врагов твоему мечу, мужества — твоим сыновьям и дерева — твоему очагу…

— Твердости твоей деснице, остроты — взору и силы — чреслам… — услышав знакомое приветствие, привычно отозвался вождь. А потом криво усмехнулся: — А что, кроме этих слов, ты знаешь о равсарах, долинник?

— Немногое… — не отрывая взгляда от черных глаз горца, усмехнулся Иарус. — Вы — воины. Держите данное слово. И что чтите заветы своих отцов… Для меня этого достаточно…

— Достаточно для чего?

— Для того чтобы предложить тебе свою руку…[13] — Иарус повторял вызубренные предложения слово в слово. Не позволяя себе добавлять в них ничего лишнего.

— Для того чтобы предлагать руку равсару, надо… — начал было Тур. Но закончить предложение не успел: повинуясь жесту Иаруса, Таран сделал шаг вперед и протянул вождю горцев окровавленный мешок.

— …надо быть равсаром… — кивнул король Иарус. — Или тем, кого равсар назовет своим братом…

Беглар Дзагай щелкнул пальцами, и один из его воинов, скользнув вперед, принял из рук телохранителя Молниеносного кровоточащий подарок. А потом, заглянув внутрь мешка, расплылся в ослепительной улыбке.

— Что там? — нахмурился Тур.

— Голова Шайдара, дватт![14]

— Что? — С лица вождя мгновенно слетела маска невозмутимости, и он, вырвав из рук своего соплеменника мешок, вытряхнул на пол его содержимое…

— Голова… и печень похитителя твоей сестры… — негромко сказал Молниеносный. И, увидев выражение лица горца, мысленно пообещал себе наградить графа Игрена.

Подняв с пола голову своего бывшего соплеменника, Равсарский Тур с омерзением плюнул в мертвые глаза, а потом вопросительно посмотрел на короля:

— А что с Адилью?

Следуя советам начальника Ночного двора, король приложил к груди кулак и воскликнул:

— Славных дочерей рождают матери равсаров! Радуйся, вождь: перед смертью этот… пересохший кусок кизяка сказал, что твоя сестра сберегла свою честь и совершила альджам.[15] Еще четыре года назад, в день своего похищения…

Горец гордо расправил плечи и улыбнулся:

— Она была настоящая гюльджи![16]

— Вне всякого сомнения… — кивнул монарх.

— Что ж… Значит, мой ардат[17] завершен… — Равсарский Тур швырнул голову врага на пол и поставил на нее правую ногу. А потом вопросительно уставился на Молниеносного: — Завершен… благодаря тебе, дватт. Но для того, чтобы стать мне братом, этого мало. Скажи, зачем тебе надо было посылать людей за этой тварью?

— Я — волк… — ответил давно ожидавший этого вопроса Иарус. — Такой же, как и ты. Я рву овец, населяющих этот мир… И живу в мире с себе подобными…

— Волк… Я о тебе слышал… — согласился Тур, посмотрев на простые ножны и лишенную каких-либо украшений рукоять меча Молниеносного. — Однако ты не ответил на мой вопрос…

— Отвечаю… — усмехнулся Иарус. — Я никого не посылал. Королевство Ратмар, приютившее того, кто предал законы твоего народа — будущая часть моей Империи. Так что моих людей там хватает: прежде чем начинать войну, я должен знать, сколько солдат в гарнизонах крупных городов; какие колодцы лучше отравить, а какие — оставить для своей армии; в каком месте мне давать бой и где этого делать нельзя. В общем, когда мне доложили, что в одной из деревень недалеко от Нивейла[18] живет простоволосый равсар, я не поверил: о том, что воины вашего народа никогда не поселяются в долинах и не расплетают кос, знает даже ребенок…

— Он перестал быть равсаром в тот день, когда покусился на честь моей сестры… — мрачно буркнул Тур.

— Волк, предавший свою стаю, превращается в бешеного пса… — пожал плечами Иарус. — А таких надо уничтожать. Вот я и приказал с ним разобраться. Ну а когда мои Барсы сломили его волю, и он рассказал, что оскорбил такого же волка, как и я, я решил, что твоя кровь — моя кровь…

Вождь испытующе посмотрел в глаза Иарусу, потом наклонился, поднял с пола печень своего врага и осклабился:

— Ты разделишь со мной ужин, брат?

— Сочту за честь, брат… — мысленно поздравив себя с победой, ответил король. И, жестом приказав телохранителям держать дистанцию, встал с трона: — Пойдем в трапезную… Поднимем кубки за посмертие нашей сестры…

…Невероятные истории, рассказываемые о нравах равсаров, оказались правдой: они действительно ели печень своих врагов, действительно не пили вина и действительно не отличались многословием. Кроме того, они не бахвалились своими подвигами в бою и постели, не тискали молоденьких служанок и не крали золотую утварь.

«Ну, и кто назвал их дикарями? — то и дело спрашивал себя Иарус, глядя, как свита новоявленного „родственника“ ведет себя за столом. — Эти — утоляют голод. Мои придворные — жрут. Эти — пьют кобылье молоко. А мои вассалы — упиваются вином. Эти следят за каждым сказанным словом, а делирийцы, упившись, вообще перестают соображать… И ведь дело не в поминках…»

Дело действительно было не в поминках — подняв за посмертие сестры три или четыре кубка, Равсарский Тур посчитал свой долг перед усопшей выполненным и вспомнил о новом, взятом на себя только что.

— Скажи, брат, а у тебя есть враги? Не те овцы, которым ты рвешь глотки походя, не останавливаясь, а такие, с которыми не зазорно скрестить меч?

Молниеносный отставил в сторону свой кубок, обмакнул губы куском выбеленного полотна и кивнул:

— Да, есть…

— Как их имена? — прищурился равсар.

— У них нет имен… — точно следуя инструкциям графа Игрена, король гордо расправил плечи и слегка задрал подбородок: — Только прозвища. Утерс Молчаливый, Утерс Неустрашимый, Утерс Законник…

— Достойные враги… — восхитился Тур. — Тебе есть чем гордиться, брат! Как говорят у нас в горах, имя врага говорит о воине больше, чем имя друга…

— Я слышал эту поговорку… — кивнул Иарус. — Тот, кто это сказал, был мудрым человеком…

— Скажи, брат, а ты не будешь против, если я возьму на себя этот твой ардат?

Монарх мысленно повторил нужную фразу, выдержал небольшую паузу и пожал плечами:

— Мой дом — твой дом… Моя кровь — твоя кровь… Мои враги — твои враги…

— Хейя!!! — От слитного рева равсаров из окон чуть не повылетали витражи, а одна из подавальщиц от страха выронила из рук поднос с жареными перепелами.

— Скажи, а где находится их родовое гнездо? — удивленно покосившись на до смерти перепуганную девушку, спросил Тур.

— В самой середине Ледяного хребта… В долине Красной Скалы…

— Они горцы? — искренне удивился равсар.

Иарус кивнул.

— Что ж… Тем интереснее будет наша охота…

## Глава 4. Аурон Утерс, граф Вэлш

Разбег, толчок, несколько мгновений полета — и я с разгону влетаю в ледяную воду озера с забавным названием Русалочье Царство. И, выдохнув из легких весь воздух, опускаюсь на илистое дно. А потом принимаюсь считать удары сердца.

Десять… двадцать… тридцать… сорок… — время тянется медленно, как еловая смола. Стук сердца становится все чаще и громче, в груди начинает жечь от недостатка воздуха, а русалки все не появляются: видимо, я для них либо слишком молод, либо слишком трезв, либо слишком жилист. Досчитываю до двухсот, потом в последний раз вглядываюсь в темную, почти черную толщу воды, и, с силой оттолкнувшись от дна, устремляюсь вверх, к поверхности, разделяющей царство русалок с миром, в котором живем мы, люди…

— Жалеете вы себя, ваше сиятельство… — в голосе Рыжего Лиса, донесшемся до меня с берега, звучит неприкрытая издевка. — Будь здесь Кузнечик, вы бы сейчас ныряли до посинения…

— Жалею? — восстановив дыхание, ухмыляюсь я. — Так я задерживал дыхание на полном выдохе, а не на вдохе… Разницу чувствуешь? Впрочем, о чем это я? Марш в воду — попробуешь сам…

— Мне нельзя, ваша светлость! — страдальчески вздыхает десятник. — Буквально через минуту-полторы мне надо будет менять Молота…

— Ничего страшного! — Я подплываю к берегу и, нащупав ногой дно, встаю: — Его сменит Бродяга. Или Игла…

— Они не смогут вымотать Тома так, как это сделаю я… — Лис делает еще одну попытку выкрутиться. И, увидев, что я поднимаю бровь, сокрушенно вздыхает и принимается стягивать с себя кольчугу: — Эх… Вот так всегда… А я, может быть, с детства не люблю воду…

— Расскажи это девкам из придорожных трактиров… — усмехаюсь я. И, дождавшись, пока воин зайдет в воду по грудь, добавляю: — На счет два — выдыхаешь. Потом ныряешь и терпишь до последнего. Кстати, это упражнение тоже придумал Кузнечик. Так что при случае можешь его поблагодарить… Готов?

— Да, ваша светлость…

— Раз… Два… — Моя правая нога с разгону втыкается ему в солнечное сплетение, и пытавшийся схитрить десятник складывается пополам: — Я сказал, полный выдох, Лис!!!

Воин изображает гримасу раскаяния, послушно выдыхает весь воздух и погружается в воду. А я прислушиваюсь к звукам, доносящимся с поляны, которую мы выбрали местом для ночевки.

Судя по темпу, с которым там звенит сталь, Том все еще держится. И держится неплохо. Впрочем, ничего удивительного в этом нет — последние месяцев восемь дали ему гораздо больше, чем три с половиной года, которые он прозанимался у Низала Финта и Фалько Рубаки.

Нет, ничего плохого об этих мастерах я сказать не могу — они действительно дают неплохие навыки владения мечом или топором. Только вот те, кто к ним обращается, развиваются крайне медленно. На мой взгляд, в основном потому, что эти двое, пытаясь заработать денег, одновременно тренируют группы по восемь-десять человек.

В случае с Томасом Ромерсом все иначе: на одного моего оруженосца приходится несколько десятков учителей. Каждый из которых кровно заинтересован в том, чтобы «ученик» максимально быстро научился выживать. Поэтому каждая ночевка или дневка начинается и заканчивается одинаково. Тренировкой.

Том не сопротивляется. Вернее, не так: Том занимается. И занимается с таким фанатизмом, что уже заслужил свое первое прозвище. А это для воинов Правой Руки равносильно признанию его своим.

Да, для самого настоящего графа, пусть и хранящего инкогнито, прозвище «Коряга» звучит не особенно благозвучно, но Том носит его с гордостью. Зная, что вместе с ним заработал не только уважение лучших воинов Элиреи, но и постоянное место в строю…

…Лис выныривает через сто семьдесят восемь ударов сердца. И, судорожно втянув в себя воздух, криво усмехается:

— Кузнечик… — вдох, — редкая… — выдох, — сволочь… — вдох. — Будь… — выдох, — я на вашем… — вдох, — месте, — выдох, — я бы его… — вдох, — прирезал… — выдох, — еще, — вдох, — в детстве…

— А что, тебе не понравилось? — интересуюсь я. И, выслушав возмущенную тираду, в которой Лис подробно описывает детские травмы, которые могли сказаться на психике моего учителя, неторопливо бреду к берегу. Решив, что ничего нового он мне не скажет…

— Он хочет еще, ваша светлость! — доносится с опушки леса.

Это Горен Злой, вернувшийся из Больших Околиц…

— Просто стесняется попросить…

— А в челюсть? — за моей спиной возмущенно шипит десятник.

— Можно и в челюсть… — ухмыляется воин. — Рука у графа Утерса тяжелая, так что тебе точно понравится…

— Ладно, шутник, рассказывай, что у вас там? — перебив не на шутку разошедшегося разведчика, приказываю я.

— Начали запрягать лошадей, ваша светлость… — мгновенно отзывается Злой. — Ряшка опять всю ночь не спал. Зубами скрипел так, что во дворе слышно было… Что-то у него с поясницей не то…

— Вполне возможно… — кивнул я. — Ему надо к костоправу. Но сначала хорошо бы похудеть…

— Боюсь, сегодня ему будет не до костоправов… — криво усмехается Горен. — В Волчью стражу с постоялого двора ушло двое очень интересных мужичков. И явно не до ветру…

— Проследил? — спрашиваю я, заранее зная ответ.

Воин отрицательно мотает головой:

— Нет, ваша светлость… Хитро ушли, заразы: один страховал другого. А когда я наткнулся на их сторожок…

— Наткнулся или наступил? — торопливо натягивая на мокрое тело поддоспешник, хмуро уточняет Лис.

— Что я, совсем зеленый, что ли? — обижается воин. — Я его НАШЕЛ. И даже пощупал руками… Добротно сделано. Даже очень… А, как ты понимаешь, их по одной штуке не ставят…

— Ну, и куда они пошли?

— К Погорелью…

— Значит, завтракать надо в темпе… — заключаю я. И мрачно замолкаю: лязг мечей, все это время раздававшийся с поляны, внезапно стихает.

— Опять подставился… — вздыхает десятник. — К-коряга…

…Выбравшись на поляну, я окидываю взглядом место тренировки и удивленно хмыкаю: мой оруженосец стоит. Самостоятельно. В полном сознании. И даже не покачивается. А вот Бродяга Отт — лежит! Навзничь! И очень здорово изображает труп!

— Что с ним? — удивленно интересуется Лис и, присев рядом со своим подчиненным, прикладывает пальцы к его шее.

— Поймал на противоходе… — угрюмо бурчит Ромерс. — И ударил локтем… В голову. Думал, он среагирует…

— Он и среагировал… — улыбается Игла. Потом чешет бородку и добавляет: — Хороший был удар, Коря… М-да… Пожалуй, первое прозвище ты уже перерос…


…Торговый караван Диомеда Ряшко — что-то вроде королевского двора на выезде. Две кареты, двадцать укрытых просмоленной тканью телег и куча сопровождающего их народу. Сам Ряшко, два его приказчика и четверо служанок. Шорник, кузнец, плотник. Четыре десятка возниц. И пятьдесят один охранник.

Четвертый день все это «великолепие» ползет по юго-восточному тракту, все больше отставая от несущейся впереди него волны слухов. Слухов о том, что десять из двадцати телег доверху загружены серебром, купленным королем Онгарона для нужд его монетного двора.

Распространением слухов занимаются скрытны.[19] Поэтому в придорожных постоялых дворах обсуждается не только приблизительная стоимость груза и то, что на это серебро можно купить, но и доход, который получат хозяева постоялых дворов, в которых планирует останавливаться караван. А еще — тупость скряги Диомеда, нанявшего для его охраны всего одного настоящего воина. Отставного десятника Внутренней стражи Макса Бериго.

Досужие сплетники искренне сочувствуют Максу. Ибо, по их мнению, человек, чьими стараниями караван умудряется собираться в дорогу за какие-то час-полтора и добирается до очередного места ночевки в полном составе, ничего не забыв и не потеряв, заслуживает уважения. И не только уважения: воин, способный держать в руках весь тот вооруженный сброд, который набрал Диомед, должен получать как минимум две обычные ставки. И надбавку за риск и еженощные бдения, во время которых отставной десятник, по сути, заменяет охраняющих серебро часовых.

— Наше поколение… — вздыхают старики. — Не чета нынешней молодежи…

Да. В отличие от Бериго, у молодежи — остальных охранников каравана — весьма своеобразные представления о службе. Нет, после обеда, когда кое-как выспавшийся Макс открывает глаза и спрыгивает с первой телеги, караван превращается в средоточие дисциплины и порядка. Неуспевшие привести себя в порядок бездельники получают по паре сногсшибательных зуботычин. Все остальные, облаченные в полный доспех, не отрывают глаз от придорожных зарослей, реагируя на любой подозрительный звук или шевеление ветки. А головной дозор тщательно осматривает любые подозрительные места, в которых может спрятаться хотя бы один разбойник.

А вот с рассвета и до обеда, пока десятник спит после очередной бессонной ночи, караван выглядит несколько по-другому. Основная масса охранников двигается налегке, забросив щиты на ближайшие телеги. Особо нахальные снимают шлемы, а отдыхающая смена вообще оголяется до поддоспешников.

Естественно, воинам становится не до зарослей — лишенные контроля начальства, они, собравшись вокруг второй кареты, в которой путешествуют служанки своего нанимателя, принимаются обсуждать прелести этих красоток.

Перепуганные женщины задвигают занавески и затихают. Зная, что защитить их некому: Диомеду Ряшко, страдающему от болей в пояснице, не до дисциплины, а его приказчикам — тем более: тощие и нескладные парни, умеющие только писать и считать, предпочитают не связываться с теми, кто при желании способен скрутить их в бараний рог…

…В общем, в утренние часы караван смотрится добычей. Для любого, у кого достаточно сил для того, чтобы справиться с пятью десятками вооруженных недоумков…


…От бьющегося в агонии татя прет немытым телом, потом, мочой и серой глиной.[20] Мысленно отметив, что перед тем, как обмазываться последней, стоит все-таки помыться, я выпускаю из рук мертвое тело и вопросительно смотрю на Тома.

Четыре пальца вверх… «Волна»… Направление взгляда… Три пальца… Характерное прикосновение к горлу… Еще два… Сжатый кулак… Направление… — Коряга жестикулирует ничуть не хуже, чем любой из воинов Правой Руки. Киваю, оказываюсь рядом с ним и, дождавшись знака «готов», плавно ныряю под ветку, нависающую над краем оврага.

За ней — очередная «лежка». В ней двое. Лучники. Смотрят на дорогу и ждут команды. Мгновение — и правый, со свернутой шеей, обмякает в руках моего оруженосца, а левый — в моих… Обмен взглядами — и мы продолжаем движение…

…Времени у нас немного — судя по тому, что нам напел наскоро допрошенный «язык», час назад схваченный Иглой и Колченогим Диком, Ирлимский Овраг уже «оседлала» шайка Фахрима Когтя, прослышавшего о грузе серебра и о «своеобразном» отношении его охранников к выполнению своих обязанностей. И решившего встретить караван в первые часы после выхода из Больших Околиц.

Грамотное решение. Я бы поступил так же. Если, конечно, был бы разбойником.

Кстати, шайка Когтя — это сотня с лишним человек. Добрые две трети из которых — бывшие охотники, и владеют луком ничуть не хуже воинов Внутренней стражи. Значит, любое промедление — смерти подобно: одновременный залп из пяти-шести десятков луков может лишить Диомеда Ряшку как минимум половины охранников. Два-три — трех четвертей и большинства возниц. Пять-шесть — превратить Ирлимский Овраг в одно большое кладбище. Что меня абсолютно не устраивает: двадцать два из пятидесяти воинов Макса Бериго — воины Правой Руки. Люди, служащие моему роду не за страх, а за совесть.

Поэтому мы торопимся. И в максимальном темпе режем тех, кто может убить издалека…

Двое — по правому краю обрыва. Двое — по левому. А остальные… остальные, обойдя позиции разбойников со стороны баронства Квайст, постепенно сжимают тоненькое, но от этого не менее смертоносное кольцо…

…Скольжение к очередному лучнику… Захват за голову… Рывок… Скольжение… Захват… Рывок… Скольжение…

…Оглушительный свист, раздающийся из густого кустарника в паре десятков локтей впереди, подбрасывает меня на ноги. Если верить слухам, то Фахрим Коготь всегда подает команды сам. А значит, там, в зарослях кизила, прячется именно он. Предводитель одной из самых крупных разбойничьих шаек юго-востока Элиреи. Человек, ради поимки которого я и придумал затею с караваном…

Срываюсь с места и выхватываю из ножен мечи. Прыжок вперед-вправо, за куст, за которым выпрямляется еще один вскидывающий лук тать, и один из моих клинков с хрустом проламывает ему ребра под левой лопаткой. Поворот кисти, рывок руки на себя — и еще живое тело начинает медленно клониться вперед. Смещение влево, к его товарищу — и второй клинок, блеснув серебристой молнией, клюет его в правое подреберье. Прыжок через покрытый мхом валун, удар отточенной кромкой меча по предплечью третьего — и тяжелая стрела с граненым наконечником, выпав из ослабевших пальцев, втыкается в землю. А потерявший руку тать ошалело открывает рот, чтобы заорать от страха… Угу, щазз — взметнувшийся вверх меч перехватывает его горло, а удар ноги в поясницу отбрасывает наполовину обезглавленное тело с моего пути…

…— Законник!!!

Услышав дикий крик одного из своих телохранителей, невесть как умудрившегося заметить гербы на моих айлеттах, Фахрим Коготь мгновенно срывается с места. И рыбкой прыгает в ближайшие заросли.

Походя достав правым клинком крикуна, продолжаю движение. Мимоходом отметив, что для своих сорока с лишним лет предводитель разбойников чрезвычайно быстр и обладает очень хорошей реакцией. Только вот для того, чтобы «срубить с хвоста» того, кого тренировал Кузнечик, этого мало. Так же, как и умения бросать метательные ножи не глядя и на бегу…

## Глава 5. Принцесса Илзе

…Распластавшись на топчане из розового мрамора, я закрыла глаза и расслабилась. Мое распаренное тело, разминаемое умелыми руками Мариссы, начало млеть от удовольствия, и я, решив, что имею полное право отдохнуть еще и душой, привычно скользнула в состояние небытия.

Несколько минут концентрации — и перед внутренним взором возник образ луковицы. Причем настолько реальный, что я смогла рассмотреть не только ее форму и цвет покрывающих ее оболочек, но и их фактуру. Отстраненно отметив, что небытие получается очень глубоким, я осторожно сняла с луковицы первую полупрозрачную фиолетовую пленочку…

…— Прошу садиться! Вот в это кресло, ваше величество…

…Я снова увидела удовлетворение в глазах мэтра Джиэро, и ощутила, как изменился взгляд мамы, почувствовавшей в его голосе нотки удовлетворения. А еще — заметила отблеск пламени в ее глазах, перепутанную прядь волос в локоне, волей придворного парикмахера касающегося ее правого плеча. И, сообразив, что в этот раз воспоминания о недавнем прошлом будут намного острее, чем обычно, ненадолго остановила Время. Чтобы собраться с духом и приготовиться заново переживать немногие светлые часы своей жизни…

— А у тебя тут жарковато… — справившись с ужасом, мама заставляет себя усмехнуться. И делает шаг к столику с пыточным инструментом…

К светлым часам период обработки элирейца не относился, поэтому я «отложила» в сторону эту оболочку, отщипнула от луковицы сразу десяток-полтора и провалилась на несколько месяцев глубже.

— Знакомься, Джиэро! Это моя дочь, принцесса Илзе… — Слова срываются с губ отца так, как будто обладают весом. Тяжелые, как каменные жернова, они обрушиваются на мою душу и играючи проламывают те щиты, которыми я пытаюсь отгородиться от жуткого настоящего… — С сегодняшнего дня она будет помогать тебе в твоем нелегком труде…

— Как прикажете, ваше величество! — Палач складывается в поклоне. И выпрямляется только тогда, когда слышит рев раздраженного отца.

— Прекрати кланяться! Не во дворце!

— Прошу прощения, ваше величество! — мэтр Джиэро очень неплохо изображает раскаяние. Для кого угодно, только не для меня: его глаза, руки, губы просто кричат о том, что он сейчас чувствует на самом деле.

Чувств в нем много: злорадство, ненависть, презрение, ехидство, предвкушение чего-то волнующего, почему-то ассоциирующегося у меня со сладострастием. В общем, что угодно, кроме раскаяния. А отец этого не видит!

— Ладно, прощаю… В общем, она — в твоем распоряжении. От рассвета и до заката. Каждый день…

«Каждый день…» — вглядываясь в артикуляцию отца, мысленно повторила я. И поежилась от ужаса. А Время, словно почувствовав, как мне страшно, остановилось. Само.

Я мрачно вгляделась в бесстрастное лицо отца и, очередной раз не найдя в нем даже тени заботы обо мне, вдруг захотела еще раз пережить несколько следующих минут, ввергнувших меня во тьму Кошмара задолго до моего совершеннолетия.

…Взгляд палача скользит по моему лицу, спускается на грудь, а потом рывком смещается влево-вверх.[21] Брови сдвигаются вместе, а в глазах возникает немой вопрос.

— Спрашивай… — повелевает отец.

— Простите, ваше величество, а ее высочество, что, еще не опоясана?[22]

— Нет… — покосившись на мое платье, не перетянутое под грудью пояском, кивает отец. — Зачем терять время? Видеть она научилась. Значит, ей пора заняться делом… На благо королевства и… мое…

«Восемь месяцев… прошло уже восемь месяцев…» — горько вздохнула я. Потом в последний раз вгляделась в бесстрастное лицо отца, не знающего, что такое любовь к дочери, и решительно отщипнула от луковицы еще несколько оболочек…

— Ой! А у вас ссадина на коленке! Прямо как у меня! Хотите, покажу? — графиня Айлинка Утерс по-крестьянски задирает подол платья и тыкает грязным пальцем в свое разбитое колено. — Вот! Это я вчера с Дичка упала!

— С чего? — скомкав в руках снятую с себя грязную мужскую рубашку и с вожделением уставившись на бочку для омовения, спрашиваю я.

— Ну, Дичок, это… Дичок! — сестра моего похитителя непонимающе смотрит на меня, а потом вдруг гордо задирает подбородок: — Жеребец! Еще не объезженный! Огромный, как Лысая гора, быстрый, как молния, и знаешь, какой красивый? Ой… простите, ваше высочество, заболталась! Знаете, какой он красивый?

— А как вас к нему подпустили? Ну, если он необъезженный? — опустив палец в горячую воду и предвкушая будущее удовольствие, спрашиваю я.

— Меня и не подпускали… — Сестренка Аурона Утерса смешно морщит нос, потом, решившись, поворачивается ко мне спиной и еще раз вздергивает подол. Демонстрируя мне попу, исчерченную красными полосками.

— Ого! Розги? И сколько ударов?

— Двадцать… Я ни разу не ойкнула…

— М-да… — Состроив на лице подходящее выражение, я наконец погружаюсь по горло в воду и жмурюсь от удовольствия… А потом понимаю, что девочка ждет несколько более живой реакции на свой поступок. — Не многовато?

— Ну-у-у… — Взгляд девочки уходит вправо-вниз.[23] — Нет. Я ведь могла свернуть себе шею…

— Действительно могла…

Услышав голос, раздавшийся от двери в купальню, Айлинка вздрагивает и слегка краснеет.

— Дочь! Могу я попросить тебя ненадолго оставить нас наедине? — без всякого сюсюканья интересуется у нее графиня.

— Конечно, мама… — кивает девочка и, сорвавшись с места, исчезает из поля моего зрения.

Ход воспоминаний слегка замедлился, и я вдруг поймала себя на мысли, что мне страшно. Страшно заново ощутить те чувства, которые вот-вот начнет испытывать мать моего похитителя!

— Ваше высочество! Простите, что отвлекла вас от омовения, но, боюсь, другой возможности побеседовать с вами мне может и не представиться… — вздыхает графиня. — А я должна знать, что задумал мой непутевый сын. И, по возможности, успеть помочь ему не совершить непоправимую ошибку…

В ее словах и жестах было намешано столько настоящих чувств, что я снова растерялась. Ведь при дворе моего отца никто и никогда не чувствовал стыда. Ни за себя, ни за кого-то другого. И никто ни за кого не переживал. Тем более так искренне, как это делала эта женщина.

— Я не знаю, что он задумал… — справившись с удивлением, отвечаю я. И, увидев в глазах своей собеседницы еще более дикое смешение чувств, ошарашенно замолкаю. Пытаясь разобраться во всех оттенках того, что ощущаю.

Графиня до крови прокусывает губу. И, не заметив (!) этого, задает следующий вопрос:

— А… мой сын… не позволял по отношению к вам каких-либо… вольностей?

Ошалев от четкого ощущения, что она ПЕРЕЖИВАЕТ ЗА МЕНЯ, за дочь того, чья армия вторглась в пределы их королевства, я прикипаю взглядом к ее лицу. И, поняв, что мне ничего не привиделось, отрицательно мотаю головой:

— Нет. Если не вспоминать о том, что он меня похитил и насильно привез в Элирею, то его поведение по отношению ко мне можно назвать безупречным…

— Что ж… Хоть тут он остался самим собой… — снова вздыхает графиня. Потом судорожно сжимает пальцы правой руки и готовится сказать нечто, что в данный момент считает еще более важным:

— Ваше высочество! Я, графиня Камилла Утерс, супруга Логирда Утерса Неустрашимого, от имени главы нашего рода, в данный момент отсутствующего в замке, приношу вам искренние извинения за проступок моего сына. И предлагаю вам свою защиту…

— От вашего сына? — вырывается у меня.

Еще бы: поведение графини Утерс вышло далеко за рамки того, что я тогда могла себе представить!

— Да… — кивает графиня. — Если я попрошу, то Аурон откажется от своих планов касательно вас, и…

— …и оставит меня в вашем замке?

— Нет. Проводит вас обратно до Свейрена…

Я опять остановила Время, вгляделась в ее глаза и в который раз убедилась, что она искренне верила в то, что говорила. Снова погрузившись в ту мешанину чувств, которые обуревали мою собеседницу, я несколько минут смаковала ее любовь, веру в своего сына, чувство вины передо мной, и, ненадолго почувствовав себя человеком, позволила прошлому продолжить свой бег…

— Ради того, чтобы доставить меня в ущелье Кровинки, ваш сын готов почти на все… Это его слова, графиня… А еще он сказал, что ему было очень тяжело смириться с такой необходимостью… И что я — тот самый аргумент, который может помешать армии моего отца резать ваших мужчин и насиловать ваших женщин.[24] То есть, как мне кажется, граф Аурон Утерс собирается обменять мою жизнь на жизни сотен или тысяч подданных вашего верховного сюзерена… Как вам такое видение ситуации?

Графиня Утерс бледнеет, как полотно. Потом на мгновение прикрывает глаза, сглатывает подступивший к горлу комок и выдыхает:

— Я могу приказать нашим воинам проводить вас обратно в Свейрен…

— …ничего не сообщая вашему сыну? — криво усмехаюсь я. — А зачем вам это надо?

— Да, жизни подданных его величества — это очень много. Но каждый поступок должен быть… — графиня замолкает на полуслове и краснеет до корней волос: — До Аурона слово «Утерс» являлось синонимом понятий «Честь», «Верность», «Долг»… А он…

— А он умудрился заставить моего отца увести армию из Запруды… — остановив воспоминания, мысленно вздохнула я. — И при этом не потерять лицо и не опозорить свой род…

…Следующая оболочка отделилась от луковицы так, как будто обладала свободой воли. И, растворившись в небытие, оставила меня наедине с человеком, недолгие минуты общения с которым я считала самыми светлыми минутами в своей жизни…

…Кинжал Тома для меня чуточку тяжеловат. Но его клинок, выставленный в направлении, где, по словам графа Утерса, обитает волчья стая, создает иллюзию защищенности.

Нет, конечно же, я не обольщаюсь. И точно знаю, что нападения стаи не переживу. Но с оружием в руке можно умереть достойно. Дорого продав свою жизнь. Поэтому я не отрываю взгляда от отрогов горы, вслушиваюсь в каждый шорох и жду…

Голос, раздавшийся справа-сзади, заставляет меня вздрогнуть:

— А зачем вам оружие, ваше высочество?

Опустив ставший ненужным кинжал, я царственно поворачиваю голову направо и… отшатываюсь: мужчина, стоящий в двух шагах от меня, не мой похититель! Вернее, он, но…

…Черно-желтое сюрко, наброшенное поверх кольчуги с айлеттами. Черные кожаные штаны. Наручи, поножи, мягкие сапоги. Рукояти мечей, торчащие над плечами. Дорожный мешок в правой руке…

Кое-как справившись со своими эмоциями, я удивленно приподнимаю бровь и интересуюсь:

— Вы что, ходили переодеваться?

— Можно сказать и так… — словно не заметив издевки в моих словах, Утерс вытаскивает из мешка корпию[25] и присаживается на корточки рядом со своим оруженосцем.

Такое невнимание к своей особе задевает меня за живое, и я, окинув взглядом его растрепанные волосы, презрительно кривлю губы:

— А что, парикмахера там не нашлось?

Граф непонимающе смотрит на меня, а потом УЛЫБАЕТСЯ:

— Лето… День… Ветер со стороны логова… И… не стоило так за меня волноваться, ваше высочество…

Я хмурюсь:

— Я волновалась не за вас: от вашего оруженосца пахнет кровью… А волки — хищники…

— Им сейчас не до Тома. Прежде чем пойти… как вы выразились, «переодеваться», я зарубил парочку волков прямо перед их пещерами…

Там, в прошлом, я задрала нос, презрительно фыркнула и, не глядя, шагнула вперед. Камень, попавшийся под правую ногу, покачнулся, и я с ужасом поняла, что падаю! Прямо на жуткое нагромождение камней!

…Острая, похожая на нож, грань камня, летящего в лицо… Выставленные перед собой руки с растопыренными пальцами… Вспышка боли в колене… и чудовищный рывок в сторону-вверх… А потом — вопрос. В котором звучит УЧАСТИЕ:

— Вы не ушиблись?

Эмоции графа Утерса такие яркие, что я перестаю соображать. И прихожу в себя только тогда, когда его пальцы уже проминают мою стопу и щиколотку!

Вспыхнув, пытаюсь вскочить с камня и натыкаюсь на удивленный взгляд графа:

— Я сделал вам больно, ваше высочество?

Время остановилось само. И я, утонув во взгляде Утерса-младшего, в который раз потеряла голову от пережитых тогда ощущений.

Нет, в прикосновениях его рук не было ни тени желания. И штанину он задирал ровно настолько, насколько требовалось для того, чтобы осмотреть и перевязать ссадину. Но при этом искренне пытался почувствовать мои ощущения и облегчить мне боль…

…Несколько мгновений эмоционального безумия, и я, снова начав соображать, вдруг ощущаю слабенький укол… Взгляд на ногу — и по спине прокатывается волна леденящего ужаса: она истыкана иглами!!!

Набираю в грудь воздух… и снова натыкаюсь на его взгляд:

— Боль прошла, ваше высочество?

Прислушиваюсь к своим ощущениям и понимаю, что боли действительно нет! Но ответить не успеваю — за моей спиной раздается еле слышный стон…

Граф, доставший из чехла очередную иглу, замер… потом мгновенно оказался на ногах и с тревогой посмотрел на своего оруженосца. И у меня снова оборвалось сердце: ну откуда в нем столько настоящих чувств? Откуда???

Под левой грудью неприятно кольнуло, и луковица, которая все время маячила перед внутренним взором, начала медленно бледнеть… Я тяжело вздохнула… и вздрогнула: на ее месте вдруг возникло хмурое лицо отца. Его губы шевельнулись, и я снова услышала слова, сказанные им в день, когда меня вернули в Свейрен:

— Таран! Эту тварь переселить в Южное крыло, в покои покойной принцессы Кариэны. Выделить ей пару толковых телохранителей и довести до них мой приказ: ни шага из покоев без их сопровождения… Ясно?

— Да, ваше величество… — кивает воин.

В его глазах — злорадство. А в глазах моего отца — ненависть. И едва заметная тень тщательно скрываемого страха перед Видящим, не ограниченным Словом Подчинения…

Мысленно усмехаюсь последствиям своей проделки, опускаю очи долу и… вздрагиваю, услышав следующую фразу отца:

— А завтра я отведу ее в Кошмар…

«Ну, вот и ответ… Он — человек. А я — Тварь… — мысленно вздохнула я. — Поэтому и живу в Кошмаре…»

— Вы что-то сказали? — растерянно спросила Марисса. И я поняла, что последнее предложение произнесла вслух…

## Глава 6. Зигги Клещ

Бесшумно отворив дверь, Клещ сглотнул слюну и вытер вспотевшие ладони о рубаху. А потом шагнул вперед. Прямо на поющую половицу, с умыслом уложенную перед входом. И прислушался. Заранее предвкушая удовольствие от того, что на его ложе вот-вот вскрикнет и забьется от ужаса очередная жертва.

Однако в его Норе стояла мертвая тишина: в комнате не было слышно ни шороха, ни стона, ни испуганного дыхания!

Почувствовав жуткое, ни с чем не сравнимое раздражение, глава Серого клана Делирии в два прыжка оказался рядом со столом и принялся шарить по его поверхности, нащупывая оставленные Блажем и Оском кресало и кремень…

…С трудом найдя и то и другое, он кое-как зажег свечу и, с трудом дождавшись, пока она разгорится, наконец, посмотрел на женщину, лежащую на кровати. И… растерялся: в ее огромных черных глазах не было и тени страха! Мало того, растянутая между четырьмя кольцами, она почему-то улыбалась!

— Доброй ночи, господин! Меня зовут Дилейна…

Дико посмотрев на кожаные ремни, приматывающие конечности женщины к углам кровати, Клещ снова перевел взгляд на ее лицо. И вдруг успокоился. Сообразив, что эта самая Дилейна просто пытается выжить!

Настроение, испорченное непривычным поведением жертвы, начало немедленно улучшаться. А когда Зигги увидел здоровенную ссадину на скуле и черный синяк, расплывающийся на ее правом виске, к нему вернулось и пропавшее было желание.

— Ну, здравствуй, Дилейна… — поставив подсвечник рядом с ложем, хрипло пробормотал он. И, усевшись на край кровати, прикипел взглядом к тоненькой и хрупкой шейке той, кто вот-вот должна была подарить ему несколько часов наслаждения.

Накатившее на него предвкушение оказалось настолько острым, что рука Клеща сама собой потянулась к голенищу. И, нащупав рукоять засапожного ножа, медленно потянула ее на себя… Клинок, словно радуясь прикосновениям хозяина, привычно лег в ладонь. И Клещ вдруг почувствовал себя совершенно счастливым…

…При виде слегка изогнутого лезвия, возникшего перед ее лицом, женщина нисколько не удивилась:

— Отличное решение, господин! Шнуровка платья на спине, я — привязана. Значит, без ножа меня не раздеть… А с ним вы не потеряете ни мгновения своего драгоценного времени…

…Увидев, как двигаются ее влажные чувственные губы, Клещ снова впал в прострацию. Ему вдруг показалось, что они живут своей жизнью, отличной от жизни хозяйки. И это ощущение оказалось таким сильным, что для того, чтобы понять смысл слов, которые с них срывались, Клещу пришлось дважды повторить их про себя.

Заметив его заминку, женщина слегка повела плечами, и под тонкой тканью ее сарафана тяжело колыхнулась полная грудь:

— Я советую начать сверху…

Очередной раз растерявшись, Зигги кивнул. И прикоснулся ножом не к ее горлу, а к платью! А потом удивленно наблюдал за тем, как его клинок полосует не ее кожу, а чисто выбеленную ткань!!!

…Дождавшись, пока нож замрет где-то у ее живота, Дилейна снова шевельнула плечами — и из-под серого полотна показались темные, почти черные полукружия. И небольшие, но уже отвердевшие соски.

«Она — уличная девка. И просто знает, как и с кем себя вести!!!» — пытаясь удержать пропадающее желание, панически подумал Зигги. И, кое-как вернувшись в привычное расположение духа, надрезал нежную кожу груди чуть ниже правой ареолы…

Зрачки женщины расширились, и в них на мгновение мелькнул дикий, животный ужас… Клещ воспрянул духом, чуть сильнее нажал на рукоять ножа… и в этот момент, вместо того чтобы закричать, Дилейна облизнула губы и хрипло прошептала:

— Эту забаву можно оставить и на потом… А в самом начале вам будет приятнее почувствовать меня пальцами… Дотроньтесь до груди ладонью, мой господин, и вы почувствуете, как сильно она жаждет ваших прикосновений…

— Жаждет? — воспряв духом, хмыкнул Клещ. А потом, вдруг решив, что мужество женщины должно быть вознаграждено, положил нож на кровать.

— Жаждет, господин!

— Она?

— Она… и я — тоже…

— Что ж… Попробую это почувствовать… — Пересев еще ближе к своей жертве и не отрывая взгляда от ее глаз, Зигги изо всех сил сжал пальцами «жаждущее его прикосновений» полушарие…

Вместо того чтобы вскрикнуть или хотя бы поморщиться, Дилейна томно прогнулась в спине и чувственно застонала. Да так, что у Клеща ощутимо помутилось в голове!

— У вас такие сильные руки, господин…

— Тебе что, нравится? — ошалело спросил Зигги.

— А разве это может не нравиться? — В ее голосе послышались такие зовущие нотки, что правая рука Клеща сама собой рванула вверх подол платья, а левая принялась судорожно расшнуровывать мотню.

Желание было таким острым, что он вдруг понял, что в этот раз сможет обойтись и без крови! И на него снова накатила мутная волна предвкушения…

…Голос Ваги Топтуна, прозвучавший прямо над ухом, заставил его вздрогнуть.

— Алиедо-шейр, Клещ…

— А?

— Алиедо-шейр!!!

Яркая вспышка изменения, и глава Серого клана Делирии, мгновенно забыв про свои желания и про женщину, невесть как сумевшую разжечь огонь в его чреслах, раздраженно выпростал руку из-под ее платья. И медленно повернулся к своему телохранителю.

Деловито обойдя ожидающего команды хозяина, Вага подобрал с кровати засапожный нож… и без размаха всадил его в глаз несостоявшейся жертве. А рявкнул уже потом:

— Ну, и чего ты сидишь? Приводи себя в порядок: нас уже ждут…


…Пробежав вслед за Вагой по хитросплетению подземных переходов, соединяющих Нору и Глиняную Слободу, Клещ выбрался в подвал лавки Ласко-горшечника. И, кое-как пробравшись к двери по полу, заставленному всякой дрянью, выскользнул на улицу. Где уткнулся в карету без гербов, стоящую прямо перед ее дверями. Тычок в спину — и он, запрыгнув внутрь, еле удержался на ногах: кучер, почувствовавший, как покачнулся экипаж, тут же защелкал кнутом…

…Хмурый взгляд упавшего напротив телохранителя не располагал к любопытству, поэтому выглядывать в узенькую щель между неплотно задвинутыми занавесками Клещ не стал. Резонно рассудив, что мест, где его могут ждать, в Свейрене всего два, а дорогу к ним он знает и так. Поэтому, откинувшись на спинку сиденья, он закрыл глаза и попробовал представить напротив себя какую-нибудь молодую и красивую дворянку. И тут же поморщился, почувствовав запахи, которыми перло от Топтуна.

«Дворянка не может пахнуть потом, чесноком, тушеным мясом и дешевым пивом», — мелькнуло у него в голове. А перед внутренним взором возникла не красотка в платье с кринолином, а жирная харя хозяина трактира «Удача подлеца», расположенного напротив Норы.

Лапоть, в прошлом довольно удачливый вор, протянул ему блюдо с мясом, обильно засыпанным давленым чесноком, и ехидно поинтересовался:

— А как насчет пива?

«Никак!» — мысленно ответил ему Клещ и раздраженно открыл глаза…

…Карета моталась по столице добрых минут сорок. И к моменту, когда она наконец начала замедлять ход, Зигги чувствовал не только раздражение, но и голод.

Впрочем, стоило Клещу спрыгнуть на камни внутреннего двора городского дома покойного графа Затиара и увидеть лица глядящих на него воинов, как он мгновенно забыл про обуревающие его чувства. А когда из двери черного хода выскользнул здоровяк в простом дублете без каких-либо нашивок, его сердце вообще начало стучать с перебоями…

— Руки в стороны… Ноги на ширину плеч… Замри…

Глава Серого клана мгновенно перестал думать и выполнил приказ. Ибо его отдал не кто-нибудь, а Ухо, один из телохранителей его величества Иаруса Молниеносного! Того самого, который, судя по всему, сейчас должен был находиться здесь, в особняке!

…Обыск длился считаные мгновения. Однако за это время громила умудрился найти не только все то оружие, которое было спрятано в одежде Клеща, но и тоненькую стальную струну, вшитую в его пояс. И… впечатал свой кулак в лицо Топтуна, стоящего рядом с Зигги:

— Ты что, тварь, на плаху захотел?

Ответить Вага не смог. Так как потерял сознание…

— Ты — за мной… За ним присмотрят… — рыкнул Ухо, мрачно посмотрев на похолодевшего Клеща. И, не дожидаясь ответа, зашагал к двери черного хода.

Естественно, Зигги тут же рванул следом: вызывать неудовольствие этого человека ему бы хотелось в последнюю очередь. Или в предпоследнюю…


…Его величество Иарус Рендарр по прозвищу Молниеносный выглядел королем даже в костюме обнищавшего дворянина. Видавший виды колет, потертые шоссы, стоптанные сапоги, дешевый меч и пара серебряных перстней на пальцах не могли скрыть ни царственного взгляда, ни осанки, ни въевшейся в душу привычки повелевать. Поэтому, шагнув в комнату и увидев восседающего в обычном кресле дворянина, Зигги не думал ни одного мгновения. А тут же оказался на коленях.

— Ну что, Клещ, крови пока не насосался? — весьма довольный его реакцией, ехидно усмехнулся Молниеносный. — Ладно, не дергайся. Пока ты ведешь себя так, как положено, я не замечаю твоих маленьких шалостей…

Вдохнуть Зигги смог далеко не сразу…

— В общем, вызывал я тебя не для того, чтобы пожурить, а чтобы обсудить один интересующий меня вопрос. Кстати, я надеюсь, ты не откажешься от предложения поработать на меня?

— Нет, ваше величество! — воскликнул Зигги. И с ужасом понял, что его ответ можно расценить как отказ. Смертельно побледнев, он вжался лбом в пол и уточнил: — То есть да, не откажусь, ваше величество! Я готов выполнить любое ваше приказание!

— А как же принципы Серого клана? — поинтересовался король.

— Серый клан тоже состоит из ваших подданных, сир… — справившись с легким оцепенением, вызванным очередным вопросом, выкрикнул Зигги.

— Что ж… Похвально… — хохотнул монарх. — Скажи мне, Клещ, а в каких ты отношениях с неким Эгером Костлявым?

— С главой Серого клана Элиреи? Просто знаком, сир… — почувствовав, что сам затягивает на своей шее петлю, прошептал Зигги. — Виделись раза два… Последний раз — лет восемь тому назад…

— То есть твое мнение для него ничего не значит? — помрачнел король.

— Нет, сир… — выдавил из себя Клещ. — Костлявому вообще плевать на любое мнение, кроме своего собственного. Единственный, кого он может выслушать — так это своего старшего брата Дайта по прозвищу Жернов. И то потому, что должен тому жизнь…

— А правда, что легче пробраться в спальню к Вильфорду Скромняжке, чем найти обиталище Костлявого?

— Так говорят, сир… — кивнул Зигги. — Костлявый меняет лежки чуть ли не каждую ночь…

— Хорошо. А его брат? Его-то хоть можно найти? — задумчиво посмотрев куда-то сквозь Зигги, хмуро поинтересовался король.

— Да, сир! Он же сейчас тут, в Свейрене! — радостно воскликнул Клещ, сообразив, что может чем-то помочь своему королю. — У меня в гостях, сир!

— В гостях? И по какому поводу ты его пригласил?

— Я его не приглашал, сир… — вздохнул Зигги. — Он тут прячется…

— Интересно, от кого?

— От Утерса Законника, сир!

— А вот тут давай-ка подробнее! — подавшись вперед, приказал король. И прикипел взглядом к лицу Клеща.

— Как прикажете, ваше величество! — Зигги перепуганно икнул и, покраснев от стыда, затараторил: — Полтора месяца назад люди Дайта имели глупость потребовать долю у купца, пытавшегося начать торговать на рынке в Венгарре. А когда он отказался платить, подкараулили его у снятого им дома. Пересчитать ему ребра парням не удалось: купец оказался не купцом, а одним из воинов Правой Руки, сопровождающих Законника в его путешествиях по Элирее…

— И что? — нехорошо прищурился монарх.

— Серого клана в Венгарре больше нет, сир… — опустив взгляд, буркнул Клещ. — Если бы Жернов ночевал не у своей очередной подружки, а дома, то он бы тоже оказался на виселице…

— То есть у брата Эгера Костлявого появился небольшой личный счет к малышу Ронни? — засиял Молниеносный. И довольно хлопнул ладонями по подлокотникам: — Слышь, Клещ, а я ведь не зря оставил тебе жизнь…

— Не зря, ваше величество! — очередной раз ударившись лбом об пол, поддакнул Зигги.

— Что ж… Тогда слушай, что тебе надо будет сделать…

## Глава 7. Принцесса Илзе

— Что-то вы сегодня рано… — сонно пробормотал Шадур Ключник, распахнул дверь… и тут же сложился пополам от страшного удара ногой в живот.

— Что-то вы сегодня рано, ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО! — схватив тюремщика за волосы и вытащив его наружу, злобно прошипел Лодд Костыль.

— Д-да, в-ваше в-высочество… — мгновенно проснувшись, проблеял Шадур. Но было уже слишком поздно: удар коленом в лицо заставил его разогнуться…

…Реагировать на очередное избиение Ключника я не стала: ненависть, которую испытывали мои телохранители к охранникам Кошмара, успела мне порядком надоесть. Поэтому, слегка приподняв подол платья, я проскользнула в щель между дверью и дверным проемом… и замерла: в коридоре, уходящем в глубь Кошмара, не горел ни один факел!

— Костыль! Оставь его в покое… — развернувшись на месте, рявкнула я. — Или сопровождать меня до пыточной придется тебе самому…

— Могу и сопроводить, ваше высочество! — буркнул воин. Однако остановил ногу в пяди от спины валяющегося на земле тюремщика. — Как вам будет угодно…

Несмотря на уверенный тон, Лодд отнюдь не горел желанием заходить в Кошмар: кромешная тьма Королевской тюрьмы вызывала в нем безотчетный страх. Поэтому, не дожидаясь моего приказания, он наклонился над Шадуром и «легонько» похлопал его ладонью по щеке: — Ну, чего разлегся? Шевелись — ее высочество ждет!

От таких «похлопываний» Шадур чуть не потерял сознание. И, естественно, так и остался лежать. Что здорово разозлило Лодда. Рванув его за ухо с такой силой, что я явственно услышала хруст, мой телохранитель злобно зарычал:

— Вставай, недоумок! Ее высочество ТОРОПИТСЯ!

— Уже встаю, ваша милость! — выплюнув на землю сгусток крови с обломками зубов, пробормотал Ключник. Потом кое-как перевернулся на живот, встал на четвереньки и вцепился в стену…

— Все! Он готов идти! — нацепив на лицо маску исполнительного служаки, воскликнул Лодд. — Хорошего дня, ваше высочество! Кстати, вечером вас встретит Варис…

…Потянувшись к факелу левой рукой, Шадур ойкнул и схватился за бок.

«Сломано несколько ребер…» — сообразила я. И недовольно поморщилась.

Увидев выражение моего лица, насмерть перепуганный Ключник тут же вцепился в факел правой! И, стараясь не кривиться от боли, униженно поклонился:

— Прошу вас, ваше высочество!

— Иди впереди… — приказала я. И двинулась следом…

…Душераздирающие крики Валии я услышала задолго до того, как дошла до пыточной. Поэтому успела морально подготовиться к тому, что увижу. Однако стоило мне зайти внутрь, вдохнуть тошнотворный запах паленого мяса и увидеть окровавленное тело женщины, на котором судорожно дергался мэтр Джиэро, как в душе снова всколыхнулась мутная волна ненависти, которую я испытывала к этому похотливому животному.

— Хватит!!!

Услышав мой голос, мэтр Джиэро отпрянул от распростертой на дыбе Валии и дико посмотрел на меня:

— Как?.. Ты… тоже… Илзе?

Я молча кивнула и, сделав шаг назад, выглянула в коридор.

Факел Шадура уже освещал решетку, перекрывающую коридор шагах в сорока от пыточной, Гноя видно не было, поэтому я, слегка понизив голос, произнесла:

— Шалини-колейн, Джиэро…

И мужчина превратился в соляной столб…

…На мой взгляд, женщину, отравившую свою соседку и семерых ее детей, надо было четвертовать. Сразу. Или сжечь. Тоже сразу. Однако Королевский суд Свейрена решил иначе. И приговорил ее к колесованию. С отсрочкой исполнения приговора на три года.

Логика, которой руководствовались судьи, была проста: по их мнению, ни один вид быстрой смерти не мог быть достаточным наказанием за такое чудовищное преступление. А вот ожидание казни и еженедельные пытки — могли. Поэтому ее отправили в Кошмар.

Рябая, плоскогрудая, с широченными бедрами и чуть кривоватыми ногами, Валия все равно оставалась женщиной. Что сразу не могло не сказаться на ее судьбе.

Месяца два после появления в тюрьме ее насиловал только мэтр Джиэро — первый человек в иерархии Кошмара. Потом она последовательно «радовала» его помощников, начальника тюремной стражи, десятников и старших смен. Чтобы в итоге перейти в полное распоряжение рядовых тюремщиков. К этому времени Валия давно перестала думать о будущей казни — ее рассудок, не выдержав ежедневного насилия, перестал реагировать на любые раздражители.

К концу второго года заключения желающих возлечь с сумасшедшей стало сравнительно немного — к ней наведывались только тогда, когда в Кошмаре «заканчивались» пленницы. Или те, кто в местной табели о рангах занимал последние места. Поэтому, когда в камеру к этому грязному, полуседому чудовищу, принимающемуся выть от любого прикосновения, снова наведался Гной, по Кошмару поползли шепотки. Обитатели тюрьмы пытались понять, с чего это мэтр Джиэро воспылал страстью к женщине, которую в скором времени ждало последнее путешествие в Навье урочище.[26] А единственный человек, который мог объяснить причину этой страсти, предпочитал молчать. И продолжал корректировать психику Королевского палача…

…Идея использовать Валию в своих целях пришла мне в голову эдак месяца через два после первого появления в Кошмаре. Тогда, когда я четко поняла, чего именно от меня добивается мэтр Джиэро.

О нет — внешне наши совместные допросы выглядели почти так же, как и в первые дни: правая рука палача притаскивал в пыточную очередного заключенного или заключенную, мэтр предлагал ему (или ей) признаться в преступлении еще до начала пытки, а потом комната оглашалась дикими криками истязаемых людей.

Только вот из всех тех методик ломания психики, которыми владела эта скотина, Джиэро стал пользоваться только теми, которые тем или иным образом могли вызвать во мне плотское желание. Благо опыта и знаний для того, чтобы вынуждать свои жертвы испытывать все грани чувств, включая возбуждение, у него было предостаточно.

И Джиэро неплохо в этом преуспел — уже недели через две после того, как он начал на меня воздействовать, я четко поняла, что не реагировать на его эксперименты мне становится все труднее и труднее. И решила сделать все, чтобы прекратить эти издевательства: превращаться в похотливую тварь, готовую на все ради того, чтобы отдаваться кому попало, и начать сходить с ума от своей или чужой боли, у меня не было никакого желания…

…Вносить серьезные изменения в его разум было смерти подобно — отец, регулярно посещающий Кошмар, подолгу общался со своим любимцем и не мог не заметить нестыковок. Поэтому корректировать его поведение я начала с мелочей.

Увы, первые несколько попыток «заговорить» мэтра Джиэро, не погружая его в состояние небытия, с треском провалились — желание, обуревающее палача, оказалось слишком сильным. И я, поняв, что убрать его «в лоб» не удастся, решила сместить акценты.

Правда, для этого мне пришлось недели три ежедневно подводить мэтра Джиэро к самой границе медитативного транса и еще столько же — в сам транс.

Этот безумный труд принес ожидаемый результат: в конце концов мне удалось привязать свой образ к личности единственной женщины в Кошмаре, которую мне было не жалко.

В результате вся похоть королевского палача сконцентрировалась на Детоубийце. А ко мне, ее «жалкому подобию», пропал всяческий интерес.

Единственная шероховатость, убрать которую мне почему-то не удавалось, было имя: несмотря на почти ежедневные попытки это изменить, мэтр Джиэро упорно продолжал называть Валию Илзе. Поэтому в дни, когда в Кошмаре могли появиться мой отец или мать, мне приходилось являться в пыточную на час раньше обычного. Чтобы оторвать «влюбленного» от его пассии и хоть как-то настроить на работу…

…Испуганный голос Гноя раздался за моей спиной минут на двадцать раньше, чем я ожидала:

— Ваше высочество? Мэтр? Там… эта-а… ее величество королева Галиэнна!!!

— «Там» — это где? — хмуро поинтересовалась я. И вздрогнула: заигравшись с изменениями, я забыла приказать унести Валию обратно в камеру!

— Вон-а, по лестнице спускаются… — выдохнул палач.

— Ну, и чего ты встал? — рявкнула я. — Хватай кресло ее величества и ставь на место малой жаровни!

— Ага… Уже тащу! — вцепившись в резной подлокотник, заверещал он. Потом сообразил, что сначала надо убрать жаровню, и рванул к ней. Случайно смахнув на пол клещи для вырывания ногтей…

Услышав грохот, Валия, безучастно смотревшая в потолок, дернулась и заверещала.

Побледнев, как полотно, Гной затравленно посмотрел на стоящего к нему спиной мэтра и, сглотнув слюну, коротко тюкнул женщину кулаком в висок.

Крик тут же оборвался. Одновременно со Словом Освобождения, которое я под шумок шепнула мэтру Джиэро:

— Ладирен-свисс…


…Замерев в дверном проеме, мама царственно обвела взглядом пыточную, ненадолго остановила его на окровавленном теле Валии, распростертом на дыбе, и уставилась на темя склонившегося в поклоне королевского палача:

— Джиэро? Ты что, не знал, что сегодня мы работаем со вторым элирейцем?

— Знал, ваше величество… — не поднимая головы, пробормотал он.

— Так почему ты не приказал тут убраться?

Мэтр Джиэро сгорбился еще больше и еле слышно прошептал:

— Простите, ваше величество… Не успел…

— Тогда что тут делает эта тварь? — мотнув головой в сторону Валии, зашипела мать. — Ты что, не можешь тешить свою похоть где-нибудь еще?

— Илзе — не тварь! — вскинув голову, рыкнул палач. И, сорвавшись с места, в два прыжка оказался рядом со своей «милой».

— Илзе? — мама непонимающе посмотрела на меня.

«Потом…» — одними губами произнесла я. И, убедившись в том, что мама прочла мою артикуляцию, повернулась к Гною:

— Бегом за Ласло, живо…

…Гной исчез за дверью буквально через мгновение. А следом за ним, баюкая на руках тело Валии, вышел из пыточной и мэтр Джиэро.

— Ее что, тоже зовут Илзе? — проводив его взглядом, недоверчиво поинтересовалась мать.

Я отрицательно покачала головой.

Взгляд мамы потемнел:

— И давно он ее так называет?

— Первый раз я услышала где-то дней двадцать тому назад…

— А ты не… — мать оборвала предложение на полуслове. Точно зная, что я ее пойму.

— Нет. Он — КОРОЛЕВСКИЙ ПАЛАЧ…

Взгляд мамы вильнул, и я вдруг почувствовала, как жалкие остатки моей веры в родителей испаряются, как утренний туман на ярком солнце: мама РЕШИЛА НЕ ГОВОРИТЬ отцу о том, что в сознании его любимой игрушки начались необратимые изменения! И о том, что эти изменения представляют опасность для моей жизни и чести!!!

Не почувствовать изменение моего настроения мама не могла. Однако, вместо того чтобы попробовать убедить меня в своей правоте, она просто пожала плечами:

— Умница…

«Умница?..» — мысленно повторила я. И вытаращила глаза, пытаясь удержать наворачивающиеся слезы…


…Процесс наложения личины на второго элирейца прошел мимо меня: все, что я говорила или делала, происходило без участия разума. А момент его привязки к поводырю не запомнился вообще: нормально соображать я начала только тогда, мама произнесла Слово Освобождения, и запечатленный открыл глаза.

Естественно, скрыть свое состояние от самой сильной Видящей Делирии мне не удалось, поэтому, дождавшись, пока Гной выведет элирейца в коридор, а мэтр Джиэро отойдет в дальний угол пыточной, я намеренно очертила ей круг «терзающих меня» мыслей:

— А что мне делать, если он перестанет переносить желание на образ?

— Не перестанет… — поняв, что именно я имею в виду, шепотом успокоила меня мать. — Ты — принцесса, а он — быдло…

— Да, но тут, в Кошмаре — я никто. Просто его помощница…

Следующие слова мамы ввергли меня в ступор:

— Только не вздумай его заговаривать… Хватит нам одной Кариэны…

— Так она…

— …от чахотки… — перебила меня мать. И, увидев, что мэтр поворачивается к нам, повысила голос: —…И если я еще раз увижу пыточную в таком непотребном виде, то пожалуюсь отцу…

— Да, ваше величество… — склонив голову, пролепетала я. И злобно зыркнула на ухмыляющегося палача…

## Глава 8. Граф Томас Ромерс

…Вскинутый перед собой лук, зажмуренный правый глаз, искривленный в мстительной гримасе рот… Высверк лезвия топора… Розовато-белый край перерубленной пополам ключицы, торчащей из раны… Посвист пролетевшей мимо стрелы… Скрежет острия копья, принятого на щит… — в какой-то момент Том вдруг понял, что его тело двигается само. Как на тренировке. А он — думает! Причем не об ударах, защите или перемещениях, а о своем сюзерене, исчезнувшем в лесной чаще.

Нет, он нисколько не сомневался в том, что правильно понял жест «продолжай». И не сомневался в том, что граф Утерс сможет справиться с Фахримом Когтем. Но мысль о том, что выстрел в спину может оборвать жизнь любого, даже самого подготовленного, бойца, упорно действовала на нервы. Поэтому, зарубив последнего разбойника, Том метнулся к краю обрыва, окинул взглядом картину развернувшегося в овраге побоища и, убедившись, что воины Правой Руки прекрасно обходятся и без него, рванул в лес.

Для того чтобы двигаться по следу, оставленному предводителем разбойников, не надо было быть следопытом: Фахрим Коготь, спасая свою жизнь, несся сломя голову. Оставляя за собой самую настоящую тропу — разбросанную в разные стороны прелую листву, глубокие вмятины в земле, вывернутые из земли камни и содранный со стволов мох. При желании можно было сказать, где он терял равновесие, где падал, а где пытался оглянуться, чтобы оценить свои шансы на спасение.

Судя по ширине шага и глубине следов, тать был в диком ужасе. И бежал почти не разбирая пути: будь Том на его месте, он бы ни за что не стал взбираться на покрытый осыпью склон. Тем более на четвереньках. И скатываться по противоположному, не менее крутому — тоже. А Фахрим — взобрался. И скатился с противоположного. Чтобы, пятная траву кровью, добежать до стреноженных лошадей, пасущихся на берегу небольшого озерца, и…

…Каурый жеребец, на которого Аурон Утерс взвалил бездыханное тело Когтя, косил глазом на своего окровавленного «седока» и недовольно всхрапывал. Еще бы: возить людей, перекинутых через седло, он, наверное, не привык. Впрочем, его привычки Законника волновали не особенно сильно — к тому моменту, когда Том спустился с холма, он как раз заканчивал привязывать руки разбойника к подпруге.

— Горазд он бегать, ваша светлость… — полюбовавшись на мокрую от пота рубаху Ужаса баронства Квайст, хмуро пробормотал Том. — Вон сколько отмахал…

— Он просто пытался стать законопослушным человеком… — вздохнул граф. И хлопнул коня по крупу.

— Кем-кем? — Том ошалело вытаращил глаза.

— Законопослушным человеком! — повторил Аурон. И, укоризненно посмотрев на Ромерса, объяснил: — Ну он раскаялся в своих грехах и решил привести меня к остаткам своей шайки, дабы и они не ушли от правосудия…

— Это… шутка, ваша светлость? — оклемавшись от удивления, спросил Томас.

— Нет… — граф показал пальцем на изрубленные тела, валяющиеся за его спиной, и… ухмыльнулся: — Шутка, конечно. Кстати, хорошо, что ты пришел: взваливать их на лошадей в одиночку не очень удобно…


…На подъезде к Ирлимскому оврагу образовался небольшой затор — пара карет с гербами де Миллзов, десятка полтора телег, три десятка солдат и несколько крестьян упорно пытались прорваться через заслон, состоящий из Нодра Молота и Воско Иглы. Вернее, прорваться пытались только де Миллзы — до Тома доносился то мужской бас, то истошный женский визг.

— Я не понимаю, на каком основании вы перекрыли тракт? — высунув голову из окна кареты, верещала дама. — Я буду жаловаться его величеству ко…

— Герб вроде бы де Миллзов… — вполголоса пробормотал Аурон Утерс. — А чей именно — никак не соображу…

— Старший сын графа Гогена Олмар… И, скорее всего, его супруга Лотилия… — вглядевшись в герб, так же тихо ответил Ромерс. — М-да… Пожалуй, это именно она. Кстати, если верить слухам, то в роду де Миллзов склочнее женщины нет…

— Спасибо, знаток геральдики и слухов… — ухмыльнулся Аурон Утерс и соскользнул с коня…

«Правильно сделал… — посмотрев на сюзерена, подумал Том. — История о том, что Законник разъезжает верхом на неоседланных крестьянских клячах может стать пищей для пересудов на ближайшие года полтора…»

Тем временем Утерс-младший протиснулся сквозь толпу и, оказавшись рядом с каретой, учтиво поздоровался:

— Граф Олмар! Графиня Лотилия! Рад видеть вас в добром здравии…

Де Миллз мгновенно развернулся на месте, уставился на невесть откуда взявшегося хама, нахмурил брови… а потом расплылся в ослепительной улыбке:

— Граф Аурон Утерс? Признаюсь, не ожидал увидеть вас в наших краях… Как здоровье графа Логирда и его супруги?

…Смотреть, как меняется лицо жены графа Олмара, было забавно: в первое мгновение, услышав приветствие, графиня приготовилась обрушить на незнакомца все свое возмущение. И даже набрала в грудь воздуха. При этом ее взгляд метал молнии, а лицо искажала гримаса бешенства. Мгновением позже, сообразив, что рядом с дверью ее кареты стоит не кто иной, а сам Законник, человек, не побоявшийся поднять руку на сына своего верховного сюзерена, она засияла, как весеннее солнышко. И, попытавшись изобразить реверанс сидя, чуть не вывалилась из кареты.

Еще минутой позже, выслушав объяснения графа Утерса и сообразив, что там, впереди, была самая настоящая засада, организованная Фахримом Когтем, графиня Лотилия побледнела, как полотно. И затравленно посмотрела на своего мужа…

…— В общем, вы сможете продолжить путь тогда, когда я буду уверен в том, что проезд через Ирлимский овраг совершенно безопасен… — закончил граф Утерс-младший.

Том задумчиво посмотрел на сюзерена: семнадцатилетний парень строил фразы так, как будто провел юность не в замке Красной Скалы, а в королевском дворце. И набирался опыта, общаясь с умудренными опытом интриганами и политиками: его объяснения были предельно логичными, изобиловали цветистыми оборотами, и… в принципе не подразумевали возможности что-либо возразить.

Впрочем, судя по выражениям лиц, де Миллзам было не до возражений: графиня, не сдержав эмоций, даже позволила себе высказаться:

— А-а-а… тут, где мы сейчас, безопасно?

— Да… Мы только что осмотрели вон ту опушку… Там нет ни одного разбойника…

— Меня сопровождает тридцать отборных воинов, граф… — перебил жену граф Олмар. — Два десятка из них — в вашем распоряжении…

— Благодарю за предложение… — улыбнулся Законник. И, прочитав жестикуляцию Нодра Молота, добавил: — В настоящее время мои люди заканчивают прочесывание ближайших зарослей и допрос схваченных разбойников, так что…

— Вы кого-то схватили? — Во взгляде графини Лотилии появился какой-то болезненный интерес.

— Да, графиня… В частности, вон на том коне, которого держит под уздцы мой оруженосец, — предводитель шайки по имени Фахрим…

— Фахрим Коготь? — уточнила графиня Лотилия. И, увидев утвердительный кивок, выскочила из кареты! Самостоятельно! Не дожидаясь, пока ей подадут руку!

…Глядя, как ее светлость, подобрав юбки, быстрым шагом несется к Когтю, Том слегка напрягся: судя по искаженному ненавистью лицу, Лотилия Миллз имела личные счеты к Фахриму. А значит, легко могла попытаться полоснуть его кинжалом. Впрочем, остановившись рядом с пленным, она взяла себя в руки, склонилась к подпруге, а через мгновение выпрямилась:

— Это он… Фахрим Коготь… Совершенно точно… Скажите, граф, а что вы собираетесь с ним делать?

— Согласно Уложению, я обязан препроводить его в ближайший крупный город и…

— Простите, что перебиваю, но ближайший крупный город — это Атерн… — воскликнула графиня. — То есть вы повезете его туда?

— Да… После того, как перевешаю рядовых разбойников…

— Дорогой, мы тоже едем в Атерн… — тоном, не терпящим возражений, заявила графиня. — Я желаю видеть казнь этого ублюдка…

…К обозу Диомеда Ряшко граф и графиня Миллз подъехали тогда, когда Рыжий Лис затягивал петлю на шее первого разбойника. И, остановив коней рядом с головной телегой, превратились в слух.

Увидев, что в толпе «зрителей» появились новые лица, десятник вопросительно посмотрел на сюзерена. И, не глядя, провернул петлю так, чтобы узел оказался под правым ухом приговоренного.

Утерс-младший кивнул… и тишину леса разорвал дикий крик:

— Не-е-ет! Меня эта-а-а… надо судить!!!

Граф Аурон удивленно приподнял одну бровь:

— Ты — разбойник, захваченный на месте преступления. На твоих руках — кровь невинных людей. Согласно Уложению, тебя следует повесить на первом попавшемся суку в назидание тем, кто решит пойти по твоим стопам…

— А я хочу, чтобы меня… эта-а-а… судили! — затараторил тать. — В Королевском эта-а-а… суде!! Как Фахрима!!!

— Ничем не могу помочь… — пожал плечами Утерс. — Ты — не главарь разбойничьей шайки. И не его помощник. Так что смерть в петле — это именно то, что ты заслужил…

— А он?

— А он умрет на лобном месте Атерна…

— Я… э-э-э… не хочу умирать…

— Те, кого вы грабили и убивали, тоже не хотели… — прошипел граф Олмар. — Так что все по справедливости…

— Справедливости? О какой справедливости вы говорите? — зарычал седой здоровяк, стоящий на коленях перед Бродягой Оттом. — Вот я когда-то был свободным землевладельцем… Был… До тех пор, пока мог кормить семью со своей земли…

— А что, твоя земля перестала родить? — хмуро поинтересовался Законник.

— Нет. Земля у меня отличная… Только вот после оплаты налогов от заработанного оставались одни долги… — криво усмехнулся здоровяк. — А у меня — жена и дети, которых надо кормить каждый день…

— У тебя так много детей? — съязвила графиня Лотилия.

— Двое, ваша милость… И едят они не в три глотки…

— Согласно законам Элиреи, суммарный налог, взимаемый со свободных землевладельцев, не может превышать одной трети от получаемого ими дохода… — пожал плечами граф Утерс. — Климат в баронстве Квайст весьма располагает к земледелию. Так что, при должном усердии, у тебя должно было оставаться достаточно средств для того, чтобы прокормить и жену, и десяток детей…

— Трети полученного дохода? — На губах бывшего землевладельца заиграла кривая улыбка. — Ваша светлость, да если бы с меня брали даже половину, я бы в жизни не вышел на большую дорогу!

— А сколько тебе приходилось отдавать?

— Восемь монет из десяти, ваша светлость…

— Мытарям барона Квайста? — недоверчиво уточнил граф Утерс.

— Знаете, как называют его милость в народе? — вместо ответа поинтересовался здоровяк.

Аурон кивнул:

— Слышал…

— Ну так вот, последние лет восемь всеми делами в лене заправляет не Размазня, а его жена. Так что мытари не его, а ее. Их так и называют: псы Сучки Квайст…

— Отец!!! — перепуганно взвыл еще один из разбойников.

Здоровяк и глазом не повел:

— Так что, по справедливости, вешать надо ее…

— Ты мог подать челобитную королю…

— Челобитные рассматриваются месяцами… — угрюмо пробормотал здоровяк. — А кормить семью надо каждый день…

— Насколько я знаю, баронесса Майянка начала поднимать налоги постепенно. Так что у тебя было достаточно времени, чтобы дождаться решения его величества Вильфорда Бервера… — буркнул граф Олмар.

— Да, но все равно виновата о… — начал было разбойник. И, увидев, как Аурон Утерс посмотрел на де Миллза, заткнулся на полуслове.

— Так это правда?

Вместо графа Олмара ответила его жена:

— Да, граф. Наши соседи… как бы так помягче выразиться, давно потеряли меру…

Законник свел брови у переносицы, перевел взгляд на здоровяка и угрюмо произнес:

— Что ж. Это несколько меняет дело… Впрочем, на них — своя вина, а на вас — своя… Вы вышли на большую дорогу, значит, умрете, как тати. В петле…

— Я не боюсь смерти, ваша светлость… — пожал плечами здоровяк. — Просто мне смешно: вы наказываете не тех, кто виноват, а тех, кто был вынужден выйти на большую дорогу… Не завтра — так послезавтра их место займут другие…

— Не займут! — В голосе Законника прозвенела сталь. — Я тебе обещаю… А еще обещаю, что те квайстцы, которые не вышли на большую дорогу, смогут зарабатывать на жизнь честным трудом…

## Глава 9. Принцесса Илзе

— Колючка! Колючка, ты спишь?

Услышав хриплый голос Коэлина и мерный стук кремня о кресало, я открыла глаза, посмотрела в окно и мысленно взвыла: Застежка, самая яркая звезда Потерянного Ожерелья, все еще висела над крышей Южного крыла. А, значит, до рассвета было еще ой как далеко…

— Колючка! Ты спишь? — снова повторил брат. И, не дождавшись ответа, похлопал меня по плечу.

Поняв, что поспать мне не удастся, я перевернулась на спину, подтянула одеяло к подбородку и елейным голоском пролепетала:

— Нет, ваше высочество! Как вы могли подумать? Ну, какой может быть сон за три часа до рассвета?

— Никакого… — зажигая очередной светильник, раздраженно буркнул брат. — Скажи, как ты можешь спать в полной темноте?

— Приблизительно так же, как и при свете… — съязвила я. — Главное, чтобы не мешали…

— Мне нужна твоя помощь… — пропустив мимо ушей очередную колкость, заявил он. — И чем быстрее — тем лучше…

— Рассказывай… — вздохнула я, почувствовав, что он все равно не отвяжется.

Закончив зажигать свечи на прикроватном столике, Коэлин неторопливо подошел к подоконнику и, забравшись на него с ногами, хмуро уставился в темноту:

— Мне кажется, что отец приказал мессиру Угтаку[27] сделать все, чтобы моя рана заживала как можно дольше…

— Зачем это ему? — искренне удивилась я.

— Думаю, что ему надоели мои дуэли… — фыркнул брат. — Заставить меня не драться он не в состоянии. А вот замедлить мое выздоровление — легко…

Я подложила под голову подушку, устроилась поудобнее и поинтересовалась:

— А что, рана все еще кровит?

— Нет… Но я до сих пор не могу нормально работать правой рукой! — он взмахнул воображаемым мечом и поморщился от боли. — Любое неловкое движение — и вот тут, в животе, словно что-то рвется…

— Может, ты слишком торопишься? — начала было я. И тут же замолчала, увидев, как перекосилось лицо брата.

— Тороплюсь? После той дуэли прошел почти год! Год — а я все еще слаб, как двухнедельный телок…

— Рана была очень серьезной… — вздохнула я. — Никто не верил, что ты выкарабкаешься…

— А я — выкарабкался! Всем назло… — злорадно хмыкнул он. А потом помрачнел: — Только вот выздороветь никак не могу. В общем, мне надо, чтобы ты расспросила Угтака. Желательно прямо сейчас…

— Ты куда-то торопишься?

— Да… Мне надо успеть встать на ноги, пока равсары еще во дворце…

— Кто? Равсары? — удивилась я.

— Ну, ты в своем Кошмаре совсем оторвалась от жизни… — посмотрев на меня, как на юродивую, буркнул брат. — Отец побратался с Равсарским Туром, одним из самых удачливых военных вождей горцев за последние лет пятьдесят…

— А ты, конечно же, хочешь скрестить с ним меч?

В глазах Коэлина полыхнуло фамильное бешенство:

— Он — животное! Огромное, неуправляемое, могучее… И опасное, как…

— …как веретенка…[28] — поддакнула ему я. — Поэтому ты готов вцепиться ему в глотку… Зубами…

Коэлин с вызовом посмотрел на меня:

— Да! Готов!!!

— В глотку побратиму своего отца? — уточнила я.

— Да какой он побратим? Так… Очередная игрушка в политических играх… Расходный материал… — поморщился брат. — Уж кто-кто, а я знаю это совершенно точно…

Я недоверчиво посмотрела на него: как правило, Иарус Молниеносный посвящал в детали своих планов только непосредственных исполнителей.

— Отец сказал, что мне пора заняться делом… — увидев сомнение в моем взгляде, объяснил Коэлин. — Поэтому каждый день с рассвета и до обеда я изображаю его тень. И выслушиваю пространные объяснения мотивов того или иного решения…

— Все равно, ему это не понравится… — увидев, что он не лжет, вздохнула я. — Если ты убьешь его игрушку, то тем самым нарушишь какие-то планы…

— Да какие там планы? — скривился он. — Очередные поиски прохода через Ледяной хребет и месть за испытанное унижение. Отец почему-то считает, что горцам тропы не нужны, поэтому они без особого труда доберутся до замка Красной Скалы…

— И что дальше? — внутренне окаменев, спросила я.

— Дальше — все, как обычно: удар в подбрюшье и торжество победителя…

— Да, но сами Утерсы и воины их Правой Руки — это не тренировочные манекены на заднем дворе… — воскликнула я. — Они порубят равсаров еще на подходах к замку…

— Было бы кому рубить… — хохотнул Коэлин. — Отец всегда правильно выбирает время для атаки: в настоящее время в замке Красной Скалы воинов почти нет.

— Как это?

— А вот так! Основная масса — в гарнизонах крупных городов и пограничных крепостях. Еще три десятка отправились вместе с Утерсом Неустрашимым в Арнорд, в королевский дворец. И приблизительно столько же мотается вместе с его сыном, Утерсом Законником, по югу Элиреи. Соответственно, жена и дочери графа Логирда практически беззащитны…

— Жена и дочери? — представив себе лица Камиллы, Айлинки и Лидии Утерс, глухо повторила я.

— Угу… — кивнул Коэлин.

— И ты хочешь помешать убийству беззащитных женщин? — зачем-то спросила я.

— Помешать? — брат непонимающе посмотрел на меня. — Да мне на них наплевать! Меня бесит Равсарский Баран! Когда я вижу его самодовольную рожу, у меня темнеет в глазах: здесь, в МОЕМ дворце, он чувствует себя королем!!!

— Может, стоит поработать еще и с ним? — осторожно поинтересовалась я.

— Нет!!! — взвыл брат. И тут же схватился за живот. — Я хочу честного боя…

— Честного? Ты не держал в руках меч почти год! Ты еле двигаешься! Ты его не…

— Я — один из лучших мечников Делирии! — гордо вскинув голову, заявил Коэлин. — И зарублю это вонючее животное раньше, чем оно успеет понять, что я атакую…

Увидев капельки пота, выступившие на его лице, я вдруг поняла, что передо мной — тот самый случай одержимости идеей, о котором мне рассказывали еще на первом году обучения. И попыталась проверить свой вывод:

— Может, стоит подождать, пока ты полностью восстановишься после ранения? Ведь если этот самый Тур стал побратимом отца, то он обязательно вернется в Свейрен…

— Ждать? Нет! Он должен умереть сейчас!! Немедленно!!! — В глазах Коэлина полыхнуло фамильное бешенство, а пальцы правой руки обхватили рукоять меча. — Эта тварь посмела посмотреть на меня с сожалением!!!

«А вот и причина…» — подумала я и вздохнула.

— Ладно. Что ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты немедленно отправилась со мной к Угтаку! — потребовал он. — Если сделаешь все, как надо, и он поставит меня на ноги за два-три дня, то я…

— …что? — перебила его я. — Вытащишь меня из Кошмара?

— Я позволю тебе познать мужчину…

У меня отвалилась челюсть:

— Что?

— Я позволю тебе познать мужчину! — ухмыльнулся Коэлин. — Мало того, сам найду того, кто сможет держать язык за зубами. Ну, и сумеет тебя не обрюхатить…

Перед моим внутренним взором тут же возникла набившая оскомину картина — потная спина мэтра Джиэро, пыхтящего над Детоубийцей:

— А ты уверен, что мне это надо?

— Я — уверен… — усмехнулся Коэлин. — Это ты пока не понимаешь… Но спасибо скажешь. И не один раз… Ладно, давай одевайся — договорим по дороге…


…Никаких инструкций по поводу замедления лечения Коэлина мессир Угтак не получал. Мало того, оказалось, что отец чуть ли не каждый день интересовался состоянием здоровья наследника престола. И периодически серчал. Что тут же сказывалось на состоянии спины придворного лекаря: для «улучшения навыков целительства» отец «прописывал» ему по два-три десятка плетей. Однако, несмотря на частые порки и угрозы закончить жизнь в руках палача, вылечить наследника престола мессир Угтак оказался не в состоянии — по его словам, меч барона Ярмелона перерезал какую-то «важную жилу» в животе моего брата, и надежды на то, что эта самая «жила» срастется сама собой, у него не было…

…Выслушав объяснения погруженного в состояние небытия лекаря, Коэлин помрачнел. А потом, не дослушав до конца ответ на очередной заданный вопрос, хмуро посмотрел на меня:

— Ладно. Заканчивай. С ним все понятно… И со мной — тоже… В общем, я буду думать…

— То есть я могу идти досыпать? — поинтересовалась я. И… вздрогнула, увидев, как изменилось выражение лица Коэлина.

— Нет! Выспишься как-нибудь потом… Идем к тебе! Живо!!!

…Эту пробежку по потайным ходам дворца я запомню на всю жизнь — путь, на который требовалось минут пятнадцать, мы пробежали за пять. При этом я разбила в кровь оба колена, ушибла пальцы на правой ноге, ободрала о выступы стен плечо и левое ухо, и с ног до головы изгваздалась в паутине и пыли. Впрочем, мой внешний вид интересовал брата меньше всего — ввалившись в мои покои, он снова взобрался на подоконник и уставился на меня, как кот на полевую мышь.

— Раз первым мечом королевства мне уже не стать, значит, мне нужно добиваться чего-то другого. Согласна?

Не понимая, к чему он клонит, я пожала плечами:

— Наверное…

— Цель, которой я должен добиваться, должна быть такой же высокой, как звание первого меча королевства, так?

— Положим…

— Единственная цель, которая подходит под эти описания — это завоевание всего Диенна…

— Этим довольно успешно занимается наш отец… — вспомнив про его прошлогоднюю неудачу с завоеванием Элиреи, криво усмехнулась я. — Вряд ли он захочет уступить тебе славу Завоевателя Вселенной…

— А у него нет выбора… — кровожадно усмехнулся мой братец. — У меня появилась новая цель. И добиться ее мне не помешает ни моя рана, ни его нежелание…

«И ведь правда не помешает… — оценив его состояние, ужаснулась я. — А я в любом случае окажусь между молотом и наковальней…»

— Завоеватель — это не только личность, которая ведет в бой армию. Но и люди, которые за нею стоят… — мечтательно глядя в темноту, продолжил вещать Коэлин. — Соответственно, самая первая задача, которая перед нами стоит — это сделать их моими сторонниками… Что для тебя — раз плюнуть…

— Для меня?

Брат холодно посмотрел на меня:

— Я — единственный человек, который может дать тебе хоть какое-то будущее. Поэтому ты сделаешь все, что я скажу… Правда, сестричка?

— А как же Тур и его сочувствующий взгляд? — вместо ответа на весьма скользкий вопрос поинтересовалась я.

— Вождь жалкой кучки горцев, только и умеющих, что крутить хвосты своим овцам? Не смеши: когда моя армия придет в их селения, он будет ползать у моих ног, вымаливая жизнь для себя и своих близких…

## Глава 10. Аурон Утерс, граф Вэлш

…Олмар и Лотилия Миллз оказались болтливы до неприличия. Уже через час после выезда из Ирлимского оврага я начал подумывать о том, что мое согласие доехать до ближайшего постоялого двора в их карете было ошибкой: они тараторили не переставая, усиленно стараясь пересказать все новости и слухи, которые слышали за последние лет десять. И забалтывались так, что не слышали половины моих вопросов. А еще они не отличались особой связностью мышления, поэтому для того, чтобы направить их мысль в нужное русло, мне приходилось проявлять чудеса изворотливости и красноречия.

Впрочем, оно того стоило — к моменту, когда мы въехали во двор постоялого двора, расположенного у околицы деревеньки под названием Мельницы, я четко представлял себе не только нынешние проблемы баронства Квайст, но и основные причины, которые к этому привели.

Если убрать несущественные детали, то получалось, что начало падению рода Квайстов положил основатель рода, Вердо по прозвищу Бросок Костей. Храбрый воин, заслуживший баронский патент на поле боя, он, выйдя в отставку и поселившись в пожалованном королем лене, не смог смириться с бездельем. И… принялся играть. Так же истово, как и воевал. Не мыслящий жизни без будоражащего кровь азарта, он довольно быстро перестал чувствовать грань между игрой и жизнью. А еще разучился вовремя останавливаться. Хотя зачем ему было останавливаться, если везло ему почти всегда?

Богиня Удачи благоволила к барону Вердо почти всю его жизнь: он регулярно выигрывал деньги, оружие, коней, плодородные земли и, если верить слухам, даже чьих-то жен. А за год до своей смерти вдруг взял и проиграл. И не что-нибудь, а столицу своего лена, город Атерн.

Граф Алан Миллз, прадед графа Олмара, выиграв целый город, не сразу поверил своему счастью — по семейным преданиям, месяца полтора после вступления в права владения он безвылазно жил в Атерне. И каждое утро, выглядывая в окно покоев своего нового замка и видя перед собой Лобную площадь, ошалело восклицал:

— Нет! Ну надо же — целый город за одного коня…

…Сын барона Вердо Квайста не разделял увлечений отца. И, вступив в права наследования, поклялся сделать все, чтобы вернуть себе бывшую столицу лена. Только вот его связей при дворе для этого оказалось маловато.

Сдаться он не захотел и попытался вернуть город по-другому. С тем же результатом: попытка вчетверо повысить пошлины на проезд по дороге, соединяющей город с землями де Миллзов, завершилась разбирательством в Королевском суде и огромным штрафом. Попытка силового захвата Атерна — гибелью трех десятков отборных воинов и еще одним разбирательством в Королевском суде, в результате которого баронство потеряло семь приграничных деревень и что-то там еще. Попытка запретить своим вассалам торговать с горожанами тоже закончилась неважно — часть свободных землевладельцев подала челобитную королю, а те, чьи земли располагались на границах лена, заключили щитовые договора с менее требовательными соседями. В общем, тридцатилетнюю экономическую войну с графством Миллз выиграли… Миллзы. По мнению графа Олмара, в основном потому, что каждому из наследников их рода с детства вбивали в голову не только дворцовый этикет и технику владения оружием, но и законы экономики.

Последний удар по благосостоянию лена нанес нынешний глава рода, барон Самед Квайст, которого в народе прозвали Размазней: по настоянию своего отца женившись на младшей дочери де Венгаров, девицы волевой и на редкость склочной, он довольно быстро оказался у нее под каблуком и полностью самоустранился от ведения каких-либо дел. Вместо того чтобы заботиться о своих крестьянах или хотя бы продолжить ту же самую войну, Размазня предпочитал проводить время в винном погребе, на псарне или в одном из охотничьих домиков, разбросанных по всему баронству.

Его супруга не возражала. Вернее, ей было все равно: Майянка Квайст не чаяла жизни вне королевского двора, постоянно жила в Арнорде и вспоминала о лене своего мужа только тогда, когда ей требовались средства на оплату светских приемов. Или на покупку новых нарядов для королевских балов.

Каждый ее приезд в баронство сопровождался повышением налогов. Мытари Квайстов, сопровождаемые вооруженными до зубов охранниками, отправлялись по деревням, а ее милость баронесса Майянка, дурея от безделья и скуки, принималась терзать своего безвольного мужа…

…Чем выше задирались налоги, тем безлюднее становилось баронство: крестьяне предпочитали сгинуть невесть где, чем умереть от голода в самом сердце плодороднейших земель южной Элиреи.

Естественно, уходили не все — часть квайстцев, не желающих продавать нажитое имущество за бесценок, выходила на большую дорогу, решив, что имеет полное право поднимать свое благосостояние за счет тех, кто пытался сократить путь из столицы в отдаленные уголки юго-восточной части королевства.

Грабили днем и ночью, в ясный солнечный день и в непогоду, летом и зимой. Дворян и крестьян; тех, в чьих повозках лежал жалкий мешок с мукой и на чьих каретах красовались родовые гербы; тех, кто путешествовал один, и тех, кого сопровождали отряды вооруженной стражи.

Вооруженные в буквальном смысле слова чем попало, местные разбойники бросались на добычу, как воронье на падаль. И частенько гибли под мечами сопровождающих «добычу» солдат. Однако на смену погибшим на тракт выходили другие: женам и детям до предела оголодавших крестьян требовалась еда. А для того, чтобы ее купить — деньги. Заработать которые честным трудом становилось все сложнее и сложнее…

Нельзя сказать, что ситуацию, сложившуюся в лене, не пытались как-то изменить: скажем, последний начальник Тайной службы Элиреи, покойный барон Велсер, несколько раз посылал сюда своих подчиненных, а отряды солдат тех же де Миллзов постоянно мотались между Атерном и графством, прореживая число любителей легкой наживы. Однако и те, и другие боролись не с причиной, а со следствием. Поэтому разбойников меньше не становилось…

Естественно, слушая разглагольствования графа Олмара, я делал поправку на то, что это — точка зрения всего одной из двух противоборствующих сторон. И пытался поставить себя на место де Квайстов. Однако получалось это из рук вон плохо: я не мог представить себя ни играющим на замок Красной Скалы, ни прячущимся от жены и проблем баронства в винных погребах, ни грабящим собственных вассалов.

А еще я не понимал, как именно выполню обещание, опрометчиво данное разбойнику: увы, на мой взгляд, законных способов заставить баронессу Квайст снизить налоги в своем собственном лене не существовало, а использовать незаконные я не мог по определению…

В общем, въезжая во двор постоялого двора «Медвежий угол», я пребывал в довольно мрачном настроении. Настолько мрачном, что, услышав звуки ударов и воинственные выкрики сражающихся, даже обрадовался. И вылетел из кареты раньше, чем разобрался в ситуации.

Увы, побоищем на улице и не пахло: во дворе «Угла» кипела самая заурядная потасовка — человек десять вооруженных оглоблями и слегами селян усиленно пытались вбить в землю пятерых охранников купеческого обоза. Те, естественно, сопротивлялись. Используя для этого не мечи, а вырванные из ограды колья.

Первые несколько мгновений смотреть за ними было даже интересно — еле стоящие на ногах «бойцы» умудрялись промахиваться по своим противникам даже тогда, когда били в упор. Однако когда кол, брошенный одним из селян, чуть не влетел в карету к графине Лотилии, я понял, что с этим «весельем» надо заканчивать. И приказал прекратить балаган.

На мой приказ отреагировал только один из атакующих, уже получивший свое — вжимающийся спиной в стенку конюшни и баюкающий сломанную руку. Только вот реакция у него оказалась странная — мужик икнул, потер подбитый глаз и… продолжил наблюдать за своими более удачливыми товарищами, в чьей крови, разгоряченной выпитым вином, все еще играл молодецкий задор.

Впрочем, возмутиться такому неуважению я не успел: услышав мой приказ, Рыжий Лис подал команду «к бою», и между мною и дерущимися мгновенно возникла черно-желтая «стенка»…[29]

Услышав шелест покидающих ножны мечей, охранники мгновенно сориентировались и, побросав дреколье, попадали на колени.

А вот их соперники — нет: обрадованные «трусостью» чужаков, они рванулись в атаку… и кубарем покатились по земле, сметенные слитным ударом стены из щитов…

— Кто шевельнется, лишится десницы… — рыкнул Рыжий Лис. И, повернувшись ко мне, так же громко поинтересовался: — Повесить кого, ваша светлость, или как?

На постоялом дворе мгновенно стало тихо, как в усыпальнице.

— Сам разберешься… — оглядев перепуганные лица драчунов, хмуро буркнул я. И жестом подозвал к себе хозяина…

…В большом зале таверны царил жуткий кавардак. Судя по тому, что две трети столов и лавок большого зала оказались перевернутыми, прежде, чем выбраться во двор, дерущиеся вдоволь потешились и внутри.

Окинув взглядом все это «великолепие», я аккуратно обошел здоровенную лужу из дешевого вина, в которой валялись куски мяса, сыра, хлеба и нарезанная кружками вареная репа, добрался до лестницы, ведущей на второй этаж, и мрачно посмотрел на хозяина:

— Другой зал есть?

— Да, ваша светлость! Дворянский! На втором этаже… Там чисто, как… в… э-э-э…

— Отлично… Значит, так. Для начала прикажи принести ко мне в комнату бочку для омовения, а эдак через час собери ужин… На троих… В этом твоем дворянском зале…

— Будет сделано, ваша светлость… Все, как вы скажете, ваша светлость… Вы не пожалеете, что заехали в «Медвежий угол», ваша светлость… Вторая комната справа, ваша светлость… Позвольте, я ее открою, ваша светлость?


…Уже через пару часов я сидел в дворянском зале, принюхивался к запахам, доносящимся с кухни, и внимательно слушал очередной рассказ графа Олмара:

— …а когда к нему заявились мытари, хозяин поля, потравленного конями барона Самеда, заявил, что отказывается платить щитовые,[30] так как его сюзерен нарушил какую-то там статью вассального договора. То есть, вместо того чтобы охранять своих вассалов и их имущество, вводит их в разорение…

Граф Олмар размахивал кубком с вином так энергично, что я в какой-то момент поймал себя на мысли, что вместо того, чтобы вдумываться в его рассказ, завороженно наблюдаю за каплями вина, пролетающими в опасной близости от платья леди Лотилии.

— Арестовать его мытарям не удалось: шестеро сыновей и полтора десятка близких родственников умника взялись за дреколье, и псы Сучки Квайст получили по рогам…

— Ну что же ты такое говоришь, дорогой? — слегка покраснев, воскликнула графиня.

Ее супруг нахмурил брови, удивленно посмотрел на жену… и заржал:

— И правда смешно! Га-га-га!! Псы — и по рогам!!!

— Не называй баронессу Майянку сучкой… — громким шепотом попросила его графиня.

— А как иначе? — искренне удивился Олмар Миллз. — Это же не я ее так прозвал, а народ. А народ ошибается редко… Вот, например, прозвище отца нашего уважаемого гостя — Неудержимый. Разве это не правда? Разве кто-то может сказать, что смог устоять против атаки воинов Правой Руки, которых вел в атаку граф Логирд? Нет, не может! А прозвище самого графа Аурона — Законник? Оно тоже дорогого стоит: человек, способный зару…

— Олмар!!! — почувствовав, что ее мужа заносит, графиня Лотилия дернулась, и графа тут же перекосило от боли…

«Каблучок у туфельки должен быть довольно острым…» — мрачно подумал я. Стараясь задвинуть куда подальше воспоминания о принце Ротизе…

— М-да… О чем это я? Ах да, о том, что Майянка Квайст — сучка, причем самая настоящая…

— Вы говорили о том, что арестовать этого самого землевладельца мытарям баронессы не уда… — начал было я. И запнулся на полуслове, поняв, что у меня есть шанс выполнить обещание! И весьма неплохой!

— Мой муж имел в виду совсем другое… — заметив, как изменилось мое лицо, воскликнула графиня Лотилия. — Он искренне восхищается вашей семьей, и… и здесь, в «Медвежьем углу», довольно крепкое вино…

— Все нормально, графиня… — улыбнулся я. Потом посмотрел на подавальщицу, несущую нам блюдо с жареным поросенком, и добавил: — Просто мне в голову пришла очень интересная мысль…

— Согласен! Мысль более чем интересная… — перехватив мой взгляд и оценив стать девчушки, жизнерадостно заржал де Миллз. — Особенно спереди…

Графиня Лотилия облегченно выдохнула, потом нахмурилась, царственно повернула голову в сторону зардевшейся девчушки и, оглядев ее с ног до головы, презрительно фыркнула:

— Дорогой! Когда мы вернемся домой, я обязательно свожу тебя в Заречье…

— Зачем? — удивился граф.

— Там, в коровниках, попадаются буренки с выменем раза в два покрупнее…

— Фу, Тилли, о чем ты говоришь? — поморщился граф. — Там — животные… А тут — чудо природы…

«Чудо природы» расцвело, потом догадалось поставить на стол блюдо и… повело плечами. Да так, что ее весьма выдающаяся грудь призывно заколыхалась.

— Чудо, говоришь? — зашипела графиня, и я понял, что ее мужа надо спасать. Причем как можно скорее. Впрочем, сам граф среагировал на тон супруги намного быстрее меня:

— Дорогая! Не забывай о долге гостеприимства! Мы обсуждаем женщину, которая понравилась графу Утерсу и которая сегодня ночью будет греть его постель… Соответственно, говорить о ней иначе как в превосходной степени я не имею права…

Графиня слегка покраснела, затравленно посмотрела на меня и захлопала ресницами:

— Простите, граф! Я иногда бываю ужасно ревнина… Девушка действительно очень мила, и я… полностью одобряю ваш выбор… Кстати, если вам нравятся женщины… такого типа сложения, то я могу прислать к вам свою наперсницу Олсинею. Смотрится она ничуть не хуже, и вдобавок довольно умна и начитанна. То есть сможет развлечь вас еще и светской беседой…

— Благодарю вас, графиня… — учтиво ответил я. — Только на сегодняшнюю ночь у меня несколько другие планы…

— Как вам будет угодно… — пожала плечами Лотилия. И снова улыбнулась. Подавальщице. Так, что та мгновенно поняла намек и исчезла за дверями кухни. — Итак, дорогой, ты рассказывал нам об аресте того умника из Тихого Плеса…

— Умника? — граф удивленно посмотрел на жену, на меня, а потом зачем-то заглянул в полупустой кубок: — Какого умника?

— Того, кто отказался платить мытарям баронессы Майянки… — графиня снова захлопала ресницами. Но уже с легкой угрозой.

— А-а-а… Точно! — тут же спохватился граф. — Ну а дальше все было, как всегда: Сучка Квайст прислала с мытарями два десятка солдат, и те зарубили и умника, и его сыновей. Нет, не так — зарубили сыновей, а умника — вздернули…

— За что? — возмутился я. — Он же был в своем праве?

— Иногда прав тот, у кого больше прав… — пожал плечами граф. — В общем, такова жизнь, и… не нам ее менять…

## Глава 11. Принцесса Илзе

…Кинжал медленно опускается вниз… и замирает, почти касаясь глаза моего похитителя. А он смотрит на оседлавшую его девочку и изображает ужас…

Изображает? Так это что, игра? Я непонимающе смотрю на высокую, исполненную достоинства женщину, стоящую у подножия широченной лестницы, и замечаю на ее лице тень хорошо скрываемой улыбки.

— Сдаешься? — воинственно восклицает девочка и грозно сводит брови у переносицы.

— А что мне остается делать? — вздыхает Аурон Утерс. И при этом тоже усиленно старается не улыбаться!

«Что за балаган?» — мелькает у меня в голове.

— В общем-то, ничего… — ухмыляется девчушка. Потом убирает кинжал в ножны и… несколько раз подпрыгивает на широченной груди графа: — Что ж, раз ты признал свое поражение, то я…

— Айлина! Оставь брата в покое! Ты что, не видишь, что Ронни не один?

Услышав рык матери (?), тетки (?), воспитательницы (?), девочка съеживается, поворачивает голову в мою сторону, густо краснеет и виновато смотрит на брата:

— Прости… Я просто обрадовалась, услышав, что ты вернулся…

«Обрадовалась? Сестра? Возвращению брата? И он в это поверит?» — спрашиваю себя я. И во все глаза вглядываюсь в ее моторику. А через мгновение понимаю, что она не лжет. Ни в одном слове: в ее взгляде — самая настоящая радость, а пальцы правой руки прикасаются к щеке Утерса-младшего с НЕЖНОСТЬЮ!!!

— Не обращай внимания… — одними губами произносит мой похититель. И я сглатываю подступивший к горлу комок: в его глазах горят те же самые чувства, что и у его сестры!

А следующие слова графа заставляют меня почувствовать зависть.

— Я тоже очень рад тебя видеть…

«Рад. Действительно рад… Или мне это только кажется?»

— Могу я попросить тебя заняться моей спутницей?

— Кто такая? — грозно нахмурившись, девочка слетает с его груди и, повернувгиись ко мне, с интересом оглядывает меня с ног до головы.

— Моя пленница… — мгновенно оказавшись на ногах, объясняет Аурон Утерс. Потом растерянно смотрит мне в глаза и… по-мужицки чешет затылок: — Принцесса…

Догадаться, чем вызвана эта заминка, не так сложно: кажется, он просто НЕ ЗНАЕТ, как меня зовут!

Я криво усмехаюсь и прихожу ему на помощь:

— Илзе Рендарр… Простите, графиня, но ваш брат так и не нашел минутки свободного времени для того, чтобы поинтересоваться именем девушки, которую выкрал из королевского дворца. Рендарров…

Вместо совершенно нормального презрения, чувства превосходства или хотя бы усмешки в глазах девочки появляется ВОСХИЩЕНИЕ!!!

— Ух ты!!! — восклицает она, а потом тыкает брата кулачком в бок: — А Рендарры — это те, которые живут в Свейрене? А как ты пробрался во дворец? А почему ты не взял с собой меня? А…

— Айлина! Марш к себе в комнату!!! — рычит их мать, и я отказываюсь верить своим глазам: в ее взгляде — НЕОДОБРЕНИЕ! Причем не тем, что Аурон Утерс не помнит моего имени, а ПОХИЩЕНИЕМ!!!

«Нет, этого точно не может быть! — перепуганно восклицает мое второе „я“. — А может, ты просто перестала Видеть?»

Мысль такая четкая, что я с ужасом смотрю на Аурона Утерса. Потом прикасаюсь к тем местам, куда он вгонял свои иголки, и прихожу к очевидному выводу: их школа Видения использует иные принципы работы с сознанием. То есть мое сегодняшнее искаженное восприятие действительности — результат того, что он сделал со мной по дороге. Скорее всего тогда, когда я спала…

— Ну, ма-ам!!! — восклицает девочка, делает шаг в сторону донжона, а потом вдруг останавливается и расцветает в улыбке: — Нет! Я не могу! Ронни только что попросил меня позаботиться о принцессе Илзе Рендарр, и я просто обязана проводить нашу гостью в ее покои…

Усилием воли отогнав подкравшееся было отчаяние, я вглядываюсь в лицо девочки и пытаюсь понять, что именно я вижу не так.

«Любопытство… Чувство долга… Простодушие… Упрямство… Хитрость… И ни следа самодовольства, зависти или расчета… Как такое может быть?»

— Хорошо… Вверяю ее высочество твоим заботам. Кстати, у вас на все про все часа полтора. Не больше… — осмеливаясь перечить матери, поддерживает (!) ее брат. И в его взгляде, направленном на сестру, я снова вижу ЛЮБОВЬ!

— А потом? — растерянно спрашивает его девочка. И, ИСКРЕННЕ РАССТРОИВШИСЬ, старается удержать наворачивающиеся на глаза слезы…

— Потом мы поедем дальше…

…Вывалившись из состояния небытия, я затравленно посмотрела в окно и, сообразив, что пережитые только что события — всего лишь воспоминания, заставила себя разжать сжатые кулаки: вернуться в прошлое было невозможно, и с этим надо было смириться. Причем как можно быстрее…

Увы, получалось это у меня плохо: желание вернуться туда, где я на краткое мгновение почувствовала себя человеком, преследовало меня с утра и до позднего вечера. И сопротивляться ему было почти невозможно…

Потом меня посетила мысль о том, что те недолгие минуты счастья, которые я провела в замке Красной Скалы, можно было прожить и без душевных терзаний. Придя к такому выводу, я зачем-то попыталась себе представить, что могла бы почувствовать, если бы не тратила время на анализ поведения графини Камиллы, ее дочерей и сына.

«Их любовь, их нежность и их взаимное уважение…» — буркнуло мое второе «я». И тут же замолчало. Словно испугавшись моей реакции на сказанное.

Удивительно, но возражать внутреннему голосу мне не захотелось. Ибо где-то в глубине души я совершенно точно знала, что так бы оно и было: чувства, которыми жил этот род, действительно были настоящими. Не то что те, к которым я привыкла…

«Хорошее — недолговечно… — мрачно буркнул внутренний голос. — Когда до их лена доберется Равсарский Тур, от матери и сестер графа Аурона останутся только воспоминания…»

Я заскрежетала зубами. Да так громко, что из-за двери раздался испуганный голос моей наперсницы:

— Ваше высочество! Просыпайтесь: вам снится кошмар!!!

— Уже проснулась… — вздохнула я и откинула одеяло…


…Удивительно, но в этот раз Шадур Ключник не зевал, не спотыкался и не путал повороты. Тюремщик выглядел таким бодрым, как будто перед тем, как Лодд Костыль принялся громыхать в двери Кошмара, он проводил тренировочный бой на мечах. Или умывался в ледяной воде. Впрочем, стоило нам пройти по крытой галерее до внутренних помещений тюрьмы, как я поняла причину его бессонницы: из черного колодца винтовой лестницы, освещенной факелом Ключника, раздавался истошный вой Детоубийцы.

— А почему сегодня она орет так громко? — приподняв подол платья и осторожно наступив на скользкую, как лед, ступень, поинтересовалась я.

— Мэтр Джиэро… э-э-э… ну в общем, забыл закрыть дверь… В пыточную, ваше высочество… — вздохнул тюремщик.

— Ну, так закрыли бы сами…

— Ни за что на свете… — чуть не выронив факел, воскликнул Шадур. И, устыдившись так явно высказанного страха перед пыточной и ее хозяином, угрюмо замолчал.

— Ну, так орет-то она, небось, уже часа два? — криво усмехнулась я. — А так хоть отдыхающая смена бы выспалась…

— Орет она с вечера… А желающих добровольно спускаться вниз среди нас не было, нет и не будет…

— Почему? — удивилась я. — Все равно ведь иногда приходится…

— Только когда получаем прямой приказ… А так — ни-ни… — поежился тюремщик. И вместе с ним поежилась его тень на стене, покрытой черными потеками… — Там живет Смерть… А мы к ней не торопимся…

«Смерть? А что, так оно и есть… — вспомнив взгляд, которым мэтр Джиэро пожирал своих жертв перед началом работы, мысленно согласилась я. — Или ее правая рука…»

…На подходе к пыточной я чуть не оглохла: Детоубийца рвала глотку так, как будто мэтр Джиэро вливал ей в гениталии расплавленный свинец или скреб манильником по краю сломанной кости. Ключник — тот вообще до предела замедлил шаг и еле переставлял ноги. Так, как будто поднимался на эшафот.

Решив, что чем быстрее я окажусь в пыточной, тем быстрее заткнется жертва любви ко мне, я решительно обошла бледного, как полотно, тюремщика. И, шагнув в освещенный светом камина прямоугольник, повернулась к замершему на месте мужчине:

— Можешь идти…

— Спасибо, ваше высочество!!! — воскликнул тюремщик и, развернувшись на месте, сорвался с места. Да так, что чуть не уронил факел…

Проводив взглядом бегущего к лестнице тюремщика, я шагнула в пыточную и… окаменела: Детоубийца, распростертая на столике для пыточного инструмента, была одета в мое сменное платье! Вернее, в лохмотья, которые от него остались! А мэтр Джиэро, насилующий несчастную женщину, закрыв глаза, нюхал один из обрывков!!!

Закрыв глаза и мысленно сосчитав до десяти, я кое-как отогнала от себя панические мысли, потом плотно прикрыла входную дверь и рявкнула:

— Шалини-колейн, Джиэро…

К моему ужасу, в этот раз Слово подействовало на палача как-то однобоко: да, он оставил в покое истерзанную женщину, но остался возбужденным. Мало того, он смотрел на меня с таким сладострастием, что в какой-то момент я даже потянулась к висящему на поясе кинжалу.

Впрочем, вбитые в подсознание рефлексы взяли свое. И я все-таки смогла взять под контроль сознание Одержимого. Правда, контроль оказался слабоват: даже находясь в трансе, мэтр Джиэро то и дело начинал плыть. И в эти моменты в его взглядах снова появлялась похоть.

Особенно тяжело мне пришлось тогда, когда я приказала палачу переодеть Детоубийцу — дотронувшись до ее окровавленных бедер, мэтр Джиэро почти перестал соображать, реагировать на мои слова и на вложенные в его сознание крючки. В общем, для того, чтобы удержать его в относительно нормальном состоянии, мне пришлось углубить транс до того предела, за которым мэтр рисковал сойти с ума…

Впрочем, заставить его сжечь обрывки моей одежды и привести пыточную в порядок до прихода Гноя мне все-таки удалось. А вот полностью привести Джиэро в себя — нет. Поэтому, когда в дверном проеме возник силуэт помощника палача, мэтр Джиэро очередной раз вцепился в свои гениталии и плотоядно впился взглядом в мою грудь…

«М-да… А ведь он начинает выходить из-под контроля… — отрешенно подумала я. И криво усмехнулась, „услышав“ комментарии моего второго „я“: — М-да… что ни день — то неприятные сюрпризы… Боюсь, ничем хорошим это не закончится…»

Увидев взгляд своего кумира, Гной попятился к двери. Потом испуганно посмотрел на меня, и… проблеял:

…— Ваше высочество! Тама-а-а… ой, тута-а-а, в коридоре… вас ждет Ключник!

— Меня? — так и не решив, хорошо ли, что он увидел мэтра Джиэро в таком состоянии, спросила я.

— Ага… — кивнул Гной. — Грит, что приказ его величества… эта-а-а… короля Иаруса, ваше высочество…

— Зови его сюда… — приказала я. И, на мгновение забыв про существование мэтра Джиэро, уставилась в глаза возникшего в дверном проеме Шадура. Отрешенно отметив, что на лице тюремщика выступили капельки холодного пота и что он старательно отводит взгляд от пыточного инвентаря…

— Там… прибыл Варис Кулак… Говорит, что его величество приказал… э-э-э… вас… э-э-э… отвезти… в Свейрен, вот!!! — справившись со столь сложным предложением, тюремщик изобразил поклон, потом сообразил, что пропустил мой титул, и вздрогнул: — Ваше высочество!

— Прямо сейчас? — на всякий случай уточнила я.

— Угу… Э-э-э… да, ваше высочество…

— Тогда веди…

— Илзе… — хрипло прошептал мэтр…

— Ваше высочество… — рыкнула я. И не оглядываясь, вышла в коридор…


…Поездка по Свейрену в карете с наглухо задвинутыми занавесками окончательно испортила мне настроение: смотреть наружу мне было нельзя, а тут еще и кучер гнал так, как будто мы уходили от погони. В общем, раз пять чуть не откусив себе язык, ощутив задницей каждую неровность городской мостовой и надышавшись уличных «ароматов», я довольно быстро пришла в состояние, которое можно было назвать одним словом — бешенство. Впрочем, когда карета замедлила ход и до меня донесся возмущенный рев Тарана, как оно сменилось чем-то вроде отчаяния: эта тварь знала Слово. А, значит, при желании могла сделать со мной все, что угодно…

— Ваше высочество! Можете выходить… — заглянув в окно кареты, громила мазнул взглядом по моей груди и недовольно поморщился.

«Я прямиком из Кошмара, так что полюбоваться моим декольте тебе не удастся…» — мстительно подумала я. А мое второе «я» быстренько приплюсовало Тарана к все увеличивающемуся списку проблем, требующих немедленного решения…

— Следуйте за мной… — приказал (!) он. И я, как собачонка, вынуждена была пойти следом!!!

…Короткий переход по запутанному лабиринту коридоров, увешанных портретами дворян в цветах рода графов Затиаров, — и я оказалась в комнате, некогда служившей спальней то ли супруге, то ли дочерям покойного графа. Нет, кровати с балдахином в ней не было, но расцветка потолка и сценки, вышитые на затягивающих стены гобеленах, вряд ли порадовали бы мужчин.

Впрочем, нормально осмотреться мне не удалось — как только Таран сделал шаг в сторону, я была вынуждена присесть в реверансе: в массивном кресле, стоящем в центре выцветшего квадрата пола, восседал мой отец. Король Делирии Иарус Молниеносный.

— Дочь?

— Да, ваше величество?

— Мне нужно, чтобы ты поработала вот с этим человеком… — пророкотал отец.

— Как прикажете, ваше величество… — кинув взгляд на очередной объект, ответила я. — Что именно надо сделать?

Как обычно, объяснения отца были предельно подробны и точны. Только вот вдумываться в них я перестала предложения с пятого-шестого. Ибо с ужасом думала о том, что в ближайшие часы создам еще одно оружие против человека, который… который мне НРАВИТСЯ!

— …в общем, ты меня поняла: он должен убедить своего брата в том, что Законника надо убрать… — завершив объяснения, буркнул отец. И, обратив внимание на мое состояние, грозно свел брови у переносицы: — Эй, Илзе, ты меня вообще слышишь?

— Да, ваше величество! — с небольшой заминкой пролепетала я.

— Тебе что-то не нравится в том, что я сказал? — наклонившись вперед и впившись взглядом в мои глаза, спросил он.

— Как мне может что-то нравиться или не нравиться? — вопросом на вопрос ответила я. — Я сделаю все, что вы приказали…

Затянувшееся молчание, во время которого отец питался понять, что творится в моей душе, закончилось… угрозой:

— Смотри, девочка… Если я решу, что ты начинаешь взбрыкивать — ты познакомишься с мэтром Джиэро с другой стороны…

…Ввести брата главы Серого клана Элиреи в состояние небытия мне не удалось — насмерть перепуганный общением с моим отцом Дайт Жернов трясся, как припадочный. И не реагировал ни на мои крючки, ни на сигнальные слова, ни на попытку создать связь… В какой-то момент, запаниковав, я даже начала делать ошибки: картинка с тем, что со мной станет, если отец решит, что я «взбрыкиваю», оказалась настолько яркой и живой, что у меня по спине покатились капельки холодного пота.

Насладившись моей беспомощностью и страхом, отец вдруг усмехнулся и… протянул мне четыре палочки ушеры,[31] явно позаимствованные у моей матери:

— Держи… Я так и знал, что у тебя ничего не получится: эти элирейцы — трусливы, как зайцы… И при виде меня впадают в ступор…

Буркнув в ответ что-то невразумительное, я смахнула со лба капельки пота, кое-как успокоила колотящееся сердце и зажгла две палочки из четырех.

Отец слегка сдвинулся назад и вжался в спинку своего кресла: несмотря на предусмотрительно созданный сквозняк, он не горел желанием испытывать на себе воздействие этой дряни…

Мысленно усмехнувшись, я заставила Тарана пересадить Дайта Жернова поближе к окну. И придвинуть к его стулу еще один. К этому времени палочки с ушерой уже неплохо разгорелись, и дым от благовоний потянуло в распахнутое настежь окно. Как раз мимо лица Серого.

Усевшись так, чтобы как можно меньше дышать не совсем безвредной для меня гадостью, я вгляделась в глаза насмерть перепуганного мужчины и принялась ждать, пока он отключится. При этом пытаясь придумать способ, который бы позволил мне вложить в голову Серого не то, что требует отец. И, видимо, на какое-то время выпала из реальности…

— Готов… — громкий шепот отца заставил меня вздрогнуть. — Работай!

…Выпотрошить память объекта и наложить личину на его сознание с помощью ушеры оказалось в разы легче, чем обычно: Дайт Жернов, пребывающий в экстатическом состоянии, шел на контакт так, как будто я была его матерью или любимой женщиной. Поэтому материал для будущей работы я собрала где-то за полчаса, а крону на его ствол наложила и того быстрее — минут за двадцать-двадцать пять. Немного порадовавшись той легкости, с которой удается работа, я додумала свой план и… со спокойной совестью принялась усложнять получившуюся структуру. Стараясь вложить в сознание Серого страх перед родом Утерсов и воинами Правой Руки, ненависть к собственному брату и еще десяток мелких крючков, которые в совокупности смогли бы заставить его отказаться от следования вложенной в сознание личины.

Увы, несмотря на то что мои действия выходили далеко за рамки знакомой ему последовательности воздействий на человека, отец каким-то образом чувствовал, какая ветвь получающейся личины может нанести вред его планам. И периодически негромко рыкал:

— А вот это — не то… Давай дальше…

В общем, часа через четыре после начала работы я четко поняла, что скорректировать личину так, как нужно мне, не удастся. И, смирившись с крушением своих планов, погрузила Серого в обычный сон…

— Отличная работа, дочь! — встав с кресла, буркнул отец. — Дайт остался самим собой и в то же время одержим желанием отомстить. Это именно то, что мне надо. Кстати, эти твои дополнительные ветви — просто нечто: страх к Законнику должен заставить его действовать исподтишка, ненависть к брату не может не вырваться на свободу. В общем, скоро у меня появится ручной глава Серого клана Элиреи. А это здорово облегчит мне реализацию кое-каких идей…

Слушая его разглагольствования, я старалась улыбаться, а не выть от осознания своей трусости и бесталанности: получившаяся у меня личина не могла не сработать! А значит…

«А значит, ты только что убила мужчину, который тебе нравится… — буркнуло мое второе „я“. — Его сестер и мать убьет Равсарский Тур. И как ты с этим уживешься?»

«Никак…» — сама себе ответила я. И изо всех сил сжала зубы…

— Что ж, дочь, я тобой доволен… — отец подошел ко мне вплотную и соизволил потрепать по волосам. — В Кошмар можешь не возвращаться. Прогуляйся по дворцу пообщайся с матерью. Считай, что у тебя сегодня маленький незапланированный праздник…

Я присела в глубоком реверансе:

— Спасибо, ваше величество…

И тут же поняла, что отец уже забыл про мое существование — потянув носом, он раздраженно посмотрел на догорающие палочки и вышел из комнаты.

Бросив взгляд на сладко посапывающего Жернова, я решила было рискнуть и добавить его личине ветвь, которая заставит его наложить на себя руки. Но не успела: от двери раздался ненавистный голос Тарана:

— Ваше высочество? Следуйте за мной! И поживее — его величество приказал не задерживаться…

## Глава 12. Зигги Клещ

— Что с твоей головой? — удивленно спросил Иарус Молниеносный.

Зигги скосил глаза на мокрую прядь, прилипшую к его носу, слизнул капельку воды, скатившуюся на губы, и пробормотал:

— Мокрая, ваше величество…

— То, что она мокрая, я вижу и без тебя… — разозлился монарх. — Дождя на улице нет. Луж — тоже…

— Пили они вчера, ваше величество… — подал голос Вага Топтун. — Пришлось лечить от похмелья…

— Соображать может, или как? — хмуро поинтересовался Молниеносный.

— Да, ваше величество!

— Что ж… Повезло… — криво усмехнулся король. И постучал пальцами по подлокотнику своего кресла. — Кстати, скажи-ка мне, Клещ, а Дайт Жернов тоже участвовал в попойке?

— Конечно, ваше величество! Мы же отмечали не что-нибудь, а его отъезд…

— Он уже собрался домой? — Иарус приподнял бровь и усмехнулся. — Быстро…

— Рвался выехать в ночь, ваше величество… — вспомнив пьяные выкрики элирейца, буркнул Зигги. — Если бы городские ворота не закрывались на ночь, мы бы его не удержали…

— Так… Сейчас — полдень… Получается, что он — уже в пути? — монарх хмуро сдвинул брови и посмотрел на Топтуна.

— Нет, ваше величество! Он здорово перепил и сейчас спит… — доложил Вага.

— Отлично… А про наше… общение он не вспоминал?

— Нет, ваше величество! Вел себя, как обычно… Ну, разве что чуть агрессивнее… И рвался отомстить…

— Кому? — ухмыльнулся король. — Законнику?

— Ага… Раз двадцать пил за его смерть… — кивнул Топтун. — А еще за тех, кто его прирежет…

— Что ж… Дней через двадцать — двадцать пять он сможет заняться своими планами вплотную… — улыбнулся монарх и перевел взгляд на Зигги. — Значит, так, Клещ! Когда вернешься в свою нору, то первым делом скажешь Жернову, что решил послать с ним парочку своих парней. Так, на всякий случай…

— Скажу, ваше величество… — кивнул Клещ и замер: в глазах Иаруса Молниеносного полыхнуло бешенство.

— Рот закрой и слушай! — прошипел король. И от души врезал кулаком но подлокотнику.

До смерти перепугавшись, глава Серого клана рухнул на колени, со всего размаху стукнулся головой об пол и замер.

— Скажешь ему, что твои люди встретят его в таверне «Сломанная подкова» у Западных ворот. И проводят до границы Элиреи и Морийора… Если он спросит, с чего такая забота, то объясни, что на дорогах очень неспокойно, а тебе не хочется, чтобы Эгер Костлявый обвинил тебя в гибели своего брата… Как думаешь, такое объяснение его удовлетворит?

— Да, ваше величество! — выдохнул Зигги. И тут же замолк.

— Отлично… Как ты понимаешь, это будут мои люди. Но знать об этом Жернову необязательно… Кстати, что ты слышал о… — король пошелестел каким-то свитком, и после небольшой паузы продолжил, — …мессире Озгаре Неподкупном?

— А кто это такой, ваше величество? — робко спросил Клещ.

— Городской судья из Равенна…

— Ничего, ваше величество… — вздохнул Серый.

— Как так? — нахмурился король. — Во время… э-э-э… допроса Жернов сказал, что по дороге в Делирию останавливался в Равенне.[32] Где ночевал в доме городского судьи… Что, с Серым кланом Морийора общается только Эгер Костлявый?

— Нет, ваше величество… — не поднимая головы, пробормотал Зигги. — У нас с ними тоже хорошие отношения. Просто в Равенне мои люди не работают: этот город слишком далеко от границ Делирии. Местные могут не понять…

— Жаль… А в Клайме и Церсте? По словам Жернова, в Клайме[33] он жил у мытаря, а в Церсте[34] — у какого-то десятника. И вообще — в него он и вошел, и вышел ночью. Через подземный ход!

— В Клайме связи есть… Моим людям п-приходилось п-платить сотнику городской стражи… — сообразив, что не помнит имя сотника, Зигги зажмурился. И изо всех сил вжался лбом в небольшую лужицу из пота и воды, стекавших на пол по его носу, лбу и волосам. Потом собрался с духом и прошептал: — Т-только и-имя его н-не п-помню…

— А в Церсте? — рявкнул Иарус Молниеносный.

— Помню! — чуть не умерев от ужаса, вскрикнул Клещ. — Десятник Вайрен Ремень!

Монарх снова зашелестел свитком и усмехнулся:

— Правильно. Он Жернова в крепость и провел… Что ты о нем знаешь?

— Его младший брат ходит под Зденко Ночником… — затараторил Серый. — Его помощь обходится в один золотой с рыла… Простите, ваше величество, с человека!

— Что именно он делает? — уточнил король.

— Помогает войти в Церст, минуя ворота. И-или выйти из него…

— Забавно… — задумчиво пробормотал Иарус Молниеносный. — Пожалуй, с твоей памятью надо поработать… Ты — кладезь весьма интересной информации… Да не трясись ты так — жить будешь… Пока мне это надо…

## Глава 13. Принцесса Илзе

Распахнув передо мной двери моих покоев, Варис Кулак сделал шаг в сторону и негромко поинтересовался:

— Ваше высочество, Костыля вызывать?

— Зачем?

— Ну, Таран сказал, что его величество разрешил вам прогуляться по дворцу. Если вы захотите пройтись по парку, то я обяза…

— Ни на какую прогулку я не пойду… — мрачно буркнула я. И, шагнув в гостиную, криво усмехнулась: — Нет настроения…

— Зря… — еле слышно выдохнул Кулак. И закрыл за мной дверь.

— Зря… — эхом донеслось из моей спальни.

«Коэлин!» — мысленно взвыла я: общаться со сводным братом у меня не было никакого желания.

— Что-то ты сегодня рано… — дождавшись, пока я зайду в спальню, усмехнулся он. А потом нахмурился: — Странно, Кошмаром от тебя не воняет. Где ты была, Колючка?

— В Свейрене. В особняке де Затиаров. Накладывала личину на некоего Дайта Жернова, брата главы Серого клана Элиреи…

— Ну и как? — заинтересованно спросил Коэлин.

Я горько усмехнулась:

— Как обычно. Эдак через месяц, когда этот самый брат доберется до Арнорда, Серый клан начнет охоту на графа Аурона Утерса…

— Ну, и чего ты такая кислая? Я бы на твоем месте радовался: что может быть слаще, чем месть своему врагу?

— Месть? — вырвалось у меня. — Врагу?

— Что, карета перевернулась? — участливо глядя на меня, спросил Коэлин.

— В смысле?

— Ну, ты, должно быть, здорово ударилась головой, раз не помнишь, что в прошлом году Законник похитил тебя прямо из дворца…

— Да помню я… Просто…

— Ну и дура же ты, Колючка… — перебил меня он. — Каждый раз удивляюсь… Твоя доброта тебя погубит… М-да… Ладно, то, что ты накладывала личину, я понял. А почему тебя не отвезли обратно в Кошмар?

— Отец остался доволен моей работой и разрешил мне отдохнуть… — упав в кресло, буркнула я. — По его мнению, мне надо прогуляться по дворцу или пообщаться с мамой…

— Назвать отдыхом общение с твоей мамашей может только юродивый… — ухмыльнулся Коэлин. — Впрочем, быть может, напосл…

— Что? — увидев, как дернулся взгляд брата, я мгновенно расфокусировала взгляд и в максимально быстром темпе настроилась на работу: он что-то недоговаривал. Что-то очень важное.

— Ты… напо… мнила мне об одном деле… — после довольно короткой паузы «объяснил» он. При этом его взгляд снова вильнул. Сначала вправо-вверх, а потом влево-вниз.[35]

«Лжет…» — холодно отметила я. И демонстративно поморщилась.

Правильно оценив смысл моей гримасы, брат вспыхнул, вскочил с подоконника и, в два прыжка оказавшись передо мной, вцепился пальцами в мое плечо:

— Да, лгу… Просто, прежде чем знакомить тебя со своими планами, я хочу понять: ты уже сделала свой выбор, Колючка?

— Выбор? — «удивленно» поинтересовалась я.

— Не делай вид, что не понимаешь вопроса… — зашипел он. — Ты со мной, или как?

«Ну вот, начинается…» — отрешенно подумала я. Потом изобразила на лице гримасу обреченности и тяжело вздохнула:

— Мне не из чего выбирать… Жизнь в Кошмаре — это не жизнь… А ты обещал, что…

— …что вытащу тебя оттуда… — подхватил Коэлин. И, мгновенно успокоившись, покровительственно похлопал меня по щеке: — Еще дней пять-шесть, и твоя жизнь изменится. Раз и навсегда…

«Так быстро?» — подумала я. И, решившись, отзеркалила движение его руки…

…Установить с ним полноценную связь было невозможно — вбитые в подсознание приемы защиты от подстройки заставляли Коэлина периодически менять ритм дыхания и пластику. Однако безумное желание поделиться своими планами и выжигающая его изнутри жажда самоутверждения позволили мне найти небольшую брешь в его защите и дали возможность слегка «подтолкнуть» его к действию. В общем, минут через десять после начала работы его наконец прорвало:

— Знаешь, я искренне благодарен барону Ярмеллону за тот удар мечом, который он мне нанес: если бы не он, я бы до сих пор носился по дворцу, как неразумный мальчишка, выискивал бы себе соперника, и… знать бы не знал о том, что занимаюсь ерундой…

— Ерундой? А как же твоя мечта? — «удивилась» я.

— Первый меч Делирии — это человек, который умеет работать куском отточенной стали. И поэтому способен вершить судьбы тех, кто находится от него на расстоянии выпада… А я научился думать — и уже держу в кулаке нити судеб всех до единого жителей Диенна!

— Ты? А не отец? — легонько поддела его я.

— Отец? Ха!!! Он считает свою власть незыблемой. И не делает ничего для того, чтобы ее удержать…

— Как это?

— А вот так! Для того чтобы занять трон, мне надо сделать всего два шага! Два! И ни одним больше! А он этого НЕ ВИДИТ!

— Так мало? Не может быть…

Коэлин презрительно фыркнул:

— Ты — истинная дочь своего отца! И так же, как он, не способна понимать суть событий, происходящих вокруг тебя!

— Я — Видящая… — притворно возмутилась я. — Значит, вижу намного больше, чем все остальные…

— Твой дар — это еще не все! Главное — это голова! — ухмыльнулся брат. А потом склонил голову к плечу: — Что ж, я сейчас тебе это докажу. Скажи-ка мне, на ком, по-твоему, зиждется власть моего отца?

— Не на «ком», а на «чем». На верности его военачальников и наиболее приближенных дворян… — почти не задумываясь, ответила я. И по реакции брата поняла, что он ждал именно этих слов.

— Видишь? Вместо того чтобы подумать, ты выпалила первое, что пришло в голову. А ведь правильный ответ лежит не так уж и глубоко! Скажи, почему отец так уверен в их верности, и ты получишь правильный ответ!

— Потому, что их постоянно контролирует моя мать…

— С ума сойти, догадалась… — усмехнулся Коэлин. Потом покосился на дверь и перешел на шепот: — А теперь сделай следующий шаг и назови имя того самого человека, благодаря которому отец забыл, что такое покушения.

— Королева Галиэнна… — поняв, куда он клонит, пробормотала я. — Только что это дает лично тебе?

Брат аж подскочил на месте:

— Все! Сколько в Делирии действительно сильных Видящих?

— Двое… Мама и я… А лет через пять, когда подрастет Аньянка, будет трое…

Услышав имя своей будущей жены, брат поморщился:

— Пока она еще совсем ребенок. Про нее можно забыть. Итак, Видящих двое: ты и твоя мать. Галиэнна у власти, а ты убиваешь свой дар в Кошмаре. Так?

— Так…

— Что, по-твоему, сделает отец, если с Галиэнной случится… ну… какая-нибудь неприятность? — Взгляд Коэлина вильнул влево-вверх, и я похолодела. Поняв, что первый шаг к трону — это убийство моей мамы.

Постаравшись, чтобы мой голос прозвучал предельно спокойно, я поинтересовалась:

— Какая неприятность?

— ЧТО СДЕЛАЕТ ОТЕЦ, Колючка!!! — зарычал брат. — Отвечай на заданный вопрос, дура!!!

— Он вытащит меня из Кошмара и заставит выполнять ее обязанности… — заставив себя не реагировать на оскорбление, выдохнула я.

— Правильно: он ВЫТАЩИТ ТЕБЯ ИЗ Кошмара, и… верность военачальников и цвета дворянства Делирии станут зависеть от тебя! Значит, к тому времени, когда отец вернется из Церста…

— Откуда? — удивилась я.

— Он собирается пообщаться с Урбаном[36] Красивым… Так вот, к тому времени, когда он вернется в Свейрен, ты сделаешь все, чтобы двор считал королем МЕНЯ! И вот тогда я сделаю второй шаг к трону…

— Да, но ведь он…

— …наш отец? — посмотрев на меня, как на умалишенную, усмехнулся он.

Я молча кивнула.

— И это говоришь ты? Та, которую он отправил умирать в Кошмар?

— Мой дар — слишком опасная вещь для того, чтобы…

— Не говори глупостей! Твой дар — это оружие, способное ставить на колени целые королевства. Поэтому, вместо того чтобы гноить тебя в тюрьме, он должен был использовать этот дар… на благо Делирии! Так, как это сделаю я…

Мысленно отметив, что Коэлин снова сказал не то, что думает, я решила не перегибать палку. И опустила взгляд:

— Пожалуй, ты в чем-то прав…

— Еще бы… — хохотнул он. — Прав! Потому, что научился думать… Кстати, а ты заметила, что мой план в точности соответствует любимому принципу отца?

— Да… «Удар по врагу должен быть абсолютно неожиданным…» — процитировала я.

— «И молниеносным… — добавил Коэлин. — И тогда ты не сможешь не победить…»

…Дальнейшие разглагольствования брата я слушала вполуха — суть того, что он задумал, была понятна, а вникать в подробности у меня не было никакого желания. Ибо мне надо было как можно быстрее придумать способ, который бы позволил мне не стать разменной монетой в его игре…


…Адиль возникла в дверях моей спальни часа через полтора после ухода брата. И, ошалело посмотрев на меня, с трудом сообразила доложить:

— Она в своем поместье… Ее приезда ожидают дней через двадцать…

— Отлично… — перебила ее я. Потом подняла со столика флакончик с очень специфическими духами и, щедро окропив ими область декольте, подмигнула разглядывающей мой наряд наперснице: — Так надо…

— Как скажете, ваше высочество… — промямлила Адиль. И зачем-то кивнула. Причем несколько раз.

Порадовавшись такой реакции на созданный мною образ, я еще раз придирчиво оглядела себя в зеркале, поправила тоненькую вуаль, скрывающую мое лицо от досужих взглядов, и нырнула в потайной ход. Решив, что появиться во всей красе я должна как можно ближе к Пурпурной Анфиладе. Чтобы сразу оказаться в толпе придворных и не тратить время на работу со своими «бывшими любовниками», которые, встретив Лусию де Ириен в пустынном коридоре, наверняка потребуют немедленного продолжения «отношений»…

…Темная и никогда не освещаемая ниша рядом с покоями Радужного Пера оказалась занята. Стоило мне заглянуть в смотровой глазок, как я наткнулась взглядом на перекошенное от похоти лицо наследника рода Фарбо, уже далеко не юного графа Динтра. А мгновением позже до меня донесся насквозь фальшивый стон его пассии.

«Нашли место… — раздраженно подумала я. — Из-за вас мне придется бродить по этим коридорам лишних минут пять…»

«И пачкать наше роскошное платье…» — ехидно поддакнул внутренний голос.

«Ну, пыль на моем платье никого особо не удивит… — философски хмыкнула я. — А вот настроение ревнивицам испортит…»

«Так же, как и декольте…»

«Угу…» — согласилась я. И, остановившись у следующего смотрового глазка, подняла повыше масляный светильник и окинула взглядом свой сногсшибательный вырез.

М-да. В нем не было видно разве что пупка — все остальное было выставлено на всеобщее обозрение. Причем так, чтобы гарантированно добиться нужной мне реакции у самых избалованных женским вниманием мужчин. И… отвлечь их от созерцания моего лица.

Естественно, на женщин этот способ подействовать не мог, поэтому для них я приготовила удар посильнее: дешевенький набор драгоценностей, «украшавших» мою шею и уши. Почему «украшавших»? Да потому, что эти мелкие кроваво-красные рубины, оправленные в золото, абсолютно не подходили к зеленому платью с серебряной оторочкой и к темно-синим туфелькам, иногда выглядывающим из-под подола. А значит, прежде чем начать вглядываться на мое скрытое вуалью лицо и прислушиваться к моему голосу, придворные сплетницы должны были обсудить целых три животрепещущие темы…

…Ниша рядом с пустующей караулкой оказалась свободна. И я, сдвинув в сторону перегораживающую выход плиту, торопливо выбралась из потайного хода. Прикосновение к замаскированному под лепнину рычагу — и проход в святая святых королевского дворца бесшумно закрылся. Кое-как отряхнув платье, я выглянула в коридор и, убедившись в том, что в нем никого нет, неторопливо двинулась направо. А уже через пару минут, оказавшись у самого начала Пурпурной Анфилады, оценила реакцию прогуливающихся по ней придворных…

…У графа дю Меленакса, стоявшего ко мне лицом и что-то обсуждавшего с толпой расфранченных придворных, при виде моего декольте округлились глаза. У его собеседников — поотваливались челюсти. Единственным, кто стоически перенес удар и смог произнести что-то членораздельное, оказался граф Ондиро. Видимо, потому, что был знаком «со мной» намного ближе, чем его собеседники:

— Леди Лусия? Вы, как всегда, очаровательны!!! — плотоядно облизнулся он. И, галантно поклонившись, затараторил: — Кстати, я тут подумал, что…

…Предложение провести вечер «где-нибудь в уютном уголке» я, естественно, проигнорировала: наслаждалась выражением лица стоящей чуть поодаль баронессы Летиции Фанзер. И читала по губам то, что она говорила своей ближайшей подруге:

— Рубия, ты только посмотри на эту сучку! Какое бесстыдство! Нет, ну должен же быть какой-то предел допустимому? Прийти во дворец в таком виде — это… это… это…

Томно поведя плечами, от чего моя грудь тяжело заколыхалась, я ехидно фыркнула, презрительно покосилась на их весьма слабо выраженные формы, потом гордо задрала подбородок и пофланировала дальше. Туда, где над головами придворных виднелась угольно-черная шевелюра Равсарского Тура…

…Беглар Дзагай действительно походил на зверя. Только, на мой взгляд, не на тура, а, скорее, на снежного барса. Или льва, молодого, только что вошедшего в силу, но уже завоевавшего место вожака. Если бы не состояние души и не готовность к работе, я бы, пожалуй, полюбовалась его узкими бедрами, аккуратными, упругими круглыми ягодицами и грубым, обветренным лицом. Но мое нынешнее настроение требовало действия. Причем немедленного.

В общем, задвинув куда подальше свои восторги по поводу стати нового побратима своего отца, я неторопливо прошла к кучке молодых отпрысков рода де Вайзи и присела в реверансе перед присматривающим за ними графом Норгардом.

Раздраженное фырканье отца семейства и восхищенное перешептывание трех его дочерей я пропустила мимо ушей — мне надо было понять, насколько точно я выбрала позицию для атаки.

Полутора минут, потребовавшихся старому вояке на то, чтобы сформулировать простенькое, в общем-то, предложение, мне хватило за глаза. И к моменту, когда он проскрежетал свое «на месте вашего отца я бы умер от стыда», я уверилась, что легкий сквознячок, дующий из полуоткрытого окна, совершенно точно донесет запах моих духов до Равсарского Тура…

…Забавно, но недовольное брюзжание де Вайзи-старшего оказалось тем самым снежком, который в состоянии превратить пребывающую в шатком равновесии массу снега в неудержимую лавину: услышав его, Беглар Дзагай на мгновение отвлекся от беседы с графом Игреном и… ошарашенно замер. А потом в его глазах мелькнула искра неподдельного интереса…

Убрав за плечо непослушную прядь, я прикоснулась к браслету на правом запястье и «совершенно случайно» уронила платок. «Растерянного» взгляда из-под вуали видно не было, но не заметить характерный поворот головы смог бы разве что только слепой.

Тур оказался зрячим. И мгновенно сообразил, что вся эта пантомима сыграна ради него. Плотоядно ухмыльнувшись, он расправил плечи, отодвинул в сторону одного из своих спутников и решительно двинулся ко мне:

— Леди…

— Лусия… — присев в глубоком реверансе и демонстрируя содержимое декольте, выдохнула я. — Лусия де Ириен.

— Беглар Дзагай… — проигнорировав все правила этикета, представился он. И не пряча взгляд, уставился на мою грудь…

…Понимать, что это бесконечно уверенное в своих силах животное еле сдерживает желание заволочь меня в ближайший темный угол, было страшновато. Дворец, охраняемый сотней стражников, вдруг показался мне небезопасным, и загнать этот страх куда подальше оказалось довольно сложно. Впрочем, стоило мне вспомнить про клубок проблем, требующих немедленного решения, как в моей душе воцарилось ледяное спокойствие, а на губах заиграла улыбка:

— Военный вождь равсаров?

— Он самый… — воин оторвал взгляд от моей груди и попытался рассмотреть лицо, скрытое вуалью: — А ты мне нравишься…

— Ты мне тоже… — нагло заявила я. И, не дав ему продолжить, добавила: — Покои Полной Луны. Через два часа после заката. Приходи… если хочешь…

## Глава 14. Аурон Утерс, граф Вэлш

…Пергаментно-желтое лицо, покрытое пигментными пятнами и сеточкой полопавшихся сосудов. Белые полоски склер между отвисшими нижними веками и радужкой глаз. Пустой, ничего не выражающий взгляд. Ввалившиеся щеки. Клокастая бородка, в которой запутались крошки хлеба. Спутанная грива немытых седых волос. Мелко-мелко трясущиеся пальцы. Помятая одежда, явно знавшая лучшие времена. И голос, напоминающий скрип половиц:

— Рад видеть вас в своем замке, граф!

Рад? Как бы не так — судя по тому, что барон то и дело морщится и облизывает пересохшие губы, проснулся он только что и еще не успел опохмелиться. А значит, сейчас его мучает головная боль и сухость в горле. Впрочем, держится он хорошо. И почти не косится в сторону небольшого столика, на котором стоит вожделенный кувшин с вином.

— Как здоровье многоуважаемого графа Логирда?

То, что Утерсы не болеют, знает и стар и млад. Но привычка, въевшаяся в кровь, заставляет Размазню играть роль радушного хозяина, задавать мне обязательные вопросы и улыбаться, улыбаться, улыбаться.

А вот его супруге не до улыбок: она напряжена, как струна, и не сводит взгляда с мэтра Лейрена, стоящего рядом с Томом. Логично: присутствие в свите Указующего Перста его величества коронного нотариуса Атерна случайностью быть не может. Следовательно, мой визит к ним вызван настоятельной необходимостью. И осознание этого факта заставляет ее дергаться. В буквальном смысле слова — тонкие нервные пальцы баронессы то вцепляются в подлокотники кресла, то пытаются разгладить подол роскошного бархатного платья, то принимаются теребить вышитый золотом поясок.

— Я надеюсь, путешествие по дорогам моего лена было достаточно спокойным?

— Спокойным? — Вопрос барона Самеда заставляет меня отвлечься от анализа поведения его супруги и удивленно приподнять бровь: — Ну, я бы так не сказал…

— Опять разбойники? — всплеснув руками, восклицает леди Майянка. И сопровождает это такой очаровательно-испуганной улыбкой, что я с трудом удерживаюсь от кривой ухмылки: судя по всему, она искренне уверена, что сможет меня обаять. И сейчас пытается нащупать тот самый путь, по которому можно добраться до моего сердца.

Я киваю:

— Они самые…

— Надеюсь, не шайка Фахрима Когтя? — захлопав ресницами, восклицает баронесса. И встревоженно подается вперед.

Ее движение абсолютно естественно: леди Майянка пытается разглядеть на мне следы жестокой рубки. А то, что при этом из глубокого декольте чуть не вываливается ее грудь, конечно же, совершенная случайность.

— Она…

— И?.. — Баронесса нервно облизывает губки и замирает, слегка открыв рот.

Я мысленно ухмыляюсь, а потом пожимаю плечами:

— Шайка уничтожена, а сам Фахрим Коготь будет казнен на Лобной площади Атерна завтра в полдень…

В глазах леди Майянки появляется такая гамма чувств от восхищения и до неприкрытого желания, что перед моим мысленным взором тут же возникает нахмуренное лицо Кузнечика:

— Королевский двор — это самое настоящее змеиное гнездо. А сами придворные — это змеи, готовые ужалить в любую минуту. Мужчины, женщины, дети — каждый из тех, кто обретается рядом с его величеством, способен на все, лишь бы подойти к нему на шаг ближе. Любовь, дружба, искренность, восхищение, лесть для них не более чем средства, позволяющие добиваться вожделенной цели. Хочешь избежать участи стать ступенькой на чьем-то пути вверх — анализируй каждое слово, каждый жест. Особенно у тех, кто выглядит слабым. И опасайся женщин — они умеют пользоваться и твоими, и своими слабостями как никто другой…

— О-о-о, как бы я хотела посмотреть на этот бой, граф… — хрипло произносит леди Майянка. — Черно-желтые молнии, рвущие на части толпу вооруженных до зубов разбойников… Ужас в глазах тех, кто привык убивать безоружных и насиловать беззащитных женщин… И кровь на ваших клинках…

Услышав знакомые нотки в голосе жены, барон Квайст горько вздыхает, морщится и еле удерживается, чтобы не плюнуть на пол. Впрочем, он быстро вспоминает о своей роли радушного хозяина и, взяв себя в руки, снова изображает улыбку:

— Кому-нибудь из ваших воинов требуется помощь лекарей?

— Благодарю за предложение, барон, — все, кому нужна была помощь врача, ее уже получили…

— А сколько людей вы потеряли?

Отличный вопрос. Тот самый, который мне нужен. Расправляю плечи, свожу брови у переносицы и медленно, почти по слогам, произношу:

— Тысяча четыреста семьдесят три человека… За последние три года…

— Ско… Что? Как это понимать? — удивленно восклицает барон. А его супруга, вздрогнув, переводит взгляд на мэтра Лейрена.

Коронный нотариус пожимает плечами и… кивает.

Получив ответ на незаданный вопрос, баронесса бледнеет, как полотно. И, забыв про то, что только что собиралась меня соблазнить, вжимается в спинку своего кресла.

Мысленно усмехаюсь, набираю в грудь воздуха и четко произношу:

— Я, Указующий Перст его величества Вильфорда Четвертого Бервера, обвиняю вас, барон Самед Квайст, в преступном пренебрежении своим долгом перед верховным сюзереном и своими вассалами…

…Слова рождаются сами по себе. Почти без моего участия. И тяжким грузом ложатся на душу насмерть перепуганного барона. Еще бы: слово Указующего Перста — это слово короля. Окончательное. И не подлежащее обсуждению. Размазня не мог не слышать о моей должности. И о правах, данных мне Вильфордом Бервером. А еще он чувствует мою уверенность. Кожей. Видимо, поэтому в его глазах довольно быстро появляется тень обреченности. Той самой, с которой можно взойти на эшафот и положить голову на плаху.

Его супруга, наоборот, пытается найти выход: ее взгляд мечется от меня к коронному нотариусу и обратно. А в глазах мелькают отблески обуревающих ее чувств.

— …согласно договорам, заключенным еще бароном Вердо Квайстом со свободными землевладельцами, проживающими на территории пожалованного ему лена, ваш род обязался охранять своих вассалов и их имущество от внутренних и внешних врагов в обмен на…

— Так! Постойте, граф! Отношение с вассалами — личное дело каждого сюзерена! — восклицает баронесса.

— До тех пор, пока эти отношения не начинают приносить вред королевству… — соглашаюсь я. — Однако на сегодняшний день известно, что ваши вассалы убили одну тысячу четыреста семьдесят три подданных его величества, баронесса!

— Это не наши вассалы, а разбойники! — истерически восклицает она.

— У вас будет возможность ознакомиться с показаниями тех, кто совсем недавно закончил свою жизнь в петле… — говорю я. Потом киваю мэтру Лейрену, и тот демонстрирует леди Майянке кофр со свитками. — Оказалось, что абсолютное большинство из них вышло на большую дорогу от безысходности…

Сдаваться она не собирается:

— Из какой такой безысходности?

— Скажите мне, баронесса, какую часть дохода вы взимаете со своих вассалов в виде налогов?

— Э-э-э… Мне трудно сказать вот так сразу…

— Что ж, тогда воспользуемся помощью мэтра Лейрена…

Увидев мой повелительный жест, коронный нотариус разворачивает один из свитков, прокашливается, и, подслеповато уставившись в собственноручно написанные строки, выдыхает:

— В прошлом году, ваша милость, ваши мытари забирали у свободных землевладельцев от семи до девяти из каждых десяти заработанных ими монет…

— Сколько? — «искренне» удивляется баронесса. — Не может быть…

Я пожимаю плечами, поднимаю правую руку и сжимаю ее в кулак. Через мгновение за моей спиной раздается еле слышный скрип, потом приглушенная перебранка — и в зал вталкивают четверку псов Сучки Квайст, арестованных по моему приказу.

— Я надеюсь, вы не будете утверждать, что эти люди вам незнакомы?

— Н-нет… — еле слышно произносит баронесса.

— Если у вас есть такое желание, то они могут еще раз озвучить полученные от вас указания…

На носу и на лбу леди Майянки выступают капельки пота:

— Не надо…

Я снова поднимаю кулак, и насмерть перепуганные мужчины мигом оказываются в коридоре. Еще один жест, и следом за ними выходит и моя свита.

У барона Самеда вытягивается лицо. А в глазах его супруги вспыхивает надежда. Мне тут же становится смешно — неужели они действительно считают, что я сейчас начну с ними договариваться?

— Мы… вас слушаем, граф… — негромко произносит леди Майянка. И, вспомнив про главное оружие женщины, едва заметно поводит плечами.

«Змея… — мелькает в голове. — Ядовитая…»

Естественно, вслух говорю я совсем другое:

— Барон? Баронесса? Правом, данным мне его величеством королем Вильфордом Бервером, я налагаю на вас арест. У вас есть час на сборы. А когда я закончу беседовать с вашими вассалами, мы выедем в Арнорд… Вернее, в Атерн — в столицу мы поедем завтра. После казни Фахрима Когтя…

— А что будет с нашим имуществом? — негромко спрашивает баронесса, почему-то не обратив внимания на самую важную часть моего заявления. Впрочем, меня это почти не удивляет: насколько я понял ее характер, деньги для нее — всё. И даже больше.

— Я оставлю в замке три десятка воинов Правой Руки, своего оруженосца и мэтра Лейрена…

— А этого зачем? — удивляется она.

— Пока мы будем добираться до Арнорда, им придется проделать довольно большой объем работы. В частности, допросить всех ваших вассалов…

— На предмет чего? — обреченно интересуется барон.

— Для того чтобы принять беспристрастное решение, Королевскому суду потребуется довольно много информации. В том числе и о суммах, которые вы с них незаконно взыскали.

Размазня вдруг оказывается на ногах и, с вызовом посмотрев на меня, кладет руку на рукоять парадного меча:

— Моя жена не имеет ко всему этому никакого отношения!

Я пожимаю плечами:

— У меня другие сведения, барон. И… как говорил мой учитель, слово мужчины имеет вес только тогда, когда за ним стоит Поступок. А ваша жизнь — одно сплошное бездействие…

## Глава 15. Принцесса Илзе

…Как ни странно, ожидание выдалось не особенно долгим — перед самым закатом из слухового отверстия донесся недовольный рык, и я, припав к смотровому глазку, увидела перекошенное от бешенства лицо брата.

— Валтор! Ко мне-е-е!! Бего-о-ом!!! — заорал он и, выхватив меч, изо всех сил рубанул по резному деревянному столбику, поддерживающему балдахин его кровати. И тут же отскочил на шаг назад, словно уходя от предсмертного удара уже поверженного врага…

— Я тут, ваше высочество! О-о-о, какой удар!!! Срез гладкий, как стекло…

Услышав восторженный голос телохранителя моего брата, я криво усмехнулась: почувствовавший настроение Коэлина, Валтор пытался отвлечь его от темы раздумий, чтобы ненароком не попасть под горячую руку.

— Какая скотина рассказала этому горному козлу про мой поединок с бароном Ярмеллоном? — зашипел Коэлин, пропустив мимо ушей грубую лесть телохранителя.

— Беглару Дзагаю? Не знаю, ваше высочество…

— А кто знает? — зашипел Коэлин и, снова сорвавшись с места, обрушил град ударов на ни в чем не повинную кровать. — Эта… грязная… немытая… мразь… посмела… меня… пожалеть…

— Да, но барон Ярме… — начал было Валтор, но договорить не успел: сообразив, что именно он хочет сказать, брат вдруг оказался вплотную к нему и, прижав лезвие своего меча к его горлу, еле слышно зашипел:

— Но?! Ярмеллон? Ярмеллон считается восьмым мечом Делирии! Восьмым!!! Значит, я — в лучшем случае девятый. А Дзагай — первый меч равсаров! Первый, понимаешь?!

Дергаться телохранитель не стал: прекрасно зная характер своего хозяина, он предпочел его переубедить:

— Первый меч чего, ваше высочество? Какого-то вшивого племени, в котором наберется от силы пара десятков хороших рубак? Да лучше быть девятым из сотен тысяч умелых бойцов, чем первым — среди горстки горных козлов, не имеющих представления, с какой стороны надо браться за меч! Кстати, кто-нибудь вообще видел, как он дерется?

Коэлин задумчиво склонил голову к плечу, нахмурил брови и, подумав, пробормотал:

— Я — нет…

— Ну, так говорить можно все, что угодно…

— Ты видел, как он двигается? — возмутился брат. — Он легок, как перышко. И быстр, как ветер…

— Видел… — кивнул Валтор. — Заяц тоже легок. И быстр. Однако не справится даже с лисой. В общем, если бы не ваша рана, вы бы его срубили с одного удара. Ну, примерно как этот столбик…

Коэлин опустил меч и задумчиво посмотрел на обрубок:

— Ну-у-у… определенный резон в твоих словах есть… Но все равно — ты себе представляешь его наглость? Жалеть наследного принца и девятый меч Делирии!

— Так деревенщина же, ваше высочество! Никакого понятия об этикете…

— Да… Пожалуй… А деревенщин надо учить… — мстительно прищурился мой братец. — Ладно, всему свое время…

Потом забросил клинок в ножны и принялся озираться по сторонам.

— Может, налить вам вина, ваше высочество? Сегодня жарковато, и постоянно хочется пить… — правильно истолковав взгляд хозяина, поинтересовался Валтор. И, не дожидаясь утвердительного кивка, подскочил к столику, на котором стоял запотевший кувшин, в который я не так давно накапала двенадцать капель снотворного.

— Налей… Потом прикажи, чтобы тут прибрались… А я, пожалуй, пока схожу и навещу Колючку…

…Снотворное начало действовать минут через сорок, когда Коэлин, по своему обыкновению сидящий на моем подоконнике, пересказывал мне новую сплетню о леди Лусии:

— …нет, ты представляешь, он ей говорит, что она ему нравится. А эта… а-а-ахх… потаскуха тут же отвечает: «Ты — тоже! Приходи ко мне… а-а-ахх… сегодня, и я покажу тебе, насколько…» А потом при всех прижимается к нему грудью, поворачивается на месте и уходит!

«Положим, грудью я не прижималась… — мысленно возмутилась я. — И говорила совсем не это…»

— Что самое смешное, а-а-ахх… этот горный козел решил, что… а-а-ахх… завоевал самую неприступную крепость Делирии… — зевая чуть ли не через слово, торжествующе ухмыльнулся принц. — Поэтому… а-а-ахх… тут же послал… а-а-ахх… одного из своих спутников узнавать, где именно… а-а-ахх… находятся покои Полной Луны…

— М-да…. Назвать леди Лусию неприступной крепостью у меня бы не повернулся язык… — улыбнулась я.

— Ага! Она, скорее, похожа на… а-а-ахх… задние ворота какого-нибудь городского рынка: сквозь них шастают все кому не лень… И… э-э-э… не только… э-э-э… шастают… да-а-а… А еще… и… м-да… О чем это я?

…Прислушиваться к бессвязному лепету засыпающего Коэлина мне было некогда: до начала «свидания» с Равсарским Туром оставалось всего ничего, а мне надо было еще добраться до любимых покоев Лусии де Ириен, проверить, насколько правильно Адиль выполнила мои указания, и внести посильную лепту в подготовку к будущему свиданию. Поэтому, дождавшись, пока он уснет, я с большим трудом перетащила безвольное тело брата на свою кровать, подперла входную дверь креслом и, сдвинув в сторону плиту потайного хода, подхватила со стола масляный светильник…

…Шагнув в гостиную леди Лусии, я принюхалась и… онемела: кроме ожидаемого аромата Цветка Пламенной Страсти[37] и заметного только посвященным запаха экстракта милитриски,[38] в комнате пахло… похотью! Нахмурившись, я быстренько пересчитала свечи, пламя которых отливало зеленым, потом вгляделась в лицо своей наперсницы, как раз заканчивающей сервировать стол, и мысленно обозвала себя дурой: Адиль, которой я забыла дать противоядие, провела в комнате, в которой горело восемь свечей с милитриской, больше часа! И теперь сходила с ума от желания!

Раскрасневшиеся щеки, масленый взгляд, пересохшие губы, хриплое дыхание и рваные, нервные движения — моя обычно чопорная наперсница была готова отдаться первому встречному мужчине. И не могла думать ни о чем другом!

Задвинув на место плиту, закрывающую зев потайного хода, я подскочила к столу, плеснула в кубок вина, вытащила из поясного кошеля пузырек с Ледяным Дыханием и щедро плеснула его в вино:

— Адиль! Выпей это!! Ади-и-иль!!!

Наперсница непонимающе уставилась на меня. Потом облизнула пересохшие губы и хрипло пробормотала:

— Ваше высочество? Я… сделала все, как вы… приказали…

— Пей, я сказала!!!

— Как скажете… — облизнув губы, прошептала она. И томно прогнулась в пояснице…

— Да пей же!!! — взвыла я и, оказавшись рядом с ней, насильно влила ей в рот содержимое кубка.

— Хорошее вино, ваше высочество… — хрипло пробормотала девушка и мечтательно вздохнула. — О-о-о… какое… вкусное…

— Сядь. Посиди минут десять… — приказала я. И, вытащив из корсета палочки с ушерой, поднесла их к ближайшей свече.

— О-о-о…

Услышав сладострастный стон Адили, я развернулась на месте и чуть не взвыла от злости: из-за моей непроходимой глупости единственный человек во дворце, которому я могла доверять, находился на грани чувственного безумия! Плотно сжатые скрещенные ноги, закрытые глаза, раскрасневшиеся шеки и грудь…

— Встань! Бегом за вином!! Мне надо еще два кувшина!!! Быстро!!!! — заорала я. И, не дожидаясь, пока девушка поймет смысл того, что я сказала, рывком подняла ее с кресла и поволокла к двери. — Ну же! Шевелись!! И по дороге умойся, слышишь?!


…Беглар Дзагай возник на пороге гостиной на полчаса раньше назначенного срока. И, принюхавшись, ошарашенно уставился на меня:

— Ого-о-о!!!

Заметив, как изменился его взгляд, я сообразила, что за запах он уловил, и густо покраснела. А потом вспомнила, что мое лицо скрыто слоем пудры, слегка успокоилась, настроилась на работу и томно прошептала:

— Доброй ночи, Тур… Как хорошо, что ты пришел раньше…

— Я подумал, что раз завтра утром мы уходим, то лучше поторопиться… — не отрывая взгляда от моего декольте, объяснил равсар. И плотно прикрыл за собой дверь. — Ведь с такой женщиной, как ты, нескольких часов может показаться мало…

— Может? — «притворно» нахмурилась я. — Ты что, во мне сомневаешься?

— Нет… — ухмыльнулся воин. И, шагнув в комнату, принялся развязывать пояс.

— Не торопись… — мысленно взвыв от страха, «страстно» выдохнула я: по рассказам моей матери, для того, чтобы смесь ушеры и Цветка Пламенной Страсти начала действовать, требовалось не меньше двадцати минут. А в случае с таким крупным мужчиной — и того больше. Поэтому мне надо было тянуть время и ждать момента, когда я смогу начать работать…

В общем, жестом показав на кресло по другую сторону стола, я ослепительно улыбнулась:

— Ожидание — это приправа, которая способна сделать острее любое блюдо…

Тур усмехнулся и… демонстративно повел носом:

— Ну куда острее-то? Ты уже готова…

— Я — да… А ты — нет… Не спорь: я хочу, чтобы ты запомнил эту ночь на всю жизнь…

— Я не страдаю провалами в памяти, так что можешь не сомневаться, не забуду…

— Ты меня не понял! Я сделаю эту ночь самой лучшей ночью в твоей жизни! Я обещаю, что забыть меня ты не сможешь при всем желании…

В глубине глаз Равсарского Тура на мгновение вспыхнула искорка самодовольства:

— Ты меня — тоже… Только вот ужинать для этого совсем не обязательно…

— Ты что-нибудь слышал про Сестер Ночи? — усмехнулась я. И, увидев в его глазах непонимание, принялась вдохновенно лгать: — Хотя о чем это я? Сестры Ночи — это игрушка для королей, а ты — просто военный вождь. Впрочем, тебе повезло…

— С чем? — не понял Дзагай.

— Сестры Ночи — это женщины, владеющие Искусством Любви… Не подстилки на одну ночь, а владычицы нежности и страсти… Нас мало. Очень мало — ведь для того, чтобы познать таинства Наслаждения, требуются годы и определенный склад характера… Поэтому из сотни девочек, которые подходят под начальные требования, до уровня Сестры поднимается в лучшем случае одна…

Беглар Дзагай недоверчиво ухмыльнулся:

— Для того чтобы доставить мужчине удовольствие, женщине достаточно… э-э-э… просто лечь…

— Не путай удовольствие и Удовольствие… — сделав акцент на втором слове, улыбнулась я. — Попробую объяснить. Вот смотри — каждый из вас, мужчин, таскает на поясе меч. Но ведь наличие меча — это еще не признак мастерства, правда? И для того, чтобы научиться владеть клинком по-настоящему, нужны годы тренировок. А еще талант и наличие хорошего учителя… Согласен?

Равсар кивнул.

— То же самое и с женщинами: лечь на спину может каждая… А вот подарить мужчине Настоящее Наслаждение способны единицы… Именно поэтому за нас платят золотом. По весу… Впрочем, тебя это не касается, так как ты мне понравился… В общем, ты — мастер меча. Я — мастер Искусства Любви. И сейчас я буду объяснять тебе правила поединка…

— Я знаю правила! — хохотнул горец. — Ты — отдаешься, а я — беру…

— Берешь? — усмехнулась я. — За ночь с любой из нас мужчины готовы отдать все, что угодно. Даже жизнь… Впрочем, что говорить до начала? Давай вспомним об этом разговоре завтра утром… Впрочем, если ты ищешь минутного удовольствия, то дверь — за твоей спиной. Иди. Я тебя не держу…

…Естественно, Дзагай не ушел — заинтригованный моей уверенностью, он опустился в кресло и принялся есть. И пить. А еще — пожирать меня глазами. Впрочем, меня он слушал предельно внимательно, вдумываясь в каждое слово, которое я произносила.

Теоретически такой его настрой должен был меня радовать: я могла совершенно спокойно подстраиваться под него и постепенно усиливать и углублять связь. Но на практике все получилось с точностью до наоборот: уже минут сорок с начала работы я поняла, что неправильно подобрала состав ароматов. И восемь свечей с экстрактом милитриски — это перебор. Поэтому я тряслась, как осиновый лист: несмотря на то что на Равсарского Тура действовал аромат целых двух палочек ушеры, воздействие экстракта милитриски на сознание оказалось в разы сильнее. И лишенное блоков сознание Дзагая занимало единственное желание — взять меня. Желательно немедленно…

Для того чтобы удержать возбужденного до безумия Тура от начала активных действий, мне приходилось проявлять чудеса красноречия и контроля. И работать в темпе, который я раньше и представить себе не могла…

Забавно, но именно в этот момент я по-настоящему поняла смысл упражнений на концентрацию внимания, которые так ненавидела в детстве. Если бы не вбитые в подсознание навыки, то я бы не смогла удержать внимание перевозбужденного мужчины, совершенно точно пропустила мимо ушей коротенькое и на первый взгляд ничего не значащее словосочетание: «…клянусь клинком Великой Матери Виеры…» и не стала бы тратить время на то, чтобы понять, кто такая эта Великая Мать. А так, зацепившись за эти несколько слов, я повернула разговор в новое русло и вскоре поняла, что у меня появился шанс одним махом решить все свои проблемы. Правда, перед тем, как начать разбираться с хитросплетением отношений между богами пантеона равсаров, я все-таки заставила себя потратить немного времени на сбор информации, необходимой для работы с его сознанием и для будущего общения с моим личным запечатленным…

…Как оказалось, богов у горцев было штук сто. Или сто десять. Причем все они были родственниками. Запоминать, кто кем кому приходится, оказалось достаточно сложно, так как грешили небожители нещадно, жили вечно, а, значит, связи типа сын-бабушка или дед-племянница, в результате которых тоже рождались дети, считались почти что нормой…

Впрочем, тех, кто действительно имел какой-то вес в глазах Дзагая, было сравнительно немного. Бог солнца Ойтарр, бог земной тверди Найр и повелитель северного ветра громовержец Эйсс, которые считались у небожителей кем-то вроде вождей. И Великая Мать Виера.

Как и сами равсары, их боги были воинами. И постоянно мерялись силами друг с другом. В результате этой непрекращающейся войны наступали засухи и половодья, сходили лавины и сели, грохотали грозы и бушевали ураганы. Что интересно, деятельность их богов, скажем, удар молнии, вызывала у соплеменников Беглара Дзагая не страх, а восхищение: как же, сам Великий Эйсс метнул в Великого Найра свое огненное копье! Или Великий Ойтарр вверг Север в царство Вечной Ночи. А, значит, их руки все еще тверды, а взоры, соответственно, остры. Следовательно, до Последней Битвы, в которой одряхлевших богов повергнут новые, молодые, было еще далеко…

…Великая Мать Виера являлась олицетворением любви, страсти и женской красоты. Полногрудая и широкобедрая, она была настолько хороша собой, что при одном взгляде на нее мужчины забывали про все, «кроме своей чести».

Честно говоря, фраза Дзагая про честь вызвала у меня улыбку — если большинство виденных мужчин могло потерять голову при виде прелестей обычных, в общем-то, женщин, то, увидев богиню красоты, они должны были потерять сознание от перевозбуждения. Или умереть от счастья. Впрочем, высказывать свое сомнение в способностях равсаров беречь свою честь я не стала: находящийся в состоянии небытия Тур мог напрячься. А это в мои планы не входило. Поэтому, мысленно отметив эту нестыковку, я продолжила расспросы, стараясь понять, когда и к кому является это воплощение страсти.

Оказалось, что Великая Мать была весьма капризной особой — для того чтобы ее заинтересовать, мужчина должен был быть чем-то особенным. Великим Воином, великим поединщиком, великим вождем. А еще ему требовалось быть чрезвычайно сильным и выносливым — по рассказам «счастливчиков», пережить ласки богини могли не все. Нет, не так: недостаточно сильные духом и телом умирали сразу. А тех, кто оказывался достойным любви небожительницы, Виера рано или поздно уводила с собой. Чтобы «познакомить с отцом», а потом «подарить вечное посмертие»…

Для любого воина-равсара смерть на ложе Великой Матери была несбыточной мечтой — ради этого совершались подвиги, об этом слагались песни, и об этом мечтали чуть ли не все мальчишки, доросшие до своего первого меча. А вот Равсарский Тур относился к Великой Матери Виере иначе! Оказалось, что в душе этого большого ребенка перепутались преклонение и смертельная обида: по его мнению, Великая Мать была обязана явиться в его шатер еще два года тому назад! В тот день, когда он стал военным вождем своего народа. Или даже раньше — тогда, когда он победил в честном поединке Азнука Мзаана и стал первым мечом равсаров.

То, что богиня не спешила, действовало Дзагаю на нервы. И он, сходя с ума от обиды, продолжал лезть на рожон: то вместе с десятком воинов взбирался на стены приграничной крепости Селук и вырезал ее гарнизон. То во главе отряда из пятисот мечников отправлялся в набег на королевство Дейдалию. То бился в поединках против двух-трех не самых последних бойцов своего народа…


…К моменту, когда в сознании Равсарского Тура сложился мой новый образ, я вымоталась так, что у меня разболелась голова. А еще перед моим внутренним взором вдруг начали появляться настолько фривольные картины, что для того, чтобы поддерживать достаточный уровень концентрации на работе, мне приходилось все сильнее углублять свой транс. За временем я не следила, поняла, что упустила время принятия очередной порции Ледяного Дыхания только тогда, когда закончила работу. И почувствовала, что дико вожделею сидящего передо мной мужчину!

Выпить вина с лошадиной дозой противоядия я еще успела. А вот вернуться в транс — нет! Поэтому последняя связная мысль, которую я помню, была о том, что я опоздала. И что мое тело уже начало жить своей жизнью и напрочь отказывается реагировать на команды насмерть перепуганного сознания.

Потом из моей памяти вдруг пропало несколько минут, и я поймала себя на мысли, что не сижу, откинувшись на спинку кресла, положив руки на подлокотники и глубоко дыша, а стою за спиной Равсарского Тура, с пальцами, запущенными в его шевелюру, и ласкаю его шею!

Следующий провал в памяти оказался длиннее: за время, пока я не соображала, едва заметный аромат милитриски, щекочущий нос, ни с того ни с сего сменился острым запахом вина и мужского пота. А перед моими глазами возникла заросшая черным волосом щека Дзагая!

Третий кусок безвременья чуть было не заставил меня умереть со стыда: к тому моменту, когда ко мне вернулась способность соображать, Равсарский Тур лежал на ковре, я сидела у него на животе и пыталась справиться с завязками его одежды!

«Мамочки…» — мысленно взвыла я, поняв, что попала в собственноручно расставленные силки.[39] И вытаращила глаза, увидев, что ногти моей правой руки страстно впились в грудь Дзагая.

Когда левая рука потянулась к завязкам моего корсета, я сломалась. И в панике прокусила себе губу.

Естественно, даже такая острая вспышка боли не смогла полностью вывести меня из состояния этого безумия. Но воспользоваться коротенькой передышкой я успела. И скользнула за самый краешек небытия. А еще смогла удержаться в сознании. Потом Беглар Дзагай открыл глаза и… дал мне еще один шанс:

— О-о-о, Великая Мать!!! Как ты прекрасна!!!

«Работай!!!» — взвыло мое второе «я», как только я поняла, что он уже вышел из медитативного транса и вот-вот придет в себя.

«Ага…» — ответила себе я и, посмотрев в широко открытые глаза лежащего подо мной воина, хрипло произнесла:

— Ты заслужил мою любовь, воин… Вот я и пришла…

Видимо, желание, все еще сотрясающее мое тело, никуда не делось, так как взгляд Равсарского Тура тут же подернулся поволокой. А его пальцы, судорожно сжавшись, чуть не вырвали из ковра здоровенный кусок:

— Я… ждал…

— И я ждала… — в унисон ему выдохнула я. — Ждала, когда ты станешь Воином, которого мне будет не стыдно показать отцу…

— Мой срок уже вышел? — расплывшись в счастливой улыбке, спросил Дзагай.

— Еще нет… — улыбнулась я. — У тебя осталось еще одно дело. Но я решила, что помогу тебе уйти достойно… Так, как полагается МОЕМУ мужчине…

В глазах Беглара загорелось пламя дикого, ни с чем не сравнимого восторга:

— Ты поможешь? Мне?!

— Да! Я знаю, что ты дал слово найти тропу через Ледяной Хребет…

— И?

— Мой воин не может нарушить обещания. Даже того, которое дал не-равсару. Поэтому, прежде чем тебя забрать, я покажу тебе эту дорогу. И разделю с тобой тяготы твоего пути… А теперь закрой глаза и слушай меня внимательно…

## Глава 16. Граф Томас Ромерс

— Э-э-э… за преступления, совершенные против короны и народа Элиреи… э-э-э… главарь шайки разбойников Фахрим Мелен, называющий себя Когтем, приговаривается к казни через колесование…

Закончив зачитывать приговор, королевский судья Атерна ударил по лежащей перед ним деревянной плашке небольшим молоточком и вопросительно посмотрел на стоящего рядом с ним Законника:

— Разрешите приступать, ваша светлость?

Граф Аурон кивнул.

— Гирен, начинай…

Услышав приказ судьи, городской палач Атерна, дюжий детина в красном колпаке и кожаном переднике, угрюмо кивнул и, повернувшись к своим помощникам, щелкнул пальцами:

— Выводите…

Народ, собравшийся на площади, слитно качнулся вперед: и горожанам, и жителям окрестных деревень, съехавшимся в Атерн поглазеть на казнь самого удачливого разбойника юго-востока Элиреи, захотелось получше видеть происходящее.

Стражники, стоящие вокруг эшафота, уперлись плечами в щиты и слитно выдохнули, принимая на себя натиск любопытствующей толпы. А мгновением позже над лобным местом разнесся дикий крик приговоренного:

— Не-е-ет!!! Я не хочу умирать!!!

— А моя дочь хотела? А, тварь?! — вцепившись в щит стоящего перед ним стражника и приподнявшись на носки, заорал седобородый мужик с рябым от оспинок лицом. — Теперь твоя очередь!!!

Над площадью тут же поднялся многоголосый ор: чуть ли не каждый из собравшихся на площади людей пытался что-то прокричать. И, по возможности, погромче. При этом абсолютное большинство продолжало переть вперед, и стражникам, охраняющим подступы к эшафоту, пришлось здорово поднапрячься.

Впрочем, стоило одному из помощников палача отомкнуть навесной замок клети и распахнуть дверцу, как толпа вдруг замерла и… разразилась истерическим хохотом: гроза дорог баронства Квайст, неустрашимый Фахрим Коготь, цеплялся скованными руками за стальной прут и остервенело лягался, пытаясь не дать вытащить себя наружу!

— Кувалда, дай ему по голове! — приказал одному из помощников Гирен. А потом, спохватившись, опасливо посмотрел на Законника.

— Помочь? — усмехнулся граф. — Или сами справитесь?

— Справимся, ваша светлость! — затараторил палач и, сорвавшись с места, в три прыжка оказался у клети.

Тяжеленный подзатыльник парня по прозвищу Кувалда вбил голову Фахрима между двух прутьев, а удар кулака Гирена, пришедшийся в область печени, заставил разбойника согнуться пополам. Потом из клети раздался короткий вскрик, хруст ломающихся пальцев и истошный вой…

…Помощники королевского палача старались не за страх, а за совесть — уже через минуту после того, как Фахрима вытащили из клети, его руки и ноги оказались привязаны к концам деревянного креста,[40] а зажатое между деревянных плашек лицо — обращено к толпе. Несколько мгновений ожидания — и в мертвой тишине, воцарившейся над площадью, раздался звук шагов королевского палача.

Мэтр Гирен не торопился — сдвинув в сторону одного из помощников, он подошел к столику со своим инструментом, взял с него граненый стальной ломик и вопросительно посмотрел на графа Утерса.

— Делай свое дело, палач… — кивнул Законник.

— Как прикажете, ваша светлость…

Услышав последние слова, Фахрим забился в конвульсиях и, не сумев вырваться из пут, истошно завыл.

В толпе, ожидающей начала экзекуции, раздались смешки.

Впрочем, стоило мэтру Гирену оказаться рядом с крестом и поднять ломик, как заткнулись даже самые завзятые шутники.

Примерившись, палач взмахнул рукой — и над площадью раздался хруст костей предплечья. А потом — дикий крик Когтя:

— Не-е-ет!!!

…Гирен ломал кости в точном соответствии с рекомендациями трактата «О телесных наказаниях и способах умерщвления приговоренных», написанного мэтром Седдиком Весельчаком лет эдак пятьдесят тому назад. То есть так, как предписывалось всем мастерам пыточных дел Элиреи. Правое предплечье, правое плечо, левое предплечье, левое плечо. Несколько минут передышки, позволяющих приговоренному свыкнуться с испытанной болью и начать представлять себе дальнейшие мучения. Потом — удары по ногам: правая голень, правое бедро, левая голень, левое бедро. Пауза вдвое длиннее — и три удара, ломающие хребет. А еще он вел себя абсолютно равнодушно: в его глазах ни разу не промелькнула даже тень каких-либо эмоций. И даже перебивая Фахриму позвоночник, мэтр Гирен наносил удары так, как будто отрабатывал их на манекене.

Зато у одного из его помощников мучения Когтя вызвали приступ нездорового сладострастия: после завершения экзекуции, привязывая переломанное тело разбойника к колесу, парень то и дело вытирал потеющие ладони о штаны и чуть ли не рычал от удовольствия. А когда колесо с воющим от боли Фахримом закрепили на шесте и подняли на высоту десяти локтей, по телу парня пробежала дрожь удовлетворения…

Скривившись от омерзения, Томас покосился на своего сюзерена и вздрогнул: в глазах Законника плескалось самое настоящее безумие:

— Гирен!!!

Услышав рык графа, палач аж присел. И развернулся на месте так быстро, что потерял равновесие:

— Я, ваша светлость!

— Вот этому… сластолюбцу — двадцать плетей! А тому, кто взял его на работу в пыточный приказ — двадцать пять…

— Он не работает в приказе, ваша светлость… — робко подал голос королевский судья. — Это доброволец… Атерн — город маленький, должности помощника палача у нас нет, поэтому на каждую казнь мы набира…

— Ясно… — слегка успокоившись, буркнул Утерс. — Тогда накажете только этого… Не сейчас! После моего отъезда… А пока засуньте его в клеть…

— За что, ваша светлость? — заорал парень, почувствовав, как на его предплечьях смыкаются стальные пальцы Гирена.

— Пытки и казнь — это наказание. Для преступников. А не способ получения удовольствия для тех, кто их пытает… — с омерзением глядя на него, объяснил граф. Потом хмуро посмотрел на палача и добавил: — Если я узнаю, что эта тварь еще раз поднимется на эшафот, ты получишь пятьдесят…

— Не поднимется, ваша светлость… — хмуро пробормотал палач. — Разве что в последний путь… Я прослежу…

— Хорошо… — кивнул Законник. Потом жестом заткнул начавшего причитать парня, обвел тяжелым взглядом не понимающую, что происходит, толпу и поднял перед собой правую ладонь: — Итак, шайка Фахрима Когтя прекратила свое существование. То же самое будет со всеми, кто решит зарабатывать себе на жизнь разбоем или воровством. Я вам это обещаю. Так что, прежде чем брать в руки кистень или копье и отправляться на большую дорогу, представьте, что вы делаете первый шаг на эшафот…

— Уже представили… — хохотнул какой-то парнишка. — Страшновато! Только вот некоторым уж очень хочется кушать…

Услышав звук подзатыльника, которым родственники окоротили разошедшегося смельчака, Ронни криво усмехнулся:

— Про размер налогов в баронстве Квайст я уже знаю. И принял меры: у вассалов барона Самеда будет возможность зарабатывать себе на жизнь честным трудом. Мало того, то, что взято у них мытарями барона Квайста сверх положенного по закону, будет возвращено. В самое ближайшее время. Поэтому любой, кто считает себя пострадавшим, может отправляться в родовое имение Квайстов и обращаться с прошением к моему оруженосцу Томасу или к коронному нотариусу Атерна мэтру Девиро. Да, еще. Хотелось бы обратить ваше внимание на то, что каждый случай переплаты будет разбираться предельно тщательно, а лица, уличенные в завышении причиненного им ущерба, получат по заслугам…

— Чуточку попроще, ваша светлость… — еле слышно прошептал Ромерс, увидев, как вытянулось лицо стоящего перед эшафотом мужика.

Законник жестом показал, что понял, и, снова приподняв ладонь, заставил толпу замолчать:

— Для тех, кто не понял. Вы получите только то, что вам должны. И ни медяком больше. А те, кто решит обмануть моих людей, будут наказаны…

— Обманывать Утерсов — тоже шаг на эшафот… — хихикнула разбитная девица лет эдак двадцати от роду, опирающаяся на плечо мрачного, как грозовое небо, старика. — Скажите, ваша светлость, а правда, что вы арестовали барона Квайста и Сучк… его супругу?

— Правда… — кивнул граф. — Закон — един. Для всех. В ближайшие дни чета Квайст предстанет перед Королевским судом…

— С ума сойти… — выдохнула девица. Потом ошалело посмотрела на своего спутника, зачем-то подергала себя за косу и… рухнула на колени. Прямо там, где стояла…

## Глава 17. Варис Кулак

Вопреки обыкновению, двери в покои ее высочества открылись не за полчаса до рассвета, а через час после него! И не еле слышно — а с таким грохотом, как будто их вышибли тараном. Вскочив на ноги, Варис прижал к бедру ножны меча и склонился в поклоне:

— Ваше высоче… Адиль?

— Привет… — расстроенно буркнула выскочившая в коридор девушка. А потом развернулась на месте и воскликнула: — Да, ваше высочество! Он тут! Ждет…

Мгновением позже из покоев донесся недовольный голос принцессы:

— Это платье тоже никуда не годится! Так в чем мне идти?

— В этом, ваше высочество… Тем более, вы уже опаздываете, и если об этом доложат его ве… — начала было Адиль но заткнулась на полуслове, услышав раздраженный вопль Илзе:

— А мне плевать! Я не могу идти в Кошмар, одетая, как портовая шлюха!

Варис ошарашенно почесал затылок. И с трудом удержался от желания заглянуть в щель между косяком и дверью.

Впрочем, его любопытство оказалось вознаграждено буквально через пару минут. Когда в дверном проеме показалась принцесса Илзе, одетая как на бал!

Поклонившись и поприветствовав ее высочество, Варис оглядел ее с ног до головы и не смог удержаться от восхищенного восклицания: вместо набившего оскомину глухого черного платья принцесса нарядилась в намного более открытое. Нежно-фиолетового цвета. С серебристыми вставками под грудью, по краю подола и на рукавах.

Смотрелось оно потрясающе — серебристый поясок, стягивающий платье, выгодно подчеркивал размеры и форму груди, а отсутствие кринолина давало возможность оценить красоту бедер и узость талии…

— Великолепно выглядите, ваше высочество! — искренне выдохнул Варис.

Дико посмотрев на него, принцесса скрипнула зубами, быстрым шагом прошла к зеркалу, висящему в оконном проеме, оглядела себя с ног до головы и зарычала: — Адиль! В следующий раз я тебя запорю…

— Простите, ваше высочество! — виновато отозвалась наперсница. — Ночью прошел дождь, и черное платье просто не успело высохнуть…

— Меня не интересуют твои отговорки! — воскликнула принцесса. — Ты понимаешь, что в таком виде в Кошмар не ходят?

— Понимаю! — виновато пробормотала Адиль. — Этого больше не повторится…

— Ну смотри. Я тебя предупредила… — раздраженно фыркнула принцесса, подобрала подол и, выглянув в окно, слегка побледнела: над крышей конюшни алел диск восходящего солнца!

Сообразив, что она действительно опаздывает, принцесса скрипнула зубами и чуть ли не бегом устремилась к лестнице. Варис, естественно, рванул следом…

…В этот раз на дорогу до Кошмара ушло вдвое меньше времени, чем обычно: принцесса шарахалась от каждого из попадающихся на пути зеркал и все ускоряла и ускоряла шаг. Однако к моменту, когда они пересекли двор и добрались до дверей тюрьмы, обращенных к королевскому дворцу, снова вспомнила про свое платье:

— Варис, как ты думаешь, я успею вернуться и переодеться?

Кулак отрицательно помотал головой:

— Мне кажется, что это будет ошибкой. Вы и так уже опоздали больше чем на час. Если мэтр Джиэро доложит его величеству, то у вас будут крупные неприятности…

— Будут… — горько выдохнула принцесса. И застонала…

— Не расстраивайтесь, ваше высочество! Платье смотрится просто замечательно! Думаю, что, увидев вас в нем, мэтр Джиэро тут же забудет про ваше опоздание…

Услышав последние слова Кулака, принцесса вспыхнула, прикрыла ладонями вырез на груди, затравленно посмотрела на мрачные стены королевской тюрьмы и вжата голову в плечи:

— Только этого мне и не хватало…

Узнать, что именно испугало Илзе, Варис не успел — в этот момент жутко заскрипела открывающаяся дверь, а потом из-за нее высунулась помятая физиономия Ключника:

— Доброе утро, ваше высочество! Э-э-э… мэтр Джиэро спрашивал о вас раза три или четыре…

— Все. Я побежала… — выдохнула принцесса и, закусив губу, сделала шаг вперед…

…Сидение на лавочке рядом с дверями городской тюрьмы Варис ненавидел больше всего на свете. И не потому, что здесь, рядом со стенами Кошмара, время тянулось, как еловая смола, а час ожидания казался длиннее суток. Проблема была в другом — здесь, в четырех шагах от узенького окна-бойницы, были слышны отголоски истошных воплей и хрипов пытаемых внизу людей. А еще дикий хохот и плач узников, сошедших с ума от боли, страха и отчаяния. Час-полтора ожидания — и голоса заключенных обретали глубину и четкость, а перед внутренним взором Вариса возникали образы всего того, что с ними должны были творить палачи.

Мысленный счет или попытки думать о чем-нибудь почти не помогали. Вернее, не помогали вообще: обычно к обеду Варис начинал чувствовать, как его пожирает ненависть ко всем тем, кто служит в королевской тюрьме, а к заходу солнца переносил ее на Иаруса Молниеносного. Отправившего свою родную дочь в Кошмар.

Увы, других лавочек перед стенами тюрьмы не было. И желание убивать тварей, получающих удовольствие от чужой боли, становилось все острее и острее…

Да, конечно, при желании можно было ждать и стоя. Или прогуливаться где-нибудь неподалеку. Но такую возможность Кулак даже не рассматривал: любое проявление слабости обязательно вызвало бы насмешки у охранников Кошмара. А доставлять им такое удовольствие он не собирался. Поэтому, проводив взглядом фигурку ее высочества, воин привычно натягивал на лицо пренебрежительную ухмылку, усаживался в самый центр единственной скамьи и закрывал глаза. Делая вид, что дремлет.

Однако «спать» получалось недолго — за час до полудня из Кошмара выбирался его комендант, мессир Дюк Лейст. И, усевшись на скамью рядом с Кулаком, часа по два-три разглагольствовал об однообразии и скуке, царящей в стенах его заведения.

Портить отношения с этим человеком Кулаку не хотелось, поэтому все время до его ухода он старательно поддерживал беседу, при этом изо всех сил стараясь не потерять лица. А это было не так легко: как правило, новости Кошмара вызывали у него либо приступ тошноты, либо омерзение.

«Вчера, сажая на кол вора, пойманного на городском рынке, Гной направил острие не туда, и эта тварь умерла еще до того, как закончилась казнь!!!» Нет, к казням Варис привык. И не боялся ни смерти, ни увечий. Однако одна мысль о том, что смерть может прийти к нему в виде Кровавого Орла[41] или Последнего Глотка,[42] вызвала безотчетный страх. И желание держаться как можно дальше и от Кошмара, и от тех, кто в нем служит. Только вот возможности оставить свое место у него не было…

…В этот день мессир Лейст выбрался погреться на солнышке только после обеда. И опустился на лавочку в таком мерзком настроении, что Варис мысленно взвыл: слушать новости, которые смогли расстроить Дюка по прозвищу Крюк-под-ребро, ему совершенно не улыбалось.

— Детоубийца сдохла… — пробормотал комендант вместо приветствия. — Представляешь?

— Кто такая? — поинтересовался Кулак.

— Да тварь, когда-то отравившая соседку и семерых ее детей…

— И что с того? — удивился Варис. — Собаке — собачья смерть…

— На нее последнее время западал мэтр Джиэро… — «объяснил» мессир Лейст. И, сообразив, что Варис ничего не понял, добавил: — Ну, нравилась она ему. Представляю, как он взбесится, когда узнает, что ее нет…

— Найдет себе другую… — пожал плечами Варис. — Что в ней было такого особенного?

— В ней — ничего… — вздохнул комендант. — Да, когда ее только привезли, она выглядела сравнительно нормально — у нее была грудь, пусть и небольшая, полные бедра, ровные длинные ноги. Но за последний год она превратилась в живой труп: тощая, запаршивевшая, седая… Да и с головой у нее стало совсем плохо…

— Ну, и что он в ней тогда нашел?

— Да не знаю я!!! Нашел — и все! Не мое это дело: он — любимчик его величества. И делает все, что хочет…

— Пусть делает. Вам-то что, мессир?

— Он взбесится — значит, у меня будут неприятности…

— Не обязательно… Хотя… от чего она умерла-то? — спросил Кулак. — Надеюсь, не от недоедания?

— Какого такого недоедания? — мессир Лейст аж подскочил от возмущения. — Все, что выделяет казна на питание заключенных, тратится на продукты! Мне эти деньги не нужны! А умерла она потому, что он ее сам и замучил! Сам! Брал ее каждую ночь и терзал с вечера и до утра. А она, хоть и безумна, но все-таки не железная…

— Тогда вы тут точно ни при чем…

— Да знаю я… Только вот, боюсь, что это мне не поможет…

…Жуткий женский крик, внезапно раздавшийся из бойницы, заставил коменданта удивленно вытаращить глаза:

— Кого он это?

— Понятия не имею… — честно признался Варис.

Мессир Лейст задумчиво подергал себя за бородку, немного подумал и вздохнул:

— Да все равно кого… Видимо, ему уже сообщили… Вот и бесится…

— Успокаивать не пойдете?

— Н-нет! Сейчас к нему лучше не подходить… Да и в пыточной сейчас… грязновато…

Представив себе эту «грязь», Кулак поежился. Потом сообразил, что там сейчас находится ее высочество принцесса Илзе, и заставил себя перевести разговор на другую тему:

— Кстати, мессир Дюк, а правда, что ваш сын вызвал на дуэль внука графа Эрвела Фарбо?


…Через час после захода солнца Варис решительно подошел к дверям в Кошмар и изо всех сил врезал по ним кулаком. Потом подождал минуту и врезал снова. А когда за ними раздались звуки шагов, поинтересовался:

— Ключник, это ты?

— Я, ваша милость!

— Сходи в пыточную. Сообщи ее высочеству, что солнце давно зашло, и нам пора возвращаться во дворец…

— Как прикажете, ваша милость!

— Давай… Поторопись — уже действительно поздно…

Судя по раздавшемуся за дверью звяканью и приглушенной ругани, криворукий охранник умудрился уронить связку ключей. И теперь, кривясь от боли в сломанных ребрах, пытался ее поднять.

— Что ты там копаешься? — зарычал Варис и от души врезал по двери кулаком. — Бегом давай!!!

— Уже бегу, ваша милость!!! — взвыл Шадур, и за дверью сразу же настала мертвая тишина.

Покосившись на стремительно темнеющее небо, Кулак заставил себя подойти к бойнице и прислушался. Удивительно — но там, внизу, было тихо. Ни крика, ни стона, ни вздоха…

«Как в усыпальнице… — подумал Варис. А потом, почувствовав тошнотворный запах горелой плоти, вздрогнул: — Нет! Не в усыпальнице! В них пахнет по-другому…»

Стараясь, чтобы со стороны его движение выглядело как можно более спокойным, он развернулся на месте, дошел до лавки и медленно опустился на нее. Решив, что ждать возвращения Шадура лучше сидя…

…Услышав топот сапог вернувшегося охранника, Кулак дождался, пока проскрипит открывающаяся дверь, открыл глаза, повернул голову направо и поинтересовался:

— Сообщил?

И, увидев выглянувшее из-за двери бледное, как полотно, лицо охранника, мигом оказался на ногах.

— Ва-ва-ва-ша милость! Та-а-ам та-а-акое…

— О чем это ты? — понимая, что произошло что-то из ряда вон выходящее, Варис похолодел: — Ты говорил с ее высочеством?

— О-о-она… ме-е-ертва!!!

— Что?! — Кулак мгновенно оказался рядом с Ключником и, схватив его за грудки, от души встряхнул: — Что ты сказал?

— Ее вы-ысочество п-принцесса Илзе м-мертва-а-а…

По спине телохранителя покатились капельки холодного пота:

— Веди. Меня. Туда. Живо!!!

— Д-да! К-как прикажете!!! — пробормотал Шадур и тут же сорвался с места. Забыв про боль в ребрах, про связку ключей, торчащих из двери, и про факел, вставленный в кольцо на стене.

Мысленно проклиная тупость насмерть перепуганного тюремщика, Кулак вцепился в факел, выдернул из замка связку ключей и ринулся следом за Шадуром в жуткую темноту холодного, как ледник, коридора…

…На самом нижнем этаже Кошмара жутко воняло паленым мясом и жженными костями. Смрад был таким густым, что прежде, чем войти в пыточную, Варис задержал дыхание. И прищурил заслезившиеся глаза. Потом увидел фиолетовое пятно, висящее в центре комнаты, и мгновенно оказался рядом с ним. Один взгляд на тело, болтающееся в петле, и ему слегка полегчало: широченные плечи, покрытый густым черным волосом торс и перевитые мышцами руки, выглядывающие из разрывов женского платья, явно принадлежали мужчине.

Правда, платье, кое-как натянутое на труп, было тем самым. Фиолетовым. С серебристыми вставками под грудью, по краю подола и на рукавах!

«Платье — ее… А ее самой — нет… И где ее искать?» — мрачно подумал Варис. И развернулся к стоящему рядом Ключнику:

— Это не она! Идем ее искать…

— Это — не она… — эхом повторил охранник. — Это — мэтр Джиэро… А искать ее не надо: ее высочество — во-о-он там, за дыбой…

…Для того чтобы осмотреть лишенный кожи и покрытый жуткими ожогами труп, Варису пришлось собрать всю силу воли, удерживать рвущееся наружу содержимое желудка и стараться не представлять то, что творил с ее высочеством повредившийся рассудком палач. Однако получалось все это из рук вон плохо: перед мысленным взором воина мелькали картинки одна другой страшнее, а по лицу и спине струйками тек холодный пот. Поэтому когда за его спиной раздался трясущийся от страха голос Шадура, Варис был на грани умопомешательства:

— Серьги видите, ваша милость?

— Вижу… — с трудом заставив себя собраться, глухо пробормотал Варис. И, с трудом оторвав взгляд от выжженных глазниц ее высочества, приказал: — Проводи меня к выходу. Потом беги к мессиру Лейсту и приведи его сюда. Кроме него в пыточную никого не впускать, ясно?

— Ясно… — кивнул Ключник. И робко поинтересовался: — А вы куда?

— Я? Во дворец… — мертвым голосом ответил Кулак. — Докладывать его величеству…

## Глава 18. Аурон Утерс, граф Вэлш

Третий раз правое заднее колесо кареты баронессы отвалилось в паре верст перед деревенькой с говорящим названием Топь. Отвалилось качественно — так, что переломилась ось, с обеих дверей поотлетали баронские гербы, а леди Майянка заработала здоровенный синяк под правым глазом.

Полюбовавшись на расстроенное лицо баронессы Квайст, я спешился, подошел к вознице, в неподдельном отчаянии ломающего руки рядом с каретой, и, по-отечески похлопав его по плечу, расстроенно вздохнул:

— Третий раз за день. В первый день пути… Плохая примета…

Мужик захлопал ресницами, засиял, как ясное солнышко, и радостно воскликнул;

— Ага, ваша светлость! Если день не задался…

— …то вечером жди беды… — поддакнул ему я. — Правда?

— Правда…

— Вот и я так думаю… — Я попинал ногой ни в чем не повинное колесо и… холодно улыбнулся: — Как ты думаешь, по двадцать плетей за каждую «случайную» поломку — это не чересчур?

— Э-э-э… что, ваша светлость?

— Я спрашиваю, шестьдесят плетей для тебя не многовато? Или подождать, пока ты заработаешь сотню?

Возница смертельно побледнел:

— За что, ваша светлость?

— За преданность своим хозяевам… И за попытку помешать мне доставить их к его величеству королю…

— Я… это…

— Старался… — кивнул я. — Молодец. Ты сделал все, что мог. А теперь слушай меня внимательно: максимум через шесть дней барон Квайст и его супруга окажутся в Арнорде. Даже если для этого мне придется заставить их передвигаться пешком. Так что твоя «помощь» им только повредит…

— Пешком? — у возницы отвалилась челюсть. — Ее милость — и пешком?

— Да… — кивнул я. — Или у тебя есть сомнения, что я, Утерс, сдержу свое слово?

— Н-нет, ваша светлость… — помрачнел возница. Потом затравленно посмотрел куда-то сквозь карету и вздохнул: — Я все понял… Этого больше не повторится…

— Вот и хорошо… — кивнул я. — Ночевать мы будем в Полесье, так что, как починишь карету, гони ее туда…

— А…

— А ее милость с бароном Самедом доедут до него верхом…

…М-да. Уже часа через два, задолго до того, как мы подъехали к Полесью, я начал понимать причины, заставившие Размазню прятаться от жены в винных погребах. Леди Майянка была невыносима. Ни в малых количествах, ни в больших. Ее раздражало все — «кляча, на которой она вынуждена ехать», седло, пошитое «невесть кем и невесть как», пыль, поднимающаяся из-под копыт лошадей дозорных, затягивающие небо облака и даже легкий ветерок, дующий «прямо в правое ухо». Даже в присутствии меня, человека, арестовавшего ее и ее супруга, баронесса умудрялась истерить практически без остановок.

А еще она всячески пыталась замедлить наше передвижение. Сначала — жалуясь на то, что от «такой посадки» у нее устает поясница, а потом — заботой о «бедной лошадке» и постоянными остановками по нужде…

…«Застудилась, наверное…» — очередной раз возвращаясь из десятиминутной отлучки в придорожные кусты, вздохнула она. И затравленно посмотрела на сопровождавшую ее наперсницу.

Желчная старая тетка по имени Веномия сокрушенно кивнула головой и мрачно пробормотала, что такую простуду лучше лечить в постели. Причем не в какой попало, а той, что стоит в их имении: там «не нужно никуда ездить, чтобы найти нужное лекарство»…

…Вылечить занедужившую баронессу удалось без всяких проблем. Даже не возвращаясь в ее имение. Для этого мне пришлось проехать мимо поворота к постоялому двору «Стол у дороги», и в ответ на удивленное восклицание леди Майянки сообщить, что ночевать мы будем только в Полесье. Сколько времени бы ни пришлось до него добираться.

Еще пара распоряжений, данных мною Воско Игле, ввергли баронессу в состояние ступора: узнав, что выезд из Полесья я планирую за час до рассвета, и, представив, сколько времени ей останется на сон при такой скорости передвижения, она ненадолго заткнулась, и… предпочла вылечиться. От всех недомоганий сразу. За исключением разве что стервозности…

…Вторую попытку замедлить наше передвижение леди Майянка предприняла с утра. Послав ко мне свою наперсницу с сообщением, что занедужила и изволит почивать. Выслушав крайне эмоциональное сообщение служанки, я вздохнул, буркнул, что так и знал, и приказал Рыжему Лису срочно найти Молота.

Лис мгновенно вылетел в коридор, а я, вытащив из ножен кинжал, пододвинул к себе пару новых нательных рубах. И, развернув верхнюю, принялся деловито отрезать от нее кружевной воротник.

Понять, зачем я уродую еще не надеванную вещь, Веномия не смогла и удивленно вытаращила глаза.

В это время в дверь постучали, и на пороге возник запыхавшийся Молот:

— Звали, ваша светлость?

Я кивнул:

— Ну, и что там с колодой?

— Нашли, ваша светлость! В третьем доме, у мясника… Грязная, правда… Но ничего — ее сейчас отмывают, и эдак через полчаса все будет готово…

— Молодец… — буркнул я, и, повернувшись к Веномии, бросил ей изуродованную рубашку:

— Сложи ее поаккуратнее… А то помялась…

Выполнив мою просьбу, служанка снова превратилась в соляной столб. До тех пор, пока я не закончил со второй:

— Сложи и эту, а потом отнеси их своим хозяевам. Как проснутся — пусть сразу и надевают…

В оценке умственных способностей старой змеи я не ошибся — сложив два и два, она мгновенно побледнела и, сглотнув подступивший к горлу комок, пролепетала:

— Простите, ваша светлость, но зачем?

— Как ты понимаешь, должность Указующего Перста его величества — это не столько права, сколько обязанности… — вздохнул я. — Увы, оценив скорость нашего передвижения, я пришел к выводу, что раньше чем через десять-двенадцать дней мы до Арнорда не доберемся. А такого количества времени у меня нет: если я прибуду в столицу позже чем через пять, я гарантированно не успею выполнить все то, что обещал королю Вильфорду. Нарушить данное слово я не могу, поэтому вынужден воспользоваться правом карать…

— Правом… что? — побледнев еще сильнее, выдохнула служанка.

— Карать… Ну, наказывать… — хмуро буркнул я. — В принципе, какая разница, кто вынесет приговор, я или Королевский суд? Уложение — одно, значит, решая судьбу твоих хозяев, и я, и судьи будем руководствоваться одними и теми же статьями. Соответственно, если в рассмотрение дела не вмешается его величество, барон Самед и леди Майянка отправятся на эшафот. Получается, что особой необходимости везти их в столицу нет…

— Как это нет? — взвыла Веномия. — Вы же сами сказали, что король Вильфорд может вмешаться?

— Может… Если сочтет раскаяние твоих хозяев искренним, и если за них попросят люди, к мнению которых он прислушивается…

— Вот! Значит, необходимость есть!

— Да нету! — раздраженно воскликнул я. — Если бы они раскаивались, то мчались бы к королю, забыв про еду и сон. А они «занедужили и изволят почивать»… Так что давай неси… И не расстраивайся так — рука у меня легкая, они уйдут из жизни быстро. И почти безболезненно…


…Через трое суток я напрочь забыл, что такое привалы — «глубоко раскаивающиеся» Квайсты отослали карету в имение, а сами предпочли путешествовать налегке. Одвуконь. И путешествовать так, что давались диву даже мои, ко всему привычные, воины.

Просыпаясь ни свет ни заря, барон с баронессой неслись на конюшню, чтобы лично приказать конюхам седлать лошадей. А потом метались рядом с ними все то время, которое я и мои люди тратили на умывание, туалет и завтрак. Потом первыми запрыгивали в седло и вылетали со двора, чтобы спешиться только во время смены коня на заводного…

Чудеса выносливости, которые проявляли Размазня и его супруга, восхищали всех, кроме наперсницы баронессы: после дня безумной скачки немолодая, в общем-то, женщина сползала с коня на грани потери сознания. И доползала до выделенной ей комнатушки чуть ли не на четвереньках. Впрочем, хозяйку ее самочувствие почти не интересовало: увидев, что я поворачиваю коня к очередному постоялому двору, она пришпоривала свою лошадь и, поравнявшись со мной, принималась возмущенно интересоваться, чем вызвана необходимость останавливаться на ночлег в такой ранний час. А потом, выслушав мои аргументы, принималась довольно убедительно возмущаться…

…Мое желание переночевать в Кижере баронессу просто «убило»: по ее мнению, те три часа, которые оставались до заката, мы могли провести в седле. А переночевать где-нибудь в Иртишах или Белой Речке. Благо постоялые дворы в этих придорожных деревнях были «вполне даже ничего».

Не на шутку разошедшаяся леди Майянка успокоилась только тогда, когда я ей объяснил, что в Кижер меня ведет не желание выспаться на чистых простынях, а долг перед королем. В частности, желание проверить, как изменились порядки в гарнизоне после казни его капитана.

Слово «казнь» мгновенно выбило баронессу из колеи. И заставило мрачно молчать до того момента, когда мы выехали на холм, с которого были видны Восточные ворота Кижера…


…Дикое столпотворение, начавшееся у въезда в город, заставило леди Майянку побледнеть и даже подать голос:

— Там, у ворот, какая-то резня! Вы видите, граф?

Я вгляделся в происходящее, потом покосился на едущих чуть впереди Молота и Иглу и усмехнулся:

— Это не резня. Это нас встречают…

— Нас? — удивился Размазня. И ошалело добавил: — Меня так раньше не встречали… О, вы видели, граф? Там чуть телегу не перевернули!!!

— Черно-желтые сюрко видны издалека… — усмехнулся я. — Вот и стараются, дуроломы…

…Солдаты действительно старались. Изо всех сил. И даже пытались улыбаться. Правда, улыбки у них получались какими-то вымученными и не настоящими. А счастье от лицезрения самого Аурона Утерса получалось и того хуже. Скажем, упитанный здоровяк с арбалетом, щерящийся во все пятнадцать оставшихся во рту зубов, смотрел на меня так, как будто прикидывал, куда лучше всадить болт, его сослуживец со шрамом во все лицо то и дело вытирал о брюки потеющие ладони, а десятник — тот вообще стоял, согнувшись пополам. Так, чтобы я ненароком не увидел в его глазах выжигающую его изнутри ненависть.

Зато народ, собравшийся у ворот, радовался по-настоящему. Не мне, а возможности покуражиться над всесильными солдатами. Пара разбитных крестьян, чья телега стояла ближе всего к воротам, раз за разом уточняли размер подорожной и пытались выяснить, а почему она так сильно упала. Седой здоровяк, то ли кузнец, то ли каменщик, ехидно интересовался у одного из стражников причинами «трагической гибели» «уважаемого» Ширвана Крейдо, а грудастая девица в стареньком, но тщательно выбеленном сарафане «возмущалась», что ее никто не обыскивает.

Впрочем, стоило мне оказаться рядом с воротами, как народ мгновенно замолчал, сложился в поклоне, и в наступившей тишине я четко расслышал уважительный выдох:

— Законник!!!

…Услышав размеры пошлины, которую ей надо заплатить за въезд в Кижер, леди Майянка ошарашенно посмотрела на меня:

— Граф! У меня что-то со слухом?

Я отрицательно помотал головой:

— Нет, баронесса! Въезд в город слегка подешевел…

— По-вашему, втрое — это «слегка»? — удивленно спросила она.

— Я тут ни при чем… — улыбнулся я. — Ну, почти…

— Ага! Тогда я — королева Элиреи… — захихикала рыженькая девица лет эдак пятнадцати, прислушивающаяся к нашему разговору. — Только вот вышла из дворца и заплутала…

— Слышь, королева! Ща как вожжой перетяну — узнаешь, как рот разевать! — мрачно пообещал ее спутник. И на всякий случай поклонился: — Простите дочу, ваша светлость: дите оно ышшо! Дурное! Как… ярка какая!

«Дите» наморщило нос, потом заглянуло мне в глаза, не нашла там признаков обуревающего меня гнева и… улыбнулось. Так, что на ее щеках появились довольно симпатичные ямочки:

— Да я просто тавось… спасибо хотела сказать, ваша светлость! Если бы не вы — мы б до сих пор маялись…

— Пожалуйста… — улыбнулся я. И, с трудом удержавшись, чтобы ей не подмигнуть, направил коня между створок ворот…

…На то, чтобы доехать до постоялого двора, времени ушло столько же, столько требовалось, чтобы доехать от Кижера до Белой Речки: на Поточной улице, начинающейся у Восточных ворот и тянущейся аж до самой Рыночной площади, собрался чуть ли не весь город. Поглазеть на меня сбежались купцы, главы ремесленных цехов, торговцы, жители окрестных деревень и даже нищие!

Нет, центр улицы был совершенно свободен. Но вот ехать по нему было проблематично. Прежде всего, потому, что чуть ли не каждый уроженец Квайста, имеющий в своих глазах хоть какой-то вес, порывался меня поблагодарить. Кто-то ограничивался поклоном, кто-то — падал на колени, кто-то — пытался высказать благодарность вслух.

К моменту, когда мы подъехали к постоялому двору «Три короны», я точно понял, что Кижер НАДО было объезжать стороной. И сделать крюк верст эдак в двадцать-тридцать. Однако назад пути не было, и мне пришлось терпеть и улыбаться. Надеясь, что в постоялом дворе меня оставят в покое. Поэтому, увидев мэтра Билчо, хозяина «Трех корон», ожидающего нас за воротами своего заведения, слегка воспрял духом. И даже слегка пришпорил коня…

…Наряженный в новенькую, расшитую серебром черную котту и шоссы, мэтр Билчо с такой радостью сорвал с головы колпак, что я всерьез обеспокоился состоянием его шевелюры. Впрочем, стоило мне ответить на его приветствие, спешиться и пройти в таверну, как мысль о его волосах улетучилась в неизвестном направлении. Уступив место паническому ужасу: в шеренге из двух десятков подавальщиц, выстроенной напротив входной двери, не было ни одного знакомого лица! Мало того, судя по белизне рук и отсутствию на них каких-либо изъянов, ни одной из этих девушек никогда не приходилось работать!

— Интересно, сколько ему заплатили родители этих красавиц за то, что эти девчушки будут прислуживать нам за столом? — еле слышно поинтересовался Лис.

— Меня больше интересует, как они успели так быстро подсуетиться… — так же тихо ответил я.

— Ну, по Поточной мы ползли не быстрее муравья… — хмыкнул десятник. — За это время сюда можно было согнать всех жительниц Кижера…

— Всех? — ужаснулся я. — Да мне и этих слишком много…

А потом, наконец, заставил себя сдвинуться с места…


…Новые подавальщицы мэтра Билчо оказались на редкость милы и… неуклюжи. Несмотря на то что с врожденной пластикой у большинства из них было все в порядке, для того, чтобы пронести полный поднос от кухни и до наших столов, требовался недюжинный опыт. И толика удачи.

Нет, за задницы их не хватали. И не пытались усадить на колени: представители высшего света Кижера, выкупившие все столики в «Трех коронах», прекрасно знали, чьей дочерью является та или иная прелестница. Однако людей, набившихся в небольшой в общем-то зал, было столько, что пройти его из конца в конец, ни на кого не наступив и не толкнув, было бы затруднительно даже для хорошо тренированного бойца. Поэтому каждая «прогулка» к столикам и обратно превращалась для девушек в пытку. Которой не было ни конца, ни края…

Особенно трудно им было добираться до моего стола — рядом с ним постоянно толпились желающие выпить «с надеждой и опорой королевского трона Элиреи», их наследники и даже жены. И когда за их спинами появлялся кружевной чепец какой-нибудь из «подавальщиц», я прерывал разглагольствования очередного оратора и просил собеседников освободить проход…

…Когда гости осушили по первому кувшину с вином, одной просьбы стало не хватать: для того чтобы раскрасневшиеся гости сделали шаг в сторону, требовалось повторить просьбу раза по два-три. Но это было не самое страшное. К этому времени некоторые особо невоздержанные личности начали поглядывать на девушек с недвусмысленным интересом, а те, соответственно, дергаться.

Впрочем, все обошлось: сообразив, чем для него может закончиться такое веселье, мэтр Билчо быстренько заменил красоток из высшего света на настоящих подавальщиц, не боящихся ни мужских рук, ни соленых шуток. И ужин плавно перешел в состояние, которое Кузнечик называл «свинским»: некоторые присутствующие начали забывать об этикете и видели смысл жизни не в следовании долгу, а на дне своего кубка. Или в вырезе сарафана ближайшей подавальщицы. Впрочем, особенно хамски себя не вел никто, и я стоически терпел выпавшее на мою долю «счастье»…

После тоста барона Одвида «За прекрасных дам» стало значительно «веселее»: собравшиеся в таверне мужчины вдруг воспылали к дамам неугасимой любовью и принялись выражать им свои чувства. Так, как могли.

Большинство — сравнительно спокойно и в допустимых рамках. А вот троица похожих друг на друга рыжебородых мужчин, являвшихся, если мне не изменяет память, дальними родственниками баронессы Кижер, решила продемонстрировать свое отношение к женщинам на деле.

Старший, рослый детина с перебитым носом и сломанными ушами, схватил пробегающую мимо подавальщицу и, хохоча, подбросил ее к потолку. Младший последовал его примеру и повторил этот же «подвиг». Среднему, еле стоящему на ногах, этого показалось мало, и он, уставившись налитыми кровью глазами на сидящую рядом с мужем баронессу Майянку, потребовал у нее влезть на стол и продемонстрировать свою красоту тем, кто «в состоянии ее оценить»…

Договорить ему не дали — барон Одвид, мгновенно оказавшийся рядом с возмутителем спокойствия, что-то тихо прошептал, и мигом протрезвевшие братья принялись извиняться. Хором. При этом старательно не глядя ни на меня, ни на Воско с Оттом, подпирающих стены по обе стороны от входной двери…

— Вы страшный человек, ваше сиятельство! — непонятно с чего буркнула баронесса, дождавшись, пока откланявшиеся бородачи выйдут на улицу. Потом вздохнула и добавила: — Такой же страшный, как и ваш отец…

Разбираться, почему она считает нас страшными, я не стал. Вместо этого я подозвал к себе мэтра Билчо и попросил поднять в мою комнату бочку для омовения. И наполнить ее горячей водой.

Глаза хозяина «Трех корон» тут же погасли: постоялец, из-за которого в его таверну съехался весь цвет города, устал. А значит, в ближайшее время должно было затихнуть и все это, приносящее ему деньги, веселье.

— Через полчаса будет… — грустно пробормотал он. И куда-то пропал…


…Для того чтобы покинуть разошедшееся общество и уйти отдыхать, мне пришлось выдержать самый настоящий бой: порядком перепивший барон Одвид, размахивая руками, пытался убедить меня в том, что настоящие мужчины покидают стол только на рассвете. И идут в бой, еще ощущая на губах вкус молодого вина и хорошо прожаренного мяса.

Его младший брат, барон Пристон, придерживался такого же мнения. А вот супруга барона, леди Лимира, вдруг встала на мою сторону:

— Вино и мясо — это, конечно, хорошо. Но только для тех, кто забыл, что такое любовь. На мой взгляд, идти в бой, ощущая на губах вкус нежных губ какой-нибудь красавицы намного приятнее, чем дышать перегаром…

— Точно! — воскликнул барон. Потом восхищенно посмотрел на супругу и… жизнерадостно хохотнул: — А еще лучше, чтобы красавиц было две!

— Я думаю, что в этом вопросе граф Аурон прекрасно обойдется без нашего совета… — дипломатично заметила баронесса. И, взяв супруга за руку, добавила: — Дорогой! Я думаю, что тебе нужно взять бразды правления застольем в свои руки и объявить гостям, что его светлость устал с дороги и изволит пойти почивать…

Минут через десять, выбравшись наконец во двор, я стянул с себя порядком поднадоевшее сюрко, глубоко вдохнул и… поморщился — ветер, дующий со стороны Кожевенной слободы, доносил до таверны запах дубла, извести и шамши.[43] Желание прогуляться тут же куда-то пропало, и я, вздохнув, отправился до ветру…

…По пути обратно я решил проверить, чем занимаются выставленные Лисом часовые, и немножечко их поискал.

Часовые бдели. То есть несли службу там, где их выставил десятник. Поболтав с каждым и удостоверившись, что они бодры и предельно внимательны, я отправился спать. Вернее, неторопливо побрел к лестнице, ведущей на второй этаж, мечтая, чтобы там не оказалось ни одной из тех красоток, которые прислуживали мне за столом.

Увы, моим мечтам так и суждено было остаться мечтами — у входа в мою комнату стояли четыре девицы. Пунцовые, как спелые яблоки. И о чем-то негромко разговаривали. Впрочем, стоило мне шагнуть в коридор, как они мгновенно забыли обо всем и… присели в реверансе. И задержались в нем. Так, чтобы я гарантированно успел полюбоваться прелестями всех четверых.

Стоять на месте было чревато, поэтому я, стараясь не пялиться ни в чей вырез, двинулся по коридору. И, остановившись в паре шагов от девушки, смутно похожей на нового капитана городской стражи, вопросительно посмотрел ей в глаза. Однако ответила не она, а стоящая за ней «подавальщица»:

— Ваша милость, как вы и просили, бочка с водой уже в вашей комнате… А мы… мы поможем вам раздеться…

— Раздеться? — переспросил я. И тяжело вздохнул: судя по нахмуренным бровям и сжатым зубам, эта четверка решила идти до конца.

В этот момент за моей спиной скрипнула дверь, и возникший рядом со мной Лис негромко поинтересовался:

— Вы позволите проверить вашу комнату, ваша светлость?

— Проверяй… — искренне обрадовавшись его появлению, буркнул я. А потом протянул ему свое сюрко. — Брось его куда-нибудь. Жарко…

Лис забросил сюрко на плечо, приоткрыл дверь и, улыбнувшись прелестнице, стоящей рядом с нею, шагнул внутрь…

…Щелчок арбалета… Глухой удар нашедшего цель болта… Шелест моих мечей, покидающих ножны… Дикий визг отпрянувших к стенам девушек…

Время на миг остановилось, а потом скачками устремилось вперед…

…Комната, освещенная светом четырех свечей… Ни одного человека, кроме Лиса, медленно сползающего по стене… Хвостовик болта, торчащий из правого подреберья… Слабое шевеление пальцев левой руки…

«Окно… Двое… Меч и арбалет…» — прочитав короткую цепочку условных знаков, из последних сил сплетаемых Рыжим, я, не тратя время, прыгнул в ночь. Туда, куда ушли мои несостоявшиеся убийцы…

## Глава 19. Принцесса Илзе

— Хто? — ленивый голос Меланта, раздавшийся сверху-сзади, чуть не заставил меня вздрогнуть.

— Да Валия, Детоубийца… — раздраженно ответил ему Гной.

— Сдохла, что ли?

— Нет, в город, на подработку несу…

— Ну, скажешь тоже, «на подработку»… — возмутился стражник. — Да кто на нее позарится?

— Мало ли желающих?

— Ладно! Тогда выручкой поделиться не забудь… — хохотнул Мелант, наконец сообразив, что Гной над ним издевается. А потом вспомнил о необходимости проверять трупы, которые выносят из Кошмара: — Брось ее на землю — ткну копьем, что ли…

— Давай… — безразлично буркнул Гной, и я почувствовала, что сползаю с его плеча.

«На спину!!! Клади на спину!!!» — почувствовав землю правым боком, взвыло перепуганное подсознание.

«Сейчас перевернет…» — без особой уверенности подумала я и тут же ощутила, как сапог палача упирается мне в плечо.

Несильный толчок — и я оказалась на спине. А мгновением позже услышала, как икнул Мелант.

Представив себе то, что сейчас должен видеть стражник, я ему даже посочувствовала: в добром десятке дыр, прожженных в укутывающей меня мешковине, виднелась обугленная плоть. А под правой грудью — поцарапанные и закопченные обломки ребер!

— Ужас… За что ее так, а? — воскликнул стражник, кое-как оклемавшись от увиденного.

— Мэтр Джиэро думал, что она притворяется… — фыркнул Гной. — Вот, клеймом и истыкал…

— Раскаленным? — зачем-то уточнил стражник.

— А каким еще? Раскаленным, конечно… Только вот эта тварь все равно не ожила…

— С такими ранами оживешь, как же… — с омерзением в голосе пробормотал Мелант. И, подумав, буркнул: — Ладно, что тут проверять? Неси уже. Тем более что падальщик уже подъехал…

— Как скажешь… — хмыкнул палач. И снова пошутил: — Только калитку открой, а то через стену я ее не переброшу…

— Открываю… — вздохнул Мелант, и я услышала самый восхитительный звук на свете — звук сдвигаемого в сторону засова. А мгновением позже расплылась в счастливой улыбке — с улицы донесся голос того самого падальщика, который уже возил меня в Навье урочище: — Добрый день, ваша милость!

— Привет… Сегодня труп один… — поздоровался с ним Гной. Потом сделал несколько шагов и с размаху зашвырнул меня в телегу. Что меня не особо расстроило: стены Кошмара остались позади, а, значит, там, впереди, меня ждала новая жизнь…

…Новая жизнь началась с удара спиной обо что-то твердое, жуткого смрада разлагающихся трупов и омерзительной лужицы из слизи, в которую я уткнулась правым плечом и носом. Через мгновение к этим ощущениям добавилась тяжесть от пары собачьих трупов, зачем-то брошенных на меня возницей, и боль в растянутом во время падения запястье. Однако все это ничуть не ухудшило моего настроения. И как только телега тронулась с места, я тут же ушла в воспоминания…

…Пленочки слетели с луковицы так быстро и легко, как будто обладали собственной волей, и искренне хотели мне помочь. Слегка удивившись их «поведению», я собралась с духом, вгляделась в возникшую перед глазами картину и заулыбалась: надо мной стоял граф Аурон. Собственной персоной. Таким, какой он был в первое утро нашего знакомства:

— Все. Теперь вы снова можете и двигаться, и говорить. Приношу вам свои извинения и за похищение, и за способ, которым мне пришлось воспользоваться, чтобы вывезти вас из Свейрена…

— Уважающий себя дворянин сначала представляется… — там, в прошлом, пробормотала я. А я-сегодняшняя прикипела к глазам своего похитителя: в них вот-вот должно было появиться самое настоящее чувство вины! Вины передо мной!

Конечно же оно появилось. Сразу же, как только граф понял, что у меня затекли руки:

— Кровообращение сейчас восстановится…

«Угу… Восстановится… А ты сейчас покраснеешь…» — ехидно подумала я. И… остановила Время: смотреть на то, как лицо графа заливает краска стыда, мне почему-то расхотелось.

Сообразив, что опять «поплыла» и готова потеряться в приятных воспоминаниях, я мысленно обозвала себя дурой, кое-как отрешилась от всего, что говорил мне Утерс-младший, и принялась вглядываться в окружающий его рельеф.

«Две сосны над обрывом… Правильно… Пять камней, похожих на жемчужины в баронской короне… Вот… Перекат с двумя валунами, похожими на женские колени… Отмель… Луг… Дуб на опушке… А где тот самый овраг? Должен быть чуть правее дуба… Вот!!!»

Увидев последнюю примету, нужную не столько Равсарскому Туру, сколько мне, я почувствовала жуткое облегчение. И позволила себе немножечко расслабиться и заново пережить такую волнующую процедуру купания меня в реке…

…Там, в прошлом, стоя на берегу в одной рубашке и глядя на прячущего взгляд графа, я искренне верила в то, что без всяких проблем сломаю и его, и его слугу. И, вместо того чтобы наслаждаться чистотой его помыслов и чувств, работала, пытаясь нащупать его слабости!

«Прикажите своему спутнику уйти куда подальше, потом помогите мне раздеться и намыльте спину… — мысленно передразнила себя я. — Вы всегда так обращаетесь с женщинами?»

«Всегда…» — с горечью отозвалось мое второе «я». И услужливо напомнило фразу, сказанную мне леди Камиллой по поводу его поведения по отношению ко мне: — «Что ж, хоть в этом он остался самим собой…»

«Разве это плохо?» — мысленно воскликнула я. И, не дождавшись ответа, поняла, что он и не нужен.

Это было плохо. И еще как. Ведь я точно знала, что за все время нашего «путешествия» от Свейрена и до ущелья Кровинки Утерс-младший ни разу не посмотрел на меня как на женщину.

Чтобы отогнать от себя грустные мысли, я сконцентрировалась на образе горящей свечи и ушла в транс. Как можно глубже. И… перестаралась…

…— Ва-а-аше высочество-о-о-о! Очни-и-итесь!! Ну, ва-а-аше высочество-о-о!!! — услышав плач Адили, я открыла глаза, удивленно уставилась на склонившуюся надо мной наперсницу и вздрогнула: рядом с ее щекой, на иссиня-черном небе, искрилась россыпь Пояса леди Ирикнии![44] А значит, я провела в трансе не несколько часов, а целый день! И теперь не успею осмотреть место моего «торжественного выхода»!

— М-да… — мрачно вздохнула я и попыталась сесть.

— Ой!!! — услышав мой голос, воскликнула Адиль. — Вы… очнулись?

— Как видишь, да… — хмуро пробормотала я и принялась избавляться от остатков мешковины.

— Вам не больно? — с ужасом глядя на «мои» живот и грудь, спросила наперсница. — Ваши ра…

Вместо ответа я отодрала от внутренней стороны мешка обугленный кусок мяса и продемонстрировала его служанке:

— Он не болит…

— Ух ты! — восхитилась она. И засияла.

— Сколько рубашек ты привезла? — принюхавшись к одежде Валии, поинтересовалась я.

— Четыре, как вы и приказали… И все остальное по списку…

— Отлично… Тогда идем к реке — я хочу выкупаться и переодеться…

…Ночное купание в Мутной оказалось гораздо менее приятным занятием, чем год назад. Во-первых, спину мне мылил не граф Аурон, а Адиль, а во-вторых, мне было безумно страшно. Страшно уходить из Свейрема. Страшно ночевать в лесу в полном одиночестве. Страшно оставаться наедине с Равсарским Туром и его воинами. Поэтому, несмотря на теплый ветерок, дующий вдоль русла реки, я тряслась мелкой дрожью и клацала зубами.

Адиль, зная мой упрямый нрав, благоразумно молчала. И лишь иногда позволяла себе тяжело вздохнуть.

Правда, к моменту, когда мои волосы оказались высушены, а я — одета, она все-таки не выдержала и поинтересовалась:

— Ваше высочество! А может не стоит?

— Стоит… — вздохнула я. — Если я вернусь во дворец, то умрет моя мать, мой отец и… еще очень много ни в чем не повинных людей…

— А если не вернетесь?

Я закрыла глаза, вспомнила безумное лицо Детоубийцы, забившейся в угол своей камеры, свою руку с пузырьком Черного Забвения над глиняной кружкой с водой и тяжело вздохнула:

— Одну жизнь я уже забрала… И на этом, судя по всему, не остановлюсь…

— Но тогда… — начала было Адиль и тут же замолчала. Видимо, вспомнив про мою мать и отца. — Ясно… А можно, я пой…

— Нет… — я помотала головой. И, представив себя без единственной верной служанки, чуть не застонала в голос: — Нет, нет и еще раз нет!

— Как прикажете, ваше высочество… — глотая слезы, пробормотала Адиль и зажмурилась.

В свете звезд ее искаженное мукой лицо вдруг показалось мне серым. И я вдруг почувствовала, что ей тоже нужна надежда:

— Как я и сказала, езжай в имение. К отцу. Если все пройдет, как я планирую, то мы еще увидимся…

…Еле слышный перестук копыт я услышала перед самым восходом солнца. И, прислушавшись к своим ощущениям, криво усмехнулась: Великая Мать Виера из меня пока не получалась. Нет, справиться с нервной дрожью и ознобом мне удалось без труда, но до полной уверенности в себе было еще далеко.

«Великая Мать Виера прекрасна, как рассвет в высокогорье, горяча, как огонь лесного пожара и нежна, как прикосновение южного ветра. Ее голос чарующ, как пение ветра в горных теснинах, а взгляд ласков, как поцелуй матери… — голосом Беглара Дзагая подсказала память. — Но все это — только для ее эдилье.[45] Для всех остальных гюльджи-эри[46] холодна, как вечные снега Белого Клинка. И смертоносна, как Меч Полуночи…»[47]

«Ты прекрасна, как рассвет… — вполголоса буркнула я. — Поняла? Вот и соответствуй!»

«Неразумные щенки, узнавшие про кинжал, который Великая Мать носит на поясе, верят в то, что этот кусок отточенной стали — тот самый Жнец Душ, которым Ойтарр сразил Великого Змея Угериша. И страшно боятся его прикосновения. Что с них взять — дети! Главное оружие гюльджи-эри — это Слово. Одно шевеление ее губ — и там, в будущем, рвутся нити чьих-то жизней, а в ткани мира, выплетаемой сестрами Дэйри, меняется рисунок… Великая Мать — это Солнце и Ночь, Страсть и Тлен, Жизнь и Смерть…»

«Слышишь, а еще ты — Страсть и Тлен! — увидев, что из-за поворота русла показались головы головного дозора равсаров, хмыкнул внутренний голос. — Давай уже, соберись! Иначе ты никогда не увидишь ни замок Красной Скалы, ни своего ненаглядного Аурона Утерса…»

«Увижу!» — разозлилась я и, забившись поглубже в овражек, приготовилась ждать…

…Восседающий в седле мощного черного жеребца Равсарский Тур вел себя, как подросток, первый раз в жизни выехавший в военный поход: хватался за меч, привставал на стременах, без нужды пришпоривал и осаживал коня. И не замечал удивленных лиц своих воинов.

На мой взгляд, его можно было понять: где-то тут, у одной из излучин Мутной, его обещала ждать Великая Мать Виера. И он панически боялся не узнать место, которое она ему описала.

Я тоже этого боялась — до рассвета оставалось всего ничего, а этот недоделанный Тур упорно не замечал ни «Коленей» в русле реки, ни приметных деревьев на холме, ни баронских «жемчужин» под ними.

«Дура ты! — ругалась на себя я. — Какие, к Великой Матери, жемчужины для горца? Кремень, гранит, базальт… Лед, в конце концов…»

Второе «я» угрюмо возражало:

«Ну не слепой же он, правда? Значит, не может их не увидеть!»

И не ошиблось: Беглар Дзагай все-таки увидел. Колени. Но только тогда, когда проехал мимо и обернулся…

— Хейя!!! — подняв коня на дыбы, заорал он и, выхватив из ножен меч, вскинул его над головой.

«Грохнешься же, дурень…» — подумала я, наблюдая за чудесами вольтижировки. И на всякий случай поплотнее вжала голову в плечи, чтобы мечущийся вдоль противоположного берега всадник меня не заметил.

На то, чтобы сообразить, где именно я приказала ему ждать, у моего «эдилье» ушло минут десять. И еще столько же он метался вокруг плоского, как стол, камня, пытаясь меня углядеть. В общем, к моменту, когда русло реки залил свет восходящего солнца, я пребывала, как бы выразиться помягче, в крайне раздраженном состоянии. И, не переставая, орала. Мысленно, конечно: «Сядь же, наконец, дурень!!!»

Сел. Но вертеться продолжил. Его воины, не понимающие, что происходит, пялились на своего вождя. А я — на солнце. Вернее, на розовую полоску, медленно наползающую на самый край овражка, в котором я пряталась.

Когда полоска ненадолго замерла на самом краю, а потом поползла вниз, я набрала в грудь воздуха, дождалась, пока Тур очередной раз отвернется, и встала. Мгновенно оказавшись залитой солнечным светом с головы и до середины бедер.

…При виде меня, возникшей из ниоткуда, у воинов Тура поотваливались челюсти. Зато на лице у их вождя появилась восхищенная улыбка:

— Великая Мать!!!

Нет, его голоса я не слышала — его заглушало журчание воды и шелест листьев в кронах деревьев. Но сказать что-либо еще он был явно не в состоянии.

Мысленно поблагодарив своих учителей за науку, я неторопливо спустилась к кромке воды и еле заметно пошевелила пальцами.

О-о-о! Тур оказался в седле чуть ли не раньше, чем я закончила движение. А мгновением позже его конь влетел в реку. И рванулся ко мне, поднимая целые облака разноцветных брызг.

Прыжок с коня к моим ногам был не менее красив, чем эта скачка: Равсарский Тур вылетел из седла, как огромный горный орел, пал на землю, как сокол, взявший дичь, и… замер, стоя на одном колене!

— Великая Мать! — еле слышно прошептал он.

— Мой эдилье… — так же тихо ответила ему я.

Беглар Дзагай дернулся, как от удара хлыстом, и посмотрел на меня расширенными от дикого восторга глазами:

— Эдилье?

— Да… — кивнула я. И улыбнулась. Так, чтобы он понял, как я его вожделею…

С трудом проглотив подступивший к горлу комок, военный вождь равсаров облизнул разом пересохшие губы и… догадался поздороваться:

— Крови врагов твоему… клинку, мужества твоим сыновьям, дерева твоему очагу…

— Твердости твоей деснице, остроты — взору и силы — чреслам… — после небольшой паузы ответила я. Естественно, сделав акцент на последних двух словах.

Воин покачнулся, потом мигом оказался на ногах и прижал кулак к правой половине своей груди:

— O-о-о… Я…

Дать ему возможность проявить силу своих чресел в мои планы не входило, поэтому, прижав палец к его губам, я негромко прошептала:

— Молчи… Сейчас, в начале Пути, ты еще только эйлешш…[48] А вот когда я тебя прокую…

Равсар вздрогнул всем телом, закрыл глаза и… расправил плечи еще шире:

— Приказывай, о Великая Мать! Я готов идти за тобой даже в пасть Угериша…

— Ответ, достойный моего эдилье… — усмехнулась я. Потом нахмурилась, подняла правую руку на уровень глаз, покрутила ее вправо-влево и поморщилась: — Прикажи своим воинам забрать ее вещи. Этому телу нужен достойный уход. И… где моя лошадь?

## Глава 20. Алван-берз

— А вот и Юлдуз-итирэ…[49] — вполголоса пробормотал Касым. — Вон, над барханом…

— Вижу… — так же тихо ответил Алван.

— Час волка. Третий день осени… — непонимающе уставившись на побратима, добавил воин. — Или я не так понял белолицего лайши?[50]

— Ты понял его правильно… — устало прикрыв глаза, выдохнул Алван. — Но шестнадцать полных рук[51] воинов — это еще не термен.[52]

— Да, но он сказал, что в этот день и этот час на южной стене Ош-иштара[53] не будет ни одного часового! — возмутился Касым. — Значит…

— Лайши хитры, как лиса, и ядовиты, как скорпион. Кто знает, чего они ищут в степи?

— Тогда зачем мы сюда пришли? — удивленно спросил воин.

— Не знаю… — честно признался Алван. — Хотя… Нет, знаю! Я пришел, чтобы дождаться знамения…

— А оно будет? — немного помолчав, спросил воин.

— Все в руках Субэдэ-бали.[54] Как он решит — так и случится…

— Ойра![55] — вполголоса буркнул Касым и затих…


…Юлдуз-итирэ неторопливо брела по тропе, проложенной для нее быстроногим скакуном Идэге-шо, и равнодушно поглядывала на медленно остывающую после жаркого дня степь. Каждый шаг ее копыт, острых, как лезвие засапожного ножа, взрезал ночную твердь, заставляя ее рассыпаться огненными искрами. А жаркое дыхание, вырывающееся из усеянной клыками пасти, заставляло содрогаться крадущихся следом Шакалов.[56] Гордая, не знавшая прикосновений человеческих рук шея, черный, без единого белого пятнышка, круп, искрящиеся сотнями мелких алмазов грива и хвост — Кобылица Рассвета была прекрасна, как отражение солнца в зеркале Сердца Степи,[57] бесстрашна, как Субэдэ-бали, и неуловима, как ветер. Поэтому ей не было дела до того, что за ее спиной, из-за черной линии барханов, едва-едва различимой в свете звезд, уже показались налитые кровью глаза Ужаса Песков, Одизи-лашшара.[58] Впрочем, будь на месте Юлдуз-итирэ сам Алван, он бы тоже не ускорил свой бег: погоня, длящаяся целую вечность, может надоесть. Даже мальчишке, еще не вкусившему крови своего врага…

— И-и-и-э-э-эрррау-у-у-у… — раздавшийся по правую руку торжествующий рев Дэзири-шо, загнавшего добычу, заставил Алвана вздрогнуть, и… расплыться в торжествующей улыбке: Субэдэ-бали подавал ему знак. И еще какой: рев боевого кота Первого Меча Степи обещал ерзидам[59] великую добычу. А тому, кто поведет их в бой — неувядающую славу и память в веках!

— Дэзири-шо? — не веря своим ушам, ошалело выдохнул Касим. — Ночью?

Алван вскинул голову к ночному небу, закрыл глаза, с хрустом сжал правый кулак и кивнул:

— Да…

Потом набрал в грудь воздух, приложил к губам манок, и над степью раздалось негромкое уханье совы…

…Белолицый лайши не обманул: на южной стене Ош-иштара не оказалось ни одного часового. Мало того, часовых не оказалось ни перед окованной сталью дверью длинной-юрты-для-солдат, ни на лестнице, ведущей к ней, ни у южных ворот города. Там, где должны были находиться вооруженные до зубов воины, было пусто — ни следов борьбы, ни трупов, ни крови. Впрочем, думать о том, не является ли лайши посланником даэва смерти Хелмасты, Алвану было некогда — отправив шесть полных рук воинов в спящую мертвым сном длинную-юрту-для-солдат, он вместе с остальными рванул вверх по узенькой улочке. К центру Ош-иштара. Пьянея от дикого рева несущихся за ним воинов.

— Алла-а-а!!!!

…Город просыпался слишком медленно: услышав боевой клич сыновей Степи, жители каменных нор, с молоком матери впитавшие уверенность в том, что воинам ерзидов никогда не взобраться на неприступные стены Ош-иштара, удивленно выглядывали из окон, даже не озаботившись взять в руки меч или натянуть на себя кольчугу! А тех немногих, кто все-таки брался за оружие, было слишком мало. И неудержимая песчаная буря из ерзидов, опьяненных кровью врага, без труда сметала их со своего пути…

Северяне умирали быстро не только потому, что их было мало: здесь, в узких ущельях из тесаного камня, на утоптанной сотнями ног земле, им приходилось драться с воинами Алвана лицом к лицу. Сжав в руках рукояти мечей, а не ложа арбалетов, и не пряча трусливые сердца за одеждой из хладной стали. Получалось у них не очень — привыкшие стрелять по врагам с высоты городских стен, эти дети шакала и гиены оказались слабы, как только что проклюнувшийся из яйца цыпленок. И так же трусливы: из двух десятков полных рук [60] воинов, охранявших Ош-иштар, настоящее сопротивление оказало человек двадцать. Но для того, чтобы остановить почувствовавших вкус вражеской крови ерзидов, этого было недостаточно.

Нет, среди защитников города были и настоящие багатуры — четверо охранников дома у рыночной площади, завалив мебелью единственную входную дверь, сдерживали натиск двух полных рук воинов почти целый час. А когда над их головами заскрипела черепица, и они поняли, что по крыше крадутся забравшиеся туда степняки, то зарубили своих хозяев и бросились на мечи.

Зря: в роду Алвара нашлось бы место для каждого из них. Ибо, как говорил Субэдэ-бали: «Чтобы воспитать воина, хватит пятнадцати лет. Чтобы воспитать багатура, недостаточно жизни. Поэтому воины — пыль земли. А багатуры — ее соль. Соль, которая придает вкус земному существованию…»

Он, Алван, был полностью согласен с богом: ведь две полные руки воинов и еще четыре человека из шести рук, посланных им в длинную-юрту-для-солдат, уже никогда не вернутся к своим сыновьям. И из них никогда не вырастут багатуры. Такие, как те два лайши, которые забрали их жизни…

М-да… Двое… Отец и сын. Вцепившиеся в мечи еще до того, как проснуться. И оказавшиеся в узком коридоре, ведущем на второй этаж юрты, раньше, чем режущие всех подряд воины Алвана! С ума сойти — эти отпрыски Хелмасты, встав спиной к спине, отправляли во Мрак любого, кто оказывался на расстоянии выпада. И бились даже тогда, когда целая рука воинов, взобравшихся на второй этаж по стене, ударила им в спину.

Сабли, копья, арканы, строй, закрывающийся щитами, — эти двое танцевали со Смертью так хорошо, что ичитай[61] Даргин из рода Ошт позвал в длинную-юрту-для-солдат его, Алвана. А он, как полагается верному сыну Субэдэ-бали, даровал им право Выбора. Забыв про то, что они — лайши.

Увы, войти в его род воины не согласились. Так же, как не согласились и разделить с ним чашу с кумысом. Однако Алван не расстроился: перед тем, как уйти на север, оставив за своими спинами догорающий Ош-иштар, багатуры преподнесли ему дар. Лучший из тех, который он мог бы представить. Они назвали его Алван-берзом. То есть вождем вождей. И это было услышано. Всеми. Ибо устами багатуров говорит сам Субэдэ-бали. И это знают даже дети.

Правда, для самого Алвана их слова оставались просто словами еще долго. До того самого момента, когда он выбрался из полыхающего Ош-иштара, и, поднявшись на тот самый бархан, на котором услышал рык Дэзири-шо, приказал Касыму начинать делить добычу. Правда, увидев, что его побратим выталкивает на Белую кошму[62] десяток заплаканных женщин, он вдруг понял, что вся взятая в Ош-иштаре добыча — лишь тлен. Пыль, осевшая на губах после песчаной бури. Ибо что может сравниться со славой, ожидающей его в краю холодных зим? С той самой, которая может вознести его вровень с великим Атгизом Сотрясателем Земли, некогда предавшим огню половину Диенна? Ничего. Ни женщины, ни оружие, ни кони. Поэтому, равнодушно скользнув взглядом по выглядывающей из разрыва платья обнаженной груди одной из девчушек, он перевел взгляд на тоненькую полоску смятой травы, оставшейся за уходящими на север багатурами. И… вздрогнул: прямая, как стрела, полоса тоже была знамением! Знаком, поданным ему Субэдэ-бали!

«Благодарю тебя, о Великий!!! — склонив голову, и прижав к груди правый кулак, подумал он. — И совсем скоро я направлю туда бег своего коня…»

— И-и-и-э-э-эрррау-у-у-у… — удовлетворенно ухнул Дэзири-шо. Подтверждая, что Субэдэ-бали принял данную ему клятву…

— Дэзири-шо? Опять? — забыв про зажатую в руке золотую чашу, выдохнул мгновенно оказавшийся рядом с Алваном Касым.

— Да, опять! — усмехнулся будущий берз. И, показав пальцем на пылающий город, добавил: — Ибо это — только начало: скоро мы пойдем на север!

— То есть… тебя услышали? — вытаращив глаза, прошептал побратим.

— Да…

— О-о-о!!! — восторженно выдохнул воин. Потом посерьезнел, выхватил из ножен саблю и… упал на одно колено: — О Алван-берз! Я, Касым, сын Шакрая, отдаю тебе свое оружие и свою жизнь…

Над барханом установилась мертвая тишина. Воины рода, услышав первые слова Клятвы Клятв, пытались понять, что заставило их родственника вспомнить эти полузабытые слова. А пленницы, кожей почувствовавшие важность происходящего, на всякий случай старались даже не дышать.

«Клятва Клятв? Мне, Алвану, сыну Давтала? Мужчине из рода Надзир, о котором не слышала половина степи? Впрочем, что тут странного? Ведь не кому-нибудь, а мне дважды прорычал Дэзири-шо. Не для кого-нибудь, а для меня Субэдэ-бали пустил на север стрелу из травы. И… не кого-нибудь, а меня лайши назвали берзом…»

— И-и-и-э-э-эрррау-у-у-у… — глухой рык, прокатившийся по степи третий раз за это утро, заставил Алвана прервать свои размышления.

— Встань, Касым-шири![63] — голосом, не терпящим возражений, приказал Алван. — Ты услышан…

Воин мгновенно оказался на ногах, развернулся лицом по направлению, откуда раздался рык Дэзири-шо, и, прижав саблю ко лбу, выдохнул:

— Благодарю тебя, о Субэдэ-бали…

Потом перевел взгляд на Алвана и добавил:

— Благодарю тебя, о Алван-берз…

«Это — первая Клятва Клятв, которую тебе дадут… — прозвучало в голове у Алвана. — Их будет много. Ибо север велик. И для того чтобы захватить десятки городов и сотни деревень, тебе придется объединить под своей рукой всю степь. До последнего воина…»

«А я смогу?» — спросил себя Алван.

«Иди и возьми! — сказал тебе сын севера, не испугавшийся прийти в степь в одиночку — напомнил Голос. — „Иди и возьми…“ — прогудел огонь, пожирающий дома Ош-иштара… „Иди и возьми…“ — прорычал Дэзири-шо…»

«Пойду и возьму…» — глядя на закопченные стены первого поверженного им города, подумал Алванберз. Потом набрал в грудь воздух, вскинул над головой сжатый кулак и заорал:

— Алла-а-а!!!!

— Алла-а-а!!! — подхватили его воины.

И над степью раскололось небо…

## Глава 21. Аурон Утерс, граф Вэлш

…— Ты что, ослеп? Я тут, справа! Вернее, уже слева! А теперь — за твоей спиной! Да что с тобой, Ронни? Давай уже шевелись… И это ты называешь уходом от удара? Слишком медленно, мальчик мой! Слишком!!! М-да… Эта попытка тоже никуда не годится: скручивание корпуса должно быть быстрым, как бросок шеи. Или удар молнии. Пропустил мимо себя удар — и в атаку… А ты двигаешься, как новорожденный теленок… И чему я тебя учил?… Все, ты — труп… Дважды… Нет, трижды… Да брось уже мечи — руки я тебе уже отрубил… Эх, чему я тебя учил все это время?… Ладно, дуй в Угол — поработаем над скоростью передвижения…

— Опять в темноте? — мрачно спрашиваю я. И, встав с пола, обреченно бреду к указанному месту.

— Разве это — темнота? — удивленно спрашивает Кузнечик. — По-моему, света тут предостаточно…

…Действительно, разве это темнота? Свеча горит? Горит. Что-то там освещает? Освещает. А то, что подсвечник стоит в дальнем от меня углу комнаты, за поставленным вертикально щитом, на который, для «полного счастья», наброшена еще и воловья шкура — это ерунда. Мелочи. Ведь если в комнате есть горящая свеча, значит, я должен видеть. Все: пол, стены, мебель и даже потолок. А еще противника, его оружие, движения, направление взгляда. Ни, и реагировать на них.

А у меня почему-то не получается. То ли потому, что Кузнечик слишком быстр, то ли потому, что ТЕМНО!!!

— Драться днем, при свете солнца, на сухой и ровной поверхности может любой дурак… — мгновением позже, пытаясь вбить тренировочный меч мне в печень, усмехается Учитель. — А вот по колено в грязи, под струями проливного дождя и в кромешной тьме — только те, кого этому целенаправленно учили. И у кого хватило силы воли и упрямства заставить себя и двигаться, и смотреть, и видеть. Не криви губы — света тут действительно предостаточно. Иначе бы я не попадал туда, куда хочу… Вот твоя левая ключица. Чувствуешь? А вот — правое колено… Левое подреберье… Локоть… О!!! Увернулся!!! Случайность?

— Угу… — стараясь не обращать внимания на вспышки боли, бурчу я.

— В бою нет места для случайностей. Одна ошибка — и погибнешь не только ты, но и те воины, которых тебе, Утерсу, придется вести за собой. А, значит, десятки, если не сотни мужчин уже никогда не вернутся к своим семьям. Представил? Молодец! А теперь перестань таращить глаза и постарайся меня почувствовать. Всего сразу. Да не пялься ты на мои руки, дурень! Я же говорю — всего сразу!!!

«Всего сразу…» — мысленно повторил я. И криво усмехнулся: сейчас, при свете звезд, я видел не только контуры фигуры прячущегося рядом с кузницей мужчины, но и гримасу, уродующую его лицо.

Ненависть. Нетерпение. Предвкушение. Что-то вроде беспокойства — видимо, за друга, оставшегося лежать где-то за моей спиной. И готовность атаковать…

— Беги!

Услышав едва слышный хрип, раздавшийся из-за моей спины, этот наглец упрямо сдвинул брови и переложил меч в левую руку.

— Да беги же! Это сама Смерть!!!

«Не побежит…» — подумал я. И, ощутив начало движения, скользнул на полшага вперед и в сторону, уклоняясь от брошенного в меня ножа.

— Тварь!!! — взвыл мечник, обескураженный своим промахом. И тут же бросился в атаку…

…Как говорил Кузнечик, «ненависть — не лучшее подспорье в бою». Ибо она мешает думать. Поэтому первое же движение воина, явно привыкшего работать только в строю и со щитом на левой руке, оказалось последним: мой правый клинок аккуратно чиркнул по сгибу локтя его мечевой руки. А левый врубился в колено выставленной вперед ноги.

— А-а-а!!! — устрашающий вопль, который должен был ввести меня в ступор и дать убийце шанс меня достать, слегка запоздал. Как и удар в живот кинжалом, зажатым в левой руке: к тому моменту, как остро отточенное лезвие рванулось вперед, я уже стоял за спиной противника, а навершие рукояти моего правого меча завершало путь к его виску…

Увидев едва заметную тень, несущуюся ко мне со стороны постоялого двора, я выхватил из ножен метательный клинок и… тут же вложил его обратно: судя по пластике движений и топору, зажатому в правой руке, это был Колченогий Дик.

— Что, и этого уже уделали, ваша светлость? — остановившись в шаге от меня, вопросительно выдохнул он.

— Угу… Останови ему кровь, а потом оттащи и его, и второго… куда-нибудь на конюшню… И допроси… — приказал я. Потом забросил мечи в ножны и рванул обратно. К постоялому двору…


…На лбу бледного, как полотно, Рыжего Лиса серебрились капельки пота. А в глазах плескалась такая боль, что у меня по спине тут же побежали мурашки.

— Быстро вы, ваша светлость… — кое-как разлепив пересохшие губы, выдохнул десятник.

Я пожал плечами, отпихнул в сторону Горена, плюхнулся на подставленный Иглой табурет и прикипел взглядом к хвостовику болта, торчащего из раны. В душе сразу что-то оборвалось — судя по его положению, каленый наконечник, пробив кольчугу, раздробил ребро, проткнул печень и уперся в кольчугу на спине. В общем, жить Лису осталось всего ничего…

— Бесполезно, ваша светлость… — увидев футляр с иглами, зажатый в моем кулаке, пробормотал десятник. — Нехорошая рана. Очень…

— Если воспользоваться голубями барона Одвида, то можно вызвать сюда Вельса Рутиса! — подал голос Воско Игла. — Дней пять-шесть — и он будет в Кижере…

— Я не проживу и часа… — буркнул Лис, пожал плечами и чуть не потерял сознание от боли.

— Рот закрой и расслабься… — рявкнул я, вскочил с места, вцепился в его запястья[64] и закрыл глаза. Пытаясь почувствовать качество, глубину, силу и другие характеристики[65] пульса.

Для того чтобы сделать выводы, не потребовалось ни особой чувствительности[66] пальцев, ни такого опыта диагностики, какой был у Брюзги: пульс у Лиса становился все слабее и слабее, а значит, болт перебил какой-то крупный кровеносный сосуд. И теперь мой вассал просто истекал кровью.

«Несколько минут. От силы… — мелькнуло в голове. — А потом — смерть…»

— Что, совсем плохо? — криво усмехнулся Рыжий. Видимо, заметив что-то такое в моем взгляде.

Я молча кивнул. Потом выхватил из футляра несколько игл и, покрутив между пальцами первую, негромко пообещал:

— Но чувствовать боль ты сейчас перестанешь…

— Да и так терпимо, ваша светлость… Хотя… Без нее, наверное, было бы полегче…

— Будет! — скрипнув зубами, буркнул я. И взялся за вторую…

— Ваша светлость! Передайте Корсту мой меч… А Медине скажите, что я… что мне с ней было хорошо…

— Передам… И присмотрю… И за сыном, и за семьей… — выдохнул я. И, поставив последние две иглы, вопросительно уставился в его глаза: — Ну, чувствуешь что-нибудь?

— Только слабость… — прислушавшись к своим ощущениям, буркнул Лис. А потом добавил: — А еще морозить начинает…

— Кровотече… — начал было Игла. И тут же заткнулся.

Посмотрев на хмурое лицо подчиненного, Лис криво усмехнулся:

— Оно самое… Внутреннее… Такое не остановишь…

— Был бы здесь Вельс…

Рыжий хмыкнул. Потом ненадолго прикрыл глаза, собрался с силами и негромко произнес:

— Ваша светлость, это покушение… оно вряд ли будет последним… То, что вы делаете… очень многим… не по нраву… Жаль, что я… уже не… смогу… прикрывать вам спину…

— Я делаю то, что должен…

— Угу… Только… ваши действия… мешают многим… Воровать, грабить, убивать… Значит… это… рано или поздно, но… повторят… Да… Воско, Горен! Не отходите от его светлости… Ни на шаг! Ясно?

— Угу… — хмуро буркнул Злой. А Игла просто кивнул.

— А то… два глаза хорошо… а шесть — лучше…

…Паузы, которые делал между словами Лис, постепенно становились все длиннее и длиннее. А речь десятника — все бессвязнее и бессвязнее:

— А еще… это сможет сделать… мой сын… Когда… вырастет… И… я горжусь… тем… что… это… служил… вашему роду… И что… выполнил… свой долг… Нодр! Моло… Где он? Смотри у меня… Э-э-эх… Холодно… Почему так холодно? Закрой дверь, Корст… Дует… Метель там, что ли… началась?

Еле слышное всхлипывание, донесшееся откуда-то справа, заставило меня на мгновение оторвать взгляд от иссиня-белого лица десятника и посмотреть в угол.

По лицу черноволосой «подавальщицы», невесть с чего находящейся в моей комнате, текли слезы. И, докатившись до подбородка, смешивались с тоненькой струйкой крови из прокушенной губы. На лице девушки было написано такое горе, что я задавил в себе рвущееся наружу ругательство и промолчал. Поняв, что просто не смогу выставить ее в коридор.

А через мгновение, услышав, как Горен скрипит зубами, я снова повернулся к кровати и… напрочь забыл про ее существование: Рыжий Лис, не мигая, смотрел куда-то сквозь меня. А на его лице играла счастливая улыбка.

— Вот и все… — еле слышно выдохнул Воско. Потом сделал шаг в сторону. И изо всех сил врезал по стене кулаком.

— Горен? Игла? — стараясь, чтобы в голосе прозвенела сталь, рыкнул я.

— Да, ваша светлость?!

— Вот деньги. Омоете тело. Купите мед… и все, что понадобится. Как закончите — отвезете Лиса домой. В Вэлш. А я… прибуду туда, как только смогу…

— Спасибо, ваша светлость… — выдохнул Игла. Потом вдруг поклонился мне в пояс, сгреб с табуретки монеты и выскочил в коридор.

Горен кланяться не стал, ограничившись тем, что приложил к груди правый кулак. Однако в его взгляде я увидел столько благодарности, что мне стало слегка не по себе.

«На месте Лиса должен был оказаться я…» — хмуро подумал я. И вспомнил про убийц.

— Дик? Ты тут? — рыкнул я на весь постоялый двор, подскочил к двери, толкнул ее от себя и выглянул в коридор.

— Тут, ваша светлость! — подпиравший стену воин вытянулся в струнку и хмуро посмотрел на меня.

— Допросили этих… тварей? — с трудом сдержав рвущиеся наружу проклятия, спросил я.

Колченогий кивнул:

— В присутствии барона Одвида и сотника Белара, ваша светлость…

— Не понял? — удивился я. И хмуро сдвинул брови.

— Тот, которому вы перебили позвоночник, оказался младшим братом Ширвана Крейдо. А второй — его старшим сыном. Ну, и рядовым городской стражи Кижера. Вину признали оба. Но… там возникла небольшая проблема…

— Проблема? — переспросил я.

— Во дворе собралась такая толпа! Добрая половина — родственники и друзья… этих паскуд… Ну, и просто любопытные, конечно же…

— И что с того?

— Ждут вас, ваша светлость…


…Во дворе было действительно не протолкнуться: людей было ничуть не меньше, чем на Лобной площади во время казни капитана Крейдо. И все они угрюмо молчали.

Хотя нет, не все — стоило мне выйти на крыльцо и остановиться, как стоящие в нервом ряду женщины попадали на колени и поползли к моим ногам:

— Ваша светлость! Не губите!!!

Дик и Отт подняли было щиты, но, увидев, что я отрицательно мотнул головой, замерли на месте.

— Вот эта, седая — мать Ширвана… — еле слышно прошептал Отт. — Та, что справа от нее — его вдова…

— Не губите, ваша светлость! Мой сын ни в чем не вино…

— Не виноват? — стараясь удержать себя в руках, прошипел я. — Ваш сын убил вассала моего отца. Десятника Правой Руки… Вы считаете, что это — не преступление?

Глаза матери сотника Ширвана полыхнули безумием:

— Этого не может быть! Его оговорили! Мой сын — добрый и безобидный мальчик! Он не способен поднять руку на…

— Подняли. Оба. А после того, как ваш сын ранил десятника Лиса, и он, и ваш внук попытались зарубить меня. И раны, полученные ими, — от моего меча…

— Не верю!!!

Найдя взглядом капитана городской стражи, я жестом подозвал его к себе:

— Сотник Белар?

— Я, ваша светлость! — мгновенно отозвался воин.

— Вы присутствовали во время допроса… э-э-э… задержанных мною мужчин?

— Да, ваша светлость! И Ингвар, и Глант Крейдо признали свою вину…

— В чем именно они сознались? — уточнил я.

— Они намеревались убить вас, ваша светлость! — слегка повысив голос, чтобы его слова услышали все собравшиеся во дворе «Трех корон», ответил сотник. — Хотели отомстить за то, что вы приказали казнить капитана Ширвана Крейдо…

— У вас есть сомнения в их вине?

— Нету, ваша светлость… — вздохнул воин. И, услышав, как взвыли женщины, заорал: — Тихо!!!

Ропот в толпе прекратился только после того, как я поднял руку:

— Согласно Уложению, покушение на убийство дворянина карается смертью через повешение. Убийство гражданина Элиреи карается смертью через повешение…

— Покушение на убийство должностного лица, облеченного доверием короля, в частности, Указующего Перста его величества, карается намного строже… — подхватил невесть откуда взявшийся рядом со мной граф Одвид. — Виновных положено четвертовать…

— За что? — взвыла мать Ширвана. — Вы живы? Живы! Значит…

— Ваш сын и внук убили человека. Моего человека! Его тело остывает на моей кровати! — прошипел я. — Убивали они намеренно. Значит, знали, на что идут…

Мать Ширвана Крейдо закусила губу и обреченно вздохнула. А ее невестка, медленно встав с коленей, вытерла руки о подол, пристально посмотрела мне в глаза и криво усмехнулась:

— А сколько людей убили вы, ваша светлость? Небось, и не сосчитать! А ваш отец, дед, прадед? Так чем вы лучше нас? Тем, что стоите над законом? Тем, что вам все можно? Жаль, что мой сын обознался: таких, как вы, надо убивать в колыбели…

— В ремни ее! Немедленно! — взвыл барон Одвид. И, побледнев, уставился на меня: — Она не понимает, что говорит, ваша светлость!!!

— Понимает… — мрачно выдохнул я, глядя на то, как двое городских стражников заламывают руки ожесточенно сопротивляющейся молодухе. — Просто защищает своих родных. Так, как может…

— Они не знали, что их ждет, ваша светлость!!! — вырвавшись из рук солдат, заорала вдова Ширвана. — Законов слишком много! Их невозможно знать все!!!

Я жестом приказал стражникам оставить ее в покое. Потом обвел взглядом начинающую роптать толпу и холодно усмехнулся:

— Все, что описано в Уложении, можно выразить одним предложением: «относись к другому так, как ты хочешь, чтобы относились к тебе». Вы хотите, чтобы вас убивали, грабили, или крали нажитое вами добро? Нет? Тогда ведите себя соответственно…

— Да, но мой муж никого не убивал!!!

— Твой муж грабил. Тех, кто стоит за твоей спиной. И тащил домой то, что отнимал у них и у их детей! Повернись к ним лицом. Загляни в глаза. И подумай… Может, тогда ты поймешь, что твой муж, сын и деверь сами выбрали свой путь. И наказали себя тоже САМИ…

## Глава 22. Иарус Молниеносный

…Благосклонно улыбнувшись склонившемуся в поклоне маэстро Велидетто Инзаги, Иарус Молниеносный перевел взгляд на фигуру, возникшую в дверях Малого зала для аудиенций, и мрачно свел брови у переносицы: в свете факелов, закрепленных на стенах коридора, посол Урбана Красивого выглядел, как сгусток мрака! Черное, без какой-либо вышивки, котарди. Черные шоссы, заправленные в черные сапоги. Черный кожаный пояс. Ножны парадного меча — и те в черном бархатном чехле!

«Он в трауре? А по какому поводу?» — удивленно подумал монарх. И, не отводя взгляда от скорбного лица барона, еле слышно произнес:

— Игрен? Почему он в черном? Что-то с Урбаном? Или с родственниками самого Эйтрейи?

— Не знаю, ваше величество! — так же тихо ответил стоящий по правую руку начальник Ночного двора. — Позавчера в Лативе[67] все было спокойно…

— Позавчера? — раздраженно прошипел король. — За два дня с Урбаном могло произойти все, что угодно: его могли отравить, прирезать, задушить в собственной постели! Он мог упасть с коня и свернуть себе шею или умереть, пытаясь ублажить какую-нибудь молоденькую фаворитку…

— Если бы что-то случилось, сир, мне бы доложили… — виновато пробормотал граф Игрен. И, подумав, добавил: — После аудиенции я пошлю голубя в Лативу и обязательно выясню…

…Ждать конца аудиенции оказалось не нужно: замерев на предписанном этикетом расстоянии от трона и поклонившись, барон Логвурд сокрушенно вздохнул:

— Его величество Урбан Рединсгейр выражает вам искренние соболезнования в связи с трагической гибелью любимой дочери и надеется, что вы найдете в себе силы пережить этот тяжелейший удар…

«Соболезнования? Мне? — чувствуя, как его глаза застилает пелена бешенства, подумал Иарус. — Но откуда он знает?!»

— Гибель отца, брата или сына тоже является невосполнимой утратой, — продолжал вещать посол, — но смириться с ней легче. Ведь любого мужчину с самого детства готовят к тому, что весь его жизненный путь будет проходить под взглядом самой Смерти. Поэтому мы, воины, умеем отвечать ударом на удар. А женщины, рожденные для нежности и любви, не умеют. Поэтому их гибель, тем более такая ужасная, разрывает наши сердца, как арбалетный болт, выпущенный в упор…

…Взять себя в руки удалось с большим трудом. Поэтому анализировать словесные кружева, которые плел барон Логвурд, Иарус Молниеносный начал только в самом конце этой «прочувствованной» речи. Впрочем, даже этого ему хватило за глаза: судя по завуалированным намекам, до барона дошли не просто слухи о гибели принцессы Илзе — он совершенно точно знал, где и как она умерла! И не просто знал: он успел сообщить об этом своему сюзерену!!!

«Еще день-два, и надо мной будет смеяться весь Диенн… — с трудом удерживая на лице скорбное выражение, мрачно подумал Иарус. — А как можно бояться короля, который позволил какому-то вшивому палачу снасильничать и убить свою дочь?!»

…— Морийор скорбит вместе с вами, ваше величество… — закатив глаза, продолжал распинаться посол. — В Лативе объявлен двухдневный траур, а празднование дня Урожая перенесено на десять дней…

«Морийор скорбит…» — мысленно повторил Иарус. И покосился на пустующий трон Галиэнны.

Поймав его взгляд, барон Логвурд глубоко вдохнул, состроил еще более скорбное выражение, чем раньше, и мрачно покачал головой:

— Горе ее величества королевы Галиэнны невозможно выразить словами! Стоит представить себя на ее месте — и в душе воцаряется вечная ночь! Ибо смириться с гибелью единственной дочери, юной, ослепительно-красивой девушки, рожденной для любви и счастья, воистину невозможно! Будь моя воля — ее убийца умирал бы вечно…

«Так! Откуда же ты знаешь о смерти Илзе, а, скотина?» — подумал Иарус. И, подав Тарану знак «внимание», прикоснулся патьцами к уголкам своих глаз.

Телохранитель даже не шевельнулся — так и продолжал изображать статую. Однако огоньки свечей едва заметно колыхнулись — значит, там, за спинкой трона, открылась и закрылась потайная дверь…

«Полчаса я, так и быть, потерплю…» — мысленно буркнул король. И, слегка успокоившись, приподнял правую ладонь:

— Увы, в связи с… последними событиями… я вынужден ограничить время аудиенции. Поэтому она будет несколько короче, чем я планировал. Однако прежде чем приступить к обсуждению вопроса, из-за которого я вас сюда вызвал, я бы хотел выразить его величеству Урбану мою искреннюю благодарность за соболезнования и поддержку. Ваш сюзерен достоин уважения: далеко не каждый мужчина способен на сопереживания. Тем более по отношению к тем, кто не является его близким родственником или другом…

Барон Эйтрейя сложился пополам:

— Благодарю вас, ваше величество! Непременно передам! Слово в слово…

— Вот и хорошо… — король изобразил некое подобие улыбки. И, снова покосившись на пустующий трон королевы Галиэнны, мысленно отметил, что отсутствие рядом Видящей здорово усложняет жизнь.

Пытаясь заполнить затянувшуюся паузу, барон Логвурд трагически приподнял брови, набрал в грудь воздуха, однако ляпнуть что-нибудь приличествующее ситуации не успел.

— Итак, на восьмой день после праздника Урожая я прибуду в баронство Ларс… На псовую охоту. Вечером следующего дня я заеду на постоялый двор «Винный погреб», расположенный в двадцати перестрелах от крепости Церст. Знаете такой?

— Конечно, ваше величество! — кивнул посол. — Там подают неплохое киосское и…

— …и исключительно готовят оленину… — закончил за него Иарус. — Там я пробуду до рассвета. Однако, как вы должны понимать, в нынешней ситуации мне, скажем так, не до охоты. То есть на границу с Морийором я поеду по другой, намного более важной, причине…

Барон встревоженно сдвинул брови:

— Вы позволите спросить, по какой именно?

— Позволю. И даже отвечу: я собираюсь проверить боеготовность подразделений, расквартированных на территории бывшего королевства Челзата. И оценить возможный театр боевых действий…

Посол слегка побледнел:

— Насколько я понимаю, ваше величество, ключевое слово в последней фразе — «возможный»?

— Да… — кивнул монарх. — Именно так. Я планирую продолжать завоевания, но куда именно направлю свою армию, пока не решил…

— И… что может повлиять на ваше решение? — Эйтрейя Логвурд превратился в слух.

— Немногое… Вот это самое «немногое» я и хочу обсудить с вашим сюзереном. Во время личной встречи в «Винном погребе»…

— Да, но этот постоялый двор расположен на территории Делирии… — воскликнул барон.

— Вашему сюзерену ничего не угрожает… — пожал плечами Молниеносный. — Даю слово. Кстати, на мой взгляд, эта встреча нужна прежде всего ему самому. И королевству Морийор… Если он проанализирует последние новости, то придет к такому же выводу…

— Какие именно, ваше величество?

— Вы передайте то, что я сказал, слово в слово, а выводы ваш сюзерен сделает сам. Кстати, не забудьте добавить, что эти самые новости — не последние. Дальше будет хуже…

— Что вы имеете в виду, ваше величество?

Иарус задумчиво посмотрел сквозь стоящего перед ним морийорца, постучал пальцами по подлокотнику трона и криво усмехнулся:

— Война — это игра умов. Сражения, в которых гибнут воины, взятые штурмом города, кровь, пожарища и слезы — лишь результат столкновения идей тех, кто стоит во главе армий противоборствующих сторон. Согласны?

— П-пожалуй…

— Чем изощреннее ум завоевателя, тем меньшее значение начинают играть такие понятия, как численный перевес войск, стойкость духа солдат, прочность стен крепостей и городов…

— Разве? — удивился посол. — Мне кажется, что боевой дух…

Монарх жестом приказал ему замолчать:

— Не смешите меня, барон! Вспомните пословицу: «Нет такого города, который не мог бы взять осел, груженный золотом». А ведь осел с золотом — это не всё, что может придумать умный человек. Далеко не всё! Знаете, в чем разница между мной и теми королями, на которых я иду войной? В том, что я — охотник, а они — жертвы. Никто из них не знает, когда и куда я ударю. И сколько этих самых ослов с золотом я зашлю на территорию их королевств задолго до начала войны…

В глазах барона мелькнуло понимание:

— То есть вы хотите сказать, что готовы к войне с Морийором?

— Нет. Не так… — усмехнулся король. — Я хочу сказать, что Морийор уже пал… То есть, если я решу идти на вас войной, то гарантированно захвачу ваше королевство за какие-то две — две с половиной недели. Мало того, уже сейчас я могу довольно точно сказать, во что мне обойдется эта война. Могу. И напасть, и захватить… Но… по некоторым причинам предпочел бы направить свою армию куда-нибудь еще. А с вами… решить дело миром…

— Почему, ваше величество?

— Причины я объясню вашему сюзерену. Если, конечно, он примет мое приглашение и прибудет в «Винный погреб»…

— А если не примет?

— Тогда вам придется искать себе другого сюзерена. В том случае, если вам удастся пережить эту войну…

Барон Логвурд угрюмо сдвинул брови и поклонился:

— Я передам его величеству все, что вы сказали. И сделаю все, чтобы между нашими королевствами царил мир и согласие…

— Слова, достойные настоящего мужчины. И патриота своей страны… — кивнул Иарус. — Не торопитесь уходить — моя венценосная супруга изъявила желание лично поблагодарить вас за высказанное нам соболезнование. Она подойдет с минуты на минуту… А пока я бы хотел обсудить кое-какие вопросы межгосударственных отношений…


…Услышав Слово, посол Урбана Красивого встал с кресла, сделал два шага вперед и замер. Потом глубоко вдохнул и медленно открыл глаза.

Иарус, задумчиво оглядев выжатого, как виноград в давильной чаше, мужчину, склонил голову к плечу и хмуро поинтересовался:

— Барон, вы что, неважно себя чувствуете?

Эйтрейя Логвурд густо покраснел, вытер о шоссы вспотевшие ладони и робко кивнул:

— У меня почему-то кружится голова, ваше величество…

— Небось, опять легли спать на рассвете? — участливо поинтересовалась Галиэнна.

— Да… — кивнул посол. И замолчал на полуслове, сообразив, что чуть было не начал рассказывать королю Делирии и его супруге о том, что всю ночь готовил доклад своему сюзерену о состоянии дел в их королевстве. — Бессонница, знаете ли…

— Наведайтесь к мессиру Угтаку… — предложил Молниеносный. — Лекарь он отличный. Кровь пустит, или отвары какие даст…

— Обязательно зайду, ваше величество! — поклонился посол. — Сегодня же вечером… Если, конечно, он найдет для меня время…

— Найдет… — пообещал монарх. — Можете идти к нему прямо сейчас. Тем более что все вопросы, которые меня интересовали, мы с вами уже обсудили…

— Аудиенция закончена? — на всякий случай уточнил барон Логвурд.

— Да… — кивнул Иарус. — Вы можете идти…


…С трудом дождавшись, пока за послом закроется входная дверь, король повернулся к начальнику Ночного двора и угрюмо поинтересовался:

— Ну, и что ты мне на это скажешь?

Граф Игрен виновато пожал плечами:

— Все, кто знал о гибели ее высочества, мертвы. За исключением ее телохранителей, коменданта Кошмара и палача по имени Гной. Кроме охранников тюрьмы и заключенных, сидевших в камерах на одном этаже с пыточной, моим людям пришлось убрать еще четверых. Жену и сына привратника по имени Шадур и двух собутыльников одного из тюремщиков. Но эти четверо никому ничего рассказать не успели…

— Значит, успел либо кто-то из телохранителей Илзе, либо комендант, либо палач! — разозлился король.

— Исключено… — еле слышно выдохнула бледная, как смерть, королева. — Они никому ничего не расскажут. Просто не вспомнят…

— Не расска-жут? Не вспом-нят? — сделав акцент на последнем слоге, заорал Иарус. — Они могли растрепать о гибели Илзе половине дворца еще до того, как ты с ними поработала!!!

— Могли. Но не стали. Я в этом уверена… — откинувшись на спинку своего трона, пробормотала Видящая. — Перед тем, как заставить их забыть про… Илзе, я выпотрошила им мозги. Об этом они не говорили. Ни с кем. Можешь не сомневаться…

— Тогда я отказываюсь что-либо понимать… — зашипел монарх. — Все, кто видел труп Илзе, — мертвы или ничего не помнят. А завсегдатаи таверны «Рыжий кот» знают даже то, что этот ублюдок Джиэро, перед тем как повеситься, натянул на себя ее платье!

— Угу… — мертвым голосом добавила королева. — Знают, что платье было фиолетовым… с серебристыми вставками… Что моя дочь пришла в нем в Кошмар первый раз… Что Джиэро… скотина… ее…

Договорить предложение Галиэнна не смогла — по ее щекам потекли слезы, и она, вскочив с трона, быстрым шагом направилась к потайной двери.

— В общем, о смерти моей дочери уже известно даже в Лативе. Значит, принятых мер оказалось недостаточно… — проводив жену взглядом, буркнул король. — И для того, чтобы народ забыл о моем позоре, мне придется здорово постараться…

— Постараемся, ваше величество! — воскликнул граф Игрен.

— Постара-юсь… Я постараюсь… — сжав правую руку в кулак, прошипел монарх. — А ты найди того, кто проговорился…

## Глава 23. Принцесса Илзе

…Мир, существующий в моих воспоминаниях, совсем не похож на тот, в котором я живу сейчас. Там, в прошлом, я несусь к предгорьям Ледяного Хребта. Одвуконь. В темпе, которому позавидовали бы даже посыльные армии моего отца. Тут я царственно еду на буланой кобылке. Останавливаюсь там, где мне заблагорассудится. И стараюсь сберечь свои «божественные» зад и бедра, давно отвыкшие от седла. Поэтому вечер «там» частенько приходится на день «тут». И наоборот. А еще «там», ломая голову над тем, как подчинить себе графа Аурона или его оруженосца, я постоянно анализирую их поведение. И почти не вижу дороги, по которой меня везут. «Тут» я трачу все свои силы на то, чтобы найти в своей памяти хоть какие-то зацепки, которые позволят мне повторить проделанный однажды путь, привести равсаров к замку Красной Скалы и спасти семью графа Аурона…

Медитировать в седле с открытыми глазами, вглядываясь в окрестности, и ежеминутно сравнивать то, что пробуждаешь в памяти, с тем, что видишь вокруг, — совершеннейшее безумие. Однако, как говорит моя мать, необходимость — лучший учитель. И я вынуждена балансировать на грани небытия, накладывать один образ на другой, и… медленно сходить с ума: совмещать два совершенно непохожих мира кажется невозможным…

…Сейчас «там» идет дождь. Непроницаемая серая пелена скрадывает расстояния, меняя внешний вид всего того, что я вижу. Вот, например, этот дуб, растущий справа от тропы, «там» кажется черным и страшным. Ветви, похожие на скрюченные пальцы отжившей свой век старухи, тянутся к моему лицу так, как будто пытаются выколоть мне глаза. И я, отшатываясь от метнувшейся в лицо тени, чуть не вываливаюсь из седла.

Прикосновение графа Аурона, невесть как успевающего меня поддержать, заставляет меня вздрогнуть: его ладонь мокрая, холодная и… жесткая, как клинок меча. Удерживаю рвущийся наружу крик, поворачиваюсь к нему лицом и… снова вздрагиваю. Но уже «тут»: капельки дождевой воды, висящие на листьях над его головой, вдруг напоминают мне кровь. На раме для подвешивания за ребро…

На то, чтобы отрешиться от ненужных воспоминаний, уходит целая вечность. И к моменту, когда я оказываюсь в состоянии сравнивать, то самое дерево уже пропадает из поля моего зрения.

Вертеться в седле я себе не позволяю — Великая Мать Виера должна быть холодна, как вечные снега Белого Клинка, — поэтому, мысленно вздохнув, я снова ухожу в прошлое. И не сразу реагирую на негромкий выдох Равсарского Тура:

— Великая Мать! Ты прозрела что-то… нехорошее?

Мысленно вздрагиваю от радости, повторяю про себя подготовленную фразу, и, решив, что готова, медленно поворачиваю голову направо:

— Да, мой эдилье… В ткани мира оборвалась нить… Сестры Дейри слышали Слово… И подают знак…

— Знак? — Беглар Дзагай непонимающе смотрит мне в глаза. — Какой знак? И какое слово?

Я растягиваю губы в ледяной улыбке:

— Что может быть понятнее, чем дыхание смерти?

— Ничего… — равсар хмурится, тянется рукой к мечу… потом в его взгляде вспыхивает понимание, и он, развернувшись на месте, вглядывается в лицо едущего за ним Гваззы Итрая: — Он? Слово о нем, гюльджи-эри?

Я медленно киваю:

— О нем, мой эдилье…

Тур угрюмо сводит брови у переносицы, стискивает пальцы на рукояти меча и с вызовом смотрит на меня:

— Гвазза — мой лайназ.[68] И я не позволю кому бы то ни было взять его кровь…

В моих глазах появляется грусть:

— Ты — достойный сын своего отца, Беглар. Однако против меня и сестер Дейри бессильны даже боги…

Жестикуляция привставшего на стременах горца и звуки команд, раздающиеся за моей спиной, заставляют меня усмехнуться:

— Твои воины способны на многое. Они прикроют твоего лайназа от меча и арбалетного болта. Защитят от броска снежного барса и укуса ядовитой змеи. Но разве кто-нибудь из них способен срастить оборванную нить его жизни?

— Н-нет… — выдыхает Тур. И, снова приподнявшись на стременах, с надеждой смотрит мне в глаза: — А ты, Великая Мать? Ты — можешь?

Я еле заметно киваю:

— Я — могу. Но не буду…

— Почему? — сжав руки в кулаки, спрашивает он. И, увидев, что я ухожу в себя, бледнеет: — Он… он просто старался меня защитить! Так, как предписывают адэты…[69]


…— Братья! Склоните головы перед Великой Матерью Виерой! — осадив коня, восклицает Равсарский Тур. — Гюльджи-эри нашего народа решила снизойти до своих сыновей и помочь нам сдержать слово, данное мною моему новому брату…

— Снизойти ДО ТЕБЯ, мой эдилье… — уточняю я. И холодно оглядываю ошарашенных горцев. — И помочь ТЕБЕ…

Беглар Дзагай вспыхивает, как десятилетний мальчишка, пойманный во время подглядывания за переодевающимися женщинами, и на мгновение теряется:

— Э-э-э… да! Великая Мать… обещала показать тропу через Ледяной Хребет…

Равсары растерянно молчат: согласно их адэтам, место женщины — у очага. А не в походе. Но Великая Мать Виера — это больше, чем хранительница очага или мать чьих-то детей. Она — гюльджи-эри, предводительница валькирий. А значит, имеет право брать в руки меч. И вести в бой…

Читать чувства, мелькающие на лицах воинов, просто. Даже очень: вон тот здоровяк, заросший густым черным волосом аж до самых глаз, верит. По-настоящему. И где-то в дебрях его спутанной бороды вот-вот появится улыбка: как же, Великая Мать Виера снизошла не к кому-то там, а к его вождю!

Рыжеволосый парень со шрамом на правом предплечье, судорожно вцепившийся в кинжал и уставившийся на тот берег, — еще нет: раз за разом вспоминая картину моего появления в луче солнечного света, он пытается понять, может ли это быть обманом…

Двое за его спиной — растеряны: слово вождя — закон. Но я — женщина. Самая обыкновенная. И больше похожа на добычу.

Тем временем Равсарский Тур осторожно опускает меня на землю, потом спешивается сам, и, в два прыжка оказавшись рядом с породистой буланой кобылкой, ласково прикасается к ее холке:

— Твоя лошадь, Великая Мать!

Поблагодарить его я не успеваю: справа от меня раздается полный ехидства вопрос:

— Балар! Это же леди Лусия! Та самая, к которой ты…

Договорить он не успевает. Еще бы — сорвавшийся с места Тур легким шлепком подбивает вверх его подбородок.

Клацание зубов несчастного слышно, наверное, даже в Навьем урочище.

— Это — Великая Мать Виера! Которая вселилась в тело леди Лусии…

— Ты уверен? — не унимается равсар. И ухмыляется еще ехиднее…

«Вот оно…» — мысленно вздыхаю я. И стряхиваю с указательного пальца правой руки скрученный в трубочку листок…

…От коня Беглара Дзагая и до воина, посмевшего усомниться в его словах, всего одиннадцать шагов. Всего одиннадцать — но каждый из них дается мне так тяжело, как будто я продавливаю строй латников. Одиннадцать. А на десятом я почти глохну от звучащих в голове слов: «…и так же смертоносна, как Меч Полуночи…»

Смертоносна. Я. Как этот самый меч. И холодна, как вечные снега Белого Клинка. А еще — мстительна, кровожадна и неудержима. Значит, если я не возьму жизнь этого равсара — то потеряю лицо. И…

Нет! Думать о том, что будет, если я остановлюсь, мне не хочется. Поэтому, замерев рядом со своим эдилье, я холодно выдыхаю:

— Дай мне заглянуть в его глаза, Тур…

Дзагай прерывается на полуслове и, отпустив воина, делает шаг в сторону…

…Смотрю снизу вверх. Пристально. И молчу. Долго. Настолько долго, что в толпе равсаров начинается еле слышный ропот. А в глазах здоровяка появляется ухмылка. Он уверен. Уверен в том, что никакая я не Мать Виера. И готов стоять на этом до конца…

— Ну и? — спрашивает он через вечность.

Я презрительно кривлю губу, и, прикоснувшись указательным пальцем к ямочке между его ключиц, вздыхаю:

— Фалахш…[70] Тень воина… Не более…

Фалахш. И… живой мертвец: для того, чтобы яд треуты,[71] которым я смазала палец, добрался до его сердца, требуется десять часов. А потом равсар, не поверивший в то, что я — Великая Мать, отправится к праотцам. Став третьей жертвой, принесенной мною на алтарь своего долга…

…Вспоминаю не только я, но и Беглар: в его глазах мелькает бешенство, чувство вины, надежда, страх и что-то там еще. Потом он багровеет и сжимает кулаки.

Я мысленно усмехаюсь: там, на берегу Мутной, он первый раз в жизни ударил своего лайназа. Того, которого я убила…

— Но почему? — упрямо спрашивает Тур.

— Он посмел не поверить на слово своему балару[72] и вождю. Он оскорбил моего эдилье. Он засомневался в богах собственного народа… Три оскорбления сразу — это чересчур… Беглар, боги не умеют прощать! Поэтому…

— Он — мой лайназ!!! — упрямо глядя мне в глаза, рычит Тур. — И я сделаю все, чтобы…

— Он — фалахш… Проковать таких невозможно… Поэтому скорби, мой эдилье: ваши пути уже разошлись…

В глазах Беглара вспыхивает бешенство:

— Он еще жив! И я закрою его собой…

— Попробуй… — отвечаю я. А когда он придерживает коня, добавляю: — Только смерть не всегда приходит на острие меча. Так что этого закрывать бесполезно…

## Глава 24. Аурон Утерс, граф Вэлш

«Искреннего раскаяния» баронессе Квайст хватило только до Лисьих Нор, деревеньки, расположенной рядом с перекрестком Эмейского и Юго-восточного тракта. Не доехав до ее околицы каких-то четырех перестрелов, леди Майянка вдруг схватилась за живот, густо покраснела и затравленно посмотрела на меня:

— Ваша светлость! Мне… надо на какой-нибудь постоялый двор… Срочно…

Я придержал коня, вгляделся в ее искаженное мукой лицо и мысленно восхитился: баронесса изображала страдания так правдоподобно, что ей мог бы позавидовать любой балаганный актер. Закушенная губа, капельки пота на лбу и крыльях носа, мертвенная бледность, взгляд «в себя». Ну и до кучи мелко дрожащие пальцы, стискивающие поводья и посадка в седле «наискосок». В общем, не знай я о том, что бледность и потливость — результат действия любимого снадобья Сучки Квайст, с помощью которого она когда-то начинала вить веревки из своего мужа, поверил бы. Безоговорочно. И уже поворачивал бы коней к постоялому двору, злясь на то, что гарантированно потеряю дней пять.

А так я без особого внутреннего сопротивления изобразил тревогу и поинтересовался:

— Что случилось? На вас лица нет!

Баронесса, не отрывая левой руки от живота, страдальчески скривилась и, пряча взгляд, еле слышно прошептала:

— Занедужила я… По-женски… Понимаете?

— Опять? — искренне удивился я.

— Что значит, «опять»? — на мгновение забыв про «испытываемую» боль, возмущенно воскликнула леди Майянка. — В вашем возрасте уже пора знать, что у женщин эти недомогания случаются раз в месяц. И длятся они…

— Раз в месяц? — холодно усмехнувшись, перебил ее я. — Тогда вам еще рано: если мне не изменяет память, прошлые закончились за четыре или пять дней до моего приезда в Квайст…

Баронесса вытаращила глаза:

— Н-не поняла?

— Что тут непонятного? Перед тем, как отправиться в дорогу, я убедил одну из ваших служанок рассказать мне обо всех ваших недугах…

— 3-зачем?

Объяснять ей, что пытался поставить себя на ее место, чтобы понять, каким именно образом она может вынудить меня прервать путешествие в столицу, у меня не было никакого желания. Поэтому я ограничился общими словами:

— Предпочитаю решать проблемы задолго до их появления…

В глазах баронессы полыхнуло пламя. А губы перекосило так, что я на мгновение испугался, что она устроит одну из своих любимых истерик. Поэтому я тут же выдал заранее придуманную фразу, которая должна была снова заставить ее испугаться:

— Кстати, о недомоганиях: если верить стражникам Последнего Приюта, то лучшее средство от этого дела — Кровопийца Жака Оттса: один удар, и вас уже не беспокоит ничего…

Представив себе то ли топор палача, то ли собственную казнь, баронесса нервно потерла шею. И, поймав мой насмешливый взгляд, вспыхнула:

— Вы… вы… вы…

— Я… что?

— Вы… страшный человек, ваше сиятельство… — прошипела она. — Такой же, как и…

— …мой отец… Вы это уже говорили… Знаете, я не считаю страшным ни его, ни себя. Мы просто делаем то, что должны. И делаем это добросовестно.

— Это я уже заметила… — леди Майянка саркастически поморщилась. — А то, что от вашей «добросовестности» страдают ни в чем не повинные люди, вам побоку…

— Степень вашей вины… или невиновности установит суд… — усмехнулся я. И, чтобы окончательно унять не желающую успокаиваться женщину, добавил: — Кстати, я бы посоветовал вам не забывать о том, что королевский обвинитель обязательно поинтересуется моим мнением о…

— Простите мою супругу, ваша светлость! — перебил меня прислушивавшийся к разговору барон Самед. — Она просто… слегка не в себе…

— Кто «не в себе», я не в себе? — возмутилась баронесса. И даже набрала в грудь побольше воздуха, чтобы выпалить все, что она думает о своем муже и о своем состоянии. Однако, услышав оглушительное карканье, посмотрела вперед и… окаменела: головной дозор, как раз подъезжающий к придорожной виселице, потревожил покой нескольких десятков до предела обожравшихся ворон. И птицы смерти,[73] оставив в покое исклеванные трупы казненных, начали многоголосо выражать ему свое недовольство.

— Ворье… — обратив внимание на отсутствие десниц[74] у двоих из четверых повешенных, хмыкнул я. — Допрыгались…

Баронесса Квайст сглотнула подступивший к горлу комок и… зажмурилась…

«Надо же, как они вовремя…» — мысленно усмехнулся я. И, решив, что надо еще немного усилить эффект, добавил:

— Как видите, леди, рано или поздно, но закон все-таки торжествует. И лица, пытающиеся наживаться на чужом горе, получают по заслугам…

— Угу… — угрюмо буркнула баронесса. И потеряла сознание. По-настоящему…


…Не успели мы проехать и половины дороги от опушки леса до городских ворот, как рядом с захабом началась какая-то нездоровая суета. Солдаты королевской стражи, сорвавшись с места, как почувствовавший шенкеля рысак, принялись растаскивать в стороны телеги, перегородившие тракт. А десятник и оба мытаря, размахивая руками и что-то крича, начали разгонять пешеходов.

— Если уронят герсу, значит, война… — буркнул едущий передо мной Молот. И, развернувшись в седле, поинтересовался: — Может, в галоп, ваша светлость? Хотя… далековато: не успеем…

— Это не война… — отрицательно покачал головой Колченогий Дик. — Кажется, вся эта суета — из-за нас…

— Сомневаюсь… — криво усмехнулся Нодр. И мотнул головой в сторону ворот: — Карету видишь?

…Карета, запряженная четверкой лошадей, вылетела из захаба, как камень из требушега, и рванула по дороге с такой скоростью, как будто спасалась от преследования. Кучер, восседающий на козлах, нещадно работал кнутом, словно вымещая на несчастных животных всю свою ненависть к этому миру. А еще периодически оглядывался…

— Может, его задержать? А, ваше сиятельство? — привстав на стременах, поинтересовался Дик. — Ведет он себя… как-то странновато…

— Сопровождающие отстали — вот он и дергается… — увидев, как из захаба вылетает десяток всадников, облегченно выдохнул я. Потом разглядел цвета одежды кучера и рявкнул: — Это карета внутренней стражи. Освободите проезд! Живо!

…Подпрыгнув на какой-то выбоине, карета пролетела по воздуху шагов десять и с грохотом рухнула на дорогу. Представив себе ощущения тех, кто сидит внутри, я поморщился: при таком жестком приземлении пассажиры запросто могли сломать себе позвоночник. Или как минимум пооткусывать языки.

— М-да… Не хотел бы я оказаться внутри… — негромко пробормотал Колченогий. — Ездить верхом намного безопаснее…

— Таких кучеров надо пороть! Два раза в день! До полусмерти. И не подпускать к лошадям… — поддакнула ему леди Майянка. Потом увидела, что карета замедляет ход, и удивленно уставилась на меня: — А что это он останавливается? А, ваше сиятельство?

— Понятия не имею… — ответил я. И перевел взгляд на лица приближающихся всадников.

— Ха, ваша светлость! Так это же сотник Пайк! Вон, впереди всех! — воскликнул Дик. И радостно заулыбался. — Я же говорил, что вся суета — из-за нас?!

— Он самый… — кивнул Нодр. И удивленно уставился на меня: — Только почему это он в цветах Внутренней стражи?

— Сейчас узнаем… — буркнул я. И нахмурился.

…Не успела карета остановиться, как мы оказались в плотном кольце из воинов графа Орассара. Вернее, не мы, а барон Самед с супругой. Судя по выражениям лиц солдат Внутренней стражи, инструкции они получили более чем подробные. И были готовы на всё.

Удостоверившись в том, что чета Квайст никуда не сбежит, шевалье Пайк приложил к груди правый кулак и церемонно склонил голову:

— Ваше сиятельство! Имею честь приветствовать вас в Арнорде!

— Привет, Ноел! — хмуро пробормотал я. — Во что это ты вырядился? И что за скачки тут устроил?

— Приказом его величества я назначен помощником начальника Внутренней Службы Элиреи графа Орассара… — отрапортовал он. — А насчет скачек — выполнял приказ его величества!

Увидев в моих глазах недоумение, сотник пожал плечами, достал из чехла свиток, запечатанный королевской печатью, и, подъехав поближе, протянул его мне.

— А этот свиток приказано вручить вам. И удостовериться в прочтении…

— Удостоверяйся… — сломав сургуч, я развернул свиток и погрузился в чтение…

«Подателю сего, тысячнику Внутренней стражи королевства Элирея шевалье Ноелу Пайку предписывается взять под стражу барона Самеда Квайста с супругой и как можно быстрее доставить оных в Королевскую тюрьму Арнорда… Милостью Создателя король Элиреи, Вильфорд Четвертый Бервер…»

Дважды перечитав эти несколько строк, я задумчиво посмотрел на Ноела:

— Поздравляю с повышением. А что приказано делать мне?

— Ехать во дворец. В любое время дня и ночи. Правда, я не уверен, что его величество примет вас сегодня: насколько я понял объяснения графа Орассара, вашего приезда ждали дня через три-четыре…

— Мы торопились… — усмехнулся я. Потом подъехал к барону Квайсту и протянул ему свиток: — Ознакомьтесь. Приказ его величества Вильфорда Бервера. Касающийся вас и вашей супруги…

…Прочитав свиток, Размазня побледнел, затравленно посмотрел на Ноела и спросил:

— Простите, шевалье, нам что, садиться в карету?

— Да, ваша милость! — склонил голову новоиспеченный тысячник. И, увидев, с какой покорностью спешивается Сучка Квайст, непонимающе посмотрел на меня.

Поняв, что он имел возможность познакомиться с характером леди Майянки и теперь недоумевает, я пожал плечами, дождался, пока арестованные заберутся в карету, и вполголоса объяснил:

— Баронесса особо не торопилась. В общем, пришлось ее слегка припугнуть…


…Услышав доклад камерария, его величество жестом прервал что-то рассказывавшего ему графа Орассара, медленно повернул голову в мою сторону и, оглядев меня с головы до ног, раздраженно поинтересовался:

— Скажите, граф, вы что, не могли разобраться с Квайстами на месте без моей помощи? Доказательств их вины у вас было предостаточно. Что для Королевского суда, что для меня. Отрубили бы им головы прямо во дворе их поместья — и дело с концом! Зачем надо было тащить их в Арнорд? Вам что, не хватает имеющихся прав? Или вы искренне считаете, что я буду судить их по статьям другого Уложения?

— Простите, ваше величество, но Указующий Перст его величества — это еще не король… — набычившись, буркнул я. — Барон Самед Квайст — ваш вассал. И согласно вассальному договору, имеет право на беспристра…

— Точно Законник… — перебил меня король. И… улыбнулся: — Расслабься, Ронни! Это была шутка. Мне просто хотелось понять, как на тебя повлияла твоя новая должность…

— Никак, сир! Я выполняю свой долг перед короной и народом Элиреи так, как его понимаю. И никакие «новые должности» моего мнения не изменят…

Король ехидно усмехнулся:

— Горд, как… как настоящий Утерс! Слышишь, Логирд?

Я удивленно огляделся: кроме графа Орассара, в кабинете его величества не было ни одной живой души! Или… была?

Была! Через пару мгновений гобелен, закрывающий стену справа от трона, сдвинулся в сторону, и из-за него вышел мой папа:

— Слышу, ваше величество!

— Твой сын — весь в тебя!

— А как иначе, сир? — пожал плечами отец. И, неторопливо дойдя до стола, сел! В первое попавшееся кресло!! Без разрешения короля!!!

Увидев выражение моего лица, король Вильфорд сокрушенно вздохнул:

— Нет! Пожалуй, я поторопился! Ты — не Утерс… Настоящий Утерс должен знать, что первые восемь лет своей жизни я считал твоего отца своим братом. И что, выражаясь твоими словами, моя «должность» никак не изменила моего отношения к вашей семье…

— Да, но…

— Никаких «но»! — ухмыльнулся король. — Мы же не в тронном зале, правда? А в моем кабинете и в отсутствие посторонних я предпочитаю общаться с твоим отцом без церемоний… Ясно?

— Да, сир! — кивнул я.

— Вот и отлично. А теперь расскажи-ка нам, сынок, как ты додумался арестовать Сучку Квайст и ее супруга. Откровенно говоря, такого подвоха от тебя я не ожидал…

Спрашивать, почему его величество назвал «подвохом» арест виновных, я не стал. Резонно рассудив, что смогу уточнить это у отца. После аудиенции. Поэтому сразу принялся за рассказ…

…Слушая меня, король Вильфорд постепенно мрачнел. А я почему-то не мог отделаться от ощущения, что его беспокоят совсем не прегрешения леди Майянки, реальное состояние дел в лене Квайст или количество людей, погибших на дорогах баронства за последние годы, а нечто другое. И это ощущение здорово действовало на нервы. Видимо, поэтому, закончив рассказ и ответив на пару десятков вопросов графа Орассара, я все-таки решился и задал интересующий меня вопрос:

— Простите, сир, но… почему вы считаете, что арест Самеда и его жены был ошибкой?

Король Вильфорд хмуро посмотрел мне в глаза, поднял кубок, пригубил вина и тяжело вздохнул:

— Ты поступил, как должен был. Но… знаешь, есть такое понятие, как политическая целесообразность. Так вот, с точки зрения этой самой целесообразности арестовывать их было нельзя!

— Что такое «политическая целесообразность», я знаю… — буркнул я. — Только вот, как мне кажется, Указующий Перст короля в своей деятельности не может руководствоваться этой самой целесообразностью. Иначе…

— Ты прав… — не дослушав меня, вздохнул король Вильфорд. — Закон един для всех. И если ты начнешь арестовывать только тех, кого можно, то потеряешь лицо и подорвешь доверие и к закону, и ко мне…

— А что такого, ваше величество, могут сделать королевству барон Самед и его супруга? — нахмурившись, спросил я.

Король скривился, как от зубной боли, и ткнул пальцем в кучу свитков, валяющихся в центре стола:

— Видишь эти бумаги?

Я утвердительно кивнул.

— Это результат труда писцов, переписавших все письма, полученные от твоего оруженосца и метра Дэвиро. Того, что накопали эти двое, хватит на три-четыре смертных приговора. Получается, что я просто не могу помиловать Размазню и его супругу! Не могу, понимаешь?

— Они — не дети. И знали, что творят… — буркнул я.

— Не дети? — внезапно разозлившись, король от души врезал кулаком по столу, отчего из кувшинов выплеснулось вино. — Если я отправлю их на плаху, то это будет самой серьезной ошибкой в моей жизни!

Сделав небольшую паузу, король Вильфорд тяжело вздохнул, снова пригубил вина и расстроенно откинулся на спинку кресла:

— Все равно не понимаешь… Что ж, попробую объяснить. Допустим, что я прикажу их казнить. А что дальше? Ничего? Как бы не так! Первое, что сделает мать леди Майянки, узнав о казни своей дочери, — это пожалуется своему старшему брату. Кто приходится ей братом, знаешь? Правильно, граф Конт де Байсо! Да, он не отличается особым умом, и крайне редко вылезает из своего захолустья. Зато он упрям, как бык, и воинственен, как бог войны. А еще он безумно любит свою младшую сестричку, эту самую леди Майянку. Так вот, готов поставить сто золотых против медной монеты, что, узнав о моем «вероломстве» по отношению к его любимой племяннице, он взбесится. И…

— Объявит Элирее войну? — криво усмехнулся я. Потом сообразил, что только что перебил короля и мгновенно заткнулся.

Вместо того чтобы возмутиться, Вильфорд Бервер взял и ответил на мой вопрос:

— Запросто! А это — самая настоящая катастрофа…

— Но почему? — я непонимающе посмотрел на отца, который, как и я, бывал в Байсо. — Ну да, воинов у него хватает. И подготовлены они неплохо. Но для того, чтобы воевать с армией Элиреи, этого недостаточно…

— М-да… — вздохнул отец. И демонстративно постучал себя кулаком по лбу. — А подумать ты не хочешь?!

Прикрыв глаза, я представил себе столицу графства де Байсо, мощные стены родового гнезда родного дяди леди Майянки, казарму на Оловянной улице, рядом с которой постоянно обретались вооруженные до зубов латники и… пожал плечами: не знаю, кому как, а мне они особого пиетета не внушали. Потом перед моим внутренним взором почему-то возник Северный рынок, привольно раскинувшийся на склоне Столовой горы, а следом — белоснежные пики Ледяного хребта, возвышающиеся над бесконечными рядами груженных всякой всячиной телег…

— Карту представь, дурень! — не дождавшись ожидаемой реакции, зашипел отец. — Скажи, где расположено графство де Байсо?

— На границе Элиреи, Морийора и Делирии… — не успев подумать, отбарабанил я. А замер уже потом: — Вы думаете, что граф Конт способен вступить в союз с Иарусом Рендарром?

— В союз? Ну, можно сказать и так! — угрюмо пробормотал король. — В общем, узнав о казни четы Квайст и о реакции графа Конта, Иарус Молниеносный наверняка пошлет к нему кого-нибудь из своих людей. А когда им удастся убедить де Байсо пропустить через его земли армию Делирии и она переправится через Алдон… В общем, остановить ее мы сможем только у стен Арнорда…

— М-да… — я растерянно почесал затылок. Потом сообразил, что веду себя, как деревенщина, и снова покраснел.

— В общем, Ронни, мы с твоим отцом и графом Орассаром второй день пытаемся понять, как сохранить жизнь барону Самеду и его супруге. И как при этом не нарушить закон…

## Глава 25. Принцесса Илзе

…Во второй половине дня небо затянуло тучами, и я, поняв, что не смогу определить нужный момент по солнцу, выждала час и приказала Туру разбивать лагерь. Равсар удивленно приподнял бровь и поинтересовался:

— Ты уже устала?

Я отрицательно покачала головой:

— Нет, мой эдилье… Просто мне кажется, что тебе нужно успеть попрощаться со своим лайназом…

Дзагай нахмурился, развернулся в седле и, пристально посмотрев на едущего в кольце воинов побратима, пробормотал:

— Он бодр, весел и совершенно здоров. Ты… уверена в его будущем, Великая Мать?

Я грустно улыбнулась:

— Я вижу ткань мира, слышу недовольное ворчание сестер Дейри. И чувствую приближение Вестника…

— Вестника? Какого Вестника? — удивленно спросил Тур.

— Вестника Смерти. Память людей коротка. Вы забыли о его существовании. Но это не значит, что четырехкрылый ворон моего отца перестал являться в подлунный мир…

…Немножечко внушения — и мой эдилье искренне поверил в то, что со стороны Шевистских гор к нам летит слепой на один глаз и черный, как ночной мрак, ворон. С острым клювом, с которого вечно капает человеческая кровь, с иссиня-черными перьями, которые не способна пробить даже арбалетная стрела, и стальными когтями, с легкостью вырывающими из груди человеческое сердце. Видимо, образ, описанный мною, оказался настолько живым, что Беглар Дзагай, не боящийся никого и ничего, сглотнул подступивший к горлу комок. И… предпринял очередную попытку спасти своего побратима:

— Великая Мать Виера! Скажи, что мне сделать для того, чтобы ты его остановила?

— Кого, Беглар? — ехидно поинтересовался подъехавший к нам поближе Гвазза.

— Вестника… — вздохнул Равсарский Тур. И с грустью посмотрел на побратима. — Четырехкрылого ворона, уже летящего по твою душу…

— Ты наслушался сказок, балар, и забыл, что место женщины — у очага или в постели… Поэтому…

Увидев выражение моего лица, Дзагай мертвенно побледнел. Еще бы: я старательно изобразила бешеный взгляд моего отца. И его же мстительную усмешку…

— Не слушай его, Вели…

— Ты сделал все, что мог, Тур. Я его не прощу… — холодно процедила я. И, заметив в глазах Гваззы характерные красные пятнышки, добавила: — Кстати, поторопись с привалом: Вестник будет тут максимум через полчаса…

…В начавшейся суете я участия не принимала. «Великодушно» позволив Туру забыть про себя любимую, я устроилась на седле, брошенном у будущего костра, и ушла в небытие. Неглубоко — лишь бы со стороны казаться абсолютно неподвижной.

Гвазза Итрай, отказывающийся верить в то, что обречен, ехидно поглядывал на меня. И периодически интересовался у своего балара, что тот будет делать через полчаса, если он, Гвазза, не умрет.

Тур морщился, но молчал. И с грустью смотрел на своего, пока еще живого, побратима.

Мнения остальных воинов разделились: абсолютное большинство верило своему вождю и не понимало, зачем его лайназ продолжает злить Великую Мать. А человека три-четыре сомневались. Впрочем, последним хватало мозгов, чтобы молчать. Хотя бы до предсказанного мною момента…

…Увидеть, как лицо Итрая покрывается капельками холодного пота, я не смогла: в этот момент между нами оказался кто-то из воинов Дзагая. Однако, услышав единодушный вздох, мысленно усмехнулась: яд треуты добрался до сердца. А значит, в глазах Гваззы только что полопались кровеносные сосуды, и он стал похож на живого мертвеца.

— Тур! Прощайся! Его время вышло… — командным голосом рыкнула я. И, поймав перепуганный взгляд вождя, мстительно осклабилась: — Вестник уже тут…

— Да что она несет! — воскликнул его побратим и, отодвинув в сторону товарища, с вызовом посмотрел на меня: — Я жив, видишь? И здоров, как бык! Я не умру, слышишь?

Я пожала плечами, вгляделась в воздух чуть выше его головы и поздоровалась:

— Вечной ночи тебе, Вестник!

— О-о-ох… — выдохнул кто-то из воинов. Видимо, заметив, как чернеют губы их товарища. А мгновением позже отчаянно заорал Равсарский Тур:

— Гвазза-а-а!!!

Увидев, что Итрай только что схватился за сердце, я заставила себя холодно улыбнуться. И, мысленно сосчитав до двадцати, негромко «попрощалась»:

— …И тебе, Вестник! Передай отцу мое почтение…

Медленный поворот головы, взгляд, провожающий «полет» Четырехкрылого создания моей буйной фантазии — и до меня донесся полный горечи голос Беглара Дзагая:

— Покойся с миром, Гвазза! Хмельного посмертия тебе, брат…


…Следующее утро началось с легкого прикосновения к плечу:

— Светает…

Я открыла глаза, откинула в сторону походный плащ Равсарского Тура и уставилась в поблескивающие в полутьме глаза:

— Вы готовы?

Вождь кивнул. Потом сообразил, что в шатре темно, и негромко пробормотал:

— Да, Великая Мать!

— Хорошо… Подай мне мой дорожный мешок и прикажи седлать лошадей…

Беглар Дзагай снова кивнул и, пятясь, выбрался наружу. Откуда сразу же донесся его рык:

— Великая Мать приказала седлать лошадей…

— Тур? — недовольно рявкнула я.

Полотнище, закрывающее вход в шатер, тут же исчезло, и передо мной возникло встревоженное лицо Беглара:

— Да, Великая Мать?

— Не забывай, кто ты есть… Иначе я в тебе разочаруюсь…

Дзагай непонимающе захлопал глазами:

— Э-э-э…

Пришлось объяснить:

— Ты — Военный вождь своего народа. Значит, своим людям приказываешь ты, а не я… И запомни еще кое-что: мне не нужны рабы. И подобострастие во взгляде — тоже. Я — гюльджи-эри, а не какая-нибудь изнеженная Пресветлая Дева элирейцев…

— Да, но…

— Тур! Моим эдилье может быть только настоящий Воин… Такой, каким ты был еще вчера…

…Дураком Беглар не был. И к моменту, когда я, надев на себя поддоспешник, кольчугу и койф,[75] выбралась из шатра, меня встречала не толпа перепуганных божественной силой почитателей, а отряд воинов, готовых на всё. Правда, увидев меня не в платье, а в кольчуге и с кинжалом на поясе, равсары слегка растерялись. А в глазах некоторых появился страх…

— Нам что, следует готовиться к бою? — удивленно оглядев меня с ног до головы, спросил Равсарский Тур.

— Нет… — улыбнулась я. — Терпеть не могу платья. И надела на нее то, что привычнее…

…Наскоро разобравшись с потребностями «тела леди Лусии», я позволила Беглару помочь мне забраться на кобылку и, хмуро оглядев еще дымящее пепелище, оставшееся на месте погребального костра, вопросительно посмотрела на своего эдилье.

Вождь на мгновение прикрыл глаза, мысленно попрощался с духом своего побратима и, вздохнув, тронул коня с места…

…Следующие часа полтора я привычно балансировала на грани между небытием и реальностью, сравнивая дорогу из своей памяти с той, по которой двигался отряд. Иногда позволяя себе отвлекаться на воспоминания о графе Ауроне и его оруженосце. И доотвлекалась. Не заметив появления на дороге патруля.

— Кто такие? Куда едете? Руки от оружия! Живо!!!

Услышав повелительный голос, раздавшийся из придорожных кустов, я немедленно выскользнула из транса и, отметив, что вокруг меня невесть с чего появилось кольцо из десятка равсаров, с интересом уставилась на Равсарского Тура.

— Военный вождь равсаров Беглар Дзагай с отрядом сопровождения… — четко и без единой запинки ответил один из воинов Тура. — Едет по поручению вашего короля…

— Подорожная есть? — недоверчиво поинтересовался тот же голос.

— Есть грамота, выданная нашему вождю Иарусом Рендарром по прозвищу Молниеносный… — отозвался горец. И, спешившись, сделал пару шагов к кустам. — Выходи, покажу…

Короткая команда — и добрая половина кустов справа от дороги вдруг превратилась в вооруженных арбалетами латников!

— Одно движение — и вы трупы…

— Не смеши, десятник! — презрительно усмехнулся Равсарский Тур. — Мой дозор заметил вас еще минут десять назад… Не верится? Что ж: вас — одиннадцать человек. Один — хромает на правую ногу. Второй — крив на левый глаз. Пять арбалетов. Копья… Кстати, по лесу вы ходите, как стадо коров. Было бы у меня желание повоевать — ни один из вас не увидел бы родного очага. Поэтому прежде, чем представлять себя во главе тысячи мечников, прочти грамоту. Если, конечно, ты вообще умеешь читать…

Оскорбленный в лучших чувствах десятник выскочил из кустов, поудобнее перехватил меч… и, наткнувшись взглядом на оттиск отцовской печати на краю свитка, растерянно пробормотал:

— Это… к-королевская печать?

— Ты что, еще и глухой, а, воин? — заметив его реакцию, усмехнулся Дзагай. — Тебе же сказали: грамота выдана мне лично Иарусом Молниеносным! Или в Делирии таких несколько?

— Простите, не расслышал… — промямлил десятник. И, шевеля губами, начал разбирать составленный писцом текст… — Та-а-ак… Ва-а-аенный вождь ра-афсаров Бе-еглар Дз-дзаг…

— Дзагай!

— Уху… Он самый… И три-и-ицать воинов са-а-аправаждения…

— Точно… Сомнения есть?

— Нетути… Все правильно! Значица, проезжайте… — сделав шаг назад, «милостиво» разрешил командир патруля. И, подняв руку, подал своим воинам знак «отбой»…

— Спасибо, что разрешил… — усмехнулся Тур и, мгновенно забыв про десятника и его солдат, пришпорил своего коня…

«Тридцать воинов сопровождения…» — мысленно повторила я, тронувшись следом за своим эдилье. Даже если десятник нас пересчитал, то число сойдется. Значит, Гваззу я убила не зря. И с «дорожным костюмом» тоже не прогадала…

## Глава 26. Аурон Утерс, граф Вэлш

Всю дорогу до гостевых покоев я пытался убедить себя в том, что в некоторых случаях политическая целесообразность может оказываться важнее справедливости. Однако аргументы, приходящие мне в голову, почему-то казались недостаточно весомыми: с самого детства мне внушали, что любая уступка этой самой «целесообразности» может вызвать непредсказуемые последствия. Точно так же, как падение снежка на заснеженный склон — лавину.

«Наказание должно быть справедливым, неотвратимым и касаться всех без исключения. Только тогда народ начнет уважать и закон, и тех, кто за ним стоит… — мысленно повторял я фразу, вбитую в мою голову Кузнечиком. — Уважение к закону нарабатывается годами. А потерять его можно в одночасье. Приняв всего одно неправильное решение…»

«Да, но перспектива новой войны действительно реальна… — внезапно буркнул внутренний голос. — Если и король Вильфорд, и граф Орассар, и отец считают, что граф Конт способен пропустить через свой лен армию Иаруса Рендарра, значит, так оно и есть. Следовательно, чтобы сохранить жизни тысяч жителей северо-запада Элиреи, необходимо придумать, как обойти закон и смягчить наказание для четы Квайстов…»

«Не спорю… — мрачно вздохнул я. — Только вот, если по мне, вместо того чтобы искать компромиссы с собственной совестью, надо раз и навсегда решить проблему с верностью де Байсо. Скажем, отправить к нему в лен пять-шесть десятков воинов Правой Руки и достаточное количество скрытней. Таким образом, можно будет не только пресекать любые попытки неповиновения со стороны барона, но и отлавливать шпионов Иаруса Молниеносного…»

Мысль, мелькнувшая в голове, показалась мне довольно интересной, и я, начав ее обдумывать, ушел в себя настолько глубоко, что не сразу услышал растерянный голос постельничего:

— Куда вы, ваше сиятельство? Покои Морской Волны вот за этой дверью.

Пришлось отвлечься…

…Зайдя в гостевые покои, я окинул взглядом огромнейшую кровать с иссиня-черным балдахином, гобелен, изображающий восход солнца над морем, темно-синий ковер с силуэтами каких-то рыб и усмехнулся: тот, кто украшал эту спальню, искренне старался передать будущим постояльцам свою любовь к морю.

Пройдя по узенькой полоске «прибоя» к изголовью кровати, я полюбовался на покрывало, расшитое морскими звездами, и, сняв с себя перевязь с мечами, положил их в изголовье кровати. А потом, развернувшись, вопросительно уставился на придворного, все еще стоящего у двери:

— Что-то еще?

— Мыться изволите, ваше сиятельство? Или завтра поутру? — с поклоном поинтересовался он.

Я утвердительно кивнул:

— Хотелось бы сейчас. Если можно, конечно…

— Бочка с горячей водой — в комнате во-он за той дверью. Там же можно оставить вещи, нуждающиеся в стирке…

Я оглядел свою пропыленную и пропотевшую одежду и вздохнул:

— Стирать надо все. Только, скорее всего, не получится: я планирую выехать из города на рассвете…

— Высохнет, ваше сиятельство! — пообещал постельничий. — Я прослежу! Лично…

— Это меняет дело… — улыбнулся я. И, раздеваясь на ходу, поплелся мыться.

Вернее, собрался пойти. И даже сделал шага четыре к вожделенной двери. Только вот добраться до бочки с водой мне не удалось — в этот момент в коридоре раздался раздраженный голос принца Вальдара:

— Пейрил? Куда поселили графа Аурона?

— Сюда, ваше высочество! В покои Морской Волны…

— Он еще не спит? — поинтересовался наследник престола. И, услышав отрицательный ответ, возник в дверном проеме: — Доброй ночи, Ронни! Я только что узнал, что ты в Арнорде! Рад тебя видеть! Надолго к нам?

— Доброй ночи, ваше высочество! — улыбнулся я. — Я тоже рад…

И, увидев, как засияло лицо наследника престола, виновато отвел взгляд в сторону: — Увы, нет. Только до рассвета. Мне надо домой, в Вэлш.

Принц расстроенно вздохнул:

— Как обычно… Не понимаю, к чему такая спешка? Отдохнул бы хоть пару дней! Сколько можно мотаться по королевству?

— Рыжий погиб, ваше высочество. Десятник… Помните? Я отправил его тело домой. А теперь, когда разобрался с делами, тороплюсь на его похороны…

Вальдар Бервер с грохотом закрыл входную дверь, прошел к столу и, рухнув в первое попавшееся кресло, приказал:

— Рассказывай…

…Принц слушал молча. Не перебивая. И с каждой минутой все больше и больше мрачнел. А когда я закончил рассказ, угрюмо уставился на меня:

— Вы что, совсем с ума посходили? Ладно, ты, мальчишка! Но мой отец-то должен понимать, что так нельзя! Или они с графом Логирдом ждут, пока ты до всего додумаешься сам?

— Вы о чем, ваше высочество? — удивленно поинтересовался я.

Принц Вальдар в сердцах стукнул кулаком по столу и зарычал:

— Ронни! Ты слеп, как крот! Скажи, неужели ты ни разу не задумался о том, что у твоей любимой Справедливости как минимум две грани?

Я непонимающе нахмурился:

— В каком смысле, ваше высочество?

Принц раздраженно поморщился:

— Во всех, Ронни, во всех! Сколько времени ты мотаешься по Элирее в качества Указующего Перста моего отца? Месяцев семь-восемь?

— Девять с лишним…

— Орш, Льес, Сегрон, Гелор, Приол, Кижер, Венгар, Атерн. Города, приграничные крепости, крупные деревни. Ты отбил себе зад, разъезжая по стране в поисках грабителей, убийц, воров, мздоимцев и им подобных. И наказываешь, наказываешь, наказываешь. А сколько раз ты кого-то поощрил или наградил? Молчишь? Правильно, ни разу! И это при том, что далеко не в каждом городе стража берет взятки или позволяет воровать и грабить приезжих… Не перебивай! Я читал твои докладные, и знаю, что, например, в Гелоре за три недели вам удалось отловить лишь парочку воров и одного нечистого на руку купца! Так почему, уезжая из этого лена, ты не отметил заслуги барона Огринда и его людей? Ты вообще понимаешь, что так нельзя? Пойми, если ты не научишься воздавать добром за добро, рано или поздно тебя начнут ненавидеть. Причем все до единого — и дворяне, и купцы, и простолюдины…

— Ну, и как вы себе представляете процесс поощрения, скажем, барона Огринда? — огрызнулся я. — Подарить ему лен кого-нибудь из провинившихся? Вручить кошель с десятком золотых? Жениться на его дочери?

— Не говори глупостей! — поморщился его высочество. — Подарить лен — не в твоем праве. Кошель с деньгами от ровни любой уважающий себя дворянин воспримет как оскорбление. А жениться на леди Видаре я не пожелаю даже своему злейшему врагу: она страшная, как смерть. И дура… Лучше скажи, ты согласен, что твоя деятельность, скажем так, слегка однобока?

Спорить с этим было глупо, и я утвердительно кивнул.

— Значит, нужно придумать способ, который позволит тебе не только карать, но и миловать. Причем чем быстрее — тем лучше…

— Попробую… — вздохнул я. И добавил: — Только мне сначала надо смириться с понятием «политическая целесообразность»…

Принц Вальдар удивленно уставился на меня:

— Ты это о чем?

Перед моими глазами тут же замелькали лица тех, кто был хоть как-то связан с этой самой «целесообразностью». Отъевшаяся харя старшего мытаря леди Майянки. Хмурая физиономия некогда свободного землевладельца, ставшего разбойником и закончившего жизнь в петле в Ирлимском овраге. Чумазая мордочка нищей девчушки, просившей милостыню на одном из перекрестков Атерна. Потом я представил себе холеное лицо супруги барона Самеда и… вдруг понял, что точно знаю, как ее наказать!

Тем временем принц Вальдар, устав ждать моих объяснений, нетерпеливо рявкнул:

— Ронни! Я задал тебе вопрос! Ты собираешься на него отвечать?

Радостно улыбнувшись, я в два прыжка оказался рядом со своей кроватью и, подхватив с изголовья перевязь с мечами, метнулся к входной двери:

— Ваше высочество! Вы не будете возражать, если я отвечу на него по дороге к кабинету его величества? Просто мне в голову пришло решение одной очень серьезной проблемы, и… в общем, мне срочно надо к королю…

## Глава 27. Принцесса Илзе

…Увидев вертикальную стену, за которой, по моим словам, начиналась тропа в долину Красной Скалы, Равсарский Тур недоверчиво уставился на меня:

— Ты… уверена, Великая Мать?

На моих губах зазмеилась ледяная улыбка:

— Ты с-с-смеешь во мне с-с-сомневатьс-с-ся?

— Нет! — Дзагай, ничуть не испугавшись проявления моего гнева, пожал плечами. — Просто я подумал, что ты могла перепутать…

— Ушейба! Ко мне! — рыкнула я, с трудом вспомнив имя одного из влюбленных в меня равсаров. И, мрачно посмотрев на возникшего рядом парня, приказала: — Лезешь к трещине, похожей на куриную лапку. Потом берешь правее и поднимаешься во-он к тому уступу. Как увидишь расщелину, сместишься влево, обогнешь торчащий на уровне груди камень и окажешься на скальной полке, которая приведет тебя к седловине чуть ниже во-он того пика. Заберешься на седловину — иди вправо. До пирамидки, сложенной из камней. Снимешь с нее черный голыш в форме дубового листа — и принесешь его сюда. И… поторопись: если не успеешь до заката, то я оборву нить твоей жизни…

Воин сорвался с места, как выпущенный из арбалета болт, в два прыжка оказался у трещины, и рванул вверх по скале так же легко и быстро, как граф Аурон. Удостоверившись, что он двигается точно по тому пути, который я ему описала, я повернулась к своему эдилье, поймала его взгляд и, тщательно выговаривая слова, процедила:

— Человек! Ты играешь с огнем! Моя благосклонность не бесконечна…

Четыре сказанных слова — и горло личины Беглара Дзагая сковал сильнейший спазм. Почувствовав, что он не может вдохнуть, Тур побледнел и вытаращил глаза.

Мысленно порадовавшись своей предусмотрительности, я сосчитала до тридцати, а потом произнесла фразу, прекращающую действие Защитного Слова:

— Я ведь могу и разочароваться…

Почувствовав, что он снова в состоянии дышать, Дзагай с хрипом вдохнул и… упал на одно колено:

— Великая Мать! Я виноват… Прости меня, пожалуйста! Скажи, чем я могу вернуть твое благоволение?

Извинение было искренним: в глазах Тура не было ни злости, ни обиды, ни желания отомстить. Поэтому, выдержав короткую паузу, я чуточку смягчила свой взгляд:

— Не лжешь… Это хорошо… Ладно, на первый раз прощаю… Прикажи воинам разбить лагерь — эту ночь мы проведем тут…


…Ушейба спустился с седловины за час до заката. И, пожирая меня влюбленным взглядом, вытянул перед собой ладонь и продемонстрировал тот самый голыш:

— Великая Мать Виера! Там все так, как ты сказала: и расщелина, и полка, и пирамидка, и этот камень…

Я благосклонно улыбнулась:

— Ты ловок и быстр. Это делает тебе честь. А теперь покажи мне, на что ты способен с мечом в руке…

Воин непонимающе уставился на меня:

— Против тебя, Великая Мать?

Я сделала небольшую паузу, дождалась огоньков ревности в глазах Равсарского Тура и, мысленно поздравив себя с очередной победой, отрицательно помотала головой:

— Нет. Я не хочу забирать твою жизнь, младший. Меня интересует, умеешь ли ты стоять на ногах… Тур?

— Да, Великая Мать?

— Твои воины застоялись. Пусть разобьются по парам и позвенят мечами.

— А я? Ты не будешь против, если я тоже разомнусь? — взгляд Беглара метнулся вправо-вверх,[76] и я поняла, что он представляет себе бой с Ушейбой.

Я равнодушно пожала плечами:

— Не буду…

Тур тут же оказался на ногах, и через пару минут на берегу реки закипела настоящая сеча…

…Как я и предполагала, Дзагай выбрал себе в противники несчастного Ушейбу. И «убил» его с первого же удара. Не успевший среагировать на атаку парень густо покраснел, поудобнее перехватил меч и… снова «умер». На этот раз продержавшись против своего вождя чуть больше десяти ударов сердца. Третий бой получился чуть длинней. Но только потому, что Тур решил продемонстрировать мне всю глубину пропасти, лежащей между ним и Ушейбой.

Я не возражала. Вернее, сочла правильным продемонстрировать гордость за своего эдилье. Но… не сразу: отблески гнева в моих глазах пропали только после четвертой его победы. После шестой или седьмой он почувствовал мой интерес. А после девятого боя, в котором Тур победил и Ушейбу, и Лашгау Шайгира, я улыбнулась. С той самой гордостью… И… поманила его к себе.

Вождь тут же забыл про свою ревность, про поверженных противников и продолжающуюся тренировку, и мгновенно оказался рядом:

— Да, Великая Мать?

— Я в тебе не ошиблась… — глядя на него снизу вверх, усмехнулась я. — Ты знаешь, с какой стороны нужно браться за меч. Если бы не твоя слабость…

— Слабость? — Брови Тура медленно поползли вверх.

— Да… — кивнула я. И… застыла.

…Последние несколько дней, готовя Тура и его воинов к очередному воздействию, я откликалась на «зов отца» чуть ли не каждые три-четыре часа. Поэтому Тур нисколько не удивился. И, присев передо мной на корточки, приготовился ждать…

…Еще в Свейрене, анализируя слабые стороны использования образа Великой Матери Виеры, я пришла к выводу, что наиболее уязвимым местом моего плана являются мои физические возможности. В частности, моя неспособность передвигаться по горам. По моему разумению, Великая Мать народа, живущего в горах, должна была скакать по скалам, как серна. И не знать усталости. Увы, даже упившись стимулирующих настоек из своих запасов, я бы не смогла взобраться ни на самую первую скальную стену, с которой начиналась «тропа», ведущая в долину Красной Скалы, ни на большинство последующих. Соответственно, должна была выпасть из созданного образа чуть ли не на первом же шаге. И вызвать у своих «детей» как минимум недоумение.

Умирать в шаге от своей цели мне не улыбалось, поэтому пришлось хорошенечко подумать.

Выход нашелся. И весьма неплохой. Правда, для того, чтобы им воспользоваться, мне требовалось довольно много здоровья, кое-какие отвары и настойки. И везение…

Со здоровьем, настойками и отварами проблем не было. А вот с везением не сложилось: уже в пути, расспрашивая Беглара о жизни его богов, я выяснила, что ни Великая Мать Виера, ни ее родственники так и не додумались ни до чего, хотя бы отдаленно напоминающего нектар[77] или амброзию![78] И на своих пирах довольствовались мясом, сырами, овощами, фруктами и вином. Правда, отдельные, особо привередливые личности вроде бога Солнца Ойтарра, могли мгновенно восполнить свои силы, выпив по два-три бурдюка с козьим молоком, но в связи с отсутствием у меня последнего этот рецепт меня не устроил. В общем, пришлось придумывать напиток, с помощью которого мы, боги, ускоряем реакцию и повышаем выносливость. А также продумывать ситуацию, в которой моя фраза про «забывчивость» равсаров будет воспринята нормально…

…Через пару часов после ухода в небытие, открыв глаза, я обнаружила, что тренировка уже завершилась, что на костре жарится мясо, а мой эдилье сидит не на корточках, а на валяющемся на земле седле.

Требовательно вытянув руку, я дождалась, пока замешкавшийся Беглар поможет мне встать, и еле слышно пробормотала:

— М-да…

Почувствовав, что я расстроена, Тур встревоженно заглянул мне в глаза:

— Что случилось?

— Отец готовится к новой битве и ищет достойных воинов… Вот, вспомнил про то, что я нашла себе нового эдилье и потребовал тебя показать…

— Так я готов!!! — пожал плечами Дзагай. И тут же умолк, почувствовав мою ладонь на своих губах.

— Не все так просто, Тур! Для того чтобы ты выдержал его взгляд, тебе надо стать втрое сильнее и впятеро выносливее. Представляешь?

— Угу… — неуверенно буркнул воин.

— Я хотела начать поить тебя айиром, но, боюсь, уже поздно…

— Что такое «айир»?

Я перевернула правую ладонь и продемонстрировала ему «невесть откуда» взявшуюся в ней баночку с отваром равельника:[79]

— Отвар из корней одного очень редкого цветка, который расцветает раз в тысячу лет. Когда-то он рос и в Шевистских горах, и самые удачливые травницы умудрялись поить его отваром своих сыновей. Увы, те времена давно забыты, и даже название напитка стерлось из вашей памяти…

— И что делает этот отвар?

— Нам, богам, дарит бессмертие и вечную красоту. Вам — умножает силу, выносливость и ловкость… — усмехнулась я.

Глаза Беглара расширились, и он ошарашенно пробормотал:

— То есть получается, что Ядвар Эрдзо, сын травницы Гаадат, мог стать первым мечом равсаров именно потому, что пил айир?

Кто такой Ядвар Эрдзо, я не знала. Но утвердительно кивнула:

— Да, мой эдилье…

Тур гордо расправил плечи и посмотрел на меня сверху вниз:

— А я победил Азнука Мзаана без всякого айира!

— Мой отец — не какой-то там Мзаан! — хмыкнула я. — Когда он говорит, люди падают замертво. В общем, без айира ты обречен. А я… я потеряю тебя, так и не познав…

Равсар облизнул пересохшие губы и с надеждой посмотрел на баночку, все еще лежащую на моей ладони:

— Но айир-то вот! У тебя в руке! Что мешает мне его выпить?

— Время, Тур, время: для того, чтобы он изменил тело взрослого мужчины, требуется около месяца. А у нас осталось чуть больше недели…

— Тогда я могу… могу взойти на твое ложе прямо сейчас! — мгновенно вспотев, заявил Тур.

Пришлось изобразить сочувствие:

— И умереть, не подарив мне ни минуты наслаждения? Ну уж нет! Я намерена получить все, на что рассчитывала!

— Да, но если у меня осталась всего неделя… — начал было Тур и, увидев, что в моих глазах мелькнула какая-то мысль, замер.

Я задумчиво посмотрела на свое запястье, склонила голову к плечу и усмехнулась:

— Если я поделюсь с тобой своей силой, то… хватит и десяти дней…

— Ты сказала, что у меня только неделя… — хмуро буркнул вождь.

— А если я поделюсь силой с твоими воинами, то у тебя, пожалуй, появится шанс! — не обратив внимания на его слова, закончила я. И посмотрела на него с таким безумным желанием, что у Дзагая чуть не подогнулись колени. Поэтому он не сразу понял, что именно я сказала:

— Ты сказала, «с моими воинами»?

— Если ты предстанешь перед отцом не один, а со свитой, то мощь его взгляда и голоса падет не на одного тебя, а на всех сразу. И поделится приблизительно поровну. Значит, тебе достанется совсем немного… Правда, тогда твои воины получат вечное посмертие, которого пока не заслужили…

— Они докажут, что достойны! Я уверен! И… я буду счастлив, если ты одаришь и их, о Великая Мать… — склонив голову, пробормотал равсар. — Кстати, идея просто отличная: я — вождь, а, значит, просто не могу явиться к твоему отцу без подобающей мне свиты…

— Отличная… — эхом отозвалась я. — Только вот если я начну делиться своей силой с тобой и твоими людьми, то высушу это тело меньше чем за десять дней…

— Высушишь? — нахмурился Тур.

— Угу… — кивнула я. И, облизнув губы, плотоядно усмехнулась: — Впрочем, что мне с того? Ведь через неделю мы будем уже в Рейвейне,[80] а ты станешь моим…


…В вечернем полумраке струйка крови, стекающая по моему запястью и льющаяся в здоровенный кубок с вином, казалась черной, как ночь. И вязкой, как мед. Глядя, как он наполняется, я старательно удерживала на лице мечтательную улыбку. И старалась не замечать все усиливающегося шума в ушах и слабости в коленях.

Получалось не очень: к моменту, когда темное зеркало жидкости добралось до краев кубка, я оказалась на грани потери сознания. И удержалась в реальности только потому, что услышала громогласный рык Равсарского Тура:

— Все, хватит!!!

Кубок тут же уплыл куда-то в сторону, потом в поле моего зрения возникло встревоженное лицо кого-то из воинов, мою руку выше запястья сдавили чьи-то стальные пальцы, и я поняла, что на нее накладывают тугую повязку.

— Тур? — собравшись с силами, выдохнула я.

— Да, Великая Мать?

— Аккуратно открой баночку, раствори треть ее содержимого в вине, подожди десять минут, а потом дай своим воинам выпить по одному глотку…

— Сделаю, Великая Мать!

— Тебе можно выпить два… — справившись с очередным приступом слабости, приказала я. — То, что останется, сольешь в мех. На рассвете выпьете еще…

— Хорошо, Великая Мать!

— А сейчас отнеси меня в шатер — я хочу спать. И… не забудь послать кого-нибудь отогнать коней в ближайшую деревню: когда я проснусь, мы пойдем дальше…

## Глава 28. Алван-берз

В свете лучин кожа лайш-ири[81] казалась белой, как предрассветный туман, весной и осенью окутывающий берега Сердца Степи. Или как застывшие слезы Наэли-иштар,[82] которые в самые холодные зимы изредка приносит в степь северный ветер. Темные пятна синяков на предплечьях, шее и груди только подчеркивали эту белизну. И делали ее настолько яркой, что Алван даже прищурился:

— Адгеш-юли…[83] Самая настоящая…

— Да, берз! — поддакнул стоящий за девушкой Касым. — Я никогда не видел такого цвета кожи!

— Я тоже… — признался Алван. И жестом приказал девушке повернуться спиной…

…Нежные, никогда не знавшие работы ладони, тоненькая шейка, хрупкие ключицы, полная грудь с почти бесцветными сосками, узкая талия без валиков жира на боках, подтянутая круглая задница, длинные ноги с маленькими, как виноградинки, пальчиками — все тело северянки было белым, как молоко. И чистым, как утренняя роса. Ни единого темного пятнышка. Ни одной родинки. И ни одного волоска. Ни внизу живота, ни на предплечьях, ни на ногах, ни на пояснице, ни вокруг сосков! И из-за этого девушка казалась ребенком.

«Интересно, какова она будет на кошме? — задержав взгляд на узеньких щиколотках девушки, подумал Алван. И почувствовал, как к его чреслам приливает кровь. — Норова не чувствуется. Совсем…»

— Оставить эту или привести кого-нибудь еще? — устав ждать решения вождя, негромко поинтересовался сын Шакрая.

— Оставь… — усмехнулся Алван, продолжая любоваться непривычной красотой девушки. — Посмотрю, на что способны эти северянки…

…Почувствовав, что воин, стоявший за ее спиной, вышел из юрты, лайш-ири дернулась, чтобы прикрыть срам. И… тут же замерла. Видимо, сообразив, что такой жест может разозлить сидящего перед ней вождя.

— Молодец… — усмехнулся Вождь Вождей. И, взглядом показав на чаши, стоящие на айнуре,[84] спросил: — Выпьешь вина?

— А почему бы и нет? — девушка пожала плечами. И, словно забыв, что только что стеснялась своей наготы, неторопливо подошла к айнуру и грациозно присела около тяжеленного бурдюка: — Вам налить?

Несмотря на то что девушка сидела на корточках со сдвинутыми коленями, Алвана захлестнула мутная волна желания. Рванув ворот рубахи, он хрипло втянул ноздрями воздух и только потом сообразил, о чем именно спросила его северянка.

— Налей…

Удивительно, но мгновением спустя, вместо того чтобы наброситься на протянувшую ему чашу девушку, он все еще сидел на своей кошме и смотрел на то, как она двигается. Ибо в движениях лайш-ири, разливающих вино по чашам, чувствовалась порода. Или годы вложенного в них труда. Девушка двигалась, как танцовщица — четкие, точные жесты, потрясающая пластика. И ни капли страха перед будущим. Поэтому, дождавшись, пока она пригубит вина, Алван смирил бушующее в нем желание и хрипло поинтересовался:

— Ты умеешь танцевать?

— Да, Алван-берз… — грустно улыбнувшись каким-то своим мыслям, вздохнула девушка. — И не только танцевать…

— Что тебе надо для того, чтобы показать мне, как ты двигаешься?

Лайш-ири допила вино, аккуратно поставила чашу на айнур, дотронулась пальцем до огромного синяка на левой груди и криво усмехнулась:

— Станцевать я могу и под свое пение. Только вот танец будет без души. Ведь для того, чтобы танцевать, нужно настроение…

— Я могу разозлиться… — нахмурился Алван. И, увидев в глазах пленницы сочувствие, ошарашенно воскликнул: — Ты что, совсем меня не боишься?

— Боюсь… — грациозно выпрямившись во весь рост и спокойно посмотрев ему в глаза, призналась девушка. — Только что это меняет? У меня был очень тяжелый день. Я потеряла кров, дядю и всю его семью. А еще — вот-вот потеряю честь, а потом — и жизнь… Увы, вложить в танец душу я не смогу А танец без души — это как сабля в руках юродивого: острая, но не пугает…

Представив себе картинку, нарисованную лайш-ири, Алван усмехнулся:

— Да… Пожалуй, ты права… Кстати, а почему я не вижу на твоем лице следов слез?

— Как говорят у вас, ерзидов, «слезами пал не затушить…».

— Откуда ты знаешь наши поговорки? — искренне удивился Алван.

— От отца… Он пришел в степь тридцать лет тому назад. И до самой своей смерти торговал с родом Цхатаев… — договорив, девушка снова налила себе вина, отпила пару глотков и, прислушавшись к себе, с вызовом посмотрела на Алвана:

— Хорошее вино… Крепкое… Для настоящих мужчин…

— Вот я его и пью… — почувствовав, что девушка готовится улечься на его кошму, сын Давгала снова ощутил желание. И, облизнув враз пересохшие губы, похлопал ладонью рядом со своим бедром, хрипло пробормотал: — Иди сюда, Адгеш-юли! И не бойся… Я…

Договорить ему не удалось: шкура пардуса, закрывающая выход из юрты, отлетела в сторону, и перед глазами вождя возникло виноватое лицо Касыма:

— Алван-берз? Тут… это… пришел тот белолицый лайши…

— Что? — Вождь Вождей мгновенно забыл про девушку, опустившуюся перед ним на колени, и, подхватив саблю, оказался на ногах. — Где он?

— Ждет у моей юрты, берз! — стараясь не смотреть на пленницу, буркнул шири. Потом помотал в воздухе связкой из человеческих ушей и возмущенно заявил: — Передал вот это… Говорит, в дар… И просит встречи.

«Уши часовых с южной стены Ош-иштара. Отличный подарок…» — мысленно усмехнулся Алван-берз. И добавил, но уже вслух:

— Зови его… И… забери мою Адгеш-юли — мне пока не до нее…


…Белолицый лайши вошел в Высокую[85] юрту с таким видом, как будто общался с Вождями Вождей в день по нескольку раз. И, едва наметив поклон, опустился прямо на Зеленую кошму:[86]

— Субэдэ-бали с тобой, берз! Поздравляю с первой победой!

— Благодарю тебя, воин… — справившись с раздражением от такой бесцеремонности ночного гостя, негромко ответил Алван. — Что привело тебя в мою юрту в час, когда Идэге-шо еще не начал торить тропу для Юлдуз-итирэ?[87]

Лайши равнодушно пожал плечами:

— С того момента, как ты услышал рык Дэзири-шо, Время ускорило свой бег. Тебя ждет Великая Слава, берз, и на пути к ней тебе будет не до звезд…

…Уверенность, с которой говорил белолицый, завораживала. Вглядываясь в его лицо и слушая спокойный, чуть хрипловатый голос, Алван то и дело ловил себя на мысли, что пытается разглядеть на его безбородом лице косой шрам от удара саблей.[88]

Шрама не было. Как и кустистых бровей, усов и окладистой бороды. Однако слова, которые срывались с уст северянина, не могли принадлежать никому, кроме Субэдэ-бали. Ибо показывали Путь. Вернее, не Путь, а едва заметную тропу, причудливо вьющуюся среди зарослей ядовитых колючек будущих междоусобиц. Рядом с бездонными зыбунами возможного недовольства алугов.[89] Мимо пересохших колодцев веры ерзидов в реальность прихода к ним нового берза.

И в них, в словах белолицего лайши, была мудрость. Та самая мудрость, которая могла сделать из него, Алвана, второго Атгиза Сотрясателя Земли.

А еще северянин умел читать мысли. Ибо, рассказывая о скором будущем, умудрялся отвечать даже на те вопросы, которые Алван не собирался задавать!

— Идти на Ларс-ойтэ[90] пока рано. Да, ты видел знак, поданный Субэдэ-бали. Да, ты понял его правильно. Да, стены этого города поросли травой, а воины забыли, с какой стороны держать в руках мечи. Но твоя следующая битва будет не на севере, а на юге. В стойбище рядом с Сердцем Степи…

«В Эрдэше?»[91] — мысленно спросил себя Алван, и тут же получил ответ:

— Да, там. Ибо до тех пор, пока ты не найдешь пути к сердцу орс-алуга[92] Шакраза, твои термены так и останутся ичитами…[93]

«Путь к сердцу Шакраза не знает никто, кроме богов…» — Вождь Вождей угрюмо опустил взгляд к кошме. А мгновением позже поднял его обратно, услышав следующую фразу белолицего лайши:

— Орс-алуг Шакраз мечтает о власти. Власти не над народом ерзидов, а над всем Диенном. Степь, которая кажется тебе бескрайней, напоминает ему клетку. А тоненькая полоска гор, которые он когда-то видел с берега Лагитки,[94] мнится зубами пардуса,[95] посмевшего кинуть ему вызов. Брось север к его ногам, и ты получишь свои термены…

«Север? К его ногам? Как можно бросить то, чего еще нет?» — удивился Алван. И… вздрогнул, услышав ответ посланника Субэдэ-бали:

— Для тебя, окропившего свои клинки кровью жителей Ош-иштара, север начинается в Ларс-ойтэ. Для Шакраза север гораздо ближе. На твоей Белой кошме, усыпанной взятыми в бою трофеями. Принеси ему в дар то, что взял в Ош-иштаре — и оно к тебе вернется, умножившись многократно…

Увидев, что пальцы Алвара сжались на рукояти сабли, лайши едва заметно усмехнулся:

— И не бойся потерять то, чего у тебя пока нет: власть, которая нужна тебе, совсем не в количестве коней, женщин и золота! В чем? В вере твоих воинов, берз! Поверь, через год-два побед эта вера станет несокрушимой. И отнять ее у тебя не сможет никто. Ни вожди других родов, ни орс-алуг! Ибо для этого им придется мчаться в атаку впереди твоих терменов, лезть на стены осажденных городов вместе с твоими воинами, и делить чашу с кумысом с теми, кто верит в твою удачу…

«Да, о славе Атгиза Сотрясателя Земли мечтает не только орс-алуг Шакраз, но и вожди всех более-менее крупных родов ерзидов. Воинов у них гораздо больше, чем у меня…» — почти привыкнув разговаривать с белолицым без слов, мысленно пробормотал Алван. И совсем не удивился, услышав ответ и на эту мысль:

— Орс-алуг слишком стар. И прекрасно понимает, что славы Сотрясателя Земли ему не видать. Поддерживать вождей сильных родов ему не с руки: тот, кто почувствовал вкус власти, никогда не поделится ею с соперником. Ты — другое дело: вождь рода, о котором знают только соседи, человек, покажется Шакразу игральной костью, которую можно бросать так, как заблагорассудится. Поэтому, если ты не сделаешь ни одной ошибки, он поддержит твою саблю, и все остальные вожди станут пылью под копытами твоего коня. Не теряй время. Езжай. Ибо, как я тебе сказал, следующую победу тебе надо одержать на юге…

…Представлять себе Рокран-алада,[96] ползающего в пыли под копытами его коня, оказалось настолько приятно, что Алван на какое-то время забыл о своем госте. А когда вспомнил — белолицый уже стоял у выхода из юрты. И, небрежно положив руку на рукоять своего меча, с усмешкой смотрел на преградившего ему путь Касыма.

— Касым-шири? — нахмурился Алван. — С этого момента… э-э-э…

— Гогнар, сын Алоя… — подсказал посланник Субэдэ-бали.

— Гогнар, сын Алоя, мой эрдэгэ,[97] может входить в мою юрту в любое время дня и ночи. Даже если меня в ней нет…

— Я понял, берз! — ошалело пробормотал Касым. И, приветствуя нового товарища по оружию, прижал кулак к левой половине груди…

— Благодарю тебя, о Великий! — без тени улыбки произнес лайши. Потом сделал шаг и растворился во мраке…

## Глава 29. Принцесса Илзе

…Если бы не безумная слабость, мешающая прийти в сознание, то, проснувшись и увидев лицо сидящего рядом Беглара Дзагая, я бы точно заорала от страха. А так, приоткрыв глаза и с трудом сообразив, что мутное пятно передо мной — это лицо человека, я снова опустила веки. И еле слышно поинтересовалась, кто он такой и что ему от меня надо.

— Великая Мать Виера! Это я, Беглар! Жду, пока ты проснешься…

На то, чтобы сообразить, почему меня называют матерью, да еще и великой, кто такой этот самый Беглар и почему он сидит рядом со мной, ушла целая вечность. В результате, к тому времени, когда я нашла в себе силы снова открыть глаза, я вспомнила и предыдущий вечер, и то, что приказала равсарам выпить по одному глотку «айира». Поэтому была морально готова увидеть перед собой чудовище с красным, покрытым капельками пота лицом, с вздувшимися венами на висках, с расширенными зрачками и перекошенным ртом.

— Ну, как тебе айир, Тур?

— Я чувствую себя… — восторженно начал равсар, и… замолчал.

Для того чтобы понять, какое слово постеснялся произнести военный вождь горцев, не надо было быть Видящей. Достаточно было услышать его прерывающийся от восторга голос.

— Богом? — усмехнулась я.

Беглар вгляделся в мое лицо и, не увидев на нем признаков гнева, кивнул:

— Да, Великая Мать! Это… восхитительно! Я вижу мир, как орел, летающий под самыми облаками, — каждый камушек, каждую травинку, каждую букашку! Я чувствую движение противника раньше, чем он начинает двигаться! Я… я совсем не устаю…

— А как остальные?

— Чувствуют то же самое… — радостно оскалился Беглар. — Мы тут провели несколько тренировочных боев — так мои воины стали двигаться так, как не снилось даже Азнуку Мзаану…

— Дался тебе этот Мзаан… — поморщилась я. — Забудь про него, Тур! Тебе надо думать о встрече с моим отцом. И пить айир два раза в день…

— Мех почти пуст… — расстроенно пробормотал равсар. — На рассвете, как ты и приказала, каждый из моих воинов сделал еще по глотку, а там было совсем немного. Ночью к нему не прикасались — это точно. И утром никто не пытался выпить больше, чем следует…

— Тебе-то хватило? — перебила его я.

Равсар кивнул:

— Да… Я выпил два… Но там осталось совсем немного… В общем, на вечер уже не хватит…

— Видимо, глотки были о-о-очень большими… — хмыкнула я. И, мысленно представив себе последствия принятия такого количества отвара равельника, ужаснулась: — М-да… Что ж, все равно до вечера айир потеряет силу, и мне придется снова отворять ей кровь. Поэтому прикажи вылить то, что осталось, и хорошенько прополоскать мех…

Беглар встревоженно посмотрел на меня, подергал себя за ус и хмуро пробормотал:

— Я-то прикажу. Только… М-да… В общем, если ты собираешься вечером отдать нам столько же ее крови, то тебе надо выпить вина, чтобы восстановить хоть какую-то часть…

— Угу… — кивнула я. — Только сначала не мешает поесть…

…Несмотря на весьма плотный завтрак, выпитое вино сразу же ударило в голову, И как только Равсарский Тур привязал меня к своей спине и двинулся к скальной стене, меня потянуло в сон. Причем настолько сильно, что я, сделав несколько безуспешных попыток уйти в состояние небытия, сдалась. И сразу же провалилась в мутное черное Ничто.

Впрочем, ненадолго: где-то через час, когда мой эдилье взобрался на седловину, мне в левый бок задул ураганный ветер и, мгновенно выстудив кольчугу до температуры льда, заставил прийти в себя…

…Работать со своей памятью, умирая от слабости и холода, оказалось безумно сложно: я то соскальзывала с зыбкой грани между небытием и реальностью, то теряла нужные мне пленочки, то впадала в сонное оцепенение. Кроме того, у меня жутко затекли перетянутые ремнями бедра, а левую ногу начала сводить судорога. Поэтому, в те короткие промежутки времени, когда у меня получалось нормально соображать, я до рези в глазах всматривалась в окрестные скалы и нагромождения камней, или горячечным шепотом описывала Беглару приметы будущих ориентиров.

В отличие от меня, равсары, находящиеся под действием отвара равельника, не чувствовали ни холода, ни усталости. И неслись по горам, как по ровной дороге. Что удивительно, их нисколько не беспокоило то, что их лица превратились в кроваво-красные маски, склеры стали отливать желтым, а под глазами появились черные мешки: эти наивные дети гор действительно верили в то, что все эти признаки — следствие воздействия мифического айира…

…К приметной скале, нависающей над верхним входом в узкое и извилистое ущелье, которое вело к замку Красной Скалы, мы подошли часа за три до заката. Воины, все еще чувствующие в себе «божественную силу», рвались идти дальше, но, услышав мой приказ, мгновенно побросали дорожные мешки и принялись обустраивать лагерь. Равсарский Тур, аккуратно посадив меня на брошенную на камень бурку, опустился на колени и заглянул мне в глаза:

— Как ты себя чувствуешь, Великая Мать?

— Я? Или это тело? — устало поинтересовалась я.

Беглар непонимающе сдвинул брови, а потом расхохотался:

— А, ну да! Не сообразил…

Я «полюбовалась» на его лицо, украшенное звездочками полопавшихся сосудов, на потеки крови на его усах и бороде, и вдруг почувствовала себя хладнокровной убийцей. Такой же как, мэтр Джиэро, Коэлин или мой отец.

«Как же я ненавижу слово „Долг“… — мысленно повторила я слова, сказанные мне графом Ауроном в день, когда я поклялась от него не убегать. И добавила от себя: — И свободу выбора между смертью и Смертью…»

— Скажи, Мать Виера, — почему-то опустив титул «Великая», хрипло спросил Тур. — А как ты выглядишь на самом деле?

Проследив за направлением его взгляда, я мысленно схватилась за голову: совершенно не уставший во время дневного перехода равсар почувствовал желание. И сейчас, пялясь на мою затянутую кольчугой грудь, пытался удержаться от действий…

— Увидишь, мой нетерпеливый эдилье… Скорее всего, послезавтра… — улыбнулась я. И, почувствовав, что он начинает плыть, еле слышно прошептала: — Адириэла-тэйс!

Услышав Слово, воин застыл и мгновенно превратился из возбужденного самца в безмолвного, готового на все раба.

«Вот и всё…» — улыбнулась я. И, поглядывая по сторонам, принялась корректировать его крону…

…М-да. Избавить Беглара от вспыхнувшего желания оказалось сложней, чем я ожидала: даже находясь в трансе, воин упорно не желал отказываться от своих намерений и подсознательно сопротивлялся моему внушению. Кроме того, мимо нас то и дело проходил кто-нибудь из воинов, и мне приходилось делать вид, что мы просто беседуем. В общем, к тому времени, как «мой эдилье» перестал видеть во мне объект неутолимой страсти, равсары закончили обустройство лагеря, выложили на чистый кусок полотна вяленое мясо, сыр и порядком зачерствевший хлеб и принялись прислушиваться к нашей «беседе».

Закончив работу, я вывела Тура из транса, жестом подозвала к себе Ушейбу, и, приказав ему принести мне мех с вином и три кубка, хмуро уставилась на все удлиняющиеся тени: времени оставалось все меньше и меньше, а я до сих пор не решила, что мне делать с равсарами.

Прочувствовавшие те преимущества, которые им дает моя «божественная» сила, они были готовы выпить из моих рук все, что угодно. И следовать за мной в Рейвейн, к престолу «моего отца», зная, что вечное посмертие дается вместо жизни…

Только вот для меня вариантов их будущего было два: снотворное — сон на камнях — смерть от рук воинов Правой Руки, или смесь снотворного с ядом — смерть во сне, но уже от моей. Разница — совсем небольшая. Но существенная: в первом варианте я перекладывала свою ответственность за их жизни на плечи вассалов графа Утерса. А во втором — брала ее на себя. То есть должна была отнять их жизни. Сама. У двадцати девяти человек. Хладнокровно и расчетливо, как наемный убийца. И стать почти такой же, как они…

«Что выбрать, смерть или Смерть?» — раз за разом спрашивала себя я. И не находила ответа…

…Увидев, что вождь начал соображать, я ненадолго отвлеклась от тягостных раздумий:

— Беглар? Где баночка с айиром?

Непонимающе посмотрев на меня, Дзагай прикрыл глаза, несколько раз сжал и разжал кулаки и, наконец, разродился:

— А, айир? У меня…

— Давай его сюда. И принеси мне мой дорожный мешок — сегодня я вас немного полечу…

Равсар тут же оказался на ногах. И, вместо того чтобы выполнить мою просьбу, хмуро уставился на своих воинов:

— Ну и чего вы расселись? Райваз! Лашша! Спуститесь вниз по ущелью и…

— Стоять! — не дав ему договорить, рыкнула я. И, закрыв глаза, изобразила очередное «прозрение»: — В часе ходьбы отсюда — два воина Правой Руки… На высокой скале… Наблюдают за тропой… С этой стороны к ним не подняться… С той, пожалуй, тоже…

Развернувшись ко мне, Тур удивленно сдвинул брови:

— Но они же как-то поднялись?

— Спустились. С другой скалы. По веревкам… — я пожала плечами и медленно открыла глаза. — Они хорошие воины, Беглар! Ничуть не хуже твоих…

— Их двое, а нас…

— Для того чтобы запалить сигнальный костер, им потребуется одно мгновение. Дальше объяснять?

— Да, но пройти мимо них, в полной темноте, по совершенно незнакомой тропе…

— Я тебе обещала, что помогу? — снова перебила его я.

— Да, Великая Мать! — кивнул равсар.

— Этих я не трону. Но через четыре часа после рассвета оборву нити жизни тех, кто сменит их на посту…

— Спасибо, Великая Мать! — заулыбался Беглар. И, вспомнив про мою просьбу, повернулся к своим воинам: — Лашша! Тащи сюда дорожный мешок Матери Виеры…

…«Две капли настойки лисьего корня на кубок воды дают достаточно сил, чтобы сражаться от рассвета и до заката. Но через сутки отнимают вдвое больше. Три капли удлиняют этот срок на четверть и отнимают впятеро. Четыре — останавливают сердце. Даже самым здоровым мужчинам… — балансируя на грани небытия, я смотрела и на шевелящиеся губы матери, и на свою руку с зажатой в ней баночкой с настойкой. — Если человек, которого ты собираешься напоить этой смесью, юн или тщедушен, то разводи не больше одной капли на один кубок. Если у него слабое сердце или легкие, то используй что-нибудь другое: лисий корень его убьет. И еще: поить этим настоем следует заблаговременно. Ибо через десять минут после его употребления у того, кто его выпил, появляется легкая одышка и потливость. Через двадцать — ускоряется сердцебиение и начинаются приступы удушья. Ничего особенно страшного, но в течение первого часа даже опытнейшие воины бывают настолько слабы, что не в состоянии поднять собственный меч. Потом эти ощущения пропадают, возникает легкая эйфория, притупляется чувствительность к боли, и человек превращается в натасканного на убийство пса…»

«Две или одну?» — глядя на баночку с настойкой, спросила себя я. И, сравнив свое запястье с запястьем сидящего напротив Беглара, мысленно вздохнула.

Густая черная капля медленно оторвалась от горлышка и, совершив короткий полет, разбилась о поверхность воды.

Кап…

«Две или одну?» — задержав руку, повторила я. И снова покосилась на руку Беглара.

«Ты и юна, и тщедушна… — хмуро буркнул внутренний голос. — А еще потеряла много крови. Тебе и одной многовато! Уймись! Убери ее куда подальше и займись делом!»

«Делом?» — переспросила я и, помешав ложкой в кубке, залпом выпила его содержимое…

— Лучше бы выпила айир… — встревоженно уставившись на мое перекошенное лицо, пробормотал Тур. — Смотреть на тебя страшно…

— Нельзя ей айир… — вытерев губы тыльной стороной ладони, вздохнула я. — Сгорит за сутки… А так — продержится еще дней семь-восемь…

— Семь-восемь? — не удержался стоящий за Туром Ушейба. — А потом?

— Потом сгорит… — криво усмехнулась я.

— Не надо. Великая Мать Виера!!! — воскликнул парень. И, с вызовом уставившись на удивленно повернувшегося к нему вождя, выдохнул: — Она не должна умирать!

— Это почему? — поинтересовалась я.

— Она красивая…

— И что? Сколько красивых женщин умерло от твоей руки?

Взгляд парня метнулся влево-вверх:[98]

— Они были другими… А эта…

На мгновение представив себе, что именно он может вспоминать, я почувствовала, что теряю над собой контроль. И с огромнейшим трудом удержав на лице равнодушное выражение, аккуратно положила баночку с настойкой лисьего корня обратно в сверток со снадобьями и вцепилась в баночку с ворсянкой…

— …очень красивая… — после небольшой паузы все-таки закончил равсар. — Поэтому она должна…

— Рот закрой и иди отсюда… — неожиданно для меня рыкнул Тур. И подхватив с земли выскользнувшую из моих рук баночку с ядом, встревоженно заглянул в глаза: — Великая Мать, может, час-другой подождать?

— Нельзя, мой эдилье… — вздохнула я. И решительно принялась разматывать повязку на запястье…

…Как ни странно, глядя на то, как равсары пьют дикую смесь из моей крови, вина, отвара равельника и отвара ворсянки, я не чувствовала ничего — ни угрызений совести, ни сочувствия, ни страха. Видимо, взгляд-воспоминание Ушейбы оказался той самой последней каплей, которая переполнила чашу весов и помогла мне сделать выбор между смертью и Смертью. В пользу последней. Поэтому, дождавшись, пока последний из них сделает вожделенный глоток, я повернулась к Туру и протянула ему смесь, приготовленную лично для него:

— Пей. Это для тебя…

Опрокинув в себя содержимое кубка, Беглар вытер губы и прислушался к своим ощущениям:

— В сон пока не тянет…

Пришлось объяснять по второму разу:

— Еще рано… Подействует минут через пятнадцать…

— Я думал, сразу…

— Нет. Отвар этой травы должен впитаться в кровь. Только тогда он сможет убрать нездоровую красноту с ваших лиц, желтизну из глаз и унять боль в правом подреберье…

Равсар удивленно посмотрел на меня, шевельнул рукой, словно пытаясь прикоснуться к боку, а потом усмехнулся:

— Каждый раз удивляюсь твоему всеведению…

— Все вы такие вначале… — усмехнулась я. Заранее зная, что увижу в его глазах ревность…

## Глава 30. Аурон Утерс, граф Вэлш

Осадить коня… Потянуться… Спешиться… Выхватить мечи… Провернуть их в руках, изобразить пару ударов и закинуть обратно в ножны… — вбитую в подсознание последовательность действий, свидетельствующих о том, что я не пленник и еду в долину Красной Скалы по своей воле, я выполнил через «не могу». Потом торопливо запрыгнул в седло, привычно запретил себе смотреть вправо-вверх, в направлении потайного поста над ущельем, и… удивленно уставился на Колченогого Дика, зачем-то съехавшего с тропы к самой реке и оттуда вглядывающегося в противоположный от Насеста склон ущелья.

— Дик?

— Что-то случилось, ваша светлость… — угрюмо буркнул воин. — Сигнальный костер палят…

Подняв голову, я нашел взглядом крону кривого деревца, растущего из трещины рядом с приметным треугольным выступом, вгляделся в темное пятно чуть правее и выше, и, не увидев там даже намека на сияние, недоуменно повернулся к Дику.

— Не туда смотрите, ваша светлость… — буркнул воин. — Отблеск света можно увидеть только отсюда. И то, если знать, куда именно смотреть…

Решив, что могу себе позволить минутную задержку, я спешился, спустился по склону почти до самой Кристальной и, следуя указаниям Дика, нашел взглядом длинную вертикальную трещину, потом скол, напоминающий серп, и следом — еле заметное пятнышко света рядом с косой тенью от торчащего из скалы камня.

— Вон то пятно, похожее на солнечный зайчик? — удивленно спросил я, убедившись, что других светлых пятен там нет.

— Угу… — кивнул Колченогий. — Оно самое…

— М-да… А я и не знал, что из ущелья можно углядеть отблески сигнального костра… — почесав затылок, признался я. — Его же зажигают внутри пещеры…

— И я не знал… — вздохнул Колченогий. И помрачнел: — Лис показал… Перед отъездом в Арнорд…

Перед моим внутренним взором тут же возникла счастливая улыбка на иссиня-белых губах десятника. И мертвый взгляд в никуда.

— Хороший был воин… — скрипнув зубами, пробормотал я. И, в два прыжка оказавшись рядом с конем, взлетел в седло.

— Угу… — буркнул Дик. И тоже затих…

…Подвесной мост Рожна начал опускаться вниз, как только мы вылетели из-за поворота ущелья. Причем с такой скоростью, как будто за нами гналась наступающая армия врага. А над Правой башней курился легкий дымок — свидетельство того, что там сейчас пылает сигнальный костер. На всякий случай оглянувшись и удостоверившись, что преследователей за нами нет и не предвидится, я осадил коня и уставился на стоящего за опущенной герсой десятника Учаху Секиру. Вернее, не на него, а на его пальцы…

…Вопросы, задаваемые мне Учахой, были совершенно обычными. И требовали обычного подтверждения. Поэтому я зашевелил пальцами в ответ:

«Еду не под принуждением». «Чужих в отряде нет». «Очень тороплюсь».

Дождавшись контрольной фразы «Болт, нож, двое справа», на первый взгляд не имеющей никакого смысла, десятник облегченно вздохнул, рыкнул на своих подчиненных и дернулся, словно пытаясь ускорить движение начавшей подниматься решетки.

Я криво усмехнулся: для того, чтобы приподнять кованую герсу, надо было быть сказочным инеевым великаном. Или обладать силой пары сотен человек.

Тем временем Секира проскользнул под решеткой, остановился в шаге от моего коня, прижал к груди правый кулак и склонил голову:

— С возвращением, ваше сиятельство!

Приветствие прозвучало глухо. И совсем не радостно. Впрочем, удивляться было нечему: до того, как стать десятником, Учаха несколько лет служил в десятке Рыжего. А значит, должен был переживать его гибель.

— Спасибо… — отозвался я.

— Скажи, зачем ты приказал палить сигнальные костры?

— Это не я, ваша светлость… Приказ вашей матушки: сообщить, как только вы появитесь в ущелье…

Продолжать десятник не собирался. Значит, не имел никакого представления о причинах, вынудивших мою мать отправить почтовых голубей в Льес, Заречье и Сегрон.

— Когда Лиса привезли? — спросил я, не отрывая взгляда от решетки, медленно ползущей вверх.

— Третьего дня, ваше сиятельство… Ждут только вас…

— Где?

— Дома… — вздохнул Секира. И уточнил: — У Лиса… Графиня Камилла предлагала положить его в зале Памяти вашего замка, но Дайрика уперлась, как… э-э-э… В общем, отвезли в Изумрудку…[99]

Представив себе черное от горя лицо супруги Лиса, я скрипнул зубами:

— Ей… виднее…

Десятник угрюмо кивнул:

— Угу…

…Когда герса поднялась выше холки моего коня, я спешился, подал знак «делай, как я» и, перекинув повод через голову коня, рванул через двор к внутреннему захабу Рожна…


…Пробежка по Косой Сажени с конями в поводу оказалась не менее рискованным занятием, чем скачка. Только уже не для нас, а для наших коней: их подковы скользили по гладкому, как стекло, камню, и бедные животные то и дело теряли равновесие. Однако перспектива потерять пару лошадей пугала меня гораздо меньше, чем падение с них любого из воинов, поэтому я несся на подъем на предельной скорости. Замедляя бег только тогда, когда оступался мой конь.

Выбежав из ущелья, я кинул взгляд на поля вокруг Изумрудной Рощи и, удостоверившись, что крестьян на них предостаточно,[100] раздраженно посмотрел на розовеющие вдали стены родового замка: составляя письма, мама явно думала о чем угодно, кроме того, что я буду чувствовать, ознакомившись с их содержанием…

…Нет, на первый взгляд, в письмах не было ничего особенного: мама жаловалась на одиночество, интересовалась состоянием моего здоровья, напоминала о наступлении осени и просила не надевать кольчугу на тонкий поддоспешник. Однако любой из членов моей семьи, прочитав письмо, схватился бы за голову: во-первых, все три письма были абсолютно одинаковы. Что, учитывая характер моей мамы, было совершенно невероятно. Во-вторых, текст, трижды переписанный мамой, начинался с обращения «мой дорогой сын». Что, согласно принятым в нашем роду условным знакам, являлось предупреждением о грозящей мне опасности. В-третьих, во всех трех письмах под витиевато выписанным словом «скучаю» стояла небольшая клякса. Что означало, что в лене случилось нечто, требующее моего немедленного возвращения…

…«Мой дорогой сын… — мысленно повторил я, взлетая в седло и поднимая коня в карьер. — Который день сижу у окна, наблюдаю за тем, как холодный осенний ветер обрывает листья с твоего любимого дуба, и плачу…»

…Кинув поводья подскочившему ко мне Гонте, я спрыгнул на вымощенную булыжником землю и вопросительно уставился на поймавшего их воина. Однако задать интересующий меня вопрос не успел: скрипнула дверь донжона, и во двор выглянул хмурый, как грозовая туча, Кузнечик:

— Ронни? Ну, и где тебя носит? Мы тебя уже заждались…

— Я тоже рад тебя видеть… — пробурчал я. И скользнул в сторону, уклоняясь от брошенного в упор деревянного ножа.

— И это называется реакция? — возмутился Кузнечик. А потом улыбнулся. Только от такой его улыбки мне вдруг стало не по себе: Учитель не улыбался, а скалился! А глаза его при этом оставались совершенно серьезными.

— Что случилось, Учитель?

Взгляд не потеплел. Нисколечко.

— Имей терпение, мой мальчик… Скоро узнаешь…

Поняв, что объяснений от него не добиться, я пожал плечами, вошел в предупредительно распахнутую дверь и… ошалело замер: в донжоне было ТИХО! Как на кладбище! Никто не несся мне навстречу, не орал «ура, братик вернулся!» и даже не пытался выстрелить в меня из арбалета!

— Что-то с Айлинкой? — рванув учителя за плечо, спросил я.

— С кем? — стряхнув захват, удивленно переспросил Кузнечик. И, увидев выражение моего лица, отрицательно помотал головой: — Нет, с ней все нормально. И с Лидией — тоже. Обе твои сестры пребывают в добром здравии. Чего желаю и тебе…

— Тогда… что-то с мамой?

— Ее светлость графиня Камилла тоже чувствует себя превосходно… Говорю же, потерпи немного — и все узнаешь…

— Ладно… — выдохнул я. И, скрипнув зубами, двинулся следом за своим мучителем. К лестнице. Мысленно пообещав отомстить…

…Замерев перед дверями малой гостиной, Кузнечик медленно потянул на себя створку двери, испытующе заглянул мне в глаза и вдруг ехидно усмехнулся:

— Готов? Ну… тогда заходи…

Я сделал шаг внутрь, улыбнулся маме, перевел взгляд на ее соседку и… окаменел: по левую руку от мамы сидела принцесса Илзе Рендарр, собственной персоной! В синем платье моей матери. И пристально смотрела мне в глаза.

На то, чтобы прийти в себя, мне потребовалась целая вечность. А меня почему-то никто не торопил. Наоборот — и мама, и ее высочество спокойно ждали, пока я наконец начну соображать.

Из ступора я вышел только тогда, когда услышал легкий стук захлопывающейся двери:

— Ваше высочество! Ваша светлость! Добрый день…

— Здравствуйте, граф Аурон… — четко, как на занятиях по риторике, произнесла принцесса Илзе.

— Здравствуй, Ронни! — улыбнулась мама. И, жестом показав мне на ближайшее кресло, забарабанила пальцами по подлокотнику.

Более явного признака ее волнения я не знал. Поэтому немедленно плюхнулся на указанное место. И превратился в слух.

— Сын! Ее высочество Илзе прибыла к нам в замок, чтобы сообщить нам пренеприятнейшее известие: Серый Клан вот-вот начнет на тебя охоту…

— Прибыла? Из-за того, что Серый Клан Элиреи собирается начать на меня охоту? — не отрывая взгляда от бледного, как полотно, лица принцессы, переспросил я. — Так разве это новость? Да, они собираются… Причем уже довольно давно! Но… никак не соберутся. Ибо боятся!

— Какой же ты у меня… ребенок… — сокрушенно посмотрев на меня, вздохнула мама. Явно заменив словом «ребенок» более обидное «дурачок». А потом повернулась к ее высочеству: — Что ж, дочка, давай объясняй…

«Дочка?» — ошалело повторил я. Естественно, про себя. И уставился на принцессу Илзе, чтобы не пропустить ее реакцию на такое безумное нарушение этикета.

Искренняя улыбка, появившаяся на лице принцессы при взгляде на мою маму, меня просто убила: дочь Иаруса Молниеносного так улыбаться НЕ УМЕЛА!!!

Удивляться мне пришлось недолго: стоило ее высочеству посмотреть на меня, как улыбка на ее лице пропала. Уступив место безумной усталости. Или чему-то очень похожему на нее.

— Если верить графу Игрену, то за девять месяцев своей деятельности в должности Указующего Перста вы и ваши люди уничтожили более трети активных членов так называемого Серого клана Элиреи, а большинство оставшихся в живых заставили уйти в тину. В результате доходы членов клана уменьшились более чем в десять раз…

— Да, этого вполне достаточно, чтобы меня невзлюбить… — в унисон ей пробормотал я.

— С вами трудно не согласиться… — кивнула принцесса. — Однако, несмотря на это, за эти же девять месяцев никто из членов Серого клана так и не решился вам отомстить… Так?

— Угу… — кивнул я. — Указующий Перст его величества — это не только я, но и воины Правой Руки. А их у нас вполне достаточно, чтобы в случае чего вытащить из тины всех тех, кого еще не перевешали, и вбить их в землю по самые ноздри. Поэтому, как мне кажется, их мечты о мести так и останутся мечтами…

Во взгляде ее высочества промелькнуло что-то похожее на вину. Ее вину передо мной!!!

— Увы, граф, вам действительно кажется: с тех пор, как в игру вступил мой отец, ситуация изменилась…

— В игру? — насторожился я.

— Для моего отца и война, и политика, и даже жизнь — всего лишь игры для ума… — вздохнула принцесса Илзе. — В общем, узнав о том, что вы смогли нажить себе столь многочисленных врагов, он решил использовать их возможности, чтобы отомстить вам за испытанное унижение…

— Что, послал им деньги? — съязвил я.

— Хуже… Он отправил в Элирею личину с поводырем. И пять десятков Снежных Барсов…

Услышав незнакомые слова, я же посерьезнел:

— Что такое «личина» и «поводырь»?

Принцесса Илзе кинула взгляд на графиню Камиллу, помедлила несколько мгновений и… неуловимо изменилась! Неподвижно сидя в своем кресле, она начала дышать, как я, смотреть, как я, и даже скопировала мою пластику!

Впрочем, все это длилось считаные мгновения, а потом она перестала меняться и… вымученно улыбнулась:

— Вспомнили?

Я утвердительно кивнул:

— В прошлом году вы делали то же самое…

— Правильно… И если бы на вашем месте оказался любой другой мужчина, то через несколько часов после похищения я вернулась бы в Свейрен. А он — добровольно поднялся бы на эшафот…

— Допустим… — криво усмехнулся я. — Однако какое это имеет отношение к этой самой «личине»?

— Самое прямое… — угрюмо буркнула принцесса. — Личина — это человек, сознание которого подверглось некоему изменению. Скажем, брат нынешнего главы Серого клана Элиреи, некий Дайт по прозвищу Жернов, в буквальном смысле одержим идеей убийства. И, добравшись до Арнорда, сделает все, чтобы вас уничтожить. Поводырь — это человек, который управляет личиной. А те, кто способен создать личину из обычного человека, называются Видящими. Одна из них — перед вами…

…Выслушав объяснения принцессы Илзе, я пришел к выводу, что план Иаруса Рендарра идеален. Ведь брат главы Серого клана действительно может уговорить Эгера Костлявого объявить мне войну; сотник Ночного двора Делирии, отправившийся с Дайтом Жерновом в качестве поводыря, способен спланировать любое, самое изощренное покушение. А пять десятков Барсов, использующих связи и возможности Серого клана — его осуществят. Следовательно, выжить в этой войне я не смогу. Даже если буду прятаться в родовом замке и передвигаться по королевству в сопровождении телохранителей, или переодетым в какого-нибудь крестьянина или купца.

Нет, прятаться я не собирался. Ибо, во-первых, это было недостойно Утерса, а, во-вторых, я точно знал, что любая, даже самая подготовленная охрана способна защитить только от второго выстрела…

…Удивительно, но все время, пока я анализировал сложившуюся ситуацию, принцесса Илзе спокойно молчала. И задала первый вопрос только тогда, когда я решил уточнить у нее кое-какие детали.

— Насколько я понимаю, вы, как и мой отец, считаете, что лучшая защита — это нападение?

Я утвердительно кивнул.

— Что ж. В данном случае я с вами согласна: Эгера, Дайта и сотника Бразза надо уничтожить. Причем еще до того, как они успеют что-либо спланировать…

— Угу… — буркнул я. — Только это легче сказать, чем сделать: ни мне, ни моим воинам, ни людям графа Орассара так и не удалось узнать, как выглядит Костлявый. Не говоря уже о том, чтобы найти его лежбище.

Принцесса с улыбкой посмотрела на меня:

— Это исправимо: я видела Дайта Жернова и сотника Бразза. И знаю, в каких из постоялых дворов Элиреи они могут встречаться с десятниками Снежных Барсов. Если мы выследим хотя бы одного из них, то без труда найдем и всех остальных…

«Мы…» — мысленно повторил я. Потом представил ее высочество в хауберке,[101] с мечом и щитом в руках, и отрицательно покачал головой:

— Простите, ваше высочество, но девушкам на войне не место. Даже если война… кажется ненастоящей.

Принцесса пожала плечами:

— Я не горю желанием воевать. Но без меня вы не обойдетесь. Значит, у нас с вами просто нет выбора…

— Выбор есть всегда… — буркнул я. И, услышав, как фыркнула мама, удивленно уставился на нее.

— Ронни! Принцесса Илзе совершенно права: ты без нее не справишься. Кстати, я бы на твоем месте поинтересовалась, каким образом ее высочество оказалась в долине Красной Скалы…

— Только не говорите мне, что перебралась через Ледяной хребет… — начал было я. И заткнулся, увидев, как улыбается моя мать!

— Ага. Именно!

— Одна? — на всякий случай уточнил я.

— Нет. Не одна, а с тремя десятками отборных рубак из Шевиста, посланных Иарусом Рендарром, чтобы вырезать все население долины Красной Скалы…

## Глава 31. Принцесса Илзе

…— Нет. Не одна, а с тремя десятками отборных рубак из Шевиста, посланных Иарусом Рендарром, чтобы вырезать все население долины Красной Скалы…

Графиня Камилла еще не закончила говорить, а ее сын уже превратился в Смерть. В мою Смерть. И в мгновение ока перетек на пол перед моим креслом. Потом Смерть наклонилась надо мной и с хрустом сжала кулаки.

Я оцепенела и краем сознания отметила, что по моей спине текут струйки холодного пота, во рту пересохло, а сердце колотится так, словно старается разорвать грудную клетку.

— Ронни!!! Сын!!! Стой!!! — истошно закричала графиня Камилла. И в ее голосе я услышала самый настоящий страх! За меня!

Однако вдуматься в происходящее у меня не получилось: я чувствовала, что изо всех сил вжимаюсь в спинку кресла, пытаясь отодвинуться от нависшего надо мной графа, ощущала боль в позвоночнике, правой лопатке и крестце, но напрочь отказывалась соображать!

— Вы… привели… сюда… равсаров? — делая паузы после каждого слова, спросила Смерть. Потом разжала правый кулак и шевельнула пальцами. И я вдруг представила, как именно они сомкнутся на моем горле.

Найти в себе силы, чтобы вымолвить хотя бы одно слово в свою защиту, я не смогла. Поэтому мелко-мелко замотала головой из стороны в сторону.

— Ронни, стой! Я просто неудачно выразилась!!! — затараторила графиня Камилла, безуспешно пытаясь оттащить от меня своего сына. — Она их не довела! Вернее, убила!! По дороге сюда, понимаешь?!

Смерть застыла. На целую вечность. А потом уступила место Недоверию:

— Убила? Тридцать равсаров? Бред…

— Я осматривал их тела, Ронни… — буркнул пожилой воин, невесть откуда возникший за спиной графини Камиллы. — И лично допрашивал их предводителя, которого принцесса Илзе решила оставить в живых…

Недоверие моргнуло, перевело взгляд на мои ладони, судорожно тискающие подлокотники кресла, и односложно поинтересовалось:

— Зачем?

Я открыла рот, чтобы рассказать ему о планах моего отца и брата, о том, что я испугалась за жизни тех, кто отнесся ко мне, как к человеку, что у меня не было другого выбора, и… промолчала: спазм, перехвативший мое горло, не дал вымолвить ни слова.

— Ронни! Сядь!! Ты ее пугаешь!!! Ну, пожалуйста!!!! — видимо, почувствовав мое состояние, взмолилась графиня Камилла. И, наконец, сумев подобрать нужные слова, обрадованно воскликнула: — Да пойми же ты: ее высочество отказалась от своего будущего, чтобы спасти Лидию, Айлинку, меня и всех тех, кто живет в нашем лене!

— Спасти? — глухо переспросило Недоверие. Потом вздрогнуло, поплыло… и уступило свое место мрачному, как грозовая туча, Вниманию: — Рассказывайте… Подробно… С самого начала…

…Собраться с мыслями мне удалось через Вечность. А открыть рот и начать говорить — через две или три. Однако облегчения мне это не принесло: сама не своя после пережитого ужаса, я была не в состоянии облечь свои мысли в слова. Не говоря уже о том, чтобы построить из них даже самые простые предложения! Хотя нет, не так: предложения у меня иногда получались. Но какие-то рваные, безумно запутанные, лишенные всякой логики и абсолютно пустые. Аргументы, казавшиеся мне убедительными и вескими, в лучшем случае звучали просто глупо. А тщетные попытки объяснить, что именно я имела в виду в том или ином случае, запутывали даже меня саму! В общем, в какой-то момент я поняла, что не смогу объяснить графу Аурону ни причин своего побега из Свейрена, ни необходимости использовать для перехода через Ледяной хребет Беглара Дзагая и его людей, ни мотивов своего страха за жизни графини Камиллы и ее дочерей. Поэтому, сделав несколько безуспешных попыток начать рассказ сначала, я сдалась. То есть замолкла на полуслове, зажмурилась и расплакалась. Как маленькая девочка.

И не сразу поняла, что именно мне говорит стоящий передо мной мужчина:

— Принцесса Илзе Рендарр! Я, Аурон Утерс, граф Вэлш, от всей души благодарю вас за спасение моей семьи. И принимаю на себя ответственность за вашу жизнь и вашу честь…

Среагировав на последние несколько слов, я ошалело вытаращила глаза:

— Что?

— Принимаю на себя ответственность за вашу жизнь и вашу честь… — не изменившись в лице, повторил Утерс-младший. Потом сделал небольшую паузу и добавил: — А еще я прошу простить меня за вспыльчивость и… недоверие…

Я проглотила подступивший к горлу комок, облизнула пересохшие губы и зачем-то уточнила:

— Граф! Вы… только что дали мне клятву Жизни! Но зачем?

— Ради спасения моей семьи вы отказались от будущего. Я вам его и возвращаю…

Вспомнив темные и холодные коридоры королевской тюрьмы, лица мэтра Джиэро, Гноя и Валии Детоубийцы, я криво усмехнулась:

— Единственное будущее, которое у меня было, — это Кошмар. Так что, сбежав из Свейрена, я потеряла немногое…

— Возражения не принимаются… — перебила меня графиня Камилла. А потом улыбнулась. Так искренне, что у меня оборвалось сердце: — Всё, Илзе! Теперь этот дом — твой…

## Глава 32. Аурон Утерс, граф Вэлш

— Всё, Илзе! Теперь этот дом — твой…

Принцесса благодарно посмотрела на маму! Снова не удивившись тому, что к ней только что обратились на «ты»! Потом повернулась ко мне, встала и присела в реверансе:

— Аурон Утерс, граф Вэлш! Я, Илзе Рендарр, вверяю вам свою жизнь и…

— …и все остальное! — донеслось из-за портьеры.

Принцесса вздрогнула и густо покраснела.

А Айлинка, не удовлетворившись произведенным эффектом, отодвинула в сторону тяжелую складку и ехидно посмотрела на меня:

— Молодец, Ронни! Будь я на твоем месте, предложила бы ее высочеству то же самое. Если бы, конечно, вспомнила о существовании этой клятвы…

— Айлинка!!! — грозно сдвинув брови, прошипела мама. — Ты что тут делаешь?

— Радуюсь выбору брата! Принцесса Илзе — настоящая красавица! Не то что эта клуша Шарлин де Бейль…

— Ваше высочество! Прошу прощения за неподобающее поведение моей дочери… — начала было мама. Но закончить не успела: Айлинка уперла в бока кулачки и возмущенно фыркнула:

— Выходку? Ничего себе! Брат у меня один-единственный! И позволять ему жениться на ком попало я не собираюсь…

Мама грозно сдвинула брови, набрала в грудь воздуха и зарычала:

— Айлинка! Ты что себе позволяешь?!

Сестричка ничуть не испугалась. Видимо, как и я, разглядев в ее глазах что-то вроде понимания:

— Мама, я тут из чувства долга! Любимый брат… Ну забочусь я о нем, понимаешь?!

Тем временем принцесса Илзе успела прийти в себя:

— А я, значит, не «кто попало»?

— Неа! Вы мне нравитесь! Даже очень…

— Айлинка! Марш к себе! Я с тобой потом поговорю… — хлопнув ладонью по подлокотнику, рыкнула мама. — Слышишь?

Сестричка посмотрела на меня с такой искренней надеждой, что мне стало слегка не по себе. Однако возражать маме я не стал. И просто пожал плечами.

Поняв намек, Айлинка вздохнула, прикусила губу и медленно-медленно пошла к дверям.

— Спасибо… — чуть запоздало поблагодарила ее Илзе Рендарр. И снова покраснела. Но уже не так густо, как в первый раз…

— Пожалуйста! — хихикнула несносная девчонка. Потом остановилась, хитро посмотрела на меня и изрекла: — А ты — точно Законник! Самый настоящий…

Я растерянно посмотрел на Кузнечика и, увидев в его глазах отражение Айлинкиной улыбки, вдруг сообразил, что данную мною клятву Жизни действительно можно расценить как недвусмысленный намек. Намек на то, что я испытываю к ее высочеству совершенно определенные чувства!

— Клятву Крови может дать только глава рода, а отец сейчас в Арнорде… — начал было я. Но моя робкая попытка оправдаться не удалась: ее заглушил дикий хохот.

Рассмеялись все — и мама, и принцесса Илзе, и Айлинка. Последняя хохотала так, что даже вцепилась в ручку двери. Чтобы не упасть. Да что Айлинка — улыбался даже Кузнечик!

Возмущенно сжав кулаки, я зарычал:

— И потом, перекладывать свою ответственность на плечи отца я не собираюсь! Иарус Рендарр отправил сюда убийц только потому, что счел оскорблением похищение своей дочери! А похитил ее я, а не папа!

Это объяснение вызвало еще один приступ хохота. Правда, чуть менее громкий: моя сестричка угрюмо промолчала. Правда, хватило ее ненадолго: минуты через полторы, посмотрев на меня, как на юродивого, она демонстративно постучала себя по голове:

— Ты что, Ронни! Какая клятва Крови? Если ее высочество войдет в род на таких условиях, то станет считаться нашей сестрой! А значит, ты никогда не сможешь на ней жениться!

— А сейчас — сможешь… — утерев выступившие слезы, поддакнул ей Кузнечик.

Я невольно посмотрел на принцессу Илзе.

Поймав мой взгляд, ее высочество захлопала ресницами и сокрушенно вздохнула:

— Прямо сейчас я не готова… Но вот эдак часа через полтора…


…Через полтора часа я лежал лицом вниз в мастерской Брюзги, истыканный иглами с головы до ног, и внимательно вслушивался в недовольное бурчание ползающего по полу семейного лекаря.

Нет, меня не интересовало, как Вельса угораздило смахнуть на пол кристаллы Туманного Рассвета. И «куда закатился последний» — тоже. Мое любопытство было вызвано более прозаической причиной: перед тем как смахнуть со стола металлический поднос с подготовленными для очередной инициации инструментами, Брюзга обронил одну очень интересную фразу:

«Я бы отдал половину жизни, чтобы понять, что именно она сотворила с этим несчастным…»

«Половина жизни» — это было чересчур: для того, чтобы в принципе удивить Брюзгу, требовалось нечто, не влезающее ни в какие ворота. Скажем, последний раз Вельс был готов отдать часть своей жизни за рецепт отвара, с помощью которого некий бродячий лекарь из королевства Онгарон лечил падучую.[102] Но в тот раз эта самая часть была заметно меньше — какие-то «десять лет». И ни днем больше. Поэтому я терпеливо ждал, зная, что рано или поздно, но он вернется к той теме, которая интересует его больше всего…

…Поиски последнего кристалла длились минут двадцать. За это время Брюзга трижды перетаскивал мое ложе с места на место, раза четыре переставлял всю остальную мебель и дважды ронял на пол чучело медвежонка.

Естественно, настроения это Брюзге не улучшало, и к моменту, когда он издал ликующий вопль, я был морально готов к тому, что он в раздражении все-таки заденет одну из торчащих из моего тела игл.

Не задел! Но порадоваться этому я не успел — через пару минут, закончив манипуляции с кристаллами, он прикоснулся серебряными нитями к металлическим штырям, торчащим из банок Силы, и меня выгнуло коромыслом.

Несколько мгновений на грани потери сознания — и я, рухнув на ложе и пребольно ударившись щекой, услышал его довольный голос:

— Отлично…

Со словом «отлично» я был не согласен, но бурчать был не в состоянии. И поэтому промолчал. Как оказалось, совершенно правильно — громыхнув чем-то железным, Вельс негромко выругался и затих. А потом до меня донесся его расстроенный вздох:

— Э-э-эх… Пока я тут вожусь со своими иглами, люди придумывают та-а-акие вещи…

— Какие, Вельс? — тут же поинтересовался я.

Услышав свой любимый вопрос, Брюзга тут же забыл про окружающую действительность и затараторил:

— Человек — это чрезвычайно сложное создание. Для того чтобы разобраться с процессами, происходящими в нашем организме, требуется уйма времени, опытный материал и светлая голова. Нет, не так: требуются сотни лет, десятки тысяч пациентов, а еще — знания и опыт всех тех мыслителей, которые трудились над схожими проблемами…

…Понять, что именно так удивило Брюзгу, мне удалось только к самому концу процедуры. Когда он решил, что я проникся достаточным уважением к медицине и по достоинству оценил подвижнический труд тех, кто «несет людям свет и добро».

— Вы понимаете, что эта юная девушка умудрилась вторгнуться в святая святых человеческого тела — его мозг! И не просто вторгнуться, но и создать в нем вторую личность!

— Пожалуй, не понимаю… — признался я.

— В теле этого равсара живут два независимых человека! Один — это он сам. Со всеми его привычками, памятью и жизненным опытом… Второй — тоже он, но несколько другой…

— Несколько?

Брюзга зарычал:

— Когда телом командует первый, по тюремной камере мечется хищник, одержимый жаждой мести! Воин, знающий, кто виноват в том, что он попал в плен, что погибли его вассалы, и лелеющий планы убийства принцессы! Вы бы видели его взгляды, когда она появляется по другую сторону решетки — от них плавится железо и трескаются камни… Однако стоит ее высочеству произнести ключевое слово — и этот зверь куда-то пропадает, уступая место верующему, безумно влюбленному в Богиню. Эта новая личность не понимает, что она находится в тюрьме, не помнит, что стоящая перед ним девушка виновна в смерти его воинов и не испытывает никаких чувств, кроме обожания и безумной страсти. Скажите, молодой господин, ну как такое может быть? Куда деваются его мысли? Воспоминания? Ненависть, наконец? Я наблюдаю за ним двое суток — и так ничего и не понял…

— А расспросить саму принцессу не пытался? — поинтересовался я.

— Конечно, пытался… Молчит… И грустно улыбается…

— А что говорит Кузнечик? — зачем-то спросил я.

— Твой Кузнечик — на ее стороне. Говорит, что девочке нужно время, чтобы поверить… А где у меня это самое время? Мне же не пятнадцать лет! Понимаешь, я хочу разобраться, как она это делает! И чем скорее — тем лучше…

«Поверить…» — закрыв глаза, мысленно повторил я. И криво усмехнулся: Кузнечик был прав. Впрочем, как всегда…

— Молодой господин, вы меня вообще слышите? — задав какой-то вопрос и не получив ответа, воскликнул Вельс.

— Да, слышу… — буркнул я.

— Во что поверить-то? В то, что я не воспользуюсь этим знанием во зло?

— Знаешь, где она провела весь последний год? — вопросом на вопрос ответил я.

— Где?

— В королевской тюрьме Свейрена. Помогала королевскому палачу выбивать признания из воров, грабителей и убийц. Каждый день, с рассвета и до заката. Без праздников и выходных. Представляешь?

— Н-нет… — ошарашенно выдохнул Брюзга. — И за что ее туда отправили?

— В Делирии престол наследуется только сыновьями, рожденными второй женой правящего короля из династии Рендарров. Сыновей, рожденных первой женой, убивают. А дочерей… дочерей сначала воспитывают Видящими, а после совершеннолетия отправляют в Кошмар. У них нет будущего, Вельс. Никакого. А значит, и веры тоже нет…

— Зачем? — после небольшой паузы спросил Брюзга.

— Насколько я понял рассказ ее высочества, все объясняется очень просто. Первой королевой Делирии становится женщина из рода Нейзер, носитель дара и будущая Видящая. Цель ее существования — обеспечить безопасность короля. И все!!!

— А вторая королева?

— Второй королевой может стать кто угодно. Соответственно, от нее требуется здоровье, красота и плодовитость…

— Вы хотите сказать, что все это — следствие заботы о чистоте королевской крови и о здоровье рода?

— Да. Близкородственные браки ведут к вырождению. А мужчины из династии Рендарр истово заботятся о будущем…

— Но это… это… это чудовищно!

— Угу… — вздохнул я. И, вспомнив фразу, сказанную мне принцессой Илзе, добавил: — Иарус Рендарр считает, что жизнь — это игра ума. И полное отсутствие чувств…

## Глава 33. Граф Дартэн Ратский

…Перед поворотом на улицу Роз карета резко дернулась вправо. Потом снаружи раздалась ругань кучера, щелкнул кнут, а мгновением позже — зашелестел покидающий ножны меч.

— Эй, ты! Замри!! Оружие в ножны!!!

Услышав рев десятника Вакши, граф Ратский раздраженно выругался, сдвинул в сторону занавеску и выглянул на улицу. Пытаясь высмотреть наглеца, который посмел не выполнить приказ сотрудника Тайной канцелярии.

Наглецом оказался молодой воин в изорванной и забрызганной кровью кольчуге, с покрытыми пеплом волосами и на редкость чумазым лицом. Сжимая в руке обнаженный меч, он несся следом за каретой и не обращал никакого внимания на приказы догоняющих его всадников.

— Тварь! Остановись!! Я забью твой кнут тебе в глотку!!!

Рассмотрев цвета полуоторванной нашивки на плече самоубийцы, граф Дартэн удивленно приподнял бровь, а потом зарычал:

— Лорри! Останови карету!! Немедленно!!!

Потом повернулся к сидящему напротив командиру Особой сотни и хмуро поинтересовался:

— Скажи-ка мне, Виллар, что делает вассал графа Гайоса на улице Горшечников, в двух кварталах от городского дома Ранмарков?

Сотник подскочил на месте, виновато посмотрел на начальство, потом метнулся к двери кареты и, высунувшись наружу чуть ли не по пояс, уставился на мальчишку. Несколько мгновений тишины, и граф Дартэн чуть не оглох от его вопля:

— Кот! Лорри! Изар! Взять его! Живо!!!

На улице тут же зазвенела сталь.

Рывком вернув командира Особой сотни обратно на подушки, начальник Тайной канцелярии негромко процедил:

— Кажется, я приказал задержать и допросить всех, кто во время убийства находился в доме Ранмарков…

— Мои воины сделали всё, что было в их силах… — виновато глядя в пол, буркнул Виллар Зейн.

— Всё? — зарычал начальник Тайной канцелярии. — Тогда откуда тут взялся этот мальчишка?

— Ваша светлость, осмелюсь напомнить вам, что граф Гайос отправил вдогонку за убийцами своего сына два десятка солдат. И они покинули дом еще до того, как мои воины въехали в Серебряную слободу. Соответственно, задержать этих людей у них не было никакой возможности…

— А, точно… — пробормотал граф Дартэн, потом задумчиво постучал пальцами по своему колену и прислушался к происходящему на улице.

— Вот так-то лучше… Хватит дергаться, а то я разозлюсь…

— Отпустите меня! Немедленно! Я выполняю приказ своего сюзерена, коннетабля его величества графа Гайоса Ранмарка…

— А нам плевать, чей приказ ты выполняешь! Еще одна попытка вырваться — и получишь рукоятью меча по голове!

— Кажется, ты прав, Виллар! — пробурчал начальник Тайной канцелярии. И, услышав злое сопение придавленного к земле мальчишки, решительно толкнул дверь кареты и выбрался наружу: — Поднимите его на ноги и подведите сюда! Ну, живее, живее!

Воин тут же оказался на ногах и, морщась от боли в заломленных за спину руках, повернулся к карете:

— Э-э-э… граф Дартэн?

— Молодец… — холодно улыбнулся граф Ратский. — Узнал…

— Вас трудно не узнать, ваша светлость… — усмехнулся воин. И, вытерев лицо о собственное плечо, гордо вздернул подбородок: — Простите, ваша светлость, а с каких пор сотрудники Тайной канцелярии арестовывают ни в чем не повинных людей?

— Ты не арестован, а задержан. Для небольшого, но очень содержательного разговора. Так что залазь в мою карету… Живо!

— Втолкнуть меня в вашу карету не так сложно. Но разговора ни в ней, ни где-нибудь еще не будет! Ибо я умру, но выполню приказ своего сюзерена…

— Я сказал — живо!!!

— Буду говорить только после получения соответствующего приказа от графа Гайоса Ранмарка! — отчеканил мальчишка. — А сейчас прошу меня извинить…

— Твоя верность своему сюзерену достойна уважения! Но прежде, чем отказываться выполнить приказ начальника Тайной канцелярии, тебе бы стоило подумать, чем это тебе грозит…

— Я — воин… — гордо усмехнулся мальчишка. — И не отступлю от данного слова, чем бы мне это ни грозило…

— Лезь в карету!

— Только для того, чтобы помолчать…

Заметив, что сотник Зейн начал поднимать руку, сжатую в кулак, начальник Тайной канцелярии отрицательно покачал головой:

— Не торопись, Виллар!

Потом подошел вплотную к вассалу коннетабля и еле слышно произнес:

— Четвертое убийство за десять дней, мальчик! Камерарий его величества, королевский казначей, начальник королевской гвардии и… восемнадцатилетний юноша, не дослужившийся даже до чина камер-юнкера…[103]

— И что с того, ваша светлость?

— М-да… Думать ты не хочешь… Ладно, скажу сам: целью убийц, пробравшихся сегодня в ваш дом, был не граф Алатейя, а его отец и твой сюзерен, королевский коннетабль Онгарона граф Гайос Ранмарк!

— Возможно, вы правы, ваша светлость! — юноша пожал плечами. — Но какое это имеет отношение к приказу лезть в вашу карету?

— Мне нужна информация о том, где ты был и чем занимался! — ответил граф Дартэн, изо всех сил стараясь удержать себя в руках. — Каждая минута молчания уменьшает вероятность того, что я смогу найти убийц наследника твоего господина. Пойми, скрыть то, что граф Гайос остался в живых, нам уже не удастся: десятки людей видели и слышали, что он лично руководил тушением каретного сарая и кузницы. Значит, в ближайшие дни убийцы повторят покушение…

— Не повторят… — усмехнулся воин. — Мы их догнали…

— Где? Сколько их было? Живым кого-нибудь взяли?

— Простите, ваша светлость, но обо всем этом я доложу только своему сюзерену… И если вы действительно торопитесь что-то узнать, то езжайте к нему: вполне возможно, он с вами и поделится…

Граф Дартэн холодно улыбнулся, еще раз оглядел мальчишку с ног до головы… и мысленно расхохотался: судя по горбинке на носу, выступающим надбровным дугам, широким скулам и черным, как смоль, волосам, мальчишка был уроженцем Эмэи. А значит, обладал непрошибаемым самомнением и ослиным упрямством! Таким же, каким славился и его сюзерен.

— Лахчи?[104] — ехидно поинтересовался граф.

— Да, ваша светлость! — гордо кивнул воин. А потом нагло расправил плечи.

— Виллар! Отпустите вассала графа Ранмарка… Верните ему меч и подайте коня…

— Э-э-э… сию минуту, ваша светлость! — после небольшой паузы отозвался командир Особой сотни. Впрочем, графу Ратскому было не до него.

— Я ехал к твоему сюзерену, сынок. Присоединяйся к моей свите: верхом и под защитой моих воинов ты доберешься до него гораздо быстрее…

— Я не боюсь передвигаться по городу пешком и в одиночку, ваша светлость… — улыбнулся мальчишка. А потом, наткнувшись на бешеный взгляд графа Дартэна, решил не рисковать: — Однако сочту за честь сопровождать вас и вашу охрану…


…Выбравшись из кареты во дворе городского дома коннетабля, начальник Тайной канцелярии проводил взглядом унесшегося в дом мальчишку, потом огляделся по сторонам и, заметив штурмовую лестницу, стоящую у дальней стены, раздраженно поморщился: убийцы наследника графа Ранмарка действовали по тому же плану, что и убийцы казначея, камерария и начальника королевской гвардии.

Сначала травили собак. Потом кто-нибудь из воинов, используя штурмовую лестницу, перебирался через стену, вырезал часовых, оглушал какого-нибудь бодрствующего слугу, открывал калитку и впускал своих сообщников.

Основная группа, состоящая из пяти-шести воинов, вносила во двор ту же самую лестницу и, приставив ее к стене дома, проникала внутрь через окна третьего-четвертого этажей. К спальне своей жертвы они добирались за считаные минуты. Видимо, пользуясь информацией, выпытанной у «языка». И так же быстро уходили. Не тратя зря ни одного мгновения.

Дисциплинированность воинов этой группы поражала воображение — вломившись в дома богатейших граждан королевства, они даже не пытались улучшить свое благосостояние. И не крали ни деньги, ни драгоценности, ни оружие. Время суток тут было ни при чем: если кошель с тридцатью золотыми, валявшийся на подоконнике спальни камерария его величества, еще можно было не заметить, то перстни на пальцах казначея, всегда спавшего при свете, должны были броситься в глаза еще от дверей.

Да что там перстни! Убийцы не взяли ни меч и дагу работы мэтра Гарреры, покоящихся на подставке в двух шагах от ложа начальника королевской гвардии, ни ларец с драгоценностями его супруги, ни Малую королевскую печать, лежавшую прямо на рабочем столе камерария!

Последнее было просто невероятно: этот полированный кусок дерева с выгравированным на нем гербом королевской династии Нардириен стоил баснословных денег. Да что там денег — с помощью куска пергамента с его оттиском можно было заключать и расторгать договора, получать дворянские звания, присваивать чужое имущество, дарить свободу заключенным и даже отбирать жизни. Однако печать так и осталась лежать на столе — видимо, на политику и благосостояние этим воинам было плевать. А жизни они отбирали и так. Короткими мечами, кинжалами или голыми руками. У всех, кто попадался им на пути. Включая женщин и детей…

…Вторая группа, занятая обеспечением отхода, состояла из людей другой закваски. Подперев двери казарм толстенными кольями и полив вспомогательные постройки горючим маслом, они начинали метаться по двору и стенам в поисках трупов часовых. И, обнаружив тела, обирали их чуть ли не до нитки. Награбленное складывали в заранее подготовленные мешки. Подальше от центральных ворот. И снова возвращались к дому. Дожидаться возвращения убийц…

…Уходили тоже в два приема. Основная группа, соблюдая тишину, выскальзывала на улицу через ту же самую калитку, неторопливо добиралась до коней, оставленных где-нибудь неподалеку, и отправлялась к берегу Алаиры,[105] где их обычно дожидались лодки. А группа прикрытия уходила через противоположную от ворот стену. Шумно. Вернее, с «огоньком» — поджигая все, что было полито маслом. И не пытаясь спрятать даже лестницу, с помощью которой перебиралась на улицу. Впрочем, поймать их все равно не удавалось — неплохо зная город, они умудрялись бесследно растворяться в ночи…

— Масло то же самое… — несколько раз втянув в себя пахнущий гарью воздух, негромко буркнул сотник Зейн. — Кстати, по две серебрушки за бочонок. Да-а-а, денег они не жалеют…

— Так деньги же не свои… — криво усмехнулся граф Дартэн. — Государственные… И наверняка не последние…

Командир Особой сотни ничуть не удивился:

— Я тоже так подумал, ваша светлость! Ибо обычные убийцы и грабители тащили бы все, что плохо лежит…

— Обычные грабители далеко не дураки… — буркнул граф Ратский. — И ни за какие деньги не полезут ни в дом начальника королевской гвардии, ни в дом к коннетаблю. Кстати, о коннетабле — как считаешь, тот нахальный лахчи уже успел ему доложиться?

— Наверняка, ваша светлость! — кивнул сотник.

— Тогда пошли…

…Найти графа Гайоса удалось без особого труда — густой бас пребывающего в бешенстве коннетабля разносился по всему дому, заставляя бледнеть и воинов, прозевавших появление убийц, и ни в чем не виноватых домочадцев.

— …были обязаны бдеть! Чем занимался начальник караула, а? Что молчишь? Говори!!!

Голоса его собеседника слышно не было. Но догадаться о том, что именно он говорил своему сюзерену, было не трудно: каждое его слово вызывало у коннетабля очередную вспышку гнева:

— Обходил посты, говоришь? Что, засыпая на ходу? Или с закрытыми глазами? Что? Тогда как он умудрился не заметить крадущегося к нему убийцу? Чему ты учишь своих воинов? Подставлять глотку под ножи? Или беспробудно спать в казарме?

…Увидев графа Дартэна, воин, стоящий у входа в покои, в которых бесновался коннетабль, хмуро сдвинул брови и еле слышно произнес:

— Простите, господа, но его светлость очень занят…

— Передай своему сюзерену, что к нему прибыл граф Дартэн Ратский…

Услышав имя и фамилию начальника Тайной канцелярии, воин переменился в лице и тут же испарился. А через пару мгновений дверь покоев сотряс мощнейший удар. Только что закрывшаяся створка сорвалась с места и, провернувшись на петлях, со всего размаху ударилась об стену. А в дверном проеме возникла могучая фигура коннетабля.

Остановившись и скрестив руки на затянутой в кольчугу груди, граф Гайос с издевкой поинтересовался:

— Ну что, осмотрели место происшествия?

— Осмотрел… — холодно ответил граф Ратский. — И могу с уверенностью заявить, что убийцы шли за вами…

Коннетабль с хрустом сжал кулаки, скрипнул зубами и, с трудом взяв себя в руки, угрюмо кивнул:

— Я пришел к такому же выводу…

Потом помолчал и с болью в голосе добавил:

— Лучше бы они пришли ко мне…

Говорить о том, что для королевства жизнь коннетабля важнее жизни восемнадцатилетнего мальчишки, граф Дартэн не стал. Вместо этого он выразил убитому горем отцу свои соболезнования, посетовал на то, что юный граф Алатейя оказался так сильно похож на отца, проследовал в комнату, оказавшуюся малой гостиной, и уселся в предложенное кресло. А потом сразу взял быка за рога:

— Мне кажется, граф, что королевство Онгарон стоит на пороге большой войны. И если мы будем сидеть сложа руки, то к зиме в Малларе[106] будет сидеть наместник кого-то из наших соседей…

…Слушая начальника Тайной канцелярии, граф Гайос мрачно смотрел в окно. И лишь изредка кивал — стратегу, выигравшему не одну войну, не надо было объяснять, какую роль в столкновении экономик воюющих сторон играет наличие или отсутствие в королевстве казначея; почему гибель начальника королевской гвардии угрожает безопасности его величества и какое влияние на вспыльчивого и увлекающегося короля оказывал покойный камерарий. Поэтому, закончив перечислять факты, граф Дартэн сразу же перешел к своим догадкам:

— Я попробовал поставить себя на место тех, кто планирует эту маленькую победоносную войну, и пришел вот к каким выводам: во-первых, в ближайшие дни следует ожидать попыток убийства начальника Пограничной стражи, возможно — тысячников и сотников Алой и Белой тысяч. А также диверсий в расположении этих подразделений…

— Кроме того, я уверен, что повторится покушение на меня, — в унисон ему пробурчал граф Ранмарк. — А еще они попытаются убрать ее и тех, кто в случае моей гибели сможет командовать армией королевства…

— Угу… — кивнул начальник Тайной канцелярии. — Но это не самое страшное: я не исключаю возможности покушения на его величество Бадинета или на кого-то из его сыновей…

— Тогда, для полного счастья, вам надо вспомнить еще и про себя…

— Про себя я и не забывал… — криво усмехнулся граф Дартэн. — Сегодняшнюю ночь я провел во дворце. А к вам приехал в сопровождении двадцати воинов, и в карете, изнутри обшитой листами железа…

— Правильно… А я… имел глупость вас не слушать… — с болью в голосе произнес коннетабль и снова заскрипел зубами: — И, дурея от самолюбования, утверждал, что мой дом охраняют одни из лучших воинов королевства…

— Если мои подозрения верны, то против них действовали тоже далеко не худшие… — вздохнул Дартэн Ратский. — Так что… В общем, вернуть прошлое нельзя. Зато можно отомстить…

— Можно… И даже нужно…

— Для того чтобы предотвратить то, что я только что описал, и заодно отомстить, мне нужна информация…

Граф Ранмарк пожал плечами и криво усмехнулся:

— Я не собираюсь повторять свои ошибки. И скрывать от вас информацию — тоже: сейчас не время для междоусобиц. Что именно вы хотели бы знать?

— Чем закончилась погоня за убийцами?

— Моим людям удалось догнать тех, кто… убил моего сына. Двоих — зарубили. Один попытался уйти вплавь — и получил арбалетный болт в голову…

— А остальные? — не сдержавшись, воскликнул граф Дартэн.

— Взяли троих. Один из них — не жилец, и уже должен был умереть. Двое оставшихся — ранены, но сравнительно легко. Я отправил за ними еще три десятка солдат…

— Зачем? Что, ваши воины не смогли бы провезти двух пленных через два-три квартала? Какой смысл был посылать гонца?

Коннетабль сделал паузу, видимо, решая, стоит ли озвучивать какую-то информацию, а потом горько усмехнулся:

— Простите, граф, привычка! Я не привык признаваться в своих слабостях или ошибках. В общем, эти шестеро оказались отменными рубаками. И умудрились положить шестнадцать человек из посланных за ними двадцати…

— Ого!

— Вот вам и «ого»… Двое их тех троих, которые остались охранять пленных, не в состоянии передвигаться. А третий «всего лишь» лишился левой руки…

— Тогда я не понимаю, почему посыльный не попросил у меня помощи! — разозлился граф Ратский. — А если бы у них были сообщники?

— Он решил, что вы утащите пленных в свою Башню. А, значит, я не смогу… посмотреть в глаза тем, кто… убил моего сына…

— Ясно… — справившись с приступом гнева, буркнул начальник Тайной канцелярии. И, посмотрев на своего собеседника, добавил: — Если бы вы знали, граф, как вредит моей работе это извечное соперничество…

— Знаю… — усмехнулся коннетабль. Потом встал со своего кресла и метнулся к окну: — А вот, кажется, и они… Кстати, граф, вы не будете против, если допрашивать пленных мы будем в моем пыточном подвале?


…Струя воды, хлынувшая из ведра, обрушилась на голову потерявшего сознание мужчины и заставила его прийти в себя. А через мгновение в его глазах запульсировала боль.

— Ну что, готов говорить? — рыкнул палач. И, увидев, что пленный прикрыл глаза, вцепился в «грушу»:[107] — Знаешь, что это такое?

— Во-первых, он ее не видит… Во-вторых, ты опять торопишься… — разозлился граф Гайос. — Если умрет хотя бы один из пленных, то я прикажу содрать с тебя кожу… Ясно?

— Простите, ваша светлость! — побледнев, как полотно, залепетал заплечных дел мастер. — Просто он… э-э-э… еще молчит… В общем, я сначала займусь его пальцами…

Коннетабль пожал плечами:

— Можно и пальцами…

Палач резво метнулся к столику с инструментами и вцепился в маленький топорик-резак. Потом вернулся к пленному и потряс перед ним раздвоенным лезвием выщербленного от долгого применения инструмента:

— Какой палец тебе нужен меньше всего?

Пленный даже не пошевелился…

— Что ж, тогда начнем с большого. Все равно он тебе уже не понадобится…

…Глухой удар, хруст кости, мычание из-под металлического кляпа, шипение прижигаемого обрубка. Опять удар, хруст, мычание…

«Молчит… — глядя, как правая рука воина превращается в безобразную культю, думал граф Дартэн. — И будет молчать… Упрямец… С ним надо по-другому…»

— Можешь полюбоваться на свою десницу! — отложив в сторону раскаленный прут, воскликнул палач. — И заодно попрощаться с обрубками, которые только что были твоими пальцами…

— Простите, граф Гайос! Может, пленниками лучше заняться кому-нибудь из моих людей? — негромко поинтересовался начальник Тайной канцелярии. — Не люблю терять время зря…

— Почему бы и нет? Заодно я посмотрю, как работают ваши умельцы…

— Виллар? Гротера позови…

— Гротер!!! — рявкнул сотник, и дверь пыточной тут же распахнулась.

— Тута я, ваше… ваши сиятельства! Звали? — вытянувшись в струнку и пожирая глазами высокое начальство, спросил ворвавшийся внутрь здоровяк.

— Тут человечек не хочет говорить… — мотнув головой в сторону пленника, усмехнулся Виллар Зейн. — Тебя требует…

— Мы… это… завсегда пожалуйста… У-у-у! Это хто ж так евона руки-то изуродовал? И зачем?

— Давай за дело, дылда. Говорить должен не ты, а он! — раздраженно прорычал коннетабль.

— Как скажете, ваша светлость! — пожал плечами здоровяк. Потом подхватил со столика с инструментами небольшой ножичек, подошел к пленному и аккуратно снял слой кожи с его предплечья…

— Так-с… Жира нет, значица, железо не остынет… Нож нам ужо не нужен… А нужен… какой-нибудь прутик…

Отложив в сторону окровавленное лезвие, Гротер подошел к жаровне, придирчиво осмотрел раскаленные прутья и, выбрав подходящее, повернулся к пленнику:

— Ну-кась! Посмотрим, когда ты… тавось…

…Уловив удивленный взгляд коннетабля, граф Дартэн усмехнулся:

— Сейчас он выяснит, где располагается болевой порог нашего молчуна, а уже потом займется им основательно…

— Интересный подход…

— А главное, действенный: для того, чтобы допрашиваемый сломался, он должен понять, что боль будет постоянной и именно такой, какую он может вынести, не уходя в блаженное забытье…

— Ага! — ухмыльнулся здоровяк. — Точна!!!


…— Имя!

— Г-глант…

— Прозвище!

— Узел…

— Место рождения!

— Город Б-байсо…

— Внутренняя стража? Пограничная стража? Тайная служба?

— Т-тайная служба, ваша с-светлость…

— Цель прибытия в Маллар?

— Убийство… п-принца Гаррида… к-камергера его вели… величества… конне… коннетабля… нач… начальника королевск… …кой г-гвардии… казнач… казначея… командиров Алой… и… Белой т-тысяч… начальника п-пограничной стражи…

— А теперь с самого начала… И как можно подробнее…

## Глава 34. Король Иарус Молниеносный

…За стенами «Винного погреба» бесновалась осень. Порывы ураганного ветра раз за разом бросали толстенные струи воды в окна постоялого двора, словно пытаясь взять на меч комнаты, пышущие жаром растопленных каминов, и заставить их обитателей сдаться на милость приближающейся зимы. Смотреть на буйство непогоды было… неприятно: пламя огня, пылающего в камине, окрашивало тяжеленные капли воды, стекающие по мутному оконному стеклу, во все оттенки алого. И превращало их в потеки крови на стенах домов взятых штурмом городов. А потрескивание прогорающих дров, периодически заглушающее шелест дождя, иногда заставляло вздрагивать и хвататься за меч: в такие мгновения Иарусу Рендарру чудилось, что там, за его спиной, щелкает тетива спускаемого арбалета, и тяжеленный болт, направленный рукой безжалостного убийцы, начинает короткий полет к его сердцу.

«Откуда тут взяться убийце? — справившись со вспышкой иррационального ужаса, мысленно спрашивал себя кутающийся в плед монарх. — Постоялый двор охраняется ничуть не хуже, чем мой дворец: в лесу — сотня стрелков Молинера, во дворе и в здании — шесть десятков Медведей; на втором этаже — Барсы; за моей спиной — Таран. Я в безопасности…»

«В безопасности…» — отзывались дрова в камине. И… снова щелкали тетивой арбалета…

…Увидев, как срывается с места один из несущих службу Медведей, Иарус Молниеносный отскочил влево. И, спрятавшись за краем стены, вопросительно уставился на возникшего рядом телохранителя.

Внимательно вглядевшись в происходящее во дворе, Таран вернул в ножны выхваченный меч и повернулся к королю:

— Вернулся граф Игрен, сир…

— Прикажи, чтобы позвали… — рыкнул Молниеносный. И, отбросив в сторону плед, уселся на походный трон…

…Начальник Ночного двора возник в дверном проеме минут через десять. И, увидев выражение лица монарха, сложился пополам:

— Простите, что так долго, сир — переодевался в сухое…

— Я… тебя… ждал!!! — раздраженно прошипел Иарус.

— Дороги развезло… Я…

— Это не мои проблемы! — перебил его король. — Давай новости, да поживее!

— Начну с плохих… — зачем-то покосившись на Тарана, начал граф Игрен. — В общем, разобраться с поставками продовольствия в Ларс мне не удалось…

…Как и предполагал Иарус Молниеносный, к поджогам имущества купца Михря Бороды Серый клан Делирии не имел никакого отношения. Оказалось, что склады и обозы крупнейшего поставщика королевского двора уничтожались его конкурентами. В частности, людьми Видара Царапки и Коттара Живота. Правда, для того, чтобы выяснить, кто именно стоит за поджогами, пришлось отправить в Ларс еще один обоз с зерном.

Поджигатели, схваченные на месте преступления, запирались недолго. И уже через двое суток воины Ночного двора арестовали настоящих виновников срыва королевских поставок.

— Пятьдесят серебрушек за каждый сожженный склад! — возмущался начальник Ночного двора. — Пять — за телегу! Две — за жизнь приказчика! Одна — за охранника или возницу! Представляете, сир, сорванная война обошлась им в смехотворную сумму — в семь золотых и три серебрушки на каждого!!!

— Что в итоге? — с хрустом сжав кулаки, поинтересовался король.

— С обоих содрали кожу, колесовали, а тела выставили на всео…

— Меня не интересует, что сделали с этими недоумками!!! — зарычал Молниеносный. — Что с поставками продовольствия?

— Ничего хорошего, сир… — виновато вздохнул граф. — В результате их действий Михрь Борода потерял четыре пятых запасов зерна, две трети — репы, капусты и сыров и почти всю муку. Того, что мои люди обнаружили на складах Царапки и Живота, армии хватит дней на двадцать…

— А что, кроме этих троих, в Делирии купцов не осталось?

— Купцов предостаточно, сир! Однако с городами, расположенными на территории бывшей Челзаты, торгуют немногие. Говорят, что невыгодно… В общем, в настоящее время мои люди ведут переговоры с Одриром Вороном, Матером Толстопалым, Гардэном Ло…

— Мне плевать на имена! Скажи, когда начнутся поставки? — перебил его монарх.

Игрен угрюмо пожал плечами:

— В ближайшие дни начнут грузить телеги. Только вот по такой погоде они прибудут в Ларс ой как не скоро…

— М-да-а-а… — мрачно вздохнул король. Потом приподнял одну бровь и… расхохотался: — Слышь, Игрен, а что если переложить заботы о моей армии на Красавчика?

— Как это, сир? — удивился граф.

Король довольно осклабился:

— Скорость передвижения армии равна скорости передвижения ее обозов. Так?

— При марше на большие расстояния, сир! — подумав, согласился граф. — А если…

— А если армия двигается налегке, то кормить ее должен кто?

— Кто?

— Проигравшая сторона!

— А она согласится?

— Куда она денется… Ладно, с Урбаном я разберусь сам… Давай следующую новость…

— Сотник Гогнар Подкова прислал очередного голубя…

Услышав знакомое имя, король нетерпеливо забарабанил пальцами по подлокотникам:

— Ну, и что он пишет?

— В Эрдэше состоялся Большой Хэйвар.[108] Орс-алуг Шакраз произнес прочувствованную речь, и…

— Не тяни, Игрен!!!

— …и Алвана, сына Давтала, избрали берзом! В ближайшее время он получит в свое распоряжение полную руку терменов, сир! — улыбнулся граф. — Представляете?

Иарус угрюмо сдвинул брови:

— А теперь повтори по-человечески!

— Простите, ваше величество! Я хотел сказать, что Вождь Вождей степных племен получит в свое распоряжение десять тысяч отборных солдат…

— Ого! — восхитился король. — И сколько времени потребуется на то, чтобы их собрать?

— Гогнар утверждает, что чуть больше двух месяцев. А через три армия Алван-берза подойдет к Ларс-ойтэ… в смысле, к Найризу…

— Что ж… Прекрасная новость! Что ты там обещал Гогнару?

— Двадцать золотых, сир!

— Не мелочись, Игрен! Заплатишь ему сотню… Кстати, помнится, ты утверждал, что не все вожди пойдут за этим «выскочкой» Алваном. Так ты что, просчитался?

— Ну, как вам сказать, сир? За день до Большого Хэйвара трагически погиб Рокран-алад. Упал с коня и свернул себе шею…

Иарус приподнял бровь:

— Степняк? Упал с коня? Не может быть…

— Может… — пожал плечами граф. — Сотник Гогнар и его воины знают свое дело…

— Опять Гогнар! — расхохотался король. — Как я понимаю, с его помощью этот самый Рокран-алад мог бы даже утонуть! В какой-нибудь лужице или… в каплях утренней росы!

— Мог бы, сир: для Снежных Барсов нет ничего невозможного…

— А что сыновья вождя?

— Они услышали «недовольный рык» Дэзири-шо и быстро сообразили, что смерть их отца — не что иное, как намек Субэдэ-бали! В общем, сир, наследник Рокран-алада, Лаймар-алад, вскинул саблю[109] одним из первых…

— Замечательно! — Иарус довольно потер руки, потом посмотрел в окно и нахмурился: — От Равсарского Тура новостей нет?

— Нет, сир… Рановато…

— Что слышно от поводыря Дайта Жернова?

— Въехали в Арнорд. Позавчера. С Костлявым пока не встречались…

— Значит, Законник пока жив…

— Жив, сир… — кивнул начальник Ночного двора. — Но в ближайшее время умрет…

— Что еще?

— Подъезжая к «Винному погребу», я столкнулся с наблюдателем, возвращающимся от Церста. Он сообщил, что его величество Урбан выехал из крепости и скоро будет тут…

— Скоро? — поморщился монарх. — Ты видел, во что превратились дороги?

— Да, сир. И не только видел… — тут же отозвался граф Игрен. — Будь я на месте Рединсгейра, поехал бы не в карете, а верхом…

— В такой дождь? Ты думаешь, что говоришь? — криво усмехнулся Иарус. — Урбан Красавчик не ездит верхом даже в хорошую погоду: вдруг одежда запылится? Или сапоги?

— Ну да… — хохотнул начальник Ночного двора. — Как потом с этим жить-то?

— Никак. Поэтому добираться до «Винного погреба» он будет часа полтора, если не два. А я за это время умру от скуки…

— Ну, если вам настолько скучно, сир, то сходите к мэтру Гаурену…

— Зачем? — удивился король.

— Он уже должен был закончить одну очень интересную работу. На мой взгляд, это — новый взгляд на картографию…


…— Ваше величество! Позвольте пгодемонстгиговать вам небольшую часть подгобного плана земель Великой Импегии и теггитогий, пгилегающих к ней… — жутко картавя, пробормотал королевский картограф и дрожащими руками потянул за витой шнур, свисающий с потолка. Тотчас же раздался душераздирающий скрип проржавевших блоков, и балдахин, скрывающий добрую половину комнаты, медленно пополз вверх.

Без особого интереса покосившись на зеленое пятно, показавшееся из-под плотной ткани, король Иарус перевел взгляд на окно, за которым все еще лил дождь, и раздраженно поморщился: за последние полчаса лужа, затопившая кусок дороги, видимый из окна постоялого двора, стала в полтора раза шире. И превратилась в небольшое озеро, проехать по которому казалось совершенно нереальным…

«А впереди еще полтора месяца дождей…» — угрюмо подумал монарх. И, услышав очередной душераздирающий взвизг проржавевшего блока, лениво посмотрел на обещанное «чудо». Вернее, на тот кусок, который показался из-под балдахина.

Челюсть отвалилась сама собой:

— Игрен! Таран! Помогите ему!! Живо!!!

Услышав рык сюзерена, начальник Ночного двора и телохранитель короля метнулись к Гаурену и, одновременно вцепившись в шнур, одним сильным рывком вздернули балдахин к потолку. И… тоже уставились на «чудо»…

…«Новый взгляд на картографию» оказался картой. Только не куском пергамента, исчерченным разноцветными линиями и затейливыми рисунками, а довольно точным подобием земной поверхности, только уменьшенной во много-много раз. Посыпанная солью земля изображала заснеженные горы, кисточки еловых лап с прячущимися между ними резными фигурками оленей, волков и змей — леса, а причудливо извивающиеся синие и коричневые ленты — реки и дороги.

На творении королевского картографа были даже города и деревни — первые изображались скоплениями малюсеньких деревянных домиков, окруженных самыми настоящими крепостными стенами, а вторые — деревянными колышками с кусочками пергамента, испещренными непонятными символами.

— Мне показалось, сиг, что, пользуясь такой кагтой, вам будет удобнее планиговать свои завоевания… — выждав паузу, еле слышно пробормотал мэтр Гаурен.

«Несомненно…» — подумая король и, выдернув из карты один из колышков, вгляделся в аккуратно выписанную закорючку: — Скажи, зачем шифровать очевидное? Написал бы название населенного пункта, и дело с концом…

— Я подумал, что одних названий будет слишком мало, ваше величество! — робко улыбнулся картограф. — И попргобовал выписать на отдельные свитки все, что я знаю об этих гогодах, кгепостях и кгупных дегевнях. Каждому значку, нагисованному на флажке, соответствует свой свиток. Скажем, флажок, котогый вы дегжите в гуках — от гогода Хеггим. А вот соответствующий ему свиток. Откгываю — и могу пгочитать, сколько в нем пгоживает людей, какое количество воинов может быть мобилизовано в случае войны…

— Дальше можешь не объяснять: идея понятна… — перебил его Иарус. Потом воткнул флажок на место и задумчиво поинтересовался: — Ну, и насколько точен этот план?

— Пока недостаточно, ваше величество… — вздохнул картограф. — Я гучаюсь за взаимное гасположение кругпных гогодов и кгепостей Делирии, за ближайшие окгестности этого тгакта и за данные, указанные в свитках. А, скажем, за внутгенние гайоны Ледяного хгебта или земли, лежащие за границей Делирии, — не могу: у меня всего тгое помощников, котогые способны толково описывать все, что видят во вгемя путешествий. Увы, там они побывают не ского…

— Внутренние районы Ледяного хребта, за исключением ущелья Кристальной и окрестностей крепости Черная Веха, меня пока не интересуют. А вот дороги Элиреи и Морийора — очень даже… — буркнул король. Потом достал меч и прикоснулся его острием к небольшой резной башенке, расположенной рядом с синей лентой Алдона: — Как я понимаю, это — крепость Церст?

— Да, ваше величество!

— Значит, мы — где-то тут, так?

— Постоялый двог «Винный поггеб» слишком мал, чтобы его изобгажать на таком маленьком плане… — виновато пробормотал картограф. — Но место вы показали совегшенно точно, сиг!

— Значит, вот это — Клаймский тракт… Это — Клайм… А где-то тут, за краем карты, должна быть Латива… И к юго-востоку от нее — Арнорд… М-да… Интересное ощущение: смотришь на твой план, и кажется, что видишь Диенн с высоты птичьего полета…

С трудом оторвав взгляд от карты, король повернулся к начальнику Ночного двора:

— Игрен?

— Да, ваше величество?

— В эту комнату никого не впускать! Естественно, кроме Гаурена и его помощников. Окно заколотить. У двери поставить охрану. Самому мэтру выделить пару телохранителей и обеспечить всем необходимым для скорейшей перевозки деталей этого плана в Свейрен. Далее, отобрать пять десятков толковых воинов, умеющих писать, и в кратчайшие сроки научить их составлять подробнейшие описания местности. После завершения обучения, снабдив достаточным количеством почтовых голубей, отправить их в Морийор и Элирею… В общем, до конца сезона дождей, то есть максимум через полтора месяца, у мэтра Гаурена должны быть подробнейшие описания окрестностей Клаймского тракта от крепости Церст и до Лативы, верхнего течения Алдона на всем протяжении границы Морийора и Элиреи, Западного тракта Элиреи и местности вокруг Арнорда…

— Будет сделано, сир!

— Гаурен? Создавая план во дворце, не трать время на ерунду: вот эти звери, птицы и змеи мне не нужны! На местности должно быть изображено только то, что требуется для планирования военной кампании. В частности, овраги, ущелья, нависающие над дорогой скалы. Места, подходящие для организации засад. Реки с переправами и бродами. Ручьи и колодцы… Как я понимаю, план в моем дворце будет в несколько раз больше этого, так? Значит, для того, чтобы мне не приходилось тянуться к интересующим меня местам, в зале, в котором он будет создаваться, постели второй пол. Стеклянный. На высоте двух-трех локтей от самой высокой «горы». Учти, что основа, на которую ляжет стекло, должна быть достаточно прочной, чтобы выдержать вес нескольких человек, и в то же время не мешать видеть то, что находится под нею. Что еще? Ах да, сопроводительные свитки! Пусть ими занимаются люди Игрена: информации у них в разы больше, чем у тебя, да и писать они умеют не хуже… Ясно?

— Да, сир!

— И последнее… — король прислушался к донесшемуся с улицы ржанию и повернулся к скользнувшему к окну Тарану: — Рединсгейр?

— Он самый, ваше величество! — кивнул телохранитель.

— Наконец-то! Гаурен?

— Слушаю, ваше величество!

— Я надеюсь, ты понимаешь, что рассказывать обо всем этом не стоит? Никому, включая твою собственную жену?

— Да, сир!

— Отлично… Тогда можешь начинать его разбирать: суть я уяснил, а работать с ним здесь не получится… Некогда… И… я тобой доволен: по приезде в Свейрен подойдешь к казначею и получишь кошель с пятью десятками золотых…


…Урбан Рединсгейр выглядел сногсшибательно, но совсем не грозно. Ибо если кроваво-красный плащ, мелкопластинчатый ламмеляр работы маэстро Шардуга и черные бархатные шоссы, обтягивающие бедра владыки Морийора, хоть как-то вписывались в образ короля-воина, то унизанные перстнями пухленькие пальчики, нервно тискающие рукоять меча работы мэтра Гарреры, вызывали серьезные сомнения в его достоверности.

Впрочем, кто-кто, а Иарус Рендарр совершенно точно знал, что меч, висящий на поясе Урбана Красивого, еще ни разу не пробовал крови врагов своего хозяина. И являлся обычным украшением. Таким же, как корона, золотая цепь, красиво уложенная поверх ламмеляра, или украшенная драгоценными камнями перевязь.

«Интересно, а Красавчик вообще знает, что кольца мешают удерживать рукоять меча? — мысленно спросил себя Молниеносный. И так же мысленно ответил: — А если бы и знал — какая разница? Все равно король-воин из него, как орел из свиньи…»

Тем временем Урбан Рединсгейр царственно опустил свое объемистое седалище на походный трон и, поудобнее пристроив меч, ослепительно улыбнулся:

— Рад приветствовать тебя, мой венценосный брат!

Перед глазами Иаруса возникло лицо Беглара Дзагая:

«Ты позвал, и я пришел… Говори…»

«Вот Равсарский Тур — воин, хоть и не король. А этот — размазня…»

«Размазня», не услышав ответа на свое приветствие, удивленно приподнял одну бровь. И… промолчал. Видимо, решив, что дождаться ответа будет благоразумнее…

«Все так же пуглив…» — мысленно хмыкнул Иарус. Потом еще немного полюбовался на завитую в мелкие колечки бороду «венценосного брата» и, наконец, соизволил улыбнуться в ответ:

— Здравствуй и ты, Урбан! Что заставило тебя въехать на территорию Делирии без моего приглашения?

Король Морийора непонимающе вытаращил глаза:

— В смысле? Э-э-э, барон Эритрейя Логвурд, мой посол в Делирии, сообщил мне, что на восьмой день после праздника Урожая ты будешь в баронстве Ларс. А на следующий, то есть сегодня, заедешь в постоялый двор «Винный погреб», где хотел бы обсудить со мной свои будущие завоевания… Так он, это… ошибся?

— Нет… — усмехнулся Молниеносный. — Все правильно… Я просто пошутил…

— А-а-а!!! — облегченно выдохнул Красивый. — Хорошая шутка получилась…

— Правда, барон Логвурд все-таки ввел тебя в заблуждение. Как ты понимаешь, обсуждать свои будущие завоевания я не привык: обычно о моих планах узнают только после того, как я их реализую… — выделив интонацией слово «после», буркнул король Иарус. — В общем, я хотел тебя увидеть только для того, чтобы сообщить следующее: через два месяца королевство Морийор войдет в состав Делирии…

— Что-о-о?!

— Королевство Морийор войдет в состав Делирии… — спокойно повторил Молниеносный. — Дней через пятнадцать после окончания сезона дождей…

— Снова шутишь? — вымученно улыбнувшись, спросил король Урбан.

— Нет, не шучу. Как сказал, так оно и будет…

— То есть… ты заманил меня в ловушку? И теперь… моя жизнь в опасности?

Иарус Рендарр жизнерадостно расхохотался:

— Нет! Об этом можешь не беспокоиться: я всегда держу данное слово. И после нашего разговора ты уедешь из «Винного погреба» живым, здоровым и совершенно свободным…

— Э-э-э… тогда… я ничего не понимаю! Если ты не собираешься меня убивать, значит…

— Ничего это не значит… — поморщился Иарус. — Урбан! Твоя армия — это толпа расфранченных недоумков, умеющая красиво маршировать по площади перед твоим дворцом и слитно орать «Морри».[110] Всего остального твои солдаты делать не умеют…

— Да, но…

— Не смеши: твои военачальники ничуть не лучше: те, кто помнит твоего деда, либо давно выжили из ума, либо сосланы в свои имения, а лизоблюды, которых ты зачем-то держишь рядом с собой, способны только кланяться и улыбаться!

— Но ведь есть еще армии Элиреи и Онгарона! У меня с ними заключены мирные договора и военные союзы!

Иарус Молниеносный равнодушно пожал плечами:

— Да, их армии вполне боеспособны. Но тебе и твоему королевству это не поможет…

— Почему это?

— Урбан! Ты вообще вникаешь в те новости, о которых тебе докладывают твои министры?

Красивый нервно сжал кулачки, поморщился от боли в пальце, защемленном кольцом, и непонимающе уставился на Иаруса:

— Какую именно новость ты имеешь в виду?

— Несколько дней назад в Малларе были убиты три человека. Королевский казначей, начальник королевской гвардии и королевский камерарий…

Дослушав Молниеносного, Урбан Красивый задрал нос и изобразил на лице что-то вроде презрения:

— Твои сведения слегка устарели: убиты не трое, а четверо. Четвертый — Алатейя Ранмарк, наследник графа Гайоса Ранмарка, походивший на отца как две капли воды! Убийцы просто ошиблись… Могу сказать больше: они планировали убить не только этих четверых, но и начальника пограничной стражи Онгарона, командиров Алой и Белой тысяч и принца Гаррида!

— Да ты что? — «удивился» Иарус. — И откуда эти данные?

— Воинам графа Ранмарка удалось поймать нескольких убийц. Оказалось, что все они эли…

— Ну?

— Э-э-элирейцы…

— Теперь-то ты понял?

Король Урбан поиграл желваками, подергал себя за ус и хмуро пробормотал:

— Получается, что ты воспользуешься сложившейся ситуацией и вероломно нападешь на меня именно тогда, когда Бадинет объявит войну Вильфорду?

— Вероломно? — удивился Молниеносный. — Почему это? Мирного договора мы не заключали. Договора о ненападении — тоже… Кроме того, я никогда не скрывал, что имею виды на Морийор. Так в чем заключается мое вероломство, Урбан?

— Нападать на мирное королевство вероломно!!! — взвизгнул Рединсгейр. — Война — это тысячи, десятки тысяч смертей!!!

— Хорошо. Не буду нападать!

Красивый зажмурился и непонимающе затряс головой:

— Как это «не будешь»? Ты что, передумал?

— Нет, не передумал…

— Опять шутишь?

— Я НЕ ШУЧУ! — рявкнул Иарус. — Морийор войдет в состав Делирии! Без всякой войны! Ибо я не собираюсь терять воинов, завоевывая твое паршивое королевство!!!

У Урбана Рединсгейра отвисла челюсть:

— То есть ты считаешь, что я открою тебе ворота Лативы просто так?

Молниеносный кивнул:

— Я в этом уверен!

— Бред!!!

— Урбан! Если ты не откроешь мне ворота Лативы и всех остальных городов, то закончишь жизнь насаженный на кол в Эрдэше, на берегу живописного озерца с восхитительно красивым названием Сердце Степи…

— Ты считаешь, что моя армия не справится даже с кучкой босоногих степняков? — возмутился Красивый.

— Урбан! Я отказываюсь понимать, почему тебя до сих пор не свергли! Ты не умеешь думать! Вспомни, что творится на южной границе твоего королевства!

— Одно из племен ерзидов вероломно напало на Дилесс… Сожгло город, угнало в полон несколько сотен женщин… И всё… Кстати, я отправил туда графа Мальира с пятью сотнями солдат…

— Целых пять сотен, говоришь? Что ж, этого как раз хватит, чтобы раззадорить твоих южных соседей. Перед тем, как они двинутся к Найризу…

— Пять сотен вооруженных до зубов латников, Иарус!!! Ты меня слышишь?

— К стенам Найриза подойдет армия из десяти тысяч степняков! Что им твои жалкие пять сотен?

— Десять тысяч? — ошалело повторил Урбан Рединсгейр. — Ты в этом уверен?

— Более чем… И если к этому времени моя армия не успеет добраться до южных границ Морийора, то от твоего королевства останутся одни воспоминания…

— Когда это случится? — пропустив мимо ушей последнее предложение, встревоженно спросил Красивый.

— Ерзиды соберут армию месяца через два — два с половиной. Справиться с ними ты не сможешь… Значит, тебе придется открыть мне ворота всех своих городов: в отличие от них, мне города нужны целыми и невредимыми. А их жители — живыми… Кстати, не забудь, что для того чтобы добраться до южных границ Морийора, моим воинам потребуется еда, пища и топливо для костров…

Урбан Рединсгейр криво усмехнулся:

— То есть я должен буду кормить и поить армию победителя?

— Угу… Ибо сказано — горе побежденным…

Король Морийора нервно сглотнул, судорожно стиснул подлокотники трона и, уставившись в пол, глухо спросил:

— Скажи, Иарус, а почему ты со мной настолько откровенен? Ведь если все так, как ты говоришь, то тебе просто надо выждать эти два с половиной месяца и напасть на Морийор одновременно с ерзидами…

Молниеносный пожал плечами:

— Ну, как тебе сказать? Война — это игра ума… Победить, не потеряв ни одного солдата, способен далеко не каждый. Мне, как видишь, это уже удалось. И скрывать эту победу от побежденного нет смысла: все равно ты не сможешь ничего изменить. А подготовить продовольствие успеешь… Что касается второй части вопроса, то ожидание никак не вписывается в мои планы: мне нужен весь Морийор, а не его часть, еще не захваченная степняками… Кстати, а почему ты не спрашиваешь о том, как я вижу твое будущее после того, как моя армия захватит твое королевство?

— А смысл? — Красивый горько вздохнул. — В твоей империи может быть только один император. Значит, я и моя семья обречены…

— Ничего подобного! Все полтора десятилетия твоего правления в Морийоре царят мир и процветание… Значит, управлять страной ты умеешь…

— То есть ты хочешь сказать, что я…

— …станешь моим наместником в провинции Морийор. Если, конечно, захочешь…

— Обещаешь?

— Слово Рендарра… — усмехнулся Молниеносный. — А теперь, когда мы обсудили все интересующие меня вопросы, я бы слегка перекусил. Знаешь, здесь, в «Винном погребе», восхитительно готовят оленину…

## Глава 35. Принцесса Илзе Рендарр

…Айлинка Утерс металась по залу, как маленький ураган. Ее легкие, но от этого не менее смертоносные мечи безостановочно испытывали на крепость защиту Кузнечика. И раз за разом высекали искры из его клинков. Или проваливались в пустоту.

Упорству юной графини можно было позавидовать — каждый акцентированный удар, заканчивавшийся промахом, заставлял ее терять силы. А принятый не вскользь удар — отбивал руки. Однако вымотанная трехчасовой тренировкой девчушка упорно не желала признавать свое поражение и, закусив губу, пыталась поймать своего учителя хоть на какой-нибудь ошибке.

Удивительно, но, даже двигаясь на пределе своих возможностей, сестра графа Аурона умудрялась думать. И не только думать, но и реализовывать только что придуманные планы. Молниеносные выпады, атаки в корпус, голову и конечности, разного рода финты, «грязные» удары из арсенала бретеров и наемных убийц — пытаясь достать Кузнечика, Айлинка меняла не только стратегию и тактику боя, но и пластику движений! Да что там пластику — за один сорокаминутный поединок она умудрилась дважды очень правдоподобно изобразить усталость, раз восемь ошибиться во время ухода, трижды провалиться во время атаки и бессчетное количество раз потерять равновесие. Увы, ни одна из этих хитростей не увенчалась успехом: ее учитель без особого труда уходил из самых хитроумных ловушек, двигаясь так лениво, как будто сражался с одноруким колченогим старцем, вооруженным неподъемным бревном.

Впрочем, по сути, так оно и было — несмотря на великолепную технику юной графини, она явно уступала в скорости передвижения и мощи и графу Аурону, и большинству из воинов Правой Руки. Ни один из которых, по словам Утерса-младшего, так и не смог справиться с этим пожилым бойцом.

— Кто так ходит?! Правый локоть выше!! Куда ты бьешь — там меня нет!!! — безостановочно ворчал Кузнечик. Но в его голосе неизменно звучали искренняя любовь и не менее искреннее уважение…

…Нет, к проявлению этих чувств между членами семьи Утерсов я уже начала привыкать, но любовь и уважение в глазах их вассалов заставляли меня сомневаться в своих способностях: ну не могла какая-то там кормилица смотреть на графа Аурона с такой же нежностью, как его родная мать! А семейный лекарь не должен был так сильно расстраиваться при виде какой-то царапины, появившейся на руке графини Лидии!

Не могли. Не должны были — однако любили и уважали. По-настоящему…

…Закончив тренировочный поединок, Кузнечик подробно разобрал ошибки своей ученицы и, задумчиво посмотрев на меня, удалился.

Заметив, что на лице графини появилась обида, я удивленно уставилась в спину уходящему воину.

— А в Угол? — по-детски выпятив губу, воскликнула Айлинка.

— А гостья? — не замедляя шага, вопросом на вопрос ответил Кузнечик. И… исчез!

— Ой, простите, ваше высочество! — повернувшись ко мне лицом, Айлинка присела в глубоком реверансе. — Я… заигралась…

Я полюбовалась на мечи в ее руках, на тренировочный костюм, нисколько не похожий на женское платье, и улыбнулась:

— Ничего страшного! Мне было очень интересно смотреть, как ты тренируешься. А что такое «в угол»?

— Угол? Ну… если в комнате, то это место соприкосновения двух стен… — ехидно сморщив носик, хихикнула девчушка. — В него ставят, когда наказывают… Или когда поощряют…

— Поощряют? В углу? — удивилась я. — В первый раз о таком слышу…

Айлинка Утерс фыркнула и, очень похоже изобразив походку Кузнечика, его голосом пробормотала:

— «Попробуем… Но только тогда, когда ты научишься держать в руках мечи…»

— Это что, часть тренировки?

— Угу… — стянув с себя тяжеленный кожаный поддоспешник, пробормотала девочка. — Ронни он в нем почему-то гоняет… А меня — нет…

Расстроенно покосившись в дальний угол, она тяжело вздохнула и, вдруг запрыгнув на подоконник, выскочила в окно!

Испуганно вскрикнув, я вскочила с кресла и рванулась к ней. Вернее, к настежь распахнутому окну. И, свесившись наружу, с ужасом вгляделась в бурное течение реки, беснующейся в тридцати локтях подо мной.

Увидев белобрысую головку графини, мелькающую в клочьях белой пены локтях в четверти перестрела ниже по течению, я схватилась за голову, потом забралась на подоконник, набрала в грудь воздуха и…

— Может, не стоит, ваше высочество? Если вы не заметили, то там достаточно высоко. Кроме того, в воде под самой стеной несколько очень больших камней… Боюсь, вы их не перепрыгнете…

— Там ваша сестра!!! — выпалила я в лицо невесть как оказавшемуся в тренировочном зале графу Аурону и, сообразив, что с каждым мгновением у меня остается все меньше шансов догнать самоубийцу, изо всех сил оттолкнулась от подоконника…

…Короткий полет, удар, леденящий холод — и я, открыв глаза, увидела вокруг себя темное пятно, оказавшееся подолом задравшегося выше головы платья. А мгновением позже меня закрутило в чудовищном водовороте и потянуло куда-то вправо-вниз. Судорожно рванувшись, я поплыла туда, где, по моим представлениям, должна была находиться поверхность, и тут же застыла: вырывающиеся из моих ноздрей пузырьки воздуха двигались не вверх, а куда-то в сторону!

Попытка выпростать лицо из мокрой ткани не удалась — в этот момент поток больно ударил меня спиной о камень, а потом, несколько раз перевернув, потащил куда-то в глубину…

…Справиться с все усиливающейся болью в ушах и головокружением тоже не получилось: безумный холод, сковавший тело, мешал думать. А когда я пребольно ударилась затылком об очередной камень и чуть не потеряла сознание, то четко поняла, что вот-вот захлебнусь…

…Рывок за платье — и натянувшийся воротник чуть не оторвал мне голову. Еле удержавшись от вскрика, я потянулась к вцепившимся в меня рукам, и… заставила себя расслабиться: мешать тому, кто пытался меня спасти, было глупо. Увы, моей силы воли хватило ненадолго: легкие горели огнем; в глазах мутилось от недостатка воздуха, а поверхности, к которой меня тащили, все не было и не было! В общем, поняв, что еще немного, и я вдохну воду, я извернулась, вцепилась в руку своего спасителя… и все-таки вдохнула…

…— Двадцать ударов розгами!.. Я сказал, иди!!! — в голосе, донесшемся до меня, звенела сталь. Я попробовала открыть глаза, но поняла, что не могу — просто нет сил.

— Хоть пятьдесят! Но потом!! Когда ее высочество придет в сознание и я извинюсь!!!

— Айлинка!!! — зарычал тот же голос. И я с удивлением поняла, что он принадлежит графу Аурону. — Бегом!!!

— Нет!!! — в голоске его сестры звенела та же самая сталь. — Я приму любое наказание, но после того, как очнется ее высочество…

— Я уже оч… — прошептала я. И закашлялась. А мгновением позже меня вывернуло наизнанку…

…Кое-как открыв глаза, я увидела перед собой землю, здоровенную грязную лужу и мокрый кусок ткани, обтягивающий колено Утерса-младшего. Удары по спине и дикий озноб я почувствовала чуть позже — когда ко мне вернулась способность соображать.

— Больно!!! — хрипло пробормотала я. И снова закашлялась.

— Ничего… Зато вы живы… — облегченно выдохнул граф. И осторожно перевернул меня на спину.

— Простите, ваше высочество! Я — дура!!! — затараторила Айлинка Утерс. Потом сделала небольшую паузу и добавила: — Мне просто захотелось… похвастаться…

— Чем? — кое-как справившись с приступом тошноты и с трудом заставив шевелиться замерзшие губы, выдохнула я.

— Тем, что теперь тоже заканчивает тренировку прыжком в Кристальную… — рявкнул граф Аурон.

— Т-то есть это не… — начала было я и тут же замолчала: произносить фразу «попытка покончить с собой» мне почему-то расхотелось.

— Я не подумала… — выглянув из-за плеча брата, чуть не плача пробормотала девчушка. — Просто Ронни прыгал в Кристальную с детства. А мне всегда запрещали… Ну, а когда я смогла… В общем… простите меня, пожалуйста…

Увидев, что в глазах Айлинки стоят слезы, а губы искусаны до крови, я кое-как заставила себя улыбнуться:

— Я бы, н-наверное, т-тоже не удержалась…

— Правда? — расцвела девчонка. — Правда-правда?

— Все? Извинилась? — повернувшись к сестре, поинтересовался граф. И, не дождавшись ее ответа, приказал: — Бегом на конюшню. Двадцать ударов розгами. А потом — к маме: расскажешь, что натворила…

…Вмешиваться в воспитательный процесс я не стала. Просто проводила взглядом хмурую, как грозовое облако, девочку, а потом, тщетно стараясь не трястись от холода, уставилась на графа Аурона:

— Вы спасли мне жизнь…

Убрав со лба прядь мокрых волос, юноша криво усмехнулся:

— А вы пытались спасти жизнь моей сестре…

— Да, но…

— Простите, что перебиваю, ваше высочество, но для меня прыжок в Кристальную — это норма. А для вас — подвиг… Так что благодарить должен я…

— Я сделала то, что была должна… — выдохнула я.

— Я — тоже… — улыбнулся граф. И, подхватив меня на руки, встал: — Я отнесу вас к Брю… шевалье Рутису: он поможет вам встать на ноги…

Прокашлявшись, я прислушалась к своим ощущениям и поняла, что хочу только одного: согреться!

— А у н-него есть б-бочка с г-горячей водой?


…Вцепившись руками в очередной кубок с подогретым вином, который мне протянула графиня Камилла, я глупо улыбнулась… и почувствовала, что мертвецки пьяна:

— Б-боюсь, что если я выпью еще глоток… то… м-меня придется спасать еще раз: я утону прямо в этой бочке… А так как г-графа Аурона р-рядом нет, то…

— Если хочешь, я могу приказать, чтобы его позвали… — улыбнулась графиня.

— Н-не надо… — помотав головой, выдохнула я. И, посмотрев на свою грудь, скрытую водой только наполовину, попыталась объяснить свою мысль: — Я с-слегка не одета… В-впрочем, эдак год назад, к-когда… ваш сын п-помогал мне р-раздеться… и… чуть не оторвал нос и у… уши, он… имел в-возможность рассмо…

Графиня побледнела:

— Что? Вы же говорили мне, что Ронни… мой сын… не позволял себе никаких вольностей!!!

— В-вольностей? — переспросила я. И, вспомнив, как именно на меня тогда смотрел граф Аурон, грустно вздохнула: — Никаких вольностей. Просто заставил меня выкупаться и всё… Смотрел, к-как на бревно какое…

Камилла Утерс прищурилась, а потом по ее губам скользнула едва заметная улыбка:

— Надо же, какой хам!!!

Поняв, что я только что дала возможность графине заглянуть в свою душу, я мигом протрезвела и, поставив кубок на край бочки, ушла в воду с головой. А через пару мгновений, сообразив, что прятаться от хозяйки замка в бочке с горячей водой как минимум неучтиво, вынырнула обратно.

Пока я вытирала глаза, графиня молчала. А потом снова улыбнулась и позвала:

— Ронни! Сынок! Ты тут?!

Я вспыхнула, судорожно прикрыла руками грудь и умоляюще посмотрела на Камиллу Утерс:

— Не надо!!!

Графиня удивленно приподняла одну бровь и… улыбнулась:

— Я пошутила! Ронни уже полчаса как уехал…

— В Арнорд? — перепуганно воскликнула я, вцепилась в борт бочки и попыталась встать.

— Нет… В Изумрудную Рощу, на похороны Лиса… А в Арнорд, как мы и договаривались, вы поедете вместе…

Я облегченно опустилась обратно в воду:

— Просто…

— Можете не объяснять: я поняла… — непонятно почему перейдя на «вы», без тени улыбки буркнула графиня. Потом сделала небольшую паузу и вопросительно уставилась на меня: — Я надеюсь, ваше высочество, вы не собираетесь пользоваться своими способностями… для того, чтобы… заинтересовать моего сына?

Покраснев еще сильнее, я отрицательно покачала головой:

— Даже если бы могла — не стала бы…

— Почему? — требовательно спросила Камилла Утерс. — Простите за мою настойчивость, но я должна это знать…

Я закрыла глаза, откинула голову на край бочки, представила себе лицо графа в тот момент, когда он опускал меня на ложе в мастерской шевалье Рутиса, и мечтательно вздохнула. А потом попробовала сформулировать ответ…

Видимо, выпитое вино все еще бродило в моей крови, потому что рассказ о моей жизни в Свейрене получался сбивчивым и жутко непоследовательным. Впрочем, мне было все равно: я открывала душу первый раз в жизни. И почему-то мне было совсем не страшно! Видимо, потому, что графиня не вслушивалась в то, что я ей говорю, а вживалась в каждое произнесенное мною слово. И совершенно точно ощущала то, что когда-то чувствовала я. Вглядываясь в ее глаза, контролируя ее дыхание и мелкую моторику, я пьянела сильнее, чем от выпитого вина: в глазах матери Аурона Утерса было больше чувств, чем во взглядах всех тех людей, которые окружали меня в королевском дворце, вместе взятых! И каких чувств — она сопереживала, сочувствовала, боялась и печалилась вместе со мной! Видимо, поэтому я никак не могла остановиться…

…Картины, возникающие перед моим мысленным взором, были ничуть не менее яркими, чем во время медитаций. Я снова оказывалась стоящей на коленях перед Даржиной Нейзер, снова вслушивалась в ее скрипучий голос, снова ощущала, как ее сухие, но удивительно сильные пальцы стискивают мои плечи. «Смотри в себя, маленькая тварь… — звенело в моих ушах, а перед глазами возникали кривящиеся губы моей первой наставницы… — Или я заставлю тебя умыться своей кровью…»

Несколько минут страха, от которого слабели колени, — и я оказывалась в Кошмаре, в шаге от очередного вора или убийцы, не желающего выдавать своих подельников. Я вглядывалась в глаза, мутные от только что испытанной боли, и пыталась найти в них хоть что-нибудь человеческое. Что даст мне возможность кинуть в их разум крючки и установить связь.

Потом память подбрасывала мне воспоминания о первых часах своего похищения, и я, ощутив себя лежащей под разлагающейся тушей лошади, с ужасом вслушивалась в слова Молота: «Лучше б эта миловалась с водяным, чем с Конасом… Им-то, бабам, что? Больна и больна… Живет, только кровью по утрам откашливается… А наш брат, мужик, летит к ним, как мотылек на свет костра… И мрет так же…»

Ладони, в которые врезались мои собственные ногти, переставали чувствовать боль только тогда, когда перед моим мысленным взором возникало лицо графа Аурона, его сестрички или матери — увидев их взгляды и ощутив то, что они чувствуют друг к другу, я словно сбрасывала с плеч весь пережитый ужас и начинала улыбаться…

…— Кажется, я поняла… — в голосе графини Камиллы, ворвавшемся в мои воспоминания, прозвучала такая безумная гамма эмоций, что мне стало не по себе: — Прости меня, дочка! Я постараюсь сделать все, чтобы ты как можно быстрее забыла тот жуткий кошмар, который считала жизнью.

— Спасибо… — без моего участия прошептали губы. А на душе стало так тепло от ее слов и обращения на «ты», что я заплакала…

Графиня потрепала меня по волосам, потом горько вздохнула и еле слышно произнесла:

— Я не знаю, как сложатся ваши отношения. Но если… все будет так, как ты хочешь, то знай — жить с моим сыном тебе будет тяжело…

— Почему? — ошарашенно воскликнула я.

— Утерсы живут своим долгом… Долгом перед короной и народом Элиреи. А мы… мы видим их только тогда, когда в королевстве тишь да гладь…

Я мечтательно посмотрела сквозь нее и улыбнулась:

— Зато они настоящие…

## Глава 36. Аурон Утерс, граф Вэлш

…Как я и предполагал, купчихи из ее высочества не получилось. Так же, как и дочери какого-нибудь свободного землевладельца: не заметить того, что в жилах Илзе Рендарр течет голубая кровь, мог только слепой.

Нельзя сказать, что она не старалась — прекрасно понимая причины, вынуждающие нас путешествовать инкогнито, принцесса была готова носить одежду из грубого домотканого полотна, покрывать лицо и руки кремами, имитирующими грязь, и уступать дорогу не только дворянам, но и обычным солдатам. Только вот получалось это у нее из рук вон плохо: даже одетая в жуткое тряпье, она умудрялась выглядеть так, как будто собиралась на королевский бал — гордо посаженная голова, взгляд сверху вниз, безукоризненные манеры.

В общем, промучившись часа полтора, я решил, что единственный образ, который сможет носить дочь Иаруса Молниеносного — это образ дочери какого-нибудь обнищавшего дворянина, по каким-то одной ей известным причинам направляющейся в Арнорд. В этот образ должны были вписаться и все вышеперечисленное, и царственная посадка в седле, и нежелание общаться с кем бы то ни было, и абсолютное неумение униженно кланяться. Ибо, как говорил Кузнечик, «чем меньше средств, тем выше нос…».

Удивительно, но даже в выцветшем платье фасона времен моего прадеда, практически без драгоценностей, и с волосами, убранными в самую незатейливую прическу, которую я когда-либо видел, принцесса выглядела по меньшей мере герцогиней! Стоило ей войти внутрь постоялого двора и откинуть капюшон дорожного плаща, как на нее начинали пялиться все присутствующие. А я, ее единственный спутник и телохранитель, тут же превращался в невидимку. Правда, ненадолго — до первой же попытки познакомиться.

Увы, разыгравшаяся непогода играла против нас — вместо того чтобы месить грязь колесами своих карет, большинство путешествующих по дорогам Элиреи дворян предпочитало пережидать дожди в тавернах и постоялых дворах. Естественно, не просто так, а с кувшином-другим крепкого вина. Надо ли говорить, что за несколько дней такого «времяпрепровождения» они умудрялись дойти до состояния полного нестояния, несидения и нележания? Правда, это состояние почему-то не мешало им жаждать подвигов и «высокой любви». В частности, увидев Илзе Рендарр, чуть ли не каждый из них начинал мечтать о штурме ее сердца…

То, что ее высочество не желает, чтобы ее сердце брали штурмом, понимали не все: личности, особо уверенные в своей неотразимости, принимали категорический отказ «провести вечер за куртуазной беседой» за признак кокетства. Или за каприз глупой девицы, «не понимающей своего счастья». И, не успев проводить ее взглядом, отправлялись следом! Дабы убедить кокетку в том, что они — это лучшее, что ей встречалось в жизни…

Если бы не два десятка воинов Правой Руки, «совершенно случайно» останавливающиеся в тех же постоялых дворах, что и мы, не обошлось бы без жертв. А так, услышав требовательный стук в дверь, я выходил в коридор, слегка повышал голос и дожидался, пока в коридоре «совершенно случайно» появится кто-нибудь из моих вассалов. Потом галантно прощался с бледными, как полотно, возмутителями спокойствия, и возвращался к принцессе…

Конечно же, путешествуй я не в образе телохранителя, проблем с ухажерами можно было бы избежать: ни один из них не рискнул бы клеиться к моей спутнице, даже находясь в сильнейшем подпитии. Но тогда я рисковал не добраться до Арнорда: по подсчетам ее высочества, и личина Дайта Жернова, и воины Иаруса Рендарра уже должны были добраться до столицы…

…Странно, но необходимость ночевать со мной в одной комнате принцессу нисколько не смущала — оставшись со мной наедине, она вела себя так, как будто я был ее сестрой. Или мамой: могла забраться на кровать с ногами, лечь и даже попросить меня расшнуровать корсет! Однако в таком ее поведении не было ни распущенности, ни наигранности, ни кокетства: принцесса держала одно и то же расстояние. Правда, это самое расстояние вдруг стало меньше длины вытянутой руки.

Понять причину таких перемен я не мог. Поэтому чувствовал себя не в своей тарелке. А когда сообразил, что рядом со мной не просто девушка, а Видящая, то целых два дня анализировал чуть ли не каждый ее жест или взгляд. Пытаясь найти в них признаки хоть какого-то воздействия на мое «я».

Не нашел: во время общения со мной Илзе Рендарр не меняла ритм дыхания, не повторяла мои жесты и не копировала мою пластику. Вообще! Мало того, она отвечала на любой заданный вопрос. Максимально искренне и подробно. Даже если этот вопрос казался ей нетактичным или глупым! В общем, на четвертый день пути, подъезжая к Оршу, я решил поинтересоваться причинами такого поведения.

Выслушав меня, Илзе Рендарр пожала плечами и улыбнулась:

— Вы дали мне клятву Жизни. Я ее приняла…

— Да, но… вы — девушка, а я — мужчина… — чувствуя себя последним придурком, пробормотал я. — Значит, вы должны… ну… вести себя… как-то иначе…

Ее высочество посмотрела куда-то сквозь меня, а потом вздохнула. Так горько, что у меня оборвалось сердце:

— За первые пятнадцать лет моей жизни я не встретила ни одного человека, которому могла бы доверять. Сколько себя помню, я всегда была средством для достижения чьих-то целей. Для отца — побочным отпрыском его рода, единственным будущим для которого может быть смерть в Кошмаре. Для матери — инструментом, способным облегчить работу с придворными и послами сопредельных королевств. Для брата — тоже инструментом. Сначала — позволяющим манипулировать его противниками. А потом — способным помочь ему перехватить управление сознаниями скорректированных мамой дворян… Любой инструмент имеет срок жизни — говоря иными словами, я знала, что в любой момент могу стать ненужной. И кто-то из стражников, придворных или слуг, которые меня окружали, исполнит приказ на мое устранение… Единственным человеком, к которому я не боялась поворачиваться спиной, была моя наперсница Адиль. И то только потому, что я ее скорректировала… Вы и ваша семья — другие. Я уверена в том, что ни один из вас не сделает мне ничего дурного. Поэтому и не боюсь. И… по-настоящему счастлива…

…Вечером того же дня, устроившись на придвинутом к дверям топчане и наблюдая за тем, как принцесса расчесывает волосы, я попытался поставить себя на ее место.

Вместо королевского дворца Рендарров я представил себе дворец Вильфорда Бервера, вместо Кошмара — Последний Приют, а вместо принца Коэлина — принца Ротиза, маркиза Лиеннского.[111] День в тюрьме, вечер — в компании мечтающего о троне принца, ночь — в коротком забытье на своей кровати. Картинка получалась настолько страшной, что у меня испортилось настроение. А потом в моей памяти вдруг прозвучала одна из фраз, сказанная принцессой во время рассказа о своей жизни до побега из дворца:

«…А через четыре месяца после возвращения из ущелья Кровинки отец отправил меня в Кошмар. Даже не дождавшись моего совершеннолетия…»

Видимо, зубами я заскрипел слишком громко, так как принцесса уронила гребень, прислушалась к тишине за дверями комнаты, а потом вопросительно посмотрела на меня:

— Что-то случилось, граф? На вас лица нет…

— До меня только что дошло, что в прошлом году, вернув вас вашему отцу, я, по сути, отправил вас в Кошмар…

Принцесса отложила в сторону гребень, закусила губу, а потом вздохнула:

— А что, у меня были другие перспективы?

— Ну, если бы я оставил вас в нашем замке…

— Тогда мой отец не поверил бы в то, что вы — Видящий, и ни за что не увел бы армию из захваченной крепости…

— Во что бы не поверил? — вытаращив глаза, переспросил я.

— В то, что вы — Видящий! — повторила принцесса. И слегка покраснела.

— Я — не Видящий. И вы это знаете не хуже меня… — начал было я. И тут же заткнулся: до меня дошел смысл второй части сказанного ее высочеством предложения: — Вы хотите сказать, что Иарус Рендарр увел армию из Запруды только потому, что решил, что я — Видящий?

Принцесса удивленно посмотрела на меня:

— А вы думаете, что он испугался вас и армии Вильфорда Бервера? Отец — воин! И прекрасно понимает, что любая война — это риск. Он готовится к ним загодя. Изучая не только местность, в которой ему придется воевать, но и сотни вещей, на первый взгляд никак не связанных с планируемой кампанией. Вспомните — он захватил крепость, считавшуюся абсолютно неприступной. И сделал это, не потеряв даже сотни солдат. Отец всегда добивается своих целей. И отступает только для того, чтобы атаковать с другого направления…

— Какое отношение… э-э-э… таланты вашего отца имеют к тому, что я — Видящий? — дождавшись первой же паузы, спросил я.

— Самое прямое: отец не любит неоправданный риск. И боится только покушений — их невозможно предугадать заранее. В своем дворце он практически ничем не рискует: королева Галиэнна, моя мать, держит под контролем чуть ли не всех тех, кто имеет хоть какую-то возможность покуситься на его жизнь…

— То есть там, в ущелье Кровинки, он счел риск неоправданным?

Принцесса кивнула:

— В отсутствие моей матери вы могли сделать личиной любого из его воинов…

— Я — не Видящий!!! — невесть в который раз повторил я. — И вообще, с чего он вообще это взял?

— Я ему сказала… — буркнула принцесса Илзе. И покраснела. Так, как будто призналась мне в любви…

«Все равно я не должен был вас отдавать…» — мысленно буркнул я. И ошалело уставился на ее высочество: она смотрела на меня так, как будто услышала эту мысль!


…Принцесса Илзе уснула где-то через час. А я, лежа на спине, таращился в темноту и пытался понять, что мне делать дальше: фраза «Отец всегда добивается своих целей. И отступает только для того, чтобы атаковать с другого направления» здорово действовала мне на нервы.

Нет, ничего нового в ней не было: в том, что Иарус Рендарр не отказался от желания завоевать Элирею, я даже не сомневался. Просто я вдруг сообразил, что король Делирии — отец девушки, которой я дал клятву Жизни. То есть его жизнь стала для меня неприкосновенной!

«Да, но она, уйдя из дома, отказалась от семьи…» — возмущался внутренний голос.

«Она ушла из дома потому, что не хотела становиться соучастником убийства своих родителей… — возражала ей совесть. — Значит, она считает Иаруса Рендарра своим отцом…»

Логический тупик, в который я себя загнал, выхода не имел: любое действие, в результате которого Молниеносный мог лишиться жизни, стало бы нарушением данной принцессе клятвы. А любая попытка моего бездействия в случае войны с Делирией — нарушением как вассальной клятвы, данной королю Вильфорду, так и клятвы, данной моему отцу.

«Надо что-то делать…» — отчаявшись найти выход из создавшегося положения, я мысленно застонал. А через минуту, почувствовав прикосновение к своему лбу, вцепился в рукояти лежавших в изголовье мечей. И вскочил… Вернее, попытался вскочить. Но, увидев над собой знакомый силуэт, вовремя остановился:

— Ваше высочество, вы?

— Я… Вы застонали, и я подумала, что вам снится кошмар…

— Это был не кошмар… — вздохнул я. — А мысли о будущем…

— Все будет хорошо… — прошептала принцесса Илзе. И я вдруг почувствовал, что она улыбается…


…За окном было шумно: орал какой-то придурок, лязгало железо, ухал молот кузнеца и брехали собаки. Открыв глаза, я потянулся, откинул в сторону дорожный плащ, который использовал вместо одеяла, и сел.

— Разминаться будете? — повернувшись лицом ко мне, негромко поинтересовалась принцесса Илзе.

— Угу… — кивнул я. И, оглядев комнату, потянулся за мечами: единственным комплексом, который можно было отрабатывать в этом закутке, был комплекс «Эхо в теснине», предназначенный как раз для отработки техники ведения боя в ограниченном пространстве.

— Простите, граф Аурон, а вы бы не могли сначала проводить меня… во двор?

Я тут же оказался на ногах. И, натянув на себя поддоспешник и кольчугу, потянулся за сапогами…

— И… вы не могли бы одеваться, повернувшись ко мне спиной? — еле слышно попросила принцесса. И как только я отвернулся, вскочила на ноги. А потом вздохнула: — Если отхожее место окажется занятым, то я… потеряю лицо…

— Надо было меня разбудить… — отодвинув топчан от двери, буркнул я.

— Вы так сладко спали…

— Значит, в благодарность за вашу заботу мне придется совершить подвиг! — хмыкнул я.

— Освободить для меня отхожее место? — расхохоталась принцесса. И, ойкнув, вылетела в коридор.

Я рванул следом. И чуть не сбил с ног увернувшегося от ее высочества Колченогого Дика:

— Ваша… э-э-э… — пробормотал Дик и, сделав вид, что видит меня первый раз в жизни, уставился мне за спину: — Слышь, Молот! На надвратной башне черный вымпел подняли…

— Не может быть… — удивленно отозвался Нодр. — А с кем война-то?

— Говорят, с Онгароном: Бадинет Ленивец объявил…

— Он что, с ума сошел? — заорал кто-то из постояльцев и, чуть не сорвав дверь с петель, выскочил в коридор: — Сто двадцать лет мира — и война?

— Не может быть! — рявкнули из комнаты перед самой лестницей. — Бабка Бадинета — урожденная Бервер! Какая между нами может быть война?

— Я только что говорил с начальником караула Восточных ворот… — пройдя мимо меня, пробормотал Колченогий. — Он утверждает, что несколько дней назад в Малларе были убиты камерарий его величества, королевский казначей и начальник королевской гвардии. И что убийцами оказались люди графа Орассара…

Жестами приказав Дику присматривать за нашей комнатой, я выбежал во двор и, проводив взглядом забегающую в отхожее место принцессу, уставился на черный вымпел, реющий над надвратной башней.

Через пару минут дверь распахнулась, и рядом со мной возник Бродяга Отт:

— Бред какой-то… — буркнул он. И тоже уставился на вымпел.

— Седлайте коней… — приказал я. — Я и десяток Клайда Клешни выезжаем через… полчаса. Ты и твои люди поедете в Вэлш. Отвезете… мою спутницу. Думаю, к тому времени, как вы туда доберетесь, или отец, или я отправим вам почтового голубя…

— А как же Серый клан, ваша светлость?

— Не до них… — вздохнул я. — Мне надо быть в Арнорде. И как можно быстрее…

Отт кивнул, сорвался с места и исчез за дверью. А я хмуро уставился на идущую по двору принцессу.

— Что-то не так? — остановившись в шаге от крыльца, поинтересовалась она.

— Ваша милость! Вы немедленно уезжаете обратно в Вэлш… — все еще обращаясь к ней, как к своей хозяйке, буркнул я. И взглядом показал ей на вымпел. — Король Онгарона Бадинет Нардириен объявил Элирее войну…

Принцесса побледнела, потом схватила меня за руку и в буквальном смысле слова поволокла меня вверх по лестнице. По направлению к нашей комнате. Упираться я, конечно же, не стал.

Влетев внутрь и с грохотом закрыв за мной дверь, Илзе Рендарр развернулась ко мне лицом и, уставившись мне в глаза, заявила:

— Я еду с вами… Только не в Арнорд, а в Маллар…

А когда я набрал в грудь воздух, прижала палец к моим губам:

— Скажите, граф, вы знаете, по какой причине начинается эта война?

Я молча кивнул.

— Убиты королевский казначей, камерарий, начальник королевской гвардии и сын командира Золотой тысячи Онгарона, так?

— Насчет последнего — не знаю… А трое первых действительно убиты… — подтвердил я.

— Раз Бадинет Ленивец объявил вам войну, значит, онгаронцы схватили и разговорили хотя бы одного из посланных отцом личин… — криво усмехнулась девушка. — А их должны были использовать только во время убийства графа Ранмарка-младшего. Могу сказать, что именно личины рассказали во время допроса: что начальником Тайной службы Элиреи планировалось убийство не только этих четверых, но и принца Гаррида, командиров Алой и Белой тысяч и начальника Пограничной стражи…

— А что ваш отец планировал дальше? — хмуро поинтересовался я.

Принцесса опустила взгляд и уставилась в пол:

— Отец никого не посвящает в свои планы. Я и об этом узнала только потому, что принимала участие в работе с пленными… Хотя нет! Подождите! Помнится, Коэлин говорил, что отец собирался съездить в Церст. Встретиться с Урбаном Рединсгейром… Зачем — не знаю… Пожалуй, это все. Ну, если не считать планов использования Беглара Дзагая и его людей…

— Для того чтобы понять остальное, этого вполне достаточно… — криво усмехнулся я. — Узнав о том, что его величество Вильфорд Бервер приказал убить его сына и самых преданных вассалов, Бадинет Нардириен забудет и про мирные договора, и про свое родство с королевским родом Элиреи. Смерть сына командира Золотой тысячи — наверняка лишь способ убедить Ленивца в том, что элирейцы планируют захватническую войну, и перед ее началом методично уничтожают самых выдающихся военачальников своего недавнего союзника. Время для реализации этого плана выбрано тоже не просто так: сезон дождей замедлит передвижения армий обоих королевств, и реальные боевые действия начнутся в лучшем случае через три-четыре недели… Перемолоть армию Урбана Красивого, оставшегося без поддержки союзников, вашему отцу не составит никакого труда. И сразу после окончания сезона дождей его солдаты переправятся через Алдон…

— Ваша армия, увязшая в боях на противоположном конце королевства, гарантированно не успеет вернуться к Арнорду, и мой отец сровняет его с землей… — кивнула принцесса. — Кстати, а если бы ему удалось реализовать еще два пункта плана — убить вас, вашу семью и всех жителей долины Красной Скалы, — то вашему отцу и его воинам стало бы не до войны…

Я ущипнул себя за бедро, почувствовал боль и угрюмо вздохнул: все это было не видением, вызванным моими вчерашними раздумьями, а самой настоящей реальностью. Реальностью, с которой надо было что-то делать.

— Если мы поторопимся, то можем успеть в Онгарон еще до того, как прольется кровь… — подойдя ко мне вплотную, прошептала принцесса. — Если вы сможете убедить короля Урбана подпустить меня к убийцам, то я сниму с них личины. И заставлю вспомнить прошлое…

— Смогу… — скрипнув зубами, выдохнул я. И добавил, но уже про себя: «Только для того, чтобы вынудить Иаруса отказаться от своих планов, этого будет недостаточно…»

## Глава 37. Король Вильфорд Бервер

…Отложив в сторону свиток, король Вильфорд невидящим взглядом уставился в противоположную стену и устало закрыл глаза. Перед мысленным взором тут же возник текст письма, только что доставленного почтовым голубем: «Твои люди заговорили… На тебе — кровь… Жди…»

— Не поверил? — хмуро поинтересовался сидящий напротив граф Орассар.

Монарх отрицательно помотал головой:

— Нет…

— Значит, все-таки война?

Король Вильфорд с хрустом сжал кулаки, скрипнул зубами и угрюмо уставился на начальника Внутренней стражи:

— А что, есть другие варианты?

— Пожалуй, что нет, сир!

— Может, мне стоит попробовать поговорить с Бадинетом лично?

Граф Орассар задумчиво пожевал ус, а потом вздохнул:

— Не думаю, что это что-то даст, сир! Нардириен не умеет верить на слово, а факты — против нас…

— М-да…

— Он — в бешенстве, сир: по его приказу люди графа Дартэна задержали всех элирейцев, проживавших в Малларе. А их, между прочим, было более четырех сотен человек! Семерых тут же обвинили в пособничестве нашей Тайной службе и отправили в тюрьму. Остальных сейчас везут к границе королевства…

— Ты уже говорил…

— Это еще не все, сир! Их имущество конфисковано в пользу короны. А связи арестованных проверяются сотрудниками Тайной канцелярии. Далее, в Маллар ввели Золотую тысячу: теперь городские ворота, склады с оружием и продовольствием, колодцы и городские рынки охраняются воинами графа Гайоса. Досматривается каждая телега, въезжающая в город, и каждая лодка, которая в него вплывает. А Тайная канцелярия занимается поисками врагов и, заодно, уничтожает членов Серого клана Онгарона…

— Вполне логично… — хмуро буркнул король. — Я бы приказал сделать то же самое…

— …Алая, Белая и Зеленая тысячи выдвинулись в направлении нашей границы… — словно не заметив реплики сюзерена, продолжил граф Орассар. — Туда же двигаются и обозы…

— Нормальная подготовка к войне… Практически то же самое происходит и у нас…

— Ага… — криво усмехнулся начальник Внутренней стражи. — Кстати, здесь, в Арнорде, начались очень неприятные шевеления…

— Активизировались люди барона Эйдиара?[112]

— Эти — под постоянным контролем. И беспокоят меня меньше всего. Гораздо хуже другое: в столицу съезжаются «купцы» в сопровождении десятков приказчиков, «свободные землевладельцы» со своими родственниками и десятки «безземельных крестьян»…

— Военная выправка, конечно же, видна за перестрел?

— Далеко не у всех, сир! Но все они организованы. И к чему-то готовятся…

— Думаю, что как минимум половина из них — вассалы графа Конта… — пожал плечами король. — Ну, или его родственников…

— Этих — чуть меньше трети, сир… — уточнил граф Орассар. — Кстати, с ними тоже надо что-то делать…

— Суд назначен на завтра. Значит, послезавтра о них можно будет забыть…

— Откровенно говоря, я думал, что вы его отмените…

— А зачем? — удивился король. — У де Байсо и его родственников порядка восьми сотен солдат. Я бы не хотел, чтобы они ударили мне в спину…

— Ладно, считаем, что с этой третью все решится… — буркнул граф Орассар. — А что делать с остальными?

…Остальными, предположительно, являлись люди Иаруса Рендарра, Урбана Рединсгейра, Аристарха Найлинга[113] и Конрада Баррейра.[114]

Деятельность лазутчиков Морийора, Вестарии и Баррейра беспокоила Вильфорда Бервера постольку поскольку. А вот активизация делирийцев заставляла задуматься: либо Молниеносный имел какое-то отношение к убийствам вассалов Ленивца, либо готовился воспользоваться сложившейся ситуацией.

Переправить армию через Ледяной хребет, не захватив Запруду и Черную Веху, он не мог. Начинать боевые действия в преддверии зимы — не стал бы. Значит, вероятнее всего, им планировалось физическое устранение принца Вальдара, самого Вильфорда, а также министров и военачальников армии Элиреи.

Граф Орассар считал так же. Поэтому усилил охрану королевского дворца, ввел патрулирование городских улиц и в настоящее время готовился к единовременному захвату всех выявленных лазутчиков. Единственное, что беспокоило начальника Внутренней стражи — это некоторая беспечность военачальников.

— Мне кажется, что в сложившейся ситуации собирать армию в пределах городских стен чревато непредсказуемыми последствиями, сир… — хмуро глядя на короля, заявил он. — Я не уверен в том, что прибывшие на ваш зов вассалы того же графа Конта все еще испытывают к вам верноподданнические чувства. От Стрелецких казарм до королевского дворца — десять минут езды рысью. От Сборного[115] дома — и того меньше…

— Я только что подписал приказ о назначении графа Логирда командующим формирующейся армии. Завтра утром он вступит в должность и быстренько наведет порядок и в городских казармах, и в военных лагерях за городскими стенами…

— Тогда я спокоен… — по губам начальника Внутренней стражи скользнула едва заметная улыбка. — И даже сочувствую тем, кто окажется под его началом…

— Сочувствовать надо нам… — оборвал его король. — Война — это не повод для веселья…

Граф Орассар виновато опустил взгляд.

— Ладно, иди… — с большим трудом справившись с раздражением, буркнул Вильфорд Бервер. — Мне надо подготовиться к беседе с графом Ромерсом…


…Скрип открывающейся двери заставил короля оторваться от бумаг и посмотреть на появившегося в кабинете камерария.

— Ваше величество! Оруженосец графа Аурона Утерса Томас и коронный нотариус Атерна мэтр Дэвиро уже в приемной. Ожидают ваших распоряжений…

— Нотариуса устрой где-нибудь в гостевом крыле, а Томаса пригласи ко мне… — приказал монарх.

Граф Тайзер поклонился и скрылся за портьерой.

Отложив в сторону перо, Вильфорд Бервер присыпал свиток песком, потом сдул его с бумаги и устало откинулся на спинку кресла: предстоящий разговор обещал быть нелегким. И на него следовало настроиться…

…Вглядевшись в глаза графа Ромерса, король мысленно усмехнулся: общение с Законником явно пошло графу на пользу. И теперь в его взгляде чувствовалась та самая уверенность в себе, которая и превращает мечтательного подростка в настоящего мужчину.

— Садитесь, граф… — выслушав церемонное приветствие вассала Утерса-младшего, приказал монарх. И, дождавшись, пока граф опустится в указанное кресло, пододвинул к нему несколько свитков.

Томас взял их со стола и вопросительно уставился на короля.

— Читайте! Я подожду…

Пробежав глазами едва ли треть первого документа, граф нахмурился, свернул документ и положил его обратно на стол:

— Простите, ваше величество, но мне кажется, что вы перепутали свитки: насколько я понял, это — секретный отчет Тайной службы…

Вильфорд Бервер мысленно усмехнулся: мальчишка смог оценить важность документа буквально с первых предложений, сумел остановиться на самом интересном месте и не испугался последствий «ошибки» короля!

— Я не перепутал… — после небольшой паузы сказал монарх. — Мне нужно, чтобы вы ознакомились с этими документами…

— Как прикажете, сир! — юноша пожал широченными плечами и погрузился в чтение…

…Читал Ромерс так же быстро, как и его отец. И наверняка так же вдумчиво. Забавно, но выражение лица графа менялось именно в той последовательности, на которую и рассчитывал Вильфорд: недоумение, интерес, возмущение, задумчивость и только потом — легкое чувство вины.

Последнее порадовало короля больше всего: оно означало, что за этот год Томас не раз возвращался мыслями к их последнему разговору. И все-таки сомневался в правильности принятого тогда решения…

С трудом дождавшись, пока граф закончит с последним свитком, Вильфорд Бервер легонько постучал пальцами по столу и негромко спросил:

— Ну, и что скажете, Томас?

— Ситуация — серьезнее некуда… — уклончиво ответил Ромерс. И в этой его уклончивости тоже звучало то самое сомнение!

— Даю слово, что не имею никакого отношения к смерти вассалов Бадинета Нардириена… — отвечая за незаданный вопрос, поморщился король. — Граф Орассар и его люди — тоже…

— Боюсь, что онгаронцы в это не поверят… — мрачно пробормотал граф.

— Уже не поверили… — Вильфорд Бервер навалился грудью на стол и пододвинул к вассалу Законника еще один свиток: — Вот это письмо я получил сегодня днем…

Ознакомившись с чрезвычайно лаконичным посланием Ленивца, Томас нахмурился еще сильнее:

— Получается, что избежать войны нам не удастся?

— Угу… — угрюмо кивнул монарх.

— М-да… Из второго отчета следует, что… армия короля Бадинета… э-э-э… подготовлена ничуть не хуже нашей? — подбирая каждое слово, продолжил юноша.

— Может быть, даже лучше. Скажем, воины той же Золотой тысячи лишь немногим уступают воинам Правой Руки…

— А их — целая тысяча! Почти в два раза больше, чем вассалов его светлости графа Утерса…

— Да… — кивнул король. — То есть победить быстро и без особых потерь нам не удастся… Что отсюда следует?

— При любом исходе этой войны ослабленный союз Элиреи, Морийора и Онгарона перестанет быть значимой силой. Иначе говоря, мы станем легкой добычей почти для любого из наших соседей…

— Правильно! И чтобы этого избежать, надо лечь костьми… Каждому…

Граф Ромерс сжал зубы и слегка побледнел.

«Начинает что-то понимать…» — подумал Вильфорд. И ткнул пальцем в последний прочитанный свиток:

— Если вы внимательно читали вот этот отчет, то должны были обратить внимание на то, что почти каждый из тех моих вассалов, которым я могу безоговорочно доверять, будет заниматься тем делом, в котором сможет проявить себя максимально хорошо. Скажем, граф Утерс будет командовать армией, граф Орассар обеспечит безопасность членов королевской семьи, министров и военачальников, граф де Ноар перекроет границы с Вестарией, Морийором и Делирией, ваш отец займется выявлением недовольных среди моих вассалов…

— Странно, но о задачах, которые вы поставили моему сюзерену, там не было ни слова… — задумчиво пробормотал Ромерс. Потом расправил плечи и добавил: — Однако я уверен, что граф Утерс-младший без дела не останется…

— Не останется… — кивнул король. — Утерс Законник уже доказал свое умение решать самые запутанные проблемы, и у меня есть для него одно очень важное дело. Но я сейчас не об этом: как я уже сказал, каждый из вышеперечисленных дворян сделает для королевства все, на что способен. Единственным человеком, который останется без дела, окажетесь вы…

— Я? — ошарашенно переспросил граф.

— Да, вы! Или вам кажется, что должность оруженосца — это максимум того, на что вы способны?

— Но, сир, я поклялся своему сю…

— Вы знаете, как звучит клятва, которую дает наследник рода Утерсов своему отцу? — не дав ему договорить, спросил король.

— Нет…

— Могу процитировать: «Клянусь служить короне и народу Элиреи не за страх и не ради выгоды, а так, как того потребует честь нашего рода и моя совесть». Обратите внимание на последнее слово! И задумайтесь, насколько точно оно выражает отношение Утерсов к своему долгу перед Элиреей…

Граф Ромерс вспыхнул:

— Я то…

— Да, вы не нарушали клятвы, данной графу Аурону… — холодно произнес король. — Только вот стать достойным своего сюзерена вам НЕ УДАЛОСЬ! Ибо для того, чтобы служить короне и народу Элиреи, он сделал больше того, что мог. Даже решился на поступок на грани бесчестия! А вы… вы просто прячетесь за его спиной…

Граф Ромерс смертельно побледнел, потом вскочил с кресла и принялся шарить рукой по бедру, где должен был висеть его топор.

— Целых шестнадцать лет вас учили думать, сопоставлять разрозненные факты и делать правильные выводы! — расчетливо выждав несколько мгновений, зарычал король. — Однако, вместо того чтобы использовать на благо своего королевства свою ГОЛОВУ, вы ухаживаете за лошадью своего сюзерена и носите его дорожный мешок…

— Я…

— Что «вы»? — врезав кулаком по столу, заорал король. — Кажется, вы убежали из дома для того, чтобы доказать всем, что в роду Ромерсов рождаются не только трусы! Ну что, доказали? Может, теперь стоит взять на себя хоть какую-то ОТВЕТСТВЕННОСТЬ?

Граф Ромерс набычился:

— Еще не доказал…

— И не докажете! Никогда!!! — сделав вид, что заставил себя успокоиться, криво усмехнулся король. — Ибо для высшего света королевства вы так и останетесь обычным, никому не известным оруженосцем…

Юноша растерялся:

— В каком смысле, сир?

— Выбранный вами путь ведет в тупик! Вспомните: принеся Законнику клятву верности, вы попросили его называть вас по имени! Так как мои вассалы смогут узнать, что в роду Ромерсов появился настоящий мужчина?

— Я…

— Не перебивайте меня, граф!!! — сверкнул глазами Вильфорд. А потом, «расстроенно» вздохнув, добавил: — Знаете, ваш отец этого не заслужил…

На лбу графа Ромерса выступили капельки пота, а на виске запульсировала жилка.

— Простите, ваше величество, я понимаю, что совершил ошибку… что не смогу приносить Элирее всю ту пользу, которую мог бы… но я связан данным словом. А значит, буду продолжать ухаживать за лошадью своего сюзерена и носить его щит…

— То есть думать вы снова отказываетесь? — сокрушенно вздохнул король.

— В каком смысле, сир?

— Я бы на вашем месте переговорил с графом Ауроном: поверьте, он не хуже меня понимает, что должность оруженосца вы давно переросли…

— И что я ему скажу?

Король выдвинул верхний ящик стола, достал из него запечатанный свиток и небольшой сверток:

— Просто покажите ему вот это…

— Что это, сир? — завороженно уставившись на сверток, хрипло спросил граф.

— Патент сотника Тайной службы и соответствующий браслет… — поняв, что победил, устало пробормотал король. — На мой взгляд, эта должность позволит вам принести королевству максимальную пользу и даст вам возможность подготовиться к более высокому уровню ответственности…

Томас Ромерс растерянно посмотрел на верховного сюзерена, а потом отрицательно помотал головой:

— Простите, сир, но… даже если граф Аурон вернет мне мое слово, это будет чересчур! Я просто не справлюсь!

— Я читал все ваши отчеты, граф! — усмехнулся король. — В баронстве Квайст вы накопали больше информации, чем смог бы любой из сотников Тайной службы. Это — школа вашего отца… Справитесь…

— А-а-а…

— Граф Аурон выехал из дома четверо суток назад… Завтра или послезавтра он будет в Арнорде… Остановится, естественно, в своем доме…

— Спасибо, сир! — выдохнул граф. И, увидев повелительный жест, попятился к двери.

— Не забудьте свиток и браслет… — с трудом удержав на лице серьезное выражение, буркнул король. Потом вспомнил о баронессе Квайст и ее супруге и добавил: — Кстати, не забудьте, что завтра в полдень вам и мэтру Девиро надо быть в Королевском суде…

— Непременно буду, сир! — воскликнул Томас и, подхватив со стола сверток со свитком, чуть ли не бегом выскочил из кабинета…

## Глава 38. Граф Логирд Утерс

…Белый зал Дворца Справедливости оказался переполнен: желающие поприсутствовать на суде дворяне заняли не только Высокий Балкон, но и все Возвышение Купцов со Ступенью Ремесленников. Если бы не воины Внутренней стражи, окружившие площадь — кусок зала, предназначенный для свободных землевладельцев, — то занятой оказалась бы и она! Несмотря на то что в любое другое время один только намек на то, что какой-нибудь из присутствующих в зале дворян может наступить на устилающие ее серые плиты, стал бы прекрасным поводом для дуэли.

Единственным местом, на котором не толпились ожидающие начала суда, был Помост Обвинителей. И то только потому, что подступы к нему охраняли воины Внутренней стражи, а в одном из кресел уже восседал комендант Последнего Приюта мессир Жак Оттс. Трудно сказать, чего больше опасались толпящиеся в зале дворяне — воинов графа Орассара или палача. Но держали дистанцию. Изредка косясь на отполированное до зеркального блеска орудие его труда — тяжеленный топор по прозвищу Кровопийца, — покоившееся в самом центре стола на алой бархатной подушке. И старались не ежиться…

…Ожидая появления короля Вильфорда и графа Лагара де Лэйри, народ вполголоса обсуждал будущую войну с Онгароном, подробности убийства вассалов Бадинета Ленивца и вероятные потери обеих армий. И старательно обходил стороной будущий приговор чете Квайст.

И совсем не из-за какого-то там такта или сочувствия. Причина такого поведения была гораздо более прозаической: добрая треть собравшихся в Белом зале являлась родственниками баронессы Майянки. А, значит, любое неосторожно сказанное слово могло выйти боком кому угодно. Включая приближенных его величества.

Впрочем, последствий своей невоздержанности боялись далеко не все — скажем, графу Олафу де Лемойру, занявшему место в самом правом углу Высокого Балкона, на это было наплевать: старый вояка поглядывал на Сучку Квайст с таким презрением во взгляде, словно в клети Обвиняемых сидел трус, сбежавший с поля боя.

Окружающие графа сыновья разделяли чувства своего отца. Но тоже предпочитали помалкивать. Зная, что их отец не уважает болтунов.

Бальдр Тиррер, граф Орман, занявший место чуть правее и выше де Лемойра, тоже не обращал внимания на родственников обвиняемых. Но обсуждать подробности преступлений четы Квайст не спешил, ожидая выступления королевского обвинителя и самих обвиняемых, чтобы иметь возможность составить собственное мнение…

…Нет, один человек, в чьей речи то и дело проскальзывало имя Майянки Квайст, в зале все-таки был. Только вызвать его на дуэль никто из присутствующих бы не посмел. Ибо связываться с Осадной Башней мог решиться только юродивый. А сама Башня, или баронесса Шейла де Нейриор, вовсю обсуждала подробности жизни сидящей в клети супружеской четы. И изредка посмеивалась. Что здорово нервировало воинов Внутренней стражи, выстроившихся перед Высоким Балконом: она нашла себе место не где-нибудь, а в нескольких шагах от графа Арти де Венгара[116] и леди Гвианы!

…Десятники Внутренней стражи, контролирующие происходящее во Дворце Справедливости, ели свой хлеб не зря: когда граф де Венгар потерял всякое терпение и пошел красными пятнами, а его супруга решительно отложила в сторону веер, посыльный, выскользнувший из толпы менее именитых дворян, с поклоном вручил Осадной Башне роскошный букет цветов и запечатанный свиток.

В Белом зале тут же наступила мертвая тишина: ошалевшие от такого чуда дворяне вставали на цыпочки, чтобы разглядеть герб безумца, решившего изъявить свои чувства «первой красавице» Элиреи.

…Подобрать отвалившуюся нижнюю челюсть баронесса де Нейриор смогла далеко не сразу. И справилась со своим удивлением только тогда, когда на нее чуть не завалился излишне любопытный наследник графа Малика де Фарки восемнадцатилетний обалдуй по имени Конас.

Рев Осадной Башни, возмущенной нарушением ее личного пространства, наверное, услышали даже у городских стен. А звук раздавшейся следом пощечины — и того дальше…

«Начинается…» — сокрушенно подумал граф Логирд. И, оторвав руку от подлокотника, переплел пальцы в знаке «внимание». Однако увидеть результат поданной команды не успел: сначала за его спиной скрипнули створки Ворот Неизбежности, а мгновением позже под сводами Белого зала раздался рев фанфар.

Граф тут же забыл и про Осадную Башню, и про лежащего на полу графа Конаса: на Помосте Обвинителей появился граф Лагар де Лэйри. И, хмуро оглядев мгновенно успокоившуюся толпу, медленно повернулся к королевской ложе…


…Король Вильфорд вышел в ложу еще до того, как церемониймейстер закончил перечислять все его титулы. И, царственно опустившись на трон, едва заметно кивнул.

Мгновением позже в руке графа Лагара возник небольшой церемониальный молот, с двух сторон украшенный гербом рода Берверов, ненадолго завис над столом, а потом с грохотом опустился на наковальню: слушание дела четы Квайст началось…

…Информации, собранной оруженосцем сына, оказалось на удивление много: на то, чтобы зачитать полтора десятка подготовленных им свитков, ушло более двух часов! Даты, имена, названия сел и деревень — казалось, что запомнить все то, что он перечислял, просто невозможно. Однако юноша, оказавшийся весьма неплохим оратором, вбивал все это в головы собравшихся во дворце Справедливости дворян с силой и размеренностью тарана. И весьма последовательно превращал сухие цифры в живые и наполненные смыслом картины.

Кстати, показать дворянам реальные результаты «налоговой политики» Сучки Квайст оказалось довольно просто: в нужный момент на площадь вывели полтора десятка чумазых девочек лет восьми-десяти, каждая из которых держала на руках замотанное в тряпье дитя. Дитя, прижитое сиротками (!) в результате насилия (!).

Не среагировать на такое дикое нарушение Уложения не смогла даже леди Шейла. И смертельно побледнела. А ее муж — тот в бешенстве принялся тискать рукоять своего меча…

…Смотреть на изможденные и перепуганные лица детей было больно. И так же больно представлять себе тех, кого не смогли привезти в Арнорд: многодетные семьи, оставшиеся без кормильца и вынужденные продавать дома, чтобы выжить. Калек, побирающихся на улицах сел и деревень. Сирот, готовых продавать даже самих себя, лишь бы заработать на кусок хлеба. А не представлять… не представлять было невозможно…

…Слушая размеренную, но от этого не менее эмоциональную речь Томаса, Логирд Неустрашимый быстро перестал понимать, где заканчивается замысел сына и начинается импровизация его оруженосца: каждое следующее слово, срывающееся с уст воина, становилось все тяжелее и тяжелее. И к моменту, когда в руках королевского обвинителя снова возник молот, граф Утерс ощущал себя раздавленным тяжестью предъявленных чете Квайст обвинений. И был почти не в состоянии что-либо анализировать. Ибо его душа сгорала от ненависти к Размазне и его супруге и рвалась на части от сочувствия к невинным, по их вине оставшимся без родных и без крова…

На то, чтобы успокоиться и взять себя в руки, ушло несколько минут. К этому времени Томас покинул Помост Обвинителей, а на его место поднялся коронный нотариус Атерна. И зачитал еще несколько свитков.

Реакция зрителей на эту информацию была намного менее острой: по мнению Ронни, после выступления Томаса собравшимся надо было дать достаточно времени, чтобы они смогли успокоиться. И правильно оценить великодушие его величества…

…Все время, пока мэтр Дэвиро спускался с Помоста Обвинителей, в Белом зале стояла мертвая тишина. Молчали все — и родственники леди Майянки, и их недруги, и те, кто искренне ожидал торжества закона и справедливости. А когда граф Лагар дал слово обвиняемым, зал словно сорвался с цепи.

Орали все: молодежь, едва перешагнувшая порог совершеннолетия, и умудренные опытом старики; еще не опоясанные девушки и женщины, воспитывающие детей своих детей. Даже воины Внутренней стражи, стоящие спиной к клети обвиняемых, слитно стучали кромками щитов об каменный пол. И яростно сверкали глазами.

Для того чтобы успокоить возжаждавший крови народ, потребовалось личное вмешательство короля: богато украшенная драгоценностями держава поднялась в воздух… и с грохотом обрушилась на подлокотник трона:

— Тихо!!!

Младший сын графа Олеро, среагировавший на приказ короля слишком поздно, оказался на полу. В компании с телохранителем Ванессы де Клади, случайно задетым оплеухой отца графа, разъяренного таким непочтительным отношением к верховному сюзерену. Впрочем, возмущаться юноша не стал. А предпочел смотреть на короля снизу вверх.

— Это — лишь одна сторона монеты… — дождавшись тишины, негромко произнес Вильфорд Бервер. И угрюмо посмотрел на своих вассалов. — Но для того чтобы вынести справедливый вердикт, надо увидеть и вторую…

Слушая эти слова, Логирд Неустрашимый не отрывал взгляда от графа Конта де Байсо. И ждал его реакции.

Выражение искренней благодарности, появившееся на лице потенциального заговорщика, заставило графа улыбнуться: идея его сына начинала воплощаться в жизнь. Пусть медленно — но довольно уверенно…

— Ваше величество? Ваша светлость? Могу я… передать право защиты моей супруге, баронессе Майянке Квайст, урожденной де Венгар? — поочередно поклонившись своему сюзерену и королевскому обвинителю, поинтересовался бледный, как полотно, Размазня. А потом нервно потер рукой шею. В том месте, где ее должен был перерубить топор палача…

— Вы имеете на это полное право… — дождавшись утвердительного кивка короля, невозмутимо произнес граф Лагар.

— Благодарю…

— Спасибо, сир! Спасибо, ваша светлость! — в унисон ему сказала баронесса Майянка. И, облизав пересохшие губы, зажмурилась. Потом набрала в грудь воздуха и выдохнула: — Я, баронесса Майянка Квайст, полностью признаю свою вину… К моему искре…

…Продолжение следующей фразы утонуло в безумном реве не ожидавших такого признания дворян: полное признание вины означало неминуемую смерть. От руки палача, восседающего по правую руку от королевского обвинителя.

— Тихо!!! — повинуясь едва заметному жесту короля, рявкнул церемониймейстер.

Замолчали. Все. Даже граф де Венгар, пытавшийся успокоить расплакавшуюся супругу.

…— К моему искреннему сожалению, я оказалась слишком слаба, чтобы противостоять соблазнам красивой жизни… — не отрывая взгляда от лезвия Кровопийцы, еле слышно прошептала баронесса Майянка. — Роскошь высшего света, балы в королевском дворце, платья и украшения от лучших столичных мастеров… все это постепенно затмевало мой разум. И я… забыла все, что в меня вбивали родители и чего требовал мой муж… Я имею в виду свой вассальный долг перед вами, ваше величество… Я жила от бала до бала, от приема и до приема, и даже отказалась от счастья материнства, лишь бы этот сплошной праздник не прекращался ни на мгновение… Украшения, наряды, кареты — все это, конечно же, стоило денег. Но я… не задумывалась, откуда они берутся! Ведь для того, чтобы они появились, следовало просто вызвать мытарей и приказать…

«Хорошо говорит… — покосившись на мессира Жака Оттса, мысленно отметил Неустрашимый. — Интересно, сколько из вышесказанного — ее мысли, а сколько — результат бесед с „совершенно случайно“ оказавшимся в соседней камере Дартом Крючкотвором?»

— То, что мои траты сказываются на жизни наших вассалов, я поняла только тогда, когда вдумалась в слова графа Утерса Законника. И… мысленно умерла: жить, осознавая, что твои увеселения стоили жизни полутора тысячам ни в чем не повинных людей — невозможно… Если бы не чувство долга, сжигающее мою душу, то я попросила бы мужа помочь мне уйти из жизни. Или наложила бы на себя руки еще до приезда в Арнорд. Увы, осознание вины перед своими вассалами оказалось сильнее. И все эти дни я пыталась понять, что мы с мужем сможем для них сделать…

Услышав еле слышный ропот, граф Утерс кинул взгляд на де Лемойра, и успел прочитать по его губам слово «умереть»…

— Я — не мужчина, и в детстве тратила время на изучение чего угодно, кроме Уложения. Но, оказавшись в Последнем Приюте, в буквальном смысле вымолила у мессира Жака Оттса свитки с его статьями… — посмотрев на королевского палача с искренней благодарностью(!), произнесла баронесса. — Оказалось, что я была слепа! Что следствия моей глупости намного весомее, чем я могла предположить…

Повернувшись лицом к королю, леди Майянка несколько раз сжала и разжала пальцы, потом сглотнула подступивший к горлу комок и продолжила:

— Наши предки были воистину мудрыми людьми. Составляя Уложение, они руководствовались вечными законами высшей справедливости: живот[117] — за живот, жизнь — за жизнь. Не согласиться с этим трудно. Ведь единственное, чего хотели те, кто придумывал законы, по которым Элирея живет все это время, — это чтобы мы, их потомки, привыкли отвечать за свои поступки по справедливости…

Смахнув со щеки слезинку, баронесса кинула взгляд на своих родителей и сокрушенно вздохнула:

— Да, я понимаю, что большинство из собравшихся в этом зале знают все это и без меня. И им не нужно повторять прописные истины, изложенные в Уложении. Но… если то, что я говорю сейчас, поможет хотя бы одному человеку понять Высший Закон Сосуществования Людей, то я буду счастлива…

Продолжить говорить баронесса не смогла — по ее щекам потекли слезы. А из груди вырвались рыдания…

— Продолжайте… — поиграв желваками, приказал граф Лагар.

— Д-да… Извините, ваша светлость… — справившись со своими эмоциями, леди Майянка присела в реверансе, а потом, промокнув уголки глаз рукавом платья, продолжила свою речь: — Итак, наша… вернее, моя вина… так, как я ее вижу. Во-первых, на моей совести лежат почти две тысячи жизней моих вассалов. За что мы по справедливости должны ответить своими жизнями. Обсуждать тут нечего — все ясно и так… Во-вторых, там же — будущее тех семей, которые потеряли кормильцев и ныне живут на грани голодной смерти. Будь моя воля, для того, чтобы хоть как-то обеспечить их будущее, я бы продала наш городской дом и все имеющиеся у нас драгоценности. Впрочем, думаю, это сделают и без нашего участия… В-третьих… третья, и самая главная моя вина — это сироты. Тут все намного сложнее: мне кажется, что юные, не знающие жизни граждане Элиреи не смогут распорядиться теми деньгами, которые будут выручены за наше имущество. Кроме того, на деньги, даже очень большие, невозможно купить ни любви, ни родительской ласки, ни того тепла, которое делает нас людьми…

Сделав коротенькую паузу, баронесса заморгала глазами, пытаясь удержать льющиеся слезы, потом обреченно махнула рукой и продолжила:

— Оказалось, что в Уложении предусмотрено наказание и за такую чудовищную… несправедливость: согласно одной из статей закона, лицо, по косвенной вине которого ребенок лишился родителей, обязано взять на себя все расходы по его воспитанию. Крови родителей этих несчастных[118] на мне нет. Значит, по справедливости, будущее этих детей должна была обеспечить я…

…Граф Орман удивленно приподнял бровь. Олаф де Лемойр — гневно поджал губы. А Арти де Венгар и его супруга подскочили со своих кресел и с надеждой уставились на короля…

— Итак, если собрать воедино все три части моей вины, то получается, что мы с бароном Самедом должны умереть. И в то же время возместить недополученную родительскую любовь и ласку двумстам сорока семи полноправным гражданам нашего королевства… Повторю еще раз — мы признаем свою вину. Полностью. И готовы в сию же минуту подняться на эшафот… Но… наши сердца обливаются кровью от одной мысли о том, что те дети, которых вы только что видели, и те, кого не смогли привезти в Арнорд, потеряют последний шанс на счастливое будущее…

Смотреть, как плачет баронесса, было тяжело. Еще тяжелее — осознавать, что баронесса просто играет. И расчетливо пытается воспользоваться имеющейся в Уложении лазейкой…

— У нас все, ваше величество… ваша светлость… — поклонившись королю и обвинителю, четко произнес барон Квайст. — Мы ждем вердикта…

Внимательно посмотрев на обвиняемых, граф Лагар от души врезал молотом по наковальне и, оглядев зал, громко спросил:

— Есть тут кто-нибудь, кто может свидетельствовать за или против обвиняемых?

— Есть, ваша светлость! — донеслось со стороны площади.

Изобразив на лице удивление, граф Утерс повернулся на голос и вгляделся в испуганное лицо тюремного лекаря, хромающего к Помосту Обвинителей: этот немолодой исполнительный мужчина должен был добавить еще один немаловажный штрих к тому действию, которое происходило во дворце Справедливости.

— Ваше величество! Ваша светлость! Я, Инри Жиль по прозвищу… э-э-э… Припарка, служу… э-э-э… лекарем при королевской тюрьме. Вчера вечером, осматривая… э-э-э… баронессу Квайст, я обнаружил, что она… э-э-э… понесла… Согласно инструкции, я обязан уведомить об этом членов Королевского суда. И… у меня все, ваша светлость!

— Вы сообщили об этом ее милости? — угрюмо нахмурившись, поинтересовался граф Лагар.

— Да, ваша светлость: это входит в мои обязанности…

— Спасибо, мессир Инри, вы можете идти… — проводив взглядом заторопившегося лекаря, королевский обвинитель повернулся к клети: — Баронесса? Могу я поинтересоваться причинами, побудившими вас умолчать о своем состоянии? Ведь вы изучали Уложение, значит, должны были знать, что пытки и казнь беременных, виновных в совершении любых преступлений, откладываются до того момента, когда они полностью оправятся от родов?

— Ваша светлость! Я… это действительно знаю… — опустив взгляд, пробормотала леди Майянка. — Просто девять десятых вины за все произошедшее… — баронесса затравленно посмотрела на побледневшего супруга, — лежит на мне… И… я не могла уйти из жизни после моего мужа…

— Вы совершили еще одно преступление… — хмуро пробурчал де Лэйри. — Впрочем, побудительные мотивы этого преступления делают вам честь…

…Три тяжеленных удара по наковальне — и Белый зал удивленно замер: озвучить обвинение собирался сам король!

— Я, король Вильфорд Четвертый Бервер, выслушав свидетелей обвинения и обвиняемых, признаю барона Самеда Квайста и его супругу, баронессу Майянку Квайст, виновными! И приговариваю их к смертной казни… с отсрочкой исполнения приговора сроком на шестнадцать лет…

Все, что скажет король после этого, граф Логирд знал. Поэтому смотрел на ошарашенные лица дворян и мысленно улыбался: среди затаившей дыхание толпы не было ни одного человека, не согласного с решением суда. А значит, план Ронни сработал. И Элирея осталась единой. Хотя бы на шестнадцать лет…

## Глава 39. Принцесса Илзе

…— Смогу… — жутко скрипнув зубами, пробормотал Аурон Утерс. И уставился в пол.

Читать чувства стоящего передо мной графа было жутковато: в его глазах мелькали абсолютно взаимоисключающие эмоции — стыд и убежденность в своей правоте, ненависть и любовь, неуверенность и непреклонная решимость. Пытаясь найти выход из создавшегося положения, он словно боролся с самим собой. И… никак не мог победить.

Больше всего меня пугало то, что эта борьба каким-то образом касалась меня: когда его взгляд останавливался на мне, там, в глубине его глаз, почему-то мелькала боль.

Мысль о том, что Утерсу-младшему нужна помощь, мелькнула в моей голове не сразу. Но показалась мне настолько важной, что я, забыв про стеснение, прикоснулась к его груди и спросила:

— Скажите, граф, что вас так мучает?

Мой «телохранитель» хрустнул костяшками пальцев и, не глядя на меня, с горечью произнес:

— Ваш отец, ваше высочество…

— Простите, не поняла…

— Иарус Рендарр — враг моего сюзерена. И отец девушки, которой я дал клятву Жизни…

…Понимание оказалось таким горьким, что я чуть было не разрыдалась: неосторожно данная мне клятва связала графа Аурона по рукам и ногам. И теперь он оказался в положении, в котором любой сделанный им шаг должен был заставить его потерять лицо!

Для того чтобы открыть рот и начать говорить, мне пришлось собрать все свои силы. И даже скользнуть на грань небытия:

— Я, принцесса Илзе Рендарр, возвращаю вам вашу клятву. Вы более не несете никакой ответственности ни за мою жизнь, ни за мою честь…

Аурон Утерс вытаращил глаза так, как будто его ударили по голове. А потом улыбнулся. По-детски. И от вида этой улыбки я сорвалась: по моим щекам потекли слезы, а сердце заколотилось так, как будто собиралось вырваться из грудной клетки.

Следующая фраза графа донеслась до меня, как сквозь толстое меховое одеяло:

— Простите, принцесса, но я не заберу ее обратно ни за что на свете…

— Не заберете? Ни за что на свете? — ошалело повторила я.

— Ага! — ухмыльнулся граф и… потрепал меня по волосам! — Знаете, я ни разу не пожалел о том, что ее дал, и… горжусь тем, что вы ее приняли…

Слезы моментально высохли. А сердце екнуло так, что у меня подкосились ноги: он опять не лгал! Ни словами, ни дыханием, ни взглядом!

— Да, но из-за нее вы оказались в безвыходном положении… — с трудом собравшись с мыслями, пробормотала я. — Значит…

— Безвыходном? — искренне удивился он. — С чего вы это взяли?

Сердце замерло… и резануло такой болью, что на мои глаза снова навернулись слезы: граф Аурон не мог не понимать, что любое его действие против моего отца заставит его нарушить данную мне клятву, а игнорирование приказов своего сюзерена покроет позором не только его самого, но и его род. Значит, он собирался отступить от слова, данного кому-то из нас двоих!

Чтобы протянуть время, я достала из рукава платок, тщательно вытерла глаза и, еще раз прокрутив в голове все возможные последствия поступков графа Аурона и не найдя в ни одной лазейки, позволяющей обойти требования обеих клятв, пожала плечами:

— Я его не вижу…

Аурон Утерс аккуратно закрыл мне глаза руками и поинтересовался:

— Вы меня видите?

— Нет… — буркнула я. И почувствовала, что краснею…

…Заставить себя извиниться оказалось неимоверно тяжело:

— Простите, граф, я… подумала о вас плохо…

Граф помрачнел. Потом склонил голову к плечу, посмотрел на меня, как на какое-то чудо, и усмехнулся:

— Извиняться за мысли — это… это… достойно уважения… Ваше высочество! Называйте меня Ронни. И на «ты»… Если, конечно, вы сочтете это…

Закончить предложение ему не удалось: в коридоре загрохотало, а потом из-за двери раздался голос кого-то из воинов Правой Руки:

— Ваша светлость!!! Это я, Отт! Мы готовы…

Граф скользнул к двери, толкнул ее от себя и вышел из комнаты.

— Планы изменились… Коней можете не расседлывать… Так… Принеси-ка мне несколько листов пергамента, чернила, перья и песок… И на всякий случай выстави по часовому тут и под нашим окном…


…Закончив писать, я отложила в сторону перо и потянулась за песком. Но посыпать им пергамент не успела: Аурон Утерс выхватил его из-под моей руки и впился в него взглядом.

Я пожала плечами, встала из-за стола и, вытащив из рукава многострадальный платок, принялась оттирать заляпанные чернилами пальцы.

Чернила оказались дорогие, стойкие, и я, промучившись несколько минут, поняла, что избавиться от пятен мне не удастся. Бросив платок на подоконник, я уселась на кровать и, подогнув под себя ноги, принялась наблюдать за сосредоточенно пишущим юношей.

Вернее, не наблюдать, а любоваться — ибо граф Аурон был… красив. Не слащав, как маэстро Велидет-то Инзаги, не тяжел, как Равсарский Тур, а… ладен. Как клинок работы мэтра Гарреры, отцовский Ворон[119] или как пламя в камине… Нет, все-таки, как клинок — конь, при всей его мощи, не казался опасным, а пламя… пламя опаляло всех. Не разбирая, кто прав, а кто виноват…

…Нахмуренные брови… закушенная губа… вздувшаяся жилка на виске… — я смотрела на него и беззвучно перекатывала на языке его имя: «Аурон… Ронни… Рон-ни…» И пыталась привыкнуть к новому для меня ощущению.

Получалось из рук вон плохо: стоило мне произнести что-нибудь вроде «Доброе утро, Ронни…», у меня вспыхивало лицо, пересыхало во рту, а сердце начинало биться с перебоями.

«Ронни, ты…» — начинала было я — и испытывала то же самое: обращение на «ты» казалось мне таким же интимным, как… поцелуй…

…— Ваше высочество, вы… — голос графа Аурона вырвал меня из блаженного небытия и… заставил покраснеть: во взгляде юноши, уставившегося на меня, промелькнуло что-то вроде понимания!

В панике загнав сознание на грань небытия, я быстренько успокоилась, старательно изобразила на лице искреннее возмущение и, уперев в бока кулаки, возмущенно поинтересовалась:

— Вы что, передумали?

Ронни непонимающе захлопал глазами:

— Э-э-э…

— Ну, час назад вы предложили мне называть вас по имени и на «ты»… А сами обращаетесь ко мне на «вы»…

— Да, но вы…

— Мне помешали… — улыбнулась я. — И если ты хочешь, чтобы я говорила тебе «ты», называй меня Илзе…

Граф Аурон вскочил с табурета, церемонно поклонился и без тени улыбки в глазах произнес:

— Спасибо, Илзе…

«Сейчас он скажет „это большая честь для меня…“, и все испортит!!!» — мысленно взвыла я.

— Это… немного непривычно, но… Знаешь, я… — Ронни слегка покраснел, потом решительно рубанул рукой по воздуху и признался: — Знаешь, я второй день пытаюсь сказать, что благодарен тебе за искренность, прямоту и доверие…

— Я — не Утерс, но отношусь к клятвам не менее серьезно, чем вы… ты… — чувствуя, что расплываюсь в счастливой улыбке, буркнула я. — Какой смысл что-то скрывать, если моя жизнь, моя честь, мой дар и даже мое будущее — полностью в твоем распоряжении?

«Чем не признание в любви? — мелькнуло где-то на краю сознания. — Сейчас сгорю от стыда…»

Граф Аурон подошел вплотную к моей кровати, опустился на одно колено и уставился мне в глаза:

— Первый раз в жизни не знаю, что сказать… Нет, не так: первый раз в жизни понимаю, что слов может быть слишком мало… Ты — Видящая! Вот мои глаза… Смотри…


…Сборы в дорогу прошли мимо меня. Нет, я слышала все, что Ронни говорил своим воинам, я понимала, кто и куда поедет, я самолично запечатывала письма королю Вильфорду, графу Логирду и какому-то шевалье Пайку. Но все это меня не задевало: я пребывала в прошлом. В пленке луковицы моей памяти, в которой запечатлелся тот самый взгляд.

Нет, в нем не было ни любви, ни страсти. Зато благодарности и уважения было столько, сколько я не видела за всю свою жизнь!

Впрочем, я ушла в прошлое не за этим: там, во взгляде моего Ронни, был интерес! Тот самый, из которого, по моим ощущениям, могло вырасти чувство. Его чувство ко мне. Поэтому, раз за разом просматривая одно и то же мгновение, я млела от предвкушения и страха. И не могла себя заставить выйти из транса.

Впрочем, стоило нам выехать из ворот постоялого двора, как о воспоминаниях пришлось забыть: сначала моя кобылка поскользнулась в грязи, и я чуть было не вылетела из седла, а потом… потом я увидела взгляд рядового стражника, направленный в спину графа Утерса и испугалась!

О, как он его ненавидел! По моим ощущениям, этот отъевшийся на казенных харчах боров был готов отдать как минимум половину жизни за один удачный выстрел из арбалета!

…Подставляться под арбалетный болт своих «доброжелателей» Ронни не собирался — по Оршу он ехал в самой середине отряда. За щитами своих вассалов. Выехав за городские ворота — закинул за спину кулачный щит и приказал поднимать лошадей в галоп. А как только мы въехали в Оршский лес, стянул с себя черно-желтое сюрко, зачем-то надетое на постоялом дворе, и превратился в обычного солдата. Лишь немногим более рослого и широкоплечего, чем едущие вокруг нас воины.

Пока я разглядывала развалины, показавшиеся мне смутно знакомыми, от отряда отделилось четыре всадника. Двое унеслись вперед, а двое, развернув коней, поскакали назад, к опушке леса.

— Вас… Тебя что-то смущает, Илзе? — слегка придержав кобылку, поинтересовался граф Аурон.

Я утвердительно кивнула:

— Это пожарище мы уже проезжали. Только оно было по левую руку…

— Правильно… — улыбнулся Ронни. — Я хочу создать впечатление, что уехал обратно в Вэлш…

— Логично… Пусть тебя ищут там, где тебя нет…

Эдак через полчаса, высмотрев подходящее место, граф Аурон соскользнул со своей кобылки, взял мою лошадь под уздцы и, проведя ее по утоптанной площадке, на которой, судя по следам, ночевал купеческий караван, вломился в придорожные кусты.

Оглянувшись, я растерянно закусила губу: за нами последовало всего два воина — Нодр Молот и Воско Игла! А остальные как ни в чем не бывало проехали дальше!

— Следов копыт предостаточно… — заметив выражение моего лица, улыбнулся Молот. — Понять, что в отряде Клешни нас нет, преследователи смогут в лучшем случае к обеду. И то, если смогут его обогнать…

— А к этому времени мы будем уже далеко… — поддакнул ему Игла…

«Зато вас — всего трое… — мысленно вздохнула я. — А Серый клан — это небольшое королевство. Со своим верховным сюзереном, вассалами, Ночным двором и армией. И сейчас вся эта масса народу живет одной целью — найти и убить моего Ронни…»

— Ваша светлость! Ее милость беспокоится… — буркнул Нодр, поняв, что его аргументы меня не убедили.

— Зря… — хмыкнул Ронни. — К вечеру мы доберемся до Кижера, переоденемся, и тогда нас точно никто не узнает…


…Оказалось, что понимать фразу «доберемся до Кижера» следует в переносном смысле: мы проехали мимо него. Объехав город по широкой дуге.

Ночевали в небольшой пещерке, прячущейся в глубоком овраге в часе езды от Южного тракта. И там же переодевались — пещерка оказалась схроном, устроенном в окрестностях Кижера еще прадедом Ронни.

— Войны бывают разными… — вытаскивая из сундука завернутое в вощеную ткань платье, объяснял мне граф Аурон. — Когда воевать приходится на своей территории, вот такие склады оружия и одежды могут оказаться очень кстати.

Как оказалось в дальнейшем, в их схронах хранилось не только это. Но и множество разнообразных вещей, с помощью которых воины Правой Руки могли выполнить почти любой приказ своего сюзерена…

Следующие четверо суток мы передвигались исключительно по лесам, не заезжая не только в города и деревни, но и на постоялые дворы. Звериные тропы, овраги, заросшие кустарником склоны холмов, непроходимые чащи — мы приближались к границе Элиреи и Онгарона самым коротким путем. Экономя время и… щедро тратя далеко не бесконечные силы…

…К моменту, когда мы миновали Влар,[120] непрекращающийся дождь превратил землю в одно сплошное болото, а поднявшийся северный ветер выстудил воздух так, что при дыхании изо рта начал вырываться пар. Лошади выматывались так, что Ронни, Воско и Нодру приходилось передвигаться исключительно пешком. Впрочем, для двужильных парней это было весьма неплохим способом согреться. А я, постоянно пересаживающаяся с одной заводной лошади на другую, тряслась, как от лихорадки.

Вино, которое меня заставлял пить Ронни, особо не помогало: вечно мокрая одежда и порывы холодного ветра вымораживали и тело, и душу чуть ли не раньше, чем я отрывала от губ протянутую мне флягу. Холодная кожа поводьев превращала пальцы рук в кусочки самого настоящего льда, а ноги — ног я не чувствовала совсем…

…Попытка согреться, уйдя в небытие и представив себя на солнцепеке, не удалась — нависающая над тропой ветка чуть не выколола мне глаза и оставила на память здоровенную царапину поперек правой щеки.

Пришлось терпеть. Мысленно проклиная свою слабость, не позволяющую бежать по бездорожью, осень, как всегда, начавшуюся не вовремя, и планы отца, из-за которых мы были вынуждены нестись через всю Элирею…

К моменту, когда Ронни перешел с бега на шаг, я уже ничего не соображала. И не сразу поняла, что мы добрались до очередного схрона.

— У-у-у… — протянул он, посмотрев мне в лицо. — Губы-то совсем посинели…

Я криво усмехнулась: по моим ощущениям, они не только посинели, но и заледенели. Впрочем, как и вся я.

— Сейчас согреешься…

Поверить в это я не смогла. Поэтому пожала плечами и… упала с седла. Запоздало отметив, что Ронни стоит слишком далеко, чтобы меня поймать.

Не понимаю как, но он успел оказаться рядом. И подхватил на руки еще до того, как я рухнула под копыта своей кобылке…

— Прости, Илзе… — виновато пробормотал Аурон и, сорвавшись с места, поволок меня в ближайшие кусты.

— Молот! Разведи костер и подогрей вино! Воско — найди в сундуках штаны, нижнюю рубаху, поддоспешник и несколько одеял…

— Уже бегу, ваша светлость!

— Кинь их на лежак… — втаскивая меня в темный и жутко узкий лаз, приказал граф. — Спасибо! Теперь дуй к моей лошади и найди в переметных сумках разогревающую мазь…

— Сию минуту, ваша светлость! — выдохнул воин и, на мгновение перекрыв своим телом светлое пятно на месте выхода, вынесся наружу.

— Илзе! Ты меня слышишь? — склонившись к моему лицу, спросил Ронни.

Я собралась с силами и утвердительно мотнула головой. Потом сообразила, что моего движения он, скорее всего, не видит, и пробормотала что-то невразумительное.

— Ты вся промокла… Тебе надо переодеться… Я сейчас поставлю тебя на ноги и помогу снять плащ… Постарайся не упасть, ладно?

Я снова кивнула. И, почувствовав, как в пятки больно ударила земля, закусила губу, чтобы не охнуть…

…Уронив себе под ноги мой плащ, Аурон подождал несколько мгновений и, почувствовав, что я не шевелюсь, скользнул за спину. Еле заметный рывок, недовольный шепот — и я ошалело поняла, что вместо того, чтобы возиться со шнуровкой моего корсета, он просто перерезал ленты.

— Поднимите… подними руки, Илзе!

Я попробовала шевельнуть руками и поняла, что это выше моих сил:

— Н-не… м-могу…

— Понятно… — выдохнул он. И заскрипел зубами…

…Срезав с меня платье и нижнюю рубашку, Ронни на одно мгновение выпустил меня из рук. Я покачнулась… и тут же оказалась замотанной в жутко холодное, но сухое меховое одеяло…

— Я ж-же м-мокрая… — стуча зубами, прошептала я.

— Сомневаюсь, что ты… способна вытереться самостоятельно… — хмыкнул граф Аурон. И, легонько проведя рукой по моим плечам, спине и животу, взял, и развернул одеяло!!!

— Х-х-холодно ж-же!!! — возмущенно взвыла я.

— Потерпи еще чуть-чуть… — взмолился Ронни. И завернул меня в другое: — Молодец! А теперь мы ляжем и начнем греться…

— Что? — забыв про то, что у меня нет сил даже для того, чтобы удерживать равновесие, я развернулась на месте и изо всех сил толкнула его в грудь… Вернее, попробовала толкнуть — наглого мальчишки там не оказалось! Зато одеяло, в которое я куталась, тут же полетело на землю…

— Прости, я неправильно выразился… — виновато пробормотал Утерс. Почему-то снова из-за моей спины: — Я хотел сказать, что собираюсь натереть тебя разогревающей мазью. Просто мама так говорит — «мы ляжем… мы поедим… мы пойдем к Брюзге…»

Я вспыхнула, потом извинилась, помогла ему натянуть на меня сухую нижнюю рубашку и штаны, а потом послушно опустилась на оказавшийся слева лежак…

…Когда Ронни задрал мою рубашку до самой шеи и на спину упали холодные капли пахнущей хвоей мази, я с ужасом думала о том, что совсем не чувствую пальцев ног, а значит, гарантированно заболею. Но стоило мне почувствовать плечами горячие ладони Аурона, как эти мысли куда-то пропали. Уступив место жгучему стыду: к моему телу прикасался не муж, не лекарь и не портной! А значит, я только что потеряла лицо…

«Дура… — возмутился внутренний голос. — Ты связана с ним сильнее, чем с мужем: он поклялся заботиться о твоей жизни и чести! И будет делать это всегда! Чего бы ему это ни стоило…»

Поворочав в голове эту мысль, я ошарашенно поняла, что он — прав. Что Ронни ко мне никогда не остынет! Не забудет про меня ради второй жены, наложницы или любовницы и не прикажет меня удавить, чтобы привести кого помоложе…

«Ого!!!» — восхитилась я. И сразу же расстроилась: ведь данная мне клятва Жизни не мешала ему полюбить кого-нибудь еще.

«Все в твоих руках, дура… — усмехнулось мое второе „я“. И ехидно добавило: — Вернее, наоборот: ты — в его! Цени…»

…Пока руки графа Аурона разминали мне плечи и верхнюю часть спины, я еще хоть как-то соображала: сравнивала технику его работы с манипуляциями мэтра Угтака[121] и Мариссы, пыталась понять принцип надавливаний на те или иные точки и даже иногда вспоминала про Иглу и Молота, болтающихся под дождем. Но стоило Ронни прикоснуться к моей пояснице, как я ошалело открыла глаза и принюхалась.

В схроне пахло дождем, хвоей, прелой травой, мокрым волосом, мужским потом и вином — в общем, чем угодно, кроме экстракта милитриски.

«Получается, это… я сама? — растерянно подумала я. — У-у-у…»

«Вот тебе и „у-у-у…“ — хохотнул внутренний голос. — Радоваться надо…»

«Рановато…» — чувствуя, что еще немного, и я перестану себя контролировать, мысленно вздохнула я. И… заставила себя скользнуть в состояние небытия…

…Там, за гранью реальности, контролировать свои эмоции оказалось намного легче. Да, прикосновения рук графа Аурона к пояснице все еще обжигали, но этот жар уже не туманил мне разум и не подбивал на глупости. Правда, когда Ронни закутал меня в одеяло и принялся мять стопу и голень моей правой ноги, я чуть было снова не ухнула обратно в то самое чувственное безумие: его руки были такими теплыми и сильными, что хотелось заплакать от счастья. А еще… еще сказать ему, что так не честно. Что забота должна быть обоюдной — ведь отдавать должно быть не менее приятно, чем получать…

…— Ну что, согрелась? — сбив меня с мысли, устало спросил граф Аурон. И начал закутывать мои ноги в одеяло.

— Еще как… — выскользнув из транса, ответила я. А потом, решившись, спросила: — Скажи, Ронни, что я должна сказать или сделать, чтобы наша клятва стала взаимной?

## Глава 40. Аурон Утерс, граф Вэлш

— Сотник и два десятника… Один — в цветах де Лемойров… Налегке… Лошади свежие… Судя по следам копыт, приехали со стороны Элкора…[122] На дороге — никого… В общем, все так, как вы сказали… — вынырнув из придорожных кустов, доложил Молот.

— А где Игла? — зачем-то поинтересовался я.

— Остался неподалеку от них… На всякий случай… — пожал плечами воин.

Я поправил перевязь мечей, стряхнул с колена еловую хвою, потрепал кобылку промеж ушей, повернулся к Илзе… и, наткнувшись взглядом на плотный черный мешок, наброшенный на ее голову, еле удержался от вздоха: принцесса надела его сама. Без всяких напоминаний с моей стороны…

«Скажи, Ронни, что я должна сказать или сделать, чтобы наша клятва стала взаимной!» — невесть в который раз мелькнуло в голове.

«Ничего… Ты и так делаешь все, что можешь…» — не отрывая взгляда от связанных рук принцессы, мысленно ответил я. И подал кобылку вперед…

…Услышав перестук копыт наших коней, троица мгновенно ощетинилась мечами. А потом, разглядев цвета наших с Нодром сюрко, подняла коней в галоп. И, в мгновение ока преодолев половину перестрела, подлетела ко мне.

— Ваша светлость? Сотник Пограничной стражи Даргар Острога! — представился старший. — Мне приказано доставить вам письмо, ответить на все ваши вопросы и оказать любую помощь, которая потребуется…

Я кивнул. Потом вытянул перед собой руку. И, дав сотнику возможность рассмотреть родовой перстень, перевернул ее ладонью вверх:

— Будьте любезны…

Удостоверившись, что я — это я, сотник подъехал поближе и с поклоном протянул мне крошечный свиток.

Внимательно оглядев обе печати, я вытащил кинжал, перерезал тесьму и, пробежав глазами текст, вопросительно посмотрел на Острогу:

— Как давно прилетел голубь?

— Третьего дня, ваша светлость!

— Что известно об армии Онгарона?

Сотник показал взглядом на «пленную» и, дождавшись подтверждающего жеста, принялся за доклад:

— Вчера на рассвете первая, третья и шестая сотни Алой тысячи переправились через Чиграк[123] в двух верстах ниже села Кежары и, скрытно поднявшись вверх по течению, захватили Элкорский мост. Охранявшая его семнадцатая сотня Пограничной стражи сдалась в плен. В полном составе. Приказа отбить мост мы не получили, поэтому за неполные сутки по нему прошли остатки Алой тысячи, четвертая, восьмая и десятая сотни Зеленой, и вторая — Белой…

— Что с гарнизоном Элкора?

— Отступил в направлении Влара… Тоже в полном составе… — воин изо всех сил стиснул поводья и, виновато посмотрев на меня, добавил: — Ваша светлость! Мы это… были готовы! О начале переправы патрули сообщили заранее! А их… отозвали! Потом нас построили во дворе и вообще запретили вступать в бой!! Я… я не понимаю, что происходит!!!

Я пожал плечами:

— Приказ его величества… Думаю, ему виднее…

Сотник мрачно вздохнул:

— Ну да, конечно… Понимаю… Но отступать, ни разу не обнажив меча — это… это…

— В Кежарах жертвы были? — перебил его я.

— Что вы, ваша светлость: Ленивец же никогда не воюет с мирным населением…

— Отлично… — с облегчением выдохнул я. Потом убрал письмо в переметную суму и жестом приказал сотнику замолчать: — Нам надо как можно быстрее добраться до Элкорского моста. Вернее, до полевого лагеря армии Онгарона, который наверняка разбили где-нибудь рядом с ним. Добраться, по возможности, скрытно. Я просил выделить пару воинов, хорошо знающих окрестности…

— Я служу на границе четырнадцатый год и знаю тут каждый камень… — угрюмо буркнул сотник. — Когда выступаем?

…Тропы, по которым мы пробирались, были мне знакомы — тут, на границе Онгарона, и по другую сторону Чиграка я бывал трижды. Поэтому, шагая за сотником Даргаром, вслушивался в щебетание птиц и думал. Пытаясь понять, как я должен ответить на заданный мне вопрос…

«Скажи, Ронни, что я должна сказать или сделать, чтобы наша клятва стала взаимной?»

Я ломал голову над ответом целую ночь и все утро. Ибо не мог понять, как женщина может дать клятву Жизни мужчине.

«Хочешь понять врага — ставь себя на его место», — любил повторять Кузнечик. И, хотя Илзе врагом не являлась, я пытался. Изо всех сил.

То, что в вопросе не было ни кокетства, ни расчета, я знал совершенно точно: пусть в темноте схрона я не видел ее лица, но зато слышал ее голос. Искренность в нем была. Робость — тоже. А еще стеснение и надежда. В общем, создавалось впечатление, что принцесса просто понимает клятву Жизни не так, как я…

Поломав голову еще некоторое время, я додумался представить, как выглядит уже данная мною клятву с ее стороны. И… понял, что на правильном пути. Потом я проанализировал все известные мне случаи принятия таких же клятв, вдумался в некоторые неочевидные нюансы и почувствовал, что краснею: мое представление о клятве Жизни было… детским!

Да, ее действительно предполагалось давать тому, кто слаб и нуждается в защите. Естественно, ничего не требуя взамен. Но… нигде не оговаривалось, что она должна быть односторонней! И что тем, кто дает слово, обязательно должен быть мужчина. По сути, для того, чтобы ее дать, требовалось всего одно: почувствовать желание заботиться. А все остальное — свобода воли, характер, твердые жизненные принципы, незапятнанная репутация и материальные возможности — были делом десятым!

То есть получалось, что принцесса ощутила потребность заботиться. И решила, что может взвалить на себя такую ответственность. Значит, она имела полное право предложить расширить наши отношения!

…«Скажи, Ронни, что я должна сказать или сделать, чтобы наша клятва стала взаимной?» — мысленно повторил я. И очередной раз посмотрел на покачивающуюся в седле принцессу.

Увы, увидеть лицо, скрытое под плотной черной тканью, мне не удалось, но представить его получилось без каких-либо проблем. А потом я вдруг сообразил, что представляю не столько лицо, сколько взгляд! Прямой, спокойный и… полный души…

«Души?» — растерянно подумал я. И тут же вспомнил Кузнечика.

«Чем мастер отличается от отличного воина? Нет, не силой. Не скоростью. Не способностью предугадывать атаки противника… Когда мастер ест — он ест. Когда дышит — дышит. Когда сражается — сражается… Смеешься? Зря: ты просто не слышишь того, что я тебе говорю… Действие без мысли — пусто. И опасно. Прежде всего, для тебя самого: атакуя врага и думая о песчинке в своем сапоге, ты рассеиваешь свое внимание и помогаешь ему себя убить. Отрабатывая движение и глядя в окно — тратишь время зря. А что такое мысль? Мысль — это твоя душа… Вдохни ее в свои поступки — и ты изменишь свою жизнь…»

Остановившись, я жестом приказал воинам Пограничной стражи продолжать движение, дождался, пока со мной поравняется кобылка ее высочества, заставил ее остановиться и еле слышно прошептал:

— Илзе! Я принимаю твою клятву. И… большое тебе спасибо…


…Увидев, что я вставляю ногу в стремя, сотник Даргар вытаращил глаза, скользнул ко мне и еле слышно прошептал:

— Ваша светлость, вы чего? За во-он той сосной — пост! Там — полный десяток онгаронцев! Левее, вон за тем камнем, поросшим мхом, — еще двое. За поворотом, перестрелах в десяти — лагерь!!!

— Я умею читать язык жестов, и понял, что ты мне показал… — так же тихо ответил я. — Отходите в лес. Как можно тише. И возвращайтесь в крепость…

— Да, но…

Я вопросительно приподнял бровь, и сотник тут же замолчал. Потом приложил кулак к груди, невесть в который раз покосился на Илзе и, вздохнув, скользнул в густой кустарник.

Я вскочил в седло, выбрал слабину повода кобылы ее высочества и, кивнув Молоту и Игле, неторопливо выехал на дорогу.

Копыта моей лошади тут же утонули в грязи, а мгновением позже тишину леса разорвало сочное чавканье…

— Стоять!!! — тут же раздалось из-за той самой сосны.

Я потянул на себя поводья и поднял над головой правую руку, демонстрируя зажатую в ней белую тряпку.

— Парламентер? — удивленно поинтересовался голос.

Я утвердительно кивнул.

— Оружие — на землю!!!

— И не подумаю… Отправьте гонца в лагерь и доложите барону Глайру,[124] что к нему едет Аурон Утерс, граф Вэлш. Со свитой…

За сосной наступила тишина. А вот за придорожными кустами справа и слева от нас несколько раз хрустнуло.

— Э-э-э… не положено!!! Оружие — на зе… — рявкнул часовой. И заткнулся на полуслове: судя по донесшемуся из-за дерева звону, неслабо получив по затылку.

Мгновением позже на дорогу выскочил рослый онгаронец с мечом наперевес и, вглядевшись в мое лицо, учтиво произнес:

— Ваша светлость! Прошу прощения за грубость моего подчиненного — он молод и бестолков… Десятник Карл Ухват, первый десяток второй сотни Алой тысячи…

Я наметил движение головой, показывая, что принял извинение, и снова превратился в изваяние.

— Простите, ваша светлость, вас тут… только четверо? — убрав меч в ножны, спросил десятник.

— Было семеро. Сопровождавших нас воинов Пограничной стражи Элиреи я отправил в крепость Крогг. Преследовать их нет необходимости — назад они не вернутся…

Десятник задумчиво посмотрел на меня, потом — на Воско и Нодра, и, задержав взгляд на мешке, скрывающем голову Илзе, поинтересовался:

— Это гражданин Онгарона?

— Нет…

— Что ж… Думаю, посылать гонца к его милости особого смысла нет… Следуйте за мной…

Я удивленно приподнял бровь:

— Взыскания не боитесь?

— Вы — Утерс, ваша светлость… — усмехнулся воин. — Вы никогда не лжете… Так что любой из тех, кто о вас слышал, сделал бы то же самое…


…Вылетев из штабного шатра, барон Алан Глайр оглядел меня с ног до головы, потом задумчиво подергал себя за ус и растерянно пробормотал:

— М-да… Честно говоря, не ожидал… Впрочем… Имею честь приветствовать вас в походном лагере армии Онгарона, ваша светлость!

Я учтиво поздоровался и, не желая тратить время на пустопорожние разговоры, поинтересовался:

— Где бы мы могли поговорить?

Тысячник нахмурился, отодвинул в сторону входной полог и рявкнул:

— Совещание откладывается. Все свободны…

Из шатра тут же потянулись порядком удивленные сотники.

Дождавшись приглашающего жеста барона Глайра, я скользнул внутрь святая святых армии Онгарона и, заметив, что на походном столе развернута карта, тут же развернулся к ней спиной.

Тысячник сконфуженно крякнул, зашелестел пергаментом, а потом виновато пробормотал:

— Спасибо, ваша светлость… Я, конечно, понимаю, что ваша Внутренняя стража тоже ест свой хлеб не зря и что у вас наверняка есть точные данные о количестве и расположении наших войск, но…

— Пустое… — буркнул я. И тут же перешел к делу: — Барон! Я заехал к вам по дороге в Маллар. Я еду к его величеству Бадинету Нардирену, чтобы предъявить ему неопровержимые доказательства того, что убийства его вассалов — дело рук воинов Иаруса Молниеносного. На дорогу у меня уйдет дня три. Еще сутки — на предъявление доказательств. Мне бы хотелось, чтобы все это время армия Онгарона… воздерживалась от активных действий…

Тысячник снова дернул себя за ус, потом заложил руки за спину, сделал шаг по направлению к дальней стене… и тут же развернулся ко мне лицом:

— Граф Аурон, вы вообще понимаете, о чем просите?

Я утвердительно кивнул:

— Более чем…

— То есть вы считаете, что, выслушав вас, я должен грохнуть кулаком по груди, выскочить из шатра и пинками погнать своих солдат обратно за Чиграк? Забыв про полученный приказ и про вассальный долг?

— Я не прошу вас уходить… Вы можете ввести войска в Элкор, занять все деревни этого графства и даже дойти до Влара… Я прошу вас о другом: не чинить урон вассалам моего сюзерена и не проливать кровь мирного населения…

Барон застыл. Несколько раз качнулся с носка на пятку и обратно, а потом прищурился:

— Скажите, граф, а… сдача в плен семнадцатой сотни вашей Пограничной стражи — это аналогичная мера, принятая королем Вильфордом?

— Да: отойти от моста они не успевали. А вступать в бой им было запрещено. В общем, его величество сделал все, чтобы до выяснения истины между нами не пролилась кровь…

— То есть… если моя тысяча сейчас двинется на Арнорд, то не встретит никакого сопротивления?

— Не встретит. Если, конечно, ваши солдаты не сочтут врагами наших крестьян и купцов…

Тысячник хрустнул пальцами, зачем-то потушил одну из свеч и мрачно вздохнул:

— Знаете, граф Аурон, я… неплохо знаю вашего отца, поэтому скажу чуть больше, чем должен: я не верю в то, что вы сможете убедить его величество Бадинета в невиновности своего сюзерена. Палачи Тайной канцелярии Онгарона весьма хорошо делают свою работу и умеют докапываться до истины. В этот раз они превзошли самих себя, и… В общем, сына графа Гайоса, без всякого сомнения, убили люди графа Орассара…

— Скажите, барон, как вы оцениваете боеготовность Пограничной стражи Элиреи?

Барон чиркнул кресалом, зажег потушенную им же свечу и угрюмо посмотрел на меня:

— Вы хотите сказать, что вашим военачальникам нет никакой необходимости выгадывать эти самые четыре дня?

— Именно. Если бы король Вильфорд планировал с вами воевать, то первый удар нанесли бы не вы, а армия Элиреи… Где, по-вашему, она была бы сейчас?

— Пожалуй, с этим трудно не согласиться… — задумчиво пробормотал тысячник.

— Нам не с чего воевать, барон! — вздохнул я. — И… сто двадцать лет мира — достаточный срок, чтобы научиться друг другу доверять…

— Я доверял многим элирейцам… Так же, как и они — мне… — граф Арти снова потушил свечу и подул на обожженные пальцы. — Но сейчас, узнав, что вы пролили кровь вассалов моего сюзерена…

— Мой отец доверяет вам до сих пор… — перебил его я. — Именно поэтому я и стою перед вами! Барон! На одной чаше весов — четыре дня, которые ничего не решают. На второй — жизни тысяч наших и ваших солдат…

Барон испытующе посмотрел мне в глаза и медленно, чуть ли не по слогам, произнес:

— Скажите, ваша светлость, вы уверены в том, что ваши доказательства остановят эту войну?

— Да…

— Что ж. Четыре дня у вас есть… Но…

Я пожал плечами:

— От сопровождения я не откажусь…

— Знаете, ваша светлость, вы очень похожи на своего отца… — усмехнулся барон Глайр. Потом подумал и добавил: — И… знаете, мне бы очень не хотелось оказаться в числе ваших врагов…


…Трое суток, потребовавшихся нам, чтобы добраться до Маллара, оказались одними из самых мрачных в моей жизни. На следующее утро после выезда из лагеря барона Глайра у Илзе начались женские недомогания. Найти карету оказалось несложно. А вот заставить ее передвигаться достаточно быстро — почти нереально. Карета вязла в грязи, садилась на брюхо и переворачивалась; у нее отваливались колеса и трескались оси; рвались постромки, шлеи и даже дышла, а кони, впряженные в нее, засекались, теряли подковы и ломали ноги. Кроме того, раза два-три в день нам приходилось уступать дорогу армейским обозам и подразделениям армии Онгарона, двигающихся к границе и превращающих и без того разбитую дорогу в нечто совершенно непроезжее.

В общем, к моменту, когда из-за поворота Меглисского ущелья показалась надвратная башня Северных ворот Маллара, мои вассалы и солдаты сопровождения вымотались так, что еле удерживались в седлах. Видимо, поэтому среагировали на цвета плащей вылетевшего из городских ворот отряда с большим запозданием.

— Люди графа Ратского… — подъехав ко мне поближе, буркнул Молот, когда отряд проехал две трети расстояния. — Кажется, по наши души, ваша светлость…

Я утвердительно кивнул: отвечать на риторические вопросы не было ни сил, ни желания. И с интересом уставился на изменившегося в лице старшего отряда сопровождения.

Взгляд в лица подъезжающих к нам псов,[125] — и я заставил себя собраться: или меня обманывали мои глаза, или седовласый мужчина со шрамом на подбородке, скачущий во главе отряда, был не кем иным, как начальником Тайной канцелярии королевства Онгарон, графом Дартэном Ратским!

— Ваша светлость! Имею честь приветствовать вас в Малларе… — бесстрастно произнес граф, осадив коня. — И искренне сожалею, что вам пришлось путешествовать по нашим дорогам в самый разгар сезона дождей…

Судя по всему, представляться граф не собирался.

— Как вы наверняка знаете, — выделив интонацией слово «наверняка», улыбнулся я, — мне уже приходилось бывать на территории Онгарона. Как официально, так и… не очень. Поэтому я имел достаточно возможностей, чтобы вдосталь налюбоваться как достопримечательностями, так и… фортификационными сооружениями вашего королевства. Увы, все те, скажем так, поездки… были слегка однобоки. И я, к моему искреннему сожалению, так и не смог познакомиться ни с вами, ни с вашей правой рукой, сотником Виларом Зейном, который с таким интересом изучает дверцу кареты…

Начальник Тайной канцелярии склонил голову к плечу и улыбнулся. Одними губами.

— М-да… Что ж, кажется, мы найдем общий язык… Скажите, граф, насколько вы устали?

— Мне нужно полчаса. Чтобы моя пленница могла привести себя в порядок…

Скрывать свое удивление граф не захотел:

— Ваша пленни-ца?

Я утвердительно кивнул:

— Личность, осознанно нарушающая закон, не вправе требовать к себе такого же отношения, как тот, кто живет по Уложению. Чем серьезнее преступление, тем меньше причин считать человеком того, кто его совершил. Моя пленница шагнула настолько далеко за грань допустимого, что ее пол перестал иметь хоть какое-то значение…

— Что ж, на мой взгляд, вполне логично. Хотя, признаться, несколько неожиданно… — кивнул граф Ратский. И, с интересом посмотрев на карету, продолжил: — Тогда, если вы не возражаете, то ваша пленница будет приводить себя в порядок прямо в Башне…


…— Ваша светлость, арестанты в пыточных… — возникнув в дверном проеме, доложил тюремщик. И замер, старательно пожирая глазами высокое начальство и стараясь не косить взглядом ни на меня, ни на Илзе.

— Можешь идти… — буркнул граф Ратский и, дождавшись, пока тюремщик закроет за собой дверь, вопросительно посмотрел на меня: — Мы готовы, граф Аурон… Дело за вами…

Я достал из-за пазухи свиток и аккуратно положил его на стол:

— Ваше сиятельство, прежде чем мы начнем, я бы хотел, чтобы вы ознакомились с тем, что тут написано…

— Как вам будет угодно… — пожал плечами граф Ратский и тут же погрузился в чтение.

Я с интересом ждал его реакции. И изредка поглядывал на Илзе, стоящую между Иглой и Молотом. Мысленно сокрушаясь, что не могу увидеть ее лица.

Внимательно прочитав текст, начальник Тайной канцелярии задумчиво хмыкнул и уставился на меня:

— Простите, ваша светлость, но то, что тут написано — бред…

Я пожал плечами:

— Кто вам мешает это проверить? Достаточно позволить моей спутнице сказать это самое «слово», позволить ей ввести этих несчастных в состояние «небытия» и задать перечисленные в свитке вопросы… или те, которые захочется вам. Если мое утверждение ложно, то так называемые «убийцы» не смогут описать ни пыточную Кошмара, ни королеву Галиэнну, ни мэтра Джиэро. Да и самого Кошмара в их воспоминаниях просто не окажется…

— Простите, ваша светлость, но описания внешности мэтра Джиэро у меня нет… — вполголоса пробормотал сотник Зейн. — И пыточной Кошмара — тоже…

— Как бы они ни выглядели, если описания, данные обоими пленниками, совпадут, то можно будет считать, что граф Аурон прав… — поморщился граф. — Естественно, в описаниях будут какие-то мелкие нестыковки, но они — лишь следствие разницы восприятия…

Я утвердительно кивнул и выложил на стол еще один свиток:

— Описания есть… Но, дабы избежать предвзятого отношения, я рекомендую прочитать их после допросов…

— Мудро… — Граф Ратский подхватил свиток, сжал его в руке, встал со своего кресла и быстрым шагом направился к двери…

…На втором подземном этаже Башни тошнотворно пахло кровью и нечистотами. Запах был таким сильным, что меня замутило. Сжав зубы, я постарался дышать как можно менее глубоко и, оглянувшись, сбился с шага: Илзе, конвоируемая Молотом, двигалась так, как будто совершенно не чувствовала вони!

«Восемь месяцев в Кошмаре…» — вспомнил я. И, представив себе такую жизнь, ужаснулся.

В этот момент где-то впереди жутко заскрипели дверные петли, а потом раздался густой бас сопровождающего нас тюремщика:

— Прошу вас, ваша светлость…

Я ускорил шаг и тут же вляпался в дурно пахнущую лужу.

— Осторожно, ваша светлость! — виновато пробормотал ожидавший меня сотник Зейн и жестом показал на распахнутую дверь: — Прошу…

…Пыточная Башни оказалась на удивление большой: на мой взгляд, при желании в ней могли бы, не мешая друг другу, одновременно «работать» пяток палачей. И еще осталось бы место для десятка писцов и дознавателей.

Чего в ней только не было — вертикальная и горизонтальная дыбы, три плаща правосудия,[126] две рамы для подвешивания за ребро, пять или шесть крестов смирения,[127] несколько стоек для пытки «желудочным огнем»,[128] четыре допросных кресла, не говоря о всяких мелочах вроде «вилок внимания», клещей, разного рода молотков, крючьев и тому подобного добра.

Впрочем, стоило мне увидеть покрытый грязью и засохшей кровью обрубок, распростертый на пыточном столе, как я на несколько мгновений перестал соображать.

Заскрипев зубами, я изо всех сил сжал кулаки, повернулся к графу Ратскому и… натолкнулся на его спокойный взгляд:

— Простите, ваша светлость, но нам надо было выпытать имя заказчика…

Я сглотнул подступивший к горлу комок, сдержал рвущиеся наружу эмоции и, увидев свободное кресло рядом с табуретом, на который усадили Илзе, двинулся к нему. И тут же остановился, поняв, что именно в этой комнате не так:

— Граф Дартэн! Я бы хотел, чтобы вы и ваши люди пересели вот к этой стене…

Начальник Тайной канцелярии вопросительно приподнял бровь:

— Почему?

— Вы поймете… Сами… Через несколько минут… А пока просто поверьте мне на слово, что оказаться в поле зрения этой женщины чрезвычайно опасно… — выдал я заранее заготовленную фразу.

Возражать граф не стал. И приказал писцу и дознавателю пересесть поближе к стене…

…Весь процесс погружения пленного в состояние небытия занял у Илзе чуть больше пяти минут. Само «слово», какая-то «привязка», несколько отрывистых фраз, уловить смысл которых мне не удалось, разрешение отвечать на чужие вопросы и снова «слово», но уже другое. Видимо, стараясь мне подыграть, принцесса изменила тембр голоса, и он звучал настолько зловеще, что мне стало не по себе. Пока я разбирался со своими ощущениями, Илзе сделала шаг назад и, не поворачиваясь к нам лицом, мотнула головой:

— Можете спрашивать: он вспомнит всё, что видел хотя бы мгновение…

Нодр тут же натянул ей на голову мешок и, подхватив под локти, проводил до табурета.

— Что, вообще всё? — удивленно воскликнул граф Ратский.

— Да… — глухо ответила принцесса.

Начальник Тайной канцелярии побарабанил пальцами по подлокотнику и задумчиво уставился на пылающий в жаровне огонь. Потом вскочил с кресла, подошел к пыточному столу, вгляделся в лицо пленника и приказал:

— Опиши-ка мне королеву Галиэнну… И как можно подробнее…

## Глава 41. Аурон Утерс, граф Вэлш

…— Гнутая? Гнутых н-ножек у нее было две, в-ваша с-с-светлость… Обе — со с-стороны ж-жаровни… И вмятина… э-э-э… к-кажется, в ближнем к-ко мне у-углу…

— Какого размера?

— С к-куриное яйцо… Ов… овальная т-такая…

— Количество лепестков у «груши»?

— Н-не помню, ваша с-светлость! К-кажется, т-три…

Граф Дартэн смахивает со лба пот, заглядывает и свои записи и снова склоняется над несчастным Глантом:

— Насколько, ты сказал, ее величество было ниже своей помощницы?

…Вопрос задается раз пятый или шестой. В тех или иных вариациях. И каждый раз на него дается один и тот же ответ:

— Они б-были одного роста, в-ваша светлость…

— Да? А у меня записано, что помощница была выше… — «удивляется» начальник Тайной канцелярии. — Ты же сам сказал! Вспомни!

— Од-дного роста, в-ваша с-светлость… — обессиленно выдыхает Глант. И заходится в жутком кашле.

Я изо всех сил сжимаю зубы, перевожу взгляд на Молота и удивленно понимаю, что он стоит не за Илзе, а слева и чуть впереди нее!

Удивленно приподнимаю бровь… и вздрагиваю: его пальцы складываются в знак «внимание»!

Застываю… читаю еле заметную жестикуляцию: «Справа»… «опасность»… «арбалет»… «два»… «левый — мой»…

Устало повожу плечами, сажусь поудобнее и, словно невзначай, оглядываю стены.

М-да… Черное пятнышко справа от вертикальной дыбы еле заметно меняет оттенок… Представляю, где должен быть второй стрелок — и перевожу взгляд на стенку над пыточным креслом.

Есть… Еще одно такое же пятно! Стрелки? В пыточной? Зачем?!

Складываю пальцы в жесте «вижу», в сотый раз за вечер смотрю на мерную свечу, а потом… прозреваю. И, пока есть время, вглядываюсь в дознавателя…

…— Высота петель входной двери над уровнем пола?

— Верхняя — мне п-по п-плечо… Н-нижнюю — не у-увидел…

Дознаватель — стар, сед и немощен. Левая кисть — без безымянного пальца и мизинца. Чуть выше лопатки — горб. Похож на настоящий. Во взгляде — недюжинный ум. Реакции на вопросы графа Дартэна — вполне: старик не только понимает смысл каждого, но и, в случае необходимости, способен продолжить допрос и без начальника…

…— Ломик ржавый?

— Нет, в-ваша с-с-свет… кха-кха… светлость…

…Свеча почти догорает, а от барона Ушера Ларэ[129] — ни слуху ни духу. Снова сжимаю кулаки… и замираю: за дверями пыточной слышится приглушенный разговор.

Де Ларэ?!

Душераздирающий скрип — и в пыточную вваливается чудовище в кожаном фартуке палача:

— Э-э-э… ваша светлость! Тама… эта… посол Элиреи барон… Ларан… с разрешением… с подписью его величества!

— Барон Ушер Ларэ! — поправляет его сотник Зейн. И удивленно косится на меня.

Я равнодушно пожимаю плечами:

— Думаю, его присутствие нам не помешает…

Граф Ратский медленно выпрямляется, задумчиво смотрит на меня и… кивает:

— Проводи барона к нам…

…Приветственный поклон барона Ларэ идеален. Придраться к углу наклона его головы, положению корпуса, рук и выражению лица не сможет самый ярый поборник традиций. И так же идеально его приветствие.

Граф Ратский прерывает допрос, так же учтиво здоровается и предлагает послу занять любое удобное ему место.

Де Ларэ благодарит, оглядывает пыточную и прогулочным шагом идет к ближайшему креслу.

Я готов его убить. За его медлительность. Граф Ратский, наверное, тоже. Впрочем, лицо начальника Тайной канцелярии остается абсолютно бесстрастным. Несколько секунд ожидания — и до меня доносится очередной вопрос:

— Скажи, у королевы Галиэнны есть ямочка на подбородке?

…Барон Ларэ усаживается в кресло, опускает руки на подлокотники и откидывается на спинку. Я кидаю взгляд на перстни, украшающие пальцы его левой руки, перевожу взгляд на правую — и облегченно прикрываю глаза: Пайк — уже тут. А посыльный будет через пять минут! Значит, пора начинать… Или… Нет: сначала вглядеться в писца!

…Молод — года на четыре старше меня. Широкоплеч. Серый балахон не скрывает ни толщины шеи, ни ширины плеч… Записывает… Но явно меньше, чем говорит Глант… Думает? Хм… «Пес»? Быть может… Телохранитель Ратского? Вряд ли: хватило бы одного Зейна…

А это что за полоска под капюшоном? Шрам? Над левой бровью? О-о-о! А вот и ямочка на левой щеке… Что ж, ясно… Вот теперь — действительно пора…

Не особо скрываясь, смотрю на мерную свечу, подаю Воско и Нодру общевойсковой знак «внимание» и, краем глаза поймав движение сотника Зейна, начинаю демонстративно постукивать пальцами по подлокотнику…

Начальник Тайной канцелярии прерывается на полуслове и поворачивается ко мне:

— Вы хотите что-то сказать, ваша светлость?

Киваю:

— Считаю, что со своей стороны я сделал все, что мог: оба так называемых убийцы и вспомнили все подробности, и заговорили… Поэтому, раз необходимости в нашем присутствии уже нет, я возвращаюсь в Элирею…

Взгляд графа леденеет. Плечи слегка напрягаются… И до меня доносится его сокрушенный вздох:

— Ваша светлость, я настоятельно прошу вас повременить с отъездом — у меня остались кое-какие сомнения в том, что эти люди говорят правду…

Кривлю губы в презрительной гримасе:

— Жаль… Жаль, что вы не удержались от соблазна…

Начальник Тайной канцелярии картинно приподнимает бровь и недоумевающе смотрит на меня:

— Что вы имеете в виду?

Пожимаю плечами:

— Вы считаете, что жизни тысяч ваших подданных — достаточная цена за возможность наложить лапу на это оружие? Или решили, что я настолько беззащитен, что не сумею позаботиться о своей пленнице?

На виске графа начинает биться жилка, а лицо чернеет от дурной крови:

— Ваша светлость, вы забываетесь!

В коридоре наконец раздаются торопливые шаги. Встаю. Делаю пару шагов «абы куда»… и прикрываю Илзе от правого арбалетчика. Одновременно отрицательно киваю напрягшемуся сотнику Зейну и, для пущей убедительности, повожу плечами, демонстрируя рукояти мечей:

— Не стоит…

«Пес» переводит взгляд на начальство…

Скрип петель…

— Граф Дартэн! Будьте так любезны, вчитайтесь в то сообщение, которое вам принесли…

Сотник срывается с места, выхватывает из рук посыльного свиток и передает его графу Дартэну…

— Ваша светлость! Срочный пакет от его величества короля Бадинета Рединсгейра… — с запозданием слышится от двери…

…Краем глаза ловлю слишком спокойное выражение лица писца, усмехаюсь… и сигналю Воско: «этот — твой»…

Игла — кивает. И смещается ближе к цели…

— Все! Хватит! — поняв смысл этого движения, рычит «писец». Потом вскакивает с табурета и, сорвав с головы клобук, изо всех сил швыряет его в графа Ратского: — Дартэн! Скажи, тебе не надоело? Интриги, интриги, интриги!!!

Начальник Тайной канцелярии пожимает плечами, косится на меня и, увидев мою улыбку, сжимает кулаки:

— Я должен думать о благе государства, ваше высочество! У нас много врагов, и…

— Так и борись с врагами! — срывается на крик наследник престола. — А не с друзьями, которых и так мало!!!

Граф Ратский кривит губы и, сделав шаг вперед, протягивает принцу свиток:

— Ваше высочество! Вот пример поступка «настоящих друзей». Оцените…

Принц пробегает взглядом текст, хмурится и поворачивается ко мне:

— Граф Аурон! Как вы это объясните?

Склоняю голову. Выпрямляюсь. И пожимаю плечами:

— Это намек. Его светлости графу Дартэну Ратскому…

— Сюрко цветов вашего рода, появившееся на ложе моего отца, — это намек? — ошарашенно переспрашивает принц Гаррид. — На что?

— Если бы мы хотели убить его величество короля Бадинета… или вас, то сделали бы это без всяких личин. Однако граф Ратский предпочел про это забыть. Посчитав, что ради человека, способного их создавать, стоит рискнуть нашим к вам отношением. Кроме того, он упорно отказывается понять, что мы УЖЕ пользуемся оружием, которое он так мечтает заполучить…

М-да. Судя по выражению лица принца Гаррида — он больше воин, чем политик.

— Боюсь, не уловил нюансов…

— Чисто теоретически личиной может оказаться любой из ваших вассалов. Соответственно, обострять отношения — не в ваших интересах…

Начальник Тайной канцелярии в бешенстве: на скулах перекатываются желваки, ноздри трепещут, а пальцы правой руки нервно прижимают к бедру ножны меча.

Смотрю на него, не скрывая презрения: да, лакомый кусочек! Да, неопровержимый аргумент в любой политической игре! Но ради этого терять лицо?

— Но… в показаниях убийц действительно много разночтений! — восклицает принц. Видимо, почувствовав, что мои слова — не угроза, а констатация факта.

Вглядываюсь в его глаза. Киваю. Потом перевожу взгляд на графа Ратского:

— Ваша светлость! Вы не будете так любезны дать его высочеству принцу Гарриду тот документ, который вы должны были прочитать после допроса?

Начальник Тайной канцелярии еле слышно скрипит зубами и протягивает принцу тот самый свиток:

— Прошу, ваше высочество…

Жду. Молча. Не обращая внимания ни на ненавидящий взгляд графа Дартэна, ни на жестикуляцию сотника Зейна.

Минута. Две. Пять… Наконец, принц Гаррид заканчивает читать и поворачивается ко мне. Его нижняя челюсть выдвигается вперед, а во взгляде появляется упрямство. Мысленно вздыхаю, расслабляю плечи и кисти… и удивленно замираю:

— Его величество король Вильфорд Бервер не имеет никакого отношения к убийствам подданных моего отца…

Склоняю голову. Не отрывая взгляда от глаз наследника престола. Жду два удара сердца и снова выпрямляюсь.

— Письмо вашему сюзерену будет отправлено завтра на рассвете… — чеканит принц Гаррид. — Приказы командирам Алой, Белой и Зеленой тысяч отправят еще сегодня, сразу же, как я доберусь до дворца. Ущерб, полученный Элиреей в результате вторжения нашей армии, будет возмещен. В самое ближайшее время. Далее, я…

— Простите, что перебиваю, ваше высочество, но согласовывать большинство перечисленных вами вопросов стоит не со мной, а с полномочным послом его величества короля Элиреи бароном Ушером Ларэ…

Принц переводит взгляд посла, кивает, и в этот момент по пыточной раздается надсадный кашель Гланта…

Мрачнею: оба элирейца убивали. Не по своей вине, но убивали… И на их руках — кровь…

— М-да… — вздыхает принц. Видимо, поняв, о чем я думаю. Потом решительно встряхивает головой: — Обоим вассалам вашего сюзерена будет оказана врачебная помощь. И выделено пожизненное содержание…

Благодарю. Искренне. На мгновение забыв и про сотника Зейна, и про арбалетчиков.

— Не стоит благодарности, граф! Я просто восстанавливаю справедливость…

Смотрю на мерную свечу. Потом склоняю голову:

— Ваше высочество, мне пора…

— Был счастлив с вами познакомиться… — кивает принц. Потом тоже смотрит на нее же и добавляет: — На улице — ночь. Если вы вдруг передумаете, то… буду рад, если вы воспользуетесь моим гостеприимством…

Не будь со мной Илзе — может быть. А так…

— Искренне благодарю за предложение, но неотложные дела требуют моего скорейшего возвращения в Арнорд…

Взгляд графа Ратского плывет.

— Я выделю вам сопровождение… — уловив это изменение восклицает принц. И в бешенстве сжимает кулаки.

Мысленно усмехаюсь. И делаю шаг к двери:

— Если только… до Северных ворот: за ними меня ожидают пять десятков воинов Правой Руки…

## Глава 42. Принцесса Илзе

…Отрывистые команды начальника караула, топот солдатских сапог, скрип петель городских ворот — и порыв холодного ветра со всего размаха влепил в мою левую щеку мокрую ткань порядком поднадоевшего мешка. Я тряхнула головой и… улыбнулась: мы выезжали из города! Значит, все получилось!

«Еще немного…» — мысленно пробормотала я. И вслушалась в неспешную беседу принца Гаррида и Ронни.

Обсуждали мизерикордию работы мэтра Гарреры, некогда подаренную королю Бадинету Вильфордом Бервером. Насколько я поняла, Аурон про нее только слышал. А его высочество расхваливал клинок с таким энтузиазмом, что я на какое-то время забыла и про тошнотворный запах крови и нечистот, пропитавший волосы, мешок и одежду, и про страх оказаться в лапах графа Ратского.

Впрочем, граф Ратский напомнил о себе сам. Сразу же, как только под копытами наших лошадей перестала цокать булыжная мостовая:

— Ну, и где ваши воины, ваша светлость? Хотя о чем это я? Вы же сказали «за воротами»! То есть, по сути, где угодно… Опять же, открытое поле. Ни холмика, ни деревца… Спрятаться просто негде…

Я раздраженно поморщилась: судя по голосу, начальник Тайной канцелярии успокаиваться не собирался. И старательно пытался вывести Ронни из себя.

— Никогда не думал, что начальник такой серьезной службы, как Тайная канцелярия, может позволить себе торопливость в суждениях. Деревца и холмики нужны для отъевших пузо придворных. Мои воины, как вы уже имели возможность убедиться, подготовлены заметно лучше. И при желании могли бы ждать моего появления даже в надвратной башне Северных ворот…

С каким бы удовольствием я заглянула в глаза графу Дартэну, когда Ронни намекал на способ, с помощью которого черно-желтое сюрко появилось в спальне короля Бадинета! Однако ткань мешка, надетого мне на голову, была все так же непроницаема, и мне пришлось довольствоваться слухом.

Хмыкнули двое. Кажется, принц Гаррид и сотник Зейн. Или принц Гаррид и Нодр Молот? В общем, какая разница — главное, что хмыкнули. А сам начальник Тайной канцелярии как ни в чем не бывало продолжил «куртуазную беседу»:

— Боюсь, вы преувеличиваете возможности вассалов вашего отца, граф! Воины Золотой тысячи… э-э-э…

«Э-э-э» графа Ратского получилось очень выразительным. И я чуть было не присоединилась к хихикающему принцу:

— Да-а-а! Это какой же нужен холмик, чтобы спрятать такое количество солдат?

— Да тут только передовой дозор! — усмехнулся Ронни. — Каких-то два десятка… Ну, может быть, чуть больше… Остальные-то ждут у въезда в Меглисское ущелье…

— М-да-а-а… — задумчиво протянул принц Гаррид. — Каких-то полтора перестрела от надвратной башни… А хваленая Золотая тысяча — ни ухом ни рылом…

— А почему не ближе, ваша светлость? — язвительно поинтересовался граф Ратский. — Ведь если бы вам пришлось пробиваться к воротам с боем, то эти двадцать человек вам бы не помогли…

— Ваша светлость! Как видите, я — уже за воротами… Вопреки вашим желаниям… Вам есть над чем задуматься, не правда ли?

— Дартэн! Ты мне надоел… — раздраженно рыкнул принц Гаррид. — Возвращайся в город! Немедленно!!!

— Но это может быть опас…

— Это приказ! Ну? Зейн? Тебя это тоже касается…

Раздался свист хлыста… Заржал конь… Застучали копыта…

Минута молчания, и до меня донесся тяжелый вздох:

— Граф Аурон! Приношу извинения за неподобающее поведение начальника Тайной канцелярии! Я приложу все усилия для того, чтобы в дальнейшем ничего подобного не повторилось…

— Ваше высочество! Может, он просто так понимает свой долг?

— Может. Но всему есть предел… В общем, я с ним разберусь… Потом… А пока возьмите вот этот перстень. Я понимаю, что к границе вы поедете не по тракту, но если вас кто-нибудь попытается задержать, то можете сказать, что действуете по моему повелению…

— Благодарю…

…Слушать, как принц Гаррид и Ронни обмениваются любезностями, мне быстро надоело: да, его высочество старался всячески загладить то неприятное впечатление, которое должно было остаться у Утерса-младшего после крайне непродолжительного пребывания в Малларе, но я ждала другого. Момента, когда мы наконец тронемся в путь и меня избавят от ненавистного мешка и веревки, натирающей запястья.

Увы, когда его высочество и его телохранители сорвали своих коней в галоп, мы остались на месте!

Не понимая, что происходит и почему не слышно голосов Ронни, Молота и Иглы, я принялась нервно кусать губы. И докусалась: во рту стало солоно, а по подбородку потекла теплая струйка крови. В этот момент я наконец услышала голос Аурона:

— Барон Ушер! Благодарю вас за помощь…

— Я выполнял свой долг, ваша светлость! — церемонно ответил посол. — Так же, как и вы…

— И тем не менее… Кстати, мне должны были передать некую последовательность цифр и букв… В письмах, которые вы получили, не было ничего подобного?

— Было, ваша светлость! Я запомнил: сорок, четыре, шесть, «К». Просто у меня не было возможности их озвучить…

— Ничего страшного… — судя по голосу, граф Утерс здорово обрадовался. — Главное, что все-таки передали… Еще раз спасибо за помощь… Счастливо оставаться…


…Все пять суток, потребовавшихся нам, чтобы добраться до границы Элиреи, я чувствовала себя сундуком с драгоценностями, невесть с чего вывезенным из королевской сокровищницы. Даже в самых непролазных дебрях Эмейских гор рядом со мной постоянно находились Ронни и выделенные им четыре телохранителя. А когда мы выбирались на какую-нибудь проселочную дорогу — вокруг выстраивалось второе кольцо. Состоящее еще из двух десятков воинов.

Телохранители не отходили от меня ни на шаг. И провожали даже до ветру. Правда, останавливались на достаточно большом расстоянии. И ждали, повернувшись спиной.

Я не возражала. Понимая, что альтернатива такой опеке — Башня графа Дартэна Ратского. Или арбалетная стрела в спину.

Кстати, от последнего меня берегли не только телохранители — как только мы въехали в Меглисское ущелье, отряд ненадолго остановился, и на меня нацепили барбют, кольчугу, ламмеляр и плакарт. Кто-то из десятников предлагал добавить еще и щит на спину, но, увидев, что меня пошатывает и без него, настаивать не стал.

О, как я была ему благодарна: не прошло и часа, как я перестала чувствовать плечи и шею и готова была отдать половину жизни за возможность снять с себя хотя бы одну железяку!

На следующий день стало еще хуже: часа через три безумной скачки по горным ущельям у меня начало сводить бедра и икры, заныла поясница и заболел отбитый о седло зад.

Надежда на то, что я смогу отдыхать тогда, когда устанут лошади, умерла, не успев родиться: все, кроме меня, Ронни, тысячника Ноела Пайка и четырех воинов, выделенных мне в бессменные телохранители, передвигались бегом. А, значит, заводных коней было столько, что можно было пересаживаться с одного на другого чуть ли не каждые пятнадцать минут.

Вот я и пересаживалась. Вернее, меня пересаживали — влезать в седло в тяжелых доспехах самостоятельно я оказалась не в состоянии…

…Нет, привалы конечно же были. Только после двух — двух с половиной часов безостановочной езды тряской рысью или галопом они пролетали как одно мгновение. И мне казалось, что я оказываюсь в седле чуть ли не раньше, чем с него слезаю!

К физической усталости добавлялась усталость моральная: одна мысль о том, что до Арнорда еще о-го-го сколько и что все это время мне придется обходиться без горячей ванны, убивала наповал. Точно так же, как и недосыпание — с каждым днем боль в мышцах становилась все сильнее и сильнее, и день на третий стала настолько невыносимой, что я, оказавшись в походном шатре, часами не могла найти положение, в котором бы удавалось заснуть.

Отдыхать в медитативном трансе тоже не получалось: пока я контролировала свое состояние, мышцы кое-как расслаблялись. Но когда измученное сознание проваливалось в сон, а тело по привычке пыталось перевернуться на бок, я просыпалась. И долго вспоминала нехорошими словами отца, графа Дартэна Ратского и воинов Тайной канцелярии Онгарона, наверняка двигающихся следом за нами…

…От массажа, который наверняка успокоил бы боль в натруженных мышцах, я отказывалась. Сама: от меня пахло. Вернее, даже не пахло, а воняло — к так и не выветрившемуся «аромату» пыточных подвалов Башни добавился едкий запах лошадиного пота, запах мокрых немытых волос и смрад от гниющих кожаных шнурков начавшего ржаветь ламмеляра.

Что самое обидное, воняло только от меня: и Ронни, и его двужильные воины мылись! Каждый день! Без какого-либо принуждения прыгая в ледяную воду горных речек и ручьев! А еще умудрялись стирать белье и ухаживать за своим оружием и доспехами…

…В общем, когда мы добрались до берега Чиграка и я поняла, что это — лишь только половина дороги до Арнорда, по моим щекам сами собой покатились слезинки.

Видимо, выражение той части моего лица, которую не закрывал барбют, было достаточно красноречивым, так как Ронни, подъехав ко мне вплотную, виновато пробормотал:

— Переправляться по Элкорскому мосту я счел небезопасным: на подъезде к нему нас не могут не ждать люди графа Ратского. Здесь — другое дело… Да ты не волнуйся — во-он за тем холмиком валяется здоровенное бревно. А в нем припрятана лодка. Даже ног не замочишь…

Я выставила перед собой ладонь, демонстративно посмотрела на собравшуюся на ней лужицу из дождевой воды и вымученно улыбнулась, а затем спросила:

— По-твоему, на мне есть хотя бы одна сухая тряпка?

— К вечеру мы доберемся до постоялого двора «Горелый каравай», и…

— Может, не стоит? — перебила его я. — Постоялый двор — это люди. Люди — это сплетни… Сплетни — это… В общем, Эгер Костлявый и Снежные Барсы про тебя не забыли…

— Ну и что? Дневку мы сделаем все равно: во-первых, тебе нужно отдохнуть, а, во-вторых, в Элкор должны были прислать почтового голубя…

«Не отдохнуть, а выкупаться, согреться и переодеться во что-нибудь сухое и чистое…» — мрачно подумала я. Но вслух сказала совсем не это:

— Я надеюсь, ты поедешь туда не сам?

Ронни отрицательно помотал головой и улыбнулся:

— Пайка пошлю: пока мы не доберемся до Арнорда, я от тебя — ни ногой…


…Когда перед моим лицом возникли массивные ворота «Горелого каравая», я почти ничего не соображала. Поэтому, оказавшись на земле, принялась искать место, куда Ронни постелил сухой плащ. Плаща поблизости не оказалось. Как и кучи свеженарубленного лапника. Поэтому, решив, что уже вечер и что воины вот-вот поставят шатер, я впала в сонное оцепенение.

Невнятный гул, добавившийся к шелесту дождя и чавканью копыт, меня не беспокоил: единственное, чего я хотела в тот момент — это упасть. Куда угодно, хоть в грязь — лишь бы лежать вытянув ноги. И не чувствовать тяжести доспехов, пригибающих меня к земле. Поэтому смысл предложения, сказанного мне Ронни, я не поняла:

— Пойдем наверх — насчет комнат я договорился…

Не дождавшись ответа, граф Аурон вгляделся в вырез моего барбюта, что-то пробурчал, и я вдруг почувствовала, что из-под меня выдернули землю!

Только я подняла голову, чтобы понять, что со мной происходит, как задние поверхности обоих бедер обожгло болью, а левую икру свела сильнейшая судорога. И я, не сдержавшись, застонала…

— Что случилось?

— Судорога. Ноги свело… — с трудом разжав зубы, пробормотала я.

— Ясно… — выдохнул он и скрипнул зубами. — Расслабь ногу и потерпи еще чуточку, ладно? Сейчас я отнесу тебя в комнату, потом распоряжусь насчет бочки с горячей водой, а когда ты согреешься, все-таки тобой займусь…

…Часа через полтора я лежала на чистых простынях, в чистой нижней рубашке и штанах, млела от запаха своих собственных чисто вымытых волос и изо всех сил старалась не шевелиться — распаренное тело почему-то превратилось в один сплошной нерв. И отвечало вспышкой боли на любое движение. Но это нисколько не портило мне настроения — во-первых, я была чистой! Во-вторых, в комнате было ЖАРКО! В-третьих, на мне была сухая одежда. И, в-четвертых, кубок вина, принятый на пустой желудок, ощутимо туманил мне рассудок…

Ронни вошел без стука. Видимо, пообщавшись с выносившей воду служанкой. И, закрыв дверь на щеколду, поинтересовался:

— Сопротивляться будем?

«Мама так говорит…» — вспомнила я. И промычала что-то вроде «нет!».

Видимо, он меня понял, так как через мгновение уселся на край кровати и по-хозяйски задрал вверх мою нижнюю рубашку.

Я слегка покраснела: в отличие от схрона в комнате горело несколько свечей. И он видел мое тело!

«В прошлом году ты была куда менее стеснительной…» — сказала себе я. Потом представила себе, что мне придется пережить, пока Ронни будет разминать окаменевшие мышцы, и ужаснулась…

…Первое прикосновение оказалось легким, как дуновение ветерка: его ладони просто легли на мои плечи и начали прогревать кожу. Мне стало не по себе — это больше напоминало не массаж, а ласку. Впрочем, через несколько минут ладони начали двигаться, надавливания и поглаживания стали чуточку жестче, и я, почувствовав, что он проминает мышцы, слегка успокоилась. Кстати, боли не было. Совсем: Ронни каким-то образом ощущал тот предел, за которым его прикосновение могло стать болезненным. И умудрялся балансировать на самой грани.

Плечи, шея, спина, стопы, икры — под его пальцами я постепенно расслаблялась и вскоре дошла до состояния, когда не ощущала ничего, кроме легкого покалывания в уже размятой спине, и жара во всем теле.

Чуть хуже было с сознанием — вино ударило в голову, и я периодически ловила себя на мысли, что все хуже и хуже контролирую свои эмоции.

Момента, когда Ронни принялся массировать мои ноги выше коленей, я не уловила. Просто в одно мгновение поняла, что мои икры замотаны в одеяло, а его руки разминают мышцы внутренней и задней поверхности левого бедра! Вспышка желания и накатившая за ней волна жгучего стыда оказались такими острыми, что я вытаращила глаза, уперлась руками в кровать, чтобы вскочить на ноги, и… замерла, услышав ехидный смешок:

— Кто-то утверждал, что сопротивляться не будет…

— Я и не сопротивлялась! Но…

— Что «но»? — перебил меня Ронни. — Я, конечно, вместо бедер я могу размять тебе пальцы рук. Но от этого ноги болеть не перестанут…

— Это… это… неправильно!!!

— В жизни много чего неправильного. Скажем, сбегать из дому, чтобы спасти от равсаров семью своего похитителя, неправильно. Искать Дайта Жернова по постоялым дворам Арнорда — тоже. Мчаться невесть куда, чтобы доказать невиновность не твоего сюзерена — вообще идиотизм! Однако, принимая решения, ты почему-то об этом не задумывалась. Потому что знала: никто, кроме тебя, этого не сделает… Так?

— Угу… Но…

— Судя по состоянию твоих мышц, последние дня три ты постоянно чувствуешь боль. Это тоже неправильно… — не дав мне договорить, буркнул он. — Увы, передвигаться медленнее было нельзя. А вот избавить тебя от боли — можно… Впрочем, если тебе настолько неприятны мои прикосновения, то я оставлю тебя в покое…

— Как это неприятны?! — возмутилась я. Потом зажмурилась и, густо покраснев, попыталась объяснить свою мысль: — Просто это — мои бедра…

— Не твои я бы мять не ста… — начал было Ронни и поперхнулся.

У меня перехватило дыхание, заколотилось сердце, а сознание заволокла пелена какого-то бесшабашного безумия:

— Точно?

— Угу… — после небольшой паузы ответил он.

— А чего это вдруг?

— Ну, во-первых, тебе я дал клятву Жизни, а всем остальным — нет…

— А во-вторых? — понимая, что не смогу промолчать, поинтересовалась я.

— Во-вторых, у тебя они болят…

— То есть если бедра заболят у кого-нибудь еще, то ты с удовольствием им их помнешь…

— Нет!!!

— Помнешь, но без удовольствия? — еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, спросила я.

— Нет! Не буду я никому мять ни бедра, ни что-нибудь еще!

— Ты забыл добавить «кроме тебя»… — уточнила я.

— Кроме тебя… — эхом ответил Ронни. Потом взял и убрал руки с моих бедер. — Тебе — буду. Но если ты меня об этом попросишь…

Будь я в нормальном состоянии, я бы онемела. А так — ответила не задумываясь:

— Аурон Утерс, граф Вэлш! Вы не будете так любезны как следует размять мои истерзанные бедра?

— С удовольствием, ваше высочество… — в унисон мне ответил он. И, наконец, вернул руки обратно. От чего у меня ощутимо помутилось в голове.

«Еще немного — и я окончательно сойду с ума…» — обреченно подумала я. И, вспомнив, что на столе стояло два кувшина, пробормотала:

— Ронни! Могу я попросить тебя налить мне холодной воды?

— Можешь… Проси… — поддел меня он. Но с кровати все-таки встал…


…Первое, что я увидела, открыв глаза — это спину сидящего за столом Утерса-младшего. Блаженно улыбнувшись, я лениво убрала с лица прядь волос, оторвала голову от подушки и сонно пробормотала:

— Доброе утро, Ронни!

— Добрый день, Илзе! — ответил он. Но поворачиваться не стал.

Солнечное настроение сразу куда-то улетучилось. Я закусила губу, подтянула к себе одеяло и негромко поинтересовалась:

— Ты… занят?

— Нет… Просто ночью ты подгребла под себя свое одеяло, и сейчас, как бы помягче выразиться, слегка не прикрыта…

Я подняла голову повыше, наткнулась взглядом на свое голое бедро, торчащее из-под двух одеял, и усмехнулась:

— Ты пытался укрыть меня своим?

— Угу… Только ты и его подгребла…

Кое-как выпростав из-под себя одеяла и мимоходом отметив, что мышцы болят заметно меньше, я укрылась, как полагается. А потом фыркнула:

— После того, что между нами было, обнаженная чуть выше колена нога — не стоящая внимания ерунда… Поворачивайся…

— Такую прелестную ножку нельзя назвать ерундой… — галантно возразил Ронни. И наконец развернулся ко мне лицом.

— Спасибо за комплимент, граф Аурон! — улыбнулась я. — Благодаря вашим стараниям мои прелестные ножки чувствуют себя значительно лучше…

В глазах Ронни вспыхнули маленькие искорки сдерживаемого смеха:

— Ваше высочество! Я счастлив, что смог вам угодить…

Я задрала подбородок, капризно выпятила губки и… улыбнулась:

— Пыталась изобразить избалованную принцессу и поняла, что не хочу: мне приятно общаться с тобой на «ты». Без всей этой куртуазной чуши. С тобой я чувствую себя человеком, а не волчицей, обложенной стаей гончих псов. А еще я рада, что с тобой нет необходимости быть Видящей: ты всегда говоришь то, что думаешь, не пытаешься меня использовать и никогда не кривишь душой…

— Не всегда… — слегка покраснев, признался Ронни. — У меня нет опыта такого общения с девушками. И мне иногда бывает сложно перебороть себя и переступить через правила, еще вчера казавшиеся мне единственно верными…

— К какой из трех перечисленных мною категорий относится эта проблема? — усмехнулась я.

— Ну… когда я пытаюсь понять, как я должен поступить, то перебираю в голове разные варианты поступков… Значит, в этот момент мои слова… М-да… В этот момент я обычно молчу…

— Вот-вот! — хихикнула я. — А знаешь, мне тоже нелегко: вчера, когда я почувствовала твои руки на моем бедре, я…

Договаривать я не стала. Во-первых, вспомнила, что именно испытывала в тот момент, а во-вторых, поняла, что есть вещи, которые я просто обязана понять.

— Кстати, а как ты умудрился ни разу не сделать мне больно?

Ронни непонимающе пожал плечами:

— В каком смысле?

— Ну, когда разминал мне мышцы…

— Так я же тебя касался! Чувствовал, когда ты начинала напрягаться… Слышал, как меняется твое дыхание… Видел, как ты реагируешь на мои прикосновения… Ну, и менял усилие соответственно твоим ощущениям…

Я заложила руки за голову и улыбнулась:

— И все-таки ты — Видящий. Просто смотришь не так, как мы…

## Глава 43. Король Иарус Молниеносный

— Корг! Ко-орг!! Ты где, малыш?

Услышав зов, из настежь распахнутых дверей псарни тут же вылетел рослый, волчьей масти, щенок и радостно понесся навстречу королю.

Присев на корточки, Иарус Рендарр вытянул перед собой ладонь с куском свежего мяса и усмехнулся:

— Ого, какой вымахал… Скоро до отца дорастет…

— Да, сир! — отозвался Таран. — И перерастет: лапы у него уже крупнее, чем у Рагга. И кость, пожалуй, потолще…

— А как бежит! — любуясь псенком, восхищенно пробормотал король. — Жду не дождусь, когда его можно будет взять на охоту…

— Да что там осталось-то, сир?

Щенок, радостно виляя хвостом, перепрыгнул через небольшую лужу, потом вдруг остановился, плюхнулся на толстый зад и принялся ожесточенно чесаться.

Иарус Рендарр удивленно приподнял бровь, потом вскочил на ноги, подбежал к щенку и, присев рядом с ним на корточки, провел пальцем против шерсти.

— Волосожорка,[130] сир… — выдохнул оказавшийся рядом Таран.

Король потемнел от бешенства, медленно встал, набрал в грудь воздуха и зарычал:

— Манар! Ко мне!! Живо!!!

В псарне что-то загремело, из дверей вылетела пара перепуганных сук, а следом за ними — и доезжачий:[131]

— Да, ваше величество? Не увидел, что вы…

— Манар! Тварь!! У Корга — волосожорка!!! — взвыл Молниеносный.

— Да, ваше величество! Знаю… Я уже вычесал ему шерсть, смазал[132] маслом и…

— Ты что, не понимаешь? — угрожающе прошипел монарх. — Волосожорка — у моего лучшего щенка!!! Как ты допустил?

Псарь смял пальцами подол рубахи, сглотнул и, пряча взгляд, пробормотал:

— Н-не знаю, сир… Два дня мучаемся…

— Мучаетесь, значит? — вкрадчиво переспросил король. И тут же перешел на крик: — Мучается Корг! А ты и твои люди — спите и жрете!!! Таран?

— Да, ваше величество?

— Манару… и всем выжлятникам[133] — по сорок плетей! Проследишь!! Лично!!!

— Хорошо, сир…

— Учти, до смерти никого не засекать — они должны быть в состоянии хоть как-нибудь, но передвигаться…

— Хорошо, сир…

— Хотя… судя по тому, что собаки все-таки заболевают, выжлятников у меня развелось многовато… В общем, этого — поберечь, а остальных пусть секут, как полагается…

— Помилуйте, сир! — упав на колени, истошно взвыл Манар. — Мои дети не ви…

— Волосожорка завелась? Завелась. Корг болен? Болен. Значит, виноваты. Плохо учил…

Псарь опустил голову и еле слышно застонал.

— Не выведешь волосожорку за неделю — повешу… — проводив взглядом убегающего к псарне щенка, пообещал король. И, пнув смертельно побледневшего доезжачего, повернулся к телохранителю: — Пошли обратно, Таран! Все настроение пропало…

…Добравшись до кабинета, Иарус Рендарр скинул с плеч мантию и, рухнув в любимое кресло, мрачно уставился на замершего рядом с дверью телохранителя:

— Игрена ко мне…

— Сию минуту, сир! — кивнул воин, скользнул за портьеру, а через мгновение из коридора раздался его повелительный рык: — Графа Игрена — к его величеству! Немедленно!!!

…Игрен явился минут через двадцать. И тут же нарвался на раздраженный рык короля:

— Ну, и где тебя носит? Почему я должен тебя ждать?

— Ваше вели…

— Объяснения — потом! — не дав начальнику Ночного двора вымолвить и слова, продолжил монарх. — Есть новости из Элиреи?

— Новостей — предостаточно… — вздохнул граф. — И не все радуют…

— Рассказывай…

— Людям Эгера Костлявого наконец удалось обнаружить невесть куда пропавшего Законника… — начал граф Игрен. — Приблизительно полторы недели тому назад Утерс-младший объявился в Орше. Вопреки своему обыкновению, проверять местный гарнизон или шерстить Серый клан он не стал — переночевав на задрипанном постоялом дворе у Восточных ворот, граф унесся в сторону Сегрона. Увы, подстрелить его не удалось: люди Костлявого утверждают, что просто «не успели добраться до постоялого двора». Но мне кажется, причина в другом: по их же словам, Законника сопровождало то ли два, то ли три десятка воинов Правой Руки… Эти твари просто испугались…

— Двадцать черно-желтых — это не подвыпивший приказчик с чернильницей на поясе… — кивнул Иарус. И задумчиво посмотрел куда-то сквозь Игрена: — Унесся, говоришь? На Сегрон? Интересно, а к тому времени вымпелы на башнях Орша уже висели? Впрочем, какая разница? В любом случае, такой стремительный отъезд Утерса-младшего в Вэлш может быть связан только с одним — с последствиями появления Равсарского Тура в долине Красной Скалы…

Начальник Ночного двора утвердительно кивнул:

— Так и есть, сир! Вчера вечером один из разъездов, патрулировавших Зайдский тракт, наткнулся на отряд Беглара Дзагая, двигавшийся по направлению к границе графства Фарбо. Вместо указанных в подорожной тридцати человек Дзагая сопровождало двадцать два. Семеро из которых еле удерживались в седле. Если бы Тур не выполнил свое обещание, их было бы заметно меньше…

— О-о-о!!! Вот это новость!!! Та-а-ак… Немедленно отправь Дайта и своих Барсов в Сегрон. Пусть найдут место для засады где-нибудь возле Рожна: когда Законник зальет свое горе, вспомнит о вассальном долге перед Скромнягой и решит вернуться в Арнорд, они должны высказать ему свои соболезнования…

— Уже распорядился, сир! Думаю, дня через четыре они уже будут там…

— Молодец! Что еще?

— Армия Ленивца заняла Влар, сир! — глядя в пол, буркнул Игрен.

— И что тебе не нравится? — удивился Молниеносный.

— Без боя, сир! А гарнизон Влара отступил к Кижеру…

— М-да… — нахмурился король. — Это точно?

— Да, сир! — кивнул граф. — Мало того, я практически уверен, что Вильфорд сдаст и Кижер…

— Утерс Неустрашимый!

— Простите, ваше величество?

— Кижер сдаст граф Утерс! — криво усмехнулся Иарус. — Скромняга бы до этого не додумался…

— Да, но…

— Игрен, не тупи!!! — раздраженно воскликнул король. — Зачем гнать армию до границы, если точно знаешь, что Ленивец — чистоплюй, и ни за что не станет воевать с мирным населением? Скажи, онгаронцы хоть кого-нибудь убили?

— Нет, сир…

— Вот видишь! Знаешь, что будет дальше? К тому времени, как воины Нардириена доберутся до Арнорда, Неустрашимый сделает все, чтобы подготовить город к осаде. А его вассалы, которые наверняка уже съезжаются к столице, возьмут командование над рубаками де Лемойра, Бальдра Тиррера и де Варси и уйдут в леса. Когда армия Ленивца осадит Арнорд, они перекроют все окрестные дороги и лишат ее снабжения…

— А еще будут терзать ее по ночам… — вздохнул Игрен.

— Ну наконец-то догадался! Далее, как ты понимаешь, взять Арнорд с наскоку невозможно. Месяц-полтора осады — и Бадинет проклянет тот день, когда решился вторгнуться в Элирею: он потеряет как минимум половину армии, а Неустрашимый за то же самое время — от силы десятую часть… Но это — не самое худшее: для того чтобы удерживать Арнорд, Утерсу потребуется не так много сил. Значит, при необходимости, он сможет отправить часть армии в Морийор. До которого она доберется вдвое быстрее, чем от границы с Онгароном…

— То есть…

— Где именно сейчас находится армия Бадинета? — жестом приказав Игрену заткнуться, спросил Молниеносный.

— В полевом лагере неподалеку от Влара. Но не вся: сегодня утром Алая тысяча двинулась на Кижер…

— Дней шесть… От силы семь — и Бадинет будет у Арнорда… А я все еще в Свейрене! На конюшню, живо!!!

— Зачем, сир? — робко поинтересовался начальник Ночного двора.

— Прикажи седлать лошадей… — вскочив с кресла, приказал король. — Мы выезжаем. Немедленно…

— А… Беглар Дзагай?

— С ним пообщается Галиэнна: такой способный воин мне еще пригодится…


…Отсюда, с самой высокой точки Суланского перевала, армия Делирии казалась лавиной, только-только сорвавшейся с горного склона и готовящейся смести все, что попадется у нее на пути.

Смотреть на стройные ряды солдат, неумолимо приближающиеся к Клаймской долине, было приятно: легко вооруженные Волки, давно перевалившие через седловину, двигались легким бегом. И почти не отставали от Оленей.[134] Закованные в сталь Медведи двигались чуть медленнее, но зато от слитного лязга их сабатонов ощутимо сотрясалась земля.

А еще от сплошной стены щитов отражалось солнце. И превращало стройные ряды пехотинцев в сияющую невыносимо-ярким светом змею, скользящую по усыпанному первым снегом ущелью…

…Осы,[135] рассыпавшиеся по горным склонам, смотрелись не так внушительно. Зато их было много. Настолько, что ущелье напоминало реку. Текущую в Морийор…

…Обоза видно не было — коротенькая вереница телег с осадными машинами, суточным запасом продовольствия и фуража увязла в грязи неподалеку от крепости Церст. Утром. А сейчас должна была подъезжать к началу Церстского ущелья…

…«Каждая зима — это маленькая смерть… — глядя на снег, устилающий землю, мрачно размышлял монарх. — Смерть желаний, планов, надежд. Месяцы небытия, отравленные ядом бесцельного ожидания… С ума сойти: легкие, невесомые снежинки, превращающиеся в капельки воды даже от дыхания ребенка, способны превратить землю в ледяную пустыню, а горные перевалы — в непроходимое ледяное царство. Дыхание зимы примораживает пальцы к рукоятям мечей, лишает подвижности пальцы лучников и звенья кольчуг, а еще выстуживает души самых храбрых воинов. Пара дней на ледяном ветру — и армия превращается в толпу трясущихся от холода людей… Ненавижу зиму и все, что с ней связано…»

— Ветер поднимается, сир! — словно отвечая на его мысли, негромко пробормотал Таран. — Мантию подать?

— Нет… — огрызнулся король: показывать слабость своим вассалам было далеко не лучшим способом поднять их боевой дух.

Настаивать Таран не стал. Видимо, почувствовал, в каком настроении пребывает его сюзерен.

Так и не дождавшись возможности сорваться, Иарус повернул голову в сторону Церстского ущелья и хмуро уставился на пелену облаков, скрывающую его начало:

— Тварь…

— Кто, сир? — негромко поинтересовался телохранитель.

— Барон Церст, кто еще? Двенадцать тысяч ветеранов — и какая-то жалкая крепостишка! Он должен был распахнуть ворота и ползти ко мне на коленях! Если бы не недостаток времени, я бы показал ему, что такое армия Империи!!!

— Когда Урбан принесет вам клятву верности…

— Когда Урбан принесет мне клятву верности, будет поздно! — зарычал монарх. — Я рассчитывал на то, что вассалы Церста помогут обозникам втащить телеги на перевал!

— Если я не ошибаюсь, сир, то срок, который вы дали Урбану на принятие решения, еще не истек… — пожал плечами Таран. — То есть барон Церст, скорее всего, не в курсе ваших договоренностей…

— Урбан — придурок!!! Будь на его месте человек, хоть что-то понимающий в стратегии, синие вымпелы[136] уже реяли бы на надвратных башнях всех городов Морийора! А так я вынужден был оставить незахваченную крепость у себя в тылу!!!

— Вряд ли бы они продержались больше трех суток, сир!

— У меня нет даже часа! — раздраженно рыкнул Иарус Молниеносный. И, заставив себя успокоиться, вполголоса добавил: — Утерс Неустрашимый — неприятный противник. Этот его ход с отступлением уже спутал мне все планы. А если он догадается, что именно я затеял, то тут же отправит на помощь Урбану как минимум половину своей армии…

— Половину, сир? — удивленно переспросил телохранитель.

— Да! — кивнул монарх. — Для того чтобы удержать Арнорд, ему хватит и второй. Ему не надо объяснять, что как только я займу Лативу и обеспечу бесперебойное снабжение своей армии продовольствием и фуражом, Элирея будет обречена. Поэтому-то я и тороплюсь…

— Понятно, сир… — задумчиво пробормотал Таран. — Мне кажется, что Церст нам не помешает: силенок у них маловато, даже на обозы нападать некому. Нравится сидеть за стенами — пусть себе сидят…

— Да плевать на барона и его вассалов: когда Урбан принесет мне вассальную клятву, всем им придется вымаливать у меня прощение… Главное, чтобы он догадался послать весточку своему сюзерену: к вечеру мы будем у Клайма, и армии потребуется что-то есть…


…И Клаймский тракт, и прилегающие к нему поля оказались одним сплошным болотом. Сравнительно более легкие Осы и Волки двигались по нему по колено в грязи, Медведи проваливались до середины бедра, а Оленям пришлось спешиться и вести коней в поводу. Четырехчасовой марш от выхода из ущелья и до начала Черменских холмов вымотал армию сильнее, чем двухдневный переход от Ларса до Суданского перевала. Даже самые выносливые воины хрипели от усталости и периодически теряли равновесие.

Стоило Иарусу Молниеносному представить, каково здесь придется обозникам с их телегами, как его охватывало бешенство: тяжело груженные рыдваны вряд ли смогут добраться до Клайма раньше чем через сутки. То есть, если Урбан не успел дать своим вассалам все необходимые распоряжения, то армии предстояла голодная ночевка.

«Тварь!!! — мысленно рычал король. — Трусливая и нерешительная тварь! Нет, чтобы смириться с поражением сразу, и загодя сделать все, что мне нужно? Собрать достаточный запас продовольствия и фуража, разбить полевой лагерь, назначить людей, ответственных за приготовление горячей пищи. И конечно же сообщить о принятом решении и мне, и своим вассалам! А так я должен ломать голову, подготовил он хоть что-то или нет! И гнать с собой обозы. Ну, Красавчик, я до тебя доберусь…»

— Я ему не завидую, сир! — усмехнулся Таран.

«Вот. Уже и думаю вслух…» — сокрушенно подумал Молниеносный. И удивленно уставился на несущегося к нему пешком (!) начальника Ночного двора.

— Ваше величество! Там это… армия… — с трудом переведя дыхание после пробежки по грязи, пробормотал граф Игрен. — Армия Урбана! В боевом порядке!!!

— «Там» — это где? — зарычал Иарус. — Ты что, докладывать разучился?

— Тяжелая пе… пехота — на склоне Большого Черменского холма, сир! Фу-у-у… Легкая — на… на склоне Малого… Кроме того, пропали разведчики, посланные в Клаймский лес и… к Глубокому оврагу…

— Та-а-ак… — угрожающе прошипел Молниеносный. — А шатра самого Урбана не видно?

— Шатры стоят. Аж три… На Большом Черменском. Но чьи — непонятно: стяги мокрые, висят неподвижно…

— Красавчик решил повоевать? — криво усмехнулся король. — Что ж, я не против! Повоюем…

## Глава 44. Аурон Утерс, граф Вэлш

— А вот и Иарус… — хмуро буркнул Урбан Красивый, увидев бесформенное черное пятно, постепенно протаивающее сквозь серую пелену непрекращающегося дождя. — Разворачивает армию в боевые порядки…

— Да, сир… — поддакнул ему граф Мальир, стоящий рядом со стременем коня своего сюзерена.

— Двенадцать тысяч солдат! И… одни ветераны… — судя по голосу, короля Морийора слегка потряхивало от страха. — Снежные Барсы, Медведи, Волки…

— А кто еще, ваше величество, сумеет перейти через горы за двое суток? — усмехнулся я. — Да еще в такую погоду…

— Немногие… — тяжело вздохнул король Урбан. — И это меня пугает…

— Зря… — я равнодушно пожал плечами. — Его воины голодны и наверняка еле стоят на ногах. Обоз безнадежно отстал. Атаковать сейчас — сумасшествие…

— Иаруса не зря прозвали Молниеносным… — угрюмо буркнул граф Мальир. — Он — великолепный стратег. А его воины не знают поражений…

— Пора поднимать вымпел, граф! — напомнил я. И улыбнулся, вспомнив, как армия Делирии покидала ущелье Кристальной.

Видимо, моя улыбка вывела тысячника из себя. Он надулся, надменно посмотрел на меня и… заткнулся. Видимо, правильно оценив мой бешеный взгляд.

— С-с-сию минуту, ваша светлость! — прошипел он. И, повернувшись к своему адъютанту, что-то угрюмо пробормотал.

Поворачиваться и проверять, подняли ли вымпел, я не стал: оскорблять графа Мальира еще и таким образом мне показалось излишним.

— Вымпел поднят, сир! — доложил граф. Не мне, а своему сюзерену. Причем с таким видом, как будто этот самый вымпел подняли не на вершине Большого Черменского холма прямо за порядками тяжелой пехоты королевства Морийор, а на крыше дворца Иаруса Рендарра в Свейрене.

Я с трудом удержался от улыбки. А Урбан Красивый раздраженно фыркнул:

— Мальир! У тебя такой вид, как будто для этого тебе пришлось пробиться через строй Медведей!

Граф склонился в куртуазнейшем поклоне:

— Я просто рад вам служить, ваше величество!

— А вот и ответ… — негромко буркнул я, увидев, что над рядами закованных в сталь делирийцев появилось едва заметное белое пятнышко.

Урбан Рединсгейр еле слышно скрипнул зубами, потом мрачно посмотрел на меня и вздохнул:

— Вы уверены, что… это правильное решение?

Я утвердительно кивнул:

— Да, ваше величество…

— Тогда удачи…


…Никакого сходства между Иарусом Рендарром и Илзе я не заметил. Грубое, словно вырубленное топором лицо Молниеносного отличалось от милого личика его дочери так же сильно, как кулачный щит — от ростового. Глубокие складки на лбу; глаза, сверкающие из-под кустистых бровей, густая черная борода и усы. А еще — широченные плечи, мощная шея, плотно сбитый торс. В глазах — не спокойствие и уверенность в себе, а непреклонность, презрение ко всему окружающему миру и гнев. В общем, отец ее высочества смотрелся… зверем. Самым настоящим. От которого стоит держаться подальше.

Кстати, и голос у него оказался под стать внешности — густой, чуть хрипловатый бас:

— Не понял? А где Урбан? Граф Мальир? Вы что, язык проглотили?

Мгновенно забыв про сравнительный анализ, я чуть-чуть пришпорил кобылку и, поравнявшись с растерявшимся тысячником, сбросил с плеч мокрый серый плащ…

Увидев черно-желтое сюрко и рукояти моих мечей, Молниеносный нехорошо прищурился:

— Граф Аурон Утерс по прозвищу Законник, не так ли?

Я склонил голову:

— Да, ваше величество…

— Интере-е-есно… — король Делирии задумчиво посмотрел в сторону Клаймского леса, а потом снова уставился на меня:

— И какое количество воинов вы с собой привели?

Я удивился. Если не сказать, опешил. Потом вспомнил характеристику, данную Иарусу отцом, и заставил себя успокоиться.

«Мгновенно просчитывает ситуацию. Способен сделать правильные выводы, основываясь на разрозненных и на первый взгляд никак не связанных между собой фактах…»

— Что, не знаете, что именно вам можно говорить? — в глазах короля появилась насмешка.

— Вполне достаточно, чтобы переломить ход сражения в нашу пользу… — буркнул я.

— Сомневаюсь… — пожал плечами Рендарр. — Ваш отец, граф, блестящий полководец. Но даже он не сможет удержать Арнорд, имея в своем распоряжении меньше чем половину армии…

Я улыбнулся:

— Ваше величество! Говорят, вы считаете, что война — это игра умов?

— Верно…

— И что войны начинаются задолго до того, как солдаты противоборствующих сторон выходят из своих казарм?

— Тоже верно…

— Тогда вы уже проиграли…

Иарус Молниеносный жизнерадостно расхохотался:

— А вы шутник!

— С чего вы взяли, что я шучу? Я просто констатирую факт…

Рендарр презрительно скривил губы:

— Хотелось бы узнать, на чем основана ваша уверенность…

«Осторожен. Расчетлив. Никогда не лезет на рожон. Терпеть не может недостаток информации…» — мысленно повторил я. И пожал плечами:

— С удовольствием расскажу. И даже покажу… Для начала посмотрите направо…

Как только я вскинул над головой кулак, вся опушка Клаймского леса пришла в движение. Видеть этого я конечно же не мог — смотрел в глаза Рендарра, — но прекрасно знал, что и как там будет происходить.

— Вассалы де Лемойра, де Варси, Бальдра Тиррера… Де Клади, де Байсо, Утерсы, конечно же… О-о-о!!! Брейли? Нейриоры? Де Фарки? Хм, а потерять Арнорд вы не боитесь?

— А чего за него бояться? — ухмыльнулся я. И медленно поднял над головой левую руку…

Иарус Молниеносный кинул взгляд на раскисшее поле перед Глубоким оврагом и помрачнел:

— Вы хотите сказать, что наступление армии Нардириена было… дезинформацией?

Я утвердительно кивнул:

— Его величество Бадинет оказался верен своему слову и послал на помощь Морийору Алую, Белую и Зеленую тысячи…

«Не теряется в самых безвыходных ситуациях. Великолепно держит удар…»

— Что ж… Передайте мое восхищение барону Ларэ, графу Орассару и своему отцу: великолепная работа дипломатического корпуса и Тайной службы и не менее великолепное управление войсками…

— Искренне благодарю, ваше величество! Обязательно передам…

— Что ж, пожалуй, я вынужден признать, что эта партия — действительно за вами…

— Не партия, ваше величество! — отрицательно помотав головой, сказал я. — Игра…

Иарус Рендарр посмотрел на меня, как на ребенка, сдуру вцепившегося в неподъемный двуручник, и усмехнулся:

— Мой юный граф! Я понимаю, что вы гордитесь оказанной вам честью и что вам безумно приятно чувствовать себя победителем. Но мой вам совет: даже в такой ситуации говорите только то, что вам поручили…

— Благодарю за совет… Приму к сведению… Кстати, ваше величество! Можем мы продолжить беседу наедине? — предложил я, пропустив мимо ушей завуалированное оскорбление.

— Зачем? Все ясно и так…

— Не все… — холодно улыбнулся я. — Помнится, вы утверждали, что информация — это половина победы? Так вот, хочу напомнить, что целых двое суток вы были лишены возможности получать какие-либо новости… А они стоят того, чтобы о них поговорить…

— Что ж, раз я лишен удовольствия повоевать, то… так и быть, послушаю… — Жестом приказав своим спутникам оставаться на месте, Молниеносный пришпорил своего коня. Я, естественно, поехал следом.

Проехав с треть перестрела, он осадил коня, развернул его ко мне и вопросительно приподнял бровь:

— Ну, и что именно вы хотели мне сказать?

— Для начала озвучу новость, о которой вам следует знать: его величество Бадинет Нардириен знает, кто является настоящим виновником гибели его вассалов…

Рендарр великолепно изобразил непонимание:

— Что вы имеете в виду?

— Я снял обе личины. И помог основам вспомнить о Кошмаре…

Лоб Иаруса прорезали глубокие морщины:

— Даже так?

— Это еще не все. Я наложил личину на известного вам Беглара Дзагая и отправил в Свейрен четыре десятка воинов…

— С ним было…

— …двадцать два… — холодно кивнул я. — Остальные двигались скрытно… В общем, Видящих у вас больше нет. И уже никогда не будет…

Лицо Рендарра пошло бурыми пятнами:

— Что-о-о?

— Галиэнна Нейзер, Аньянка Нейзер, Даржина Нейзер, Лития Нейзер, Марила Нейзер… Я никого не упустил?

Король схватился рукой за грудь и захрипел:

— Это… это… это…

— Это еще не всё… — не дав ему договорить, кивнул я. — В вашем окружении — несколько моих личин. В окружении вашего сына — тоже… В общем, эта игра мне не нравится. И я ее ЗАКОНЧИЛ…

## Глава 45. Король Вильфорд Четвертый Бервер

— Беседуют… — нервно поежившись, буркнул Бадинет Нардириен.

— Угу… — кивнул король Вильфорд.

— Долго…

— Угу…

— Да что ты все «угу» да «угу»? — рванув на горле завязки плаща, раздраженно воскликнул Ленивец. — Неужели тебе все равно, к чему они придут?

Бервер улыбнулся и пожал плечами:

— Иарус уйдет. Сегодня же. И не тронет даже Церст…

— Почему ты в этом так уверен? И вообще, не понимаю, зачем вы отправили на переговоры мальчишку? Что он вообще сможет там сделать?

— Всё. Этот мальчишка — Утерс…


Конец второй книги.

# Примечания

1

«Забыть о контроле» — здесь и далее курсивом будут выделяться термины Видящих.

2

Длинник — вид кнута.

3

Основа — человек, на которого накладывается второе сознание.

4

Так называемый «язык».

5

Отзеркаливает — повторяет. Чуть мягче и не до конца. Пытается установить связь.

6

Навье урочище — свалка в окрестностях столицы, куда обычно свозят падаль.

7

Байсо — город на северо-западе Элиреи, на границе с королевством Морийор.

8

Личина — вторая личность, наложенная на основу.

9

Поводырь — человек, сопровождающий личину и контролирующий выполнение задания.

10

Серый клан — название уголовного мира Элиреи.

11

Десница — правая рука.

12

Граф Игрен — бывший командир отряда Барсов, ныне — начальник Ночного двора Делирии.

13

Предложить руку — военный союз.

14

Дватт — уважительное обращение к вождю.

15

Альджам — ритуальное самоубийство.

16

Гюльджи — в эпосе равсаров что-то вроде валькирии.

17

Ардат — поиски кровника.

18

Нивейл — столица королевства Ратмар, расположенного северо-восточнее Делирии.

19

Скрытны — воины Внутренней стражи, работающие в толпе.

20

Серая глина — местное средство маскировки, отбивающее запах человеческого тела.

21

Взгляд влево-вверх — зрительные воспоминания.

22

Еще не опоясана? — В этом мире после совершеннолетия на платье у девушек появляется поясок.

23

Взгляд вправо-вниз соответствует кинестетическим воспоминаниям. То есть воспоминаниям о пережитых ощущениях.

24

Описано в первой книге «За гранью долга».

25

Корпия — надерганные нити или ткань для перевязки ран или язв.

26

Навье урочище — свалка недалеко от Свейрена.

27

Мессир Угтак — королевский лекарь.

28

Веретенка — одна из самых ядовитых змей Диенна.

29

«Стенка» — вид боевого построения воинов Правой Руки.

30

Щитовые — вид налога в средние века.

31

Палочки ушеры — благовония на основе местных наркотиков.

32

Равенн — город на границе между Морийором и Элирией.

33

Клайм — город в Морийоре.

34

Крепость на границе между Морийором и Делирией.

35

Движение глаз по такой траектории называется петлей лжи.

36

Урбан Рединсгейр Красивый — король Морийора.

37

Цветок Пламенной Страсти — местный афродизиак.

38

Свеча с экстрактом милитриски — «химия» из арсенала Видящих.

39

Собственноручно расставленные силки — аналог нашего «не рой другому яму».

40

Деревянный крест с выемками под плечами, предплечьями, бедрами и голенями облегчал палачу перебивание костей.

41

Вид казни, при котором у человека на спине вскрывают и разводят в стороны ребра, а потом достают наружу легкие.

42

Вид казни, при котором человека поят раскаленным свинцом.

43

Дубло, шамша, известье — материалы, используемые при дублении кожи.

44

Пояс леди Ирикнии — созвездие северного полушария.

45

Эдилье — Избранник.

46

Гюльджи-эри — предводительница валькирий.

47

Меч Полуночи — легендарный клинок равсаров.

48

Эйлешш — заготовка, из которой боги куют Великие Мечи.

49

Юлдуз-итире — Кобылица Рассвета, одно из самых красивых созвездий северного полушария.

50

Лайши — северянин.

51

Полная рука — десять человек.

52

Термен — тысяча всадников. Дословно — сотня полных рук.

53

Ош-иштар — буквально «стена севера». Так степняки называют самый южный город Морийора, Дилесс.

54

Субэдэ-бали — бог воинского счастья у степняков.

55

Ойра — буквально: «да будет так»… Выражение согласия у степняков.

56

Шакалы — одно из созвездий северного полушария.

57

Сердце Степи — озеро, рядом с которым живут старейшины и шаманы ерзидов.

58

Одизи-лашшар — ужас песков. Созвездие северного полушария.

59

Ерзиды — самоназвание степняков.

60

Полная рука — десять человек.

61

Ичитай — глава Полной Руки. То есть десятник.

62

Белая кошма — ковер, на который складывается доля военного вождя.

63

Касым-шири — тысячник Касым.

64

Диагностика пульса проводится двумя руками. Пальпируются шесть точек — по три на каждом запястье.

65

Хороший врач-иглорефлексотерапевт должен различать 12 видов пульсов, соответствующий каждому из 12 меридианов, и различные патологические оттенки каждого пульса. В Древнем Китае различали 27 видов пульса.

66

В Китае чувствительность пальцев диагноста развивали специально.

67

Латива — столица королевства Морийор.

68

Лайназ — младший побратим… Что-то вроде вассала и друга в одном лице.

69

Адэты — свод неписаных законов у равсаров.

70

Фалахш — окалина. Пренебрежительный эпитет по отношению к мужчине и воину.

71

Яд, используемый Видящими для устранения неугодных.

72

Балар — старший побратим.

73

Птицы смерти — так на Диенне называют ворон.

74

Десница — правая рука. По Уложению королевства Элирея, лицо, уличенное в краже в первый раз, наказывается усекновением правой руки. Второй раз — казнью через повешение.

75

Койф — кольчужный или полотняный капюшон.

76

Взгляд вправо-вверх — представление некоего визуального образа. Фантазирование.

77

Нектар — в греческой мифологии напиток богов, дарующий бессмертие.

78

Амброзия — в греческой мифологии пища богов, дарующая бессмертие и красоту.

79

Равельник — сильнейший стимулятор. Вызывает привыкание, а при постоянном применении разрушает мозг.

80

Рейвейн — город богов.

81

Лайш-ири — северянка.

82

Наэли-иштар — дословно «мать севера». Богиня Северного Ветра.

83

Адгеш-юли — красавица из сказок, никогда не видевшая солнца.

84

Айнур — кусок ткани, используемый степняками в качестве стола.

85

Высокая юрта — жилище вождя.

86

Зеленая кошма — место советника вождя.

87

Идэге-шо только вырвался на свободу — то есть около полуночи.

88

Согласно легендам ерзидов, единственный удар, который пропустил Субэдэ-бали за свою бесконечную жизнь, оставил след на его лице.

89

Алуг — что-то вроде шамана.

90

Ларс-ойтэ — стойбище торговцев. Город в Морийоре, чуть севернее Ош-иштара. По-морийорски — Найриз.

91

Стойбище, в котором проживают старейшины и шаманы ерзидов.

92

Орс-алуг — верховный шаман ерзидов.

93

Ичит — десяток.

94

Лагитка — река, за которой заканчивается степь

95

Пардус — леопард.

96

Рокран-алад — вождь одного из крупнейших племен ерзидов.

97

Эрдэгэ — советник вождя.

98

Влево-вверх — зрительные воспоминания.

99

Изумрудка — Изумрудная Роща, деревня в графстве Вэлш.

100

В случае войны часть крестьян мобилизуется.

101

Хауберк — вид кольчужного доспеха.

102

Падучая — аналог эпилепсии.

103

Камер-юнкер — самый нижний придворный чин.

104

Лахчи — самоназвание небольшой народности, славящейся своим упрямством.

105

Алаира — река, протекающая через столицу королевства Онгарон.

106

Маллар — столица королевства Онгарон.

107

Груша — весьма специфический инструмент для пыток.

108

Большой Хэйвар — совет вождей племен степи.

109

Вскинуть саблю — проголосовать «за».

110

Морри — боевой клич армии Морийора…

111

Принц Ротиз, маркиз Лиеннский — третий сын Вильфорда Бервера (см. первую книгу «За гранью долга»).

112

Барон Карл Эйдиар — посол Онгарона в Элирее.

113

Аристарх Найлинг по прозвищу Бурдюк — король Вестарии, восточного соседа Элиреи.

114

Конрад Шестой Баррейр — король Баррейра, расположенного южнее Онгарона.

115

Сборный дом — комплекс казарм, в котором размещают прибывающие в столицу войска.

116

Арти де Венгар — отец баронессы Майянки Квайст.

117

«Живот — за живот» — в данном случае баронесса рассуждает об имуществе.

118

Нет крови — значит, она их не убивала.

119

Ворон — один из коней Иаруса Молниеносного.

120

Влар — город неподалеку от границы с королевством Онгарон.

121

Мэтр Угтак — лекарь Иаруса Рендарра.

122

Элкор — город рядом с границей Элиреи и Онгарона, в отрогах Эмейских гор.

123

Чиграк — пограничная река.

124

Барон Алан Глайр — командир Алой тысячи.

125

Пес — презрительное прозвище сотрудников Тайной канцелярии Онгарона.

126

Плащ правосудия — аналог т. н. Нюрнбергской девы — железный или деревянный саркофаг с торчащими изнутри шипами или лезвиями.

127

Крест смирения — аналог нашего «молитвенного креста» — пыточного инструмента, используемого для длительной фиксации пытаемого в крайне неудобной позе.

128

Стойка для пытки «желудочным огнем» в нашей истории называлась «дочерью дворника» или «аистом». От фиксации головы и конечностей в неестественно скрюченной позе у преступника вызывался сильнейший мышечный спазм в области живота.

129

Барон Ушер де Ларэ — посол Элиреи в Онгароне.

130

Волосожорка — местное название собачьей вши (волосоеда).

131

Доезжачий — старший гончего отделения псового двора.

132

Смазал маслом — реальный рецепт борьбы с собачьими вшами.

133

Выжлятник — охотник, ведающий гончими псами.

134

Олени — конница Иаруса.

135

Осы — лучники.

136

Синий вымпел — знак готовности к капитуляции.