# Сказки старого Вильнюса III

Макс Фрай

В центре города Вильнюса ровно сто восемь улиц. И если ходить по ним достаточно долго, то есть почти каждый день на протяжении нескольких лет, на некоторых улицах можно стать свидетелем удивительных историй. А на некоторых — даже их участником. В подобных случаях, я знаю, обычно говорят — дескать, такие истории могли, конечно же, произойти где угодно. Но мы этого утверждать не станем — зачем же людей обманывать? Нет уж, эти истории могли случиться только у нас в Вильнюсе. И только гуляя по улицам здешнего Старого города, можно было их сперва услышать, а потом записать. Это уже третий том «Сказок старого Вильнюса». И много еще впереди.

## Улица Аушрос Варту. Aušros Vartų g. После того, как всё


— Что бывает после того, как все заканчивается? — спрашивает Евка.

Зря она спрашивает об этом меня. Я не священник, не философ-мистик, не духовидец, беседующий с ангелами, когда тем приходит блажь поболтать. Обычный человек, плохой художник, хороший портной, бывший друг Евкиного бывшего мужа. И ее лучший друг.

Когда-то мы отлично проводили время втроем — Витька, Евка и я. А теперь Евка умирает, а Витька сбежал на край света еще полтора года назад, как только узнал о ее диагнозе. А я — ну что я. Явно не тот человек, которого следует спрашивать о важных вещах. Но Евка известная растяпа, никогда не умела сделать правильный выбор. Даже в мужья взяла самого ненадежного человека в мире, а вот теперь безошибочно отыскала наихудшего теософа — меня.

Эх, Евка, Евка.


Я никогда не был в нее влюблен. Мы просто дружили. Сперва потому, что Евка вышла замуж за моего лучшего друга и стала как бы обязательным приложением к нашим встречам — хочешь не хочешь, привыкай. Но потом время расставило все по местам, и оказалось, что ни к кому Евка не прилагается, она сама по себе. Золотая девчонка. Думал, таких не бывает.

Нам всегда было интересно вместе, как в ранней юности, когда дружба нужна для того, чтобы совместными усилиями познавать мир и хоть как-то разбираться с постоянно прибывающей информацией о нем. Ставили друг другу любимую музыку: «Как тебе Нина Хаген?» «Неужели Лори Андерсон никогда не слушала?» Бурно ссорились, обсуждая книги, и немедленно мирились, узнав о большой выставке Базелица или Бойса — где-нибудь условно недалеко, всего в полутора тысячах километров от нас, и надо срочно понять, как мы будем туда добираться. Евка приохотила меня к фильмам Клода Шаброля и Жака Риветта, а я нанес сокрушительный ответный удар Джармушем. Евка научила меня делать смородиновое вино, запускать воздушных змеев и кататься на роликовых коньках. Я уговорил Евку достать из шкафа заброшенную со школьных лет скрипку и сшил для нее лучший в мире пиджак, с настоящими часами на груди. То есть оставил на виду стрелки, а часовой механизм с крошечной батарейкой спрятал под подкладку, и счастливая Евка ходила по городу, звонко тикая, сверкая парчой и вельветом лоскутного циферблата, первая в мире девушка-хронометр, только сегодня, только у нас. Мы азартно резались в покер ночи напролет, отплясывали линди хоп на вечеринках, разрисовывали стены дружественных кафе, устраивали импровизированные уличные концерты для соседских детей, и еще столько всего замечательного делали мы вместе с Евкой — не перескажешь.

Боже, какие же мы были прекрасные веселые дураки всего два года назад. Вот бы еще так пожить. Хоть когда-нибудь.

Но ничего не выйдет, потому что Евка скоро умрет. Может, завтра, может, через неделю. Счет в любом случае идет на дни, и она это знает. И Зося знает, и я.


Зося — Евкина старшая сестра, больше у них вообще никакой родни. Не знаю почему — никогда не расспрашивал. Зося молодец, забрала Евку к себе домой, на Аушрос Варту. Дома гораздо лучше, чем в больнице, здесь клетчатые пледы, цветы на подоконниках, ласковая серая кошка Брыська, сладкие кухонные запахи, колокольный звон и солнечный свет сквозь зеленые занавески, здесь человеческая жизнь кажется хорошей штукой, которая не может вот так ни с того ни с сего взять и закончиться ничем.

Мне — и то не верится.

— Что бывает после того, как все заканчивается? — настойчиво спрашивает Евка.

И я, дурак несчастный, глупый тупица, за сорок лет так и не выучившийся вдохновенно врать, бормочу:

— Я не знаю.

— Витька однажды рассказывал, ты в детстве почти утонул, еле откачали, — говорит Евка.

А толку-то, думаю я. Все равно ничего не помню. Ни пресловутого света в конце тоннеля, ни добрых ангелов, ни покойных прабабушек, вышедших мне навстречу, ни каких-нибудь тибетских милосердных божеств. Мне же тогда пяти лет еще не было. Я даже о самом событии знаю только с маминых слов; она меня потом лет до пятнадцати на пляж не пускала. Собственно, дай ей волю, до сих пор не пускала бы, просто я научился удирать без спроса. И не только на пляж.

— Я больше никого такого не знаю, — говорит Евка. — Чтобы умер, а потом ожил. Некого больше спросить. А мне сейчас только это и важно.

Мне тоже сейчас только это и важно, думаю я. Хотел бы я быть наивным дураком, уверенным, будто после того, как здесь все закончится, где-нибудь что-нибудь начнется. Ослепительно прекрасное. Для Евки. Тогда не так страшно навсегда с ней расставаться.

— Золотая лестница, — говорю я.

И мысленно хватаюсь за голову. Боже, какая глупость. Что я несу. Какая, к черту, лестница. Да еще и золотая. Это же не ребенок и не старушка суеверная, а Евка. Человек с двумя гуманитарными образованиями. Кого я хочу обмануть.

— Вот, — она почти улыбается. Насколько это вообще возможно. — Так и знала, ты что-то помнишь.

— Золотая лестница спускается с неба, — говорю я. — Но не металлическая. Мягкая. Из чего-то вроде толстого каната. Но позолоченного. То есть сплетенного из золотых волокон. Наверное. По-хорошему, надо бы поближе посмотреть.

Несу все это просто от отчаяния. Понимаю, что если уж ляпнул, надо развивать тему. И не дай бог мне сейчас остановиться, запнуться или покраснеть, потому что Евка мне верит. Поздно придумывать что-то умное. Раньше надо было. А теперь выкручивайся как можешь. Только не умолкай. Говори. Говори. Говори.

— Я был еще жив, но уже не понимал, что тону. Не чувствовал, что вокруг вода. Не задыхался. Просто смотрел, как лестница спускается с неба. И так ей радовался, как вообще никогда ничему в жизни. Ничего на свете так не хотел, как ухватиться за эти золотые канаты и полезть вверх. Если бы мне тогда велели выбирать — ожить и попасть домой к маме или лезть по золотой лестнице, — у мамы не было бы ни единого шанса. Хотя она у меня хорошая. Я ее очень люблю, а в детстве вообще обожал. Но когда глядел на золотую лестницу, даже не вспомнил, что где-то есть мама. И другие люди. И какая-то жизнь. Такое счастье было просто смотреть на золотую лестницу. И даже вообразить не могу, как здорово было бы по ней лезть! Но меня, как видишь, все равно откачали. В первые дни после этого я все время плакал. Взрослые думали, от пережитого страха, а я им ничего не объяснял. Откуда-то знал, что золотая лестница — это тайна, никому нельзя рассказывать. Потом я о ней забыл, конечно. А теперь ты спросила, и я вдруг вспомнил. Надо же.

— Ежи, дружище. Как же хорошо, — говорит Евка. — Если самому хочется по этой лестнице лезть, то, наверное, не страшно, да?

— Очень хочется, — твердо говорю я. — И совершенно не страшно.

— Хорошо, — повторяет Евка. — Тогда хорошо.

* * *

— Так странно, Ежинька, — говорит Зося. — Так это все странно.

Она мертвой хваткой вцепилась в мой рукав. Хотя я раз сто уже пообещал, что никуда не уйду, даже ночевать останусь, если будет нужно. Но своими руками держать, конечно, надежней, чем полагаться на слова, я понимаю.

— Так этого дня боялась, — говорит Зося. — Каждое утро думала: ну пускай еще сегодня поживет, один денек, неужели жалко? И еще один. И еще. Совсем не понимала, как это можно — взять и отпустить человека в смерть. А не отпускать я не умею. Не знала, что буду делать, когда Евка все-таки уйдет. И вот — все, ушла. И при этом так улыбается, как будто ничего лучше смерти не может случиться с человеком. Вот правда, улыбается. Как будто там хорошо. Даже я ей поверила, представляешь?

И начинает плакать. Это вроде бы правильно. То есть гораздо лучше, чем сдерживаться, все так говорят.

— Хочешь на нее посмотреть? — спрашивает Зося. — Попрощаться.

Господи, конечно, я не хочу смотреть на мертвую Евку. Но ясно, что придется. Зосе это зачем-то надо. Глядит умоляюще, тянет меня за рукав. И хорош я буду, если стану сейчас с ней препираться.


— Смотри, Ежинька, — говорит Зося. — Она улыбается. Мне не показалось. Не обманываю себя. Правда же?

— Правда, — отвечаю я.

Но смотрю не на мертвую Евку. А вниз, туда, где на темно-вишневом ворсе старенького Зосиного ковра сверкают обрывки золотых волокон. Один, два, три — господи, да сколько же их тут.

## Улица Бокшто. Bokšto g. Оплата по договоренности


Сразу видно, хорошая девчонка. Серьезная. Смотрит на меня так, что другой подумал бы: «Ого, я ей нравлюсь!» Но я человек опытный. Этот заинтересованный взгляд художника, изучающего особенности строения моих лестничных мышц, расположение ключиц и прочие анатомические подробности, знаю очень хорошо.

Говорю:

— Привет. Это я.

Улыбается откуда-то издалека, скорее своим мыслям, чем мне. Ничего, лишь бы улыбалась. Добрый знак.

— Диспозиция, — говорю, — такова. У нас за спиной городская филармония. Слева — улица Диджои, Ратушная площадь, фонтан и прочие бесхитростные радости городского бытия. Справа — Врата зари, то есть улица Аушрос Варту. В начале ее стоит базилианский монастырь, в конце — знаменитая Острая брама, а между ними образцовый туристический набор: храмы, блины, деревянные ангелы, янтарные брошки, льняные салфетки, светлое пиво и темный квас. И самое главное: прямо у нас под носом — лучший кофе в городе. Впрочем, дегустацию придется отложить до завтра, а пока просто запомни этот оранжевый ромб. Где бы он ни попался тебе на глаза, знай, что ему можно довериться. А теперь вперед. Нас ждет улица Бокшто, и это так много, что даже не знаю, успеем ли мы все захапать в один присест.


Говорю:

— Выбирай дорогу. Можем пойти по Швенто Казимеро. Это очень красивая улица. Вон та, где арка. С ней только одна проблема — поющие стены. Ну, строго говоря, это не проблема, а дополнительное удовольствие. Но ты в городе новенькая, так что, будь уверена, уж они расстараются, чтобы тебя приворожить. И наверняка добьются успеха. Заслушаешься, откажешься идти дальше, застрянешь там до утра. В принципе ничего страшного, прекрасно проведешь время. Но тогда плакала наша экскурсия. Так что смотри сама.

— А как еще можно пойти?

— Например, по улице Субачяус. Стены там тихие, мостовая смирная, деревья заняты своими делами, на прохожих ноль внимания. Единственное, что по этой улице вечно бродят двойники наших старых друзей, останавливают, заводят разговоры, порой довольно тягостные. Но если помнить, что они просто похожи и к тому же всегда врут…

— Ох, нет. Лучше не надо. Слушай, а можно пройти на Бокшто по крышам, например?

Такая молодец.

— Еще как можно, — говорю я. — Давай руку.

Ладонь у нее теплая, изумрудно-зеленая — на ощупь, конечно, с виду-то рука как рука. Никогда, наверное, не избавлюсь от детской привычки ощупывать чужие цвета, да и не уверен, что надо. Это, конечно, беспардонное вторжение в личное пространство; с другой стороны, а что не вторжение? Родиться — это и есть вторгнуться в чужое пространство, да столь бесцеремонно, что все последующие поступки — уже мелочи.


— Я флюгер! Смотри! Я делаю ветер!

Вертится на скользкой черепице, размахивает руками, хохочет, и свежий весенний ветер, зеленый, как ее ладони, начинает потихоньку отряхивать пыльную июльскую листву. Говорю же, отличная девчонка. Сразу все поняла.

Спрашиваю:

— Ну что, продолжим экскурсию? Или ну ее к черту, будешь дальше тут плясать?

— А можно еще немножко поплясать, а потом сразу экскурсию?

— Тогда пляши вон в том направлении. И думай, как мы будем отсюда слезать.

— А ты что, не знаешь?!

— Знаю, конечно. Но это же твоя прогулка. Поэтому думай. И — вперед.


Но не тут-то было. Дорогу нам преграждает кудрявая красотка в форме офицера полиции. Вот это номер. По крышам они за мной еще не бегали.

Девочка моя застывает на месте, распахнув рот, а я заранее содрогаюсь от внутреннего хохота. Но пока держу себя в руках.

— Каааакиииие люди, — протяжно говорит Таня, демонстративно положив руку на кобуру. — Какие замечательные люди без лицензии на индивидуальную работу с туристами бродят тут, пугая мирных граждан.

— А также мирных сов и мирных летучих мышей, — подхватывает Альгирдас.

Он сидит на трубе, ест мороженое и в отличие от Тани даже не пытается выглядеть серьезным.

— С каких это пор для прогулки со старой подружкой требуется лицензия? — ухмыляюсь я.

— Сколько минут ты знаком со своей «старой подружкой»? — строго спрашивает Таня. — Пять? Или целых десять?

— Обижаешь. Никак не меньше четверти часа. Крепкая, проверенная временем дружба. Не придирайся.

— Буду придираться, пока не получу взятку, — говорит Таня. — Я неумолима.

Ну вот. Теперь я могу схватить ее в охапку и закружить — быстро, быстро, еще быстрее, еще. Я — лучшая в мире карусель, и хитрая Таня хорошо это знает.

— Хватит! — кричит она, задыхаясь от счастливого смеха. — Немедленно поставь меня на место!

Если я послушаюсь, Таня мне этого не простит.

— Эй, парень, — говорит наконец Альгирдас, — верни мне коллегу. Что я стану делать, если ты окончательно развеешь ее по ветру?

Вот его реплику игнорировать нельзя. У Альгирдаса идеальное чувство времени. Поэтому я аккуратно возвращаю Таню на землю, вернее, на черепичную крышу, даю ей отдышаться и только тогда отпускаю, предварительно поцеловав в обе щеки.

— Я страшно отомщу, — обещает она. — Завтра же снова тебя поймаю, вот увидишь.

— Всегда к твоим услугам. А теперь побегу. Видишь, девочка уже на краю крыши, нельзя ей там долго одной стоять.

Она действительно стоит на самом краю и смотрит, как за рекой, с вершины Гедиминова холма медленно сползает сияющий туман.

— Как же это красиво! А у тебя что, правда нет лицензии?

— Конечно нет. Причем не только у меня, а вообще в природе. Просто у моих приятелей множество умеренно остроумных способов дать мне понять, что они соскучились. Но бог с ними. Видишь эти ворота? Смотри внимательно, запоминай, потому что на самом деле никаких ворот тут уже давным-давно нет. Я и сам их всего пару раз видел. Считается, что увидеть Субочские ворота — добрая примета, тебе повезло. А теперь давай спускаться. Придумала как?

Слезать пришлось по пожарной лестнице. Я не раз замечал, что после встречи с полицейскими люди забывают, что умеют летать. К счастью, не навсегда.


— Ух ты, какая крепость!

— Не совсем. Это Бастейя. Или Барбакан. Она же отводная стрельница — если совсем уж по-русски. Короче, артиллерийский бастион для защиты входа в настоящую крепость, которой уже давным-давно нет, а Бастейя — вот она. Днем здесь ремонт, вся в лесах, обмотана сеткой, но стоит, ничего ей не делается. Она даже превращение в овощной склад в свое время пережила, что ей какой-то ремонт.

— Господи, в овощной склад?! Кому такое в голову пришло?

— Понятия не имею. Дело давнее. Но верю, что справедливость восторжествовала, этот умник уже превращен в патиссон и безжалостно уничтожен лютыми вегетарианцами. На них вполне можно положиться, их сердца не знают милосердия, и наша Бастейя отомщена. А мы можем спуститься в сокровищницу.

— В сокровищницу?!

— Ну да. К сожалению, у нас нет времени, чтобы осмотреть весь подземный лабиринт, соединяющий подвалы Барбакана с Тракаем. Там по прямой-то тридцать с лишним километров, но кто же под землей ходит по прямой? Однако сокровищница совсем близко. Давай руку, пошли.


Когда под ногами захлюпала вода, я, мягко говоря, удивился. Ничего себе новости. Опустил глаза и совершенно обалдел. Такого до сих пор не было.


Навстречу нам из глубины подземелья течет золотой ручей, веселый и звонкий. Времени не теряет, разливается все шире и сверкает так, словно воды его освещает как минимум дюжина солнц. Хотя откуда бы им взяться под землей.

Девочка моя стоит по щиколотку в золотой этой воде и хохочет, прижав ладони к щекам.

— Именно так и представляла себе в детстве любую «сокровищницу». То есть клад — просто сундук с монетами и камнями, как в кино, с ним все понятно. Но «сокровище» — это так много, что ни в один сундук не поместится. И оно везде сразу, течет, как река, не может остановиться. И каждый может напиться, унести в себе столько сокровища, сколько поместится, стать золотым и серебряным изнутри — навсегда. Даже не знаю, откуда я это взяла. Вроде бы в сказках ничего похожего не было.

Зачерпнув полную пригоршню, вопросительно смотрит на меня:

— Можно?

— Конечно, — улыбаюсь. — Пей.

И сам наклоняюсь, чтобы сделать сладкий золотой глоток. Надо пользоваться случаем. Когда еще такая клиентка попадется. «Унести в себе столько сокровища, сколько поместится» — надо же было додуматься! С самого начала знал, что мне с ней повезло.


— Куда теперь?

— Тут такое половодье, что лучше обратно, на улицу. Тем более ты еще василиска не видела.

— Какого василиска?!

— Который раньше сокровищницу охранял. До семнадцатого, что ли, века; впрочем, с датами я вечно путаюсь.

— Почему только до семнадцатого?

— А потом, согласно известной городской легенде, в подземелье послали какого-то хитрого каторжника. А тот вооружился зеркалом, чтобы василиск убил себя своим смертоносным взглядом.

— Как Медуза горгона?

— Ну. Популярный сюжет. Но не знаю, как Медуза, а василиск убивает взглядом, только когда сам этого захочет. Что, в общем, нормально. Всякое разумное существо должно иметь возможность самостоятельно принимать столь ответственные решения. Поэтому наш василиск не стал умирать от собственного взгляда. Но с ним случилась другая неприятность. Он влюбился.

— В свое отражение?

— Ага. Он же никогда раньше не видел зеркал. В сокровищнице ни одного не оказалось, а кроме нее тут, сама видишь, никакой культуры быта, одни коридоры подземные. Поэтому василиск решил, что перед ним какое-то другое существо. Такое прекрасное, что хоть сейчас женись. Отобрал у каторжника зеркало и с тех пор с ним не расстается. Даже вылез из-под земли на свет, чтобы лучше видеть предмет страсти.

— До сих пор хочет жениться?

— Ну, для начала хотя бы познакомиться. Василиск, видишь ли, совершенно уверен, что зеркало — вход в дом его прекрасного двойника. И уже которое столетие прикидывает, как бы этой дверью воспользоваться. Надеюсь, в конце концов у него все получится. Я за него болею. В девяностые мы с друзьями даже делали ставки — успеет наш василиск исчезнуть до конца тысячелетия или останется с нами. Я ставил на скорый успех и продул… Вот в этом дворе он засел. Видишь, какая щель здоровенная в воротах? Это местные мальчишки нарочно расковыряли, чтобы за василиском подглядывать. Ну а мы, экскурсоводы, корыстно пользуемся плодами их детского труда.

— А можно я посмотрю?

— Конечно. Это обязательный пункт программы. Не показать гостю василиска — совсем уж бессовестная халтура. Я бы тогда сам от собственного взгляда в зеркало помер — со стыда.

— Лучше бы ты запретил. Мне же страшно! Все-таки василиск. А вдруг зыркнет?

— Не беспокойся. Ему уже триста с лишним лет не до нас.

— Ладно, рискну, — вздыхает она и припадает к щели. — Ой, он птица?

— Можно и так сказать. Но вообще-то, у василиска только голова петушиная. А тело жабы. С таким особо не полетаешь. Оно, знаешь, и к лучшему. А то завел бы привычку делать пару кругов над вечерним городом для моциона. Не очень хорошо для туристического бизнеса. Народ нынче опасливый пошел.

— А по-моему, наоборот. Толпами повалили бы! Куда теперь?

— Времени совсем мало. Но может быть, успеем хотя бы к Тони заглянуть. Его кафе совсем рядом. Пошли.

— О, — говорю. — Внимание. Интересный момент. Видишь, здесь заканчивается асфальт и начинается булыжник. На этой границе будь предельно внимательна. Не сейчас, потом. В самом начале булыжной мостовой можно найти удивительные штуки. То есть выглядят они как обычный мусор. Цветная стекляшка, пробитый автобусный билет, пуговица, гвоздь. Находку надо подобрать, сунуть куда-нибудь и забыть. А потом снова обнаружить, разбирая дорожную сумку или перекладывая мелочь в новый кошелек. Но только забыть надо по-честному и найти совершенно случайно, притворство не пройдет.

— И что будет?

— Сюрприз. Какой — никто заранее не знает. Это и есть самое интересное. Стекляшка может стать драгоценным сапфиром, билет — запиской с телефоном давно потерявшегося друга, пуговица — старинными часами-луковицей, а гвоздь — ну, например, флешкой с файлом, где записаны лучшие в мире стихи. Старые, забытые, как ни странно, твои.

— Ооо, — тихонько вздыхает она от полноты чувств.

— А теперь напрррра-во! Раз, два. Как в школе на физкультуре. И входим во двор.

— Ничего себе двор! Это же кусок леса.

— Ну да. Вильнюс, в отличие от большинства городов, не в чистом поле построен, а пророс сквозь лес… Внимание, тут ступеньки. Смотри под ноги, пожалуйста. А теперь налево. Это Тонино невидимое кафе. Лучшее в городе.

— Ничего себе — «невидимое»! Вывеска на полфасада.

— Это сейчас так. А заглянешь сюда днем, поймешь, о чем я.

— То есть на самом деле никакого кафе нет?

— На самом деле еще как есть. Но обычно его не видно. Забавно, что почти все, проходя мимо, говорят: «Идеальное место для кафе. Такая веранда и вид на Ужупис за рекой. Интересно, почему его до сих пор тут не открыли?» А вот потому и не открыли, что оно уже есть. Заходи!

Распахнув дверь, вдыхаю лучшую в мире смесь ароматов: кофе, свежеиспеченного хлеба, жареного мяса, апельсиновой цедры, сирени, рома, яблочного кальянного табака, только что прошедшего дождя и почему-то морского ветра — где его Тони берет, понятия не имею, а он помалкивает.

Люси встает нам навстречу: «Какие люди», Нёхиси приветственно машет в воздухе коробкой с нардами, Соус, коротко мяукнув, спрыгивает с подоконника. Йошка уже дорвался до саксофона, а Карл до пианино, им пока не до нас, зато Тони выходит из-за барной стойки, и от его улыбки приглушенные лампы вспыхивают, как фейерверк.

— Я в раю? — спрашивает моя девочка, и я киваю. Она почти права.

И внезапно понимаю, что поужинать мы уже не успеем. И даже пропустить по стаканчику не получится. Чертова граница, чертово расписание поездов. Кто придумал будить живых людей в пять утра для проверки дурацких документов?! Вечно все мне портят.


Она тоже понимает, что происходит. И торопливо спрашивает:

— Слушай. У тебя там написано: «Оплата по договоренности». А ты так и не сказал — сколько.

— Ай, неважно. Но если вспомнишь и захочешь заплатить, просто брось что-нибудь в речку Вильняле с любого моста. Подойдет все что угодно: монетка, брошь, флакон с остатками духов, бусина, карандаш. Что-то не слишком ценное, но милое твоему сердцу. Чтобы было жалко — совсем чуть-чуть. Главное — не переборщить. Фамильные драгоценности, мобильный телефон и деньги на обратную дорогу оставь при себе, пожалуйста.

— Я и не думала топить в речке телефон, — смеется она.

И исчезает прежде, чем я успеваю объяснить, что на самом деле вспомнить — это и есть настоящая плата. Память о нас — единственная валюта, которую мы принимаем. Чем больше, тем лучше, мы — стяжатели и скупцы.

Ладно, ничего не поделаешь.

— Тебе надо выпить, — сочувственно говорит Тони. — Старые добрые грабли. Смешно, но, похоже, никто из нас не властен над расписанием поездов.

* * *

— Ну и как твои сны? — спрашивает Катя.

Лена пожимает плечами:

— Не помню.

Просто не хочется пока ничего рассказывать. Трудно говорить, когда тебя вот так внезапно разбудили в пять утра, а ты изнутри золотая и серебряная, звонкая, хрупкая, холодная, совсем другая. И к тому же только что побывала в раю.

— Жалко. Ну, то есть с самого начала было ясно, что мальчик так шутит, сон по объявлению в Интернете не закажешь. Но все равно жалко. Я почему-то надеялась, что тебе интересное приснится. Просто от самовнушения.

— А оно и было интересное, — неохотно говорит Лена. — И мальчик, кстати, снился. Только он вполне взрослый дяденька.

— Ну и?!

— Ну и все. Больше ничего не помню. Не вовремя разбудили.

— Ой как жалко!

— Так ты же в эту ерунду не веришь.

— Ну, может, я хотела поверить, — вздыхает Катя. — Иногда очень хочется, чтобы какая-нибудь чушь вдруг взяла и оказалась правдой. И за объявлением «Экскурсии по Вильнюсу во сне, только для пассажиров поездов и автобусов, оплата по договоренности» скрывался какой-нибудь… ну ладно, понятно, что не волшебник, но хотя бы гипнотизер. А не очередной остряк из Интернета, который только тем и хорош, что денег вперед не требует… Ладно, проехали.

«Свинство, конечно, такой сон зажимать, — думает Лена. — Но сил моих сейчас нет, потом расскажу. Например, за завтраком в кафе с оранжевым ромбом. Или на мосту через Вильняле. Все равно придется объяснять, почему я выбрасываю в речку любимое индийское кольцо».

## Улица Венуолё. А. Vienuolio g. Скорей всего, это была птица


Под утро проснусь от резкого крика и тихого стука в оконное стекло, шепну: «Скорее всего, это птица, спи, я посмотрю, я сейчас». Встану, задев головой подвешенный к люстре золотой елочный шар, он висит еще с прошлого Нового года, и я вечно его задеваю, от этого волосы на макушке постепенно становятся рыжими, а хмурые утренние мысли светлыми, как будто выгорели на солнце, которое сейчас, в конце ноября, кажется поэтической выдумкой. Говорите, это такая большая звезда, которую видно днем? От которой тепло и светло? Ну вы даете, рассказывайте дальше, мне нравится неукротимый полет вашей фантазии.


Накину поверх пижамы старое вельветовое пальто, ставшее на склоне лет осенним домашним халатом, добрым спутником для вылазок на балкон — в те редкие минуты, когда бесконечный ноябрьский дождь утихает настолько, что мы почти верим, будто его нет.

Сейчас как раз нет.


Толкну невесомую стеклянную дверь, выйду в туманный предутренний мир — еще не завершенный, нераскрашенный, зыбкий, почти черно-белый. Четырехэтажный дом напротив пока выглядит трехэтажным, красный соседский «крайслер» кажется серым, башню Гедиминаса слева на горизонте вообще забыли нарисовать, и вместо старого каштана в центре нашего двора на Венуолё стоит тополь, но через час все будет на месте, знаю я эти штуки: как всякий раз в конце года наспех, путаясь в деталях, собирают по утрам уставшую от самой себя реальность, поэтому так поздно светает — чтобы никто не заметил несоответствий. Темно, ветрено, зябко, сыро, все не выспались, всем все равно.

Всем, кроме меня.


Потому что в этих несоответствиях — смысл, ради которого — я.

Потому что только в предутренних ноябрьских сумерках, когда ночь уже миновала, а утро никак не может начаться, в этой серой, бурой, сизой, лиловой мокрой щели между сном и другим сном ты назначаешь мне свидания. В другое время тебя не только не сыщешь, в тебя не поверишь толком, тебя даже не сочинишь.

Тем более что сочинять я вообще не умею.

Я умею только стоять на балконе, кутаясь в старое пальто, молчать, глядеть и дышать — лбом, ладонями, затылком, грудью, коленями, пятками, спиной, всей кожей, всем пижамным сатином, всей резиной подошв, всем потертым вельветом пальто.

Я умею быть — здесь, рядом с тобой.

Я умею не знать, кто ты. Я умею не видеть тебя. Я умею не слышать твоих слов. Я умею не задавать тебе вопросов, потому что твое присутствие — само по себе ответ.

Я умею не умирать, когда ты меня обнимаешь. Эта наука далась мне нелегко, но оно того стоит. Наверное, стоит.

Наверняка.

И еще я умею возвращаться с наших свиданий как ни в чем не бывало.Это мой коронный номер, могу выступать за деньги, публика будет довольна, глазея, как полсотни долгих секунд спустя я вернусь в комнату, сниму влажное пальто, скину желтые, как выдуманное солнце, шлепанцы, босиком поднимусь в спальню, шепну: «Скорей всего, это была птица, спи». Лягу рядом, закрою глаза, проснусь, воскресну, перестану быть.

Конечно, не навсегда.

## Улица Вингрю. Vingrų g. Только начало


Переступив порог, сразу понял: «Эта квартира слишком велика для меня». Первого этажа — огромной кухни-гостиной с камином и маленького кабинета — одинокому человеку хватило бы с головой. Однако наличествовал еще и второй, мансардный: две спальни, очень большая светлая ванная и кладовая столь просторная, что по справедливости должна была бы достаться какой-нибудь потерявшей чувство меры моднице — под гардеробную. И балкон с роскошным видом на Старый город, как контрольный выстрел, точнее, удар мечом, окончательно и бесповоротно разделивший сознание надвое. Та часть, которая захапала себе весь рассудок, печально думала: «Не годится», вторая же истошно вопила: «Хочуууууууу!» — как избалованный ребенок, впервые попавший в магазин игрушек.

Вся эта роскошь, впрочем, отчаянно нуждалась в ремонте, если не капитальном, то хотя бы косметическом. Стены, выкрашенные когда-то в сочный зеленый и оранжевый, выцвели до пастельных оттенков и украсились следами бесчисленных гвоздей, паркет рассохся, плинтус мужественно держался на честном слове, но явно подумывал о дезертирстве, газовая плита и сантехника функционировали вполне исправно, но вид их внушал сострадание. Потолки бережно сохранили на память следы всех дождей, прошедших в городе со времен Балтийской Антанты. [1]Люстры были бы уместны разве что в коллекции небогатого и неприхотливого любителя дизайна семидесятых. Сравнительно новыми оказались только окна, но даже их установили до наступления светлой эпохи стеклопакетов. Что, безусловно, поправимо — при желании. Да вообще все поправимо — кроме разве что отсутствия этого самого желания. Которому совершенно неоткуда взяться.

Подумал: «Конечно, я не стану возиться с ремонтом. Еще чего».

Подумал: «За те же деньги можно купить новехонькую квартиру в идеальном состоянии. Причем не где-нибудь на дальней окраине, а здесь же, на Вингрю, в соседнем дворе. Только раза в три меньше. Но в моем положении это скорее дополнительное достоинство».

Подумал: «В доме, рассчитанном на большое число жильцов, мы с моим одиночеством будем выглядеть нелепо и жалко».

Подумал: «Совершенно очевидно, что эта квартира мне не подходит».

Спросил:

— А документы к продаже уже подготовлены?

Юный белобрысый риелтор энергично кивнул:

— Хоть сейчас можно подписывать.

Словно бы со стороны услышал, как какой-то жизнерадостный идиот произносит:

— Тогда не будем тянуть.

И только потом понял: боже, да это же я говорю! Но вмешиваться почему-то не стал. Иногда неудачное решение — самое лучшее. Затем и рождается человек на этой прекрасной земле, чтобы жизнь его была полна нелепостей и регулярно шла наперекосяк. Такое уж это специальное место. И думать, будто ты создан для чего-то иного, — не просто гордыня, но еще и глупость.


Ну, по крайней мере, спалось в новом доме отлично. Как будто все поколения прежних жильцов бережно складывали по углам свои лучшие сновидения в надежде передать их наследникам, но не сложилось, и теперь фамильные сокровища перешли к новому хозяину вместе с дисковым телефонным аппаратом ярко-красного цвета и пыльными темными шторами, которые бывшие владельцы поленились снять перед продажей.

Из любопытства переночевал во всех помещениях по очереди, перетаскивая с места на место футон, с горем пополам заменявший пока полноценное ложе. Покупать мебель в эту огромную квартиру было почти так же лень, как делать ремонт, но ясно, что какой-то минимум все же нужен. И для начала неплохо бы понять, какую комнату обставлять первым делом. А может быть, и вместо всех остальных — как пойдет.

С изумлением выяснил, что везде хорошо в равной степени. От растерянности купил сразу два дивана — вниз и наверх. И большую удобную кровать в дальнюю спальню. Книжные полки, стол и кресло для кабинета. И еще обеденный стол и стулья в гостиную, хотя представления не имел, зачем они могут понадобиться. Просто выполнил безмолвное требование пространства, заполнил пустоту. Избавился от древних штор и повесил новые, цвета свежей травы, полупрозрачные, чтобы солнце светило сквозь них по утрам, как неведомая зеленая звезда. Обрадованный достигнутым эффектом, побежал покупать зеленые половики, пледы и полотенца. Вышло как минимум забавно. И уютно. И чрезвычайно оптимистично — вот уж не ожидал.


Кот пришел сам. Ну, как кот — котенок. Примерно четырехмесячный — так потом сказал ветеринар. Возвращаясь домой с очередной охапкой покупок, обнаружил возле подъезда толстого, чистого, явно домашнего котенка в зеленом противоблошином ошейнике. Удивительной окраски — не белый, не рыжий, а светло-кремовый с теплым оттенком яичного желтка, как Надин фирменный сливочный соус, хоть в миску его сажай.

Спросил:

— Эй, дружище, ты что, потерялся? В окно выскочил? Ничего, бывает.

Котенок коротко мяукнул, что, вероятно, символизировало полное согласие по всем пунктам. Важно задрав трубой слишком пушистый по контрасту с короткошерстым тельцем хвост, вошел в подъезд, а там резво рванул на последний этаж, остановился возле облупившейся белой двери и требовательно пискнул — дескать, открывай.

Впустил зверька в полной уверенности, что хозяева найдутся нынче же вечером. Достаточно обойти подъезд, и сразу обнаружатся оболтусы, неосторожно распахнувшие окно. Ну, или входную дверь. Кошки — великие мастера незаметно выскакивать из квартиры, за ними глаз да глаз.

Обошел с котенком на руках весь подъезд и еще три соседних. Не обнаружив желающих забрать свое сокровище, начал понимать, что влип. Но ничего не поделаешь, вернулся домой. Покрошил в блюдце куриную грудку из супа и с изумлением наблюдал мгновенное превращение маленького трогательного комочка в опасного хищника. Зверю с таким темпераментом и аппетитом следует подавать на ужин целого индюка. Причем живьем.

Прикончив курицу, апокалиптический клыкастый монстр немедленно обрел прежний невинный облик и нежно замурлыкал. Осторожно погладил котенка одним пальцем — как будто увеличил громкость. Мурлыканье заглушило не только деликатную фортепианную музыку за стеной, но и рев забуксовавшего во дворе автомобиля.

Вздохнул и пошел в кабинет писать объявление о находке. Думал: «Распечатаю, наклею во всех соседних дворах. И может быть, имеет смысл развесить несколько экземпляров по ветеринарным клиникам? Надо бы узнать, где ближайшие. И поискать в Интернете какие-нибудь специальные городские форумы о найденных и пропавших животных. Наверняка они есть. Не может не быть».

Тем временем найденное (оно же пропавшее) животное протиснулось в кабинет через неплотно закрытую дверь, забралось на колени и снова оглушительно замурлыкало. Погладил котенка — на этот раз не пальцем, а всей ладонью. Сказал:

— Не горюй, найдем твоих хозяев. Куда они от нас денутся.

Котенок перестал мурлыкать и громко, сердито мяукнул, почти тявкнул. Обхватил лапами руку, прижался к ней щекой — дескать, никуда тебя не отпущу. И сам не уйду — еще чего.

Изумленно спросил:

— Ты что, хочешь остаться у меня?

Громогласное торжествующее мурлыканье сотрясло стены.

Совсем растерялся. Сказал:

— Но я не могу… Ну сам подумай, что я буду с тобой делать? Никогда не держал кошек. И вообще никаких зверей. Даже не знаю, как тебя правильно кормить. И чем ты можешь, не приведи боже, заболеть. — И, прекрасно осознавая нелепость попытки объясниться с неразумным зверьком, добавил: — Тебе со мной будет скучно.

Если бы котенок умел говорить, он, несомненно, сказал бы сейчас: «А это уже совсем смехотворный аргумент». Но и так было понятно.

Сказал:

— Меня зовут Марк. А тебя будут звать Соус.

Объяснил:

— Просто ты такого же цвета, как сливочный соус, который делала моя жена. Специально к рыбе, которую я жарил. Знаешь, как было вкусно?

И заплакал, зарывшись лицом в меховой загривок, пахнущий теплой шерстью, топленым молоком и еще почему-то сырой землей.


Уже на третий день казалось, что котенок, сентиментально нареченный Соусом, был всегда. Всегда ел из фаянсового блюдца с незабудками, всегда, булькая от восторга, встречал на пороге, всегда прижимался носом к оконному стеклу, наблюдая за воробьями, всегда укладывался спать рядом с Марком, крепко ухватившись лапами за его руку — от меня не убежишь! — и тарахтел, как целая дивизия бархатных газонокосилок.

Теперь стало очевидно, что даже квартира заранее выбиралась с учетом Соусовых потребностей: достаточно просторная для игр и беготни, достаточно обшарпанная, чтобы не рыдать по ободранным стенам, с широкими подоконниками для дневного сна, балконом, худо-бедно заменяющим сад, и даже с двумя ванными комнатами: та, что наверху, — для человека, тесная и темная внизу — для кошачьего лотка. С этой точки зрения действительно идеальное жилище.


Кот, конечно, не способен защитить своего человека от лихих гостей и прочих бед. Однако кошачье присутствие в доме удивительным образом успокаивает человеческие нервы. Как будто рядом с котенком ты находишься под самой надежной охраной. Вроде бы понимаешь, что это не так, а все равно работает.

Прежде, проснувшись среди ночи в пустом доме от чьих-то громких безутешных рыданий, Марк одной рукой схватился бы за сердце, пытаясь унять его бешеный стук, а другой принялся бы шарить наугад в поисках подходящего оружия. И только потом сообразил бы, что плачущее навзрыд существо вряд ли представляет собой серьезную опасность для окружающих. Но и тогда бы не успокоился. И руки небось тряслись бы от избытка адреналина, нащупывая в темноте провод ночника или коробок спичек.

А теперь даже не вздрогнул. Сперва вообще не обратил внимания — мало ли кто там плачет за стеной. Всякое бывает. Перевернулся на другой бок и приготовился спать дальше. Соус недовольно мяукнул, шлепнул мягкой лапой по затылку — дескать, чего вертишься, смирно лежи. Это было так смешно, что проснулся окончательно. И только тогда понял, что рыдают вовсе не за стеной, а где-то совсем рядом.

Включил свет, огляделся. Вроде бы никого. Может быть, в коридоре? Или вообще внизу? Все двери нараспашку, а акустика в квартире очень хорошая, хоть и странная, как во многих старых зданиях: в одной точке слышно все, что происходит в доме, а уже в метре от нее — полная тишина, если что, не докричишься.

Подумал: «А может, мне просто мерещится? Вообще-то, сойти с ума в моем положении совершенно нормально. А вот упорно оставаться нормальным — сущее безумие с моей стороны».

Невольно ухмыльнулся собственному мрачному каламбуру. За неимением иных свидетелей спросил котенка:

— Ты тоже слышишь, что кто-то ревет? Или это моя персональная галлюцинация?

Соус зевнул, потянулся, с недовольным видом спрыгнул с постели и выскочил в коридор, а потом громко, демонстративно затопал по лестнице вниз. Плач, откуда бы он ни раздавался, незамедлительно стих. Марк немного помешкал и отправился следом за котенком. Подумал: «Ладно, покормлю его лишний раз, если уж подскочили. А сам, может, чаю попью».


Свет включать не понадобилось, гостиную озаряла полная луна, на удивление крупная и торжественная, как театральная люстра. Марк подивился причудливому эффекту: самый удаленный от окон угол был освещен гораздо лучше, чем остальное помещение. Но тут же понял, что дело не в луне, просто в углу появился некий дополнительный источник света. Подумал: «Я все-таки молодец, схожу понемножку с ума. Купить новый торшер, не приходя в сознание, — это надо уметь. Интересно, когда успел-то? Вроде бы весь день вообще из дома не выходил. Впрочем, если я действительно псих, это мне только кажется».

Соус явно не одобрял новый предмет интерьера. Занял диспозицию на условно безопасном расстоянии от источника бледного света, выгнул спинку и шипел на противника, как самый настоящий большой кот. Невозможно не рассмеяться.

Спросил сквозь смех:

— Ну и чего ты разошелся? Вечером тебя все устраивало. Не скандалил.

Подошел, чтобы погладить рассерженного котенка, и только тогда понял, что в углу вовсе не торшер. А просто очень большое светящееся пятно. Оптический, так сказать, эффект. Стало быть, никаких покупок в бессознательном состоянии. Сумасшествие отменяется. Или все-таки не отменяется? Просто переписываем диагноз. Вместо «провалы в памяти» — «зрительные галлюцинации». И слуховые заодно. Потому что светящееся пятно задергалось и разразилось новой порцией рыданий. Горьких, навзрыд.

Огорчился: «Господи, какая же несчастная у меня получилась галлюцинация! Экий я, оказывается, депрессивный хмырь. А думал, хорошо справляюсь».


— Вы что, видите меня? — неожиданно спросил рыдающий. Не прекращая при этом всхлипывать и даже подвывать.

От растерянности Марк заговорил преувеличенно вежливо, как герой пьесы, написанной в девятнадцатом веке какой-нибудь благовоспитанной барышней:

— Из не поддающихся идентификации предметов обстановки я вижу здесь только светящееся пятно. Если это вы и есть, мой ответ следует считать положительным. Если же вы выглядите как-то иначе, то увы…

— Я не пятно, — обиженно сказал голос. — Я призрак.

Даже рыдать перестал от возмущения. Что, впрочем, к лучшему.

— Призрак? — удивился Марк. — А я думал, вы моя галлюцинация. Впрочем, одно другому совершенно не мешает.

— Ничего подобного, — буркнуло пятно. — Галлюцинация — плод больного воображения. А я объективно существую. Меня Иосифом зовут. И кот ваш на меня рычит — вот вам и доказательство.

— Ладно, — великодушно согласился Марк. — Договорились. Объективно так объективно. Я только за. А почему вы не похожи на человека?

Спросил и тут же понял: а вот и неправда. Вполне антропоморфный силуэт, просто очень уж зыбкий и неопределенный. И лица не разглядеть. «Видимо, его черты я пока недогаллюцинировал, — подумал он. — Плохо стараюсь. Совсем ледащий псих».

Извинился:

— Простите великодушно. Вопрос снят как некорректный. Уже вижу, что похожи.

Взял на руки Соуса, который к этому моменту явно начал выдыхаться, но продолжал шипеть из последних сил. Прекратить скандал ему мешали романтические представления о воинской доблести. Но, оказавшись на руках, котенок немедленно успокоился, даже шерсть на загривке больше не топорщил. Одним ужасающим хтоническим существом в доме стало меньше. Вполне можно жить.

— Звери меня всегда видят, — заметил призрак Иосиф. — Очень беспокоятся. Я им почему-то не нравлюсь. А вот люди в упор не замечают. Вы за все время первый. Я уже давным-давно всякую надежду потерял.

— А вам нужно, чтобы вас видели?

— Просто позарез! Суть наложенного на меня проклятия, как я понимаю, в том и состоит, что я испытываю постоянное желание жаловаться и искать сочувствия у окружающих. Но при этом люди меня не видят и, как правило, даже не слышат. Повергая тем самым в пучину скорби и отчаяния.

— Если так, я непременно постараюсь регулярно видеть вас и впредь, — пообещал Марк. — Хотя, по правде сказать, не знаю, зависит ли это от моих намерений.

— Совершенно не зависит, — заверил его призрак. — В том смысле, что если один раз увидели, то и потом сможете. Что, полагаю, весьма досадно для вас. Зато для меня — великое благо.

— Нет, что вы, вовсе не досадно, — вежливо возразил Марк. И умолк, лихорадочно размышляя, что бы еще такого сказать.

Когда не знаешь, о чем поговорить с собственной галлюцинацией, чувствуешь себя совсем пропащим занудой, скучным старым хрычом.

Спросил наугад:

— Вы умерли в этом доме? И с тех пор являетесь его жильцам?

— Не в этом, — печально ответил призрак Иосиф. — Уже сам толком не знаю, в каком именно. Я заблудился.

— Заблудились?!

— Ну да. Люди, въехавшие в мою квартиру, не обращали на меня внимания, как я ни старался нарушить их покой. И я решил попытать счастья в соседнем доме. Потом в следующем. Как-то отважился свернуть за угол. И еще раз, и еще. Во все дома заглядывал — без толку. Далеко забрел. В монастыре у францисканцев надолго застрял. Надеялся, вот нагрешит какой-нибудь монах как следует, а потом помрет, скажем, в пост с перепоя — глядишь, будет мне приятель. Поселился в тамошней библиотеке. Я при жизни малограмотный был, даже газету прочитать толком не мог. А там пристрастился к книгам. Мертвому среди книг легко. Вроде и не читаешь, а они все равно свое нашептывают, отвлекают от тоски. Но потом мне и книги надоели, а монахи, хоть и грешили изрядно, призраками не становились, зря я на них рассчитывал. Я утратил надежду обрести собеседника и решил вернуться домой, но понял, что не знаю, куда идти. Город так изменился! И названия улиц новые. Ничего не узнаю. А может, уже и дома моего нет, здания тоже не вечные. Так и скитаюсь с тех пор.

— Ясно, — кивнул Марк.

Задремавший было котенок завозился на руках, отвлекая его от беседы, и призрак Иосиф это сразу почувствовал.

— Скорбь моя безмерна и бесконечна, — угрожающе сказал он, явно собираясь снова зарыдать.

— Вам бы сейчас выпить, — вздохнул Марк. — Но призраки, если я правильно понимаю, не могут…

— А у вас есть выпивка?

Сияющее пятно взволнованно задергалось, словно уже начало взбивать в невидимом шейкере какой-нибудь хитроумный коктейль.

— Мускатное вино и темный ром. Но как?..

— Меня можно побрызгать, — поспешно объяснил призрак Иосиф. — Ну, как бабы белье перед глажкой поливают. Набрать полный рот и — пффффффф! Я уверен, что подействует. Всегда мечтал кого-нибудь об этом попросить.

— Интересная технология, — ухмыльнулся Марк. — И главное, угощающий тоже не в обиде. Сейчас попробуем. Так ром или вино?

— Ром, — твердо сказал призрак Иосиф. — Я пробовал ром всего дважды и мечтал о нем все эти годы. Сто двадцать семь долгих трезвых лет, исполненных одиночества и лютой тоски.

— Ужас, — содрогнулся Марк. И пошел за бутылкой.


Пока рылся в кухонном шкафу, думал: «Если предположить, что призрак настоящий, не дурацкая галлюцинация, значит, жизнь после смерти все-таки есть? Хоть в какой-нибудь форме, неважно сейчас, в какой. Вообще все неважно, если существует хоть малейшая надежда еще когда-нибудь встретить Надю. Ради такой постановки вопроса стоило сойти с ума».


Несколько минут спустя Марк сидел на диване, прижимая к животу сонного Соуса, и, задрав голову к потолку, наблюдал пляску нескольких тысяч крошечных клочков сияющего тумана, на которые в экстазе рассыпался призрак Иосиф.

— Как же хорошо! — сказал тот, собравшись наконец в подобие целого существа. И несколько раз перекувыркнулся — видимо, от избытка чувств.

— Повторить? — предложил Марк.

— Лучше не стоит. Я, если вовремя не остановлюсь, больших бед могу натворить. Уже, собственно, натворил. Жену порешил и хахаля ее за компанию, а сам повесился — и все по пьянке, в беспамятстве. Пришел в себя — а уже мертвый. И как это вышло, едва помню. Ничего себе сюрприз! Называется с добрым утром.

— О господи, — выдохнул Марк.

— Ну а чего вы ждали? От хорошей жизни призраками не становятся, — рассудительно заметил Иосиф. — Сами подумайте, в каком состоянии надо быть, чтобы мимо собственной смерти промахнуться, не в те ворота войти… Да не переживайте вы так. Давно дело было. И ничего не исправишь.

Помолчали.

— Вы ее очень любили? — спросил Марк.

— Да не особо. Честно говоря, совсем не любил. Нас же родители поженили. Сами друг на друга и смотреть не стали бы — ни я, ни она.

К такому признанию Марк не был готов. Уставился на светящееся пятно, распахнув рот.

— Но зачем тогда было вешаться? — наконец выдавил он.

— Да черт теперь разберет. Говорю же, пьяный был. И каторги испугался. Помню, что себя жалко стало. Так жалко! Жизнь свою загубил сдуру, ни за что. Так лучше уж сразу в петлю, чтобы не мучиться дальше. А оно вон как повернулось. Знал бы заранее, лучше бы каторгу перетерпел.

— А это очень плохо — быть мертвым? — встревожился Марк.

— Каково мертвым — не знаю. Говорю же, мимо смерти промахнулся. Но сердцем чую, зря промахнулся, там-то куда как слаще. Да вообще все слаще, чем эта моя темная, тяжкая, как чугун, тоска. Одно удовольствие осталось — как следует поплакать. Особенно когда кто-то слышит. Сразу легче становится. Так легко, будто и не было ничего. Просто привиделось спьяну.

— Это я могу понять, — сказал Марк. — Мне тоже не с кем поговорить. Разве вот с котом, да и тот у меня недавно. Всего несколько дней, я еще толком не привык. А моя история чем-то похожа на вашу.

— Тоже убили жену? — бестактно обрадовался призрак Иосиф. — И никто не догадался? Не поймали? И никакой каторги?

— Ее убил не я. А любовник. О существовании которого я, конечно, даже не подозревал. Его-то как раз поймали; собственно, сам и признался, не стал тянуть. На суде говорил, что убил из ревности, потому что она не хотела от меня уходить. Дескать, пять лет ее уговаривал, и ни в какую. Пять лет, надо же! А я, дурак, все эти годы думал, у нас все в порядке. Представляешь?

Сам не заметил, как перешел на «ты».

— Не представляю, — сказал призрак Иосиф. — Я свою не любил, а измену сразу почуял.

— Так, наверное, потому и почуял, что не любил, — вздохнул Марк. — Когда любишь, не до того. Ну, или это только я такой дурак. Ай, неважно. Что было — было, как есть, так и есть. Задним числом ничего не исправишь.

— Это да, — авторитетно подтвердил призрак Иосиф. — А как хорошо было бы.

Помолчали.

— Так ты не против, если я буду иногда являться? — осторожно спросил призрак. — Для меня это большое утешение — поплакать при свидетеле. А поговорить — вообще счастье.

— Да являйся на здоровье хоть каждый день. Ты для меня тоже утешение.

— Это как же такое может быть?

— Если ты есть, значит, смерть — еще не конец, — объяснил Марк. — Значит, что-то еще происходит с нами потом. И Надя тоже каким-то образом есть. И я там когда-нибудь буду.

— И поквитаешься с ней? — понимающе ухмыльнулся призрак Иосиф. — Я бы на это не слишком рассчитывал.

— Да не поквитаюсь, — устало вздохнул Марк. — Просто скажу: «Я совсем не сержусь, ты что. Человек может совершать сколько угодно ошибок, они не отменяют всего остального. Не обесценивают. Не перечеркивают. И вообще ничего не значат. Человек изначально придуман нелепым и несовершенным, следовательно, когда делает глупости, обманывает и даже предает, он поступает в соответствии со своим предназначением, то есть абсолютно правильно, нечем нам друг друга попрекать. Скажу: единственная настоящая измена — это смерть, но я не сержусь даже за это. Потому что любил тебя восемнадцать долгих лет, каждый день просыпался рядом с тобой счастливым, и вот это — точно неотменяемо. В отличие от всего остального на свете».

Помолчав, добавил:

— Хотя после смерти, наверное, можно вообще ничего не говорить. Потому что и так понятно. Но тогда, получается, и Наде понятно? Без дополнительных объяснений? Вот прямо сейчас, пока мы тут сидим, она уже все про меня знает. И если это не утешение, то что тогда оно.

— С причудами ты, — призрак Иосиф озадаченно покачал верхней частью сияющего пятна, которую предположительно следовало считать его головой. — При жизни я сказал бы небось, что ты святоша и тряпка. А сейчас, знаешь, даже завидую.

— Нечему тут завидовать, — отмахнулся Марк. — По итогам-то мы с тобой примерно в одинаковом положении. Ну, разве что, меня все видят и слышат. Но я при этом скрываюсь и молчу. Надо понимать, в том и состоит суть наложенного на меня проклятия. И кому легче от того, что я сам на себя его наложил? Ты, впрочем, тоже сам. В этом я совершенно уверен.


Проснулся утром на диване в гостиной в обнимку с урчащим котом. Подумал: «Ну и сон мне приснился. Ничего себе прилег отдохнуть. Но хоть во сне выговорился. И то хлеб».

Весь день Марк делал вид, будто его устраивает это нехитрое объяснение. Но когда вечером услышал доносящиеся из гостиной рыдания, понесся вниз, ликуя, как ребенок, внезапно обнаруживший под елкой настоящего Санта-Клауса вместо переодетого отца. Приструнил зашипевшего было Соуса:

— Это наш гость. Будь с ним, пожалуйста, вежлив.

И, приветливо улыбнувшись, спросил:

— Эй, призрак Иосиф, будешь дальше плакать? А то, может, рому? А хочешь, чаем на тебя брызну? С лимоном, например?

Рыдания немедленно прекратились.

— Честно говоря, я бы не отказался от обоих напитков, — сказал призрак. — Но если непременно надо выбирать что-то одно…

— Не надо выбирать, — успокоил его Марк. — И, кстати, если хочешь, можешь еще поплакать и пожаловаться, пока вода закипает. Не стесняйся. Я же понимаю, что тебе так легче.


С тех пор призрак Иосиф регулярно появлялся по вечерам, неназойливо мерцал в своем углу, тихонько всхлипывая и подвывая, терпеливо ждал, пока Марк спустится в гостиную, обрызгает его горячим сладким чаем, добавит несколько капель рома и скажет: «Давай, дружище, рассказывай о своих несчастьях». Через пару недель такой прекрасной жизни призрак Иосиф с удивлением обнаружил, что жаловаться ему надоело. Каждый день одно и то же — какая скука! И неожиданно оказался интереснейшим собеседником. Жизнь в монастырской библиотеке пошла призраку на пользу, так что Марку все реже приходилось вежливо изображать заинтересованность. И все чаще он засиживался в гостиной до рассвета, заслушавшись рассказами нового приятеля. И даже немного скучал в те вечера, когда призрак Иосиф пропускал визиты, объясняя это тем, что боится надоесть. Но Марк подозревал, что в нем просто проснулось любопытство к жизни, и теперь призрак слоняется по ночному городу, пользуясь возможностью заглядывать в чужие дома. А может быть, и в места куда более интересные.

Так или иначе, но случались в их с Соусом жизни вечера без всяких гостей. Эти вечера Марк употреблял с пользой: приучал котенка к прогулкам на балконе. Вернее, приучал себя не хвататься за сердце всякий раз, когда Соус высовывает за прутья решетки любопытный нос, а за ним и добрую часть туловища. Говорил себе: «Радость превыше безопасности, наши близкие не должны сидеть взаперти только потому, что мы за них боимся». Рассуждал искренне, на практике же пока удавался только компромисс: котенок гулял на балконе, но под строжайшим присмотром. И ровно столько, сколько выдерживали хозяйские нервы. То есть не очень долго.


В один из таких вечеров, открывая балконную дверь, Марк увидел, как светится в темноте огонек чужой сигареты. Совсем не испугался, просто подумал: «Но как?» Тут же объяснил себе: «С крыши, видимо, слезли». Следующим закономерным вопросом было: «Но зачем?» И ответ на него вряд ли следовало придумывать самостоятельно. Лучше просто спросить.

— Ой!

Голос был довольно низкий, с приятной хрипотцой, но явно женский. «Совсем хорошо, — подумал Марк. — Значит, драки точно не будет. С женщинами обычно можно договориться».

Соус, похоже, придерживался того же мнения. Перестал прижиматься к хозяйской ноге и ускакал во тьму — обнюхивать незваную гостью.

— Извините меня, пожалуйста, — сказала женщина и зачем-то поспешно погасила окурок, как будто Марк был ее отцом, уже не раз требовавшим покончить с пагубной привычкой.

У незнакомки был забавный носатый профиль, обрамленный копной коротких темных волос. Когда же она повернулась анфас, в лунном свете блеснули белки глаз, огромных, как у персонажей японских мультфильмов. Все остальное скрывала темнота.

— Я не знала, что в этой квартире уже опять живут. Давно здесь не была, а окна темные, — скороговоркой объяснила она. — Никому не хотела мешать. Только покурить спокойно. Я раньше часто сюда приходила.

— Через крышу?

— Можно сказать и так.

Объяснил:

— Просто у меня свет в мансарде наверху горит. Странно, что вы не заметили.

— Заметила. Просто не знала, что это одна и та же квартира. Думала, разные. Я же внутри никогда не была.

Резонно.

Спросил:

— Так вы — соседка? А из какой квартиры? Впрочем, не хотите — не говорите. Вам дома не разрешают курить, и вы сюда лазаете через крышу? Слушайте, но это же очень опасно! Крыша крутая, а черепица скользкая, особенно после дождя. Я бы на вашем месте просто во дворе где-нибудь прятался. Лучше — в соседнем, чтобы уж точно не застукали… А знаете что? Если хотите, можете через дверь заходить. В смысле, звонить, я вам открою и выпущу на балкон. Днем можете не застать, но вечерами я обычно дома. И спать ложусь очень поздно. Серьезно, не стесняйтесь.

— Боже, вы такой хороший! — изумленно сказала она. — Спасибо! Только знаете, мне через крышу совсем не трудно и не опасно. Строго говоря, я не то чтобы именно через крышу… Ай, ладно! Хотите, правду скажу? Только не смейтесь! Обещаете?

— Обещаю, — твердо сказал Марк.

И сдержал слово. Потому что когда незнакомая тощая девица, внезапно застуканная на балконе, говорит: «Я сюда прилетела», это совсем не смешно. Забавно и немножко чересчур глупо, но по-детски мило. Никакого повода хохотать.

— Конечно, вы не верите, — вздохнула она. — Но это нормально, никто бы на вашем месте не поверил. Ладно, смотрите.

Предложение «смотрите», произнесенное в почти полной темноте, звучит как издевательство. Но ворону, несколько секунд спустя вспорхнувшую на балконные перила, Марк все-таки разглядел. А что гостьи больше нет, до него дошло не сразу. Когда понял, отправился в тот угол, где она стояла, и тщательно ощупал стену. Вот интересно, зачем?

Ворона несколько раз каркнула, да так громко, что Соус запаниковал и спешно ретировался в комнату. Марк же остался на месте. Наградой ему стало не то чтобы феерическое, но вполне высокохудожественное зрелище: полет вороны при свете ущербной луны. Озадаченно проводил ее взглядом, пожал плечами и пошел было в гостиную утешать перепуганного котенка. Но его окликнули.

— Теперь убедились?

Девица была на месте. Торжествующе улыбнулась, наслаждаясь его растерянностью.

Сказал:

— Ну вы даете.

А как еще такое комментировать?

— Можно на «ты», — предложила она. — Я — всего лишь птица, незачем церемониться.

— Принято. Но и ты тогда не «выкай». Я — всего лишь человек. Тоже не бог весть какая цаца.

— Какой ты милый, — улыбнулась гостья. И, помявшись, спросила: — А у тебя, случайно, не найдется сигареты? Во дворе возле урны, как назло, ни одного бычка. А дальше я не полетела.

— У меня только самокрутки. Рисовая бумага, табак «Голден Вирджиния». И без фильтра. Девочкам такие не нравятся.

— Все равно давай. Всяко лучше, чем окурки. Ужасно неудобно быть оборотнем! У людей все стоит денег, а птицам непросто их добывать. Да и хранить потом особо негде.

— Можешь хранить у меня на балконе, — предложил Марк. — Если уж ты сюда иногда прилетаешь. Хочешь, поставлю тут какую-нибудь коробку? Я не стану таскать твои сбережения, честно!

— Верю, — улыбнулась гостья, затягиваясь дымом. — И сигарета у тебя отличная, зря ты ее оклеветал. Надо будет потом попробовать поклевать этот табак. Уверена, он очень вкусный. Отсыплешь щепотку?

И только тогда, слушая этот абсурдный диалог как бы со стороны, Марк наконец по-настоящему удивился. Называя вещи своими именами, как минимум охренел. Но не подал виду. Регулярные чаепития с призраком, что ни говори, дисциплинируют сознание и воспитывают невозмутимость. Всем бы рекомендовал.


— Меня зовут Эсмеральда, — представилась гостья. — Я знаю, что с человеческой точки зрения это довольно вычурное имя. Да и с вороньей тоже. Но для оборотня, по-моему, в самый раз. Так что пусть будет.

— А ты так и родилась оборотнем? — с любопытством спросил Марк.

— Ну да, — кивнула она. — А как иначе?

— А кем именно — человеком или птицей?

— Я вылупилась из яйца. Но выглядела при этом как маленькая девочка. Мать переполошилась, но я тут же превратилась в вороненка, и меня выкормили, как обычного птенца. Впрочем, все могло быть и не так, я знаю цену младенческим воспоминаниям. А расспросить некого. Я уже довольно долго живу на свете. И давным-давно отбилась от своей стаи. У оборотня нет другого выхода, ты всегда сам по себе, хочешь того или нет.

— А не превращаться ты не можешь? Ну, решить, кем больше нравится быть, и остаться в этом состоянии.

— Могу, — вздохнула Эсмеральда. — Но это тяжело. Один раз я взяла волю в кулак и была вороной несколько лет подряд, не превращаясь. Жить вполне можно, но так тоскливо! И сразу вдруг никакого смысла, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Наверное, понимаю. А человеком оставаться пробовала?

— Дольше двух дней ни разу не продержалась.

— Тоже затосковала?

— Да нет, не успела. В человеческом облике слишком много других проблем. Сразу выясняется, что надо где-то жить. Есть человеческую еду, одеваться — это для начала. И еще, говорят, нужны какие-то документы — этого я совсем не понимаю! И для всего требуются деньги. Столько денег нужно всего на неделю обычной человеческой жизни! Я за сто лет не наворую, даже если поселюсь на подоконнике какого-нибудь банка. А заработать их в человеческом виде — так я же ничего не умею! Разве только на ярмарке себя показывать. Но я, честно говоря, боюсь. Люди не любят, когда кто-то по-настоящему превращается. За фокус заплатят и будут довольны, а за настоящее чудо пристрелят — и привет.

— Да, действительно, — вздохнул Марк. — Я как-то не подумал. Слушай, но откуда у тебя эта одежда? Неужели можно сразу превратиться в одетого человека? Я думал, только в голого.

— Сперва так и было, — кивнула Эсмеральда. — Ужасная проблема! То есть я, конечно, не превращалась у всех на виду, так что никто на меня не глазел. Но холодно же! Ужасно холодно без перьев, даже летом — с непривычки-то.

— И как выкручивалась?

— Ну как. Воровала понемножку. Залетала в распахнутые окна. Если в комнате были люди, тут же вылетала обратно. А если пусто, искала одежду, ее иногда бросают прямо на стуле. И даже шкаф могут оставить открытым, если повезет. Пальто в клюве не утащишь, но платье или блузку — вполне. Собрала целый склад — я как раз тогда нашла заброшенный сарай на Антоколе, более-менее сухой и чистый. Было во что переодеться, хотя выглядела я, конечно, натуральным чучелом. Люди принимали меня за нищенку, но это даже неплохо: иногда они давали мне денег. Понемножку я скопила себе на приличную одежду и обувь. А когда научилась превращаться в ворону, не раздеваясь, дела пошли куда лучше. По крайней мере, всегда точно знаешь, как будешь выглядеть в следующий раз.

— Превращаться, не раздеваясь?! — изумился Марк. — В жизни не думал, что такое возможно.

«Как будто при этом ты думал, что превратиться в птицу, раздевшись, — обычное дело», — насмешливо сказал он себе.

— Я сама до поры до времени не подозревала. Но оказалось, это просто дело привычки. Если как следует привыкнуть носить одежду, не задумываясь, есть она на тебе или нет, приходит момент, когда просто забываешь раздеться перед превращением. Обычная рассеянность! И выяснилось, что одежда, которую носил человек, совершенно не мешает мне быть нормальной вороной. А потом я сразу превращаюсь в одетую женщину. Очень удобно! Хотя обновок все-таки ужасно хочется, — жалобно добавила она. — Но из магазина особо не украдешь, а на открытых рынках дрянь и дешевка. Опостылело ее носить! Но такова моя жизнь — где плохо лежит, оттуда и тащу.

— Черт, — улыбнулся Марк. — Ты так это сказала, что мне сразу захотелось отвести тебя в магазин.

— Это было бы здорово, — вздохнула ворона Эсмеральда. — Я вот мимо «Зары» каждый день летаю, так чуть не плачу! Там в витринах такие платья! И брюки, и пиджаки. И летние пальто с золотым позументом, у меня еще никогда такого не было…

— Туда и пойдем, — решил Марк. — Бренд сам по себе дешевый, а сейчас еще и распродажи. Полмагазина можно вынести, не разорившись.

— Ты что, серьезно?

— Конечно, серьезно. Какой смысл попусту тебя дразнить?

— Боже мой, — сказала она, театрально заломив руки, — какой же ты хороший! Я думала, таких людей не бывает.

— Да сколько угодно, — отмахнулся Марк. — Просто «хороший» — это же не постоянное состояние человека, а вопрос настроения. У меня оно сегодня как раз подходящее. И есть все основания полагать, что завтра будет не хуже.

— Тогда я прилечу прямо завтра днем, — пообещала ворона Эсмеральда. — Пока у тебя настроение не испортилось. И скидки в «Заре» не закончились. И вместе с ними — белая полоса в моей жизни, внезапно наступившая полчаса назад.

— Может быть, это не полоса, а большое бескрайнее поле, — мечтательно сказал Марк. — До самого горизонта и еще дальше, так что за всю жизнь до конца не дойти. С виду немного похоже на ледяную пустыню, но мы с тобой взрослые люди и хорошо понимаем разницу, верно?

— О да, — с чувством кивнула она. И страстно, убежденно повторила: — Да!


Тряпки вороны Эсмеральды успешно заполнили пустоту одежного шкафа. Бутылка любимого рома призрака Иосифа перекочевала с верхней полки на кухонный стол, чтобы была под рукой. Эти незначительные перемены порой обескураживали Марка куда больше, чем приветственный стук клюва в окно и серебристое мерцание призрака под потолком в коридоре. А порой казались столь же естественными, как кошачья миска под столом. Как будто всегда так и было. И Марк почти машинально прикидывал, что бы еще сделать для новых приятелей, как облегчить их непростую, прямо скажем, жизнь. С котенком все же гораздо легче: еда, вода, чистый лоток, почесать за ухом, не гнать, когда заберется в постель. А этих двоих поди пойми, что им надо для счастья. И сами-то небось не знают.


— Где ты ночуешь? — спросил Марк призрака Иосифа. — В смысле, где проводишь дни?

— В какой-нибудь стене, — мрачно отвечал тот. — Дневной свет мне вроде бы не вредит. Но знаешь, почему-то очень неприятно становится. И сразу такая лютая тоска! Воешь и собственного голоса не слышишь, как будто и нет тебя вовсе. Словно совсем ничего уже не осталось, даже проклятой навек грешной души. Один час на солнце для меня тяжелее, чем тысяча одиноких ночей. Я, сам понимаешь, не ради красного словца так говорю. Была возможность сравнить и подсчитать.

— Ничего, — утешал его Марк. — Скоро осень. А потом — зима. Световой день в этих краях совсем короткий, говорят, в четыре пополудни уже темно.

— Правильно говорят.

— Ну и отлично. Я, собственно, почему затеял этот разговор. Если хочешь, можешь поселиться в любой из моих стен. Или во всех поочередно — ну, словно у тебя много комнат. Я буду спокоен, зная, что ты рядом. И тебе не нужно каждый день заново искать убежище. Чем не жизнь?

— То есть тебе не будет неприятно, что я всегда где-нибудь здесь? — удивился призрак Иосиф. — Я-то думал, живым не нравится, когда рядом селится призрак. Даже если они об этом не знают. А уж если знают… По-моему, это хуже, чем безродного сироту в дом взять. Одно потом на уме: как избавиться.

— Да ну, не сочиняй. Я бы, кстати, и сироту, пожалуй, взял, — улыбнулся Марк. — Много об этом думал. Но не теперь, конечно. Слишком тяжелый у меня сейчас период. Я же, строго говоря, с ума от горя сошел. Совсем свихнулся. Просто веду себя тихо, поэтому санитаров за мной пока не прислали. И не пришлют, я думаю, — если уж до сегодняшнего дня продержался. Но детям рядом со мной делать нечего. Я и котенка-то брать не хотел из этих же соображений, думал, зачахнет он у меня. Слава богу, не зачах, кошки все-таки не люди, им и рядом с психами неплохо. А с тобой мы, можно сказать, два сапога пара…

— И правда свихнулся. Ничего себе пару нашел! Я же убийца, — напомнил призрак Иосиф. — Душегуб! Да еще и сам себя порешил за компанию. И все эти злодейства совершил не по здравому расчету, а просто сдуру. Такая пропащая душа, что даже на тот свет не пустили. А ты — добрый человек, с которым случилось несчастье. Не мне чета.

— Все мы добрые люди, — усмехнулся Марк. — Особенно когда спим. Зубами к стенке. «Добрый», «злой» — все это переменные. Временные состояния. И ничего по большому счету не значат, в отличие от несчастий, которые, увы, случаются со всеми, без разбору. Ты небось при жизни тоже добрым бывал. Хотя бы иногда. В хорошем настроении. Было же такое?

— Ну… Случалось, конечно, — согласился призрак Иосиф. — Особенно если на трезвую голову развеселюсь. Тогда — да. Хоть веревки из меня вей.

— Ну вот, считай, я тоже просто на трезвую голову развеселился, — заключил Марк. — Уже который день веселюсь. С кем не бывает. Так что, если хочешь, живи в моей стене. А не хочешь, не живи, дело хозяйское. Вот и весь разговор.


— Если вдруг как-нибудь решишь побыть человеком подольше, просто для разнообразия, — говорил Марк вороне Эсмеральде за очередным перекуром на балконе, — имей в виду, что у меня есть лишняя спальня наверху. Совершенно отдельная. Эта квартира слишком велика для меня одного, я ее сдуру купил. Можно сказать, ради этого балкона. Так что в случае чего — добро пожаловать. Правда, в доме с некоторых пор завелся призрак. Но вряд ли тебя этим испугаешь.

И поспешно добавил:

— Только не думай, я не собираюсь к тебе приставать. Я не поэтому предлагаю.

Она рассмеялась:

— Ха! Да будь ты оборотнем, я бы сама к тебе с радостью пристала. Ты такой хороший! Жалко, что с человеком у меня ничего выйти не может. И с птицей, кстати, тоже. Оборотни только со своими крутят любовь, так мы устроены.

Присвистнул:

— Ничего себе!

И, обмирая от любопытства, спросил:

— А другие оборотни — они тут есть?

— Где «тут»? Если прямо на этом балконе, то вряд ли. А в городе — да полно! Умных только среди них маловато. Приятных — еще меньше. Но и с людьми, и с птицами у меня были бы примерно те же проблемы, это я уже поняла.

И внезапно обняла Марка крепко-крепко, как будто хотела поднять, да в последний момент передумала. Сказала:

— Это было самое великодушное предложение в моей жизни. Спасибо тебе! Я, наверное, действительно немножко у тебя поживу. Не прямо сейчас, но скоро. У меня же теперь столько платьев! А я летаю, как дура, вместо того чтобы их носить.


Иногда, сидя на балконе с чашкой утреннего, вернее, полуденного кофе, Марк думал: «Стоит переехать в незнакомый город, и твой круг общения тут же радикально изменится к лучшему. Взять, к примеру, меня…» На этом месте он обычно начинал смеяться вслух, не опасаясь потревожить домочадцев, благо призрак Иосиф в это время дремал в стене, ворона Эсмеральда, цокая каблучками, бежала исследовать очередное кафе, прихватив несколько блестящих монеток, специально оставленных для нее на зеркале в коридоре, а котенок Соус завороженно следил за порхающими по проводам воробьями, не обращая внимания на посторонние звуки.


Кошку Катю привел в дом Соус. Вышел на балкон один, а вернулся оттуда с подружкой, маленькой тощей кошкой полосатой помоечной масти. Марк слова сказать не успел, а котенок уже подвел гостью к своей миске и деликатно отошел в сторону. Кошка зарычала, ссутулилась, явив миру худые сиротские лопатки, и приступила к делу. Ела с такой жадностью, что Марк вздохнул и полез в холодильник за новой банкой консервов.

Наевшись, полосатая гостья деловито прошествовала к лотку, а потом свернулась клубком в одном из кресел и уснула. Надо понимать, освоилась.

— Когда люди берут в дом котиков, это вполне нормально, — строго сказал Марк Соусу. — Человек — царь вселенной и вполне может выбирать, за кем готов выносить горшок. Но когда домашние котики принимаются заводить собственных котиков — это, на мой взгляд, перебор. Ты живешь в антропоцентричном мире, дружок. И некоторых гражданских прав у тебя попросту нет.

Котенок остался глух к поучениям. Влюбленно пялился на полосатую красавицу и тарахтел от восторга.

— Ну уж ее-то хозяев я точно разыщу! — пообещал рассерженный Марк. И отправился в кабинет писать объявление о находке.

Но у него снова ничего не вышло.


— О, да я знаю эту кошку! — сказала ворона Эсмеральда, вернувшись домой из очередного исследовательского похода по городским кондитерским. — Хозяйка звала ее Катей. По-моему, очень трогательное имя. Она на меня, не поверишь, охотилась! Причем когда еще была котенком. Такая маленькая и такая храбрая! Я даже пугать ее не стала, просто улетела. И другим воронам эту дурочку в обиду не давала.

— Отлично, — обрадовался Марк. — Тогда и объявления клеить не придется. Из какой она квартиры?

— Из пятой. И объявления клеить действительно не придется, ты совершенно прав. Умерла ее хозяйка. Неделю, что ли, назад. Старенькая совсем была. Кошку хотели забрать в приют, но Катя, не будь дура, рванула на крышу, и привет. Там, наверное, и отсиживалась все это время. А к тебе сама пришла?

— Соус привел. Истинный джентльмен, спаситель попавших в беду барышень. То-то она жрала как не в себя, бедняга. После недели-то на крыше!

Пригорюнился.

— На улицу я ее теперь, конечно, не выгоню. И в приют не повезу. Чего она не видела в том приюте. Ох! Чего я точно не собирался делать, так это заводить кошачью ферму. Не было у меня таких планов.

— Можно подумать, ты строил планы открыть благотворительный пансион для оборотней и проводить регулярные сеансы психотерапии для заблудших призраков, — усмехнулась ворона Эсмеральда.

Крыть было нечем.


По вечерам часто пили чай впятером. Ну как — пили чай. Просто собирались все вместе в гостиной. Мелкие хищники получали по кусочку свежего мяса — вместо пирожных. Ворона Эсмеральда пила чистую воду, закусывала сухари с изюмом сырой сосиской и украдкой таскала из пачки сладкий, по ее уверениям, табак. Призрак Иосиф получал несколько капель рома, после чего окутывал комнату восхищенным туманом или просто кувыркался под потолком — в зависимости от настроения. И только Марк заваривал себе самый настоящий чай, поэтому, с его точки зрения, посиделки были не «ужином» и не «вечеринкой», а именно чаепитием. С негромкой музыкой и необязательной болтовней обо всем на свете.

Именно во время такого чаепития ворона Эсмеральда спросила Марка:

— Слушай, а что ты делаешь целыми днями? И где добываешь деньги? Я у тебя уже третью неделю гощу, а так и не поняла.

Бестактный вопрос. Вернее, был бы бестактным, если бы не прозвучал из уст оборотня, которому просто ужасно интересно, как живут люди — существа, загадочные даже для того, кто умеет превращаться в одного из них.

Понятное, словом, любопытство.

Поэтому Марк был честен:

— Да почти ничего не делаю. И деньги нигде не добываю. Они у меня просто есть.

И без того огромные глазищи Эсмеральды увеличились чуть ли не втрое.

— Ты что, нашел клад? — заговорщическим шепотом спросила она.

Призрак Иосиф тут же прекратил блаженно стелиться по потолку, собрался и повис над столом. Надо понимать, про клад и ему было интересно.

Даже не хотелось их разочаровывать. Но Марк не стал врать.

— Просто давным-давно, почти двадцать лет назад, мы с другом открыли маленькое дизайнерское агентство. Были молоды, ни черта не боялись, считали, что мы лучше всех в мире, работали практически на коленке, зато как проклятые, не разгибаясь. И все у нас в конце концов получилось. В смысле, наше имя стало довольно известным, а потом мы еще и рекламой занялись, заработали кучу денег, грех жаловаться. А когда мою жену убили, я решил все бросить и уехать куда глаза глядят. Просто не мог там оставаться. И дело не только в горьких воспоминаниях. У нас с женой все друзья были общие. И просто знакомые. Вообще всё. Такой маленький тесный мир, так называемый «свой круг», за пределы которого захочешь, а не выйдешь. И все вокруг, конечно, знали историю Надиной гибели в подробностях. И очень меня жалели — ну а как еще относиться к человеку, оказавшемуся в моем положении?

— Все жалели? Тебе можно только позавидовать, — вздохнул призрак Иосиф.

— В твоей ситуации — пожалуй. Но я-то не призрак, обреченный рассказывать о своих страданиях. От чужой жалости мне легче не делалось. И знаешь, что хуже всего? Мне стало с ними ужасно скучно. Все прекрасное как-то сразу закончилось: интересные разговоры, фантастические проекты, дерзкие идеи и веселые вечеринки. Настоящий я как бы умер для всех — одновременно с Надей. И мое место занял несчастный вдовец, да еще и попавший в предельно щекотливую ситуацию со всем этим судом над убийцей-любовником. Неудачник, растяпа, жалкое существо, которому надо сочувствовать. Понимающе вздыхать, оберегать и жалеть. Я совершенно не подхожу для такой роли, но объяснить это своим друзьям так и не смог. Ну, или они не сумели понять. Впрочем, все хороши, в неудавшемся диалоге всегда виноваты обе стороны. Словом, уехать оказалось много проще. Я продал свою долю в агентстве, и это решило мои финансовые проблемы на много лет вперед. Приехал сюда почти наугад, так уж все удачно совпало — недорогая недвижимость, простое оформление документов, тихая жизнь на окраине Европы. И, самое главное, никому даже в голову не придет искать меня в Вильнюсе. Сам ни за что не додумался бы — всего полгода назад. Отличное убежище.

Призрак Иосиф печально болтался под потолком, переваривая информацию. Зато ворона Эсмеральда пришла в восторг.

— Здорово! Получается, теперь ты можешь делать все, что пожелаешь?

— Теоретически могу, — усмехнулся Марк. — На практике же я пока только пью с вами чай, кормлю котов, плюю в потолок и почти ежедневно отвечаю на панические письма бывших коллег. Ребятам без меня на первых порах очень трудно. Я заранее понимал, что так будет, и твердо обещал им помогать, благо электронную почту никто не отменял. Честно говоря, я даже рад, что они не справляются и приходится брать часть работы на себя. Мне же тоже непросто вот так сразу все бросить! Но со временем все постепенно встанет на места, и вот тогда…

— Что будет тогда? — нетерпеливо спросила она.

— Да сам толком не знаю. Правда, у меня есть мечта. Очень давняя. И почти несбыточная.

— Какая?

— Снова начать рисовать. Как в юности. Я тогда снимал комнату, да такую ободранную, что по сравнению с ней наша с вами гостиная — королевский дворец. Зато довольно большую, а мне только того и требовалось. Приколачивал здоровенные холсты прямо к стенам, чтобы не возиться с подрамниками, и писал, забыв обо всем на свете, иногда сутки напролет. Конечно, считал себя гением. Конечно, ошибался. Но это совершенно неважно. Как же я тогда был счастлив, знали бы вы! Впрочем, я и сам не знал. Думал, это просто нормально — чувствовать себя так. Наверное, и правда нормально — для ангелов на небесах. А с дураками вроде меня такое случается лишь изредка и, как показывает практика, ненадолго.

— А почему бросил это дело? — спросил призрак Иосиф. — Небось, мало платили?

— Мало? Ха! Да вообще ничего! В том, собственно, и штука. Если бы просто мало, я бы не стал ничего менять. Никогда не был жадным. А так пришлось придумывать способы заработать на жизнь. Ну и придумал на свою голову — то самое дизайнерское агентство. Как только дело пошло, у нас и на сон-то времени почти не осталось. По крайней мере первые несколько лет. Да и потом работы хватало. И еще появилась Надя — новое счастье, которое захватило меня целиком. За все эти годы у меня не нашлось ни одной свободной минуты, чтобы набить на стену очередной чистый холст. Да и стены вокруг были такие, что рука не поднимется гвоздь заколотить, — чистые, гладкие, дорогие до неприличия, плоды трудов лучших интерьерных дизайнеров, черт бы их всех побрал. То есть нас… Слушайте, кажется, я начинаю понимать, почему сразу влюбился в эту квартиру. В ее ободранные стены можно вбить хоть тысячу кривых гвоздей, и рука не дрогнет. Действительно идеальное жилье для художника. Дело за малым — стать им.

— И когда ты начнешь приколачивать холсты? — деловито осведомилась ворона Эсмеральда.

— Понятия не имею, — честно сказал Марк. — Может быть, вообще никогда. Сперва надо этого захотеть.

— Но ты же хочешь!

— Нет, дружище, — вздохнул он. — Пока я только хочу захотеть. Это разные вещи.

И, увидев, как разочарованно вытягивается ее лицо, добавил:

— Зато захотеть я хочу очень сильно. Потому что навсегда перестать быть художником — все равно что для вашего брата оборотня больше не превращаться. Помнишь, ты говорила: жить вполне можно, но никакого смысла. А я сказал, что прекрасно тебя понимаю. Ну вот!

— Тогда хорошо, — улыбнулась ворона Эсмеральда. И призрак Иосиф эхом повторил из-под потолка, символизирующего небеса:

— Тогда хорошо.

Саламандра Соня завелась в камине самостоятельно. Во всяком случае, Марк не строил хитроумных зеркальных ловушек. И ни одного завалящего заклинания ни разу в жизни не прочитал. Даже в шутку.

А возможно, Соня вовсе не «завелась», а была всегда, просто обнаружила свое присутствие только осенью, когда Марк впервые растопил камин. Домочадцы благоговейно наблюдали за его стараниями, сопереживая, но не вмешиваясь, а потом расселись у огня полукругом — толстый кот цвета сливочного соуса, маленькая полосатая кошка, деликатно мерцающий в полумраке призрак Иосиф и долговязая девица-оборотень, одетая по нескольким последним модам сразу, а потому больше всего похожая на декоративную капусту, выращенную к тому же инопланетянами-авангардистами.

— Слушайте, — сказал Марк, — это только мне кажется, что в огне скачет какая-то ящерица? Или вы тоже ее видите?

Кошка Катя тихонько зарычала — так она реагировала на все живое, кроме домашних, и укротить ее воинственный нрав не смогла даже счастливая сытая жизнь. Соус же восхищенно замурлыкал, уставившись на огонь, — тоже типичная для него реакция. Причем абсолютно на все.

— Вижу, — откликнулась ворона Эсмеральда. — А почему ты спрашиваешь? Что с ней не так?

— Не «какая-то ящерица», а саламандра, — укоризненно сказал призрак Иосиф.

Он явно хотел добавить, что стыдно не знать элементарных вещей, но все-таки сдержался.

— Саламандра? — спросил потрясенный Марк. — Как у алхимиков?

— Саламандры существуют сами по себе и никаким образом не зависят от алхимиков, — принялся занудствовать призрак Иосиф. — Впрочем, следует признать, что именно алхимическим рукописям мы обязаны теми скудными знаниями о природе этих удивительных существ, которыми на сегодняшний день располагаем.

А несколько секунд спустя совсем другим тоном добавил:

— Эта саламандра просит передать, что ее зовут Соня и ей здесь нравится.

— То есть ты можешь с ней разговаривать?

— Я ее слышу. Все-таки в моем призрачном положении есть некоторые преимущества. А она, похоже, слышит меня. Как жаль, что мы не встретились раньше!

— Тогда узнай, пожалуйста, что ей нужно для счастья. В смысле, как за ней ухаживать. Чем кормить? — спросил Марк, уже успевший смириться с внезапным увеличением числа домашних питомцев.

— Не нужно ее кормить, — сказал призрак Иосиф. — И ухаживать не нужно. Соня говорит: «Просто почаще разжигай огонь в камине, чтобы я могла погреться и поплясать».

— Да хоть каждый день, — пообещал Марк. — Я и так собирался. Зачем нужен камин, если его не топить?

Он-то как раз пытался припомнить, где вычитал, будто саламандры питаются золотыми кольцами, прикидывал, на сколько порций хватит его сбережений, и был чрезвычайно рад, что так легко отделался.


Призрак Мария пришла в сочельник, в полном соответствии с традицией жалостливых рождественских историй.

Накануне Марк делал праздничные покупки: индюшатина для кошек, темный ром для призрака Иосифа, пряники и табак для вороны Эсмеральды, сандаловая кора для саламандры Сони, красное вино и пряности для глинтвейна — себе. И еще мандарины — для всех, чтобы были и пахли, озаряли оранжевыми боками декабрьскую тьму, придавая звонкий веселый смысл каждой минуте, всякому простому делу, любому слову, прозвучавшему за столом. Думал, шагая из лавки в лавку: «Сказал бы мне кто год назад, что я буду встречать следующее Рождество в компании толстого кота, тощей кошки, вороны-оборотня и призрака-убийцы, да еще и с саламандрой в камине — для полного счастья. Впрочем, куда удивительней этого списка выглядит тот факт, что мне очень нравится моя жизнь. Еще немного, и я, пожалуй, буду готов признать, что почти счастлив. Вот это — да, интересная новость».

А уже на следующий вечер список домочадцев претерпел существенные изменения. Призраков стало двое.

Призрака Марию Марк встретил в коридоре. Зыбкий силуэт ее дрожал от смущения и страха. Призрак Иосиф совершал вокруг гостьи утешительные виражи и сиял на радостях, как рождественская елка, которую единодушно решили не наряжать, дабы не вводить в искушение малых сих. То бишь Соуса и Катю.

— Это Мария, — объяснил призрак Иосиф. — Я ее пригласил. Прости, что не посоветовался, просто не успел. Ей шестнадцать лет, и она очень несчастна. Я тебе уже говорил, от хорошей жизни призраками не становятся. Бедная девочка!

Марк мгновенно оценил обстановку.

— Здравствуй, деточка, — сказал он, стараясь, чтобы голос его звучал максимально приветливо. — Слушай внимательно, я расскажу тебе, как обстоят наши дела. Призраков в этом доме любят и ни капельки не боятся, на этот счет можешь быть спокойна. Плакать, стонать, жаловаться на жизнь, завывать под потолком, прятаться в стенах и неожиданно являться в темном коридоре не возбраняется. Единственное условие — не пугать полосатую кошку, она у нас барышня нервная. Толстого кота пугать можно, только вряд ли у тебя получится, он вообще ни черта не боится. Чтобы отметить знакомство, могу побрызгать тебя чаем или мандариновым соком. Или глинтвейном — после того, как его сварю. Твой выбор?

— А может быть, у вас есть кока-кола? — дрожащим голоском спросила призрак Мария.

Пришлось идти в магазин. Благо до круглосуточной «Максимы» всего десять минут быстрым шагом. В горку, да по морозцу. Марк и бровью не повел.


Благодаря призраку Марии сочельник прошел под горькие стоны и жалобные причитания. Марк, правда, так толком и не разобрал, в чем заключается причина страданий юной покойницы. Понял лишь, что она любит какого-то мальчика — не то Кястаса, не то Мишу. Или обоих сразу. Или, напротив, не любит, зато с такой страстью, что ее неприязнь почти тождественна любви.

Расспрашивать не стал — во-первых, из чувства такта. Ясно же, что девочка еще не освоилась в своем новом причудливом статусе. Да и просто стесняется чужих. А во-вторых, насколько Марк успел изучить загробные нравы, можно было не сомневаться, что рано или поздно ему придется выслушать историю Марии во всех подробностях. Раз пять, если не все двести, хочет он того или нет. А до тех пор следует позаботиться, чтобы Мария была не слишком несчастна — насколько это вообще возможно в ее положении.

— Еще кока-колы? — спрашивал он. — Только скажи, и я каааааак дуну! А может быть, раскрошить на тебя шоколадную конфету? Иосиф, ты уверен, что это бесполезно? Призраки не едят твердую пищу, как ее ни кроши? Понял, не буду зря мусорить. Но тогда можно, к примеру, сварить какао… Нет? Ладно. А может быть, хочешь послушать музыку? Ты какую любишь? Заказывай, не стесняйся.

На этом месте призрак Мария наконец прекратила рыдать.

— А Джастина Бибера можно? — робко спросила она.

— Наверняка, — заверил ее Марк. — Правда, я понятия не имею, что это за «Just-in-bi-bi» такое. Но мое невежество делу не помеха, пока в этом доме есть вайфай.

Прихватил с собой кружку глинтвейна и отправился в кабинет качать неведомое «джаст-ин-би-би» из Интернета. Хвала поисковым системам, обученным исправлять наши роковые ошибки — по крайней мере, грамматические.


— Такая несчастная малышка, — сказал призрак Иосиф, проскользнувший за ним в кабинет. — Думал, я самый горемычный призрак на этом берегу Нерис и нет на свете истории печальней моей. А оказалось, есть! Я-то душегуб и злодей, понятно, за что пострадал. А она, невинная душа, просто сдуру…

И разрыдался — громко, с подвываниями, совсем как в первые дни их знакомства. С одной только разницей: сейчас призрак Иосиф плакал не о себе. А о совершенно посторонней мертвой девице.

«Интересные дела», — подумал Марк. Но вслух комментировать не стал. Только спросил, дождавшись, пока тот успокоится:

— Так что с ней случилось-то? Я так ничего и не понял.

— Да что там понимать, — проворчал призрак Иосиф. — Запуталась в кавалерах, в школе единиц нахватала, рассорилась со всеми, включая родную мать, и решила умереть, чтобы злые, черствые люди рыдали на похоронах, сожалея о своем поведении. Наглоталась таблеток — всех подряд, какие в доме нашла. Но старалась не переусердствовать, чтобы в последний момент нашли и откачали, я так понимаю. Однако не вышло. То ли аллергия у нее на эти таблетки оказалась, то ли просто сердечко слабее, чем у прочих, да и мать домой только под утро вернулась, чего за ней прежде никогда не водилось. Трагическое стечение обстоятельств — вот как это называется. А девочка наша, как дошло до дела, обнаружила, что хочет жить дальше. Помириться со всеми, пересдать экзамены, пойти на дискотеку в новой кофточке, подцепить там очередного кавалера, лучше прежних. Но от этого вышло только хуже. Воскреснуть не воскресла, а просто промахнулась мимо собственной смерти, как и я, грешный. И осталась тут, среди живых людей, которые ее не видят и не слышат. Вторую неделю так живет, не привыкла еще. Да можно ли к такому привыкнуть?

— Господи, какой ужас! — искренне сказал Марк. — Все что угодно лучше такого исхода. Или почти все. Не знаю, не важно. Бедный глупый ребенок. Будь я ангелом смерти, воскресил бы ее на месте, всем служебным инструкциям вопреки. Но я, увы, не он.

— Ей еще повезло, что со мной встретилась, — заметил Иосиф. — В этом городе осталось совсем мало призраков, и я, наверное, единственный из них в своем уме. Ну, более-менее. В последнее время. Я, конечно, плохая компания для юной девицы, но — уж какая есть. По сравнению с обычным одиночеством призрака даже душегуб вроде меня в качестве приятеля — благо.

— Ты-то? Да ты для нее просто счастливый билет.

— Значит, можно ей с нами остаться? Ты не против?

— Ай, призраком больше, призраком меньше, — Марк легкомысленно махнул рукой. — Будем считать, что я собираю коллекцию. Пусть остается. Присмотришь за ней?

— Куда я денусь, — вздохнул призрак Иосиф. И, помолчав, вдруг признался: — Все мужчины хотят сыновей, а я, пока был живой, мечтал о дочке. Я бы ее баловал и не обижал, и голос не повысил бы никогда, даже спьяну, точно знаю. Но жена все никак не рожала. Оно, собственно, к лучшему — если принять во внимание, чем закончилась наша супружеская жизнь. Сирот по себе не оставили, и на том спасибо… Я это к тому говорю, чтобы ты был спокоен: конечно, я присмотрю за девчонкой. Мне можно доверять.

— Да я и не сомневаюсь. Ладно, раз так, все мои стены в ее распоряжении. Захочет завывать по ночам, скажи, пусть не стесняется, мы с Эсмеральдой спим крепко, а кошки в этом доме ко всему привычные. А теперь пошли поставим ей это дурацкое «би-би». Пусть слушает на здоровье хоть до утра. Все-таки праздник.


Зиму ворона Эсмеральда провела в доме, наслаждаясь недоступным ей прежде комфортом теплого жилья. Птичий облик принимала только во время оттепелей, да и то ненадолго — сделает пару кругов над двором, и домой. Как-то незаметно пристрастилась к шитью, точнее, к переделке надоевших нарядов. Кромсала их на лоскуты, затем сшивала заново нечто совершенно новое: юбку из трех пар штанов, платье из двух блузок, еще одно из футболок и шарфов, пальто из куртки, джинсов и кружевного сарафана, шаль из обрезков всего вышеперечисленного. Марк сперва посмеивался над ее рукоделием, но, внимательно рассмотрев результаты трудов, внезапно понял, что в его доме завелся талантливый кутюрье, дерзкий авангардист с безупречным чувством стиля.

Неожиданное раскрытие чужого таланта всегда казалось Марку подлинным чудом, становясь свидетелем подобного события, он трепетал от восторга и благодарности к неведомым высшим силам — что так распрекрасно все устроили, да еще и дали ему на это посмотреть. Вот и сейчас впал в состояние неконтролируемой любви ко всему сущему и закатил вечеринку с шампанским. «За тебя, Эсмеральда!» — «Что случилось? Ты решил, что у меня день рождения?» — «Ничего не случилось, но день рождения — это прекрасная идея. Поэтому — за тебя!»

Призраки Иосиф и Мария, обрызганные шипучим вином чуть более щедро, чем следует, вылетели во двор и с гиканьем носились вокруг уличных фонарей, Соус и Катя наблюдали за ними через оконное стекло, распахнув от удивления розовые пасти, а саламандра Соня плясала в камине, да так, что огонь горел еще целых два часа после того, как закончились припасенные на зиму дрова. И наступила весна.


Весной ворона Эсмеральда исчезла на пару недель. Марк не беспокоился. Понимал: истосковалась по птичьей жизни, вот и пустилась во все тяжкие. Но все равно чуть не завопил от радости, увидев блуждающий огонек сигареты в дальнем углу балкона. Выскочил к ней, забыв накинуть пальто. Объяснил:

— Соскучился.

— Я тоже, — сказала Эсмеральда. Но не улыбнулась, а озабоченно нахмурилась. — Слушай, я должна тебе кое-что рассказать. — И поспешно добавила: — Только обещай, что не будешь смеяться!

— Когда это я над тобой смеялся?

— И верно, — согласилась она. — Но сейчас у тебя все шансы. Понимаешь, я влюбилась.

— Не вижу ничего смешного, — сказал Марк. — Дело житейское. К добру ли, к худу ли, но случается почти со всеми. И сразу становится не до шуток.

— Не так мрачно! — внезапно рассмеялась ворона Эсмеральда. — То есть совсем не мрачно. Я очень счастливо влюбилась, не о чем горевать. Хотя проблем, конечно, полно. Но все они — как бы это сказать? — технические.

— А, ну да, — сообразил Марк. — Он же тоже оборотень. Ты говорила, у вас только между своими романы бывают, да?

— Вот именно. Но оборотень — это как раз прекрасно. Гораздо хуже, что он — не ворона. И вообще не птица.

— Ого! А кто же?

— Нннну… — Эсмеральда почему-то замялась. — Он… Он, понимаешь, немножечко волк.

Вот на этом месте Марк все-таки рассмеялся.

— Ну я же просила!

— Я не над тобой смеюсь. А над формулировкой. Как, ну как можно быть «немножечко волком»?! В этом смысле жизнь очень просто устроена: или ты волк, или нет.

— И совсем не просто! Линас — влчак.

— Ктооооо?

— Влчак. Порода такая, помесь волка и немецкой овчарки. Чехи вывели. Линаса оттуда и привезли, еще щенком. Кучу денег заплатили! А потом он вырос и удрал от хозяев. Не из-за меня, не думай. Дело давно было, лет пять, что ли, назад. Просто нормальному оборотню трудно хозяйской собакой быть. Ну вот ты бы смог?

— Не знаю, — растерянно сказал Марк. — Как-то не думал об этом.

— Тогда поверь на слово: невозможно оборотню ужиться с людьми, которые уверены, что он просто славный пес. А открыться им он не решился. Я думаю, правильно сделал. Людям нельзя доверять.

— Но ты же мне доверилась.

— Только потому, что могла в любой момент улететь, — улыбнулась Эсмеральда. — Мы же на балконе разговаривали, как сейчас. А в доме, при закрытых дверях, ни за что бы не решилась. Это же только потом выяснилось, что ты такой хороший. Заранее-то не угадаешь.

— Тоже верно. И как он с тех пор живет, твой приятель? Где?

— В лесу. Волку там самое место, даже если он — влчак. Линас очень умный и осторожный, людям на глаза не показывается, так что до сих пор обходилось без неприятностей. Но в человека он очень редко превращался. Только летом — холодно же! И совсем ненадолго, для разминки, так сказать. Потому что нечего человеку голышом в лесу делать. Поговорить все равно не с кем, а все остальное в волчьей шкуре гораздо лучше выходит… Но теперь ему придется учиться быть настоящим человеком. Да поскорее! Потому что пока он зверь, а я птица, ничего у нас не получится. А мы очень хотим, чтобы получилось. Оба.

— Обычно этого достаточно, — сказал Марк.

— Наверное. Но не в нашем случае. Без тебя ничего не выйдет. Я долго думала. Не хотела усложнять тебе жизнь. Но так ничего и не придумала. Нам с Линасом даже встречаться больше негде. В лесу все-таки слишком холодно. Разве что летом…

— Зачем в лесу? — улыбнулся Марк. — У тебя есть своя комната наверху, и я никогда не запрещал тебе приводить гостей.

— Ты потрясающий, — восхищенно вздохнула ворона Эсмеральда. — Можно я тогда за ним схожу?

— Давай. Когда вас ждать? Утром?

— Через пять минут, — смущенно прошептала она. — Я сразу подумала, что ты вряд ли нас прогонишь. Поэтому Линас еще ночью пришел, по темноте. И теперь прячется во дворе, в подвале.

— Тем лучше, — сказал Марк. — Иди за своим красавцем, чего тянуть.


«За красавцем» — это он как в воду глядел. Потому что, когда на пороге появился поджарый волк с шерстью цвета декабрьского дождя и задорно улыбающейся пастью, Марк едва на ногах устоял от такой красоты. Эсмеральду можно было понять. Сам бы влюбился, честное слово. Если бы, конечно, тоже был оборотнем. Или хотя бы сукой соответствующей породы.

Но вслух восхищаться не стал, чтобы не смущать гостя. Сказал только:

— Заходи, пожалуйста. И учти, в этом доме живут кошки. Обижать их нельзя ни в коем случае.

Влчак Линас укоризненно покачал серебристой головой — дескать, за кого вы меня принимаете. А ворона Эсмеральда поспешно сказала:

— Я ему сразу рассказала про Соуса и Катю, ты что! А Линас сказал, что в жизни еще ни одной кошки не обидел. И странно было бы начинать именно сейчас.

— Вот и хорошо, — кивнул Марк. — Извини, Линас. Это не от недоверия к тебе лично. Просто кошки есть кошки. Они маленькие и беспомощные. Я должен их защищать.

Маленькая, условно беспомощная кошка Катя тем временем заняла позицию на самом высоком кухонном шкафу и шипела оттуда так, что если бы звуком можно было убить, все присутствующие уже присоединились бы к компании домашних призраков.

Кот Соус, в отличие от Кати, не выказывал никаких признаков недовольства. А напротив, нацелился поиграть с роскошным хвостом Линаса. И даже успел пару раз цапнуть его лапой — для разогрева.

— Это же наш гость, — сказал им Марк. — Как не стыдно задираться?

Соус тут же оставил хвост в покое и направился к холодильнику, всем своим видом вымогая взятку за хорошее поведение. Катя не то чтобы прекратила шипеть, но приглушила звук. Зная Катин тяжелый нрав и консервативные привычки, Марк не сомневался, что умолкнет она только ближе к ночи, спрыгнет со шкафа где-нибудь под утро, перестанет всякий раз забираться туда при виде Линаса дня через три, а обнюхиваться с гостем начнет еще через пару недель. Зато потом Катя признает его своим, и вопрос будет закрыт — навсегда.


Пошли курить на балкон. Марк напряженно обдумывал, что может понадобиться гостю в первую очередь. Собаки у него никогда не было, зато некоторый опыт обращения с оборотнями уже имелся. И то хлеб.

— Так, — говорил он вороне Эсмеральде, — в холодильнике у нас только человеческая еда. В смысле, никакого сырого мяса. Сходить в магазин?

— Ничего, так даже лучше. Пообедаем супом. Линасу надо привыкать.

— Ладно. Теперь что? Теперь одежда. Он какого роста? Я имею в виду, когда становится человеком. Мои вещи подойдут?

— Нууу, более-менее, — с сомнением протянула она. И тут же оживилась: — Так я же могу перешить!

— Отлично, тогда выбери что-нибудь сама. Только серый кашемировый свитер не трогай и джинсы «Ливайс». И черные брюки, которые с заглаженными складками. И все рубашки с вешалки. С ними я расстаться пока не готов. Сложенные стопкой — пожалуйста. И все остальное тоже.

Влчак Линас слушал их, смущенно улыбаясь. Ему явно было неловко причинять столько хлопот и одновременно чертовски приятно чувствовать себя объектом их общей заботы.

— Спасибо, — сказала Эсмеральда. — Слушай, а ничего, если Линас не сразу придет с тобой знакомиться? Я имею в виду, в человеческом виде. Потому что ему же надо освоиться. Принять человеческий облик для любого из нас дело пустяковое. А вот все остальное! Говорить вслух, носить одежду, даже просто двигаться… Ходьба — ладно бы, но ведь есть еще и жесты. Их очень много, и каждый не просто так, что-нибудь да означает. Мне было гораздо проще, я городская птица, с детства за людьми наблюдаю, и память у меня цепкая. А у Линаса весь опыт — несколько месяцев жизни с людьми, которые его купили. Не беда, я ему помогу. Все получится. Но просто не сразу.

— Конечно, — кивнул Марк. — Не нужно спешить. Тем более мы с Линасом уже распрекрасно познакомились. И какая разница, как он при этом выглядел? Будем считать, просто пальто не снял. А теперь я, с вашего позволения, запрусь в кабинете и стану отвечать на очередное паническое письмо из прошлой жизни. Мешать вам не буду, делайте что хотите.

И, повернувшись к Эсмеральде, строго добавил:

— Только одно условие. Пока Линас — волк… ну, то есть влчак — это твоя собака. И заботы соответственно твои. Кормить, гулять, одного надолго не оставлять и так далее. Ясно? Потому что я просто не справлюсь. Очень много дел.

— Например, холсты набивать на стены? — восхищенно спросила ворона Эсмеральда.

— Нет, дружище. Пока еще нет. Но в ближайшие дни я планировал как минимум выяснить, где они продаются.


Влчак Линас осваивал азы человеческого бытия довольно долго. Недели две его было не видно и не слышно, по крайней мере внизу. Марк тактично перебрался в кабинет, чтобы не мешать влюбленным оборотням, и поднимался в мансарду только переодеться. Но в эти моменты дверь дальней спальни всегда была заперта и никаких звуков оттуда не раздавалось. Несколько раз парочка выходила на прогулку — все чин чином, ворона Эсмеральда в ярком весеннем пальто собственного производства, влчак Линас в новеньком ошейнике, на элегантном длинном поводке; впрочем, его улыбка становилась день ото дня все более лукавой, парень явно делал успехи и предвкушал грядущий фурор.

И он его произвел. Потому что невысокий кареглазый блондин, в один прекрасный день спустившийся в гостиную, был похож скорее на какого-нибудь преуспевающего юриста, чем на лесного оборотня. Костюм в мелкую полоску сидел на нем лучше, чем на самом Марке, посадка головы выдавала врожденное достоинство, а говорил он с мягким, приятным и совершенно неопределимым акцентом, каким часто грешат полиглоты, невольно смешивающие воедино фонетические особенности всех изученных языков сразу. И только улыбка осталась прежней — на пол-лица. И по-прежнему наделяла своего владельца убийственным обаянием.

— Я вам бесконечно благодарен, — сказал Марку влчак Линас. — И впервые в жизни всерьез сожалею, что оборотни — не такие уж чудесные существа, как принято думать. Кроме как превращаться в людей, ничего путного не умеем. А я бы так хотел сделать для вас что-нибудь по-настоящему значительное!

— Вы уже сделали, — заверил его Марк. — Одним своим появлением. В детстве я прочитал много волшебных сказок, и все они были снабжены иллюстрациями, которые меня не устраивали, — я даже рисовать учиться начал только затем, чтобы переделать эти картинки. А потом вырос, забыл, ради чего все затевалось… И вдруг появляетесь вы — самая идеальная из иллюстраций, да еще живая. Мне с вами сказочно повезло.

— Тем не менее я вполне понимаю, сколь непросто живется хозяину дома, внезапно заполучившему незваного жильца.

— И в связи с этим великодушно готовы в любой момент вернуться в лес? — улыбнулся Марк. — Не пойдет. Эсмеральда вряд ли вас отпустит. И лично я этому только рад. С самого начала считал, что эта квартира слишком велика для меня. Думал, затоскую. А с гостями здесь вполне можно жить.


Май выдался теплым, так что камин топили только ради саламандры Сони, да и то одним символическим поленом. Ей, впрочем, хватало.

Марк купил маленький стол и плетеные кресла для балкона, ворона Эсмеральда сшила лоскутный тент, да такой яркий, что видно его было аж с Гедиминова холма — Марк специально залезал туда проверять. Влчак Линас, ко всеобщему удивлению, развел цветы, и под его присмотром они, не дожидаясь лета, разрослись, превратив балкон в миниатюрную модель непроходимых джунглей. Соус и Катя были в восторге, призраки, прежде прятавшиеся от солнца в стенах, оборудовали себе укрытия в цветочных горшках, и от такой жизни даже печальный призрак Мария понемногу выучилась улыбаться, а призрак Иосиф по секрету признался Марку, что испытывает порой странные ощущения, подозрительно похожие на счастье, которое и при жизни-то приходило к нему всего несколько раз — в детстве.

— Но этого не может быть, — растерянно добавил он. — Я же злодей и душегуб, пропащая душа, обреченная на вечные муки.

— Не говори ерунду, — отмахнулся Марк. — Вечных мук не бывает. Временные — о да, сколько угодно, с праздника жизни никто не уходит без такого подарка… Слушай, а может быть, отведенная тебе порция мук просто закончилась? А ты сперва не заметил. Могу тебя понять.


Теперь по вечерам часто собирались на балконе и не расходились до глубокой ночи. Окруженный кошками, оборотнями и призраками Марк пил чай, азартно брызгал Иосифа и Марию легким грушевым сидром, делился сигаретами с вороной Эсмеральдой, подкладывал котлеты в тарелку влчака Линаса, чей воистину волчий аппетит вечно страдал от излишней застенчивости хозяина. Саламандра Соня, вполне умиротворенная очередным вечерним поленом, в это время уже сладко дремала, закопавшись в угли, и искры ее сновидений разлетались по всем углам дома, недолговечные, холодные и веселые, как бенгальские огни.

«Если все это просто затянувшаяся галлюцинация и мое бесчувственное тело лежит сейчас на больничной койке, окруженное врачами, остается просить лишь об одном: пусть они никогда не найдут нужное лекарство, — думал иногда Марк. И успокаивал себя: — Для такой галлюцинации я недостаточно гениален. Так что все правда, без вариантов. Это теперь и есть моя жизнь».

Думал: «Возможно, на небесах существует обычай нанимать на черную ангельскую работу невинноубиенных неверных жен? Думаю, из них получаются отличные ангелы, милосердные, сострадательные и неутомимые. А по выходным моя Надя, лежа на толстой груде слоистых облаков, придумывает для меня новую жизнь — достаточно фантастическую, чтобы быть счастливой, достаточно размеренную, чтобы оставить разуму шанс уцелеть».

Думал: «Это, конечно, совсем полная ерунда, наивный лепет раздавленного горем рассудка. Но я — полновластный хозяин в своей голове, сам могу решать, что станет для меня правдой. И — в сравнительно здравом уме, в условно трезвой памяти — выбираю верить в полную ерунду. Просто потому, что с такой верой вполне можно жить».

Думал: «Не прибедняйся. Не „вполне“, а очень даже распрекрасно можно жить. Чем ты, друг мой, и занимаешься вот уже почти год. Зачем притворяться?»


В одну из таких душистых майских ночей на балконе появился очередной гость. Не пришел, не прилетел, не вскарабкался снизу, цепляясь за балконные прутья и оконные решетки, не слез с крыши, а именно появился. Только что не было, и вот, пожалуйте, есть.

То есть сперва это была гостья, высокая, как баскетболистка, женщина с молодым лицом и длинными седыми волосами. Но уже секунду спустя превратилась в мужчину средних лет, среднего роста и средней же комплекции. Из него получился бы идеальный шпион — не просто без особых примет, но даже без единой мало-мальски запоминающейся черты.

— Ой, — сказал он. — Кажется, я кому-то не тому приснилась. Простите великодушно. Я и сам растерян. Вернее, растеряна. Сама. Такое со мной впервые.

— Приснились? — удивился Марк. — Но мы вроде бы еще не спим. Я точно бодрствую. И Соус с Катей вон как носятся. Линас, Эсмеральда, а вы?

— Мне вообще никогда люди не снятся, — хором сказали оборотни и сами рассмеялись такому единодушию.

— Ну вот. А призраки спят только днем, — заключил Марк. — Если, конечно, это их состояние можно считать полноценным сном, в чем я, честно говоря, сомневаюсь.

— Совсем не похоже на то, как я спал при жизни, — подтвердил призрак Иосиф.

Призрак Мария тоже что-то пискнула, явно соглашаясь со своим опекуном.

— Правда, есть еще Соня, — вспомнил Марк. — Она-то как раз дрыхнет. До сих пор был уверен, что кроме пляшущих огоньков ей ничего не снится, но следует признать, что я совсем не специалист. Как думаете, вы можете быть сном саламандры?

— Вряд ли, — растерянно сказал незнакомец. — Насколько мне известно, я снюсь только людям… Погодите, а у вас тут и саламандра есть?!

— Не прямо тут, а в камине, — сказал влчак Линас. Иногда он становился до крайности педантичным.

— Ничего себе! — Незнакомец схватился за голову и вдруг расхохотался. — Вот это номер! Ну и компания у вас! Я и снов-то таких не припомню, а вы — наяву. Чокнуться можно!

— Еще как, — подтвердил Марк. — Но, к счастью, это только возможность, а не обязанность. Слушайте, а может быть, мы просто снимся вам? Это бы многое объяснило.

— Вы меня не путайте, — решительно сказал гость. — Я уже и так ничего не понимаю. Но совершенно уверена, что вы мне не снитесь. Сниться — это моя работа.

— Обычное дело, сапожник без сапог, — сочувственно заключила ворона Эсмеральда. — А как же вы отдыхаете?

— Это мне и самому интересно, — вздохнул незнакомец. — По-моему, никак. Не было пока прецедента.

— А хотите чего-нибудь выпить? — спросил Марк. — У нас есть грушевый сидр. И темный ром, но он на кухне. И, кажется, осталась Мариина кока-кола. Еще, теоретически, можно сварить кофе, но мне, честно говоря, лень. Зато могу поделиться своим чаем. Но учтите, он довольно крепкий.

— Я бы все, что у вас есть, попробовал. Я не жадный, мне просто любопытно.

— А если бы и жадный, — ухмыльнулся Марк, открывая банку с сидром. — Подумаешь! Не самый тяжкий, на мой взгляд, порок. Я и сам жадный. Особенно до чужих тайн. Вот прямо сейчас мне ужасно интересно, как это возможно — быть чьим-то сном и в то же время отдельным человеком? Я думал, наши сны только у нас в голове. То есть в сознании. В общем, понятно.

— Ну, так сны бывают разные, — пожал плечами гость. — Одни, по вашему выражению, «только в голове», другие приходят извне. А самые интересные сновидения — это всегда сумма перечисленных факторов. Лично я люблю соваться в чужие сны на правах не наблюдателя, но действующего лица. Сознание сновидца действует на свое усмотрение, а я — на свое. Никогда не знаешь, как будешь выглядеть в следующую минуту. И каким именем тебя назовут. И что с тобой случится. Однако разум, волю и память о себе это, разумеется, не отменяет. Как и возможность повернуть все по-своему, когда надоест чужая игра. Невероятно интересно порой выходит. Но слушайте, похоже, быть увиденным наяву еще интересней! Никогда не думала, что со мной такое может случиться… Или «не думал»? А вот, кстати, как я сейчас выгляжу? На кого похож?

— А разве вы сами не знаете? — опешила ворона Эсмеральда.

— Конечно нет. Откуда?

— Вы выглядите как мужчина средних лет, — сообщил влчак Линас. — Русые волосы, серые глаза…

— Идемте, — решительно сказал Марк.

— Куда?

— В коридор. У нас там висит зеркало. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, по крайней мере так говорят. Вот и увидите. Если вы отражаетесь в зеркалах. Что совершенно не факт.


Однако он все-таки отразился. Рассматривал себя недолго — бросил взгляд и отвернулся недовольный.

— Ужас. Какая скучная рожа. По-моему, ваше зеркало врет. Не может быть, что это я.

— На самом деле ваше отражение похоже на то, что вижу я, — заверил его Марк. — Ничего ужасного, лицо как лицо. Думаю, его можно здорово оживить мимикой, она же гораздо важнее черт.

— Кстати, да, — согласился незнакомец. — Но все равно немного обидно так выглядеть. Наверное, просто с непривычки. И еще удивительно, что я оказался мужчиной. Снюсь-то я кем придется, но в глубине души всегда была уверена, что я женщина. То есть был уверен. Ай, ладно…

— В первую секунду вы и выглядели как женщина. Высокая такая. А потом почему-то передумали. Может быть, вы просто и то и другое?

— Скорее уж не то и не другое, — усмехнулся гость. — Как я могу быть чем-то конкретным? Полная ерунда. Просто заигрался. И устала. Забыл, как обстоят мои дела. Наверное, в этом штука.

— А может быть, попробуете поспать? — предложил Марк. — С вашей точки зрения, такая идея звучит нелепо, я понимаю. Но все-таки новый опыт. Почему нет?

— Почему нет, — эхом откликнулся гость. — А что, давайте.

— Расстелю вам футон в кабинете, — решил Марк. Там вас никто не потревожит.


— Он же так и не попробовал напитки, — спохватился влчак Линас после того, как за гостем закрылась дверь. — Давайте ему отнесем.

Но когда они вошли в кабинет с подносом, таинственный незнакомец уже сладко спал, с головой накрывшись одеялом. Из-под одеяла выглядывали лишь копна рыжих кудрей, тонкая девичья рука да длинный чешуйчатый хвост, с виду явно драконий. И Марк подумал, что пока не готов увидеть все остальное. Может быть, завтра.


Но назавтра из спальни вышел все тот же мужчина средних лет, который вчера недовольно крутился перед зеркалом. Выпил залпом стакан воды, сонно спросил: «Ничего, если я еще немножко у вас посплю?» — и, не дожидаясь ответа, затопал обратно.

— Да на здоровье, — сказал ему вслед Марк. — Спите, сколько пожелаете, хоть до осени. Только уж простите великодушно, сегодня я буду шуметь. Надо забить несколько гвоздей. Но я быстро!

— Да пофигу, — блаженно улыбнулся гость. — Все равно ни черта не услышу.

Когда Марк заглянул в кабинет, сообразив, что неплохо бы предложить этому засоне поесть, тот уже снова крепко спал. Из-под одеяла на сей раз выглядывал не драконий хвост, а огромное крыло, белое, как вишневый цвет.

«Да, такого стуком молотка, пожалуй, не проймешь», — флегматично подумал Марк. И пошел приколачивать к стенам холсты. Сколько можно откладывать.


— Боже мой, какая красота, — сказала ворона Эсмеральда. — Я бы хотела такую юбку!

Марк знал, что в ее устах это наивысшая похвала. Да и сам был доволен картиной. Хотя начинал ее, не рассчитывая на мало-мальски сносный результат. И вообще ни на что не рассчитывая. Просто — почему бы и нет.

— И это только начало, — сказал он, машинально, по старой привычке вытирая кисть о штанину. — Истинно тебе говорю.


Спать лег в гостиной на диване, слишком коротком и узком. Можно было бы подняться в мансарду, но Марк заранее позаботился о ближайшем будущем: проснуться в помещении, пропахшем масляной краской и растворителем, — одна из самых простых разновидностей совершенного счастья. Вообще непонятно, как столько лет без этого обходился, совсем бедный дурак.

Кошка Катя свернулась клубком в ногах, толстый кот Соус кое-как втиснулся между человеческой спиной и диванными подушками. Наверху лежали, обнявшись, ворона Эсмеральда и влчак Линас, в кабинете дрых без задних ног рыжий чужой сон с крыльями и хвостом, под потолком умиротворенно мерцали призраки, шептались о чем-то своем. В камине сладко спала саламандра Соня, веская причина никогда не съезжать из этой квартиры, которая, по правде сказать, понемногу становится тесновата для такой большой компании. Но тут уж ничего не поделаешь.

## Улица Гелю. Gėlių g. Немного не туда


Когда незнакомец приветственно поднимает руку

Когда рыжий незнакомец, на добрую голову выше уровня уличной толпы, приветственно поднимает руку

Когда высоченный рыжий незнакомец, чья улыбка занимает добрых три четверти улицы, а глаза сияют, как синие шаровые молнии, поднимает руку, того гляди, восторженно замашешь ему в ответ и только потом поймешь, что приветствие адресовано не тебе

Когда высоченный рыжий синеглазый улыбчивый незнакомец приветственно поднимает семипалую руку…

Чтооо?!


— Нет, я не научно-фантастический инопланетянин, явившийся покорить Землю. Просто проснулся немного не туда, но это поправимо, — скороговоркой сообщает рыжий, заметивший, оказывается, твой изумленный взгляд. И уходит, увлекая за собой подоспевшего приятеля, который на его фоне кажется хрупким подростком, хотя, если разобраться, обычной комплекции человек. Интересно, а у него-то сколько пальцев?

И стоишь потом посреди улицы, как дурак, пересчитывая собственные: один, два, три, четыре, пять, шесть. Все в порядке? Вроде бы в полном порядке. Кажется, да.

* * *

Когда, проснувшись, обнаруживаешь на своей подушке еще одну голову

Когда, проснувшись, обнаруживаешь на своей подушке незнакомую белобрысую голову, которой здесь не положено быть, потому что вчера ты уснул в пустой квартире, в здравом уме и трезвой памяти запершись на оба замка, только балкон оставил нараспашку, но этаж-то семнадцатый, господи боже ты мой

Когда, проснувшись в совершенно пустой, запертой с вечера квартире на семнадцатом этаже, обнаруживаешь на своей подушке незнакомую белобрысую голову, которая так сладко улыбается спросонок, что язык не поворачивается спросить, какого черта

Когда, проснувшись, обнаруживаешь напротив сонные, но уже веселые — заранее, щедрым авансом грядущему дню — глаза, впору улыбнуться в ответ, но ты лишь зачарованно пересчитываешь темные, как старое серебро, зрачки, плавающие в этих молочно-серых озерах. Один, два, три, четыре… — что?! — восемь, девять… Господи, да их целая дюжина.

— Я часто просыпаюсь немного не туда, простите, так неловко вышло, — смущенно бормочет веселая белобрысая голова, исчезает под одеялом, и миг спустя в постели уже никого нет. То есть никого, кроме тебя самого, как и должно было быть с самого начала, все в порядке.

— Все в порядке, — шепчешь ты вслух, — все в полном порядке.

Но все равно шлепаешь босиком в коридор, где висит зеркало, испытующе смотришь в глаза собственному отражению, пересчитываешь зрачки: «Один, два, три, четыре». Все в порядке, четыре, как положено, как было всегда.

* * *

Когда в кафе заходит девушка в белом платье

Когда в кафе заходит темноволосая девушка в белом платье и садится за соседний стол

Когда в кафе заходит темноволосая девушка в белом платье, сшитом по моде пятидесятых, что ли, годов прошлого столетия, садится за соседний стол, открывает меню

Когда в кафе заходит смуглая темноволосая девушка в белом платье, приветливо кивает тебе, как старому знакомому, садится за соседний стол и сосредоточенно читает меню, предоставив тебе гадать, где вы прежде встречались

Когда темноволосая девушка в белом платье сидит за соседним столом, читает меню, а ты, вдоволь наглядевшись на ее тонкий профиль, тень от ресниц, короткий смоляной завиток у виска, наконец открываешь рот, чтобы спросить: «Откуда вы меня знаете?» — и вдруг понимаешь, что у нее всего одно лицо, господи боже мой, только одно. Как, почему, зачем?

— Куда-то не туда проснулась я нынче, — смеется одноликая девушка, отложив меню. — Вот и кофе по-йурски тут нет.

И, пока ты сидишь, как дурак, не в силах отвести глаз от ее единственного лица, темноволосая девушка в белом встает и уходит, небрежно взмахнув рукой на прощание, и ты остаешься один. Сидишь потом, ощупываешь собственные подбородки, левый пора побрить, зато правый в полном порядке, и все остальное, безусловно, в полном порядке, подумаешь, примерещилась какая-то девушка, не станем думать о ней.

* * *

Когда внезапно начинается дождь

Когда в жаркий солнечный день внезапно начинается дождь и ты ныряешь в ближайшую подворотню

Когда в жаркий солнечный день внезапно начинается хохочущий сизый дождь и ты, только что шедший по улице Гелю к вокзалу, поспешно ныряешь в ближайшую подворотню, чтобы спрятаться от его веселящих брызг, стоишь там в промокших ботинках, радуга в пол-лица, думаешь: «Теперь придется смеяться, пока не высохну», — но пока только улыбаешься, знать бы еще, кому

Когда стоишь в подворотне на улице Гелю в промокших насквозь ботинках с радугой на лице, смеешься взахлеб, как положено всякому, кто попал под хохочущий дождь, на плечо вдруг ложится легкая, как ветер, рука, и, кажется, сам ветер шепчет на ухо: «Так вот где ты ошиваешься. А мы, дураки, бьемся головами о тучи, не в силах тебя отыскать, мог бы предупредить».


И тут наконец все сходится, все становится не то чтобы объяснимо, зато совершенно ясно, можно больше не мучиться, пытаясь понять, в чем подвох.

И ты говоришь:

— Я просто куда-то не туда проснулся однажды утром — выходит, уже давно?

Говоришь:

— Я, получается, сам не понял, что натворил. Думал, все в полном порядке, все как всегда — прикинь.

Говоришь:

— А теперь разбуди меня дома.

## Улица Диснос. Dysnos g. Синий автобус Мария


Подумал: забавно, две лавки рядом, дверь в дверь, в одной товары для художников, в другой — товары, произведенные самими художниками, полуфабрикат и готовый продукт, выбирай, чего надо тебе. И еще мастерская, где делают рамы, — через дорогу, такую узкую, что автомобили проезжают по ней каким-то чудом, вернее, проползают на минимальной скорости, практически втягивая живот и поджимая трепетные боковые зеркала.

Не планировал делать покупки, но все-таки зашел в лавку, точнее, галерею, где продавали картины, украшения, игрушки, керамическую посуду и прочую чудесную белиберду, которая производит неизгладимое впечатление — вот так, вся, скопом. И неизменно разочаровывает, когда начинаешь выбирать что-то конкретное, — все не то и не так, неплохо, но не настолько хорошо, чтобы платить даже совсем небольшие деньги и тащить ненужные безделушки в дом. В идеале в такой маленькой уютной галерее надо просто оставаться жить навсегда или хотя бы на несколько дней, потому что главная ценность подобных местечек — атмосфера, а ее не купишь, не вынесешь, не присвоишь, не воспроизведешь.

Знал это заранее, все знал, столько раз заходил уже в подобные лавки — дома и во всех городах, куда приезжал больше чем на пару часов. Было в них какое-то необъяснимое притяжение. Всякий раз даешь себе слово не тратить время и деньги на ерунду, но не успеешь оглянуться, как уже сидишь в облезлом плюшевом кресле, в глазах рябит от разноцветных пятен «под импрессионизм», на тебя таращатся глиняные ангелы, тонконогие куклы с вдовьими лицами, деревянные коты и тряпичные зайцы, разглядываешь самодельные открытки и блокноты под вкрадчивый шепот продавщицы: «Совсем недорого, уникальная авторская работа, единственный экземпляр». И уходишь потом с пухлым свертком, перебирая в уме имена друзей и коллег: кому можно будет это подарить? Клянешься себе: больше никогда, — и заранее знаешь, что нарушишь этот обет прежде, чем пропоет петух — и хорошо, если только трижды.

Вот и сейчас не устоял.


Сперва решил, что в лавке никого нет. Успел подумать: надо же, столько соблазнительных мелочей оставили без присмотра! И тут откуда-то сверху, практически с небес, раздался глас; впрочем, скорее приветливый, чем грозный:

— У вас решительное лицо человека, только что давшего себе честное слово ничего здесь не покупать.

Поднял голову и обнаружил под самым потолком совершенно седую женщину с таким молодым лицом, что седая прическа казалась париком, надетым ради развлечения. Женщина восседала на вершине высокой стремянки и привязывала к самодельной люстре крылатую фею в бальном платье.

От растерянности сказал правду:

— Угадали.

— Вы просто не знаете, куда попали. Сейчас мы это исправим. Меня зовут Агата, и без покупок от меня не уходит никто. Такова убийственная сила моего обаяния. У вас есть ровно минута, чтобы спастись бегством.

Рассмеялся. И конечно, остался. Надо же помочь даме спуститься с небес на землю, особенно когда на ней туфельки на шпильках и платье почти до пят, а стремянка шатается, словно попала в невидимый для стороннего наблюдателя, но явно жестокий шторм.

Руки ее были легки и прохладны, как шелк, глаза темнее безлунной ночи, а дыхание пахло медом июльского сбора, из луговых трав.

— Спасибо, — сказала она, оказавшись на твердом надежном полу. — Вы благородный рыцарь, возможно даже заколдованный принц. За это даю вам еще один шанс уйти отсюда без покупки. Бегите же, бегите!

Сама при этом держала за руку, явно не собираясь отпускать. Превосходный тактический маневр.

— По крайней мере, в награду за спасение я не продам вам картину, — решила Агата. — Вы явно приехали сюда из другого города — Киев? Краков? Калининград? — пока не понимаю, но определенно на букву «К». В любом случае, тащить с собой громоздкую покупку — не лучшая идея. Решено, картины не для вас!

Улыбнулся:

— Очень любезно с вашей стороны беспокоиться о моем багаже. А я действительно из Киева, вы угадали. Удивительно все-таки, что у вас в городе почти со всеми можно договориться по-русски. Честно говоря, не ожидал.

— Да у нас почти на любом языке почти со всеми можно договориться, — отмахнулась она. — Такой уж мы, виленчане, сговорчивый народ! Однако вы нравитесь мне все больше. Придется предложить вам кофе. Не стесняйтесь, это обычная часть обольщения, и при этом ни к чему вас не обязывает. Равно как и моя болтовня. Просто настроение сегодня такое — хочется всех дразнить и задирать. И немножко кокетничать. Но, как назло, почти ни одного покупателя. Вы третий за весь день. Вторники в этом смысле вообще дурацкие дни, хуже воскресений и понедельников. Не знаю почему. Хоть выходной переноси!

Пока болтала, нажала на кнопку кофейной машины, та склочно фыркнула и облагодетельствовала подставленную чашку тоненькой струйкой темной жидкости. Налила на два глотка, зато восхитительный аромат заполнил всю лавку, вот теперь и правда хоть до ночи тут оставайся, плевать на хорошую погоду и на запланированную прогулку плевать. Из рая добровольно не уходят.

— Садитесь, — предложила Агата. — Да вот прямо сюда, на мой стул. А я сяду на подоконник. Зря, что ли, все утро разбирала сваленный на него хлам. То есть, простите, произведения искусства. Уникальные авторские работы. Которые совершенно прекрасны, после того как займут свои места на стенах и в витринах. Но пока свалены в кучу на подоконнике — хлам. Сколько лет в этом бизнесе, а до сих пор удивляюсь, насколько экспозиция важнее самих объектов. Поразительно!

Сказал:

— Слушайте, а может быть, я просто на вас женюсь? Вот прямо сейчас. И останусь здесь навек.

— Навек — это вряд ли. Максимум до четверга. Потому что по четвергам у меня обычно плохое настроение. Что совсем некстати, покупатели по четвергам приходят буквально один за другим. Но я все равно становлюсь сварливой, всем недовольной старухой. И оттаиваю только к вечеру пятницы. Но за это время все молодые мужья успевают благоразумно сбежать. Так что не имеет смысла заводить канитель. Лучше давайте подумаем, что из моего товара может пригодиться вам по-настоящему. Чтобы вам не пришлось забывать покупку в гостинице, передаривать кому-нибудь из приятелей или прятать на самую дальнюю полку шкафа, на радость будущим наследникам. Нас с вами не должны интересовать столь недостойные компромиссы, верно?

Согласился:

— Верно. Но, честно говоря, не думаю, что…

— Не думаете, что у меня найдется хоть одна нужная вам вещица? А вот сейчас поглядим.

Сказал обреченно:

— Ну вот разве что блокнот…

По крайней мере, самодельный блокнот — это действительно хороший подарок любой девочке от пяти до ста, или сколько там нынче живут самые упертые долгожители.

Отмахнулась.

— Блокнот вам не нужен. Просто его легко передарить.

— Какая вы проницательная. Еще немного, и я начну вас бояться.

— Раньше надо было начинать, — усмехнулась Агата. — А теперь уже не имеет смысла. Но если вам кажется, будто я читаю ваши мысли, немедленно выбросьте эту ерунду из головы. Я просто очень опытный продавец. И прекрасно знаю, что мужчины покупают такие красивые и непрактичные блокноты только для того, чтобы дарить их женщинам. Исключения, конечно, встречаются, но это огромная редкость.

И, помолчав, добавила:

— Даже к лучшему, что вам не нужен блокнот. Эта партия не самая удачная. Что касается их привлекательности и качества работы, лучше во всем городе не найдете, я точно знаю. Но пользоваться ими для записей я бы вам не советовала. Понимаете, на своем веку я перевидала великое множество блокнотов ручной работы. Большинство прекрасно выполняет свою функцию, в них можно беспрепятственно писать и рисовать все, что взбредет в голову. Но не о них сейчас речь. Иногда попадаются блокноты, в которые можно записывать только чужие мысли. Их владельцы обычно удивляются: надо же, думал об одном, а написал совсем другое. И те, что пообразованней, списывают случившееся на проделки подсознания, а остальные вздыхают: «Ну и каша у меня в голове!» А на самом деле это просто мастер что-то сосредоточенно обдумывал, пока клеил блокнот, и вот нам результат: бумага впитала его размышления и теперь во что бы то ни стало желает явить их миру. Бывают еще блокноты, которые не мешают записывать что хочешь, но при этом чуть-чуть добавляют от себя, буквально пару слов, так сразу и не заметишь, особенно если перечитываешь долгое время спустя. В некоторых случаях поправки меняют смысл написанного или, напротив, придают ему убедительности, а иногда подсказывают удачные идеи, как повезет. Это, конечно, большая редкость, а жаль! Такой я бы вам, пожалуй, продала, забавная могла бы выйти игрушка и доброе воспоминание о нашем знакомстве, но нет так нет. А больше всего я люблю блокноты, которые сами иллюстрируют записи картинками. Представляете? Записываешь что-нибудь, а несколько дней спустя обнаруживаешь между строк и на полях рисунки. Думаешь: «Надо же, когда это я успел? Не помню». А присмотревшись, удивляешься по-настоящему: «Неужели я умею так здорово рисовать?» И пытаешься повторить — разумеется, тщетно. Потому что у не всякого хорошего художника в удачный день так получится. Изумительно тонкая графика, некоторые рисунки приходится рассматривать с лупой, но они того стоят. Я знаю всего двух мастеров, которые делают подобные блокноты. Один живет в Лондоне, второй — в какой-то чешской деревне, и как заполучить хотя бы несколько экземпляров, совершенно не представляю.

Слушал ее и только головой качал: вот это фантазия! Потрясающе.

— А с этими блокнотами дело неладно, — вздохнула Агата. — Я даже подумываю вернуть их мастеру, но только после того, как разберусь, что к чему.

Решил поддержать игру. Спросил:

— Неужели записи из них исчезают? Сколько ни напиши, а назавтра снова чистые страницы?

— О таких блокнотах я только слышала, — серьезно ответила Агата. — Своими глазами не видела никогда, а потому даже не уверена, что они существуют. А в этих записи остаются на месте, будьте уверены. Плохо другое: автор тут же теряет к ним интерес. Если набрасывал план будущей книги, он ее никогда не напишет. Если записал чей-то телефон, не захочет продолжать знакомство. А если, скажем, путевые заметки, — будет потом вспоминать поездку как самую скучную в своей жизни: ничего не впечатлило, кроме яблочного пирога в кафе, о котором, как выяснится, если внимательно перечитать записи, просто забыл упомянуть. И так далее. Представляете?

— Слушайте, по-моему, ужасно.

— И я о том же! Но пока не перепроверю свою версию и не разберусь, почему так вышло, блокноты будут лежать на прилавке. Не хочу зря обижать мастера. А отговаривать покупателей я умею не хуже, чем уговаривать.

Улыбнулся:

— Да, это я заметил. От покупки картин вы меня отговорили сразу, теперь вот и блокноты отсоветовали.

— Только потому, что хочу, чтобы вы унесли отсюда действительно нужную вам вещь. А не какую-нибудь бесполезную ерунду.

— Ну, положа руку на сердце, за полезными вещами в лавки вроде вашей и не ходят.

— А вот тут вы ошибаетесь. От иной картины или куклы пользы куда больше, чем от целого хозяйственного гипермаркета. Другое дело, что не во всяких руках. Но так можно сказать о любой вещи.

— Куклы у вас, кстати, красивые. Особенно та, под потолком. Даже жалко, что у меня нет дочки.

— Зато когда она появится, вы будете знать, куда возвращаться, — рассмеялась Агата.

— Прекрасная перспектива. Но весьма отдаленная — если учесть, что пока у меня нет даже жены.

— О! — Агата подняла вверх палец. — Именно! Вот что вам нужно.

Рассмеялся:

— Так вы еще и женами приторговываете?

— Упаси боже. Никаких жен. Обычный ассоциативный ряд: жена, дом, кухня, чаепитие вдвоем, чашки… Чашки! Готова спорить, вы пьете чай и кофе из чего попало. Пару кружек подарили друзья, одну — на работе; потом, конечно, должно быть несколько совсем старых чашек, доставшихся вам от родителей или от хозяев съемной квартиры; ими вы, скорее всего, не пользуетесь, достаете только если приходят гости и посуды на всех не хватает. Вряд ли вам приходило в голову пойти и купить чашку себе по вкусу: есть из чего пить, вот и ладно.

— Все-таки вы ясновидящая.

— Нет, просто довольно наблюдательная. К тому же достаточно долго живу на свете; впрочем, все это неважно. Важно, что на самом деле посуда влияет на вкус и даже свойства напитка… Ага, теперь вы скептически улыбаетесь. Тем лучше! Если станете обращать на это внимание, рано или поздно убедитесь, что я была права. И помянете меня добрым словом.

Сказал:

— А знаете что? Чашка — это вариант. Я люблю красивую посуду, но никогда ее не покупаю. Потому что, как вы сами сказали, в доме и так есть из чего пить. Да и времени я там провожу совсем немного.

— Но кофе-то по утрам пьете? — деловито спросила Агата. — Или чай? Утро — это очень важно. Оно дает настрой на весь день.

— Ваша правда. Буду вспоминать по утрам, как мы с вами чудесно болтали. Действительно отличное начало дня. Осталось выбрать чашку. Это самое сложное. Глаза разбегаются. Может, наугад?

— А хотите, я сама выберу? — предложила Агата.

— Так лучше всего.

— Честно говоря, я уже давно выбрала, — призналась она. — Как-то сразу стало ясно, что вот эта — ваша.

И протянула ему тонкостенную керамическую чашку. Довольно вместительную, совсем простую, лаконичной цилиндрической формы, зеленую снаружи, светло-шоколадную внутри, явно не самую красивую в лавке. Однако, взяв ее в руки, сразу понял: надо же, и правда моя вещь. Очень легкая, немного шершавая, с идеально гладкой ручкой, прохладная и одновременно теплая, словно заранее, авансом нагрелась от кофе, который будет налит в нее когда-нибудь потом — завтра утром, неделю спустя, через год.

Сказал:

— Вы все-таки совершенно удивительная. Знаете, что мне нужно, лучше, чем я сам.

— Вот именно поэтому от меня никто не уходит без покупки, — улыбнулась Агата. — С вас тридцать литов, с меня упаковка. Заверну так, что с крыши небоскреба можно ронять, не разобьется. А уж до дома довезти — вообще не проблема.

Хотел было отказаться: зачем заворачивать, я не стану залезать на небоскреб и вообще собираюсь пить из нее кофе завтра же, в гостинице, благо там есть электрический чайник. Но пока открывал рот, Агата успела навертеть на чашку столько слоев бумаги, что промолчал. Если чей-то труд обречен быть тщетным, лучше ему об этом не знать.

Немного жалел, что все произошло так быстро и теперь, ничего не поделаешь, придется уходить. С другой стороны, там, за окном, такое сладкое медовое осеннее солнце заливает улицу Диснос и добрую сотню других улиц и бульваров, узких и широких, заасфальтированных и вымощенных булыжником, засаженных деревьями и загроможденных припаркованными автомобилями, разных, пока не исследованных, надо спешить.

— Спасибо за покупку, хорошего дня, — вежливо сказала Агата, протягивая ему бумажный сверток, изящно перевязанный тонким пучком соломы. И вдруг, приподнявшись на цыпочки, поцеловала в щеку. Сдержанно, как старшая сестра. Но все равно был потрясен — настолько, что даже не понял, как вышел из лавки. Просто вдруг обнаружил себя на улице, а свое отражение — в окне дома напротив. Подмигнул ему заговорщически — дескать, пошли со мной, не пожалеешь.

И они пошли.


В гостиницу вернулся сильно за полночь. Так устал, что едва уговорил себя раздеться, а потом упал и уснул — как умер. На краткий миг длиной в целых девять часов. Завтрак проспал, конечно. Но ни о чем не жалел. Набрал в чайник воды, щелкнул кнопкой и пошел умываться.

Кофе заварил в гостиничной кружке — просто залил кипятком, накрыл блюдцем и оставил стоять. Достал из рюкзака вчерашнюю покупку, развернул бумагу, ополоснул чашку горячей водой. Сказал:

— Привет. Теперь я буду пить из тебя кофе.

Никогда прежде не разговаривал с посудой. Но нынче утром на фоне бледных стен и темных портьер стандартного гостиничного номера новая чашка казалась яркой индивидуальностью. И не просто одушевленной, а чрезвычайно важной персоной. Даже немного неловко наливать в нее кофе, заваренный столь варварским методом, «по-офицерски», как говорил отец. Поймал себя на желании извиниться перед чашкой, объяснить: не думай обо мне плохо, дома я варю кофе как приличный человек, в джезве, на медленном огне, с кардамоном и мускатным орехом, это только сегодня, в гостинице приходится выкручиваться по-походному, прости.

Но все-таки сдержался.

Аккуратно, чтобы весь осадок остался на дне, перелил кофе в новую чашку, попробовал и был не просто доволен, но даже отчасти потрясен. Слишком хорошо получилось. Можно сказать, подозрительно хорошо. Вспомнил, что Агата говорила, будто посуда влияет на вкус напитка. Любопытства ради попробовал остатки из гостиничной кружки и чуть не выплюнул — гораздо хуже! Вот и отлично, теперь есть повод еще раз зайти в лавку на Диснос, сказать Агате, что она была совершенно права.

Пил кофе и одновременно брился — не потому, что спешил, просто в таком приподнятом настроении не мог усидеть на месте, совсем как в детстве, когда выскакивал из-за стола, бежал в свою комнату за какой-нибудь игрушкой, возвращался, съедал еще кусочек и, толком не дожевав, снова вскакивал, чтобы выглянуть в окно или просто подпрыгнуть, а потом можно продолжить завтрак, если не найдется более интересных дел. Одеваясь, приплясывал, от полноты чувств прижимал к сердцу тощую гостиничную подушку, в конце концов немного постоял на голове и только тогда успокоился — настолько, что можно было выходить без риска задушить в объятиях пару-тройку особо симпатичных прохожих. А что на первый этаж съехал по перилам — пустяки, дело житейское. Тем более и не видел никто.


Вырвался наконец на улицу, где нынче было так солнечно, что начали наливаться тьмой теневые фонари, прошел пыльным розовым мигом к остановке, принюхался к приближающемуся автобусу: мята и малина, стало быть, не тот, мой — горячая карамель, синий, как солнце, автобус Мария, а не красный по имени Карл. Но все-таки проверил, поглядел на безымянный палец левой руки, на ногте проложен сегодняшний маршрут, все правильно, не перепутал.

Чтобы не скучать в ожидании, окунулся в зеленое, вызвал бурю — не настоящую, а крутящуюся колесом, бросил ей несколько лепестков шиповника, которые таскал в карманах горстями, потому что на улице всегда есть кого покормить. И вдруг почувствовал ласковое грядущее прикосновение к руке, а потом к шее, скорее всего, губами — не сегодняшнее, не завтрашнее даже, довольно далекое, декабрьское или даже январское, но какая разница, когда прямо сейчас уже так хорошо. Ухватился за ощущение, чтобы определить его длительность, чуть не заплакал от счастья — прилюдно, на автобусной остановке, по горло в зеленом, почувствовав, что прикосновение повторится неоднократно, дальше смотреть не стал, никогда не умел быть дотошным в таких делах, да и, по правде сказать, не хотел, если жизнь перестанет быть каждодневным сюрпризом, зачем, скажите на милость, она нужна?

Сладкий тяжелый карамельный дух быстро привел его в себя — синий автобус Мария уже приехал. Соберись, заходи, не забудь заплатить за проезд, благо на этом маршруте берут недорого, достаточно вспомнить, как держал в руках живое существо — ребенка, кошку, лягушку, щенка, не имеет значения, любое живое у тебя на руках, и точка, можешь кататься хоть до полуночи, пока не наступит новый день.

Вспомнил стрекозу в парке, вдруг севшую на плечо, но это почему-то не подошло, пришлось выудить из памяти белую крысу — дома у одноклассницы, с которой занимались не то физикой, не то еще какой-то школьной ерундой; крысу всем разрешали брать в руки, тискать и гладить, говорили: «Она любит быть в центре внимания», — и теперь тщеславие давным-давно умершей белой крысы поможет оплатить проезд, чрезвычайно удачное стечение обстоятельств, и одновременно очень смешно.

Заплатив, ухватился за поручень, гладкий и сладкий, почему-то с ванильным привкусом; впрочем, левой ладони в последнее время всюду мерещится ваниль; говорят, такое бывает от затянувшегося одиночества, а еще от скверного мыла для рук, вот и поди разбери, что стало причиной. Ладно, ваниль так ваниль, поехали, сколько можно тянуть.

Погружаясь на дно, где осуществляется подмена пространств, успел подумать: «На этой глубине я обычно никого не люблю» — и тут же обозвал себя круглым дураком, ощутив на губах горячий шепот, неразборчивый, темный, как вулканический пепел, почти неважно чей, хотя лучше бы все-таки вспомнить, потому что…

Но тут на плечо легла чужая рука, скорее дружественная, чем враждебная, усталая, отяжелевшая от впечатлений, довольная собой, немного слишком плотная для такого чудесного дня.

Сказал укоризненно:

— Я же только что заплатил за проезд.

Но и сам тут же понял, что это не контролер. Ничего себе, кто же тогда? Обернулся, сгорая от любопытства, и обнаружил у себя за спиной дерево, водопад и седого коренастого мужчину в форме полицейского. Разумеется, они были одним существом, просто видеть только человеческий облик скучно, а с деревом и водопадом поди договорись, особенно когда сам не являешься ни тем ни другим, а только вороном, ножом и северным ветром. Поэтому говорить, конечно, придется именно человеку с человеком, как всегда. Все как всегда.

Хотел спросить: «Я арестован?» — но и сам понимал, что это совсем не смешная шутка. Ну и вообще, если к тебе внезапно обратился незнакомец, лучше внимательно слушать, чем болтать. Больше толку.

— Велика вероятность того, что вы стали жертвой мошенничества, — сказал полицейский. — По долгу службы я обязан записать ваши свидетельские показания и по мере возможности компенсировать нанесенный вам ущерб.

Пока он говорил, мир становился все более плотным и одновременно скудным. Уходили запахи, ритмы, оттенки, ощущения. И даже сам от себя каким-то образом уходил, наливаясь тяжестью, упрощаясь, опустошаясь. Вдруг перестал ощущать себя ветром, вороном и ножом, влюбленным в будущем декабре, просто помнил, что так недавно было. Но даже воспоминания приходилось удерживать с усилием. Твердить про себя, как текст из учебника иностранного языка, который задали выучить, и цепкая память уже сохранила незнакомые иностранные слова, осталось теперь найти словарь и убедиться, что правильно понимаешь их смысл. На что, честно говоря, совсем мало надежды.

Седой полицейский тем временем распахнул дверь гостиницы, откуда совсем недавно даже не вышел — вылетел, как разбушевавшийся вихрь. А теперь на своих двоих обратно, по лестнице, в номер, где только и радости, что новая чашка. И кстати, почти полная пачка кофе… Ох, нет, я сейчас думаю не о том.

Сказал:

— Слушайте, подождите. Мы же с вами только что ехали в автобусе. Куда он вдруг подевался?

— Штука в том, что ни в каком автобусе мы с вами не ехали, — устало вздохнул полицейский. — Давайте пройдем в ваш номер, я постараюсь объяснить.

Чуть не заплакал — бог весть почему. Подумаешь — автобус.

В номере бессильно рухнул на белый дрожащий стул. Сказал:

— А теперь еще раз, с самого начала. Я ничего не понял. Какое мошенничество? Как я стал жертвой, сам того не заметив? У меня вроде бы ничего не украли… Так, сейчас проверю. Бумажник тут. Паспорт, деньги, синий стеклянный глаз, банковская карта, все на месте. А больше у меня ничего ценного не было. И слушайте, что все-таки случилось с автобусом?

— Будем считать, я просто вас разбудил, — сказал полицейский. — Хотя на самом деле все несколько сложнее. Просто не хочу морочить вам голову.

— Разбудили, говорите? А у меня такое чувство, что, наоборот, заснул. Все как-то не так. Очень странно. И руки у меня слишком тяжелые, как голова с похмелья. О! Кстати, о голове. Кофе, что ли, выпить? Будете?

Не дожидаясь ответа, взял чайник, открыл кран, некоторое время разглядывал разноцветных бабочек, вылетающих оттуда одна за другой. Наконец укоризненно сказал:

— Ну, слушайте. Наяву так не бывает.

— Не бывает, — согласился полицейский. — Сейчас вы действительно спите и видите сон. Зато свой собственный. А перед этим вы, можно сказать, почти бодрствовали. Но в чужом сновидении. Я же говорю, все довольно сложно.

— Что именно сложно? — весело спросила с порога женщина с острым лисьим носиком и пышной каштановой гривой, такая худенькая, что даже полицейская форма не прибавляла ей солидности. — Что вообще может быть сложно после того, как у тебя все получилось?! Глазам своим не верю. Какой ты все-таки молодец!

Сперва удивился похвалам, но быстро сообразил, что они адресованы коллеге-полицейскому. Хотя все равно непонятно, что за подвиг тот совершил. Помешал мне ехать по своим делам? Догнал и усыпил? И еще куда-то подевал синий автобус Марию, старый, с потертыми мягкими серыми креслами, пахнущий горячей карамелью, мой любимый маршрут.

— Никак не могу объяснить человеку, что, собственно, с ним случилось, — пожаловался седой полицейский. — Он вот жалуется, что руки тяжелые, как голова с похмелья. А у меня, к сожалению, именно голова в таком состоянии. Как свалявшаяся перина. Хорошо, что ты пришла. Ты умеешь объяснять.

— Значит, так, — женщина перестала улыбаться и заговорила громко, четко и даже немного сердито, как школьная учительница на дополнительных занятиях для отстающих учеников. — Меня зовут Таня, а моего коллегу Альгирдас. Мы были вынуждены задержать вас для дачи свидетельских показаний. Приносим извинения за доставленные неудобства, но обстоятельства сложились так, что откладывать беседу с вами было невозможно; лично я почти уверена, что Альгирдас спас вашу жизнь, хотя неопровержимыми доказательствами пока не располагаю.

— А?

Так удивился, что перешел на междометия. К счастью, полицейская Таня пропустила эту в высшей степени интеллектуальную реплику мимо ушей.

— Ага, вот и чашка! — торжествующе воскликнула она. — Так и знала, что если вам приснится, как мы разговариваем в вашем номере, улика рано или поздно объявится.

Подошла к столу и цапнула прекрасную зеленую чашку, самую удачную покупку за всю историю его непростых отношений с художественными лавками. Сказала коллеге:

— Как же я сейчас жалею, что приходится действовать во сне. Наяву конфисковали бы, и дело с концом. А так…

Очень обрадовался. Совсем не хотел вот так сразу остаться без первой в жизни любимой чашки. Еще чего не хватало!

— Я даже спрашивать не буду, где вы ее купили, — сказала Таня. — И так ясно: улица Диснос, рядом с магазином «Meno Mūza». Соседний вход, буквально дверь в дверь. Имя продавщицы нас тоже не интересует, по той причине, что в отделении бланков для протоколов не хватит, чтобы записать все имена этой особы.

— Агата, — усмехнулся седой Альгирдас. — Вчера она была Агатой. Я очень удачно лег отсыпаться после ночного дежурства и слышал большую часть беседы. А толку-то… Ну, с другой стороны, хотя бы знал заранее, где его искать. С посудой из мастерской Эрны мы уже имели дело.

Не выдержал, почти заорал:

— Да объясните же, наконец, что происходит!

— Под видом сувенира вам продали чашку, представляющую собой нелегальный проход в чужое сновидение, — отчеканила Таня. — Нелегальный, потому что был создан без участия, согласия и даже ведома сновидца. И без соблюдений элементарных мер безопасности. На практике это означает, что с вами могло случиться абсолютно все что угодно. Вы могли какое-то время наслаждаться новыми необычными переживаниями, а потом проснуться у себя дома или в любом другом месте. Но могли и остаться в этом сновидении навсегда. Ну, то есть как — навсегда. Максимум — до момента физической смерти сновидца, который, насколько мне известно, довольно молод и более-менее здоров, но, безусловно, смертен, как и все люди. А минимум — до его пробуждения. Или, что более вероятно, до того момента, как он окончательно забудет свой сон. То есть теоретически вы могли просто исчезнуть в любую минуту. Не просто умереть, а перестать существовать где бы то ни было, включая собственное прошлое. Отмениться раз и навсегда, как нечто никогда не начинавшееся. Этого заранее не предскажешь, аппаратуры для измерения коэффициента устойчивости сновидений не существует. Поэтому — лотерея, пятьдесят на пятьдесят. Ваше счастье, что Альгирдас сумел вас оттуда вытащить.

Тоже мне «счастье».

Вспомнил карамельный полумрак синего автобуса, блеск внутреннего ножа, бешеный ритм дыхания, заполнявший всякую паузу, чье-то нежное прикосновение из немыслимого далека. Сказал:

— Я пока чувствую себя как праведник, которого за ухо вытащили из рая, а теперь объясняют, что мне повезло, поскольку на самом деле никакого рая не существует. Может быть, оно и так. Но очень трудно поверить на слово. Да и не хочется верить.

— Понимаю, — серьезно согласился седой Альгирдас. — Я был там рядом с вами. И могу представить, сколь велик соблазн счесть этот сон подлинной правдой о себе. Притом что вполне доволен своей жизнью, как и вы. То есть вы были ею довольны до сегодняшнего дня. А теперь ваше сердце разбито. Честно говоря, не думаю, что это можно исправить. Разве что забудете. Тогда, считайте, повезло.

Подумал: «Забуду? Еще чего!» Вслух же спросил:

— А что вам от меня нужно? Предположим, вы считаете Агату преступницей и собираете показания потерпевших. Но что толку разговаривать со мной во сне? Или наяву вы тоже придете?

— Нет. Наяву не придем, — сухо сказала Таня.

А ее коллега объяснил:

— Наяву нам с вами разговаривать не о чем. Потому что наяву нет ни дела, которым мы занимаемся, ни состава преступления, ни лавки, ни даже самой мошенницы…

Подхватил, радуясь такому повороту:

— …ни вас.

— Ну почему же, мы с Альгирдасом и наяву есть, — пожала плечами Таня. — Равно как и вы. И ваша новая чашка, такая заколдованная, что лично я не то что из нее пить, а в одном помещении находиться не рискнула бы. Но законы, позволяющие привлечь к ответственности за ворожбу, потенциально опасную для жизни и рассудка жертвы, существуют только во сне, да и то далеко не в каждом. И это ставит нас, полицейских, в двусмысленное положение. С одной стороны, мы связаны по рукам и ногам отсутствием законодательной базы, единой хотя бы для всех сновидений; о том, чтобы она существовала наяву, даже мечтать бесполезно. С другой, мы не имеем права, да и не хотим смотреть сквозь пальцы на проделки этой ловкой продавщицы краденых снов. Люди-то пропадают самые настоящие. Существовавшие когда-то наяву. Впрочем, тем, кто не пропадает, тоже несладко приходится.

Буркнул:

— Будь моя воля, я бы лучше пропал.

— Ну вот, — вздохнула Таня. — Что и требовалось доказать. Наваждение оказалось прельстительней, чем ваша подлинная жизнь. Вот поэтому дело на вашу знакомую заведено именно по статье «мошенничество». Подбрасывает ни в чем не повинным людям чужие грезы под видом их собственной тайной родины. То, что не сбудется ни при каких условиях, начинает казаться ослепительной возможностью — руку протяни и бери. А до собственных тайных внутренних пространств уже и дела нет, даже в голову не придет заняться их поиском. По-моему, просто ужасно. Я вам очень сочувствую. Но помочь не могу. Даже чашку у вас забрать не получится. Наяву-то у нас с Альгирдасом ни ордера, ни предписания, вообще никакого права вторгаться в вашу частную жизнь. Только и можем, что посоветовать: разбейте эту чашку, как только проснетесь. По крайней мере останетесь живы, не сгинете, не пропадете. Скорее всего, затоскуете, но когда-нибудь это пройдет, время все лечит…

— …одновременно убивая нас. Поэтому, кстати, не понимаю, какая разница, где именно сгинуть: в чужом сне или наяву сколько-то лет спустя. Нет уж, вы как хотите, а я на Агатиной стороне. Околдовала — и правильно сделала. Это было здорово. Хочу еще.

Полицейские растерянно переглянулись.

— Все-таки обычно люди с большим энтузиазмом относятся к возможности прожить свою жизнь до конца, — наконец сказал Альгирдас. — Я правильно понимаю, что вы не станете подписывать протокол допроса?

Рассмеялся:

— Протокол? Во сне? Ну вы даете! Я имени-то своего сейчас не помню!

— Ничего удивительного, — вздохнула Таня. — Своего имени у вас, похоже, больше нет. Вот вам только одно из последствий давешнего приятного приключения.

Возмутился:

— Как это нет? Людей без имен не бывает. И в паспорте должно быть записано, я же его вам показывал? Нет? Неважно, сейчас посмотрю.

Полез в нагрудный карман, но вместо паспорта и бумажника, вместо гладкой подкладки и собственного теплого тела под ней обнаружил там пустоту, такую спокойную, холодную, разом отменяющую все человеческие смыслы, как будто сунул руку в открытый космос, распахнув иллюминатор звездолета, как форточку, самый глупый на свете, совсем пропащий космонавт.

Так испугался, что вскочил, выкрикивая что-то неразборчивое. И конечно, тут же проснулся — сидя на жестком гостиничном диване в собственном номере, полностью одетый, на левой ноге ботинок, на правой только носок. На часах — пять минут до полудня. Ничего себе, с добрым утром! Как же это я.


Первым делом достал из нагрудного кармана паспорт, открыл, подивился, каким чужим кажется лицо на фотографии; впрочем, с документами вечно так. Несколько раз перечитал свое имя. Спросонок оно казалось довольно нелепым — как вообще все человеческие имена. Но главное, имя все-таки есть. Чего только не приснится. Зря боялся.

Подумал: «Надо срочно выпить кофе». Но не шелохнулся. Напротив, закрыл глаза. Сидел вспоминал. И был потрясен уловом: обычно даже самый простой сон толком не вспомнить. А тут такой запутанный, многослойный, и надо же, проявился во всех подробностях! Ну или не во всех, кто теперь разберет. Но всяко их гораздо больше, чем надеялся. Ладно. Теперь можно надеть правый ботинок. И срочно на улицу. А кофе выпью в ближайшем кафе. В гостиничном номере он, похоже, действует как снотворное, а проспать до вечера было бы обидно, особенно с учетом того, что завтра уже уезжать.

Уже стоя в дверях, вернулся, взял со стола новую чашку, кое-как снова завернул в упаковочную бумагу, сунул в рюкзак. Сам не понял зачем. Вернее, притворился, будто не понял. На самом-то деле просто хотел уберечь, а то вдруг полицейская Таня из сна заявится в гостиницу наяву, каким-то чудом выхлопотав у начальства ордер на обыск, конфискует сокровище, и привет. С нее станется, решительная девица, настолько упертые мне до сих пор не снились, поэтому чашка идет гулять со мной, такова моя воля, точка. И отстаньте, отстаньте, отстаньте, сам знаю, что сам дурак.


Выскочил на улицу так стремительно, словно за ним действительно гналась вся полиция города Вильнюса. И шел от гостиницы, петляя, как заяц, то и дело нырял в какие-то переулки, несколько раз резко разворачивался и возвращался назад. Объяснял себе: «Это я ищу кафе, где-то тут я его вчера видел» — и почти верил. Тем более что в конце концов кафе нашлось, то самое или какое-то другое, теперь уже не поймешь, да и неважно. Ну правда, какая разница.

Эспрессо оказался горьким, как осадок, оставшийся от давешних сновидений. Разбавил его сливками, белыми, как снег, который, наверное, будет идти в будущем декабре, когда я… нет, конечно, не я, когда человек, которым я был в самом первом сне про синий автобус Марию, узнает наконец, чей нежный пепельный шепот прорвался к нему сквозь время.

Так, стоп. Будь любезен, выброси эту чушь из головы. Ну или ладно, не выбрасывай, только, умоляю тебя, не придавай ей такое значение. Не драматизируй. А то еще решишь, чего доброго, что у столешницы, на которой лежит сейчас твоя ладонь, привкус ванили. Ах, уже решил? Ну вот, а я о чем.

Подумал: «Надо все же зайти к Агате. Пожалуй, она — единственный человек в мире, которому я могу рассказать этот невероятный утренний сон. И даже, в каком-то смысле, должен. Если бы меня разыскивала полиция — пусть даже только в чужом сновидении, — я бы предпочел об этом знать. Просто чтобы быть наготове, когда эта самая полиция до меня доберется. В смысле начнет сниться не посторонним людям, а непосредственно мне».

От таких размышлений почти развеселился. Добился, стало быть, своего. А что касается горечи, которая никуда не делась, — так она всегда тебе нравилась. Иначе зачем бы пил несколько раз на дню приготовленный равнодушной машиной эспрессо без сахара и молока.


Идти было недалеко, максимум четверть часа. И даже заранее приготовленная карта городского центра не понадобилась, после вчерашней прогулки все улицы казались знакомыми, поэтому ни разу не сбился с пути, сам не заметил, как добрался до Диснос, прошел мимо магазина с холстами и красками, а вот и…

Чуть не умер на месте. Но при этом совершенно не удивился, когда понял, что перед ним фальшивка, декоративная имитация двери, наверняка скрывающая давным-давно заделанный запасной вход в магазин «Meno Mūza», который занимал теперь весь первый этаж дома, даже заходить не нужно, чтобы в этом убедиться, достаточно заглянуть в окна и увидеть с одной стороны почти бесконечные стеллажи с бумагой и картоном, а с другой — стройные ряды банок с акрилом и гуашью, тюбики масла, коробки акварели, папки для графики, подрамники и мольберты, но ни одной готовой картины, ни одной кудрявой куклы, ни одного деревянного кота. И конечно, никакой посуды, да и откуда бы ей здесь взяться, вы что.

Совершенно не удивился, но чувствовал себя, как спящий, на которого вылили ведро ледяной воды. Ясная до звона в ушах голова, вовлеченная при этом не в мыслительный процесс, а в полное, тотальное непонимание происходящего. Не то проснулся, не то в обморок упал, поди разбери.

Подумал: «Странно даже не то, что Агатиной лавки больше нет. Поразительно, что я каким-то образом знал это с самого начала. Может быть, не в момент пробуждения, но когда пил этот чертов горький эспрессо, уже точно знал. А что не желал себя слушать, обычное дело, человеку свойственно игнорировать невыносимую информацию, просто защитное свойство психики, так говорят».

Присел прямо на тротуар, где стоял. Думал: «Такая хорошая была Агата, веселая, кокетливая, невесомая, болтунья и фантазерка, впору локти кусать, зачем я и правда не женился на тебе прямо вчера, скрывались бы сейчас вместе от полиции города Вильнюса в самых дальних пригородах чужих сновидений, ты бы врала мне напропалую, путаясь в собственных именах, а я бы тебя защищал. Что же ты творишь, а? Что же ты творишь».

«Я просто развлекаюсь», — думала Агата где-то так далеко, что легче назвать это место глупым словом «нигде», чем вообразить, как могут выглядеть его координаты. Или просто у него в голове — что, конечно, гораздо вероятней. Но меньше похоже на правду.

«Я развлекаюсь, — думала Агата, — потому что по вторникам мне всегда хочется поиграть. И еще потому, что кто-то должен время от времени перемешивать этот прекрасный мир, булькающий в котле на вечном живом огне. Если любопытные твари вроде меня перестанут лезть в ваш суп своей поварешкой, варево перекипит, сделается слишком густым и тяжелым, липкой, склизкой отравой, и тогда, поверь мне, твои приятели полицейские, большие любители, не разобравшись, лезть в чужую игру, первыми взвоют: „Так это и есть наша жизнь?!“ — и будут правы как никогда».

«Я развлекаюсь, — думала Агата, — но не только ради себя. По вторникам я играю в высшую справедливость, отнимаю сокровища у богатых, раздаю бедным. Это, в конце концов, просто нечестно: одним достаются все чудеса Вселенной, а другим — ничего, кроме бесконечной вереницы собственных отражений в тусклых от будничной копоти зеркалах. Ты мне сразу понравился, другая бы на моем месте влюбилась, а я сделала много больше: не раздумывая, отдала тебе самый сладкий краденый сон, последний из моей коллекции веселой весенней добычи, почти всерьез собиралась оставить его себе, но — ладно, пусть будет твоим. Что скажешь?»

Почти не слушал Агату — что толку от голосов в голове, ничего путного они не расскажут. Думал мрачно: «Глупо все-таки получилось, в кои-то веки устроил себе внеплановый отпуск, приехал отдохнуть в красивый город Вильнюс и вместо того, чтобы глазеть на достопримечательности или, скажем, съездить на экскурсию в Тракай, взял да и сошел с ума среди бела дня, сижу теперь посреди улицы, как потерянный пьяным бродягой мешок, набитый тряпьем, а ведь мог бы просто дойти до ближайшей кофейни, заказать там порцию горчайшего эспрессо, или сладчайшего латте, или даже просто воды, перелить в твою дурацкую заколдованную чашку, дорогая Агата, выпить залпом и сгинуть навек. Туда мне и дорога, отличный план».


Но вместо этого поднялся с тротуара и зашел в магазин для художников. Вежливо спросил:

— Вы говорите по-русски? Или лучше по-английски?

— Лучше по-русски, — твердо, без малейшего акцента сказала темноволосая женщина средних лет.

Ее юная напарница смущенно кивнула, соглашаясь.

Сказал:

— На самом деле у меня довольно дурацкий вопрос. Просто не знаю, к кому еще с ним обратиться. Я купил чашку на улице, где продают сувениры…

— На Пилес, — хором подсказали продавщицы.

— Да, наверное, там. Штука в том, что я, дурак, купил только одну, а теперь понял, что мне нужно больше. Второй день за ними хожу, но того лотка больше нет, а мне уже завтра уезжать. Но когда я покупал, мне сказали — надеюсь, я правильно запомнил! — что это керамика из мастерской Эрны. И я вдруг подумал, может быть, вы знаете, как их найти? Все-таки к вам часто заходят художни…

— Так это Маркуса мастерская, что ли? — оживилась темноволосая.

Ее коллега кивнула и что-то сказала по-литовски.

— У нас, оказывается, есть его визитки, — перевела старшая. — В прошлом году Маркус переехал, переживал, что куча народу будет его искать, оставлял новый адрес везде, где только можно. Обычно мы контакты художников покупателям не раздаем, начальство считает, что это бесплатная реклама и мы не должны, но Маркусу невозможно отказать. Сами увидите, если до него доберетесь.

— Обязательно доберусь. Спасибо. Это просто чудо какое-то. Вот мне повезло!

Вышел, зажав в кулаке самодельную визитную карточку, синие буквы на серой бумаге, «Керамическая мастерская Маркуса Эрны», улица, номер дома и даже от руки нарисованная схема, куда сворачивать после того, как войдешь во двор. Сел на лавку, достал карту, сказал себе: «Сейчас разберемся с маршрутом. И я тебя умоляю, сосредоточься на этом, пожалуйста. Не надо тебе больше ни о чем думать. Пусть оно как-нибудь само».


Найти мастерскую оказалось довольно просто: перейти по мосту узкую веселую речку, возле трубящего ангела свернуть налево, потом направо, во двор, а там внимательно посмотреть на визитку и почти уверенно постучаться в ветхую деревянную дверь, услышать, как внутри говорят что-то неразборчивое, скорее всего спрашивают, кто там, или предлагают заходить, в последний момент смутиться: «О боже, о чем я собираюсь с ними разговаривать?» — махнуть рукой, войти.

За дверью было просторное помещение, немного слишком пустое и чистое для керамической мастерской. За длинным столом у окна сидели две девушки и мальчишка-подросток; все трое сосредоточенно раскрашивали глиняные горшки. Из другого угла навстречу поспешно шагнул очень высокий, почти карикатурно тощий человек в холщовом переднике, надетом поверх идеально отглаженного серого костюма. Серыми были и надетые на босу ногу замшевые ботинки, и кудрявые всклокоченные волосы, кое-как собранные на затылке в хвост, и многодневная щетина на загорелом лице, и светлые глаза, уставившиеся на незваного гостя почти сердито и одновременно приветливо, как хочешь, так и понимай.

Спросил по-английски:

— Чем могу быть полезен?

И после паузы добавил уже по-русски:

— Я вас очень внимательно слушаю.

Вспомнил, что когда-то сам отвечал этой фразой на телефонные звонки, и она почти всегда повергала собеседников в секундное замешательство. Ухмыльнулся про себя: «Ну надо же». А вслух сказал:

— Здравствуйте.

И полез в рюкзак за чашкой. Достал, развернул, протянул серому человеку.

— Мне сказали, что эта чашка сделана в мастерской Эрны. Это так? Действительно ваша работа?

Длинный улыбнулся, взял чашку, зачем-то прижался к ней небритой щекой. Наконец отдал и кивнул:

— Да. Моя работа. Я — Маркус Эрна. А зачем вы ее принесли? Что-то не так? Или просто хотите купить еще?

— Даже не знаю. Наверное, хочу. Может быть. Но сперва… Слушайте, я должен кое-что вам рассказать. И, если можно, наедине. Не то чтобы тайна, но… Ох! Мне, честно говоря, просто очень неловко.

— Ладно, — невозмутимо кивнул Маркус. — Тогда пошли к реке. Возле текущей воды можно говорить о чем угодно.


Шли очень быстро. По дороге молчали. Наконец длинный Маркус свернул в какой-то двор, нырнул в узкий проход между дровяными сараями, и они оказались на берегу — с одной стороны течет река, с другой стоят невысокие двухэтажные дома, сохнет на веревках разноцветное белье, на подоконниках распахнутых окон дремлют коты, бубнят телевизионные дикторы и шипят на сковородах котлеты. Ничего особенного, просто жизнь. Такая прекрасная в своей обыденности. Совсем чужая.

По узкой лестнице спустились к самой воде. Маркус присел на камень, гостеприимно похлопал по соседнему, приглашая присоединиться.

Сел. Вздохнул, заранее представляя, каким полоумным идиотом будет выглядеть после того, как начнет свой рассказ. Но тут уж ничего не поделаешь. Я и есть полоумный идиот.

Сказал:

— Я купил эту чашку вчера в галерее возле магазина «Meno Mūza».

— Это на Диснос, что ли? — оживился Маркус. — А где там галерея? Недавно, что ли, открылась? Надо же, я не знал.

— Ничего удивительного. Сегодня этой галереи там уже не было. И пустого помещения, где она теоретически могла бы разместиться, не было тоже. Магазин для художников занимает весь первый этаж, я даже внутрь зашел, проверил. И дверь оказалась фальшивой, за ней — давным-давно заделанный проход. Но вчера галерея была, там хозяйничала женщина по имени Агата, и я купил у нее вашу чашку. Она сама ее для меня выбрала; впрочем, неважно. Потому что ни Агаты, ни ее лавки, похоже, вовсе не существует. Просто примерещилось. Но чашку я там все-таки купил. Вот она! Совершенно материальная, и вы ее узнали. Чудовищная логическая неувязка, не понимаю, как с такой ужиться.

— Ничего себе, — присвистнул Маркус. — Я бы тоже не понимал. И тоже захотел бы разобраться. Вы поэтому ко мне пришли? Убедиться, что хотя бы я существую? Я бы на вашем месте, наверное, тоже захотел поговорить с мастером, сделавшим чашку. Хотя, убей бог, не представляю, чем это может помочь.

— Вот и я не представляю. Но история с исчезнувшей галереей — это только верхушка айсберга. Дальше будет такой ужасающий бред, что я сам готов заткнуть уши, лишь бы не слышать, что говорю. Но все равно придется рассказать, а вам — выслушать… Господи, даже не представляю, с чего начать!

— Я в аналогичных ситуациях обычно начинаю с середины, — серьезно сказал Маркус. — Неважно, с какого места. К началу, если что, всегда можно вернуться. Ну, или махнуть на него рукой, если разговор не сложится.

— Ладно. Тогда вот: нынче утром я впервые выпил кофе из вашей чашки, вышел из дома и стал ждать синий автобус Марию. Точно помню, что, когда автобус подъезжал к остановке, пахло карамелью, поэтому можно было заранее приготовиться к посадке, подобрать подходящее воспоминание, чтобы оплатить проезд. Я заплатил, вспомнив о белой крысе, и ехал потом в автобусе, оставаясь человеком, но при этом был вороном, ножом и северным ветром… Нет, стоп, к черту такие подробности, звучит как совсем уж нелепый бред.

— Звучит как нелепый бред, — эхом откликнулся Маркус. — Вы правы, к черту подробности. Я и сам их прекрасно помню. Поразительно, что вы пришли пересказать мне мой собственный сон, самый любимый, повторяющийся с детства. И сделали это именно сейчас, когда я на стенку лезу, потому что очень давно его не видел. С апреля, что ли. И кто из нас после этого главный городской сумасшедший? То-то и оно.

Снова совершенно не удивился, потому что заранее знал, как пойдет разговор. Когда бредишь, несложно стать ясновидящим — как скажешь, так и будет, вернее, то и примерещится, командовать парадом собственных галлюцинаций всяко проще, чем договариваться с объективной реальностью, в существование которой так трудно поверить сейчас, на берегу этой неширокой быстрой реки, такой золотой, словно на дне ее покоится клад, сто тысяч небесных звезд, каждая — солнце.

Но твердо решил играть в разумного человека, который в любых обстоятельствах сохраняет холодную голову и поступает как должно, поэтому переспросил:

— С апреля не видели этот сон? Получается, Агата действительно его у вас украла. «Самый сладкий краденый сон, веселая весенняя добыча» — так она говорила. Ну или я сам придумал, поди теперь разбери. Полицейские называли ее мошенницей, но о кражах речь вроде не шла… Или я забыл?

— Откуда вдруг взялись полицейские? — изумился Маркус. — Какая мошенница, кто? Только что речь шла о сновидениях. Или нет?

— Давайте я просто постараюсь рассказать вам все, что помню. Очень устал ничего не понимать в одиночку.

— Давайте, — согласился Маркус. — Будем не понимать вдвоем.


Рассказал все по порядку, начиная с того момента, как переступил порог галереи и сверху раздался голос Агаты, а потом понеслось. Закончив, перевел дух, успел задним числом рассердиться на себя за чрезмерную болтливость, махнуть рукой и простить. А Маркус все молчал и молчал, разглядывал свои большие руки с перепачканными краской ногтями, думал о чем-то не то очень хорошем, не то настолько печальном, что невозможно не улыбаться этим мыслям — просто для равновесия или даже в качестве противоядия, чтобы не заплакать прилюдно, не рухнуть на землю, не умереть.

Наконец спросил:

— Интересно, зачем ей все это? Не знаю, как блокноты и кукол, а мою посуду вполне можно продать без всяких дополнительных фокусов. Сколько лет уже продаю.

Пожал плечами:

— Похоже, Агате кажется, будто это — просто веселое развлечение. И даже благодеяние — в каком-то нечеловеческом смысле, вряд ли доступном мне сейчас. Она мне очень нравится, эта Агата, что бы ни натворила. А еще больше нравится безумное предположение приснившихся мне полицейских, утверждавших, будто я могу остаться в этом вашем сне навсегда. Я бы, честно говоря, с радостью там остался — на любых условиях. Даже если придется прожить всего полчаса, а потом сгинуть навек, как они пугали. Согласился бы, не раздумывая. И, проснувшись, собирался попробовать снова, пить из этой вашей чашки, пока не лопну: а вдруг получится? Ну правда же, вдруг.

— Я вас понимаю, — горько усмехнулся Маркус.

— Еще бы. Если не вы, то кто? Меня, собственно, именно это и остановило.

— Что именно?

— Я подумал, вполне может статься, что меня не просто контрабандой провели погулять в чужой сон, а отдали его целиком. Очень похоже на то! То есть не подумал, а вдруг понял. В таких случаях говорят: «внезапно осенило». Ну или: «окончательно утратил связь с реальностью, провалившись в горячечный бред». Ай, ладно, неважно. Просто я решил, что этот сон надо вернуть хозяину. Ну, хотя бы попробовать. Мало ли. Вдруг я еще не совсем проснулся, а значит, возможно вообще все.

И протянул Маркусу чашку. Сказал:

— Наверное, вам просто надо из нее что-то выпить, а дальше все случится само, краденое имущество вернется к владельцу, теперь уже навсегда. Я, конечно, не знаю, но почему-то не сомневаюсь. В конце концов, это моя галлюцинация, и здесь все вершится по слову моему.

И с облегчением рассмеялся, твердя про себя: «Все получилось». Повторяя: «Только не вздумай спрашивать, что с тобой будет потом. Ничего не будет, и ты это знаешь. И хотя бы сейчас сделай вид, что тебе все равно. Не канючь. Не канючь. Не канючь».

— Тогда пусть будет обмен, — сказал Маркус. — Вернее, выкуп. Предлагаю полдюжины чашек из моей мастерской на ваш выбор.

Кивнул:

— Спасибо. Это очень круто. Тогда я зайду завтра. Сперва нам обоим надо убедиться, что все получилось. В смысле, что я действительно вернул вам ваш сон. И может быть, тогда я его наконец забуду. И стану жить как прежде, больше не понимая, какое сокровище потерял.

— Но тогда почему вы?..

— Потому что это ваше сновидение. А значит, ваша жизнь. Потому что это вы — нож, ворон и северный ветер, как бы мне ни хотелось верить, что все-таки я. Потому что это именно вас, не меня ищет шепот из будущего декабря, и я не могу его обмануть, впарить ему фальшивку, себя вместо настоящего Маркуса Эрны, я слишком влюблен сейчас в этот шепот, чтобы так его подвести. Потому что… Да сами знаете почему. Все вы знаете, Маркус. Человек, которым я был в вашем сне, не может не знать.

Развернулся и пошел в сторону моста, да так быстро, что Маркус едва успел сказать ему вслед «до скорого». Не стал оборачиваться, только молча поднял руку в ответ, приветственно помахал. Дескать, приду, не сомневайся. Просто не сейчас, ладно? Пожалуйста, не сейчас.


Шел, все ускоряя шаг, в конце концов побежал и бежал, не останавливаясь, через весь Старый город, хотя никогда до сих пор не был стайером, выдыхался уже через пару минут. Но остановился не от усталости, а только потому, что увидел на углу седого полицейского — то ли того, кто приснился нынче утром, то ли просто похожего, таких коренастых дядек с крестьянскими лицами чуть ли не полгорода, немудрено перепутать, а все равно смешно было бы, проходя мимо, шепнуть: «Оставьте Агату в покое, если любопытные твари вроде нее перестанут лезть в наши дела, мерещиться кому попало, морочить головы, раздавать налево и направо ворованные сны, вы же первыми взвоете от тоски, так она мне сказала. И я совершенно согласен, сам только что вернул краденое имущество владельцу, всего один пустяковый сон, а выть теперь буду до конца жизни, и после, наверное, тоже, пугая желающих срочно переродиться в сияющем лотосе, нарушая послеобеденный отдых милосердных и гневных божеств».

Конечно, ничего не сказал, но седой полицейский вздрогнул, обернулся и долго смотрел ему вслед, думая: «Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. Надо же, какие сегодня в городе творятся дела».


Шел теперь уже медленно, глядел по сторонам, хотел было купить мороженое, но передумал, вместо этого зашел в кафе, выпил эспрессо — по-итальянски, не рассиживаясь, прямо у стойки, одним коротким жадным глотком, вышел на улицу, чуть не плача от горечи, которая теперь была только во рту, а не на сердце, даже не помнил толком, о чем только что так грустил.

Подумал: «Кажется, я и правда проснулся. Господи, ну наконец-то. Давно пора».

Подумал: «Если и дальше пойду пешком, вообще везде опоздаю». И свернул за угол, на остановку, где не пахло ни мятой, ни карамелью, вообще ничем — пока.

Синий автобус Мария прибыл по расписанию десять минут спустя. Оплатил проезд, привычно вспомнив, как нес на руках соседского кота, забравшегося на кухню через открытую форточку, сел в кресло у окна, подумал: «Как же я устал. Не надо было пить так много кофе, от него меня клонит в сон».

Сперва смотрел в окно, потом закрыл глаза. Думал потом на бегу: «А имя — подумаешь, имя. Имя не нужно тому, кто пламя, сова, ятаган».

## Улица Доминикону. Dominikonų g. Лучше не спрашивай как


Лучше не спрашивай, как я живу, потому что вот прямо сейчас я стою на пороге, и в левой руке у меня ключ, чтобы запереть за собой внезапно обнаружившийся выход, а в правой чаша с горячей хмельной сладкой кровью августа, не успевшего наступить и уже уходящего, как последняя электричка, опоздав на которую мы, помнишь, смеялись, сидя на рельсах, хохотали до слез, изнывая от сладкого жара внутри, а снаружи, ты помнишь, тогда был февраль. Южный февраль, такой же ласковый, злой и короткий, как северный август, почти бесконечный, почти после смерти, веселое перепутье, лукавый рубеж, начало начала конца.

Тогда, в феврале, мы с тобой, помнишь, вышли на трассу, остановился автобус до города, билеты по десять копеек, с нас взяли всего за один, сколько там было ехать, двадцать, может быть, километров, не о чем говорить, мы бы дошли пешком, если бы захотели, вернее, если бы не захотели так сильно кофе, который варили дома, с перцем, корицей и тараканами, бегающими по пачке, завернутой в целлофан, мы их не убивали, а просто выбрасывали в окно, не потому что были помешаны на ценности всякой жизни, даже вопрос так не ставили, просто считали, убить таракана — слишком жалкий поступок, недостойный, ничтожный повод впервые свести знакомство со смертью, наполнить ею глаза и руки: будь со мной, действуй через меня, смотри.


Но я сейчас говорю не о смерти, только о кофе. Тогда мы, помнишь, варили его в дурацкой зеленой кастрюле, просто потому что она была с толстым дном и чуть-чуть меньше прочих, но все равно слишком большая, скорее для супа или компота, и это было невероятно смешно и нелепо — когда один из нас, обернув руку полотенцем, снимал кастрюлю с огня и разливал по чашкам адский черный густой компот, благоухающий, впрочем, как тысяча райских садов, в одном из таких садов я сейчас и сижу, как праведник, не то чтобы взятый живым на небо, но ежедневно туда забегающий — на чашку кофе в компании ангела, который уткнется нимбом в плечо, шепнет: «Как ты сейчас живешь?» — и услышит в ответ: «Лучше не спрашивай, лучше купи мне еще один кофе, и давай притворимся, будто мы просто сидим где-нибудь в городе, в кафе на улице Доминикону, угол Швенто Игното, за столиком на двоих, мне так будет спокойней, а то все прикидываю, где у вас лестница, по которой спускают с небес на землю, и как бы незаметно обрезать ее, если веревочная, разбить, если стеклянная, поджечь, если деревянная, а если каменная, можно хотя бы попробовать стать одним из ее камней, ну что ты смеешься, тоже мне ангел. Нет, плакать — тем более перебор».

Лучше не спрашивай, как меня спустят на землю — мирно, по обоюдному соглашению, или с громким скандалом, сотрясающим небеса, так что деревья, люди и звери там, далеко внизу, поднимут к небу вечнозеленые, пожелтевшие от зноя, потемневшие в сумерках, серебряные от смеха глаза, скажут: «Гроза приближается», — но не пойдут по домам, останутся в летнем кафе, где все столы на двоих, будут ждать, пока первые, самые сладкие, самые тяжкие капли дождя овеществятся на их ладонях, затылках, за шиворотом и на моих щеках, потому что в этот момент я буду лежать во дворе четырнадцатого дома по улице Доминикону, в колкой сухой августовской траве, вдыхая запахи мяты, полыни, кислых яблок, упавших на землю в следующем сентябре, роз, расцветших у тебя на веранде когда-нибудь завтра, тысячу лет назад, не знаю, вечно путаюсь во временах, всякий язык иностранный для того, кто молчит обо всем, хотя бы поэтому лучше не спрашивай, все равно совру, выбрав не те слова, которые надо, да просто — выбрав слова.


Лучше не спрашивай, как я живу, потому что ответ на этот вопрос не только умножают на отвечающего, но и делят на личность спросившего, и тогда придется признать, что я ежедневно делю на ноль все, что со мной происходит, недопустимая математическая операция, если выполнять ее, не отлынивая, тысячу лет подряд, реальность однажды сдастся, и тогда отменится время, останется только август, пространство сожмется до размеров разогретого солнцем двора дома номер четырнадцать по улице Доминикону, где всегда пахнет можжевельником и кипарисами, где северный летний день становится южной ночью, а в густой зеленой траве лежит твоя голова, белая, словно вылепленная из снега, который выпал вчера, когда нам казалось, что лучше нет развлечения, чем сидеть, болтая ногами, на самом краю снеговой тучи и толкать друг друга локтями, коленями и щекотать, выясняя, кто на этот раз свалится первым, кто упадет на землю, тот будет дурак.

## Улица Исландийос. Islandijos g. За черной-черной стеной


Нёхиси в ярости.

На него порой находит; к счастью, редко, а то где бы мы все были.


— Что не так? — спрашиваю я.

— Угадай с трех раз, — огрызается он.

Число попыток может быть увеличено хоть до сотни, это мало что изменит. Нёхиси вполне предсказуем во многих вопросах, но привести его в ярость может все что угодно. В том числе вещи, которые всего четверть часа назад вызывали умиление и даже восторг.

Поэтому спрашиваю почти наобум:

— Тебе настолько надоела ярмарка?

Ну, просто потому, что именно по ярмарке мы ходим уже часа полтора. И лично мне уже порядком наскучило глазеть на игрушки, примерять меховые шапки, пробовать колбасу, леденцы и малину, жареный миндаль, пиво и мед. А ведь у меня почти ангельский характер. Ну, по сравнению с некоторыми.

Нёхиси удивленно приподнимает бровь. Дескать, надо же, соображаешь. Но вслух говорит:

— Сами по себе ярмарки надоесть не могут. Как, скажем, не может человеку надоесть дышать. Ярмарка — основа основ, фундамент любого города, ты что! А если есть где-нибудь на земле город, в котором никогда не устраивают ярмарок, не хотел бы я там оказаться. Даже на одну сотую секунды. Ни за что! И не уговаривай.

Уговаривать мне бы и в голову не пришло. Уж я-то знаю, что в некоторых вопросах Нёхиси уперт, как стадо круторогих баранов. Причем я говорю «в некоторых» только потому, что мы пока не успели обсудить все на свете. И я вполне могу допустить, что рано или поздно найдется такой удивительный предмет разговора, который позволит Нёхиси проявить покладистость.

Я вообще оптимист.


— Тогда что тебе не так? — снова спрашиваю я.

Нёхиси демонстративно воздевает глаза к затянутым тучами сентябрьским небесам. «Ну почему вечно приходится объяснять очевидные вещи?!» — написано сейчас на его лице.

— А тебе все так?

Надо подумать.

— Глинтвейна почему-то нет, — говорю я. — И кофе в киосках просто ужасный. Мне его даже нюхать не надо, не то что пробовать. Достаточно посмотреть на лица людей, которые пьют эту бур…

— Ну наконец-то! — восклицает Нёхиси.

— Что «наконец-то»?!

— Наконец-то ты понял.

— Извини, но тебе показалось.

Нёхиси награждает меня взглядом, исполненным страдания. Очень мило с его стороны. Мог бы и голову откусить.

— Ну так лица же! Сам сказал, достаточно посмотреть на лица. И кофе тут совершенно ни при чем, хотя в киосках он и правда дрянной. За ближайшим углом в тысячу раз лучше. И глинтвейн — это серьезное упущение, твоя правда. Вторая неделя осени на исходе, время варить вино, чего они все ждут?

— Спасибо тебе, дорогой друг, — говорю я, едва сдерживая желание благодарно повиснуть на его шее. — Давно бы так!

И бегом устремляюсь к источающей дивный аромат палатке, где уже начала выстраиваться очередь желающих попробовать глинтвейн, сваренный, как написано на прибитом к прилавку куске картона, с гвоздикой и гречишным медом по какому-то загадочному «кулумяйскому рецепту». Спорю на что угодно, село Кулумяи буквально пару минут назад возникло из небытия, однако выглядит так, будто стоит на этом месте чуть ли не со времен крещения князя Миндовга. [2]И археологи, если хорошенько покопаются, найдут там немало интересных вещей, способных свести с ума пару-тройку особо трепетных ученых. И на всех картах Литвы, включая старинные, это село теперь есть, и даже в каких-нибудь учебниках упоминается, спорю на что угодно. Мало к чему на свете Нёхиси относится так серьезно, как к дурацким розыгрышам.

Ужасно забавно стоять в очереди за глинтвейном, который всего пару минут назад появился по слову твоему. Точнее, по нытью твоему. Но все равно.

— Надо было сразу пожаловаться, а не молча страдать, — говорит Нёхиси, принимая из моих рук пластиковый стаканчик с горячим вином. — У меня голова вечно чем-то не тем занята, ты же знаешь.

— Ну так и у меня не тем, — смеюсь я. — И ты это знаешь тоже… Но перед тем, как с нами случился этот прекрасный глинтвейн, ты что-то говорил про лица. Чем они тебе сегодня не угодили?

Обычно в таких случаях Нёхиси заводит волынку: «А ты сам посмотри». Или: «А тебе, надо понимать, угодили?» А то и вовсе: «Ну, если не видишь, о чем тогда разговаривать». Но глинтвейн творит чудеса. Особенно в пасмурный сентябрьский день, за два часа до начала первого затяжного осеннего дождя. Поэтому Нёхиси отвечает прямо:

— Выражением. Посмотри, сколько хмурых, усталых лиц. Хуже того, тревожных. И даже перепуганных. Это на ярмарке-то! Куда по идее приходят повеселиться, пожрать, похвастаться нарядами, поглазеть на других, купить чего душа пожелает и еще пару пустяков в придачу. Ярмарка — это праздник. А на празднике люди должны радоваться, иначе это какая-то бессмысленная ерунда. И я больше не понимаю, зачем мы с тобой тут нужны.

Оглядываюсь по сторонам:

— Слушай, похоже, мы находимся на двух разных ярмарках. Ты сейчас где и когда?

— Я сейчас в субботе, четырнадцатого сентября, в городе Вильнюсе. И ты тоже, я точно знаю, меня не проведешь! Просто очень любишь спорить. Не лучшее твое качество.

Ох, кто бы говорил.

— Тогда я не понимаю, что тебя не устраивает. Посмотри… да хотя бы на эту девушку в зеленой шапке. Которая выбирает куклу. Какая счастливая!

— Еще бы. Она приехала в Вильнюс только сегодня утром. И сразу попала на ярмарку. Глазам своим поверить не может, думает, тут все только ради нее. И по-своему права. Но одна счастливая девушка — это слишком мало для городского праздника.

— А пара рядом с ней?

— Туристы, — отмахивается Нёхиси. — Приехали из Варшавы. Знаю, знаю, кого еще ты хочешь мне показать. И девочка в желтой куртке, и ее отец, которые хохочут, передразнивая друг друга, тоже приезжие. И тот длинный блондин, и рыжий мальчишка, который тащит его к палатке с жареным миндалем. И толстуха в юбке с дюжиной карманов, и ее подружка с лицом грешницы, внезапно попавшей в рай. И очкарик с дудкой, и кудрявая девица с фотоаппаратом — эта, в отличие от прочих, живет в Вильнюсе уже пятый год, но все равно, как ни крути, приезжая. В том-то и штука! Почти все счастливые рожи на этой ярмарке принадлежат приезжим. За что им, конечно, большое спасибо и благословление на сто лет вперед, авансом — всем, кто нас навестит. Однако это не новость, в Вильнюсе всегда полно счастливых туристов — как, впрочем, везде.

— Ну уж — как везде.

— Ладно, справедливости ради признаем, больше, чем во многих других городах. Человек, если он не совсем пропащий, попав сюда впервые, сразу чувствует запах того самого меда, малый глоток которого обычно дают только в обмен на жизнь, а у нас — бесплатно, пей сколько влезет, если сумеешь ловко подставить чашку или хотя бы ладонь. Задержавшись на несколько дней, неоднократно заснув, ни разу толком не проснувшись, некоторые начинают понимать: реальность в наших краях столь тонка, что то и дело рвется в самых неожиданных местах. И пока мы с тобой, отложив неизбежную штопку до завтра, зачарованно смотрим, как рваные края расходятся все дальше и дальше, эти хитрецы не теряют времени даром, флиртуют с неведомым, как с незнакомцем на вечеринке, где все подвыпили и все друзья — до утра, которое когда-нибудь да наступит, но пока гремит музыка и льется вино, кто поверит в скорый рассвет? Только не я. И не ты, я тебя знаю.

— Знаешь, — киваю я. — Впрочем, когда рассвет все-таки наступает, непременно оказывается, что это совсем не конец веселья, а новый его виток.

— О том и речь. И наши зачарованные гости ходят потом, чуть не плача от счастья, по колено в собственной радости, по горло в тумане, по самую макушку во сне. И некоторые, справедливо рассудив, что от добра добра не ищут, изыскивают способ остаться с нами подольше, а другие уезжают домой, но потом возвращаются снова и снова…

— Как на место преступления, — ухмыляюсь я.

Но Нёхиси не собьешь с толку.

— А тут у нас и есть место преступления. Здесь нарушают законы природы, придуманные специально для того, чтобы их нарушать. И все это, конечно, очень хорошо. Но совершенно недостаточно — вот о чем думаю я сейчас, глядя, как жители города, хозяева всех сокровищ, бродят по ярмарке с такими угрюмыми рожами, словно пришли просто на рынок, да еще без гроша в кармане, и никак не могут решить, что стащить: луковицу или репу? И долго ли станут дубасить, если поймают? Что толку от праздника, где веселятся лишь гости, а хозяева безучастны. И что проку от города, где горожане отлынивают от священной обязанности быть частью ежесекундно свершающегося чуда? Я не знаю. И я очень сердит.

— Ты несправедлив, — говорю я. — У нас тут полным-полно замечательного народу. И если не все они пришли сегодня на ярмарку, чтобы своевременно попасться тебе на глаза, это не значит, что…

— Это означает одно: не все пока таковы. А мне надо, чтобы все. И слушать ничего не желаю!

— Ну знааааешь…

Тянуть гласные я могу очень долго. И вид при этом иметь чрезвычайно укоризненный. У меня, можно сказать, врожденный талант. Но Нёхиси этим не проймешь.

— Мне надо, — упрямо повторяет он.

— Ну так заколдуй их тогда нахрен, — легкомысленно ухмыляюсь я.

Это глинтвейн сделал наконец свое дело. А то бы я, пожалуй, не стал сейчас дразнить Нёхиси. Так и погоду испортить недолго — до самого конца сентября.

Он мрачно пожимает плечами:

— Нельзя же взять да и переделать всех по собственному вкусу. Переделывать себя, выворачиваться наизнанку, сияющей сутью наружу, каждый обязан сам. И ты это знаешь. А то бы давно уже весь белый свет заколдовал. У тебя-то нрав покруче моего.

Оп-па.

Ладно. Лучше промолчу.

— Мы не можем заколдовать горожан, — заключает Нёхиси. — Зато все остальное в нашей власти. С другой стороны, что толку переделывать город? Как по мне, и нынешний чертовски хорош, а им все равно не живется. Вот о чем нам надо подумать, дружище. Идем.

Теперь он тащит меня за рукав, как ребенок отца, только не к прилавкам со сластями и игрушками, а в противоположном направлении — прочь отсюда, прочь! Я не возражаю, от ярмарок мне обычно нужен только глинтвейн, а его я уже получил, стало быть, день прожит не зря.

Единственное, что смущает меня: идем мы почему-то вовсе не в сторону Заречья, где так хорошо думается и говорится обо всем на свете в кафе «У ангела». К нам там давно привыкли, делают вид, будто не замечают, только ставят на стол табличку «Зарезервировано» — на всякий случай, для тех, кто действительно не заметит.

Но вместо того, чтобы идти к Кафедральной площади, мы сейчас сворачиваем на улицу Вильняус, удаляемся от реки, ускоряем шаг, почти бежим. Лично я никуда не спешу, но Нёхиси по-прежнему тащит меня за рукав, и получается, как будто спешим мы оба. Чудом не врезавшись ни в витрину, ни в столб, ни даже в оранжевый велосипед, задумчиво катящийся нам навстречу без седока, сворачиваем наконец на Исландийос, где идет ремонт и дома отделены от тротуара длинной черной фанерной стеной, разнообразия ради заклеенной пестрыми плакатами; без них, пожалуй, была бы совсем тоска. В нескольких местах в стене аккуратно вырезаны прямоугольные проходы, за которыми скрываются двери подъездов, вход в магазин, бар «Берлин» — видимо, совсем новый, прежде я его тут не видел; впрочем, я редко хожу по Исландийос, здесь заканчивается Старый город, это граница, черта, переступать которую, разумеется, можно, но так редко бывает нужно, что считай — почти никогда.

Кстати, может быть, зря.

Так или иначе, но сейчас мы тут, и Нёхиси тащит меня прямехонько в бар «Берлин», где царит полумрак и все выкрашено в черный — стены, пол, потолок, темнота отражается в мутных зеркалах гардеробной, и от этого кажется, будто мы вошли не в фанерную стену даже, а в ее цвет. И если так, то мы — что-то вроде пестрых плакатов. Забавная роль.

Юный охранник смотрит на нас округлившимися глазами и почти отпрыгивает в сторону, чтобы освободить проход. Его можно понять. Обычно, собираясь в город на прогулку, Нёхиси бывает настолько восхищен самой возможностью выглядеть хоть как-то, что не особо заботится о деталях. Вот и теперь он являет себя миру в долгополом красном пальто, с растрепанными волосами цвета слегка пожухшей травы, глаза надежно прикрыты круглыми стеклами розовых, как перья фламинго, очков — ну хоть тут окружающим повезло, устоят на ногах. Как выгляжу я, об этом лучше вообще не задумываться, не уверен, что хочу это знать, во всяком случае не сейчас, когда мы вошли в бар, где не бывали прежде, и внезапно оказались в центре внимания. Счастье еще, что в этом благословенном городе так много художников. Пока есть художники, существа вроде нас могут беспрепятственно гулять по улицам, не трудясь становиться невидимыми, — сколь бы причудливо мы ни выглядели, объяснение готово заранее: это просто художники, вы их, наверное, редко встречаете, поверьте, эти еще в пределах нормы, вполне можно жить.

Очень удобно.


А все-таки лучше бы мы отправились к «Ангелу». В некоторых вопросах я консерватор, каких свет не видывал.

Спрашиваю сварливо:

— Ну и куда ты меня привел?

— В другой город, — ухмыляется Нёхиси. — Видел, над входом написано: «Берлин»? Вот и отлично. Я очень сердит. Будем считать, что вышел вон, разгневанно хлопнув дверью. Все лучше, чем гулять в таком настроении по Виленским улицам.

Тут не поспоришь. Так действительно лучше для всех.

— Будем сидеть здесь, пока не придумаем что-нибудь дельное, — твердо говорит Нёхиси, и я мысленно хватаюсь за голову.

Перспектива застрять навек в баре «Берлин» радует меня, но лишь своей новизной. Я люблю, когда что-то происходит со мной впервые, но все же не настолько, чтобы, скажем, утопиться в болоте. Во всем хороша мера, вот о чем я размышляю сейчас, а надо бы совсем о другом, потому что Нёхиси смотрит в мои глаза, внимательно, как заглядывают в колодец, куда уронили ведро: ну и где оно там? Как будем вытаскивать?

Иногда мне кажется, что Нёхиси говорит только то, что ему удается из меня выудить. И если так, я ему сейчас не завидую, слишком много там, на моем дне, негодного барахла.

Предлагаю:

— Надо, что ли, выпить и успокоиться. А еще лучше, отправиться сразу в завтрашний день, где уже все решено. Заодно и узнаем, что мы придумали, лично я умираю от любопытства, а ты?

— Ишь какой хитрый, — смеется Нёхиси. — Ну уж нет, будем жить по порядку. Сразу в завтрашний день — это любой дурак может, а мы способны на большее, скажешь, нет?

«Нет» не скажу, конечно. Я размышляю совсем о другом.

— «Жить по порядку» сейчас — в любом случае не вариант. Потому что унылые горожане на ярмарке взбесили тебя сегодня. И если мы хотим не просто поднять тебе настроение, а обнаружить, что оно оставалось прекрасным весь день, надо менять то, что с ними уже случилось. Переписывать прошлое или хотя бы то, что помним о нем.

— Я тоже об этом сразу подумал, — неохотно кивает Нёхиси, разглядывая содержимое поставленной перед ним рюмки, да так сосредоточенно, будто впервые увидел жидкий огонь. — Но, слушай, прошлое — это такая скользкая тема. Вроде было, а вроде и не было, веры ему, сам знаешь, нет, а памяти — тем более, особенно нашей с тобой. Через какое плечо обернешься назад, то и увидишь, и никаких гарантий, что новое воспоминание хоть когда-нибудь было правдой. Прошлое — зыбкая топь, наваждение, которое длится и длится, овеществляясь в каждом нашем вдохе и выдохе, вот прямо сейчас. Ты рискнешь переписать невнятную запутанную повесть, в финале которой мы с тобой вот прямо сейчас сидим в баре «Берлин»? Не слишком довольные происходящим, но в целом вполне в порядке, потому что мы все-таки есть и этого достояния у нас никому не отнять.

Пожимаю плечами:

— Тоже мне подвиг. Конечно, рискну. А если ты опасаешься, что я все испорчу, давай договоримся заранее, что это — не окончательные поправки. Пробная версия, черновик. Не понравится, перепишем заново, что-то вычеркнем, что-то досочиним, добавим новых подробностей, будем переделывать снова и снова, пока все не станет таким, как было угодно нам. Отличное развлечение, куда веселей, чем сидеть в этом баре до ночи и думать, и думать, и думать — хрен его знает о чем.

— Черновик? — с интересом переспрашивает Нёхиси. — Звучит неплохо, руки будут развязаны, а полная безответственность всегда великий соблазн.

И почти укоризненно добавляет:

— Все-таки ты очень хитрый. Как будто родился с лисьим хвостом.

— Да их была целая дюжина!

И мы наконец-то больше не ухмыляемся, не улыбаемся в половину бесчувственного лица, как вежливые хозяева дома, приветствуя вот уже третью сотню условно долгожданных гостей, не корчим веселые рожи, способные обмануть кого угодно, кроме нас самих, а просто дружно смеемся, как школьники, услышавшие от учителя слово «жопа», как самые беззаботные на всем белом свете счастливые малолетние дураки. Не потому, что хороша шутка, а просто от радости быть.


— Значит, так, — говорю, не задумываясь, лишь бы начать. — Пять лет назад посреди января в городе расцветут каштаны. И анютины глазки в вазонах под тающим снегом. И еще эти смешные цветы, желтые, как пасхальные цыплята, пучками, на голых ветках промерзших кустов, — как их?..

— Форзиции, — подсказывает Нёхиси. — А ты, однако, хорош! Чуть что, сразу о погоде, далась же она тебе.

— Еще бы, конечно, далась! Из всех языков, на которых боги разговаривают с людьми, погода — самый простой и внятный. Единственный, который все понимают. И захочешь, а не отвертишься, когда всякое послание небес дано тебе в ощущениях. Поэтому слушай, каштаны будут цвести снова и снова, и три, и два года назад, а с ними вся остальная компания, слово мое твердо, учти!

— Ладно, учту.

Нёхиси, похоже, почти не слушает, мечтательно улыбается, будто вспомнил внезапно о первой, самой счастливой любви; впрочем, возможно, именно так и есть.

— Зимние грозы! — наконец говорит он. — Если уж речь зашла о погоде, пусть у нас были зимние грозы; толку от них, прямо скажем, немного, зато в новом прошлом я буду счастлив гораздо чаще. Надо же и о себе позаботиться, верно я говорю?

— Еще бы. И толку от счастливого тебя будет, пожалуй, побольше. То есть, конечно, было. Бегал небось по ночам, писал на стенах приветствия, радостные пророчества и просто смешные слова. Чтобы с утра, спросонок, спеша на работу, некоторые прохожие читали на вчера еще серой стене: «Привет», «Я тебя люблю», «Твоя жизнь будет очень счастливой» и даже «Тебе предстоит великое множество приключений». Некоторых подобные обещания настораживают, я знаю, но с ними все-таки будет, вернее, уже стало лучше для всех. А пока горожане веселились, читая на стенах и тротуарах: «Скоро увидимся», «Я по тебе скучаю», «Ты никогда не умрешь», — ты среди бела дня носился по городу на одноколесном цирковом велосипеде, раскрашивал блестящей золотой краской самые ветхие двери подъездов, прятал подарки в пустых цветочных горшках, менял булыжники мостовой на круглые зеркала, да чего только ты не творил, до сих пор вспоминаю — вздрагиваю. Никакого сладу с тобой как не было, так и нет.

Вздергивает подбородок:

— Лучше скажи спасибо! Пока ошалевшие от сюрпризов прохожие пялились по сторонам, высматривая, что еще новенького им намерены показать, кое-кто беспрепятственно подмешивал в стекла речного тумана, совал многозначительные записки под чужие блюдца в кафе, переводил городские часы, то заставляя время пускаться вскачь, то замедляя его так, что за час у новорожденного младенца мог вырасти первый зуб, а это уже ни в какие ворота, с временем шутки плохи, даже когда хороши.

— Кто бы сейчас говорил! Потому что не знаю, как ты, а я распрекрасно помню, как каждое лето один мой знакомый подвешивал в небе вторую луну, а потом наблюдал, сидя на крыше: кто первым заметит? И ликовал, когда удавалось свести хоть кого-то с ума.

— Ну, предположим, с ума от моих проделок сходят самую малость, ровно настолько, чтобы утратить уверенность — сплю я сейчас или бодрствую? Или даже так: на каком я теперь яву?

— Но этого тебе было мало, — торжествующе говорю я. — Тебе же всегда мало, сколько ни дай. И тогда минувшей весной ты отравишь — то есть уже отравил! — воду в обеих реках, во всех окрестных озерах, родниках и ручьях. Ее даже пить не обязательно, достаточно просто смотреть, как течет, как льется, как рябит от всякого дуновения ветра, как расходятся круги от брошенного камня, от каждой капли дождя. И если смотреть слишком долго, можно навсегда утратить способность забывать собственные сны. А потом, чего доброго, научишься вспоминать чужие, и с этого момента твоя жизнь пойдет таким веселым радужным прахом, что только держись.

— Да, отличная была идея, — кивает Нёхиси. — И ты мне тогда очень помог. Отравил на всякий случай кофе во всех мало-мальски путевых кафе и, страшно сказать, в автоматах в аэропорту и на вокзале, путешественники, даже невольные, — твоя давняя слабость, я знаю. Помнится, пощадил ты только самые гнусные забегаловки; подозреваю, просто не сумел заставить себя туда войти.

— Ничего, — говорю примирительно, — это мы тоже исправим потом, когда усядемся заново переписывать наш черновик. Обещаю, обязательно вспомню, как в прошлом, к примеру, году я мужественно вошел в привокзальную чебуречную, или даже…

— Ты очень храбрый, я знаю, — улыбается Нёхиси, накрывая своей ладонью мою. — Но вполне может статься, что обойдется без жертв и переписывать не придется, потому что у нас и так получи…

И мы исчезаем, не расплатившись, как распоследние жулики; впрочем, если рассуждать по уму, мы просто никогда не заходили в бар «Берлин» на улице Исландийос, за черной-черной стеной, а значит, все в порядке, мы уже никому ничего не должны.


— …лось. Смотри!

Мы сидим на крыше, откуда открывается дивный вид на проспект Гедиминаса, где, как каша в чугунном котле, закипает, булькает, с шумом ворочается, соблазнительно пахнет осенняя ярмарка, слаще и гуще которой нет ничего.

И Нёхиси добавляет, заговорщически подмигивая:

— Совсем неплохо. Не забывать сны — этого и правда зачастую достаточно, чтобы не смотреть один и тот же скучный кошмар наяву. Прекрасная идея, даже жаль, что почти не моя. Но знаешь, я думаю, надо еще чего-нибудь добавить. Прямо сейчас, не дожидаясь нового позавчерашнего дня.

Лицо у него при этом такое самодовольное, что впору назвать его рожей. Но у меня слишком хорошее настроение, чтобы обзываться. Я даже спорить не стану, хотя обычно завожусь с пол-оборота, мне только повод дай.

Нёхиси берет кусок черепицы и, размахнувшись как следует, со всей дури швыряет его вниз, в праздничную толпу. Я почти хватаюсь за голову: что он, засранец, творит! Но черепичный обломок, не долетев до земли, снова взмывает к небу, и девочка в бархатном платье с двумя аккуратными толстыми косами роняет на землю новую куклу, подпрыгивает, задрав голову, дергает мать за полу серебряного дождевика:

— Там самолетик, смотри! Оранжевый самолетик! Я тоже такой хочу! Кто его запустил?

И тогда я говорю Нёхиси:

— Ты такой прекрасный дурак, как сама жизнь.

И он отвечает:

— На себя посмотри.


Мы сидим на крыше, кидаемся черепицами, и разноцветные самолеты один за другим взлетают в пасмурное сентябрьское небо, которое разразится затяжным осенним дождем уже через пару часов, никогда, никогда. Никогда.

## Улица Йогайлос. Jogailos g. Жили в шатрах, умывались бисером


Приду и скажу: прости меня, дурака. Ты знаешь, на меня иногда находит, тогда в голове горячий туман, в горле дыра, страшная, влажная, черная, в груди осиновый кол, ладони звенят от гнева, себя не помню, так оглушает меня этот звон, а тут еще Лялька, дура, наврала, будто ей Янжелевский сказал, что ты… Ай, ладно. Что было — было. Нет, не так. Того, что было, не было никогда, и сейчас нет — вообще ничего, а мы еще есть. Хоть где-то да есть хоть какие-то мы, я точно знаю.


Приду и скажу: прости, что так поздно. Просто я сперва бегал по городу по колено в тумане, по пояс в беде, по горло в собственном гневе, пил без меры, спал на ходу, открывал глаза, видел, как горит под ногами земля, закрывал глаза, видел, как пылает небо над головой, но потом пошел дождь, пламя погасло, я забыл свое имя, зато вспомнил твое, а потом еще улицу, номер дома, парадная на углу, третий этаж, дверь цвета красной охры, я сам ее красил, начитавшись маорийских мифов, заливаясь хохотом, почти всерьез намереваясь уберечь твое жилье от демонов патупаиарехе, белокурых и голубоглазых, которые по ночам выходят из моря, ну чего ты смеешься, я совсем, совсем не похож. Я не демон, я помню твой телефонный номер — шестизначный, короткий, теперь таких нет. Весь вечер не мог дозвониться, но это ничего не значит, у тебя часто не срабатывает звонок, старый раздолбанный аппарат, только и радости от него, что оранжевый, как апельсин. Обязательно принесу тебе новый, хочешь красный? Или лучше черный? Белый, серый — как веселые гуси, синий, как небо, или зеленый — тоже как небо, когда лежишь под водой, мечтая выйти из моря, если наступит ночь. Пожалуйста, выбирай.


Приду и скажу: прости, что без цветов. Сколько раз приходил с ними, а мне говорили, что ты тут больше не живешь. Какие-то чужие люди, мужчина с седыми волосами, связанными в хвост, рыжая женщина с кошкой на руках, славные, наверное, они бы мне еще больше понравились, если бы не твердили полную ерунду, дескать, тебя здесь нет, слушать их было невыносимо, а потом однажды соврали, что дом на Йогайлос как будто снесли и как будто построили новый, какой-то дурацкий офисный центр, и охранница спрашивает: «Вы к кому?» — ничего себе вопрос. Поэтому сегодня я без цветов, просто показалось, что цветы теперь плохая примета, зато все остальные приметы добрые, одна лучше другой. Например, сегодня был умопомрачительный закат, девочка в красном платье перебежала мне дорогу, и еще три синих автомобиля с одинаковыми буквами номеров — AGA — правильно делаешь, что смеешься, мне тоже стало смешно, а все равно отличная оказалась примета, лучше не бывает, потому что ты дома, и никаких офисов, никаких стеклянных лифтов, никакой охраны, никаких мужчин с хвостами и рыжих кошатниц, а у меня с собой полбутылки темного рома, взял запить неудачу, но и встречу обмыть пригодится, правда?

Приду и скажу: прости, что такие холодные руки. Летом вышел из дома, летом к тебе пришел, но там, на мосту, переброшенном через время, всегда зима, лютая стужа, представляешь, насколько должно быть ниже нуля, ниже скольких абсолютных нулей должна опуститься температура, чтобы время, текучее, как вода, замерзло, чтобы переправиться на другой берег, не провалившись в черную мутную полынью, не вынырнув из нее на том немыслимом берегу, где нас уже нет. Чтобы сделать двадцать шагов, по одному на год, двадцать раз, спотыкаясь, упасть, расквасив об ледяное застывшее время локти, колени, губы и лоб, получить наконец вожделенное заражение крови — вечностью, как и хотел. Видишь, с добычей пришел, вены теперь отворю — пей мою вечность до дна, до последнего первого дня.


Приду и скажу: прости, что до сих пор не сумел выдумать нас заново — таких же как были, только совсем других, легких и прочных, звонких от смеха, вызолоченных солнцем, с волосами, мокрыми от лунного света, пляшущих, молчаливых, летящих, длящихся бесконечно, живых. Скольких уже сочинил — не пальцев, ветвей древесных в Роще оков не хватит пересчитать. Но все это были не мы, пришлось отпустить — с миром, он добрый спутник и верный товарищ всем, кроме нас.


Приду и скажу: нечего тут прощать, некому, да и некого; иди сюда, давай вместе выдумаем нас заново, слепим из масла и войлока, мягких и теплых, глаза из блестящего шелка, кончики пальцев из осколков зеркал. Станут о нас рассказывать: «Жили в шатрах, умывались бисером, в косы вплетали дареные сны, в спорах швырялись звездами, прятали за щеку зимние рассветы, как леденцы, писали длинные письма ветрами по белым пескам; нынче отсюда ушли, но где-то по-прежнему бродят, ночами хохочут под окнами, не о чем горевать».

## Улица Кармелиту. Karmelitų g. Белый кролик Лена


Улицу Кармелиту искал долго и бестолково, зато дом узнал еще издалека — розовый, как и писала Рут. И нужный подъезд в глубине двора нашел сразу, и даже квартиру, хотя неподготовленного человека их нумерация могла бы свести с ума: на первом этаже третья, пятая и семнадцатая, на втором — восемнадцатая и еще одна пятая, помеченная литерой А, без звонка, об этом Рут тоже предупредила. Постучал. И еще раз, и еще, пока не услышал шаги и лязг задвижки.

Открыла дверь заспанная, растрепанная, в детской пижаме с медвежатами, такая маленькая, что чуть было не попросил ее позвать маму. Совсем не похожа на взрослую женщину, с которой разговаривал в скайпе. Только и сходства, что тоже рыжая.

Спросила, глядя снизу вверх, хлопая длинными, слипшимися со сна ресницами:

— Ты кто?

Черт. Неужели все-таки ошибся адресом?

Сказал:

— Я Эдгар, приехал жить с твоим кроликом.

— Ой, конечно! Прости. Всю ночь собиралась, гадала, приедешь ты или нет, нервничала ужасно, заснула только под утро и теперь вообще ничего не понимаю.

Предложил:

— Давай я оставлю вещи и пойду гулять. А ты спи дальше. Только скажи, когда возвращаться.

Улыбнулась:

— Спасибо! К полудню приходи, ладно?


Бродил по улицам, глазел по сторонам, раздираемый противоречивыми чувствами. С одной стороны, вполне симпатичный город, и жить здесь, похоже, приятно. С другой — господи, какую же дурацкую авантюру я затеял! Что тут делать целых два месяца? И ведь не откажешься теперь. Рут улетает прямо сегодня вечером, и кролика ей девать некуда. Мне себя, впрочем, тоже некуда девать. Поэтому хватит ныть. Сделанного не воротишь. Лучше выпей горячего чаю и съешь что-нибудь. Хоть какое-то время будешь при деле, несчастье.


На улицу Кармелиту вернулся ровно в полдень. Поднялся, постучал. Дверь распахнулась почти сразу же, и Рут предстала перед ним во всей красе. В смысле все в той же детской пижаме с медвежатами. Зато свежая, причесанная и с прояснившимся взором. Кажется, даже ростом стала повыше, хотя все равно едва доставала ему до плеча.

— Ты мне практически спас жизнь, — сказала она. — А также разум и человеческий облик. Два дополнительных часа сна помогли мне обрести хоть какое-то их подобие. Пошли на кухню, познакомлю тебя с новой подружкой. И кофе напою.

Отказываться не стал. Любители кофе — народ непримиримый и несговорчивый. Услышав, что вы предпочитаете чай, они, во-первых, автоматически занесут вас в список личных врагов. А во-вторых, все равно сварят кофе и, будьте уверены, нальют вам полную чашку, чтобы сполна насладиться вашими страданиями.


Большую часть кухни занимала здоровенная клетка, где среди опилок, веток и кучек сухой травы царственно возлежал белый пуховый шар.

— Это и есть Лена, — сказала Рут. — Вообще-то, сперва я назвала ее Селеной. Потому что большая, круглая и такая белая, что даже мерцает в темноте отраженным светом, как самая настоящая луна. Но имена от частого употребления стираются и укорачиваются, по крайней мере в моих руках. Я и сама, как несложно догадаться, Рута. Но последняя буква давным-давно отвалилась, закатилась в какую-то щель; если случайно найдешь ее где-нибудь в коридоре, выброси в окно, без нее лучше.

Улыбнулся:

— Только меня в Эда не переделывай, пожалуйста. Сколько себя помню, все вокруг только этим и заняты, а я сопротивляюсь. По-моему, очень противно звучит.

— Не беспокойся, не переделаю. Просто не успею. Я же улетаю прямо сегодня вечером.

— В далекую страну Аргентину, где спелые гаучо падают с ветвей араукарий и танцуют танго на просторах засушливой пампы. Ужасно тебе завидую.

— Да я сама себе завидую, — улыбнулась Рут и поставила на стол две красные кружки. Точь-в-точь такие же были у Эдгара дома, давным-давно, почти год назад, в те незапамятные времена, когда слово «дом» еще имело какой-то смысл.

— Поверить не могу, что все получилось и уже послезавтра утром я буду пить кофе в Буэнос-Айресе, — сказала она. — Между прочим, только благодаря тебе. Лену совсем не с кем оказалось оставить. Просто катастрофа! То есть на неделю-другую ее многие соглашались взять. Но целых два месяца — это слишком долго. У всех свои планы на лето, в которые совершенно не вписывается чужой кролик. А в практическую пользу объявлений на интернет-форумах я не верила. Сунуться туда — это был жест отчаяния, а не надежды. Еще пара дней, и пошла бы сдавать билеты, пока хоть какие-то деньги можно вернуть. И вдруг, как по волшебству, появляешься ты!

— Хочешь сказать, если бы я не откликнулся на предложение пожить в Вильнюсе, ты бы отменила поездку в Аргентину? К сестре? Из-за кролика?!

— Ну да. А что делать? С собой Лену не потащишь, кролики плохо переносят дальние путешествия, я узнавала. А на улицу ее уже выбрасывали, хватит.

— Как — выбрасывали?

— Да очень просто. Посадили в коробку, поставили посреди тротуара, и привет. То ли дети в дом принесли, а родители не разрешили оставить, то ли взрослые дураки завели, не подумав, а потом клетку чистить надоело. А откуда, ты думаешь, она у меня взялась?

— На улице нашла?

— Ага. Здесь, совсем рядом, в переулке. Я об эту коробку в темноте споткнулась, о чем-то задумавшись. А там — белый кролик. Сидит смирно, никуда не убегает, таращится, дрожит. Пришлось взять. А ведь как я не хотела заводить зверей! Причем именно из тех соображений, что свяжут по рукам и ногам, решишь куда-нибудь поехать, а ничего не выйдет. Хотя нельзя сказать, что я так уж много путешествую. Я, как все настоящие мечтатели, тяжела на подъем, вон даже в Буэнос-Айрес к Данке целых четыре года собиралась — то билеты дороги, то отпуска не дают, то диссертацию срочно дописывать надо, то большой перевод сдавать, потом, все потом…

— Слушай, а как же ты в итоге решилась? Да еще на целых два месяца. Серьезный срок!

— А я и не решилась! Само так вышло. Это, знаешь, такая дурацкая история о глупости и удаче. То есть до сегодняшнего утра я думала, что только о глупости, но теперь, когда ты приехал, чтобы присматривать за Леной, картина выглядит более оптимистично. Я собиралась поехать всего на неделю. Ну, дней на десять, никак не больше. Сказала себе: пора! Потому что который год откладываю, а тут наконец-то отпуск, и Данка рыдает в скайпе, да я и сама почти рыдаю от злости на себя. Дело было за малым: найти дешевые билеты. Потому что грабить банки я не умею, а другого способа быстро добыть кучу денег так и не изобрела. И вдруг на билетном сайте, где я, понятно, просиживала часами, появляется дешевое предложение, всего триста евро в оба конца. С кучей дурацких пересадок, но, господи, какая разница. И я, ошалев от счастья, тут же цапнула билет. И, только заплатив, внимательно посмотрела на дату возвращения. Чуть в обморок не грохнулась: через два месяца! И билет уже не сдашь. Ну, то есть как, сдать-то можно, но вернут только сорок процентов стоимости. Дешевые билеты всегда с сюрпризом, для невнимательных дурочек вроде меня. Я сперва поплакала, а потом решила: ладно, попробую все организовать. Терять-то уже особо нечего. Думала: кролик — не проблема, все подружки ее обожают, кто-нибудь да возьмет. А вот рабооооота! Но вышло наоборот: на работе договорилась сразу же, зато клуб обожательниц Лены меня подвел. Одна собирается замуж, вторая в Берлин, у третьей ремонт, и так далее, у всех уважительные причины, захочешь — не обидишься… Как тебе мой кофе?

Только сейчас обнаружил у себя в руке красную чашку. А во рту, соответственно, горячую горькую жидкость, которая, впрочем, оказалась не особо противной на вкус. Вполне можно жить.

Сказал:

— Если ты едешь в Аргентину, чтобы научиться варить кофе, можешь смело оставаться дома.

— Ого. Вот это комплимент!

Кролик Лена завозилась в клетке. Рут просияла:

— Проснулась! Сейчас я вас познакомлю.

Открыла дверцу, протянула руку. Крольчиха уткнулась розовым носом в ладонь и замерла, блаженно сопя. Рут вытащила ее из клетки, усадила на колени. Сказала, почему-то перейдя на шепот:

— Можешь погладить.

Протянул руку, осторожно коснулся нежного пуха. Осмелев, потрепал мохнатый загривок. Лена сидела смирно, не проявляя ни малейшего желания убежать.

— Надо же, — обрадовалась Рут, — совсем тебя не боится!

Усмехнулся:

— Предчувствует, что нам предстоит жить вместе долго и счастливо целых два месяца — с точки зрения кролика, почти вечность. Ты не волнуйся, пожалуйста. У меня правда в детстве были кролики, я не наврал. Черный и пестрый, Тим и Балбес, сладкая парочка. Буду рвать твоей Лене свежую траву в парке и покупать морковку с яблоками. И приносить ветки, чтобы зубы точила. И мыть поилку, и менять опилки. Все, что требуется. Я помню.

— И если вдруг что-то случится, визитка ветеринара на холодильнике, — сказала Рут. — Вот эта, синенькая. И еще одна на зеркале в коридоре, на всякий случай. По-моему, это единственный в городе специалист по кроликам, по крайней мере я больше никого не нашла… Лена, слава богу, ничем не болела и, надеюсь, не собирается, просто мне сначала постоянно мерещилось, будто она слишком мало ест и вообще грустит, так что по докторам я ее, бедняжку, знатно потаскала. Люблю ее очень. Хоть и понимаю, что это довольно глупо — так сильно привязаться к бессмысленному зверьку. Но тут уж ничего не поделаешь. Выпускай ее иногда из клетки, ладно? Ненадолго, просто для разнообразия, чтобы не затосковала. Но только под присмотром. Чтобы ничего не погрызла и не залезла в какую-нибудь щель.

— Конечно. Не волнуйся, правда. Все будет хорошо. Мне нравится возиться со зверьем.

— Отлично, — улыбнулась Рут. — Все решено, все сказано, осталось найти в моем организме кнопку, отключающую тревожность. Всю жизнь ее ищу.

Протянул руку, коснулся кончика ее носа и сказал: «Пип!» Просто невозможно было удержаться.

— Слушай, помогло, — удивленно сказала Рут. — Кто бы мог подумать, что эта чертова кнопка расположена на самом видном месте! А знаешь что? Давай-ка я устрою тебе экскурсию по городу, пока время есть. Покажу все наши достопримечательности: рынок, сапожную мастерскую, ближайший супермаркет, троллейбусную остановку, чайную лавку, почтовое отделение, булочную, газетный киоск, пару кофеен, книжный магазин и стриптиз-клуб.

— О да, стриптиз-клуб — это самое главное. Только ради него, можно сказать, и приехал.

— Именно так я сразу и подумала, — невозмутимо кивнула Рут.

Усадила кролика ему на колени и отправилась одеваться. Эдгар и Лена растерянно смотрели ей вслед.


Под предводительством маленькой рыжей Рут, сменившей пижаму с медвежатами на футболку с черепом, красные джинсы и ярко-желтые кеды, «вполне симпатичный» город оказался замечательным местом, почти волшебным и одновременно обжитым, разношенным, как домашние тапочки, словно в детстве каждое лето приезжал сюда на каникулы к бабушке, которая работала доброй феей в какой-нибудь соседней сказке, а по выходным водила гулять, объясняла: «В этом доме у нас живет очень злой колдун, которого все боятся, зато его жена печет самое вкусное печенье в городе и торгует им с семи утра до полудня, пока злой колдун спит; сегодня уже поздно, а завтра с утра купим немного к чаю, попробуешь. А за теми воротами обитает дракон; говорят, в детстве его подобрала маленькая черно-белая кошка, выкормила, как котенка, и научила мурлыкать, поэтому дракон вырос очень добрым и ласковым, смотри не вздумай его дразнить».

Рут так далеко не заходила, но и в ее изложении реалистические детали переплетались с сиюминутными вымыслами, связывались в причудливые узлы, складывались в фантасмагорические узоры, слушаешь, смеешься, а потом, за обедом, уже не можешь понять, что видел взаправду, а что просто пригрезилось под негромкий щебет спутницы; проще уж решить, будто все еще едешь в автобусе, спишь сидя, прислонившись лбом к холодному, потемневшему от тысяч ночных дорог стеклу, и видишь такой замечательный сон, что и приезжать уже никуда не надо. Главное — подольше не просыпаться.

Думал: «Как жалко, что она улетает в эту свою дурацкую Аргентину. С другой стороны, если бы не улетала, я бы не приехал сюда. Ну уж нет! К черту такие сослагательные наклонения».

Вслух, конечно, ничего подобного не говорил, только многословно нахваливал поданное к обеду мясо с грибами лисичками, холодный свекольный суп, капустный пирог. Еда в этом смысле даже лучше погоды, идеальная тема для разговора, помогает хранить полное молчание, ни на минуту не закрывая рта. Смешной парадокс.


Думал, впереди еще весь вечер, практически вечность, но внезапно оказалось, что дело движется к шести, а не позже семи Рут надо приехать в аэропорт. Был бы ребенком, разрыдался бы от обиды прямо за столом — мы же только разыгрались! Но поскольку давным-давно вырос, смог только предложить:

— Давай я тебя провожу.

— Если бы ты знал, сколько весит мой чемодан, спрятался бы от греха подальше в соседском подвале, — рассмеялась Рут. — Но теперь поздно, роковое слово произнесено, и тебе не вырваться из моих когтей!


Возвращались почти бегом, но дома Рут первым делом заключила в объятия кролика Лену, тискала ее, гладила, целовала, шептала что-то в смешное длинное ухо — прощалась. Даже не думала спешить. И только в половине седьмого, когда внимательно следящему за часами Эдгару стало окончательно ясно, что на самолет путешественница уже опоздала, принялась названивать в такси, которое приехало прежде, чем успели вынести на улицу вещи, и домчало их до аэропорта минут за десять: то ли город такой маленький, то ли транспорт тут заколдованный, поди разбери.

Поставив чемодан Рут на ленту транспортера, все-таки сказал:

— Ужасно жалко, что ты улетаешь. Да еще на целых два месяца. Так здорово было с тобой гулять!

— Да, отлично получилось. Но согласись, глупо было бы сдавать билет именно теперь, когда есть с кем оставить Лену.

— Твоя правда.

Когда Рут пересекла широкую желтую черту, отделяющую путников от провожающих, сказал ей вслед:

— Я буду расчесывать Лену два раза в неделю. И все остальное. Ни о чем не беспокойся, пожалуйста.

— Все равно буду беспокоиться, — безмятежно улыбнулась Рут. — И ежедневно караулить тебя в скайпе, чтобы подвергнуть допросу. Таково уж мое дурацкое устройство. Переживешь?

Кивнул, заранее радуясь предстоящим сеансам связи:

— Переживу.

И еще долго смотрел ей вслед, даже после того, как рыжая голова окончательно скрылась в суетливой толпе уже прошедших досмотр пассажиров.


Восемьдесят восьмой автобус, рекомендованный Рут, домчал его в центр почти так же быстро, как давешнее такси. Некоторое время стоял посреди улицы, раздумывая: что теперь? Многочисленные, на первый взгляд, варианты сводились к универсальной формуле: выпить пива. Вопрос — какого, где именно и сколько раз. Решил, что начать можно прямо здесь, на Ратушной площади, затянутой тентами летних кафе. Но вместо этого почему-то развернулся и пошел на улицу Кармелиту, почти сердито думая: «Кролик там сидит один. То есть одна. Ай, неважно. И жалюзи в кухне опущены, и сгущаются сумерки — тень, восточная сторона. Вдруг кролик боится темноты? Мои вроде не боялись. С другой стороны, кто их знает, я же не спрашивал…»

Открыл чужим ключом чужую дверь, щелкнул в коридоре чужим выключателем, прошел на чужую кухню, открыл клетку, взял на руки большую толстую теплую крольчиху, уселся с ней на чужой диван, зарылся носом в пушистую шерсть, подумал: «Вот я и дома».

А вслух сказал:

— Видишь, какой я дурак? Думал, ты темноты боишься.

И ответил себе тоненьким голоском, как бы от имени кролика Лены:

— Я не боюсь, но все равно молодец, что быстро пришел.

Иногда найти общий язык проще простого.


Ощущение «вот я и дома» не покидало его весь вечер. То и дело обнаруживал все новые совпадения: ладно бы только красные чашки, но диск с моцартовским концертом для флейты в музыкальном центре, добрая половина книг на полках как будто из моей библиотеки, круглый бумажный абажур в гостиной, пластиковая занавеска с морскими звездами в душе, и даже полосатое постельное белье в точности как у меня, словно мы с Рут не познакомились всего три недели назад на интернет-форуме для желающих найти бесплатное временное жилье в разных городах Европы, а прожили душа в душу много лет и успели перенять все мелкие пристрастия и привычки друг друга, так что теперь уже и не вспомнишь, где чье.

После некоторых колебаний постелил себе на кухонном диване, рядом с клеткой, чтобы кролик Лена не затосковала в одиночестве. Сто раз слышал, будто кролики не способны привязываться к людям, но не верил этим утверждениям. Всегда твердо знал, что Тим и Балбес его любили. И кстати, даже скептически настроенная мама признавала, что в его отсутствие кролики теряют аппетит. Ну, то есть делают небольшие перерывы в еде, что по их грызуновым меркам — суровая аскеза.

Уснул под умиротворяющий хруст морковки с чистой совестью и разбитым сердцем. Ну, скажем так, слегка надколотым. И только утром, кутаясь после душа в темно-лиловое полотенце, сообразил, на что это все похоже. Даже рассмеялся, не то от растерянности, не то просто от неожиданности. Сказал кролику Лене:

— Слушай, кажется, я влюбился в твою хозяйку. Вот прямо рррррраз — и все, прикинь. И что теперь делать? Она же черт знает когда приедет. Черт знает когда! Бедные мы с тобой, бедные.

От избытка чувств чмокнул крольчиху в меховой лоб и принялся варить кофе, чего никогда до сих пор не делал, поскольку терпеть его не мог. А для гостей держал кофейную машину.

Чуда не произошло, гадость получилась та еще. Но мужественно выпил ужасающий результат до последней капли. Более бессмысленного подвига во имя прекрасной дамы и вообразить невозможно. Тем более что Рут ничего о нем не узнает. Что только к лучшему. Любители кофе никому не прощают надругательств над своей святыней.


Все утро возился с кроликом. Отпустил зверька гулять по всей квартире, а сам ходил следом, как пастух, присматривал, чтобы не безобразничала. Лена, впрочем, вела себя как хорошо воспитанный ангел, даже провода грызть не порывалась, а ведь для Тима и Балбеса провода были любовью всей жизни, самым вожделенным лакомством, генеральным дьявольским соблазном их вполне райского бытия.

В полдень вернул кролика в клетку и стал собираться на улицу — без особого энтузиазма, скорее из чувства долга. Глупо, приехав в незнакомый город, сидеть в четырех стенах. Хотя уходить из дома совсем не хотелось. Быть здесь — все равно что продолжать разговаривать с Рут; в каком-то смысле даже больше, чем просто разговаривать. Сидеть на ее диване, развешивать одежду в шкафу среди ее платьев и свитеров, кипятить воду в ее чайнике, кутаться в ее плед — все это казалось сейчас разновидностью ласки, физической близостью, невинной, тайной и сладкой, как спящую за руку держать, гладить по коротко стриженной голове, пока ее разум не ведает, что творится, зато тело прекрасно все понимает и соглашается, и хочет продолжения, и твердо намерено сохранить секрет.

Гулять, однако, все же пошел, сказав себе, что вернуться в Рутин дом будет даже приятней, чем сидеть в нем безвылазно. К тому же для начала можно повторить вчерашний маршрут, сентиментальное путешествие влюбленного прекрасно совместится с покупкой овощей для кролика и какой-нибудь человеческой еды — если не себе, то хотя бы холодильнику, который еще со вчерашнего вечера чувствует себя опустошенным, и ощущения его совсем не обманывают, будем смотреть фактам в лицо.

Когда зашел пообедать в то же кафе, где сидели вчера, подумал вдруг, насколько же не похожа оказалась наскоро, наугад, наудачу начатая новая жизнь на старательно вымечтанную в больнице, когда, изнывая от милосердной скуки, незаметно победившей отчаяние и страх, спрашивал себя: «Если получится жить дальше, то как? Чего ты на самом деле хочешь?» В те дни, представляя себя беспечным перекати-полем, променявшим условно счастливое прошлое и условно же внятное будущее на сочное великолепие текущего момента, строил в воображении умопомрачительные декорации: море, пальмы, загорелые уличные музыканты, крики чаек, блеск рыбьей чешуи, кирпичные стены нью-йоркских лофтов, потемневшие от времени столешницы английских пабов, зелень венецианской воды, белые пески океанских пляжей, скошенные потолки обетованных мансард, синие двери Крита, красное испанское вино и дороги, дороги, дороги, все золото редких ночных огней, вся сладость допитой под утро воды, все дорожные сквозняки, все небеса под самолетным крылом, весь мир, такой прекрасный, необязательный, недоступный и вожделенный, когда проносится мимо на скорости восемьдесят или восемьсот километров в час, все равно, лишь бы не останавливался.

И вот, сделав первый шаг в полную неизвестность, обнаруживаешь себя в самой статичной из возможных позиций: под зеленым тентом уличного кафе, в самом центре маленького города, который наверняка покажется чертовски скучным не позже чем послезавтра, когда все достопримечательности будут осмотрены по третьему разу, а новые не возникнут из утреннего тумана по мановению твоей руки, к этой мысли лучше привыкнуть заранее. В тарелке у тебя жареные колбаски, в кружке светлое пиво, в ушах звучат знакомые песни, а в телефоне ждут своего часа свежайшие, бессмысленнейшие новости из Интернета, как будто и не уезжал никуда. Только и разницы, что теперь в чужом доме тебя терпеливо ждет белый кролик, рюкзак набит яблоками и свеклой, а дурацкое сердце сжимается от еще не наступившего и вряд ли вообще возможного счастья. И вот это, честно говоря, самый потрясающий сюрприз, совершенно на него не рассчитывал, когда старательно разукрашивал воображаемые декорации, повествующие об идеальной жизни идеального человека на идеальной земле, которой нет — и ладно, не надо, черт с ней. Берем, что есть, и плачем от благодарности, только не прилюдно, я тебя умоляю, в это кафе тебе еще ходить и ходить.


Домой вернулся еще засветло, покормил кролика Лену, сунулся в Интернет в надежде на новости от Рут, которых пока не было, да и ждать еще не следовало, она говорила, что рейс — с дурацкими неудобными пересадками, в сумме получается больше суток, если так уж хочется нервничать, можно начинать завтра утром, раньше — просто нечестно, не по правилам, запишу тебе штрафное очко.

Примерно час спустя начал понимать, что жизнь бездельника вовсе не так сладка, как представляется офисным страдальцам, измученным бесконечным ожиданием окончания рабочего дня. Но не бежать же устраиваться на работу вот прямо сейчас, в незнакомом городе, в чужой стране, да еще и на ночь глядя. То есть бежать-то, конечно, можно, вопрос — куда?

Правильный ответ: в супермаркет.

Купил пучок душистой травы, муку и дрожжи, ветчину, помидоры, шампиньоны и сыр, а еще несколько блокнотов и пачку карандашей. По дороге домой, злорадно потирая руки, говорил себе: «Ты когда-то мечтал вести в поездках дневник путешественника, описывающего быт и нравы современных европейцев, как будто они — дикие жители экзотических островов, на которые до сих пор не ступала нога цивилизованного человека, искренне удивляться повседневности аборигенов, рисовать их портреты, автомобили, компьютеры и прочие примитивные орудия труда. Вот и начинай прямо сейчас, благо в твоем распоряжении прорва свободного времени, новый город, чужая непонятная речь, щедро сдобренная более-менее знакомыми языками, цепкая память и кролик Лена, самая покладистая натурщица всех времен. И приносить тебя в жертву голодным местным богам пока никто не собирается, неплохое начало, мало кому из твоих великих предшественников настолько везло».

Вернувшись домой, замесил тесто для пиццы, пока оно подходило, нарисовал целых три портрета белого кролика, скалку, чайник и собственную босую ногу, которая получилась удачней всех. Отправив пиццу в духовку, вкратце описал вчерашнюю прогулку с Рут и даже несколько диалогов, не слово в слово, но довольно близко к тексту, — еще один способ заниматься любовью в отсутствие предмета страсти. Какой я, оказывается, смешной.


Пицца, надо сказать, получилась не хуже, чем дома, хотя обычно чужие духовки преподносят неприятные сюрпризы малоопытным поварам. Остаток вечера поделил между записями сегодняшних наблюдений, едой и возней с кроликом Леной, которая сперва печально сидела в углу клетки, но после небольшой прогулки и дружеских объятий повеселела и принялась хрустеть яблоком. Так устал со всеми этими приятными хлопотами, что отложил мытье посуды на завтра, и душ тоже на завтра, хорошо хоть раздеться хватило сил, а ведь мог бы заснуть, как сидел, все к тому шло.

Утро принесло сразу несколько сообщений от Рут: «Как дела?», «Как у вас дела?», «Ты куда подевался?!», «А, дошло, ты же спишь, у нас шесть часов разницы, я только прилетела и пока ничего не понимаю», «Тоже пойду спать».

Ну слава богу, добралась. Жалко, совсем чуть-чуть ее не дождался, уснул около двух, а Рут объявилась в половине третьего, ждала ответа, волновалась, пока я дрых как дурак.

Написал: «Прости, действительно спал как убитый, у нас все хорошо, Лена радуется жизни, грызет ветку и передает привет» — и пошел ставить чайник. Умывшись, вернулся в кухню и только тогда сообразил: что-то тут не так. Но что именно? Все вроде бы на месте. Солнце в небе, кролик в клетке, нетбук на подоконнике, потолок над головой, пол под ногами, остывшая четвертушка пиццы в тарелке, тарелка на столе, остальная посуда в ра… Ой, нет. В раковине пусто, и сама она сияет чистотой.

Посуда, включая доску для теста и скалку, обнаружилась в кухонном шкафу, чистая и даже сухая, как будто вымыл ее, как положено, с вечера. А может, и правда вымыл? Да нет же, я точно помню, как, засыпая, думал: «Быстро я тут обжился, уже и свинарник развел, как дома…» Вот черт!

Налил себе чаю. Подумал: «Могло быть и хуже. Например, если бы я честно помыл посуду перед сном, а с утра она бы снова оказалась грязной». Развеселился. Вспомнил: мама как-то рассказывала, что в детстве я ходил во сне; будем считать, это случилось снова. Оказывается, лунатические припадки бывают чертовски полезны в хозяйстве. Еще бы кроличью клетку научиться чистить не просыпаясь. И мусор выносить заодно.

Допив чай, сказал кролику Лене:

— Еще есть вариант, что ты у нас — заколдованная принцесса. И по ночам превращаешься в прекрасную девицу, готовую помочь с уборкой приютившим ее добрым людям. В этой версии только одна неувязка: вряд ли принцессы приучены мыть посуду. Поэтому ты вне подозрений, можешь жевать дальше.

Крольчиха виновато моргнула и подошла поближе к дверце, явно напрашиваясь на ласку. Погладил ее, просунув палец через решетку. Сказал:

— А наша Рут спит сейчас в Буэнос-Айресе. У нее там еще глубокая ночь. Минус шесть часов, это тебе не кот чихнул. Знаешь, что такое «кот»? А почему у меня такое замечательное настроение, знаешь? Вот и я — нет. Хотя несколько рабочих версий имеется.


Отправившись гулять, взял с собой нетбук, останавливался в каждом кафе с бесплатным вайфаем, заходил в Интернет, проверял, не появилась ли в скайпе Рут. Написал ей несколько писем, забавных и нежных, но ни одного не отправил, опасаясь показаться слишком назойливым. Сохранил в черновиках — может быть, пригодятся когда-нибудь потом.

Давился горьким эспрессо, суеверно полагая его чем-то вроде приворотного зелья: если пить кофе, пока не потемнеет кровь, а глаза приобретут цвет кофейных зерен, Рут не устоит, рано или поздно придет на запах, как голодный хищник, скажет: «Теперь я твоя навек», прокусит вену и прильнет к вожделенному напитку. Ну, или хотя бы просто напишет вот прямо сейчас, потому что невозможно уже ждать, пока пройдут эти дурацкие минус шесть часов и для нее тоже наступит утро.

Когда Рут наконец проснулась и ответила на его сообщение лаконичным «Ура», отправил ей подробный отчет о жизни кролика Лены. Дескать, ест хорошо, спит спокойно, выпускаю гулять, иногда грустит, явно скучает по хозяйке, но если погладить, снова довольна, жует и хрустит, ни о чем не волнуйся в своем далеком Буэнос-Айресе, в существование которого так трудно поверить здесь, на залитой августовским солнцем Ратушной площади Вильнюса, но я очень стараюсь, потому что если бы Буэнос-Айреса не было, тебе сейчас пришлось бы оказаться нигде, глупо получилось бы, правда? И кстати, как тебе там?

«Понятия не имею, — ответила Рут. — Я же только приехала. Успела добраться до Данки, выпить вина, завалиться спать и увидеть длинный скучный сон о том, как мою посуду на собственной кухне, а она все не кончается и не кончается, представляешь? Поэтому я пока вообще не уверена, что действительно приехала в Буэнос-Айрес. Но это можно проверить — вот прямо сейчас. О результатах доложу».

Ответил: «Буду ждать». И, только попрощавшись, запоздало удивился совпадению: снилось, что мыла посуду, надо же. И похоже, на самом деле ее вымыла. Никакое расстояние не помешает хорошей хозяйке навести порядок на своей кухне. А кстати, сколько между нами сейчас километров?

Двенадцать тысяч шестьсот восемьдесят шесть, если по прямой, подсказал всезнающий Интернет. И зачем-то добавил: звук преодолеет это расстояние за десять часов двадцать две минуты, а свет — за четыре сотых секунды.

Хорошо быть светом.

Вечером опять затеял пиццу. Не то чтобы совсем ничего, кроме нее, не умел, но остальные освоенные блюда готовились быстро и просто, а ему сейчас хотелось не столько есть, сколько основательно повозиться с ужином. Мало что так успокаивает и умиротворяет, как готовка, всегда это знал, даже в детстве, когда приходил домой, разобидевшись на всех друзей сразу, и принимался жарить картошку, потому что родители на работе, а в холодильнике — только ненавистный суп. И, снимая крышку с истекающей луковым ароматом сковородки, всякий раз обнаруживал, что настроение уже исправилось, а причина ссоры не стоит выеденного яйца.

Снова рисовал кролика, пока подходило тесто, снова записывал подслушанные в городе диалоги, пока пицца томилась в духовке, за едой читал английский детектив в бумажной обложке из стопки, случайно обнаруженной в шкафу среди полотенец, перед сном пошел прогуляться — на самом деле просто тянул время, надеясь, что Рут объявится в скайпе, но опять не дождался, хотя честно просидел почти до трех.

Посуду, однако, мыть не стал — на этот раз не от усталости, а ради эксперимента. Вдруг поутру она снова окажется чистой? Вот был бы номер.


Проснулся от шума льющейся из крана воды. Открыл глаза и тут же зажмурился от яркого света. За окном только-только начинали синеть предрассветные сумерки, зато лампы горели, все три: верхняя, настольная и светильник, закрепленный над мойкой.

— Сам виноват, — злорадно сказала Рут. — В комнате надо спать, а не в кухне.

Буркнул спросонок:

— Тут же кролик.

И только тогда понял, что происходит нечто невероятное. Хозяйка квартиры, позавчера улетевшая в Буэнос-Айрес, как ни в чем не бывало стояла возле раковины в своей дурацкой детской пижаме с медвежатами. И мыла посуду.

Здравый смысл требовал громко заорать и немедленно проснуться, схватившись за сердце. Но орать при Рут было неловко, а проснуться еще раз без крика не получалось, как ни старался, поэтому просто спросил:

— Ты что, уже вернулась? Как такое может быть? Или вообще никуда не улетала? Просто разыграла меня? Но зачем?

— Ерунда какая-то получается, — вздохнула Рут. — Сколько прочитала в свое время об осознанных сновидениях — кто руки или часы советует разглядывать, кто имя свое вслух произнести или попробовать почитать книжку. Но, похоже, я сейчас переплюну всех гуру разом. Терпеливо объяснять своему сну, что я сплю, а он, соответственно, мне снится, — элегантное решение, кто бы спорил. Главное, чтобы ты не начал утверждать, будто это я — твой сон. Тогда я просто чокнусь, не углубляясь в дискуссию. И проснусь в сумасшедшем доме, где мне, честно говоря, самое место.

На всякий случай покосился на свои руки. Вроде бы самые обыкновенные, как всегда; с другой стороны, кто может поручиться, что наяву они не были зелеными, с восемнадцатью пальцами и длинными полосатыми когтями? А что эта бледная пятипалая немочь сейчас кажется нормой — обычное сонное наваждение, знаем, плавали.

Сказал:

— Сумасшедший дом на окраине Буэнос-Айреса — это, по-моему, невероятно романтичный финал, способный украсить любую биографию. А мне тогда придется жить в Вильнюсе с твоим кроликом до конца наших общих дней. Тоже ничего себе артхаус. Все кинофестивали наши.

— Ага. Во сне ты такой же чудесный болтун, как наяву, — заметила Рут. — Какое счастье.

Был так польщен, что переспросил:

— А я был именно чудесный?

— Да не то слово. Я даже пожалела, что не предложила тебе приехать на пару дней раньше. Правда, откуда мне было знать, что мы с тобой так замечательно споемся? В скайпе ты какой-то сердитый был. И грустный. Я даже почему-то решила, что ты от жены хочешь сбежать, не сказав куда. А что, два месяца — отличный срок, чтобы как следует проняло. Боялась только, как бы вы раньше не помирились — что тогда с Леной делать?

Объяснил:

— Да я просто стеснялся. Ты тоже, знаешь, такая строгая была, как учительница. И лет на десять старше, чем на самом деле. Эти дурацкие встроенные камеры никого не красят. А бегать мне не от кого. И мириться, соответственно, не с кем. Не брошу я твоего кролика, не переживай.

— Теперь уже ясно, что не бросишь, — согласилась Рут. — Ты приехал, я на тебя посмотрела и сразу поняла, что все будет в порядке. А то сказала бы: «Извини, моя поездка внезапно отменилась». Был у меня такой запасной сценарий. Я даже придумала, как прекрасно и с пользой проведу время, если останусь в Вильнюсе, — чтобы не так горько реветь после того, как закончится регистрация на мой чертов рейс. Но если бы ты мне не понравился, осталась бы дома, не сомневайся. Я и так-то не в меру ответственная, и это всегда усложняло мне жизнь. Но с кроликом вообще какой-то кошмар начался! Заколдовала она меня, что ли?

— Я бы не удивился. Надо же им как-то среди людей выживать. Вот представляешь, если бы нас разводили великаны-людоеды? И поди разбери, зачем тебя взяли в дом и кормят: чтобы потом сожрать или просто так, для радости? В такой нервной обстановке гипноз и прочая черная магия — единственное надежное средство. Сам не заметишь, как эволюционируешь.

Рут рассмеялась. Потом сказала:

— Все-таки совсем не похоже на сон. Как-то уж очень связно мы с тобой разговариваем. И обстановка не изменяется, и вообще ничего. Я уже несколько минут смотрю на эту тарелку, не отрываясь. И она до сих пор ни во что не превратилась. Но при этом я точно помню, что легла спать в Буэнос-Айресе, в Данкиной комнате для гостей. Пришла с прогулки и сразу рухнула как подкошенная — столько впечатлений! Плюс вино, да еще джетлаг. А ты что скажешь?

Усмехнулся:

— Ничего не скажу. Потому что если я твой сон, то могу только озвучивать твои идеи. А если ты — мой, тогда вообще неважно, отвечу я или нет. В смысле, настоящая Рут ничего об этом не узнает.

— Логично, — согласилась она. — И это настораживает меня еще больше. Во сне не бывает так логично! Впрочем, ладно. Если уж мне все равно снится, что я дома на кухне, давай хотя бы Лену потискаю. Достань ее из клетки, пожалуйста. Я почему-то никак не могу отойти от раковины… И это просто отлично! Хоть что-то происходит как положено во сне.

Открыл клетку, протянул руку, осторожно погладил спящего кролика Лену и очень бережно, чтобы не напугать, вытащил зверька наружу. Снова погладил, прислушиваясь, как бьется сердечко — вроде не быстрее, чем обычно, значит, все хорошо. Медленно, стараясь не делать резких движений, встал.

— Держи свою красавицу.

И только тогда понял, что возле мойки никого нет. И вообще нигде. Что, честно говоря, нормально, потому что Рут — в Буэнос-Айресе, двенадцать тысяч шестьсот восемьдесят шесть километров отделяют ее сейчас от смешного розового носа кролика Лены, от текущей из крана горячей воды, ярко горящих ламп, стопки чистой посуды в кухонном шкафу и циферблата настенных часов, на которых уже почти пять утра.

На всякий случай Эдгар обошел дом. Кролика носил с собой — без нее в темных комнатах почему-то было жутковато. Потом вернул Лену в клетку и заварил себе чаю. Все равно теперь не уснуть — после такой-то встряски. Присниться, конечно, может все что угодно. Но свет, но вода, но чистая посуда — все это было уже наяву. И совершенно необъяснимо.

— Как ты думаешь, хоть сейчас-то я проснулся? Или еще нет? — жалобно спросил он кролика Лену.

И ответил тонким, насмешливым голоском:

— Проснулся ты или нет, меня не касается. А вот почему ты до сих пор не порезал мне яблоко — это, да, вопрос.

Она была права.


Был уверен, что уснуть не удастся как минимум до полудня, а то и до самого вечера, однако задремал прежде, чем успел допить чай, благо добираться до постели не понадобилось, уже там сидел. И проспал до десяти, как миленький. И, честно говоря, спал бы дальше, да Лена разбудила, не то затеяла в своем домике генеральную уборку с перестановкой, не то просто так бузила, но шум подняла знатный. И вид имела не виноватый, а, напротив, чрезвычайно довольный. «Я царица мира, где моя морковка?» — таково было выражение еще недавно кроткой морды.

Достал кролика из клетки, погладил, прижал к сердцу, поцеловал в макушку. Сказал:

— Похоже, ты ко мне уже привыкла.

И пропищал в ответ:

— Это что за телячьи нежности с утра пораньше? Жрать давай!

Быть счастливым дураком легко и приятно. Но превратиться в такового практически невозможно. Мало кому так везет.


В таком состоянии и пребывал до сеанса связи с Рут. Только в самый последний момент забеспокоился: мне-то самому сейчас кажется, что это был удивительный сон. Или даже не сон, а что-то вроде чудесного видения. А со стороны, наверное, бред собачий, ничего интересного. Может, еще и неприятно станет, что приснилась кому-то за мытьем посуды. Нет чтобы прекрасной принцессой в заоблачном замке!

Но все равно решил рассказать. Благо из-за плохой связи довольствовались письменными сообщениями, а так объясняться гораздо легче, чем вслух. Есть время обдумать каждую фразу. И выражения лица не видно, и голос не дрожит. И вообще.

На каждую реплику Рут отвечала: «Ничего себе!» А в финале призналась: «Представляешь, мне снилось ровно то же самое. Один в один. Полночи мыла дома посуду и трепалась с тобой. Дословно всего не припомню, но примерно о том же. По крайней мере, сумасшедший дом на окраине Буэнос-Айреса определенно упоминался, я еще Данку только что допрашивала, где тут ближайший, посмеялись».

Написал: «Ты извини, пожалуйста, что оставил столько грязной посуды. В первый раз просто спать очень хотел, а вчера нарочно не помыл, чтобы проверить, станет она опять чистой или нет. А выходит, тебя загрузил — каким-то идиотским мистическим способом».

«Ничего страшного, — ответила Рут. — Мытье посуды — единственная домашняя работа, которая меня не бесит. Даже, наоборот, успокаивает. И руки можно погреть».

Собравшись с духом, спросил: «Слушай, а что вообще происходит?» — совершенно не представляя, как можно ответить на этот вопрос.

«Понятия не имею. Но надеюсь, оно продолжит происходить, — написала Рут. — Ужасно это все интересно!»

«Да не то слово».

Вот именно, не то слово. Совсем не то. Но тоже хорошее.


До вечера бродил по городу, ничего толком не замечая, не думая ни о чем, почти не осознавая, что происходит; потом, уже дома, здорово удивился, обнаружив, что, оказывается, успел нарисовать несколько десятков человеческих лиц — поспешные неловкие наброски, да еще и в линованном блокноте, вот дурак. Впрочем, какая разница, эти рисунки имеют разве что этнографическую ценность, да и то очень условную, в рамках давным-давно придуманной игры с самим собой. А теперь началась какая-то другая игра, непонятная, но захватывающая. И такая азартная! Уж очень высоки ставки, даже если никаких ставок нет вовсе, даже если сам их нафантазировал, даже если фраза Рут «надеюсь, оно продолжит происходить» продиктована только вежливостью или, например, любопытством, сама же сказала «интересно», — и это вовсе не означает, что… Да просто вообще ничего не означает. Все равно ставки высоки, как небо, до которого, если верить надписи в кафе, куда случайно забрел и остался обедать, двенадцать километров; получается, небо в тысячу раз ближе, чем чертов Буэнос-Айрес, где сейчас пьет горький черный кофе маленькая рыжая Рут. Даже чуть больше, чем в тысячу, в тысячу с хвостиком — кроличьим, конечно, чьим же еще.

— Все это хорошо, но ты с недопустимым легкомыслием относишься к обязанности резать для меня яблоки, — насмешливо сказала кролик Лена.

Ну, то есть сам сказал, вернее, пропищал, для смеху. Но был уверен, что озвучивает Ленины мысли. Не так уж сложно их угадать. А смягчить ее недовольство еще проще.


Пиццу на этот раз не пек, разогрел и доел остатки предыдущих кулинарных экспериментов. Немного прибрал квартиру. Не любил заниматься уборкой, но не мог допустить, чтобы Рут приснился бардак, который он уже успел развести при активном участии Лены. Крольчиха устала прикидываться тихим ангелом и, будучи выпущена на свободу, быстренько раскидала все, до чего успела дотянуться, включая книги, тапки и сложенные в плетеную корзину овощи, отличный вышел натюрморт. Но Рут его лучше не показывать.

Ждал ночи, как давно ничего не ждал. И одновременно очень боялся. Чего именно — бог весть. Что Рут не появится в кухне? Или что она все-таки появится и тогда окончательно станет ясно, что мы оба сошли с ума? Или не оба, а только я? Или только она? Вот это, кстати, было бы обидно. Общее безумие объединяет, как необходимость вместе выживать на неизвестной планете, воздух которой вроде бы вполне подходит для дыхания, но на этом хорошие новости для нас заканчиваются. Или нет?

Или нет.

Сказал Лене:

— Мне с самого начала следовало заподозрить неладное. Если в деле фигурирует белый кролик, можешь начинать писать прощальное письмо своей голове. Но заметь, я ни на что не жалуюсь.

— Еще бы ты жаловался, — пропищала крольчиха.

Ну, то есть не она, конечно. Сам пропищал. Все сам.

И уснул тоже сам. В смысле один-одинешенек. Зато проснулся от шума воды и яркого света, как вчера. И Рут снова была здесь, в пижаме с медвежатами, маленькая, рыжая, растрепанная, немного хмурая спросонок, такая знакомая, настолько привычная, родная, своя, словно вместе росли или хотя бы снились друг другу с детства — вот как сейчас.


— Очень мило, что ты оставил в раковине всего одну чайную чашку, — сказала Рут. — Но это не облегчило мою участь. Скорее наоборот. Я эту чертову чашку уже несколько минут тру, никак не могу ни домыть, ни просто отставить в сторону. Что в целом успокаивает. Нормальный такой себе сон, из разряда особо дурацких. Впрочем, теперь появился ты, и это отлично. Есть кому пожаловаться, что у нас тут сейчас зима, — несложно было догадаться заранее, но я, конечно же, не догадалась, взяла с собой полный чемодан футболок и сарафанов, а здесь плюс одиннадцать, лютый аргентинский август, для них все равно что февраль, а больше всего это похоже на наш виленский октябрь, который как раз наступит, когда я вернусь домой. Данкины свитера мне велики, но ничего не поделаешь, хожу, надев один на другой и закатав рукава, такая смешная короткая толстая тумбочка, видел бы ты! Зато нынче побывала в квартале Палермо, искала там дом Борхеса; как ни странно, нашла. Познакомилась в соседнем баре с прекрасной безумной англичанкой, она уже несколько лет тут живет. Узнала от нее имена двух главных местных ветров: юго-западный Памперо и юго-восточный Судестада, мальчик и девочка; уверена, что у них роман и они счастливы вместе, хотя дуют по очереди. Я сейчас очень лирически настроена, вот и выдумываю всякую чушь. Зато могу хвастаться, что в Буэнос-Айресе у меня уже целых четыре друга: два ветра, англичанка и Борхес. Но мне мало. Я по тебе скучаю, представляешь? Гуляла сегодня, глазела по сторонам и думала: «Вот бы показать это Эду»… Ох, прости! Ты просил не сокращать твое имя, я помню. Но я не нарочно. Оно само!

Сказал:

— И черт с ним. Я так рад, что ты по мне скучаешь! На таких условиях можешь сократить меня хоть до одной буквы «Э».

— Похоже, к тому все равно идет, — усмехнулась Рут. — Но учти, если завтра обнаружится, что ты снова помнишь, как я мыла посуду на кухне и этот наш разговор, я буду все отрицать. Неловко наяву признаваться почти незнакомому человеку, что соскучилась. А во сне само вырвалось. И почему-то нормально. Как будто так и надо. Такой уж дурацкий сон.

— Отличный сон. Но договорились, наяву я тоже сделаю вид, будто ничего такого не слышал. И сам не стану говорить, что счастлив тут, как последний дурак, — просто оттого, что живу в твоем доме, хожу по твоему городу, кормлю твоего кролика и вдруг выясняю, что у тебя полотенца такого же цвета, как мои, и простыни, и Моцарт…

— Мой Моцарт такого же цвета, как твой?

Смеялись совсем как наяву. Только Рут при этом продолжала терзать чашку. Похоже, действительно не могла перестать ее мыть.

Добавил, досмеявшись:

— И письма я тебе наяву не отправлю. Потому что письма — это уже совсем страшный компромат на меня. Взрослые люди такого друг другу не пишут. А я уже штук восемь накатал.

— Нет уж, письма, пожалуйста, отправь, — строго сказала Рут. — Потому что, во-первых, все равно проговорился. А во-вторых, я же правда скучаю. Зря, что ли, ты снишься мне каждую ночь?

Молчал, потрясенный тем, как складывается их разговор. В такой ситуации уже не имеет значения, кто кому снится. И как это вообще возможно. И кто сошел с ума, вернее, кто сошел с ума первым. Потому что теперь-то, пожалуй, оба. И господи, как же это хорошо.

— Слушай, — сказала Рут, — я тебя особо не расспрашивала, хотя ужасно хотела. Наяву казалось бестактным лезть в чужие дела, я так не могу. Но сейчас-то можно, а даже если нельзя, все равно спрошу: а чего тебя вообще понесло в Вильнюс? Да еще на целых два месяца. Какие у тебя здесь дела?

— Абсолютно никаких. То есть одно дело теперь есть: присматривать за твоим кроликом. Но это все.

— Ты приехал в Вильнюс, потому что захотел возиться с чужим кроликом? Я правильно тебя поняла? А не проще было завести своего?

— Не совсем так. Я приехал в Вильнюс потому, что здесь нашлось бесплатное жилье на достаточно долгий срок. Ну, просто твое объявление первым на глаза попалось. А мне было почти без разницы куда, лишь бы поехать. Лишь бы начать.

— Начать что?

— Новую жизнь. Такую, как всегда хотелось. Переезжать из города в город, задерживаться где-то на месяц, где-то на полгода, как пойдет, чтобы не туристом по достопримечательностям проскакать, а пожить по-настоящему, втянуться в городской ритм, обзавестись привычками и предпочтениями, с кем-то познакомиться, что-то начать понимать, а потом — рррррраз! — и дальше. Еще куда-нибудь. Вообще-то, для такой жизни надо быть богачом. Но я, как и ты, грабить банки не умею. Бонни и Клайда из нас не выйдет, это я уже понял. Но, может, оно и неплохо?

— Переезжать из города в город, — зачарованно повторила Рут. — Менять одну жизнь на другую, не всерьез, понарошку, как будто у тебя их много-много, как платьев в шкафу модницы, самого долгого лета не хватит, чтобы выгулять все, но можно хотя бы просто покрутиться перед зеркалом. Слушай, как же я тебя понимаю! Сама когда-то мечтала так жить. Перепробовать побольше разных судеб или хотя бы только разных городов и стран и везде представляться разными именами, просто так, от жадности, чтобы примерить на себя все, сколько успею. Но знала, что не решусь. И организовать не сумею. И деньги — хоть сколько-то — совершенно необходимы. Откуда, скажи на милость, их брать? Но ты, получается, все же решился. Вот объясни мне, разумной трусихе, как?!

Сказал:

— Знала бы ты, сколько лет я не решался. Жил, как нормальный человек, каждый день ходил на работу, два раза в год брал отпуск, уезжал куда-нибудь на край света, и это было настоящее счастье, только слишком быстротечное — ну уж какое есть. А все остальное время я — отдельно, а мои мечты о вечных странствиях — отдельно, ясно же, что невозможно, так не бывает, люди так не живут, кроме разве что нескольких сотен эксцентричных богачей, но одним из них мне не стать, даже если мою прекрасную зарплату завтра увеличат еще втрое. Но, в общем, и так все неплохо, говорил я себе, оглядываясь по сторонам, сравнивая себя с другими, и был по-своему прав. Так бы и жил до сих пор, если бы не заболел. Одно время думал, что не выберусь, но, как видишь, выбрался, даже без серьезных последствий, не хмурься, забудь, не о чем тут говорить. Просто пока выбирался, у меня появилось время как следует подумать. Спросить себя, что именно так сильно боюсь потерять сейчас. И оказалось — возможности. Сотни тысяч нереализованных возможностей, одна другой слаще. Понятно, что до всех мне не дотянуться, ни одной самой долгой человеческой жизни на это не хватит. Но с чего-то можно начать. Я спрашивал себя: «Чего ты хочешь больше всего на свете?» И отвечал. Целыми днями только тем и занимался, что отвечал себе на этот вопрос. Больничная скука и слоняющаяся по коридорам смерть, о которой никогда точно не знаешь, за кем она сегодня пришла, — отличные исповедники. Кого угодно заставят посмотреть в лицо некоторым фактам о себе. А когда я вышел из больницы, практически новорожденный, растерянно озирающийся по сторонам, оказалось, что моя прежняя жизнь уже благополучно рухнула — сама, без моих усилий. На работе мне нашли замену, девушка успела не только закрутить новый роман, но и выскочить замуж, друзья — не то чтобы отвернулись, даже помогали, чем могли, но им было скучно со мной больным и совсем не о чем говорить с выздоровевшим, а мне — с ними, я все-таки сильно изменился за это время, и общего контекста у нас не стало, это тоже важно, может быть, вообще важнее всего… На самом деле я мог быстренько отстроить на этих руинах новую жизнь, точную копию старой. С моим резюме и знакомствами совсем несложно найти работу, а все остальное наросло бы само собой: девушки, друзья, прежние или новые, какая разница, отпуск на тропических островах, квартира — если не та же самая, то примерно такая же; год спустя я, чего доброго, решил бы, что жизнь наладилась, выдохнул и снова принялся бы мечтать о чем-нибудь прекрасном и даже вполне возможном — для других, не для меня. Но я сказал себе: «Стоп». Подсчитал остатки финансов, окончательно понял, что богатым бездельником мне, увы, не бывать, зато если путешествовать, скажем, автобусами и находить недорогое, а еще лучше бесплатное жилье, моих запасов хватит на пару-тройку очень счастливых лет. По крайней мере таких, как я хотел. А там — поглядим.

— Ну ты даешь, — вздохнула Рут. — Не думала, что ты такой храбрый.

— И глупый.

— Не без того. Но такой глупости поди еще научись. Слушай, как же я рада, что ты нашел мое объявление!

— А я-то как рад. Совсем не собирался ехать в Вильнюс. В моих мечтах фигурировали Париж, Барселона, Венеция — список настолько предсказуем, что можешь продолжить сама. И тут вдруг: «Требуется компаньон для белого кролика». Я так и сел. Сперва написал из чистого любопытства, потом ходил, думал, говорил себе: «Какая разница, с чего начинать, лишь бы поскорей, пока голова не заработала в нормальном режиме и не прикрыла проект». И вдруг как-то неожиданно выяснилось, что я уже приехал и стучу в твою дверь. И с этого момента все пошло не по плану. Я тут у тебя как-то внезапно обнаружил, что мне все еще довольно мало лет. И я снова ни черта не знаю о мире, в котором мы живем. Зато у меня определенно есть сердце, большое-пребольшое, едва помещается в груди. И куча времени впереди — в любом случае, сколько бы его ни осталось, потому что теперь даже всего один день — это невероятно много, как целая жизнь. Не могу объяснить, почему так. Ай, неважно. Я сейчас вообще ничего не могу объяснить. Но оно происходит, а это главное.

— Знаешь что? — сказала Рут. — Если завтра ты опять будешь все помнить, можешь не делать вид, будто никакого разговора не было. И я не стану. Потому что разговор был. Для меня это важно. Сон, не сон — да хоть галлюцинация. Все равно глупо было бы от него отказываться. Хоть и чокнуться можно, если хоть на минуту задуматься о сопутствующих обстоятельствах.

— Я вчера вечером решил, что все дело в белом кролике. Как только в истории появляется белый кролик, разум может подавать в отставку. Ему же будет спокойнее.

— В белом кролике? — переспросила Рут. — Слуууушай! Ну конечно. Сразу могла бы догадаться. А ну-ка скажи, что сейчас делает Лена?

— Дрыхнет в клетке без задних ног.

— А ты попробуй ее разбудить… Нет, погоди секунду. Послушай. Если я исчезну, как только Лена проснется, значит, я угадала. Тогда выходи в скайп прямо сейчас. Я тебе все объясню. А потом пойду сдаваться в сумасшедший дом.

Сказал растерянно:

— Ладно.

И полез в клетку за Леной. Очень медленно и осторожно. Трудно разбудить кролика, не испугав.

К счастью, кролик Лена была не из пугливых. Даже не вздрогнула, когда Эдгар ее погладил. Моргнула и принялась обнюхивать его ладонь, доверчиво положив на нее передние лапы.

Сказал:

— Я молодец. Очень аккуратно ее разбудил. Достать? Хочешь поздороваться?

Но ему никто не ответил. Рут действительно исчезла. И кран на этот раз за собой закрыла. И чашку оставила в мойке — ослепительно чистую, глазам больно.

Подумал: «Ну надо же, а». И пошел включать компьютер, как договорились.


Рут уже ждала его в скайпе. Даже успела написать: «Ну и где же ты?» Такая нетерпеливая.

Спросил: «Слушай, все было, да?»

Дурацкий, конечно, вопрос — это если вне контекста. Зато с ним — в самый раз.

«Было, — ответила она. — Более того, я тебе сейчас расскажу, что именно было. Обхохочешься. Хочу это видеть. Попробую позвонить. По ночам тут вроде нормально все работает».

Когда Рут появилась на экране, стало ясно, что пижама с медвежатами по-прежнему на ней. Не то доказательство, не то просто совпадение, поди разбери. Но, безусловно, добрый знак.

— У нас еще детское время, — сказала она. — Чуть-чуть за полночь. Я тут очень рано ложусь и встаю, а дома была такая сова! Но джетлаг творит чудеса. Сейчас быстренько расскажу тебе про Лену и пойду спать дальше. Просто до завтра откладывать не хочу. Завтра проснусь с ясной головой, подумаю: «Что за глупости» — и не стану ничего тебе рассказывать. А это будет нечестно.

Молча кивнул, подбадривая ее. Дескать, что там про Лену?

— Штука в том, что это я ей приснилась, — сказала Рут.

— Что? Ты? Кому?

Так растерялся, что задал как минимум два лишних вопроса. Вполне можно было ограничиться одним «Чтооооо?!».

— Я. Приснилась. Кролику. Лене.

Рут говорила громко и четко, практически по слогам. По некоторым косвенным признакам Эдгар догадывался, что у него по-дурацки распахнулся рот. Но ничего не мог с этим поделать.

— Ну что ты теперь смотришь на меня как на чокнутую, — вздохнула Рут. — Я-то, конечно, чокнутая, не вопрос. Но сейчас дело говорю. С Леной все, видишь ли, очень непросто.

— Ну да. Она же белый кролик.

Наконец-то справился с непокорным ртом, сложил его в более-менее убедительную улыбку.

— Ты сперва дослушай. С Леной у нас было вот что. Когда я принесла ее в дом, поселила в своей спальне — ну, чтобы всегда была под присмотром. И все у нас шло хорошо. Только я время от времени просыпалась посреди цветущего луга. Такой, знаешь, идеальный луг, залитый солнцем, заросший свежайшей молодой травой, и дождь явно недавно прошел, и земляника поспела. Я думала — какой хороший сон — и спала себе дальше. Не брала в голову. Да и кто бы на моем месте стал? А что у меня в волосах то и дело застревала трава, ничего удивительного — если учесть, что я постоянно собираю ее для кролика. Потом я купила большую клетку и поставила ее в кухне. Лена к тому времени уже вполне обжилась, я решила, можно оставлять ее на ночь одну. И какое-то время ничего особенного не происходило. Ровно до тех пор, пока я не стала спешно дописывать диссертацию. Штука в том, что когда я напряженно работаю, я начинаю много курить. Помогает сосредоточиться; впрочем, неважно. Важно, что из-за этого мне пришлось устроить рабочее место на кухне. Это единственное помещение в доме, где можно курить, потому что там отличная вытяжка, ну и вообще, кухня есть кухня, там должно быть можно все.

— Точно.

— Рада, что ты тоже так думаешь, — зевнула Рут. — Обидно было бы не сойтись с тобой в одном из самых главных вопросов бытия.

— Вот и я обрадовался. Извини, что перебил.

— Ничего. Я сейчас как танк, меня с толку не собьешь. Потому что твердо решила: пока не закончу, спать не пойду. Мощная мотивация! Так вот, стала я работать на кухне. И Лена рядышком в клетке возится. Похрустит-похрустит и засыпает. И вот тогда этот прекрасный райский луг стал мерещиться мне наяву. Я сперва испугалась — ни фига себе заработалась до галлюцинаций! А ведь, можно сказать, только начала, что дальше-то будет? Да, так вот. Что особенно интересно. Я, как типичная тревожная мамаша, чуть что не так, хватаю кролика на руки, чтобы защитить от всех напастей. И тогда тоже лезла за ней в клетку, хотя глупо защищать зверька от собственных галлюцинаций. Но моими действиями руководил не разум, а дремучий инстинкт. Зато когда я брала Лену на руки, видения тут же рассеивались. Я переводила дух, а она сонно моргала и барабанила лапами по моему животу — дескать, оставь меня в покое, дай поспать! Так что какое-то время я была свято уверена, что галлюцинирую от переутомления, и только прикосновение к чудодейственному кролику Лене возвращает мне разум. Но дело, конечно, было не в этом. А в том, что я ее бужу. Это пришло мне в голову гораздо позже. Причем даже не тогда, когда по утрам я выметала из кухни увядшие листья и сухие цветы. А когда у меня остался ночевать приятель. Я постелила ему на кухне, а поутру выслушивала восторженный рассказ о том, как сладко у меня спится. И какой замечательный сон он тут увидел: чудесный цветущий луг, омытый недавним дождем и освещенный солнцем. Соображаешь?

— Ты поняла, что этот луг мерещился не тебе, а кролику?

— Ну как — «поняла». Скорее просто заподозрила. Звучит как бред собачий, особенно если вслух говорить. Кролику вполне может присниться все что угодно, но каким образом ее сны становятся видны всем остальным? А все равно, почему бы не проверить. И я проверила. Перетащила клетку в спальню и спокойно дописала диссертацию без единой галлюцинации. А клетку потом вернула на место. Решила, что больше ничего не хочу знать о снах моего кролика. И так твердо решила, что выбросила из головы все эти глупости — до сегодняшнего дня.

— Но, кстати, цветущий луг мне пока ни разу не примерещился.

— А кто сказал, что кролику все время должен сниться один и тот же сон? — усмехнулась Рут. — Время шло, концепция в ее маленькой голове сменилась; возможно, неоднократно. А тут еще я уехала. Что бы там ни говорили зоологи, а я уверена, что Лена по мне скучает. И поэтому ей снится, как я мою посуду. Я уже давно заметила, что ей нравится шум воды. Я часто мыла посуду по вечерам, перед тем как пойти спать. И Лена всегда просила, чтобы ее выпустили из клетки, подходила поближе к мойке, сидела смирно и слушала, как меломан на концерте. Видимо, именно так она теперь представляет себе рай: за окном ночь, в кухне горит свет, журчит вода, я мою посуду.

— Но ты же была совершенно настоящая! А не какая-нибудь галлюцинация.

— Откуда ты знаешь? Ты же меня не трогал. А разговаривать можно и с галлюцинацией. Многие так делают, я читала.

— Но ты же все помнишь, как будто правда здесь была. И в скайп сейчас вышла, потому что мы договорились… Погоди, получается, мы сейчас разговариваем, потому что договорились об этом в кроличьем сне? Ох.

— Получается, — вздохнула Рут. — И я тоже не понимаю, почему так получается. Может быть, штука в том, что я сама в это время спала? И каким-то образом была «на связи»? Ну, как будто включила телефон, хочешь — звони. А когда я бодрствую, Лене снится что-нибудь другое. Или вообще ничего. Можно же какое-то время спать без сновидений. Медленная фаза… или, наоборот, быстрая? Ни черта не помню о них; впрочем, неважно. Звучит-то в любом случае чудовищно.

Согласился:

— Чудовищно. Тем не менее, если ты сейчас ложишься спать еще до полуночи, все совпадает. Когда ты мыла посуду, у нас было как раз около пяти утра. И Лена действительно дрыхла. Твоя версия кажется мне все более разумной. Именно «разумной», прикинь! Приятно сходить с ума в хорошей компании.

— Рада, что тебе нравится. Потому что, подозреваю, именно этим нам с тобой предстоит заниматься в ближайшее время. Знаешь что? Пойду-ка я спать дальше. Завтра еще наговоримся. А посуду лучше больше не мой. Всего одна чашка, как сегодня, — это был практически кошмар. Никакого разнообразия!

Сказал, глядя ей вслед, вернее, в потемневший экран:

— По крайней мере, ясно одно: спать я теперь буду только на кухне. Пока не вернешься. А там поглядим.

## Кафедральная площадь. Katedros а. Четыре летних грозы


У грозы, приходящей с юга, семь пятниц — не на неделе даже, на дню. Гроза, приходящая с юга, сама не знает, чего хочет, она собирается целый день, как стареющая красавица, избалованная вниманием, но заранее тоскующая от его недостатка, собирается в театр на премьеру спектакля, где можно встретить всех былых возлюбленных разом и всех ненавистных подруг, лепит на лицо и шею целебные маски, укладывает волосы, делает макияж, перебирает наряды, потом она может передумать, обидеться на весь мир, накинуть халат, сесть на балконе в шезлонг, закурить сигарету, но в самый последний момент сорваться и все-таки побежать, натянув старое платье, отложенное, чтобы подарить племяннице; к счастью, на самом деле оно действительно лучше всех. Так и гроза, приходящая с юга, — солнечным утром мы слышим гром, в полдень раскаты его повторяются ближе и ближе, но в небе ни единого облачка, солнце пылает все жарче, и только после обеда вдруг начинается ливень, да такой, что ломаются стебли цветов, а трава припадает к земле, обнимает, просит: «Убереги». Но солнце по-прежнему светит, выглядывая из-за туч, которых только что не было вовсе. Солнце в недоумении: мы так не договаривались! «Ладно, нет так нет», — покладисто отвечает гроза, пришедшая с юга, и минуту спустя все снова тихо, и над чисто вымытым городом изгибается радуга, и птицы орут, как весной. Но бывалые горожане знают цену воцарившемуся покою, поспешно убирают с балконов белье, уводят домой детей, накрывают свои палисадники пластиком и картоном, что есть под рукой, надо очень спешить, потому что вот-вот где-то на юге, далеко, за аэропортом, снова грохнет, и пока мы станем прислушиваться — что это было? — новая молния перечеркнет ясное небо наискосок, всю страницу сразу, не церемонясь, и на розово-серый гранит, которым вымощена Кафедральная площадь, упадет первая градина размером с пулю, пущенную в висок.


Гроза, приходящая с севера, последовательна в своих действиях. Грозу, приходящую с севера, метеорологи безошибочно предсказывают заранее, чуть ли не за неделю до первой ослепительно-белой молнии, которая аккуратно раскалывает небесную твердь ровно на четверть секунды и внимательно следит, чтобы края снова сошлись. Гроза, приходящая с севера, знает себе цену, осознает свою силу, у грозы, приходящей с севера, всегда есть задача, очень важная, почти невыполнимая: осуществиться, не разрушив этот прекрасный хрупкий мир, и она отлично справляется, мир до сих пор стоит, и в этом легко убедиться, достаточно выйти из дома прямо сейчас, пока грохочет и полыхает гроза, пришедшая с севера, поливая дремлющий город аккуратно процеженным сквозь пальцы дождем, от которого можно укрыться плащом, темным, как грозовое небо, а можно не укрываться, промокнув насквозь, дойти до Кафедральной площади, встать там, прижавшись спиной к круглой угловой башне древнего Нижнего замка, которой давно уже нет, на ее месте стоит колокольня, выросшая, как молодой побег из старого пня, но, прислонившись спиной, кто скажет наверняка, на что опирается, глядя, как в небе смеется, ликуя, совсем молодое лицо грозы, пришедшей к нам с севера, грозы, которой только что снова все удалось.

Гроза, приходящая с востока, предпочитает происходить по ночам, тревожить спящих грохотом грома, полыханием молний и шумом обрушившегося на ветхие крыши дождя, но действует осторожно, не в полную силу, так, чтобы жертвы не просыпались, а только стонали во сне, а потом, поутру, не могли вспомнить, что их испугало, пили горький горячий кофе, прикладывая ко лбам пальцы, холодные от пережитого ужаса, долго стояли в душе, безуспешно пытаясь смыть с себя нервную дрожь, выходили на уже просохшие улицы, пахнущие липовым цветом, яблоками и шоколадом из соседней кондитерской, залитые солнечным светом, как ликованием, и, вдохнув запах далеких, но легких дорог, забывали не только о давешнем страхе, но о самой способности его испытывать — навсегда или до следующей летней грозы, которая снова придет с востока ночью, на цыпочках, подкрадываясь ко всякому изголовью неслышной походкой убийцы, чтобы в последний момент сунуть под подушку подарок и уйти, не оставив записки, сами думайте, сами гадайте, за что вам такое счастье, откуда и от кого, по какому такому случаю, пока гроза, пришедшая в город с востока, с ближней границы, будет хохотать, грохотать, умирать от любви к кому-нибудь несуществующему, проливаясь сладким теплым дождем на гранит Кафедральной площади, серый, как сумерки, розовый, как рассвет, который уже наступил.


Гроза, приходящая с запада, приносит с собой тьму и начинается задолго до своего начала. Первая тьма наступает внутри каждого, кто вышел на улицу или остался дома, это ничего не меняет, и тогда одни засыпают посреди дня, практически на ходу, или стоя у плиты, или сидя на стуле, хорошо, если не за рулем, а другие просыпаются от собственного крика и идут покупать коньяк, шоколад или новые платья или затевают внезапно игру, часто опасную, — все что угодно, лишь бы отвлечься от подступающей тьмы, лишь бы не видеть, как чернеют глаза влюбленных, а руки убийц становятся прозрачными, как речная вода, где плавают рыбы, серебристые тени смерти, которая вот прямо сейчас вышла на Кафедральную площадь, встала на плитку с разноцветной надписью «чудо», «stebuklas», загадала желание, повернувшись трижды на пятке, и смотрит теперь, не отрываясь, на небо — как на западном горизонте, над Жверинасом, за рекой, сгущаются тучи, и город, только что полный жизни, спешащий, жующий, поющий, плачущий, разрушающийся, строящийся, деревянный, каменный, неприбранный, ветреный, золотой, погружается во тьму, слишком густую для этого летнего дня. И когда небо озаряет первая молния, все, кто увидел ее, — деревья и птицы, реки и ветры, смерть и прохожие — вздыхают от счастья, плачут от облегчения: гроза началась, живем.

## Улица Лабдарю. Labdarių g. Разговор по-немецки


Уснуть смог только под утро, зато и спал потом почти до полудня, игнорируя призывные трели поставленного на девять будильника. Проснувшись, долго еще лежал с закрытыми глазами. Сперва пытался досмотреть сон, а потом, когда понял, что продолжения не будет, хотя бы побольше вспомнить и быстро-быстро, пока все, что казалось сокровенным смыслом, не превратилось в мутную бредовую лужицу, мелеющую под воздействием дневного света, заново пересказать себе бодрствующему — простыми словами, максимально полно и внятно, как рассказывал бы совершенно постороннему собеседнику.

Это удалось лишь отчасти. Был бы учеником начальной школы сновидцев, получил бы примерно шестерку по десятибалльной системе. Потому что вспомнил далеко не все. А перевести на язык, понятный дневному сознанию, смог и того меньше.

Снилось, что шел по улице, — считалось, как будто это соседняя Лабдарю, хотя выглядела она, конечно, совсем иначе — обычное дело во сне. Точно не один, но с кем? Ни лица, ни тем более имени уже не вспомнить, лучше даже и не пытаться, потому что память обязательно попробует совершить подмену, заместить неведомого спутника из сновидения просто знакомым лицом или услужливо подсказать, будто их было, например, трое, а то и вообще шестеро, а это уже никуда не годится, стоп! Просто с кем-то шел. И тут откуда-то появилась книга. Кажется, нашли в каком-то дворе целую пачку одинаковых новеньких, только из типографии… или не одинаковых? Теперь не вспомнить, но на обложке той, которую сразу взял в руки, было название «Книга перемены мест слагаемых», крупные синие буквы на алом фоне. Вот это точно запомнил, сам бы не выдумал. Просто в голову не пришло бы так лихо скрестить «И цзин» и школьный курс арифметики.


Пока варил кофе, зачем-то записал в телефон все, что удалось вспомнить:

> «Книга перемены мест слагаемых».

> «Утонувшие в реке времени опускаются на ее дно и лежат там, запутавшись судьбой за коряги; лишь тех, чья судьба коротка и жестка, как волосы новобранца, может унести течением и выбросить на берег — в любом месте, как повезет».

> «Рисуя карту несуществующей местности, человек, сам того не зная, чертит новую карту своего внутреннего пространства, ключ от которого рано или поздно получит. Но кто его получит — это вопрос».

> «Когда знакомое, вдоль и поперек исхоженное вересковое болото становится оливковой рощей, постарайся проснуться одновременно в обоих местах. Не пожалеешь».

> «Люди думают, будто изобрели зеркала, тогда как это зеркала изобрели людей, когда им наскучило отображать одно только небо, слишком совершенное, чтобы казаться забавным».

> «Все живое нуждается в утешении, дать которое можно только пребывая на пороге между движением и тьмой, где невозможны слова; с другой стороны, кто сказал, что утешать следует именно словом».

И фраза, которую то и дело повторял спутник (или один из спутников), мягко, даже ласково: «Я тебя убью».Во сне это почему-то казалось прельстительным обещанием.


Перечитав, печально подумал: «Полная ерунда» — и понял, что окончательно проснулся. Во сне эта информация была ослепительно важной, жизненно необходимой, вообще непонятно, как существовал без нее прежде. Спросонок все еще казалось, что обязательно надо вспомнить подробности, тогда многое прояснится, встанет на свои места, и в жизни появится хоть какое-то подобие смысла. А теперь даже стыдно, что был таким невероятным придурком всего какие-то три минуты назад. Правда, этот придурок был гораздо счастливей разумного, вменяемого человека, который вот прямо сейчас снимает с плиты старую медную джезву, доставшуюся ему в качестве временного имущества вместе с пыльным телевизором, парой продавленных стульев, сравнительно новым диваном и полудюжиной разнокалиберных кастрюль.

Но тут уж ничего не попишешь.

Хотел было стереть идиотский конспект, но в последний момент передумал. Все-таки первый сон за… а хрен его знает, за сколько именно лет. За очень много, факт. Пусть останется на память.

Подумал: «Да ладно, не такой уж я придурок. Просто отвык видеть сны. Решил, уже и не будет их никогда. И тут вдруг — бац! — что-то приснилось. Конечно, я обрадовался. Хотя лучше бы просто какую-нибудь безобидную порнографию показали — и организму приятно, и конспектировать особо нечего. Интересно, а можно делать заказы?»

Почти развеселился, представив, как перед сном заполняет бланк заказа и потом — а что, собственно, надо сделать потом? Положить под подушку? Сжечь и съесть пепел? Или развеять его по ветру? Впрочем, теперь для всего на свете существует электронная почта, дело за малым — нагуглить соответствующий интернет-магазин.


Завтракать отправился в город. После того, как немыслимо долго, целых два с половиной года, проработал поваром, возненавидел готовить. Даже заливая кипятком быстрорастворимую овсянку или нарезая хлеб на бутерброды, приходил в раздражение — не то чувство, которое полезно испытывать по утрам. Вечером еще куда ни шло.

По традиции отправился на Вильняус, где располагалось сразу несколько кафе класса «от добра добра не ищут» — не самых лучших в городе, зато недорогих, проверенных и надежных. Не был там уже почти полторы недели, значит, можно рассчитывать, что тошнить от однообразия будет не очень сильно. Привычно подумал: «Пора мне отсюда съезжать», — привычно же напомнил себе: «Договор аренды истекает в конце октября, вот тогда и посмотрим». Этот внутренний диалог повторялся примерно с апреля. Вильнюс — хороший город, но очень уж маленький. Слишком быстро приходит момент, когда понимаешь, что все уже было, причем неоднократно, — и эта улица, и парк, и эспрессо в стеклянной рюмке, и граффити на медленно осыпающейся стене, и деревья в вязаных свитерах, и божественный суп-гуляш «У Ангела», и восхождение на холм, и маленькая речка, и большая река, и Белый мост, и Зеленый. Господи, как же мне надоело. Вообще все.

Вероятно, из этих же соображений — то есть разнообразия ради — дал изрядного крюку. В итоге оказался на Тоторю, там зачем-то прошел мимо нескольких вполне подходящих для завтрака кафе, наконец опомнился, свернул на Лабдарю и только тогда понял хитроумный замысел собственного подсознания. Лабдарю — это же улица, которая снилась. Понятно, что особого смысла в том нет, а все равно любопытно на нее поглядеть.

Хотя на что там глядеть? Правильно, совершенно не на что.

Впрочем, и от лунатических припадков бывает порой хозяйственная польза. Понял это, завидев большой проходной двор, где в полуподвале прятался магазин «Зодиак», торгующий эзотерической литературой, почему-то по большей части на русском языке, ароматными маслами, нефритовыми Буддами, медными колокольчиками и прочими таракуцками для любителей условно возвышенного, всегда готовых спуститься ради него под землю, на две ступеньки вниз. Но важно другое: именно в этой лавке он уже пару раз покупал чаванпраш, сладкое, очень острое бурое месиво из индийского крыжовника и лекарственных трав, вряд ли обладающее хотя бы сотой частью приписываемых ему чудодейственных свойств, зато невероятно вкусное. Жрал его одно время большими ложками, как варенье в детстве, и по сей день продолжал бы в том же духе, если бы запасы не подошли к концу еще в июне. А дырявая память, известное дело, спасает от лишних трат и оставляет без сладкого. Просто забываешь его купить, и хоть ты тресни. А тут вдруг все так удачно совпало.


Увы, не так уж удачно. Дверь лавки оказалась заперта, зато украшена сразу двумя объявлениями. Первое было размашисто написано от руки: «Технический перерыв до 14.00, приносим извинения за неудобства». А второе отпечатали на принтере экономным мелким шрифтом, чтобы уместилось на четвертушке стандартного листа: «5 августа в 19.00 в помещении магазина состоится встреча с немецким писателем Фабианом Файхом, автором „Книги перемены мест слагаемых“. Встреча пройдет на немецком языке, вход бесплатный».

Уже развернулся, чтобы уходить, рассудив, что чаванпраш можно купить на обратной дороге, а то и вовсе завтра, когда наконец дошло. Чего-чего автором?! Вы это серьезно? Да ну, бросьте! Не может такого быть.

Перечитал объявление, только теперь осознав, что оно написано по-немецки. Что, в общем, логично: публике, не владеющей языком, на этой встрече делать явно нечего.

Подумал: «Мне тоже нечего, я учил немецкий хрен знает когда, столько вообще не живут. И с тех пор все забыл. Объявление прочитать несложно, а на слух хорошо, если хоть что-то, кроме „гутен таг“ и „данке шён“, пойму. И это что-то будет не „шайзе“. Превосходный словарный запас для творческой встречи с писателем. Именно то, что требуется».

Подумал: «С другой стороны, о чем мне с ним говорить? А посмотреть на автора книги, которая приснилась, было бы занимательно. Да ладно, чего притворяться, я же сдохну от любопытства, если его не увижу!»

Подумал: «Пятое августа — это у нас прямо сегодня. Если уж все так прекрасно совпало, точно надо зайти. И чаванпраш заодно куплю. Будет мне сладкая жизнь».


Впрочем, вечером, ближе к делу, чуть не передумал. Какой, к черту, писатель в эзотерической лавке, какой, к бесам, немецкий язык? Зачем мне туда ходить? Чтобы, беспомощно блея, подолгу вспоминая каждое слово, сообщить уважаемому зарубежному автору: «Я видел вашу книгу во сне»? То-то он, бедняга, порадуется.

Но в последний момент решил: «В конце концов, я еще никогда в жизни не ходил на встречи с писателями. Какой-никакой, а новый опыт». Не самый безупречный аргумент, но, чтобы оторваться от компьютера и выйти из дома, его как раз хватило, а дальше ноги сами взялись за дело. Ходить они очень любили — все равно куда.

Когда пришел, понял, что опыт может получиться несколько более интересным, чем планировалось. Потому что оказаться единственным на весь город желающим встретиться с писателем — это уже перебор. Немец, пожалуй, расстроится. С другой стороны, сам виноват. Трудно найти более неудачное место для встречи с читающими по-немецки жителями литовской столицы, чем эзотерическая лавка, забитая русскими брошюрами «Йога для ленивых», «Как работать с ангелами» и «Нет паразитам в двадцать первом веке!».

Решил: «Куплю чаванпраш и уйду. Не хочу становиться эпизодическим персонажем трагикомедии». Но пока уговаривал собравшуюся домой продавщицу снова открыть кассу и платил за покупку, народу в магазине немного прибавилось. Все равно, наверное, ушел бы, но у входа столкнулся с белобрысым мужчиной неопределенного возраста в сувенирной футболке цветов литовского флага и дурацких розовых шортах, который увлек его за собой обратно, приветливо тараторя: «Здравствуйте, прошу прощения за опоздание, никуда не уходите, сейчас начнем». И остался — не столько из вежливости, сколько от удивления, что понял целую длинную фразу, беглой скороговоркой произнесенную по-немецки. Неужели еще не все забыл? То есть настолько не все?!


После того как ушла продавщица, а следом за ней и хмурый лысоватый дядька, вероятно хозяин лавки — по крайней мере именно он проверил, закрыты ли окна, и вручил немецкому гостю связку ключей, — в зале осталось еще шесть человек. Сам белобрысый немец, юная дева с волосами, выкрашенными в ярко-синий цвет, двухметровый блондин с растерянным детским лицом, выглядевший так, словно голову подростка по ошибке приставили к телу взрослого спортсмена, кудрявая толстуха в льняном балахоне подчеркнуто богемного вида, конопатый мальчишка лет двенадцати и маленькая старушка в тяжелом зимнем пальто, наброшенном на плечи, как бурка. Совершенно невразумительная компания; впрочем, если рассматривать каждого в отдельности — человек как человек. Даже старухино пальто вряд ли привлекло бы внимание на улице, пожилые люди часто одеваются черт знает во что, и к этому все привыкли.

— Здравствуйте, — сказал немец. Теперь он говорил медленно, громко и предельно внятно, что несколько повышало шансы собравшихся понять его выступление. — Меня зовут Фабиан Файх. Я заранее уверен, что сюда вас привел скорее интерес к немецкому языку, чем к моей персоне. Я далеко не популярный писатель даже у себя дома, в Германии. Написал три книги, опубликовал только одну из них, да и ту аж в девяносто шестом году прошлого века, целую вечность назад. Тираж был невелик, на иностранные языки книгу не переводили. Поэтому я не стану притворяться знаменитостью, раздавать автографы и отвечать на вопросы. А вместо этого открою вам настоящую цель нашей встречи.

Все это время слушал немца, открыв рот. Был потрясен не содержанием его речи, а тем фактом, что разобрал почти все, за исключением нескольких длинных слов, вряд ли радикально меняющих смысл сказанного.

— Я хочу предложить вам помощь в ваших занятиях немецким языком, — объявил Файх. — Следует сразу пояснить, что я не являюсь профессиональным преподавателем. Это, скажем так, мое хобби. Я по собственному опыту знаю, что главное при изучении языка — возможность регулярно разговаривать с его носителем. По роду своей работы я часто бываю в продолжительных заграничных командировках и всякий раз стараюсь собрать группу из нескольких человек, желающих говорить по-немецки. Занятия, разумеется, бесплатные. Для меня это не дополнительный заработок, а способ знакомиться с людьми и приятно проводить свободное время. А теперь внимание, первый вопрос! Все ли поняли, что я успел сказать?

Присутствующие, включая старуху в пальто, закивали — более или менее уверенно.

— Очень хорошо. У вас прекрасный уровень подготовки, значит, разговаривать нам будет легко и интересно. Теперь попробую объяснить, чего я сам жду от наших встреч. Дело в том, что сейчас я пишу новую книгу. И очень рассчитываю на вашу помощь.

— А вот теперь я не понимаю.

Не хотел его перебивать. Само вырвалось.

— Я пишу новую книгу. И рассчитываю на вашу помощь, — любезно повторил немец. На этот раз по слогам. И, улыбнувшись, добавил: — Мне кажется, вы прекрасно поняли эту фразу. Просто не поверили своим ушам.

Ну, можно сказать, и так.

— Я довольно странный писатель, — Файх улыбнулся еще шире. — Даже ненормальный. Я пишу книги исключительно для собственного удовольствия. Деньги я зарабатываю другим способом, известности не ищу, литература занимает меня не сама по себе, а лишь в качестве достаточно необычного метода строить отношения с реальностью. Для меня каждая книга — это в первую очередь интересная игра, способная многому научить игрока и даже изменить его жизнь. Поэтому вместо сюжета я всякий раз придумываю новые правила игры. А потом стараюсь им следовать, смотрю, что из этого получится, и записываю свои наблюдения. Вы меня все еще понимаете?

На сей раз кивки были не столь единодушны. Высокий блондин попросил объяснить значение нескольких новых для него слов, синевласая девица озадаченно моргала, мальчишка смущенно топтался на месте, явно стесняясь переспросить. Полную невозмутимость сохраняли лишь толстуха и бабка в пальто.


Думал: «Надо же! Всю жизнь считал, что писать книги — самое тоскливое занятие на свете. Сидишь на одном месте, сочиняешь всякую ерунду, а потом еще и записываешь свои дурацкие мысли, вместо того чтобы немедленно выбросить их из головы и подумать о чем-нибудь другом, — что может быть скучней? А для кого-то, оказывается, — интересная игра, да еще и якобы способная изменить жизнь. Врет, конечно. Причем в первую очередь себе. И правильно делает. Таким врунам веселей живется».

— На этот раз правила моей игры такие, — говорил тем временем Файх. — Я прошу разных людей из разных городов прожить один час своей жизни специально для меня. То есть для будущей книги. Это совсем просто, немного глупо, зато увлекательно, как любая игра. Когда придет ваша очередь, вы объявите вслух или про себя: «Теперь я проживу час для книги Фабиана Файха». И будете жить, внимательно следя за происходящим непосредственно с вами и, конечно, вокруг. Зная, какие фокусы выкидывает порой человеческая память, я бы рекомендовал делать заметки, но настаивать не стану. Потом вы расскажете нам, как жили в течение этого часа, а я запишу ваш отчет. Вот так будут проходить наши встречи примерно до конца августа, пока я не уеду домой. Что же касается будущей книги, моя коллекция записей уже довольно велика, но я все еще даже не представляю, что может получиться в итоге из нескольких сотен разрозненных эпизодов, пережитых почти незнакомыми мне людьми. Впрочем, тем интересней. Что скажете? Вы согласны?

Собравшиеся помалкивали. То ли переваривали информацию, то ли стеснялись попросить повторить некоторые особо сложные фразы.

Молчание нарушила толстуха.

— Это очень хорошее предложение, — решительно сказала она. — Даже если бы я не хотела воскресить свой немецкий, я бы все равно с удовольствием приняла участие в игре. Прожить час, как будто являешься персонажем чужой книги, — такая неожиданная идея! Меня еще никто ни о чем подобном не просил. Я очень удивлена. И очень рада.

По-немецки она говорила прекрасно, бегло и уверенно. Совершенно непонятно, что тут воскрешать. Но ей, конечно, виднее.

— Спасибо за поддержку, — и Файх отвесил ей поклон, галантный, как на великосветском приеме.


Подумал: «Да уж, могу вообразить себе эту книгу. Особенно хорош будет мой вклад, какой эпизод ни выбери: проснулся, посмотрел на себя в зеркало, взвыл от тоски, сварил кофе, пошел поесть, вернулся домой, снова взвыл, поработал, побился головой о стену, поел, поработал, взвыл, закончил дневную норму работы, еще пару раз приложился башкой к стене, выпил, чтобы не маяться бессонницей, взвыл от тоски напоследок погромче, уснул. Перекуры, телефонные звонки и походы в уборную добавить по вкусу. Невероятно увлекательно, маэстро, повторим же на бис».

Подумал: «И у других, готов спорить, примерно та же нудьга, все человеческие жизни похожи одна на другую куда больше, чем кажется, когда разглядываешь прохожих на улице и поражаешься, какие все разные, живешь с этой светлой иллюзией, пока не заглянешь однажды поглубже, за пестрые декорации, и не увидишь там помертвевшие от тоски глаза условно бессмертных существ, таких же бедных скучных дураков, как ты сам».

Подумал: «Зато, рассказывая о том, как пожрали, посрали и пошли на автобусную остановку, все присутствующие, несомненно, разовьют навыки разговорной речи и через неделю-другую станут болтать по-немецки бойко и уверенно, не тормозя перед каждым словом, как автомобиль перед „спящим полицейским“. И это сделает их счастливыми очень надолго, возможно на целых полчаса, потому что „мы делаем трудное дело, и у нас получается“ — точная формула счастья, в полном объеме доступного человеку на этой прекрасной постылой земле. Чего уж там, молодец этот Фабиан Файх, никому не известный немецкий писатель в розовых шортах. Правда, большой молодец».

Подумал: «Мне-то здесь делать определенно нечего. Но не уходить же прямо сейчас, огорчая беднягу немца и подавая дурной пример остальным».

Подумал: «Но книга-то, книга. „Книга перемены мест слагаемых“, которая значилась в объявлении, — как быть с ней?» Хотел спросить не откладывая, но вдруг забыл, как по-немецки «приснилась», поэтому промолчал.


Файх тем временем предложил:

— А теперь давайте знакомиться. Буду чрезвычайно благодарен, если каждый из присутствующих сообщит свое имя и расскажет, когда и зачем начал учить немецкий язык. И почему вы пришли на эту встречу? Чего от нее ждали? Это мне особенно интересно. Пожалуйста, не стесняйтесь говорить вслух и не бойтесь делать ошибки. Самое главное условие успешного обучения чему бы то ни было — не бояться.

— Ну, мой случай совсем простой, — сказала толстуха. — Я восемь лет была замужем за вашим земляком и заговорила как миленькая в первый же год. Но мы с мужем расстались, честно поделив имущество и друзей — в том смысле, что все досталось ему, — я вернулась домой и в последнее время чувствую, что без практики начинаю терять язык, как в Германии почти забыла литовский, который теперь с трудом вспоминаю, а ведь был почти как родной. Очень обидно было бы остаться еще и без немецкого. Чтение — хорошее дело, но его явно недостаточно, а смотреть кинофильмы, вслух отвечая на реплики героев, как-то чересчур эксцентрично, даже для меня. Затем и пришла сюда — чтобы просто поговорить по-немецки с живым человеком. Такую возможность грех упускать.

— Прекрасно, — улыбнулся Файх. — По крайней мере, вы определенно не обманулись в своих ожиданиях. Но вы так и не представились.

— Марина. И кстати, можно на «ты».

— Хорошо, — кивнул немец. — Мне тоже нравится на «ты». А вам, молодой человек?

Мальчишка покраснел почти до слез, но ответил твердо:

— Да, ко мне можно обращаться на «ты». Я не возражаю.

Он говорил с чудовищным даже для иностранного уха акцентом, но Файх и бровью не повел.

— Спасибо. А теперь расскажи о себе.

— Меня зовут Эрик. В нашей школе не преподают немецкий язык, поэтому я учу его сам. Я мечтаю уехать в Германию, потому что там есть Нойшванштайн, [3]самый прекрасный замок на земле. Раньше в нем жил король Людвиг Баварский, а теперь сделали музей. Возможно, мне удастся найти в Нойшванштайне работу — сторожем, садовником, водителем, кем угодно, мне все равно. Или хотя бы поселюсь где-нибудь рядом. Я хочу этого больше всего на свете. Я пришел сюда потому, что еще никогда не говорил с настоящими немцами. Сосед моего одноклассника учит немецкий язык в университете и иногда соглашается со мной поговорить, но это случается редко.

— Потрясающе, — сказал Файх. — Вот это цель! В жизни не встречал человека, у которого была бы более уважительная причина заговорить по-немецки. Я горжусь знакомством с тобой, Эрик. И рад, что могу немного тебе помочь.

— То есть мне можно будет еще прийти? — обрадовался мальчишка.

— Конечно можно. А если тебе нужно получить разрешение родителей, я могу написать им письмо. Как будто у нас бесплатные летние курсы… Впрочем, почему «как будто»? Курсы и есть.

Эрик помотал головой:

— Не надо! Я живу с бабушкой. Она письма испугается. Особенно если по-немецки. Она вообще всего непонятного боится. Зато если я говорю, что иду заниматься, отпускает без лишних вопросов, хоть до ночи можно гулять. Главное, прихватить с собой какую-нибудь тетрадку, — и он выразительно помахал в воздухе большой толстой тетрадью в черной обложке. — Везде с ней хожу.

— Я тоже так в школе делала, — оживилась девица с синими волосами. — Только мне приходилось таскать с собой целый рюкзак, одинокая тетрадка мою маму не убедила бы.

Она говорила почти идеально, только почему-то немного нараспев, вопреки требованиям немецкой фонетики, растягивая гласные.

— Меня зовут Габия, и со мной тоже можно на «ты», — сказала она. — Я тоже учу немецкий в университете, как сосед друга Эрика. Уже, собственно, заканчиваю, остался последний год. А начала учить тоже в школе, правда не сама. На курсы ходила. Знаете почему? Чтобы не заикаться! Мне школьный психолог сказала, что иностранные языки иногда помогают. А рядом с домом были только курсы немецкого, вот я и пошла.

— И как, помогло? — заинтересовался Файх.

— Отчасти, — улыбнулась Габия. — По-немецки я, как видите, говорю почти нормально. А по-литовски заикаюсь, как в детстве, иногда родная мать ни слова понять не может, хоть записками объясняйся. И по-английски та же беда, хотя вроде бы тоже иностранный язык. Еще испанский начинала учить и почти сразу бросила — никакого от него толку, все равно заикаюсь. Честно, я не вру!

— Поразительно, — обрадовался Файх. — Впервые о таком слышу.

— Все так говорят, — кивнула Габия. — Включая моих преподавателей и дюжину логопедов с невропатологами, толку от которых было не больше, чем от испанского. Даже меньше, честно говоря. Ай, ладно. К черту их всех. По крайней мере, с немецким все хорошо, жалко только — дома и с друзьями по-немецки особо не поговоришь… Но пришла я не поэтому. В смысле, не для того, чтобы лишний раз по-немецки поболтать. А только потому, что я вас не знаю.

— Интересная причина, — Фабиан Файх озадаченно покачал головой. — Если бы я ходил на встречи со всеми, кого не знаю, у меня бы даже на сон времени не осталось.

— Нет-нет-нет, не со всеми подряд! Просто я как раз специализируюсь на современной немецкой литературе. И диплом на эту тему буду писать. Думала, вообще всех современных немецких писателей знаю, и тут вдруг незнакомое имя. Еще и место такое… нелепое. Я в «Зодиак» часто захожу за тибетскими благовониями, и никаких литературных вечеров здесь до сих пор никогда не было. Я еще подумала, наверное, вы автор какой-нибудь эзотерической литературы, это бы все объяснило — кроме, пожалуй, немецкого языка. Вот и пришла, чтобы разобраться. Но, кстати, почему встреча именно в этой лавке, все равно не поняла.

— Очень просто, — улыбнулся Файх. — Квартира, которую для меня сняли, находится в этом же доме, только вход с другой стороны. В Вильнюсе я никогда прежде не был, города совсем не знаю, и эта лавка оказалась первым местом, куда я зашел разузнать об аренде помещения на вечер. И договорился с хозяином быстрее, чем понял, куда попал. Но подумал — ладно, поглядим, что получится, если моя затея провалится, значит, так тому и быть. Во всем, что касается литературы, я фаталист. Однако, как видите, все получилось. Я бы и одному ученику обрадовался, а тут такая прекрасная компания, нечасто мне так везет.

— А я всегда ставлю машину в этом дворе, — неожиданно сказал длинный блондин с детским лицом. — Работаю неподалеку. И мне давно было интересно: что это за магазин такой — «Зодиак»? Чем торгует? Но всегда почему-то забывал посмотреть. Когда вспоминал, уже шел, например, по Тоторю или сидел в машине, лень было возвращаться, откладывал на завтра. И только сегодня утром вспомнил вовремя, подошел, увидел, что магазин еще закрыт, а на двери висит ваше объявление. Так удачно совпало.

Он говорил очень медленно, иногда с явным трудом подбирая слова, но, похоже, довольно правильно. Хотя, конечно, глупо полагать, будто способен вот так с ходу определить чужой уровень владения языком, который сам-то бросил учить лет пятнадцать назад и с тех пор практически не использовал.

— Удачно совпало, — повторил Файх. — У вас, кстати, узнаваемое берлинское произношение. Вы там жили? Довольно давно, да? Уже подзабыли порядком?

— Я никогда не жил в Берлине. В Берлине вырос мой друг. Он меня учил. Поэтому, наверное, такое произношение. А потом друг умер. И я думал, надо бы постараться забыть немецкий язык, он мне больше не понадобится. Для работы мне нужен английский, его достаточно. Но все равно не забыл, хотя прошло уже почти четыре года. И когда я увидел объявление, решил: надо пойти послушать и, может быть, немножко поговорить. Не знаю зачем. Просто… Просто я очень скучаю.

И после короткой, но звонкой, как выстрел, паузы добавил:

— Меня зовут Даниэль. И, да, лучше на «ты». Это так странно — слышать, как кто-то говорит мне по-немецки «вы». Никогда еще так не было.

— Спасибо, Даниэль, — сказал Файх. — Хорошо, что ты сегодня сюда пришел. На твоем месте я бы относился к языку как к наследству, которое мне оставили. Собственно, я и есть на твоем месте. У меня тоже был близкий друг, музыкант. Иногда от нечего делать учил меня бренчать на гитаре, и теперь, когда его больше нет, я специально играю хотя бы раз в неделю, чтобы не забыть тот десяток простых аккордов, которые мы успели разучить, хотя абсолютно бездарен, да и пальцы болят. Но выхода нет, больше он мне ничего не оставил, наследство не выбирают, какое есть, то и приходится хранить.

— Я тоже об этом подумал, — кивнул Даниэль. — Но только сегодня утром.

— Лучше поздно, чем слишком поздно, — оптимистически заметил Файх.

Подумал мрачно: «А еще лучше — вообще никогда, всем пословицам вопреки». И поежился. Очень уж выразительно смотрел на него теперь неизвестный немецкий писатель. Явно ждал выступления. Ладно, черт с ним, не жалко.

Сказал:

— Меня зовут Анджей, я учил немецкий язык сперва в университете, как дополнительный иностранный, позже доучивал на курсах, несколько раз ездил в Германию, даже собирался там остаться, но передумал. Учить немецкий тоже в конце концов бросил, потому что надоело. Мне вообще довольно быстро все надоедает. Это было давно, лет пятнадцать назад. Я был уверен, что все забыл, ничего не пойму. Пришел, чтобы проверить. Но почему-то неплохо вас понимаю. Очень удивлен.

Почти не запинался. Неудивительно, было время заранее придумать речь, составить ее из простых коротких фраз, несколько раз повторить про себя, позаимствовав произношение у самого Файха. Всегда легко перенимал особенности чужой речи и так же легко утрачивал навык — буквально через час.

— Бывает и так, — задумчиво сказал Файх. И внезапно спросил очень строго, как школьный завуч, застукавший очередного старшеклассника с сигаретой прямо в учительской уборной: — Вы уверены, что пришли только ради проверки своих знаний? Вряд ли вам это действительно интересно.

Ишь ты, угадал.

Пожал плечами, хотел отмолчаться, но Файх смотрел требовательно, почти яростно, словно репетировал роль для спектакля о рыцарях, которым вот-вот придется схватиться за мечи ради какой-нибудь возвышенной глупости из разряда вечных ценностей, вернее, вечных заблуждений — ай, как ни назови.

Подумал: «Ладно, могу рассказать. В конце концов, молчать даже нечестно. Если бы я сам вдруг оказался писателем — ну предположим, никогда заранее не знаешь, кем тебя угораздит родиться, — мне бы, наверное, было приятно и лестно узнать, что кто-то видел мою книгу во сне. Вспомнить бы еще это слово — „сон“!»

И ведь вспомнил, стоило только заговорить.

— В объявлении было написано, что вы автор «Книги перемены мест слагаемых». А я накануне видел книгу с таким названием во сне. И успел ее почитать. Даже записал поутру все, что вспомнил. Поэтому мне стало интересно на вас посмотреть.

— Мне тоже интересно на тебя посмотреть, — сказал Файх. — «Книга перемены мест слагаемых» — это как раз та, которую я собираюсь написать. Я добавил ее название в объявление просто так, наудачу. И в качестве своеобразной шутки, которую не поймет никто, кроме меня самого. И тут вдруг приходит человек, уже читавший мою будущую книгу во сне. Невероятно!

Он был, похоже, по-настоящему взволнован, даже на «ты» перешел, не дожидаясь разрешения, но Анджей не стал придираться, какая разница, «ты» или «вы».

— Покажешь мне свои записи? — нетерпеливо спросил Файх. — Пока я не умер от любопытства прямо в этой лавке, которая, будем называть вещи своими именами, не предназначена для христианского погребения.

На этом месте синевласая Габия расхохоталась, толстая Марина тоже хихикнула, прикрыв рот рукой, Даниэль и Эрик растерянно моргали, явно пытаясь понять, в чем соль шутки, а старушка в пальто вдруг перекрестилась, и это почему-то выглядело не смешно, а почти пугающе, хотя, казалось бы, такой безобидный ритуальный жест.

Сказал:

— Могу показать, мне не жалко. Только сначала их придется перевести.

— Ну так переводи! — нетерпеливо воскликнул Файх. — А мы, если что, тебе поможем.

Проворчал про себя: «Чтобы помочь, нужно знать не только немецкий, а еще и польский. А моих земляков тут нет, так что сам, все сам». Вздохнул, предвкушая провал, достал телефон и принялся читать, кое-как переводя на ходу:

— «Утонувшие в реке времени опускаются на ее дно и лежат там, запутавшись судьбой за…» — что обычно бывает на речном дне? — да, спасибо, «коряги. А тех, чья судьба коротка и жестка, как волосы молодого солдата, унесет течением и выбросит на берег в любом месте, как повезет. Рисуя карту местности, которой не существует, человек не знает, что чертит новую карту своего внутреннего пространства, ключ от которого однажды получит. Но кто его получит — это вопрос. Когда знакомое болото, заросшее…» Простите, я не знаю названия растения и не понимаю, как объяснить, могу потом посмотреть в словаре, если не забуду. А пока читаю дальше: «когда болото превращается в ореховую рощу, постарайся проснуться одновременно в обоих местах, не пожалеешь. Люди думают, будто изобрели зеркала, а на самом деле зеркала изобрели людей, когда им стало скучно отображать одно только небо… Небо, которое слишком совершенно, чтобы казаться забавным. Всему живому необходимо утешение, а дать его можно только стоя на пороге между движением и тьмой, где невозможно говорить; с другой стороны, кто сказал, будто утешение должно быть именно словом». И… и это все.

Не захотел переводить «Я тебя убью». Хотя технически это было гораздо проще, чем все остальное.

Пока удивлялся, что справился, Файх молчал и смотрел в окно. Наконец сказал:

— Удивительно, как много тебе удалось запомнить. Большое спасибо. На этом, я думаю, мы можем закончить первую встречу. Предлагаю собраться в пятницу в семь вечера — всем удобно? никто не уедет за город? — у меня дома. В моей квартире прекрасный большой балкон, там гораздо приятней, чем…

— Погодите, еще не все представились, — укоризненно напомнила Марина.

Собравшиеся дружно обернулись к старухе в пальто, которой забыли дать слово.

— Не нужно ее беспокоить, — покачал головой Файх. — Эту женщину зовут Грета Францевна, и она пришла к нам из позапрошлого ноября. Ей сейчас очень трудно, и все, чем тут можно помочь, — не дергать ее понапрасну. Расскажет о себе, когда захочет и если сможет. А пока я о ней позабочусь. До встречи, друзья. До пятни… Нет, стоп, сперва я запишу для вас номер квартиры и код. Подождите буквально минуту! А подъезд покажу, когда выйдем. Согласны?

Возражений не последовало. Вероятно, потому, что сейчас все собравшиеся судорожно повторяли про себя: «Таааак, пришла к нам из позапрошлого ноября. Из позапрошлого ноября, значит», — и прикидывали, в каком месте допустили ошибку или просто не расслышали, что вышла такая чушь. Анджей и сам сперва задумался, а потом махнул рукой. Решил: хватит с меня. Наговорился уже по-немецки по самое не могу. Теперь с чистой совестью можно сделать перерыв еще лет на пятнадцать. Как минимум.

Принимать участие в дурацкой игре, затеянной немцем, он в любом случае не собирался. Слушать, как все эти милые люди будут пересказывать свои специально для книжки прожитые и от этого еще более дурацкие дни, — увольте. Как мог, развлек, а дальше без меня, пожалуйста, вам же лучше, по крайней мере никто не повесится в коридоре от лютой тоски после первой же полудюжины головокружительных, захватывающих эпизодов на кухне.

Файх тем временем принялся раздавать бумажки, на которых было написано: «Квартира 17, второй этаж, код 38, нажать одновременно». Демонстративно отказываться было бы глупо, поэтому взял, машинально скомкал, сунул в карман, и тогда Фабиан Файх, неизвестный немецкий писатель в нелепых розовых шортах, сказал негромко, но внятно: «Если не придешь, я тебя убью».

В подобных случаях говорят: «так и сел». Но нет, не сел, устоял на ногах, только адресовал немцу недоуменный взгляд: «Что это было? Я, конечно же, ослышался?» И тот повторил, прошептал в самое ухо, щекоча горячим дыханием, ласково, как вернувшийся под Рождество из долгой командировки, соскучившийся, нагруженный подарками отец: «Я тебя убью».

Почти как во сне.

Пока пытался слепить не то вопрос, не то ответ из немецких слов, внезапно разом вылетевших из головы, Файх дружелюбно улыбнулся, подошел к старухе Грете Францевне, взял ее под локоть, повел к выходу, распахнул перед ней дверь, заботливо помог одолеть обе ступеньки, ведущие наверх из подвала. Попросил, пропуская остальных:

— Подождите еще минуту, сейчас запру лавку и покажу вам мой подъезд, он довольно хитро расположен, так сразу и не найдешь, я сам минут десять по двору слонялся, пока не догадался позвонить, чтобы меня встретили и проводили…

Тараторил теперь быстро-быстро, еще и ругаться успевал, совсем уж тихо, под нос, пока возился с ключами, а когда наконец справился с дверью и сказал: «Вот и все, пошли», — Греты Францевны в зимнем пальто уже не было во дворе. Как-то очень уж шустро она смылась — с учетом того, что по лавке передвигалась еле-еле.

Хотел было спросить, куда подевалась старуха, но промолчал, и остальные тоже промолчали, в конце концов, какое им дело, ушла себе и ушла.


Все равно не собирался приходить в пятницу. И бумажку выкинул еще по дороге, в дом не понес. Однако ненужная информация как-то успела осесть в голове: квартира семнадцать, второй этаж, код три-восемь, нажать одновременно. От своего бы подъезда код так с ходу запомнить, но память — своенравное устройство, сама решает, какую информацию хранить, а от какой избавляться, и ее выбор так часто противоречит здравому смыслу, что это можно считать закономерностью: чем бесполезней цифры, тем дольше будут крутиться в голове, как телефон одноклассника, с которым даже не дружил, а только обменивался марками, двадцать три-двенадцать-восемьдесят девять, что хочешь, то и делай.

Обещание немца: «Я тебя убью», почти такое же ласковое, как во сне, не испугало, зато заинтриговало и, можно сказать, раззадорило. Убьешь, значит? А что, попробуй. Неплохое могло бы выйти развлечение, да ведь обманешь, даже не попытаешься, знаю я вашего брата европейского интеллектуала, брякнул с умным видом и забыл. Но если ты не таков — что ж, с нетерпением жду визита с кинжалом и ядом, вперед! Я не приду в пятницу.

Однако в пятницу Фабиан Файх объявился сам. Прямо с утра. То есть ближе к полудню, когда снова заспавшийся Анджей вышел из дома и стоял у подъезда в задумчивости: куда бы пойти завтракать? В каком приличном месте я давно уже не был? Или попробовать что-нибудь новое? Звучит хорошо, а на практике поди еще это новое отыщи.

Файх подошел сзади, бесшумно, как и положено будущему убийце, положил на плечо горячую руку, сказал:

— Привет. Так вот где ты живешь.

Так растерялся, что даже не стал врать, будто вышел от приятеля или, к примеру, подруги. Кивнул:

— Здесь и живу. Привет.

Немец улыбнулся — даже немного слишком широко и благодушно, как ведущий детского утренника перед началом выступления. На этот раз он был, слава богу, не в розовых шортах, а в темном костюме, который мог бы стать образцовой метафорой офисной тоски, если бы не ярко-желтый значок с надписью «Я не такое скучное дерьмо, как кажется» на лацкане.

Довольно смешно. И вполне похоже на правду.

— Везет нам с тобой в последнее время на счастливые совпадения, — сказал Файх. — Однако у тебя лицо хищника, которого заперли в клетке, забыв покормить.

— Настолько голодное?

— И голодное тоже. А я знаю поблизости одно прекрасное место для завтраков, обедов и ужинов — что у тебя сейчас по расписанию?


Привел прямо на площадь Дауканто. Анджею в голову не пришло бы завтракать в кафе напротив президентуры с видом на заскучавшую группу протестующих граждан с плакатами, надписи на которых он так и не разглядел. И, кстати, зря не пришло бы, отличное оказалось кафе с омлетами и картофельными блинами за совершенно человеческие деньги, и уличные столы не на солнцепеке, а в тени под каштанами, пустые все как один.

Сказал:

— Спасибо, действительно прекрасное место. И совсем рядом с домом.

— Но завтракать здесь каждый день ты все равно не будешь, — ухмыльнулся Файх. — Надоест, да?

Кивнул:

— Надоест. Завтра же.

Вдруг чуть ли не впервые в жизни захотел пожаловаться: мне все надоедает так быстро, что я не успеваю понять, понравилось оно мне или нет. Мне заранее надоело даже то, чего еще никогда со мной не было и вряд ли когда-нибудь произойдет, вроде полетов в космос: как подумаю, что надо годами тренироваться и соблюдать режим ради возможности оказаться запертым внутри ракеты или хуже — орбитальной станции, месяцами ждать, когда уже закончится эта тягомотина, и сразу такая тоска. Раньше, в юности, я заставлял себя терпеть, выхода-то не было, вот и ходил в одну и ту же школу, учился изо дня в день одной и той же ерунде, проделывал одни и те же спортивные упражнения, полезные для тела, но испепеляющие дух, и университетов сменил всего три, причем последний даже как-то закончил, заливая тоску всем, что горит, практически не приходя в сознание, я был очень способный, так все говорили, и работал потом в дурацкой конторе, ходил туда примерно в таком же костюме, как у тебя, его тень до сих пор пригибает меня к земле. Но в какой-то момент, знаешь, я вдруг понял, что терпение — не совсем та область, в которой я хочу преуспеть, и с тех пор время от времени позволяю себе все бросить, развернуться и уйти, прекрасно осознавая, что снова все потерял, и радуясь этой потере; с каждым годом я все чаще разворачиваюсь и ухожу, не успев толком начать новую жизнь, но, похоже, все равно недостаточно часто; впрочем, возможно, я просто всякий раз разворачиваюсь на триста шестьдесят градусов, привлеченный запахом куска хлеба, на который, как ни крути, а надо себе заработать, а потом как дурак удивляюсь, что впереди все та же пыльная серая долина смертной тени, где даже зла путевого не отыщешь, чтобы убояться его разнообразия и развлечения ради. Даже зла.

Но поди скажи все это по-немецки. Проще жевать омлет. Молча.

Файх глядел сочувственно, как будто читал его мысли. Или, что вероятнее, просто не любил омлет и полагал всякого заказавшего это блюдо мучеником. Внезапно спросил:

— Зачем ты живешь?

Чуть не поперхнулся от такого поворота светской беседы. Но ответил не задумываясь:

— Чтобы не умирать.

Великое все-таки дело — разговор на чужом, лишь отчасти понятном языке. Захочешь — не соврешь.

Все же пояснил, тщательно подбирая слова:

— Инстинкт самосохранения. Тело не хочет умирать. А хочет как минимум жрать и спать в тепле. Оно умеет быть убедительным. Поэтому пока — так.

— Это я очень хорошо понимаю, — кивнул Файх.

Вроде бы не врал. Хотя кто его разберет.

— Просто ты заблудился, — сказал немец. — И я, кстати, тоже. Но мне повезло больше, у меня легкий характер. И я люблю развлекаться.

«Заблудился» — ишь, проповедник выискался. Впрочем, вполне возможно, в немецком языке это слово имеет какой-то иной оттенок значения. Поэтому не стал придираться. Сказал:

— Я раньше тоже любил развлекаться. И даже умел. Но потом мне надоело и это.

— Понимаю, — снова согласился Файх.

За столом воцарилось молчание, которое трудно было назвать умиротворенным. Поэтому, отставив в сторону пустую тарелку, спросил — просто чтобы поддержать разговор:

— А что ты имел в виду, когда сказал, будто старуха в пальто пришла к нам из позапрошлого ноября? «Из позапрошлого ноября» — это поговорка? Какое-то устойчивое выражение, которого я не знаю? И все остальные, готов спорить, тоже. Что оно означает?

— Нет, не выражение.

Файх отвернулся и какое-то время разглядывал башни Университета. Как будто внезапно, именно сейчас горячо заинтересовался архитектурой и ничего не мог поделать с этой новой страстью.

— Я сам пока толком не знаю, почему так сказал, — неожиданно признался он. — Просто была одна история, которая меня по идее совершенно не касается. Но очень тронула. Когда я поселился в своей нынешней квартире на улице Лабдарю, туда пришла хозяйка — узнать, не нужно ли принести какие-то дополнительные вещи или, напротив, забрать лишнее. Узнав, что я из Германии, обрадовалась, заговорила по-немецки. Ну, то есть как заговорила, вспомнила несколько фраз, а остальное любезно перевел мой коллега. Она рассказала, что в детстве немножко училась немецкому у соседки, а потом перестала, родители запретили, боялись, что всю семью арестуют, если дочка станет по-немецки болтать; тогда все всего боялись, такие уж были времена. Соседка была немка, звали ее Грета Францевна — именно так, с отчеством, по русской традиции, прижившейся здесь, как я понимаю, давным-давно, еще при царе. Одинокая женщина, ни семьи, ни даже дальней родни, тихая, вежливая, немногословная, жила очень бедно, то ли на скудную пенсию, то ли даже без нее, иногда нанималась убирать квартиры за гроши, за еду, за дрова, не торгуясь, сколько ни дай, все хорошо, ходила зимой и летом в одном и том же пальто, говорила, отцовское наследство, память, все, что от него осталось. Прожила Грета Францевна долго, чуть не до ста лет, умерла только в позапрошлом ноябре, оставила завещание с просьбой похоронить ее в Германии, куда при жизни так и не удалось съездить, и чтобы на похоронах все говорили только по-немецки. Но оплатить исполнение последней воли покойной было некому, так что закопали бедняжку где-то за городом, куда свозят всех одиноких бродяг и просто бедняков. А ее наивное завещание соседи до сих пор, смеясь, пересказывают знакомым как курьезный анекдот — ишь чего захотела! Все это мне пришлось выслушать, пока я тестировал кофейную машину, а хозяйка собирала лишнюю посуду. И когда я заметил в лавке старушку в пальто, почему-то сразу подумал: «Вот и Грета Францевна ко мне пришла, хоть и не дожила до этого лета. Надо же, как человеку хотелось хоть раз поговорить по-немецки!» Довольно глупая идея, согласен. Но так уж мне в тот момент померещилось. Я даже начал всерьез думать, что придется приютить старушку, в ее-то квартире давно другие люди живут, а у меня целых две комнаты. Но, как видишь, не понадобилось, она сама куда-то ушла, я и отвернуться не успел.

— Интересно, а сегодня она объявится?

Не собирался спрашивать, само вырвалось.

— Ну хоть что-то тебе интересно, — обрадовался Файх. — Значит, придешь?

Пожал плечами:

— Может быть, и приду. Интересно, заявится ли старуха. И что о себе расскажет. И как представится. Если Гретой Францевной, будет как минимум забавно. Даже если вы с ней заранее сговорились всех разыграть. Собственно, это было бы даже более странно, чем… Как это называется, когда мертвый человек становится живым?

— Воскрешение, — любезно подсказал Файх. И еще раз повторил четко, по слогам: — «Вос-кре-ше-ни-е». Это очень важное слово, Анджей. Постарайся его не забыть. А теперь мне пора на работу. В восточной части Европы все еще жив миф о немецкой пунктуальности, и я не хочу разрушать иллюзии этих добрых людей.

Положил на стол деньги, поднялся, но внезапно передумал, снова сел рядом, наклонился к самому уху, прошептал:

— Там, откуда мы с тобой родом, звезды синие-синие, а небо так часто меняет цвет, что не уследишь. Приходи сегодня, пожалуйста. Я тебя убью.

И ушел прежде, чем Анджей успел не то что ответить, а осмыслить услышанное и почувствовать, что позвоночник его тает, как мороженое на солнце, в которое превратилась раскалившаяся от чужих, непонятных, сколько ни переводи, слов голова.

Шел домой, повторяя про себя, то по-немецки, то по-польски: «Звезды синие-синие, а небо часто меняет цвет». Раз двести, наверное, повторил. Почему-то не надоело.


Во дворе на Лабдарю был уже без десяти семь. Не любил приходить раньше назначенного времени даже больше, чем опаздывать, просто не рассчитал. Однако на балконе уже толпилась знакомая компания: длинный, мальчишка и обе женщины. Фабиан Файх, благополучно сменивший темный костюм на стыдливо пламенеющие шорты, помахал сверху рукой — дескать, заходи.

Нажал одновременно кнопки с цифрами 3 и 8, поднялся на второй этаж. Немец уже распахнул дверь и стоял на пороге, не просто улыбаясь, сияя. Сказал:

— Я очень боялся, что был недостаточно убедителен.

Ответил сдержанно:

— В самый раз.

И, не удержавшись, спросил:

— Ты всех учеников такими сладкими обещаниями на уроки заманиваешь?

— Нет, не всех, — невозмутимо ответствовал Файх. — Только тебя.

Войдя в гостиную, Анджей вздрогнул. Потому что давешняя старуха в пальто тоже была тут. На балкон не пошла, сидела в кресле, в самом дальнем углу. На губах ее блуждала блаженная и растерянная улыбка праведницы, совсем недавно попавшей в рай и еще не успевшей привыкнуть к новым обстоятельствам.

— Попросила разрешения посидеть тут, говорит, на улице слишком холодно, — заметил Файх. — Старые люди часто мерзнут, даже летом.

И умолк, как будто действительно все объяснил.

Но Анджей пока не был готов его расспрашивать. Хватит разговоров. И так весь день провел как во сне, с трудом понимая, где находится и что, черт побери, происходит. Работать не мог, одна надежда теперь, что ночь окажется достаточно долгой и все можно будет наверстать.

— Зато, спорим на что угодно, сегодня тебе не очень скучно, — подмигнул ему немец.

Спорить не имело смысла. Что-что, а скучно не было. Факт.

Сказал:

— Но учти, я не сделал домашнее задание.

— Ты выполнил его еще в прошлый раз, можно сказать авансом. И теперь я твой вечный должник. Черт знает что такое эти твои записки, контрабандой притащенные из сновидения; обычно люди не запоминают приснившийся текст, а у тебя получилось. Считай, полдела за меня сделал, поставил мне голову на место, обозначил структуру, наметил смысловые узлы, задал интонацию и даже отчасти прояснил контекст. Что же касается предстоящего урока, сегодня к нему готовилась только Марина. Одно занятие, один человек, мы так договорились, не помнишь?

— Не помню. Выходит, не так уж хорошо я понимаю по-немецки.

— Гораздо лучше, чем тебе хотелось бы, — усмехнулся Фабиан Файх. — Просто отвлекся, бывает. А теперь пошли на балкон, пока мой коридор не успел тебе надоесть. А то, чего доброго, не придешь больше. И разобьешь мне сердце.


— Очень рад видеть вас у себя в гостях, — немного чересчур громко, видимо, чтобы его слышала оставшаяся в комнате старуха, сказал Файх, воцарившись в центре балкона. — Отдельно приятно, что все пришли чуть раньше назначенного времени, — обычно это показатель высокой заинтересованности в занятиях. Я прошу прощения, что не приготовил для вас ни закусок, ни напитков. На самом деле я не настолько жадный. Просто не хотел, чтобы возня с посудой отвлекала нас от разговора. Все-таки урок есть урок, и, чтобы извлечь из него максимум пользы, следует предельно сосредоточиться. Марина, ты готова рассказывать?

Та вздохнула и покачала кудрявой головой:

— Готова-то я готова. Только боюсь, что мне никто не поверит. Потому что выглядит так, как будто я специально для твоей книжки все выдумала.

— Я поверю, — пообещал Файх. — Хорошо знаю этот эффект. Черт знает что начинает твориться с человеком, как только его жизнь становится частью литературного замысла. Всякая настоящая книга сама себя придумывает, это известный факт.

«Кому, интересно, известный? — проворчал про себя Анджей. — Кто эти знатоки, глаза твои бесстыжие?»

Но вслух ничего не сказал, чтобы не мешать Марине. От смущения и растерянности она сейчас выглядела трогательной, как школьница, даже крупное пышное тело казалось чужим и необязательным, чем-то вроде маминого пальто, надетого из любопытства, чтобы покрутиться перед зеркалом, а потом снять, повесить на место, в шкаф, и забыть.

— Тогда хорошо, — кивнула она. — Так вот, в понедельник, когда мы расстались, я решила пойти домой пешком. Живу я сравнительно недалеко, в Жверинасе. С остановкой на кофе как раз около часа идти, так я рассчитала и сразу сказала себе, что проживу этот час для книжки. Мне так хотелось поскорее поиграть! К тому же заранее ясно, что дома ничего интересного не случится. Там только незаконченное шитье, которым я пытаюсь зарабатывать, незаконченные картинки, зарабатывать которыми я уже даже не пытаюсь, письма, на которые я не хочу отвечать, и ни одной живой души, кроме попугая, да и тот не мой, знакомые в отпуск уехали, оставили присмотреть. А на улице никогда заранее не знаешь, что может произойти. И даже если ничего особенного, остается человеческое разнообразие и прочая прекрасная фактура. Девушка в зеленой футболке и стоптанных зимних сапожках на босу ногу, мужчина в полосатом костюме с длинной, аккуратно заплетенной косой, автомобиль с нарисованными на дверцах пингвинами, человек, переодевшийся крокодилом ради раздачи рекламных листовок. Я не просто так перечисляю, не для примера. Все это действительно было, пока я сидела в кафе на улице Вильняус и пила «Беличье латте», есть у них такое в меню, с ореховым сиропом, честно говоря, слишком сладкое для меня, но я просто не могу устоять перед названием. Мама в детстве дразнила меня «белочкой», то ли из-за любимых конфет, то ли конфеты появились уже позже, не помню. Из-за этого я до сих пор люблю все с белками, про белок и для белок, мороженое ем только ореховое, и вот кофе этот дурацкий пью, даже свитер с большой рыжей белкой купила себе у Маркса и Спенсера, хотя на моей фигуре это, конечно, душераздирающее зрелище; ничего, дома буду носить, когда одна… Впрочем, свитер с белкой — это не для книги, свитер был в другой раз, простите. А вечером в понедельник — только «Беличье латте», которое я цедила маленькими глотками, разглядывая людей вокруг и подслушивая разговоры, даже кое-что записывала на память, благо карандаш у меня всегда с собой, а на столе лежала стопка рекламных открыток с чистой оборотной стороной, что, кстати, большая редкость, мне повезло. Мимо как раз прошел мальчик с другом, говорил: «Я — как бог, никто в меня не верит», — и я записала. За соседним столом сидели старушки, и одна рассказывала другой, что ее муж умер от болезни сердца, слишком много пил кофе, несмотря на советы докторов. И она с тех пор тоже пьет много кофе, хотя не очень его любит, просто надеется, что людям, умершим от одной и той же причины, будет легче найти друг друга на небесах… Ох, наверное, нет смысла все сейчас пересказывать, я просто отдам тебе открытки, записывала сразу по-немецки, и почерк у меня разборчивый. И знаешь что? Напитки, может быть, и отвлекают внимание, но стакан воды мне сейчас совершенно необходим. Во рту пересохло. Давно столько не говорила. Я сейчас вообще целыми днями молчу.

— Прости, пожалуйста. Вот об этом я, дурак, не подумал.

Файх вышел и вскоре вернулся с несколькими бутылками минеральной воды — по числу присутствующих.

— Интересно, собственно, вот что, — сказала Марина, выдув добрую половину бутылки. — На одной из открыток, которые лежали на столе, кто-то уже писал до меня. И знаете, что там оказалось? «Маринка, мандаринка, красивая картинка, рыбка сардинка, от трусов резинка, в попе машинка».

Стишок Марина произнесла по-русски, и это было так неожиданно и так глупо, что Анджей, учивший когда-то русский язык за компанию с еще несколькими славянскими, сложился пополам от хохота. Мальчишка Эрик тоже смеялся, Габия тихонько, очень по-девчоночьи хихикнула, прикрыв рот рукой, длинный Даниэль растерянно моргал, явно не веря собственным ушам, — ничего удивительного, добрая половина уроженцев Вильнюса билингвы, а остальные просто более-менее понимают друг друга, даже не задумываясь, как у них это получается. И только немец озадаченно качал головой, глядя на их веселье. Стали ему переводить, недружным хором, вразнобой, и немецкий вариант звучал так нелепо, что развеселился даже сдержанный Даниэль, а Марина вытирала текущие по щекам слезы, повторяя то по-русски, то по-немецки: «От трусов резинка!», «В попе машинка!».

— Так меня дразнил Мишка, — успокоившись, объяснила она. — Вот именно этими словами. А я делала вид, что немножко обижаюсь, так было смешнее.

— Друг детства?

— Можно и так сказать. Только дружат в детстве обычно с ровесниками, а Мишка был гораздо младше. Ему восемь, мне почти тринадцать — не очень-то похоже на дружбу Просто сын наших соседей. Он болел, я так толком и не знаю, чем именно, при детях такие вещи обычно не обсуждают. Лежал почти все время в кровати, редко-редко вставал, хотя ходить вообще-то мог. Я его навещала. Соседка изредка просила нас посидеть с Мишкой, когда ей надо было уйти, и мама отправляла меня. Потом я стала ходить к ним сама, потому что Мишку было жалко. К тому же мне понравилось с ним болтать. Мишка был потрясающий. Слышали бы вы, как он врал! То есть фантазировал. То рассказывал, что он принц с далекой звезды, потерявшийся во время королевской прогулки по неизвестным планетам, которые у него дома такое же обычное дело, как у нас поездки на дачу. То сочинял, будто он дракон-оборотень, но превращаться умеет только по ночам, поэтому прямо сейчас не может показать. То к нему в окно лез американский шпион, а Мишка его напугал, да так, что бедняга шпион свалился на землю с пятого этажа, и если бы милиционеры узнали, кто так ловко победил врага, обязательно дали бы Мишке орден. Но они, увы, даже не догадываются! Мишка врал вдохновенно и талантливо, для своего возраста так вообще гениально. Я слушала-слушала, а потом и сама втянулась. В смысле, начала сочинять. Я была старше и знала побольше, поэтому теперь уже Мишка слушал меня с открытым ртом: про летучих мышей, которые превращаются в ласточек, вьют гнезда на окнах, чтобы жить поближе к людям и пить из них кровь по ночам, про дворцы, построенные на дне моря медузами, на такой большой глубине, что туда даже подводные лодки не доплывают, про джиннов из арабских пустынь, которые иногда забредают в наши края и живут в батареях центрального отопления, потому что во всех остальных местах им слишком холодно. Еще никогда в жизни никто не внимал мне затаив дыхание, а Мишка вечно просил: «Еще, еще», — и это подняло его в моих глазах на недосягаемую высоту. Подружки-ровесницы были забыты, каждый день после школы я шла к Мишке с очередной порцией баек. Его родители считали меня ангелом, да и собственные глазам не верили — откуда вдруг столько доброты у их дочки-эгоистки? А мне было интересно, вот и все.

Марина допила воду, виновато буркнула: «Вот же все-таки прорва ненасытная!» — и продолжила:

— А потом у Мишки пропал кот Васька. Выскочил в окно, и поминай как звали. Настоящая трагедия. Васька же все время был при Мишке. Спал на кровати у него в ногах, мурлыкал, грел, развлекал. Представляете, что такое любимый кот для ребенка, который уже больше года практически не встает с постели?

Судя по выражению лиц, все более-менее представляли. Заседание импровизированного клуба любителей поговорить по-немецки сразу стало похоже на задушевные поминки, и только розовые шорты преподавателя внушали некоторый оптимизм.

— Вот-вот, — кивнула Марина. — Мишка так огорчился, что даже заболел еще сильнее, и его мама все время ходила заплаканная, а папа ездил в Москву за каким-то лекарством, которого у нас было не достать. Я испугалась, что теперь Мишка вообще может умереть, как пишут в книжках, «от горя». И тогда я придумала Заесан.

— Что-что ты придумала? — переспросил нестройный хор скорбящих.

— Заесан. Это не незнакомое немецкое слово, если вы так подумали. А просто название такого специального прекрасного волшебного города, куда попадают пропавшие коты и собаки. И улетевшие попугаи, и сбежавшие хомяки. И люди, о которых объявляют по телевизору: «Вышел из дома и не вернулся, был одет в белую рубашку с короткими рукавами и серые брюки». И говорят: «Пропал без вести», потому что так и не смогли найти. И еще, конечно, в Заесан попадают все потерявшиеся вещи. Поэтому мостовые там вымощены ключами вместо булыжников — известно же, что ключи теряются чаще всего. И еще очки, поэтому окна в домах там выложены из мелких увеличительных стеклышек, надо же куда-то девать это добро! А крыши в Заесане делают из зонтиков, потому что их тоже очень часто теряют, и если бы городской совет не придумал делать такие крыши, город давным-давно утонул бы в зонтиках, которые валятся и валятся на улицы с утра до ночи. Но это единственная серьезная проблема. В остальном жизнь в Заесане прекрасна и легка. Потому что нельзя же было отправлять любимого Мишкиного кота в плохое место, правда? Жители Заесана просто обязаны быть умными, добрыми, счастливыми и щедрыми, чтобы постоянно закармливать всех городских котов первосортной колбасой, взбитыми сливками, печеночным паштетом и свежей селедкой. А собак еще и пряниками. Котам бы пряников тоже дали, но те сладкое не жрут, как ни уговаривай. Приходится крошить их долю попугаям, которые в Заесане вместо воробьев — скачут повсюду бесстрашно и щебечут на всех языках мира, причем все больше стихи, только успевай за ними записывать.

— Боже, какой же прекрасный город! — улыбнулась Габия. — Я уже туда хочу. Хотя бы на экскурсию.

— Для этого тебе пришлось бы пропасть без вести, — совершенно серьезно сказала Марина. — Это обязательное условие — для всех, у кого нет карты.

— Карты?

— Ну да. Должна же я была придумать для Мишки способ попасть в Заесан и встретиться там с котом Васькой, окруженным новыми приятелями, дружелюбными псами, побежденными мышами, покорными его воле птичками, влюбленными кошками и котятами, которых надо воспитывать и защищать… Рассказала ему, что в Заесан можно попасть во сне, но для этого нужна карта города. Без карты туда соваться нельзя, чего доброго, заблудишься и ничего не найдешь, Заесан — город большой, как целая страна, так что некоторым людям приходится ездить друг к другу в гости на самом настоящем поезде. Карту я, конечно, нарисовала. Какая она была красивая, знали бы вы! Я несколько лет ходила в художественную школу, рисовала сравнительно неплохо, но все равно сама не ожидала, что так здорово получится. На работу ушел примерно месяц, и карта получилась очень большая, два склеенных ватманских листа. С названиями улиц, домами, парками и тремя морями, окружающими город со всех сторон, специально так придумала, чтобы пляжей было побольше. И во всех морях вода разного цвета, и рыбы тоже разные в них живут. И еще был список достопримечательностей внизу, как на настоящих картах для туристов: Кошачий дворец, Музей потерянных драгоценностей, Апельсиновый парк, Площадь тысячи попугаев, Дом стеклянных рыцарей, Собачий лабиринт, построенный из печенья, Самый большой в мире Луна-парк, Башня для прыжков с парашютом, Великий королевский батут. Ну что вы смеетесь, мне же надо было порадовать совсем маленького мальчишку, вот и сочиняла, как могла. Но и сама, конечно, увлеклась. Даже школу прогуливала из-за этой карты, пряталась во дворе, ждала, пока родители уйдут на работу, и возвращалась домой, чтобы побольше успеть нарисовать. И, честно говоря, даже не потому, что Мишка ждет, просто сама больше ни о чем не могла думать. Когда карта была готова, мы с Мишкиным папой повесили ее над кроватью, как ковер. Мишка была счастлив, рассматривал мои рисунки весь вечер, да так и уснул, уткнувшись в них носом. А проснувшись, объявил, что всю ночь гулял по Заесану, нашел там Ваську, тот живет хорошо и передает всем привет. На самом деле ничего удивительного тут нет, дети очень впечатлительны, а уж больной ребенок, в жизни которого не происходит вообще никаких событий, впечатлителен втройне. О чем весь вечер думал, то и приснилось, обычное дело, даже со взрослыми часто случается. Но это я сейчас понимаю, а тогда чувствовала себя настоящей доброй волшебницей. Ужасно гордилась своей чудесной картой, думала: «Вот это да!» И каждый день после школы, даже не пообедав, неслась к Мишке — узнать, приснился ли ему Заесан и как там поживает кот Васька. Который, кстати, внезапно нашелся пару недель спустя. Лежал поутру на Мишкином одеяле как ни в чем не бывало. Взрослые сошлись на том, что беглец проник в дом через открытое окно, до которого не слишком сложно добраться по карнизам. А Мишка утверждал, будто просто уговорил кота вернуться домой и Васька великодушно согласился проснуться вместе с ним, хоть и жаль было расставаться с новыми друзьями, охотничьими угодьями и докторской колбасой. Но карта осталась висеть на стене, и Мишка продолжал гулять во сне по Заесану — теперь уже вместе с котом, который не упускал возможности навестить любимый город.

— Какая ты хорошая сказочница, — улыбнулся Файх. — Всем бы в детстве такую соседку! Но твоему Мишке, конечно, было нужнее всех. Думаю, ты его спасла.

— Тогда уж мы с Васькой вместе. По крайней мере Мишка действительно выздоровел. Постепенно пошел на поправку после возвращения кота. Примерно через полгода, зимой, даже в школу начал ходить. А что было дальше, я не знаю, весной они переехали куда-то на юг. И мне как-то в голову не пришло заранее узнать их новый адрес. Зачем? Кто в четырнадцать лет станет считать возню с соседским малышом настоящей дружбой, которую надо сохранить на всю жизнь? Потом жалела — изредка, когда вспоминала. Не столько о самом Мишке, сколько о карте. Мечтала: вот бы на нее сейчас поглядеть. Но когда нашла открытку с дурацкими дразнилками, сразу подумала: боже мой, неужели мой Мишка здесь, в Вильнюсе? Живет или просто приехал в гости? Только что сидел за этим самым столом, вспоминал детство и меня, и получается, мы всего на несколько минут разминулись — такое чудо! Такое прекрасное, такое досадное до слез чудо. И тогда я совершила очень странный поступок. Взяла чистую открытку и принялась писать: «Заесан», «Площадь ста радуг», «Сладкое море», «Лиловое море», «Сияющее море, из которого берут воду для уличных фонарей», «Камышовая аллея», «Всемирная школа пряток», «Кинотеатр для рыб и черепах на Ананасовом пляже», «Карамельный квартал», «Дом самой большой в мире собаки» и так далее. Записывала все подряд, что удалось вспомнить, а потом сунула открытку под пепельницу и ушла. Думала: а вдруг Мишка живет поблизости? Или работает, или встреча у него где-нибудь рядом, и он еще вернется в это кафе до ночи, когда станут убирать столы и собирать мусор в черные полиэтиленовые мешки. Думала: шансов почти никаких, вернее, вообще никаких, а все-таки пусть этот список полежит на столе до закрытия, просто так, низачем, как письмо, запечатанное в бутылку, ради красоты жеста. Думала: глупость, ладно, а все-таки… все-таки пусть. Дописала и пошла домой обычным маршрутом, по проспекту Гедиминаса до самого конца, перешла мост, повернула направо, на улицу Витауто, а оттуда на Пушу. А там, понимаете, какое дело… В общем, на крыше одного из домов лежали раскрытые зонтики. Очень много, несколько десятков. Так что могло показаться, будто крыша из этих зонтов сделана. Ну, как в Заесане. Как я сама когда-то придумала для Мишки, а потом забыла и не вспомнила бы, если бы не «Маринка от трусов резинка» на открытке в кафе. Понимаете, эти зонтики действительно были! Я даже сфотографировала их на телефон, и изображение не исчезло, я проверяю, только не смейтесь, каждые полчаса. Могу показать.

И пустила телефон по рукам. Анджей, впрочем, смотреть не стал. Ему показалось, что доказательство — это лишнее. Без фото было бы только лучше, потому что зонтики на крыше — это уже не пустяк, это вопрос веры. А вера, черт побери, не должна доставаться легко.

— На этом все, — сказала Марина, пряча телефон в сумку. — Потому что, когда я вошла в дом, выяснилось, что час давным-давно прошел. Наверное, еще до того, как я увидела крышу с зонтами. Но о ней просто не могла промолчать.

— И правильно, — подбодрил ее Файх. — Еще чего не хватало — оставить меня без твоих зонтиков! А вот, кстати, еще один. — И простер руку в сторону соседней крыши, где, зацепившись изогнутой ручкой за старую телеантенну, болтался на ветру ярко-оранжевый зонт, раскрытый и вывернувшийся наизнанку, с торчащими во все стороны спицами.

— На самом деле его легко починить, — сказал Анджей Марине. Сам не понимал, что его дернуло за язык.

— Я знаю, — невозмутимо кивнула она. — Что по-настоящему трудно, так это до него дотянуться.


Однако, когда, попрощавшись с Файхом и задремавшей в его кресле Гретой Францевной, вышли все вместе во двор, оранжевый зонтик уже валялся на асфальте, да еще и возле самого подъезда, чтобы далеко за ним не ходить. Иногда ветер бывает чрезвычайно любезен.

Анджей поднял зонт, покрутил в руках, кое-как закрыл, разровнял, снова открыл — все было в порядке, спицы не сломались, а только погнулись, да и то не сильно. Протянул находку Марине. Сказал:

— Отличная вещь, еще долго прослужит.

— Ой, — смутилась она. — А почему мне?

— Потому что этот зонтик явно родился из твоего рассказа, — крикнул сверху, с балкона, Файх. — Больше ему неоткуда было взяться. Анджей все правильно понял!

Подумал: «Да нихрена я на самом деле не понял. Просто отдать зонтик Марине было логично. Потому что… Нет, стоп, никаких „потому что“. Логично, и все».

Но говорить ничего не стал. Устал уже от этого чертова немецкого языка, хоть плачь.

— До понедельника!

Теперь немецкая речь немилосердно лилась на их бедные головы прямо с небес — совсем невысоких, самых ближних, расположенных на высоте второго этажа. Всего-то.

— До понедельника! — повторил Файх. — Хороших всем выходных! Жду вас у себя в семь. И уже начинаю по вам скучать.

Вот ведь ненасытный.


Сказать, что всю дорогу думал о Марине и ее сказках про Заесан, было бы неправдой, потому что не думал вообще ни о чем, ни единой мысли не было в гудящей от перенапряжения голове. Зато не думал именно о Марине. О том, как она идет сейчас домой, где стол завален изрисованной бумагой — десятки эскизов, сделанных за последние три с половиной дня, и на всех картинках — улицы, улицы, улицы. И еще переулки, площади, деревья, дома с круглыми окнами, нежащиеся на солнце коты, играющие собаки, стаи пестрых попугаев на площади, статуи с цветами, выросшими на месте глаз, крылатый ребенок на пустом пляже строит замок из золотого песка, в фонарях плещется светящаяся морская вода. И как, не переодевшись в домашнее платье, даже не сделав бутерброд, о котором мечтала всю дорогу, сядет рисовать новую картинку и, не закончив толком, начнет еще одну, а потом еще — слишком много надо теперь успеть, ни одной человеческой жизни не хватит завершить это дело, с по-настоящему важной работой вечно так.

Обо всем этом Анджей не думал ни секунды. Просто откуда-то знал.

Пришел домой, открыл окно, высунулся по пояс и смотрел на темное ночное небо так долго, что оно пошло трещинами, сквозь которые пробивался неяркий бледно-синий свет. Подумал: «Я определенно чокнулся». Подумал: «Вот и проверим теорию, что психам жить интересней, чем всем остальным». Подумал: «Похоже, я даже рад».

И пошел работать.


По улицам ходил теперь чутко прислушиваясь, боковое зрение за выходные стало чуть ли не лучше фронтального, и даже затылок зудел, как будто там и правда прорезывался дополнительный глаз. Был совершенно уверен, что эксцентричный немец Фабиан Файх вот-вот выскочит из-за угла, вынырнет из подворотни или, чего доброго, вывалится прямо на голову из ближайшего окна. Скажет: «Привет, пошли обедать, я тебя убью». Даже ответную реплику заготовил: «Каким оружием?»

Правда же интересно.

Однако Файх предательски оставил Анджея в покое. На весь уикенд. Объявился только в ночь с воскресенья на понедельник. То есть даже не в ночь, а в половине пятого утра. И не где-нибудь, а на подоконнике. Сидел, курил трубку-калабаш, [4]пускал дым кольцами, болтал ногами, терпеливо ждал, когда на него обратят внимание. Когда живешь на четвертом этаже, подобных визитов как-то не ожидаешь. И получается, зря.

Анджей так растерялся, что спросил:

— Ты чего не спишь? Я-то ладно, конченый человек. У меня, во-первых, апокалипсис, то есть дэдлайн. В девять все должно идеально работать! А во-вторых, как только оно заработает, я буду волен распрячь своего бледного коня и дрыхнуть сколько захочу. А тебе же небось к восьми в офис. Или где ты там наводишь свои немецкие порядки.

— К восьми тридцати, — педантично поправил Файх. — Но это неважно. Я никогда не сплю. Просто не умею.

На фоне подобного признания время и форма дружеского визита сразу перестали казаться чересчур фантастическими. Ну залез человек на четвертый этаж незадолго до рассвета, с кем не бывает.

— Это как?!

— Ну как, — немец пожал плечами, — обыкновенно. Бодрствую, и точка. И никогда не устаю.

— Даже от себя?

Не хотел язвить. Само вырвалось. Но Файх был непрошибаем.

— Конечно. С собой мне всегда хорошо. Видимо, у меня легкий, уживчивый характер.

И добавил, перейдя почему-то на шепот:

— Есть спящие, а есть сны, вот и все. Мир очень просто устроен, Анджей. И довольно логично, как ни смешно это звучит.

— Действительно смешно.

— Тем не менее. Извини, если я тебя потревожил. Просто вдруг подумал — возможно, тебе кажется, будто ты сходишь с ума. Возможно, тебя надо успокоить. Рад, что ошибался.

— Успокоить! — восхитился Анджей. — Надо же — успокоить! Успокоить человека, примерещившись ему под утро! На подоконнике! На четвертом этаже! Отличный способ, надо взять на вооружение.

— Тебе не пригодится, — флегматично заметил Файх. — Ты не тот, кто снится. Ты тот, кто видит сны. Это разные роли.

— В любом случае сейчас у меня слишком много работы, чтобы разбираться, схожу я с ума или нет. Возможно, я займусь этим завтра. Хотя разумней воздержаться. Некоторые вещи о себе лучше просто не знать. Или хотя бы не обдумывать подолгу.

— Это очень хороший подход, — сказал немец. И, помолчав, спросил: — Ты придешь завтра?

— Куда я от тебя денусь, — вздохнул Анджей. — По крайней мере, завтра у себя дома ты не будешь выглядеть столь откровенной галлюцинацией. А если не приду, начнешь небось мерещиться мне каждый божий день.

— Нет, тогда я тебя убью, — ласково сказал Фабиан Файх. Выпустил кольцо дыма в форме черепа, подмигнул и исчез.

Ай да молодец немец. Хорошая из него вышла галлюцинация. Неназойливая. И от работы совсем ненадолго отвлекла.


Столь примерное поведение заслуживало награды, поэтому без десяти семь вечера понедельника Анджей был на улице Лабдарю. Еще не поглядев на балкон, знал, что вся компания уже в сборе, кроме Марины. Был уверен, что Марина сегодня не придет. И вряд ли еще когда-нибудь. Сдался ей теперь этот немецкий. Рисовать можно вообще без слов.

— Ты совершенно прав, Марина не придет, — улыбнулся Файх, вышедший зачем-то встречать его во двор. — Нет никакого смысла ее ждать. Зато все остальное исполнено смысла в этот холодный летний день. Чувствуешь ли ты смертоносное дыхание смысла на затылке? Или ему следует подойти еще ближе?

Почти не слышал, что говорит этот невыносимый немец. Потому что не хотел слышать. От одного только ритма его речей начинала кружиться голова, а по небесному куполу разбегались все новые трещины, голубое пасхальное яйцо, по которому колотят ложкой, вид изнутри.

Ухватился за большую и теплую даже в своем отсутствии Марину, как утопающий за соломинку.

— Погоди, почему ты уверен, что она не придет?

— Не знаю. Я никогда ничего толком не знаю, зато чутье у меня неплохое. Живу впотьмах и действую на ощупь. Довольно часто угадываю, иногда попадаю впросак, но это не имеет значения, пока идет игра, правила которой мне неизвестны, хотя интуитивно ясны. Собственно, это и есть самое интересное. Начинаешь понимать, почему мне до сих пор не надоели мои развлечения?

— Начинаю понимать, что связался с чокнутым.

— Ну, это, по-моему, было вполне очевидно с самого начала, — улыбнулся Фабиан Файх. — Я с первого же дня вел себя как конченый псих. И потому был неотразим. Скажешь — нет?

Подумал: «Ну уж прям».

Подумал: «Неотразим, ишь ты».

Подумал: «С другой стороны, пришел же я сюда. И еще приду, если позовет. Как медом мне тут намазано. Сладким синим медом первого весеннего сбора, который называют звездным из-за необычного цвета… Тьфу ты, что за хрень творится у меня в голове? Явно перегрелся на солнце».

Хотя сам понимал, что перегреться на солнце в пасмурный день, при температуре плюс девятнадцать по Цельсию довольно затруднительно.


Грета Францевна на этот раз переместилась на балкон, вместе с облюбованным в прошлый раз креслом, которое каким-то образом вынесли из гостиной сквозь сравнительно узкую дверь. Сегодня, на слишком холодном для середины августа ветру, ее зимнее пальто уже не казалось абсурдной деталью. Напротив, Грета Францевна была экипирована куда лучше других. Синеволосая Габия и длинный Даниэль стояли по бокам, как почетная охрана.

— Марину ждать не будем, — бодро объявил Файх. — Она мне позвонила. Говорит, слишком много работы, к тому же внезапно объявился этот ее друг детства, как его — Mischka! Каким-то чудом ее нашел. Впрочем, почему чудом? Адрес сменился, а фамилия прежняя; люди умудряются найти друг друга, даже располагая гораздо более скудной информацией. Будем считать, мы с вами принесли Марине удачу, с чем нас всех и поздравляю. А теперь к делу! Эрик, сегодня твоя очередь. Только, пожалуйста, не стесняйся. Мы, конечно, безнадежно взрослые, но этот недостаток нам вполне можно простить.

— Я не стесняюсь, — сказал мальчишка. — Со взрослыми гораздо проще. Вам все равно, какие у меня кроссовки. И даже если бы я носил очки, вы бы мне ничего обидного не сказали. Взрослые никогда не дразнятся.

«Вот тут ты ошибаешься», — ухмыльнулся про себя Анджей. Но промолчал — чего ребенка с толку сбивать.

— Ты стал говорить гораздо лучше, чем неделю назад, — заметила Габия.

— Просто я услышал, как разговаривают по-немецки на самом деле, — объяснил Эрик. — Раньше у меня была только кассета для начинающих. Но я ее всего два раза слушал, в гостях, дома не на чем. Нет магнитофона.

— Как жаль, что мой старый кассетный плеер остался в Дортмунде, — сказал Файх. — Лежит без дела в шкафу, а тебе пригодился бы. С другой стороны, эта кассета больше не нужна. Какой же ты начинающий? Еще немного, и сам сможешь уроки давать.

Эрик ничего не сказал, только вздохнул потрясенно и недоверчиво.

— Ты правда очень быстро учишься, — заверил его Файх. — У меня вообще все быстро учатся. Как говорится, «легкая рука».

Хотел съязвить: «Небось мерещишься своим жертвам с утра до ночи и болтаешь с ними непрерывно, поди не научись в столь невыносимых условиях». Но вовремя прикусил язык. Для хорошей шутки слишком похоже на правду, а плохие лучше держать при себе.

— Я очень хочу услышать твою историю, Эрик, — неожиданно сказал Даниэль.

До сих пор длинный не производил впечатления человека, которого вообще хоть что-то интересует. Равнодушно слушал чужие разговоры, старательно произносил свои редкие реплики, но в целом скорее отсутствовал, чем присутствовал. «Тщательно пересчитывает тараканов у себя в голове», — думал о нем Анджей. Впрочем, возможно, все объяснялось проще: Даниэль учил немецкий язык давно, недолго, вряд ли слишком старательно, и теперь просто не понимал добрую половину сказанного. А с мальчишкой-самоучкой у него был неплохой шанс включиться в общую работу.

— Спасибо, — сказал Эрик. И открыл свою черную тетрадку. Объяснил: — Я готовился. Искал разные новые слова в словаре. Можно, я буду смотреть в тетрадь?

— Конечно, — заверил его Файх. — Я благодарен тебе за столь серьезное отношение к делу.

— Просто я очень хочу рассказать. А по-немецки это трудно. В субботу я видел в Вильнюсе Нойшванштайн. Он стоял на Кривой горе.

— Где-где он стоял? — переспросил явно озадаченный немец.

— На горе, где три креста.

— А. Вот как она, оказывается, называется.

— Раньше называлась, — вмешалась Габия. — Кривая, а еще Лысая. А потом поставили кресты. Вроде бы в честь францисканских монахов, убитых язычниками. [5]Ну, или что-то в таком роде. Их то сносили, то опять ставили. Долгая история.

— Спасибо. Эрик, расскажи, пожалуйста, с самого начала.

— В субботу в десять часов утра я пошел гулять. Вышел и сразу сказал, что это специально для книги. Наш дом находится на улице Тилто. Это недалеко от Кафедральной площади. И я пошел туда. На Кафедральной площади есть надпись «Чудо». Такая… такой квадрат. Я не знаю, как сказать лучше.

— Он имеет в виду плитку с разноцветной надписью «Stebuklas», то есть «чудо», — помогла ему Габия. — Какой-то художник [6]ее сделал и потихоньку, никого не спрашивая, установил на площади. Давно, еще в конце девяностых. Сперва никто не знал. Некоторые случайно замечали, удивлялись и радовались: «О! Чудо!» Приводили друзей, показывали. А теперь народ верит, будто плитка исполняет желания, приходят, топчутся — и местные, и туристы… Настоящая легенда! Я, кстати, и сама ходила, когда еще в школе училась.

— И твои желания сбывались? — заинтересовался немец.

— Конечно, сбывались, — рассмеялась она. — Как же иначе.

— А я никогда раньше там не стоял, — сказал Эрик. — Я в такое не верю. Но подумал, что для книжки это хорошо. Книжки должны быть такие — про волшебство и чудеса. А иначе зачем они нужны?

— У тебя очень разумный взгляд на задачи литературы, — улыбнулся Файх. — Так ты встал на эту чудесную плитку ради моей книги? Спасибо, это потрясающе! А ты загадал желание? И что было потом?

— Я не успел сказать желание, потому что меня толкнул какой-то мальчишка. Старше, чем я, но не взрослый. Наверное, десятиклассник. Крикнул: «Смотри, смотри!» — и убежал. Я сперва не понял, куда смотреть. Стоял, вертел головой. А потом увидел, что на вершине Кривой горы вместо трех белых крестов стоит Нойшванштайн. Тоже белый и прекрасный, как на картинках. И я туда побежал.

— На гору?

— Да. Захотел залезть наверх, к замку. Но гора не очень близко. Поэтому сначала я долго бежал до горы. И все время смотрел, проверял, есть ли замок. Он был. И я бежал дальше. И добежал. И стал подниматься. Но когда добрался до вершины, там были только кресты. Три белых креста, как всегда. И я пошел вниз.

— Очень огорчился? — спросил Даниэль.

— Не знаю. Не очень. Наверное, совсем не огорчился, но заплакал. Немножко. Но не потому, что мне было плохо. Мне было хорошо. Я же видел Нойшванштайн! Пока бежал, много раз поднимал голову и видел замок Нойшванштайн, совсем близко. Он был такой прекрасный. Красивее, чем на фотографиях. В некоторых книгах написано, что люди плачут, если очень… слишком счастливы. Когда я это читал, думал, что неправда. Но, наверное, правда, потому что я сам плакал, когда спускался с Кривой горы. Я подобрал там белый камень и положил в карман. Я решил, это будет амулет. Я возьму его с собой, когда поеду в Германию. И принесу его в Нойшванштайн, положу незаметно где-нибудь там во дворе. Так мы с камнем договорились. Я ему обещал.

— Откуда что берется, — задумчиво сказал Фабиан Файх. — Вильнюсский школьник знает о принципах работы магии талисманов куда больше, чем лучшие из взрослых шарлатанов, которые обожают рассуждать о подобных материях. Ты молодец, Эрик. Очень грамотно поступил. И вообще все время вел себя идеально. И когда решил, что для книжки нужно чудо, и когда пришел на площадь, и когда, не раздумывая, побежал к подножью горы, и когда лез наверх, и когда не огорчился, но заплакал от счастья. Если бы вдруг я оказался рядом, мне нечего было бы тебе посоветовать. Только и оставалось бы держаться рядом и делать как ты. Откуда что берется!

Эрик молча улыбался. Явно не мог подобрать нужные слова, а записанные в тетрадке уже закончились. С другой стороны, он и так много сегодня сказал. Неплохо для начинающего.

Совсем неплохо.


Договорились снова встретиться в пятницу. Эрик убежал первым, зато взрослые собирались неторопливо. Кажется, всем не особо хотелось расставаться, но и продолжить вечер, к примеру, в ближайшем кафе никто так и не предложил. Как будто это было не по правилам — встречаться еще где-то кроме Файхова балкона. И разговаривать друг с другом не по-немецки. Хотя таких жестких условий он им не ставил. Но все равно казалось, что лучше не надо. Черт его знает почему.

Грета Францевна осталась дремать в кресле, Файх не захотел будить гостью, сказал: «Пусть отдыхает, я ее потом провожу». Когда вышли во двор, не сговариваясь, задрали головы и убедились, что старухи на балконе больше нет. Только Фабиан Файх в своих ослепительных розовых шортах — стоит, машет рукой: «До скорого!»

Разошлись в разные стороны. Габия — на Лабдарю, мимо закрытой уже эзотерической лавки, Даниэль отправился на стоянку за машиной, а Анджей, пожав плечами, вышел на Вильняус, хотя, если по уму, это был наименее удобный из возможных вариантов. С другой стороны, кто сказал, что сейчас непременно следует идти прямо домой?

Проходя мимо «Кофеина», подумал: «На что угодно спорю, Марина пила свое „Беличье латте“ именно здесь. У них в меню до фига причудливых названий — „Медвежий лес“, „Апельсиновый бриз“, „Влюбленное капучино“, — и это явно важная составляющая успешной маркетинговой стратегии».

Интереса ради зашел и спросил. Угадал, конечно. И в награду стал обладателем картонного стакана с некрепким кофе, слишком щедро сдобренным ореховым сиропом. Хорошо хоть воды дали. Будет чем запить невыносимую эту сладость, которая кажется прельстительной только детям. Да и то не всем.

Вышел на улицу, сел за единственный свободный стол. Рекламные открытки там, кстати, тоже лежали, целых четыре штуки. Не стопка, как было с Мариной, но все равно неплохое число.

Из черной, зазывающей в какой-то ночной клуб, машинально смастерил кораблик. Из голубой с репертуаром молодежного театра — самолет. Из зеленой, разъясняющей, как добраться к месту проведения музыкального фестиваля, сложил лягушку, очень долго с ней промучился, никак не мог вспомнить, что куда загибать, а ведь в детстве само получалось. Пока возился с лягушкой, ветер унес четвертую открытку, и это было к лучшему. Теперь мог думать, будто там была еще одна записка Марине. Или неизвестно кому. Или ему самому. А что, самое время вступать в задушевную переписку с эльфами, инопланетянами, вымышленными друзьями чужого детства или еще чем-нибудь таким же неведомым. В последние дни все стало так нелепо и зыбко, как будто кто-то совсем незнакомый одолжил для примерки свою непонятную выморочную жизнь — попробуй, как тебе понравится, вдруг подойдет, я тогда подскажу, где их берут.

Но ветер унес четвертую открытку. Такой молодец.

— Вот и я решил попробовать, что это за «беличье» латте, — сказал Фабиан Файх, усаживаясь рядом.

Совершенно не удивился. Предложил:

— Можешь забрать мой стакан. Я эту порцию в одиночку не одолею. Слишком сладко.

— За тем я, можно сказать, и пошел по твоему следу — чтобы спасти, — усмехнулся немец. И, попробовав кофе, добавил: — Есть от чего спасать! Действительно слишком много сиропа.

— Только за тем и вышел?

— Конечно нет. Просто ты спрашивал о Марине — почему я уверен, что она не придет. Я тогда не знал, как тебе объяснить. Собственно, и теперь не знаю. Но решил попробовать. Что нам терять?

Подумал: «Нечего». Но вслух не сказал. Только адресовал немцу вопросительный взгляд: «Не тяни. Не тяни. Не тяни».

Фабиан Файх улыбнулся столь ослепительно, словно им обоим было по восемь лет и он знал, где в соседнем дворе спрятана дохлая кошка.

— Когда слагаемые меняются местами, наблюдателю может показаться, что одно из них просто исчезло, пропало навек. Но это только потому, что у нас не всегда есть возможность увидеть, как на его месте возникло другое слагаемое, куда более уместное, чем мы способны вообразить. Вот и все.

— Если ты думаешь, будто хоть что-то объяснил…

— Конечно, не думаю. Я же не дурак. Кстати, ты знаешь Маринин адрес?

— Нет. Откуда?

— Вот и я не знаю. Нарочно не спрашивал. Чтобы мы с тобой не имели ни малейшей возможности выяснить, что творится сейчас в одном из деревянных домов Жверинаса. Сидит ли там за своим рабочим столом наша Марина? Или совсем другая женщина в домашнем свитере с белкой на животе? Ликует она или печалится, плачет или поет? Продолжает рисовать или бросила? Помнит ли свое имя? Что за лицо глядит на нее из зеркала, какими вопросами она сейчас задается, что увидит во сне? Это больше не наше дело. И не наша игра.

— Я тебя совсем не понимаю.

— Слишком давно бросил учить немецкий, да? Не обольщайся, ты понимаешь каждое мое слово. И совсем не потому, что действительно неплохо знаешь язык.

Допил остывший «беличий» кофе и ушел, помахав на прощание с видом столь торжествующим, что это вполне заменило коронное обещание: «Я тебя убью».

И так убил. В некотором смысле.


Может быть, именно поэтому Анджей отправился потом не домой, а на проспект Гедиминаса. Свернул налево и быстрым шагом пошел мимо витрин закрытых уже магазинов, мимо театра, бильярдного клуба, бронзовой собаки в очках у входа в «Оптику», мимо Лукишской площади, мимо кондитерской, книжного и очередного кафе с оранжевым ромбом, дальше, дальше, до самой реки. Только на мосту остановился, спросил себя: «Зачем тебе в Жверинас?» Да ясно же, незачем. Просто так, назло чертову немцу. Вот просто назло.

Перешел на другой берег, свернул направо, на улицу Витауто, а оттуда на Пушу. Был уверен, что сразу узнает Маринин дом. Заходить, конечно, не собирался. Только заглянуть в окно. Она наверняка дома и уже давно зажгла свет. И окна нараспашку по случаю летнего вечера, какой дурак станет запираться от запахов увядающих трав, речной воды и дыма впервые за все лето растопленных печей. Посмотрю, увижу, что она есть, что с ней все в порядке, сидит, рисует, и…

Сидела, рисовала, и окно было открыто, и свет горел. Смотрел на нее долго, не таясь, — все равно не заметит, очень уж занята. Но отошел от окна почему-то на цыпочках и еще долго стоял потом на другой стороне улицы, спрятавшись за толстым липовым стволом. Не понимал зачем. И вообще ничего не понимал.


— Надо же, ты нашел Маринин дом, — сказал Фабиан Файх. — Назло мне взял и нашел! А я-то, дурак, почти не надеялся.

На этот раз он не подкрался сзади, не возник из ниоткуда, не слез с дерева, даже из соседнего подъезда не стал выскакивать с криком: «Сюрприз, сюрприз!» Просто пришел со стороны улицы Витауто, поочередно переставляя ноги, как приличный человек. И шорты свои одиозные, кстати, сменил на обычные джинсы. Может ведь, когда хочет.

Добавил:

— Готов спорить на что угодно, вы не были знакомы прежде. Я бы заметил. И домой ты ее не провожал.

— В каком-то смысле провожал. То есть не отправился за ней следом, у меня в пятницу своих дел было невпроворот. Но почему-то видел, как Марина идет домой. Не глазами. И даже не в воображении. Как-то еще. Не знаю как. Хотя по идее мне было все равно.

— А мне было не все равно, — признался Файх. — Буквально извелся от любопытства. Очень хотел за ней проследить. Но не мог себе позволить. Нет принципов более священных, чем дурацкие правила игры, которую сам же и придумал. И вдруг появляешься ты! Поднимаешься и идешь не раздумывая. И сразу приходишь куда надо. Как я до сих пор без тебя обходился, вот чего теперь не пойму.

— Ты в окно сперва загляни, — сказал Анджей. — Сразу пройдет желание меня хвалить.

— Конечно, загляну. Всегда интересно, кто во что дома одет. Особенно когда человек живет один и его вообще никто не видит.

Сделав столь легкомысленное признание, Файх перешел улицу, немного поболтался у Марининого окна и вернулся, довольный, как накормленный кот. Интересно, с чего бы.

— Видишь, куда-то не туда я нас привел, — вздохнул Анджей.

— Да ну, — поморщился немец. — Сам прекрасно знаешь, что туда. Не выдумывай. Не вынуждай меня заново все объяснять. Не порти мне праздник.

— Ладно, не буду.


Обратно пошли вместе. Когда переходили мост, спросил:

— А как же мальчишка?

— В смысле? Что — «как»? О чем ты?

— Эрик теперь тоже исчезнет? И у его бабушки появится другой внук? Как ты говорил, «более уместный»?

— А, вот ты о чем. Ну что ты. Неужели думаешь, будто со всеми людьми должно происходить примерно одно и то же?

Пожал плечами:

— Похоже, именно так я и думаю. И поэтому мне очень скучно среди людей.

— Понимаю. Но, к счастью, ты заблуждаешься.

— Правда, что ли?

— Зуб даю! — рассмеялся Фабиан Файх, продемонстрировав чуть ли не сотню распрекрасных белых зубов, уже готовых к раздаче. А потом серьезно добавил: — Некуда ему исчезать. Да и незачем. С таким прекрасным талисманом теперь только жить да жить. Я ему даже немного завидую — сам бы хотел вот так, с самого детства, влипнуть в подобную историю. Ужасно интересно, как все теперь у него будет складываться. Но в отдаленное будущее даже ты меня не проведешь. Потому что будущего нет. Некуда вести.

— А прошлое? Хоть оно-то есть?

— Сложный вопрос. Теоретически прошлого тоже нет. Вообще ничего, кроме текущего момента. А на практике то и дело выясняется, что некоторые фрагменты прошлого отлично сохранились, спрятавшись в складках времени, прилипли к нему, как кошачья шерсть, лежат там такие живые, будто все происходит прямо сейчас. Они, собственно, и есть «прямо сейчас». И это — навсегда. Такой вот удивительный парадокс.

Сказал:

— Ты натурально сводишь меня с ума. Но при этом почему-то не бесишь. А даже наоборот, каким-то образом успокаиваешь. Как будто я давным-давно привык к твоей болтовне. Как будто так было всегда. Как будто ты мой друг детства, и я даже рад, что ты наконец нашелся.

— Примерно так и есть, — подтвердил немец. — Я и сам рад.

Дальше шли молча. Только перед тем, как свернуть к своему дому, Анджей спросил:

— Слушай, а какого черта ты все время обещаешь меня убить?

— Потому что это правда, — безмятежно ответствовал немец. — Потому что я здесь за этим. Потому что я тебя убью.

И, заговорщически подмигнув, нырнул в ближайшую подворотню. Даже жаль. Не так уж хотелось сейчас оставаться в одиночестве. Вернее, совсем не хотелось.

Но, простояв полчаса под душем, то и дело меняя температуру воды с горячей на ледяную и обратно, решил, что и так неплохо. Пустая, светлая, ясная голова. И совсем не скучно жить с такой головой, даже сейчас, сидя на чужой постылой кухне, сданной ему во временное, чересчур затянувшееся пользование. Потрясающее ощущение.

Подумал: «Очень хорошие последние дни жизни мне выпали. Надо же. Совершенно на это не рассчитывал».


В пятницу вышел из дома задолго до семи. Добирался до улицы Лабдарю даже не самой дальней, а вообще не дорогой, нарезая по городу хаотические, постепенно сужающиеся круги. Заставлял себя притормозить, напоминая: время, время! Вспомни о времени. Сегодня оно идет гораздо медленней, чем ты. Пил сидр в кафе на Пранцишкону и Швенто Казимеро, вино на Литерату, кофе на Траку, Вокечю и Пилес; выпил бы и того, и другого, и третьего еще в доброй дюжине приглянувшихся мест, но сколь бы ненасытен ни был человеческий дух, возможности прилагающегося к нему брюха обычно драматически ограничены. Видимо, поэтому в половине седьмого зашел все в тот же «Кофеин» на Вильняус и купил кофе на всех. Холодный апельсиновый для Габии с синей челкой, крепкий лаконичный «Flat White» для длинного Даниэля, миндальный капучино для Греты Францевны — вдруг согласится попробовать? Холодное какао с мороженым для Эрика — дети обычно не любят кофе, сам в его годы терпеть не мог эту горькую дрянь. И приторное «беличье» латте для Файха — еще раз, чтобы проняло. Пусть выпьет за здоровье Марины, где бы она сейчас ни была. Кто бы ею сейчас ни был. А если не осилит всю порцию, ничего, я допью.

Плотно закрыл все стаканы крышками, кое-как ухватил этот букет и понес. Идти-то всего ничего — через двести метров, перед банком свернуть налево, в большой проходной двор, где всего два неожиданных поворота спустя выходишь на территорию, безжалостно оккупированную немецким захватчиком в розовых шортах. Прямехонько под его балкон.

Сказал столпившимся наверху:

— Если никто не спустится, чтобы открыть мне дверь, я уроню все эти стаканы. И вы останетесь без кофе. Тогда ничто не будет отвлекать нас от занятий.

Файх материализовался внизу буквально секунду спустя. Распахнул дверь. Сказал:

— Кофе на всех! Прекрасная идея, спасибо! И как я до сих пор без тебя обходился?

— Это ты уже говорил. В Жверинасе.

— Помню. Но ответа на этот вопрос у меня по-прежнему нет. Проще уж представить, что без тебя меня вовсе не было. А потом я приснился тебе, и понеслось. Это хотя бы более-менее логично.

— Если ты мой сон, какого черта ты все время говоришь по-немецки?

— Видимо, просто для смеха. У тебя довольно своеобразное чувство юмора. Но я не в обиде. К тому же для нашей Греты Францевны это, пожалуй, единственный шанс.

Очень хотел переспросить про Грету Францевну: что за шанс? Почему последний? Шанс — на что? И вообще, при чем тут она? Но почему-то не решился. И, вопреки недоумению и любопытству, был уверен, что правильно сделал.


Грета Францевна, чье кресло снова вынесли на балкон, выглядела сегодня бодрой и посвежевшей. С удовольствием приняла угощение, поблагодарила, попробовала. Сказала: «Как вкусно!» — и глаза ее заблестели от набежавших слез. Но щеки остались сухими.

— Ты угадал, с апельсином — мое любимое, — обрадовалась Габия.

— Спасибо! — восторженно выдохнул Эрик.

— Всегда хотел, чтобы капучино было хотя бы вдвое крепче, чем обычно готовят в кафе, — сказал Даниэль. — И вот, оказывается, где-то такое делают!

— Ты очень злопамятный человек, — усмехнулся Файх, пригубив свою порцию.

— Нет, просто экономный. Решил, что это единственный напиток в меню, которого гарантированно хватит на двоих.

— Твоя правда. Оставлю тебе половину, не жалуйся потом. Габия, ты готова к уроку?

— Конечно, готова. Хороша я была бы, если бы упустила такое развлечение!

Подумал: «Надо же, она больше не растягивает гласные». И не удержался, спросил:

— А на других языках ты теперь тоже не заикаешься?

— Ты заметил, да? — обрадовалась она. — Но как?

— Ты перестала говорить нараспев. И вообще изменилась. Не могу сказать, в чем именно, я же тебя почти не знаю. Но сегодня ты выглядишь очень храброй и веселой. Я не к тому, что раньше ты казалась печальной трусихой. Просто ни эти качества, ни их отсутствие не бросались в глаза. А теперь бросаются.

— Правда? — обрадовалась она. — А еще у меня глаза теперь голубые. Никто, кстати, до сих пор не заметил, даже удивительно. Правда, меня мама еще не видела. Вот как ей объяснить, ума не приложу.

— Сочини какую-нибудь историю про контактные линзы нового образца, которые надо носить не снимая и менять раз в месяц под присмотром специалиста, — предложил Анджей. — Сейчас технологии развиваются так стремительно, что какой бред ни выдумай, непременно окажется похож на правду. Сколько раз убеждался.

— А что произошло с глазами? — спросил Файх. — Почему поголубели? А раньше какие были? Карие? Я, каюсь, не обратил внимания. Рассказывай по порядку.

— Если по порядку, то начать надо с того, что я решила поставить эксперимент, — сказала Габия. — Сейчас объясню, какого рода. Совершенно очевидно, что и с Мариной, и с Эриком случились очень необычные происшествия, верно? Сразу приходит в голову, что это связано с твоей будущей книгой: час, прожитый, чтобы стать ее эпизодом, оказывается чуть ли не интересней, чем вся предыдущая жизнь. И я захотела проверить… — Она замялась, подбирая слова.

— Проверить, на что способна моя книга? — подсказал Файх. — Что она станет делать, если ты на целый час запрешься в шкафу, закрыв глаза и заткнув уши? Молодец. Мне бы на твоем месте тоже стало интересно.

— Ну, так далеко я не зашла. Просто осталась дома и затеяла уборку.

— По-моему, это даже серьезней, чем запереться в шкафу, — похвалил ее немец. — В шкафу можно заснуть и увидеть какой-нибудь сон, а то и парочку местных призраков накрыть с поличным, если повезет. А за уборкой даже не погаллюцинируешь толком — отвлекает!

— Я тоже так подумала, — кивнула Габия. — И поначалу все было довольно скучно. Ну, то есть обыкновенно. Никаких удивительных происшествий, никаких странных мыслей в голове, даже стихи сочинять не принялась, хотя обычно именно так себя во время уборки развлекаю. Но у меня очень маленькая, почти пустая комната, так что я быстро ее убрала. И получаса не прошло. Тогда я отправилась мыть ванную. И начала с зеркала, оно было все в следах от брызг воды, мыла и зубной пасты — ужас, короче говоря. Самое время за него взяться. Так я думала и терла зеркало столь сильно, что… Только не смейтесь! Я стерла свое отражение. Понимаю, что с точки зрения законов физики это невозможно, но я действительно отмыла зеркало от своего отражения, словно оно было просто грязным пятном. И осталась, как дура, совсем одна в ванной, перед чистым пустым зеркалом, думая, кому бы позвонить, чтобы пришел и поддержал меня в столь нелепой беде. Но в итоге так никому и не позвонила. Наверное, это и есть настоящее одиночество, когда некого позвать в свидетели — не то чуда, не то собственного безумия. Я имею в виду, когда никому не доверяешь настолько, чтобы прямо спросить: «Что ты там видишь? Хорошо, спасибо. Как ты думаешь, я сошла с ума? Ладно, и что теперь делать?»

— Да, — эхом откликнулся Даниэль, — так и есть.

— Я бы тоже никому не сказал, — вставил мальчишка Эрик. И, подумав, добавил: — Кроме вас.

— Значит, мы хорошие. И не зря живем на свете, — улыбнулась Габия. — Я бы тоже позвонила кому-нибудь из вас. Но мы почему-то до сих пор не обменялись телефонами. И я осталась наедине с этим дурацким чисто вымытым зеркалом. Пришлось сказать себе, что я просто сплю. Вранье, зато с ним гораздо спокойнее. И сразу не страшно, а весело. Обычно когда во сне понимаешь, что это сон, начинается самое интересное. Можно самой решать, что будет дальше. И командовать всем происходящим. Оно не всегда слушается, но все-таки чаще получается, чем нет… Короче говоря, я решила, что теперь в моем чистом зеркале появится Катька.

— Кто?

— Катька. Когда я была совсем маленькая, придумала себе старшую сестру Катьку. Странное имя для любимой сестры, согласна. Но как раз с имени все и началось! У нас во дворе жила девочка Катя, гораздо старше меня; когда я в школу пошла, она уже была в выпускном классе. Поэтому мы никогда не дружили, я ее только в лицо знала, а она меня вообще вряд ли замечала. Но это совершенно неважно. Дело вообще не в ней. Просто, сколько себя помню, во дворе вечно кричали: «Катька! Катька!» Друзья звали ее играть, бабушка — обедать, а вечером родители — домой. Всех, конечно, время от времени звали. Но у Катьки было очень много друзей, а кроме мамы с папой еще бабушка, дед и, кажется, тетка или две — в общем, большая семья, и все жили в нашем дворе, поэтому ее имя звучало гораздо чаще других. Летом, когда все окна нараспашку, целый день, с утра до вечера на разные голоса: «Катька! Катька!» Под эти крики я просыпалась и засыпала, а если Катьку подолгу никто не звал, мне становилось тревожно, как будто в мире сломалась какая-то тайная, маленькая, но очень важная пружина. До сих пор, кстати, каждый год заново удивляюсь: надо же, лето на дворе, окна распахнуты, а Катьку никто не зовет — почему?.. Но ладно, мало ли, что сейчас. А в детстве меня зачаровало само звучание слова: «Каааатька». Детям часто нравятся разные странные вещи. Ребенок может отчаянно, до слез влюбиться в пустой флакон из-под духов, часами разглядывать узоры на старом ковре, тащить в постель отцовскую коробку с гвоздями или сломанный телефонный аппарат, днями напролет долбить одну и ту же клавишу пианино, обниматься с телевизором, потому что внезапно понравилось лицо диктора новостей. Да все что угодно может приворожить ребенка, это непредсказуемо. И моей первой любовью стало слово «Катька». Со временем я узнала от взрослых, что это просто имя девочки, причем грубая форма, нехорошо так говорить, правильно «Катя», «Катерина». Но мне было все равно, грубо это звучит или нет. Мне нравилось. Я, конечно, захотела, чтобы меня тоже звали Катькой. А родители не соглашались. Дескать, ты — Габия, и точка. Я плакала и просила, это не помогало. Чарующее имя по-прежнему ежедневно звучало во дворе, маня и дразня. И как-то незаметно я пришла к идее, что Катька — это на самом деле моя сестра. Старшая сестра, о которой я мечтала, сколько себя помнила. Очень похожая на меня, только лучше, высокая, загорелая, с голубыми глазами и синими волосами. Правильно смеетесь, синие волосы — это тоже моя детская мечта. Чуть ли не единственная, которую удалось осуществить. Уже четвертый год крашусь, и не надоедает. Как будто так и надо, вернее, как будто только так и можно. А у моей выдуманной Катьки синие волосы были свои, от рождения. Ну, она у меня, как несложно догадаться, вообще была идеал и совершенство. Во всем. Бегала быстрее всех во дворе, не боялась залезать на самые высокие деревья и сидеть на крыше, на самом краю, болтая ногами, могла побить любого хулигана, знала все на свете, говорила на ста языках — в отличие от меня, не заикаясь. И даже умела читать! И читала мне сказки каждую ночь перед сном, вместо мамы, которая так быстро уставала, что я перестала ее просить. И говорила: «Ты моя любимая младшая сестренка». Говорила: «Спи спокойно, я тебя от всего защищу». Я ей верила. Даже когда совсем выросла, всякий раз, попав в опасную или просто неприятную ситуацию, думала: «Катька, ты же обещала меня защищать», — и все как-то благополучно улаживалось, беда проходила стороной, недоразумения разъяснялись, а врагам внезапно становилось не до меня. Мне всегда удивительно везло — это я только теперь, задним числом, понимаю. Спасибо Катьке.

— И ты решила, что в зеркале должно появиться ее лицо? — обрадовался Файх. — Ловко!

— Ну да. Я всегда вспоминаю Катьку, если мне страшно или просто одиноко. И тогда тоже вспомнила. И решила: раз так, пусть она будет в зеркале вместо меня. Свято место пусто не бывает, а лучше Катьки заместителя не придумаешь.

— И у тебя все получилось, — не спросил, а констатировал немец.

— Ну да, как видишь. И оказалось, что, если Катька — мое отражение, значит, я сама теперь и есть Катька. Поэтому у меня голубые глаза. И я больше не заикаюсь, даже когда говорю по-литовски и по-английски. И вроде бы не боюсь высоты. Еще не успела проверить, но планирую в ближайшее время. И я снова отражаюсь в зеркалах! Это только кажется пустяком, а на самом деле довольно важно, если собираешься и дальше жить среди людей.

— По-моему, ты вернулась с отличной добычей, — подмигнул ей Файх.

— По-моему, тоже, — согласилась Габия. — Знать бы еще, откуда я вернулась.

— Из моей книжки, откуда еще. Из «Книги перемены мест слагаемых», которую я сейчас пишу с вашей помощью. Похоже, нам всем повезло друг с другом. Вы — безупречные персонажи, как на подбор, сам ни за что таких не выдумал бы. А я, как внезапно выяснилось, добрый сказочник. Быть моим персонажем легко и приятно. Честно говоря, прежде я не был в этом уверен. Но теперь вполне спокоен на свой счет.

Анджей ухмыльнулся про себя: «Ты-то, может, спокоен, а нам каково?» Но говорить, конечно, не стал.


Шел домой под раскаты далекого грома, двумя руками придерживал сердце, рвавшееся из-за ребер наружу, на запад, туда, где наливались свинцовой тьмой тяжкие тучи, навстречу грозе, навстречу грядущему дождю, навстречу какой-то иной жизни, единственной, настоящей, которой не было никогда. Кроме которой ничего не было.

Остановился, когда понял, что сейчас, чего доброго, упадет на блестящий от еще не пролившегося дождя тротуар, лицом вниз, как перебравший пьянчуга, потому что и правда пьян — то ли от сладкого «беличьего» кофе, то ли от слишком большого глотка первого осеннего ветра, прилетевшего из будущего, которого, как мы недавно окончательно и бесповоротно решили, нет.

Прислонился спиной к толстому древесному стволу. Думал, пытаясь хоть как-то собраться: «Я — человек, позади меня дерево каштан, сверху небо, под ногами земля, скоро пойдет дождь», — и сам себе не верил. Ничему нельзя верить при свете далеких звезд, когда они синие-синие — все как одна. Стоял, безуспешно пытался вдохнуть полной грудью густой, влажный августовский воздух, чувствовал себя рыбой, насильственно вытащенной из воды, знать бы еще, что это был за водоем и как туда вернуться. Подумал: «Наверное, в таких случаях добрые католики молятся, а я не умею. Но все равно можно попробовать как-то поговорить». И действительно сказал вслух, едва ворочая непослушным, заплетающимся языком:

— Если весь я — только тяжкий серый свинец, так и не превратившийся в золото, если скудное подобие смысла, вмещающееся в меня, и есть весь смысл, тогда отмени меня, Господи. А если есть хоть что-то еще кроме этого, тогда ладно, на таких условиях я согласен быть дальше, оставь все как есть.

Совершенно не удивился, когда в небе полыхнула дюжина молний сразу. Самое время! Но потом, стоя под внезапно хлынувшим холодным, почти осенним ливнем, слушая уже совсем близкий гром, понял, что по-прежнему существует. И не то чтобы обрадовался, скорее просто ошалел от неожиданности, как ребенок, получивший подарок к чужому дню рождения.


Конечно, не мог потом уснуть, и работы, как назло, не было, не только срочной, вообще никакой. Уже под утро перебрался из кровати в кресло у окна и там наконец задремал — сидя в неудобной позе, да еще и лицом на восток, чтобы восходящее солнце светило прямо в глаза. Хочешь хорошенько выспаться — спроси меня как.

Наверное, из-за яркого утреннего света приснилось, что они с Файхом играют в футбол, носятся по небу, как по полю, и вместо травы под ногами у них примятые облака, а вместо мяча солнце. Сперва забивал один гол за другим, гордился собой, дразнил незадачливого немца, а потом сам встал на ворота и тут же увидел, что прямо в лицо летит огромный пылающий солнечный шар. Поймать его означало сгореть, а не поймать было невозможно, да и глупо, какой вратарь станет уворачиваться от мяча, который сам идет прямо в руки.

Конечно, поймал. Конечно, сгорел. И проснулся — мокрый от пота, дрожащий от возбуждения и настолько счастливый, что жалко было снова засыпать.

Подумал: «Мы так здорово играли». Подумал: «Похоже, я победил». Подумал: «Ай, да какая разница». Подумал: «Вот бы еще сыграть».


Ждал чертова немца весь день. Заранее был готов ко всему, даже холодильник открывал аккуратно, потому что Фабиан Файх вполне мог вывалиться и оттуда. Да откуда угодно вообще! Теоретически. На практике же ничего не произошло.

Вечером даже прогулялся до Лабдарю, зашел во двор, завернул за дом, полюбовался на темные окна, подумал неодобрительно: «Ишь загулял, красавец». Почти обиделся, хоть и понимал, насколько это смешно.

Файх объявился только в воскресенье вечером, вскоре после заката. Никаких фокусов, просто позвонил снизу в домофон. Сказал:

— Одевайся, пойдем где-нибудь выпьем. Ну, или не выпьем, главное — пойдем. Я соскучился.

По дороге смеялся:

— Когда решишь выдумать меня в следующий раз, пусть я буду эксцентричным странствующим богачом, а не командированным инженером. На кой черт мне сдалась эта работа? Для художественной достоверности — так, что ли? Резонно, кто бы спорил. И в будни я, заметь, не ропщу! Но когда тебя в субботу тащат куда-то за город с утра пораньше и на протяжении полутора дней пытают едой, пивом и так называемыми развлечениями, начинаешь думать, что ну ее в задницу, эту художественную достоверность. Свобода дороже. А ты как провел выходные?

— Да никак. Бездельничал, спал и видел сны. В частности, сон о том, как ты запустил в меня мячом, который оказался солнцем.

— Свинство с моей стороны, — покаянно вздохнул немец. — Об солнце запросто можно обжечься! Зато ты провел время гораздо лучше, чем я. Это уже плюс.

Усмехнулся:

— И не говори. Групповые развлечения на природе я бы, пожалуй, не пережил. А тут проснулся в холодном поту, побежал в душ, сварил кофе и через полчаса был как новенький.


Вечером в воскресенье все закрывается рано, так что поцеловали с десяток запертых дверей, пока не обрели счастье в маленьком баре на Тилто, вынесли это счастье в душную, душистую ночь, сидели на краю тротуара, потягивая пиво, курили, щурились от наслаждения, бессмысленно улыбались водителям автомобилей, изредка проезжавших мимо, те удивленно улыбались в ответ. Немец болтал без умолку, пересказывал душераздирающие подробности своего уикенда, антропологически злословил, развлекал, смешил. «Совсем как настоящий, — ухмылялся про себя Анджей. — Совсем как настоящий, надо же, а».

Проводил его потом до Лабдарю. Ну как проводил, просто им было по дороге, ему — чуть дальше. Во двор заходить не собирался, Файх не юная девица, впервые возвращающаяся в родительский дом за полночь, следовательно, к подъезду его доставлять не обязательно. Открыл было рот, чтобы проститься до завтра, но, увидев на ступеньках перед дверью магазина «Зодиак» знакомый силуэт в зимнем пальто, непроизвольно вцепился в руку немца, как дети хватаются за отцовскую ладонь перед лицом неведомой опасности, невероятного приключения, долгожданного сюрприза — все равно.

— Удивительно даже не то, что ты боишься безобидную старушку Грету Францевну, — сказал Файх. — Удивительно, что больше никто ее не боится. Неужели не чуют?

— Не чуют — что?

— Что она пришла к нам из позапрошлого ноября. Я уже говорил. Думай что хочешь, но это правда. Очень страшная правда, на мой взгляд. Впрочем, это ты как раз и сам знаешь.

Подумал: «Да ни черта я не знаю».

— Вернее, чуешь, — исправился немец. — У тебя прекрасное чутье.

— Извините, я не хотела причинять беспокойство, — сказала старуха, поднимаясь со ступенек им навстречу. — Сейчас пойду к себе. Села, потому что голова закружилась. Ничего, проходит, уже почти прошла. А кружилась так сильно, так сладко, словно я снова учусь танцевать вальс. Хотя я уже давным-давно выучилась; мне тогда сшили белое платье. Я танцевала с отцом, был мой день рождения, мне исполнилось пятнадцать лет. Мы кружились, кружились, летели куда-то под музыку, почти не касаясь пола, я в новом белом платье, отец в своем лучшем костюме, и он говорил: «Какая ты счастливая, Грета, все у тебя впереди». Но впереди оказалось так мало! Меньше, чем ничего. Так холодно, так стыдно, так убого и скудно, что мне проще думать, будто в моей жизни не было вообще ничего, кроме детства. Зато оно было всегда, и еще будет, будет! Я всегда ношу его с собой под отцовским пальто, оно там как раз помещается. И смотрите! — Грета Францевна протянула к ним руку в толстом жестком драповом рукаве. — Этому пальто уже почти сто лет, но оно до сих пор не истлело. Вот что значит носить за пазухой собственное детство, время уважает настойчивых и порой идет на мелкие уступки. Хотя лучше бы оно сохранило не пальто, а девочку в белом платье, которая научилась танцевать вальс.

Старуха умолкла. И вдруг с неожиданной злостью добавила:

— Незачем было учиться. Не пригодилось.

Развернулась и стала спускаться по лестнице. А они растерянно глядели вслед.

— Ты видел, куда она ушла? — наконец спросил Файх.

— Ну так по лестнице же, вниз…

— А это ничего, что у так называемой лестницы всего две ступеньки?

— По-моему, ничего. В свете последних событий мне это кажется вполне обычным обстоятельством.

— Твоя правда, — вздохнул немец. — Но мне все равно обидно. Никак не могу за ней уследить. Не дается!

Сказал:

— Просто в следующий раз надо не ждать, а сразу пригласить ее на прогулку. Предложить руку, придерживать под локоть, как положено галантному кавалеру, и пусть идет, куда сама захочет.

— Ладно, — невозмутимо кивнул Фабиан Файх. — Попробуем так.

И пошел к своему подъезду.

Крикнул ему вслед:

— Эй, а когда ты меня убьешь?

— Всегда, — пообещал немец. Остановился, обернулся и еще раз четко, по слогам произнес: — Всег-да.

Совершенно невозможный тип.


В понедельник, собираясь на Лабдарю, вдруг подумал: «Сегодня по идее рассказывает Даниэль. И получается, все? Мой сон про „Книгу перемены мест слагаемых“ Файх сразу зачел как выполненное задание, а Грета Францевна вряд ли станет делать уроки. Хотя кто ее знает, у нашего немца особо не забалуешь. Ладно, но что потом?»

Подумал: «Ясно что. Сегодня уже девятнадцатое. Скоро у Файха закончится командировка, а вместе с нею август, и все, и все. И все».

Подумал: «Не надо драматизировать. Август, конечно, закончится, куда ему деваться, но я-то, счастливчик, не доживу до этого дня. Немец твердо обещал меня убить, а значит, ему придется сделать это до конца командировки. Не приезжать же из-за меня в Вильнюс еще раз, зимой. Глупо убивать людей, когда вокруг темно и холодно. Я бы точно не стал».

Подумал: «Надеюсь, он не шутил».


Вышел из дома в половине седьмого. И когда пришел на улицу Лабдарю, тоже была половина седьмого — на телефоне и на наручных часах, с которыми на всякий случай сверился. Хмыкнул, одолел две ступеньки, ведущие в открытую еще эзотерическую лавку, извинился, спросил, который час. Услышал: «Половина седьмого», — поблагодарил, вышел. Подумал: «Ладно, будем считать, что неумолимый Кронос просто велит мне снова купить кофе на всех». И отправился в «Кофеин» на улицу Вильняус, где, кстати, тоже была половина седьмого, но это ладно, сколько тут идти. Однако пока стоял в неожиданно длинной очереди, собравшейся по милости новенького баристы, очень красивого, но отчаянно лопоухого юноши, который легко справлялся с кофейным аппаратом, зато над кассой всякий раз зависал надолго, мучительно краснел, по нескольку раз перебивал один и тот же чек, путался в сдаче. Хотя держался, надо отдать ему должное, молодцом, ни на миг не прекращал приветливо улыбаться. Ради его улыбки вполне можно было потерпеть задержку; впрочем, о задержке речи нет, когда на часах все еще половина седьмого, сколько ни стой в этой дурацкой очереди за кофе, сколько ни перечитывай надпись на стене «In Coffee we trust», сколько ни ухмыляйся про себя: «Во что еще и верить».

— Прекрасно, — сказал Файх. — Я успел! Сегодня мой черед покупать кофе, и не спорь. Будем считать, ты просто занял для меня очередь, которая как раз подошла. За это большое спасибо. Я поздно освободился, еще немного, и никакого кофе, даже на урок опоздал бы, а это совсем никуда не годится — когда гости ждут тебя на улице.

Усмехнулся:

— Так это ты остановил время?

— А разве его кто-то остановил? По-моему, оно идет, причем даже быстрее, чем ему положено, — если опаздываешь, всегда так.

— Лично я вышел из дома в половине седьмого. Пришел на Лабдарю, потом сюда, и вот уже черт знает сколько тут стою, даже ноги начали уставать. И вот, погляди!

Сунул немцу под нос часы, а потом и телефон — для сверки показаний. Хронометры смущенно переглянулись и выдали 18:33.

Подмигнул:

— Похоже, они пошли сразу после того, как ты тут появился. Ну а что, нормально, почти полчаса в запасе, очередь подошла, а идти отсюда до твоего дома две минуты, все можно успеть. Вот в чем, значит, секрет вашей хваленой пунктуальности. Когда немец опаздывает на свидание, для его визави останавливается время. Очень удобно!

— Думаешь, так? Это я лихо, конечно, — озадаченно протянул Файх. — Это я молодец.

И, уже когда получили заказ и сгребали с прилавка картонные стаканы, добавил:

— Удивительно на самом деле не то, что по моей милости время остановилось для тебя. А то, что именно ты мне это объясняешь. А не наоборот.

Кивнул:

— Да, ты очень качественно свел меня с ума. И так быстро! Август еще не закончился, а я уже забыл, что бывает какая-то иная логика, кроме сумрачного морока, воцарившегося в моей голове. Таково влияние углубленного изучения немецкого языка на неокрепшие юные души.

— Тоже мне юная душа выискалась, — ухмыльнулся Файх.

— Конечно, юная. Всего-то полторы вечности от роду.

— Ничего, — пообещал немец. — Скоро будет две. Отметим. Выпивка с меня.


Подъезд был заперт, как и положено, зато дверь квартиры Файха слегка приоткрыта, оттуда на лестницу струился густой яблочный дух.

— Грета Францевна? — понимающе спросил Анджей.

— Понятия не имею. До сих пор она не… Впрочем, мало ли что было до сих пор.

Старуха действительно оказалась на кухне. Когда они вошли, как раз вынимала из духовки пирог, используя слишком длинные рукава своего пальто как прихватки.

Деловито объяснила:

— По маминому рецепту. Лет пятьдесят, наверное, его не пекла. У меня и плиты-то нормальной дома не было, только дровяная печь. Но я, похоже, не разучилась.

— Пахнет как в раю, — сказал Файх. Таким тоном, словно не комплимент делал, а констатировал факт: когда я в последний раз был в раю, там пахло именно так.

Пирог немедленно разрезали и попробовали, обжигаясь, дуя на пальцы, роняя горячую начинку на засыпанный мукой стол, с набитыми ртами прославляли труд Греты Францевны, да столь слаженным дуэтом, словно репетировали этот номер с самой весны.

— Так удивительно, — сказала старуха. — Я снова испекла яблочный пирог, и меня хвалят, да еще по-немецки, как дома. Всегда знала, что так больше не будет, что не доживу до этого дня. Но, получается, дожила?

— Получается, — твердо сказал Файх. — И все остальное тоже получится. Я точно знаю.


Причащали пирогом и кофе всех входящих — мальчишку Эрика, голубоглазую Габию, длинного Даниэля, который был сегодня как-то особенно безучастен, собран и хмур, ни дать ни взять самурай перед битвой. Но яблочный пирог Греты Францевны ненадолго лишил равновесия даже его.

Однако на балконе Даниэль снова собрался. Сразу сказал:

— Я должен предупредить вас, что у меня очень бедный язык. Поэтому расскажу коротко. Много смысла будет потеряно. Но или плохо, или никак.

— Ничего, — успокоил его немец. — Значит, будем искать потерянный смысл все вместе. И не удивляйся, если найдем его больше, чем было поначалу.

— Хорошо, — кивнул Даниэль. — Надеюсь на это. И верю — вам? В вас?

— Неважно. Лишь бы верил.

— Верю. И поэтому скажу правду: я боялся выполнять твое задание. Я не очень трусливый человек. Иногда даже храбрый. Но вдруг испугался. Не знаю чего.

— Конечно, ты знаешь, — мягко сказал Файх. — Испугался, что твоя жизнь внезапно закончится. И начнется какая-то совсем другая, о которой пока даже смутно не догадываешься, понравится она тебе или нет. Но подозреваешь, что назад дороги уже не будет. Правильно, в общем, подозреваешь. Все так. Глупо было бы делать вид, будто до сих пор не понял, чем мы тут занимаемся. Вернее, что тут с нами происходит — не по нашей, по собственной воле. Само.

— Примерно так я сказал бы, если бы умел, — согласился Даниэль. — Именно этого боялся так сильно, что не стал делать задание ни в субботу, ни в воскресенье. Думал: только не сейчас, потом, потом. А сегодня на работе понял, что у меня не осталось времени. Мы же встречаемся в семь! И тогда я пошел обедать — для твоей книги. Обеденный перерыв длится ровно час. Это удобно. Но я не пообедал. Потому что увидел на улице мужчину. Он был довольно старый. Но не очень. Не знаю, как правильно назвать.

— Пожилой, — подсказала Габия.

— Да, спасибо. Пожилой. Он лежал на тротуаре и умирал. Люди шли мимо, думали, просто пьяный. Это понятно, он довольно плохо выглядел. Бедно и… не очень чисто. Я тогда подумал: вот зачем нужно всегда быть хорошо и опрятно одетым. Чтобы незнакомые люди сразу позвали врача, если начнешь умирать на улице. Чтобы не шли мимо. Иногда это довольно важно.

— Иногда это довольно важно, — эхом повторил Файх. — Но ты не прошел мимо? Сразу понял, что происходит?

— Да, я понял. Я видел пьяных и видел, как умирают. Довольно большая разница. У меня отец умер в больнице, я был рядом. А еще раньше умер брат. И не только они. Рядом со мной часто умирали люди. Близкие и просто знакомые. Чаще, чем обычно. Никогда не понимал, почему так. Есть мои ровесники, которые ни разу не были на похоронах. У них еще даже бабушки и дедушки живы, вся семья. А у меня осталась только старшая сестра, она живет с мужем в Америке. Я ее давно не видел. Но это сейчас неважно. То есть важно, но только потому, что там, на улице, я сразу понял, что происходит. И вызвал «скорую». Остался ждать, когда приедет. Сел рядом с человеком, прямо на землю. Не мог оставить его одного. Ему было очень страшно. Я взял его за руку и держал. И страшно больше не было, ни умирающему, ни мне. Было хорошо. Нет, не хорошо. Легко. Правильно. Нормально. Как будто так и надо. Как будто так было всегда, и мы привыкли. Он лежал, я сидел рядом. Мы разговаривали. Рассказывали друг другу разные вещи, как давние друзья. Он рассказал, что научился читать в пять лет, а у отца было много книг про приключения. Читал, думал, что все взрослые так и живут, мечтал стать путешественником, моряком и охотником. Но потом вырос и узнал, что книги — это просто фантазия. Все неправда. Взрослые люди так не живут. Очень обидно! И ему стало все равно, что будет дальше. Все равно, как жить, если как хочешь — невозможно. А я тоже рассказывал про детство. Как ездил с родителями в отпуск на поезде. И думал, что поезд — самое прекрасное место на земле. Такой удивительный дом, где ты сидишь у окна, пьешь чай, а комната в это время движется, едет из одного города в другой. И когда ты спишь, поезд тоже едет. Просыпаешься утром в незнакомом городе, чудеса! Я тогда решил стать проводником, чтобы всегда ездить… Нет, даже не поэтому. А просто чтобы быть там хозяином, а не гостем. Важной частью чуда, без которой оно невозможно. Такая была у меня мечта. Потом приехала «скорая», и врач сказал, что человек, с которым я разговариваю, уже умер. А он улыбался, как будто, наоборот, воскрес. Наверное, рядом со мной легко умирать, вот что я тогда подумал. Сказал врачу номер своего телефона — вдруг кому-то понадобится меня найти, задать вопросы. И вернулся на работу. Час как раз прошел. Это все.

— Спасибо, — сказал Файх. — Ты прекрасно справился. И не только с немецким языком.

— Я понимаю, — кивнул Даниэль. — С немецким языком я как раз плохо справился. Многое не смог рассказать.

— Догадываюсь. Но смысл от этого никуда не делся. Наоборот, стал еще более явным. Захочешь — не отмахнешься.

— Да, не отмахнусь. Но как следует жить человеку, рядом с которым легко умирать? Я не могу пойти работать в больницу, я не врач. И никогда не выучусь на врача. Меня чуть не исключили из школы после урока биологии, на который учитель принес… длинные, тонкие, ползают — это что?

— Змеи?

— Нет-нет. Гораздо меньше.

— Червяки? — подсказал Эрик, страшно довольный, что наконец-то может помочь.

— Да, наверное, червяки. Спасибо. Мы должны были резать их на кусочки. Я отобрал червяков и побежал на улицу выпускать. Потом был скандал. Не люблю, когда убивают просто так. Не для еды и не ради защиты. А в медицинском институте живых лягушек режут, мне друг рассказывал.

— Да не надо тебе ни на кого учиться, — отмахнулся Файх. — Ангел смерти не ограничивает зону своих действий больницами. Бери с него пример. И кусок пирога в придачу. Он того стоит.

— Я очень странно чувствую себя сейчас, — сказал Даниэль, принимая угощение. — С одной стороны, я растерян. Совсем не понимаю, что мне делать и как теперь жить. Или оставить все как есть? А может быть, вообще ничего не случилось? Просто на улице умирал старый человек, а я сидел рядом и фантазировал? И даже его улыбка — это совсем не улыбка, а… Как это по-немецки? Люди дергаются, когда умирают.

— Судорога.

— Да. Может быть, это была просто судорога. Я ни в чем не уверен. И в то же время я чувствую себя человеком, который даже озера большого в жизни не видел, но вдруг оказался на берегу океана. И волна намочила его ботинок. Настоящая океанская волна. И человек вдруг вспоминает, что вырос возле океана, а потом просто об этом забыл. Но теперь все в порядке. Теперь все на местах. Вот так примерно я себя сейчас чувствую. Но это не отменяет ни растерянности, ни сомнений.

— А растерянность и сомнения не отменяют океан, — кивнул Файх. — Это я очень хорошо понимаю.


— В пятницу, — сказал на прощание немец. — Увидимся в пятницу. Больше никаких домашних заданий. Приходите просто выпить и поболтать. В субботу я улетаю. Будем меня провожать.

Ученики растерянно переглянулись. Файх, конечно, с самого начала предупредил, что пробудет в Вильнюсе примерно до конца августа. А суббота — двадцать четвертое, действительно почти конец, все сходится. Но слова — это всего лишь слова. Бледная тень знания. Против твердой уверенности, что Фабиан Файх был в их жизни всегда и, следовательно, будет всегда, просто не может не быть, они бессильны.

— Да, я и сам не понимаю, как проживу без наших встреч, — улыбнулся он. — Сейчас мне кажется, никак не проживу, просто исчезну в тот момент, когда самолет начнет разгон по взлетной полосе. Но это, конечно, неправда. И я не исчезну, и вы не станете обо мне грустить. А если и станете, то не больше, чем об уходящем лете, на смену которому придет прекрасная осень, лучшая осень в нашей с вами жизни, верьте мне.

Почти рассердился на немца. Скорое прощание — не повод так неумело и бессовестно лгать. «Лучшая осень в нашей жизни», ага, знаем, плавали. Ищи дураков.

Развернулся, чтобы уходить, но Файх ухватил его за рукав. Ничего не говорил, просто придерживал, пока не вышли все остальные, а потом потащил за собой обратно на балкон, где осталась сидеть Грета Францевна.

Сказал:

— Грета, милая Грета, спасибо за волшебный пирог. Но теперь пора делать уроки. Моя книга — не какой-нибудь вальс, она пригодится тебе при любых обстоятельствах.

Сказал:

— Идем гулять, дорогая Грета. Для моей книги и для тебя. Или знаешь, черт с ней, с книгой, только для тебя — идем прямо сейчас. Сама выбирай куда.

— Воспитанные мальчики не чертыхаются, — строго сказала старушка.

— Еще как чертыхаются, моя дорогая. Особенно когда хотят смутить юную барышню.

Заулыбалась, разрумянилась, спросила:

— А можно к реке? Не к большой Нерис, с ней мы никогда не могли договориться. А к маленькой речке Вилейке, я часто туда хожу — просто так, смотреть, как она течет.

— Отличный выбор, — кивнул Файх. — Сам лучше не придумал бы. Анджей, будь другом, возьми даму под руку. Я справа, ты слева — для равновесия и веселья.

Ухмыльнулся:

— И для красоты.

— Это само собой, — серьезно согласился немец. — Для красоты игры.

И прошептал почти беззвучно, в самое ухо:

— Только не дай ей исчезнуть. Только не дай.

Дыхание его было холодно, как сентябрьский ветер, и пахло горькими мелкими астрами, которые скоро расцветут на всех окрестных огородах. Или уже расцвели.


Вели старушку по городу, как два заботливых внука, под руки. Всю дорогу в два голоса нахваливали давешний пирог, выспрашивали рецепт, вникая во все подробности, как будто и правда собирались, вернувшись домой, немедленно встать к плите. Спорили, что делать с корицей: сразу покупать молотую или все-таки в палочках, растирать ее потом в порошок перед самым началом готовки — в ступке? в кофемолке? или как? Всерьез обсуждали сорта яблок, поспевших уже в пригородных садах: какие идеально подходят для пирога? Мелкие, зеленые, с нежным розовым пятном на обращенном к солнцу боку, как они называются? Ай, неважно, мы все поняли, о чем речь. Лучше брать еще твердые, кисловатые, недозревшие совсем чуть-чуть, буквально на день или два. Грета Францевна сияла от удовольствия, давала советы, открывала маленькие хитрости, добродушно пререкалась с Файхом, легкомысленно объявившим, будто все яблоки одинаково хороши. И шла все быстрей, все уверенней, и заразительно смеялась, вышучивая ошибки Анджея: «Запекать, мой мальчик. Не „запековывать“, запекать!»

Когда пришли к реке, было совсем темно, но Грету Францевну это не смущало, она стремительно шла по берегу в сторону улицы Кранто, мимо деревянных павильонов фермерского рынка, мимо моста, ведущего на Ужупис, дальше, дальше, туда, где вместо асфальта мокрая от недавнего дождя трава, а вместо фонарей только редкие светящиеся окна зареченских домов да повернувшая на ущерб луна, милосердно показавшаяся из-за туч.

Вцепился в жесткий рукав старухиного пальто, пытаясь нащупать под толстым слоем ткани живую, теплую руку. Не преуспел. Однако, вопреки ощущениям, Грета Францевна не исчезла, напротив, выглядела достоверной, как никогда прежде, — не бледная тень, бодрая разрумянившаяся старушка, уже не ведомая, а влекущая их за собой. Щебечущая, как птичка:

— Вот на этом мосту я люблю стоять по ночам, когда люди спят, а мир просыпается, когда небо темное-темное, а вода светлее, чем днем. И течет, течет!

Послушно повернули за ней к ветхому осыпающемуся мосту, скрытому от любопытных глаз зарослями прибрежного кустарника. Вопреки первому впечатлению, он оказался прочен, даже перила целы, и ступени, ведущие на мост, почти не тронуты немилосердным временем, всего несколько трещин, они не в счет. Поднялись, остановились, повернувшись к серебристой от лунного света воде.

— Течет, — эхом повторил Файх.


Долго молчали, глядя на воду. Наконец немец сказал:

— На первый взгляд, сразу понятно, куда течет река, правда? С востока на запад, от соседней границы к подножию Замковой горы, где сольется с Нерис. Но простым усилием воли можно — не повернуть воду вспять, а настроить собственный взгляд таким образом, что мы явственно увидим, как река течет в обратном направлении, с запада на восток, навстречу завтрашнему утру, нескорому, но неизбежному, как всякое новое рождение.

Анджей, чье предоставленное самому себе сознание все это время развлекалось подобными фокусами, удивленно кивнул. Грета Францевна молчала. Но не исчезала пока — и на том спасибо.

— Если смотреть на текущую реку достаточно долго, то и дело переключаясь из одного режима восприятия в другой, можно подглядеть, как все устроено на самом деле, — вкрадчиво добавил Файх. — Увидеть наконец, что вода течет во все стороны одновременно и от твоей воли не зависит вообще ничего, даже возможность быть или не быть свидетелем ее движения. Это просто происходит. Или нет. Как повезет.

И, зачем-то перегнувшись через перила, откуда-то снизу, из серебряной сизой тьмы клубящегося над водой тумана, сказал:

— Это один из немногих способов хоть что-то узнать про время. Совсем малую часть правды о нем. Но все равно слишком большую, чтобы поместиться в человека. Придется нам теперь всегда быть хоть немного больше самих себя, а то, чего доброго, разорвет.

Хотел ответить: «Я тебя не понимаю». Но вовремя осознал, что это было бы ложью. Все он прекрасно понимал.

— А теперь мне нужна твоя помощь. — Файх уже вынырнул из-под перил и покровительственно обнимал за плечи обоих — Грету Францевну и Анджея. — Надо помочь даме снять пальто, — прошептал он. — Очень бережно и осторожно, с любовью обреченного и яростью получившего шанс, с нежностью бессмертного, с отчаянием первого выдоха, с восторгом последнего вдоха. Без тебя я не справлюсь, ты знаешь.

Не стал задавать вопросов. И делать ничего не стал. Словно бы со стороны наблюдал, как пальцы, внезапно онемевшие, как на легком морозе, не до бесчувственности, только до щекотного звона, медленно движутся вверх по рукаву, к жесткому шву плеча и дальше к отложному воротнику, за который можно ухватиться и слегка, почти незаметно потянуть на себя и вниз, вниз, к земле, дрожащей и сияющей сейчас, как в день сотворения. И Файх тянул на себя и вниз с другой стороны, справа, с севера, где вечность, уставшая быть огнем, может принять форму льда и наконец отдохнуть.

Обжигая ухо морозным дыханием, почти касаясь его ледяными губами, шептал:

— Я сам за ней присмотрю, справлюсь, не сомневайся, а твоя помощь мне нужна тут. Не возвращайся обратно по этому мосту, иди вперед, перейди на другой берег, там лестница и тропинка, выйдешь наверх к Францисканскому кладбищу, а оттуда дорогу и сам найдешь. Отправляйся ко мне домой, поживи там до моего возвращения, прими моих гостей, если вдруг не успею вернуться до пятницы, ничего им не объясняй, просто купи вина, наливай не скупясь, говори с ними о чем захочешь, только обязательно по-немецки, чтобы реальность не заметила образовавшейся на моем месте пустоты, тогда она не будет шокирована моим возвращением и не помешает… вообще ничему не помешает, верь мне.

Подумал: «Да я и так всегда тебе верил, с самого первого дня, с самого первого сна о тебе, а что я всегда забывал их задолго до утра — дело житейское, не только правда о времени не помещается в человека, а еще многие важные вещи. Например, некоторые сны».

Все это, конечно, можно было не говорить, тем более что и немцу было не до разговоров сейчас, когда пальто Греты Францевны оказалось в его левой руке, а подвижный, сияющий, густой комок вечности, который был жизнью девочки Греты, — в правой, теперь они существовали отдельно друг от друга, Грета и ее пальто, и медлить было нельзя. Файх и не медлил, воды сомкнулись над его головой даже чуть раньше, чем он, перемахнув через перила, прыгнул в реку с драгоценной своей ношей, и поплыл во все стороны сразу, и уплыл отовсюду, и остался на дне — навсегда или только до пятницы, как пойдет.


Перешел на другой берег, поднялся наверх, повернул налево, на улицу Полоцко, шел прямо, никуда не сворачивая, вышел из Ужуписа по другому мосту, парадному, увешенному свадебными замками, поднялся на Бокшто и дальше, дальше, ускоряя шаг, как будто за ним гналась целая свора невидимых соглядатаев, которых хорошо бы оставить с носом — просто так, чтобы лишний раз повернуть все по-своему и отметить эту смешную победу бокалом пива в уличном баре на бульваре Вокечю, совершенно пустом по случаю холодного вечера понедельника и снова начавшего накрапывать дождя.

О ключе вспомнил, уже сворачивая во двор на Лабдарю, подумал: «Вот это номер. Не ломать же дверь топором». Но ключ неожиданно обнаружился в нагрудном кармане, точнее, два ключа, связанные тонким металлическим кольцом. Интересно, в какой момент немец их подсунул? Впрочем, неважно.

А код подъезда давно запомнил навек: три и восемь, нажать одновременно. Имя свое проще забыть, чем некоторые тайные сведения, помогающие открывать запертые двери, то и дело встречающиеся на нашем пути.

Легко справился с обоими замками, не включая свет, умылся холодной водой на кухне, прошел прямо в спальню, упал на неразобранную постель, лицом к окну, за которым алая небесная твердь и звезды синие-синие, как в детстве, как во сне, как всегда.


Просыпаться в чужом доме оказалось приятней, чем в собственном. Так просто и естественно, словно давным-давно обжил эту маленькую квартирку, обезображенную старательным, но безвкусным «евроремонтом» ровно настолько, чтобы жить в ней было не противно, а уезжать все равно радостно, — идеальное временное жилье. В ванной нашлась новая зубная щетка в упаковке, на кухне — кофейный аппарат и холодильник, забитый сырами и виноградом, роскошный завтрак, красивая жизнь. Кофе пил на балконе, благо день выдался солнечный и жаркий, как будто лето вернулось — ладно, сделаем вид, что поверили, достанем из кладовой шезлонг.

Компьютера не нашел, телефон почти разрядился, лениво подумал, что за ноутбуком и зарядным устройством можно сходить к себе, благо здесь совсем рядом, но отказался от этой мысли. Не хотел читать почту, вдруг выяснится, что есть срочная работа, а сейчас совсем не до нее. Думал: «Долгов за мной не осталось, а новые обязательства — это не для меня. Вот вернется мой немец, убьет меня, уедет домой, а там поглядим». Эта формулировка очень его смешила, так что бесконечно ее повторял, иногда даже вслух. Конечно же, по-немецки. Привык, что в этом доме на других языках не говорят.

Вторник, среда и четверг пролетели незаметно и как-то удивительно, по-детски счастливо. Хорошо живется тому, у кого все новости только о погоде, всех дел — втиснуть поход за продуктами между двумя дождями, всех развлечений — несколько книг немецких стихов, а забота только одна — дождаться хозяина дома, который, конечно же, появится не позже пятницы, на вечер назначена прощальная вечеринка, ее нельзя пропустить.

Однако в пятницу Файх так и не объявился. До обеда Анджей спокойно ждал его, попивая кофе на балконе, ежился на уже совсем осеннем ветру. В два пополудни начал понемногу тревожиться, в три практически запаниковал, в четыре оделся и пошел в магазин. Немец велел наливать вино не скупясь, значит, так тому и быть. Приволок домой полдюжины бутылок просекко, разноцветный лимонад для Эрика, конфеты на всех и сел ждать — Файха, гостей, да хоть кого-нибудь. Первого, кто придет.


Кого совершенно не ждал, так это Марину. А она пришла раньше всех, в половине седьмого. В роскошном льняном балахоне и щегольских летних сапожках, с ярким оранжевым зонтом. Сказала:

— Я как-то неожиданно закрутилась со своими картинками и картами, забыла о времени, даже за днями недели перестала следить. И вдруг поняла, что очень-очень соскучилась. Решила зайти наудачу — все-таки снова пятница, вдруг повезет и встречи еще продолжаются? И тут ты сидишь на балконе — как хорошо!

Ответил:

— Теперь будем сидеть тут вдвоем. Так еще лучше.

Принес для себя стул из комнаты, гостью любезно усадил в удобный шезлонг. Не пялился на нее во все глаза, но исподтишка, конечно, разглядывал. По-прежнему широкие бедра, а талия стала тоньше и грудь, кажется, меньше. Руки полные, как и были, зато профиль совсем другой, длинноносый, и рот тоже стал длиннее, и улыбка такая лукавая, лисья, кого хочешь с ума сведет. Волосы потемнели и больше почти не вьются — даже жаль, светлые кудри очень ей шли. Впрочем, не ей, а совсем другой женщине, которую звали Мариной всего две недели назад; интересно, на какое имя она откликается сейчас? Но вот об этом думать не стоит, потому что тогда неизбежно встанет вопрос: где, черт побери, она откликается на это имя? Поиски ответа на него — не лучший способ расслабиться перед вечеринкой в доме, внезапно оставшемся без хозяина, созвавшего гостей. К черту былую Марину. Все к черту, начиная с меня самого.

Ждал расспросов — куда подевался Файх и какого черта Анджей теперь командует его кофеваркой, достает бокалы, открывает вино, разливает холодную влагу, шипящую, как сдувшийся мяч. Марина с благодарностью приняла бокал и осталась равнодушна ко всему остальному. Достала из сумки папку с рисунками, принялась показывать: «Первые были косые-кривые, стыдоба, а теперь смотри, как хорошо дело пошло, вот мой Заесан, Собачья площадь, Птичья аптека, Кошачий пляж, здание Ратуши, начальная школа, памятник вернувшимся домой морякам, я очень довольна, и Мишке так нравится, все домашние дела взял на себя, только не останавливайся, говорит, только не останавливайся».

Хотел спросить, откуда вдруг взялся Мишка, давным-давно пропавший друг детства, да еще и в статусе человека, готового взять на себя Маринины домашние дела, но вовремя прикусил язык. Подумал: «Она же не спрашивает, где немец и почему я остался на хозяйстве. А если бы вдруг спросила, что, интересно, я бы смог рассказать? Вот то-то и оно, молчание — золото, и надо быть очень глупым алхимиком, чтобы трудиться, превращая его в свинец болтовни».

Остальные тоже не задавали вопросов. Входили в оставленную приоткрытой дверь, улыбались, здоровались по-немецки, брали бокалы с вином; мальчишка пил ярко-зеленый тархун прямо из бутылки, запивал кока-колой из банки и был счастлив, как будто попал на праздник в Нойшванштайн; впрочем, возможно, именно там он сейчас и находился, кто его разберет.

— Что-то Анджей опаздывает, — заметил длинный Даниэль, а голубоглазая Габия улыбнулась, сдувая с лица ярко-синюю челку:

— Наверное, снова в очереди за кофе стоит. Вечером в пятницу даже в кофейнях толпы.

Только тогда начал понимать, что происходит. Лучше поздно, чем никогда, — теоретически. А на практике — как повезет.

Не то чтобы сказал, скорее просто услышал, как говорит:

— Подозреваю, Анджей сегодня не придет. Я сам виноват, дурак: дразнил его, обещал: «Я тебя убью». Не знаю, с чего мне взбрело в голову, я часто глупо шучу. А он мне, похоже, поверил, и это было так забавно, что я не мог удержаться, раз за разом повторял идиотскую шутку, и теперь Анджей, бедняга, просто уехал из города до воскресенья, на всякий случай, чтобы не оставить мне шанса. Что называется, довел человека. Ужасно стыдно. Никогда себе не прощу.

Бросились его утешать: ерунда, нечего тут не прощать, любому дураку ясно, что обещание убить не может быть ничем, кроме шутки, действительно довольно дурацкой, но тут все зависит от контекста, в разных обстоятельствах одна и та же фраза может показаться глупой или, напротив, остроумной; в любом случае она — не повод куда-то там удирать. И Анджей, конечно же, тоже пошутил, сделав вид, будто поверил, просто подыграл смеху ради, а что не придет сегодня — так всякое случается, бывают такие неотложные дела, из-за которых отменяются не только уроки немецкого и вечеринки, но и любовные свидания; впрочем, наши уроки немецкого и есть что-то вроде любовных свиданий — не столько друг с другом, сколько с самими собой.

Сказал, перебивая этот нестройный, щебечущий по-немецки хор:

— Про свидания — чистая правда.

И все тут же заулыбались, примолкли, думая каждый о своем.


Сразу после девяти начали расходиться. Эрик умчался первым, пробормотав, что обещал быть дома до темноты, а она уже наступила; ничего, тут совсем близко, за пять минут можно, если бегом. На прощание записал телефон Габии, которая вызвалась и дальше помогать ему с немецким, даже несколько фильмов уже приготовила, чтобы вместе смотреть. Остальные тоже засобирались. Даниэль, хранивший верность своему автомобилю, а потому едва пригубивший вино, вызвался подвезти обеих женщин, которые, в отличие от него, ни в чем себе не отказывали и теперь разрумянились, развеселились, болтали, как старые подружки, а из подъезда вышли в обнимку, звонкими от просекко голосами договариваясь не то о продолжении банкета, не то о совместном завтраке, а может, еще о чем-нибудь, не разобрал, потому что говорили они уже не по-немецки, а по-литовски, как и положено виленским жительницам.

Подумал: «Надо же, а раньше после уроков расходились в разные стороны, и уговор был для всех один: снова встретиться на этом балконе в назначенный день и час. Но теперь игра окончена, старые правила не в счет — для всех, кроме меня».

Проводив гостей, погасил в доме свет, устроился в кресле, поставил рядом бутылку с недопитым вином, принялся ждать.


Немец появился вскоре после полуночи. Открыл дверь своим ключом, вошел. Как ни в чем не бывало сказал:

— Столько дел еще осталось. Столько дел! Книга — ладно, бог с ней, допишет себя сама. По-моему, у нее неплохо получается. А вот чемодан надо бы собрать прямо сейчас, не откладывая на утро. Самолет у меня в какую-то несусветную рань.

Вздохнул:

— Не дури. Ну какой у тебя может быть самолет.

— Железный, — неуверенно предположил Файх. — Или алюминиевый? Из чего их сейчас делают? Впрочем, все это пустяки по сравнению с просекко, которое каким-то чудом дожило до моего возвращения. Или ты, как настоящий жадный немец из анекдотов, позволил гостям только пригубить?

— Нет. Просто слишком много купил. Потому что жадный немец — это у нас ты. А я — нормальный бесхозяйственный поляк. Хоть ты-то нас не путай, пожалуйста. Я чуть не рехнулся, когда понял, что все принимают меня за тебя. Спрашивали еще, где Анджей. Огорчались, что не пришел. Я что-то наврал; впрочем, неважно. Для них эта игра всяко закончена. А как дела у Греты Францевны? Представляешь, о ней никто даже не вспомнил. А если вспомнили, то не спросили. Не знаю почему. Вроде бы не далее как в понедельник лопали ее яблочный пирог и требовали добавки. И вдруг — ни слова, ни намека, ни единого вопроса.

— Ну правильно, — кивнул Файх, наливая себе вина. — Не о ком расспрашивать. Строго говоря, никакой Греты Францевны не было. То есть была, конечно, но не здесь и не сейчас. Она, к твоему сведению, умерла еще в позапрошлом ноябре. У себя дома, в Цюрихе. Не о чем горевать, старушка прожила долгую и счастливую жизнь, до сотой годовщины немного не дотянула. И умерла легко, не маясь болезнями, во сне, и улыбалась так, словно напоследок ей приснилось что-то очень хорошее. Хотя почему «словно»? Уверен, так оно и было.

Молчал, как громом пораженный, уставившись в пустой бокал. Умерла? В позапрошлом ноябре? Какого черта? Ничего не получилось? Но ведь я… ведь мы…

— У себя дома, в Цюрихе, — четко, по слогам повторил Файх и снова потянулся за бутылкой. — Голову, голову включи, она тебе еще пригодится. У нашей девочки Греты была безмятежная, счастливая жизнь, верь мне. И кстати, умение танцевать вальс пригодилось ей в этой жизни не раз — на собственной свадьбе и потом на свадьбе каждой из четырех дочерей. К тому же, когда пришло время умирать, Грета уже хорошо знала дорогу в те края, где август вечен и на деревьях всегда спелые яблоки, идеально подходящие для пирога. Мы с ней как раз мимо проходили, и я сказал: «Запоминай».

— Всегда знал, что в раю вечный август. Но даже не подозревал, что это действительно может быть так.

— На самом деле смотря для кого. Для большинства людей и рая-то нет никакого, не то что августа. Но нас с тобой это не касается. У нас свои дела.

Помотал головой.

— Так, погоди. Не путай меня. Для начала — Грета. И ее долгая счастливая жизнь в Цюрихе. Как она вообще туда попала?

— Подробностей уже толком не помню, давно дело было, — ухмыльнулся Файх. — Но как-то они на этот раз вовремя унесли ноги из пекла. Не вся семья, только Грета и ее отец. Кажется, просто поехали в гости к дальним родственникам, задержались на месяц, еще на один, а потом вдруг стало некуда возвращаться, вот и остались — примерно так. Изменить прошлое, конечно же, невозможно; задним числом перекроить судьбу человека, который уже умер, — об этом и задумываться-то не следует, если не хочешь раньше времени поседеть. Но сам знаешь, бывают такие августовские ночи, когда невозможное вершится само, по собственной воле, и все, что нужно сделать, — вовремя прыгнуть с моста, при условии, что он переброшен через реку времени, а гарантий в таком деле никогда нет, что может быть ненадежней капризной реки. Но Грете повезло. Ну и мне за компанию. И знал бы ты, как я устал от этого невероятного везения. Чемодан тем не менее надо собрать, никто не сделает это за меня. Даже ты, пожалуй, не справишься.

Встал, зажег все лампы, прошелся по дому, как смерч, сметающий на своем пути все, хотя бы отдаленно похожее на брюки, рубашки, документы, ботинки, бритвенные приборы и книги на немецком языке. Четверть часа спустя все было кончено, квартира по-сиротски пуста, а чемодан почти полон, но пока не закрыт.

Фабиан Файх снова воцарился в кресле, разлил по бокалам остатки вина. Сказал:

— Осталось положить в чемодан самое ценное имущество — твою жизнь. Но не могу же я отнимать ее, пока ты не допил просекко. Худшего вероломства нельзя и вообразить.

Улыбнулся, кивнул, залпом допил вино, поставил бокал на стол, закрыл глаза. Подумал: «Ну наконец-то». Подумал: «Интересно, какое оружие ты припас: яд, шнур или стилет?» Подумал: «Если сейчас ты примешься душить меня подушкой, это будет слишком смешно, чтобы умереть». Подумал: «Чего же ты тянешь и тянешь?» И только тогда на грудь легла ласковая рука; пальцы ее, однако, были холоднее и тверже металла, они легко проникли под кожу, сокрушая ребра, добрались до сердца, обхватили его нежно, но крепко, чтобы не вздумало убегать, и Фабиан Файх, никому не известный немецкий писатель в дурацких розовых шортах, командированный инженер, азартный игрок, балаганный шут, безупречнейший из ангелов смерти, прошептал в глохнущее от боли ухо:

— Душить подушкой — это действительно очень смешно. В следующий раз попробуем так.


Опустился на колени, смотрел снизу вверх, шептал горячо, торопливо, глотая слезы, смеясь:

— Как же долго я тебя искал, знал бы ты. Сколько глупостей успел совершить. Сколько прекрасных, удивительных, животворящих глупостей, и все — во имя твое.

Спросил:

— Ты так до сих пор и не вспомнил меня?

Подошел сзади, бесцеремонно потряс за плечо:

— Эй, открой глаза, мы уже дома. Здесь звезды синие-синие, а небо вот прямо сейчас изумрудно-зеленое, но если тебе не нравится, можно просто подождать минуту-другую, оно уже начало менять свой цвет на алый, самое время проснуться, пожалуйста, воскресай.

## Улица Лигонинес. Ligoninės g. Все желания гостей


Считается, будто театр начинается с вешалки; на самом деле он, конечно же, начинается с улицы, на которой стоит. Процесс подготовки зрительского восприятия запускается еще по дороге на спектакль, и тут ничего не поделаешь. Лучшие из режиссеров это понимают и учитывают, остальным все равно не объяснишь.

Всякая гостиница тоже начинается с улицы. И в отличие от театра, ею же заканчивается. Красивая тихая улица за окном сгладит если не все, то многие недостатки сервиса, шумный же проспект или индустриальный пейзаж способны испортить самое благоприятное впечатление — не только от гостиницы, но и от города. И какой тогда вообще смысл путешествовать.

Поэтому к выбору гостиницы всегда относилась очень тщательно. Почти не интересуясь интерьером номеров и меню завтраков, придирчиво изучала локацию. Предпочитала получать рекомендации местных жителей или более опытных путешественников, а в отсутствие таковых не ленилась искать фотографии и отзывы в Интернете.

На этот раз оказалось достаточно спросить Расу: что это за улица такая у вас — Лигонинес? По карте вроде бы в центре. Там отыскался на удивление недорогой отельчик на дюжину, что ли, номеров. Берут тридцать пять евро в сутки, кормить обещают как перед казнью, трогательно сообщают на сайте, что исполняют все желания гостей, — о чем еще мечтать?

Правильно, о тишине. И умиротворяющем пейзаже.


Раса, конечно, еще сто пятьдесят раз повторила, что подруга должна остановиться у нее, но информацию предоставила: тишайшая улица с односторонним движением, до Ратушной площади минут семь неспешным шагом, до Кафедральной — максимум четверть часа. Ни пивных, ни ночных клубов. И даже полдюжины фотографий послала, ее старшая внучка как раз получила в подарок телефон с камерой и теперь непрерывно щелкала все, что под руку подвернется, в том числе улицы Старого города. Вот и пригодилось.

На фото улица Лигонинес выглядела практически идеально — узкая, застроенная невысокими старыми домами, достаточно ветхими, чтобы не казаться глазированными пряниками, и черепица на крышах, похоже, потемнела от времени еще в начале времен. Тавтология, да. Зато красивая.

Решила: надо брать. Зарезервировала номер и, не отыскав на сайте опцию «раннее заселение», написала им письмо. Спросила: можно ли устроить так, чтобы в номер пустили не после полудня, а с утра пораньше? И сколько придется доплатить?

Думала — вот было бы славно. Потому что поезд из Москвы прибывает в Вильнюс в восемь утра. Теоретически можно сразу же отправиться к Расе, которая с радостью накормит завтраком и пустит в горячий душ, но после почти тридцати лет разлуки хотелось бы предстать перед подругой юности в блеске и всеоружии. А не жалобной морской свинкой со слипшейся шерстью и заплывшими от раннего подъема глазками.

Ответ пришел почти мгновенно и приятно удивил: номер будет готов к восьми, оплате же подлежит только дополнительный завтрак. В постскриптуме трогательная приписка, как на сайте: «Мы исполняем все желания гостей».

Такие хорошие.

Решила привезти им из Москвы конфет, как возила всем и всюду в старые скудные времена, когда халва в шоколаде и засахаренные лимонные дольки могли сделать счастливым практически кого угодно. Сейчас-то, ясное дело, московскими сластями никого не удивишь, а все равно гостинец — хорошее дело. Никогда не помешает.


Погода в день приезда была совершенно отвратительная. То есть примерно такая же, как в Москве. Раса, конечно, потом говорила, что плюс пять в самом начале марта — это, напротив, прекрасная погода. И противная мелкая морось — это тоже прекрасная погода, просто потому что она — не снег.

Но говорить можно все что угодно; всякому здравомыслящему человеку понятно, что прекрасная весенняя погода начинается с плюс пятнадцати. А умеренно хорошая — с плюс десяти. Поэтому мысленно поставила Мирозданию двойку за поведение. Мироздание, впрочем, и бровью не повело. Сразу видно, что у него родители дневник не проверяют. Потому что наше бедное маленькое Мироздание — круглая сирота. Какой с него спрос.

Примерно такими рассуждениями развлекала себя по дороге от вокзала. Брела почти наугад, не в силах лишний раз свериться со специально распечатанной картой — все-таки ужасно не выспалась из-за пришедших задолго до рассвета пограничников, и даже тройной кофе, любезно предоставленный сердобольной проводницей, не особо помог. А тут еще чертова погода. В такой день разумный человек вообще из-под одеяла не вылезет, о прогулке по улицам и речи быть не может. Если только вы — не бедный странник, которому решительно некуда деваться.


К счастью, не заплутала. Улица Лигонинес нашлась сразу, а гостиница — почти сразу. То есть сперва просто проскочила мимо, сунулась было в большой отель с забавным названием «Мано Лиза» [7]и портретами Джоконды во всех окнах первого этажа, но тут же осознала ошибку, вернулась в начало улицы и позвонила в дверь, украшенную вывеской столь неприметной, словно владельцы гостиницы играли с клиентами в прятки и выигрывать любили больше, чем заполучать жильцов.

Дверь открыла полная рыжая женщина, похожая — не на настоящую лису, а на загримированную для этой роли актрису детского театра. Белокожая, зеленоглазая и такая красивая, что за одну лишь возможность на нее смотреть цену смело можно было поднимать как минимум еще на десять евро.

Рыжая улыбнулась и сказала:

— Мы вас ждали.

Подумала: «Господи, хорошо-то как. А ведь, казалось бы, всего три слова. Два местоимения, один глагол. Но произнесены с единственно верной интонацией, в правильном месте, в нужный момент. Воистину, миром правит контекст».

Сказала:

— А я, так уж вышло, с гостинцами.

И вывалила на стойку администратора увесистый пакет с конфетами.

Рыжая так удивилась, что даже зажмурилась. Спросила:

— Это все нам? А почему?..

Честно ответила:

— Просто я люблю ездить с гостинцами. Как будто у меня везде, в каждом городе, по всему миру родня.

— А на самом деле родни нигде нет?

В чьих угодно устах этот вопрос прозвучал бы бестактно. Но у рыжей получилось совершенно естественно. В ее голосе не было ни жалости, ни даже вежливого сочувствия, лишь искренняя заинтересованность и радость понимания. Так радуются иностранцы, изучающие язык, — хоть о больницах им рассказывай, хоть о похоронах, а первой реакцией будет восторг: «Ух ты! Все слова знакомые!»

Кивнула:

— Да, на самом деле никакой родни нет. В моем случае оно даже и неплохо. Режиссеры — самые одинокие люди на свете. По природе и в силу своего положения. Если вовремя это признать и не метаться в попытках доказать обратное, потом очень легко живется.

— Тогда хорошо, — невозмутимо согласилась рыжая. И принялась разворачивать первую конфету.

Вот молодец. Совсем не церемонится. Все бы так.


За завтраком оказалась одна.

— Не сезон, — объяснила рыжая. — С октября по май три постояльца сразу — это уже почти чудо. Обычно один-два. Вот и сейчас…

— Только я?

— Вы и еще один гость. Очень приятный господин из Португалии. Но к завтраку он не выйдет. Когда приехал, сказал, что больше всего на свете хочет как следует выспаться. Ну и спит теперь, конечно.

Рассеянно кивнула. Прикинула: если номер стоит всего тридцать пять евро в сутки — это сколько же они зарабатывают с одним-двумя постояльцами? Похоже, совсем мало. А ведь еще аренду платить, электричество, отопление, вода — ужас какой. Как вообще выживают?

Не удержалась, спросила. Ожидала услышать поток жалоб, но рыжая легкомысленно отмахнулась:

— Ой, да прекрасно! Лично мне даже нравится, когда гостей мало. Каждому можно уделить достаточно внимания, не то что летом.

Удивилась. Какой, однако, оптимистический подход. И, увы, совсем не деловой, что по нашим временам равносильно безумию. Впрочем, вероятно, рыжая просто наемный работник и проблемы владельцев ее не касаются.


Уходить из уютной столовой не хотелось. Теоретически понимала, что рассиживаться глупо: там, за окном, ждет, во-первых, подруга юности; повидать ее будет как минимум любопытно. А во-вторых, совершенно незнакомый город, ради которого, строго говоря, и приехала, воспользовавшись первым же мало-мальски убедительным предлогом. И времени на знакомство не так уж много.

Но плюс пять. Но противная морось. Но слякоть под ногами. Полной идиоткой надо быть, чтобы добровольно выйти наружу.

Сказала рыжей, которая любезно поставила на стол уже третью по счету чашку кофе:

— Как же надоела зима. Хочу настоящую весну! Вот бы солнышко сейчас вышло. И потеплело бы хоть немножко. Как бы я резво поскакала тогда на улицу! А так сижу, прикидываю, настоящий ли я герой. И прихожу к печальному выводу: не очень.

— «Хоть немножко» — это сколько градусов? — деловито спросила рыжая. Словно речь шла о температуре в комнате гостьи.

Почему-то поскромничала:

— Ну хотя бы десять выше нуля, чтобы руки-ноги не мерзли.

Рыжая кивнула, улыбнулась и вышла. Как будто действительно собиралась пойти в котельную и как следует протопить — весь город.

Печально посмотрела ей вслед, вздохнула, залпом допила кофе и отправилась к себе в номер — переодеваться. Все-таки Раса ждет. А к ней еще надо как-то добираться.


Пока одевалась, вернее, задумчиво осматривала наряды — все два, — погода и впрямь начала исправляться. Солнце не то чтобы засияло, но с некоторым интересом выглядывало из-за туч, словно бы прикидывая, что делать дальше.

Приободрилась. Решительно достала из чемодана прекрасное, как галлюцинация принявшего ЛСД праведника, лоскутное пальто, прихваченное в последний момент на случай небывалой, неслыханной оттепели. Потому что придумывать наряды в Барселоне, откуда оно родом, безусловно, умеют. Но вот про зиму они не понимают ни-че-го. И тем более про малопривлекательное время года, которое случается в наших широтах вместо нормальной человеческой весны. Скажи им, что пальто должно еще и согревать — так и сядут небось от изумления.

Подумала: «Я, конечно, околею в этой тряпочке еще по дороге. И никакая пашмина не поможет, хоть трижды ею шею обмотай. Но надеюсь, мое бездыханное тело все-таки доберется до Расы и произведет на нее неизгладимое впечатление. А иначе вообще непонятно, зачем было приезжать».


Рыжая, увидев пальто, восхищенно ахнула, всплеснув руками, и этого оказалось достаточно, чтобы настроение поднялось до неизъяснимых высот.

Распахнув дверь, сказала:

— Глядите-ка, а погода действительно налаживается.

— Мы исполняем все желания гостей, — улыбнулась рыжая.

Отличная шутка. И интонация выбрана идеально. Как будто резкое улучшение погоды — и впрямь заслуга гостиничной администрации. И одновременно — сущий пустяк, ничего им не стоивший.

Подумала: «С этой рыжей можно было бы подружиться. Жаль, что я здесь ненадолго. С другой стороны, не в продолжительности процесса счастье. А в его интенсивности».


Вернулась совсем поздно. Не за полночь, но около того. Почти не продрогшая — температура к полудню и впрямь поднялась до плюс десяти, а вечером, вместо того чтобы похолодать, стало еще теплее.

Открыла входную дверь своим ключом, вошла. Тихо, темно. Маленький холл освещен лишь свечой в стеклянном стакане; впрочем, этого вполне достаточно, чтобы, не расшибив лоб, найти возле лестницы выключатель и озарить себе путь наверх.

Подумала: «Рыжая небось давным-давно дрыхнет. И вместо нее никого».

Подумала: «А жаль, мне бы сейчас с кем-нибудь поболтать».

Подумала: «Ай, ну и ладно».

В номере стянула сапоги и упала на кровать, прямо в пальто. Понятно, что придется встать, раздеться, умыться, влезть в пижаму, но все это потом, потом, через пять минут, когда-нибудь, вечность спустя. Предельная физическая усталость в сочетании со счастливым возбуждением, как у ребенка, который полночи не может уснуть после похода в Луна-парк, или как там они сейчас называются.

Подумала: «Вот и я не усну. Буду лежать на кровати босая, в пальто, и смотреть в потолок. Такое времяпрепровождение, несомненно, подходит тонкой артистической натуре».

Рассмеялась. И, по сложившейся за годы одинокой жизни привычке, сказала вслух, обращаясь к потолку:

— Мне бы сейчас чайку горяченького. Сладкого, с лимончиком. Да где ж его взять? Нет в мире совершенства.

Однако совершенство в мире все-таки было. Потому что через минуту в номер тихонько постучали. Не успела ответить, а дверь уже распахнулась. На пороге стояла рыжая администраторша. Вовсе не заспанная, напротив, свежая, как роза. С подносом. На подносе — большой, чуть ли не литровый чайник, расписанный зелеными петухами и синими яблоками. А также чашка, ложка, сахарница, толстыми кусками нарезанный лимон.

Глазам своим не могла поверить. Чай! В номер! В полночь. Без всяких просьб. То есть по собственной инициативе. Немыслимо!

Вскочила с постели, оправляя пальто. Сказала:

— Боже мой. Спасибо. Вы меня спасаете. И балуете.

Спросила:

— Но как такое может быть? Я же не заказывала. Как вы догадались?

Поскольку рыжая помалкивала и только улыбалась, как Мона Лиза в соседских окнах, повторила:

— Но как?!

— Просто мы стараемся исполнять все желания гостей, — скромно сказала рыжая. И, подумав, добавила: — Но только высказанные вслух.

Не поверила своим ушам.

— То есть у вас во всех номерах подслушивающие устройства? Да бросьте! Даже если бы они были, вы бы просто не успели заварить чай.

— Нет-нет, что вы. — Рыжая почти испугалась. — Никаких устройств нет. Мы никого не подслушиваем. Просто…

Не дала ей договорить, махнула рукой:

— Да понятно, понятно же, что не подслушиваете. Но какое гениальное совпадение! Возможно, вообще лучшее в моей жизни.

Хотела еще спросить: «А может быть, выпьете со мной чаю?» — но почему-то постеснялась. Подумала: «Это я в отпуске, а человек на работе. Для меня дружеское чаепитие, а для нее — обслуживание клиента. Пусть отдыхает спокойно».

И только когда за рыжей закрылась дверь, подумала: «Ай, все-таки надо, надо было ей предложить!»

Но догонять не стала.


Чай выдула весь, до капли. С лимоном и сахаром, чего уже много лет себе не позволяла. А потом уснула и спала, как младенец, — не до девяти, не до десяти даже, а до одиннадцати. И поутру чувствовала себя так, словно родилась заново. И впереди теперь снова целая жизнь, настолько прекрасная, что впору огласить коридоры пронзительными младенческими воплями — просто от полноты чувств.

Спустилась вниз, счастливая и немного виноватая, как все заспавшиеся люди, с детства приученные думать, будто долгий утренний сон — порок, предаваться которому следует втайне от окружающих. Сказала рыжей, засевшей за стойкой администратора со стопкой каких-то бумаг:

— Завтрак я уже, понятно, проспала. Но может быть, еще можно получить чашечку кофе?

— У нас невозможно проспать завтрак, — улыбнулась рыжая. — Потому что его подают, когда гость проснулся. А не когда это удобно нам самим. Ну и кофе, конечно, тоже. Сколько пожелаете.

Тихонько вздохнула, не веря своему счастью:

— Господи, в каких только гостиницах я не останавливалась. Включая надутые буржуйские отели. Но такое слышу впервые. Вы — лучшие в мире.

— Спасибо. — Рыжая была смущена и ужасно довольна. — Мы просто очень стараемся, — простодушно добавила она.

— А я так до сих пор и не спросила, как вас зовут. Простите. Я часто упускаю, что у всякого человека непременно есть имя и его следует знать. И сама вечно забываю представиться. Со стороны это, вероятно, выглядит очень невежливо.

— Нет, что вы, — улыбнулась рыжая. — Имя — это совершенно неважно. Меня зовут Лина. И мне кажется, это вообще ничего не меняет.

— Ничего. Зато оно вам идет.

Усадила в столовой у окна, за которым сияло почти майское солнце. Принесла горячий омлет, положила хлеб в тостер. Спросила:

— Вам кофе прямо сейчас?

Кивнула:

— Да, если можно.

И, сделав первый, самый горький, самый вожделенный глоток, призналась:

— Локти вчера кусала, что постеснялась предложить вам чашку чаю. Может быть, хоть кофе вместе попьем? А то вы работаете, я ем. Теоретически так и должно быть, но все равно как-то неуютно.

— С удовольствием, — легко согласилась рыжая. Взяла себе чашку, села рядом. Спросила: — Вам вчера поговорить хотелось? В следующий раз не стесняйтесь. Поговорить я люблю. А ложусь очень поздно.

— А встаете очень рано.

— Когда как. День на день не приходится. И потом, почти всегда можно вздремнуть после обеда. В это время уже никаких дел.

Почти не слушала. Думала о своем. И сама не заметила, как заговорила вслух:

— Сейчас мы с вами находимся в очень интересной точке. Мизансцена допускает любой диалог. Абсолютно любой, вы только подумайте. Руки наши, таким образом, развязаны. И одновременно связаны — общепринятыми условностями, помноженными на индивидуальные представления о том, как следует себя вести, нашим темпераментом и сиюминутным настроением — оно, возможно, вообще самый важный фактор. Но некоторый выбор у нас есть. Можно завести светскую беседу о погоде; впрочем, сегодня она того вполне заслуживает — хороша, чертовка! Можно расспрашивать друг друга — вы меня о Москве и моей работе, я вас — легко ли содержать гостиницу в не самом популярном среди туристов городе Восточной Европы. Еще я могу предаться сентиментальным воспоминаниям, и тогда вам предстоит выслушать длинную-длинную историю моей дружбы с Расой, нашей общей юности, и как я каждый год собиралась приехать летом к ней в гости, то есть сюда, в Вильнюс, но так и не сложилось; один раз я даже от поезда отстала в Смоленске и тогда решила: ну все, точно, не судьба. Не нужно мне в Вильнюс. И больше не пыталась — до позавчерашнего дня. Но слушайте, как же я рада, что все-таки доехала! И кстати, вот нам еще одна возможная тема для светской беседы: я могу взахлеб рассказывать, как мне тут понравилось, а вы — слушать и любезно кивать, куда деваться. Выслушивать восторженных туристов — важная часть вашей работы, это я понимаю и от души вам сочувствую. Впрочем, вместо восхищенного лепета я могу выступить в жанре недоуменного сетования. Буду, скорбно цедя кофе, жаловаться на нашу с Расой вчерашнюю встречу. Рассказывать, какая она стала старая и скучная. И я, следовательно, тоже, мало ли что мне самой кажется. Но это совсем уж неинтересно, поэтому Расу вычеркиваем. Будем считать, я ее просто выдумала, как повод махнуть на выходные в Вильнюс. Я сама уже почти в это верю.

Отхлебнула кофе и решительно заключила:

— Но самое замечательное, что мы можем вычеркнуть не только бедную, ни в чем, в сущности, не повинную Расу, которая гуляет сейчас в парке с внучкой и не знает, что вероломная московская гостья внесла ее в черный список вымышленных друзей. А вообще все традиционные темы банальных диалогов разом — чего мелочиться? И просто говорить что взбредет в голову. Только о том, что волнует вот прямо сейчас. Не церемонясь и не стараясь подладиться под собеседника. Не опасаясь быть неправильно понятой, оконфузиться, не понравиться — вообще ничего не опасаясь. Какой вариант выбрали бы вы?

— Это неважно, — улыбнулась рыжая. — Потому что вы-то определенно выбрали последний. И так энергично взялись его реализовывать, что пути назад уже нет.

Улыбнулась.

— Просто так интереснее. Всякий раз, когда спрашиваю себя, чего хочу на самом деле, честный ответ один: хорошего спектакля. И чтобы ставила его не я сама, а кто-нибудь другой, желательно неизвестный мне режиссер, загадочный и непредсказуемый гений, великий мастер сбивать всех с толку. Потому что в последнее время мне все чаще хочется чего-нибудь совершенно невозможного. И даже откровенно абсурдного. Кажется, я просто устала все всегда лучше всех понимать. И вот прямо сейчас я хочу, чтобы посреди этого моего дурацкого монолога… ну, например, открылась дверь и в холл вошла синяя лошадь в шляпе, украшенной искусственными фруктами, остановилась возле стойки администратора, взяла ключ и отправилась по лестнице в номер, а мы…

Еще говорила и говорила бы, вдохновленная доброжелательным вниманием слушательницы, но тут хлопнула входная дверь.

— Погодите минуточку, — сказала Лина. — Сейчас вернусь, только ключ отдам.

Кивнула, отвернулась к окну. Стала ждать. Сидела с полным ртом прекрасных фраз, идеально подходящих для внезапно прервавшейся беседы, ни дать ни взять хомяк, набивший зерном защечные мешки. Заготовленные слова не желали спокойно ждать своего часа, бурно множились, менялись местами и прирастали смыслами. Минуту спустя поняла, что лопнет, если не закончит хотя бы дурацкую реплику про лошадь в шляпе — немедленно! Встала и вышла в холл.

Вернее, собиралась выйти, но застыла на пороге, уставившись на меланхоличную лошадь цвета майского неба, неторопливо шествующую к лестнице с большим медным ключом в зубах. Соломенная шляпа, украшенная бумажными яблоками и тряпичным виноградом, съехала на одно ухо, откуда должна была бы по идее свалиться на пол, но каким-то чудом удерживалась на этом последнем рубеже.

Лина сочувственно смотрела из-за стойки.

— Плюньте, — наконец сказала она. — Подумаешь — лошадь. Еще и не такое бывает. Идемте-ка в столовую. У нас там кофе остывает.


Уже, собственно, остыл. Допила холодные остатки залпом, одним глотком, в надежде, что горечь приведет в чувство и тогда, конечно, сразу выяснится, что задремала прямо за завтраком и даже успела увидеть сон. Короткий, зато дурацкий. Со всяким может случиться.

Но себя не обманешь. Никогда этого не умела. Жаль.

Сказала:

— Ерунда какая-то получается. Я же как раз говорила про синюю лошадь. И тут она вдруг откуда-то взялась. Причем именно в шляпе! И как это? И что теперь?

Рыжая молча развела руками.

— Она будет жить у вас в гостинице? Лошадь? В человеческом номере? Синяя?!

— Не думаю, — беззаботно откликнулась Лина. — Вы же сказали: «Хочу, чтобы вошла синяя лошадь в шляпе, украшенной искусственными фруктами, взяла ключ и отправилась по лестнице в номер». И все. О постоянном проживании речи не было.

«Я сказала? А, ну да, правда. Я. И что?.. Нет, погодите. Получается, эта дурацкая лошадь из моих слов материализовалась? Только потому, что я сказала, будто так хочу? Какой абсурд. Какой абсурд!»

Вслух не произнесла ни слова. Сидела, уставившись в пустую чашку. Наконец спросила:

— «Все желания гостей» — то есть вот до такой степени все? Не только чай, кофе, свежая пресса и дополнительное одеяло в номер?

— Обычно примерно этим и ограничивается, — заметила рыжая. — На самом деле люди не так уж много говорят вслух о своих желаниях. Особенно при чужих. Ну вот разве что действительно одеяло попросят или еще чего-нибудь в таком роде. Впрочем, бывают исключения. Взять хотя бы нашего португальца. Сказал, что хочет как следует выспаться, и теперь спит как убитый. А я не бужу, видно же, что человеку очень надо. Лишь бы обратный самолет не проспал, но за этим я слежу, четыре дня у него еще есть. Или вот в прошлом году один русский приезжал, пожилой человек, музыкант. Очень славный. Все время рассказывал мне о жене, которая уже долго болеет, фотографии показывал — смотрите, какая красавица. И однажды у него вырвалось: «Я так хочу, чтобы Люся поправилась!» Слава богу, не промолчал. Знали бы вы, как я за них рада! И еще был мальчик, забавный такой, совсем юный и ужасно серьезный. С порога объявил: «Я хочу написать книгу!» Подозреваю, он просто пытался произвести впечатление, но не тут-то было. Засел в своем номере, как миленький, на улицу только поесть выходил, да и то не каждый день. Мы даже скидку ему сделали — пусть работает спокойно, если уж так влип. До сих пор думаю: интересно, что у него в итоге получилось?.. Но вы, конечно, всех перещеголяли с этой своей лошадью. Такого у нас еще не было.

Вздохнула:

— Да уж. И погода, получается, вчера наладилась только потому, что я захотела? А потом вы еще чай среди ночи принесли… Но погоду и чай все-таки можно списать на счастливое совпадение. А вот лошадь… Ох уж эта лошадь! И хотелось бы продолжать думать, что вы просто шутите, но как тогда быть с синей лошадью?

— То-то и оно, — меланхолично согласилась Лина.

— Слушайте, а как вы это делаете?

Спросила и замерла, как ребенок, влезший во взрослый разговор. Ясно же, что сейчас дадут по ушам и велят идти в свою комнату. И в общем, правильно сделают. Но иногда просто невозможно удержаться!

— Не знаю, — беззаботно сказала рыжая. — Лично я вообще ничего из ряда вон выходящего не делаю. Все как-то само происходит, такое уж здесь место. А я просто наблюдаю. Ну, разве что иногда внезапно обнаруживаю себя среди ночи в коридоре с подносом, совершенно не понимая, когда я успела все это приготовить и куда несу. Но к таким вещам довольно быстро привыкаешь.

— Ничего себе. Все время вот так из-под собственного контроля выходить? Я бы с ума сошла.

— Это вряд ли. Не из того вы теста.

Помолчали.

— Еще кофе? — наконец спросила Лина.

Кивнула. С благодарностью приняла чашку. Сказала — просто не могла удержаться:

— Но это же, получается, открывает какие-то невероятные возможности, да? Если я теперь точно знаю, что любое мое желание немедленно исполнится, достаточно высказать его вслух, то… Господи, даже страшно.

— Да, — согласилась рыжая, — это довольно страшно. Хорошо, что вы понимаете.

— Я не в том смысле… — И осеклась. Потому что и в том тоже. В первую очередь — в том. Действительно.


Сказала:

— Так. Сперва надо проверить. Лошадь — это прекрасно, но теоретически она могла мне просто примерещиться. Так бывает.

— Бывает, — невозмутимо согласилась рыжая.

Даже не попыталась переубедить. И это само по себе выглядело убедительно.

Огляделась по сторонам, пытаясь придумать что-нибудь простое и при этом максимально наглядное. Например, окно? Почему бы нет. Хлопнула себя по лбу: доказательство же! Потом мне обязательно понадобится доказательство, даже если сейчас кажется, что это лишнее. Достала телефон, сфотографировала выходящее на улицу окно — высокое, почти до потолка, прозрачное стекло, чистое изнутри, пыльное снаружи. В общем, окно как окно. Обычное.

Спрятала телефон в карман, сказала:

— Хочу, чтобы это окно стало витражным.

И в упор уставилась на стекло. Думала: неужели вот прямо сейчас, у меня на глазах нахально превратится? А что, я бы посмотрела.

Не тут-то было. В носу защекотало. Сразу поняла, чем это закончится. Но мужественно терпела несколько секунд — вечность для того, кто неудержимо хочет чихнуть.

Конечно, чихнула, да так, что искры из глаз. В которых к тому же потемнело. Всего на миг, но он оказался весьма продолжительным промежутком времени. Необходимым и достаточным, чтобы пропустить момент чудесного преображения оконного стекла, которое стало разноцветным, как барселонское лоскутное пальто. Сквозь зеленые, синие, желтые ромбы лился полуденный весенний свет.

— Ничего себе!

Сказали, оказывается, хором. Рыжая Лина, похоже, тоже удивилась. Несколько секунд спустя она добавила:

— Спасибо. Какой подарок вы нам сделали!

— А то сами не могли.

— Конечно, не могла. Я же не гостья. Я тут работаю.

Вот оно как. Интересное уточнение.

Честно сверилась со снимком: а вдруг витраж был здесь всегда? А я просто чокнулась. Что, строго говоря, неудивительно. Но на экране телефона отобразилось обычное окно с прозрачным стеклом. Снова уставилась на витраж. Он был на месте, разноцветный и сияющий. Ладно, ничего не поделаешь. Факт есть факт, даже если он не укладывается в голове.

Сказала:

— Это что же у нас получается? Это у нас получается, что я вот прямо сейчас, не сходя с места, могу облагодетельствовать все человечество разом? И еще пару сотен знакомых в индивидуальном порядке? А потом, на закуску, — себя любимую? И сразу стать владычицей морского, не мелочась? Легко предсказуемый ход мыслей, правда?

Рыжая молча пожала плечами. Выглядела она встревоженной. И ее можно было понять.

Добавила, чуть не плача:

— И пару-тройку любимых воскресить, до кучи. Чтобы даже автор «Кладбища домашних животных» содрогнулся, сидя у камина в своем Бангоре, или где он там сейчас живет… Не смотрите так на меня, Лина. Я не стану злоупотреблять глаголом «хочу». Я прожила достаточно, чтобы заметить одну печальную закономерность: когда я уверена, будто знаю, как лучше, это мне только кажется. Если, конечно, мы не на сцене. А мы сейчас не на сцене, и я отдаю себе в этом отчет.

— Тогда вы, наверное, единственная в своем роде, — недоверчиво вздохнула Лина. — Никто на вашем месте не удержался бы. Такая легкость, такой соблазн!

Сказала:

— Просто так уж удачно совпало. Или, наоборот, неудачно, как поглядеть. Слишком долго все всегда получалось по-моему, и знали бы вы, как мне это надоело! Я же режиссер, причем постоянно работающий; по нынешним временам, редкая удача. Последние лет двадцать я только тем и занималась, что воплощала в жизнь собственные представления о том, как должно быть. Даже сценарии зачастую переписывала под себя, в этом смысле я совершенно невыносима, была, есть и, видимо, буду до самой смерти. И знаете, что я недавно поняла? Реальность, созданная моей волей, всегда довольно скучная штука. Зачастую чертовски обаятельная, но банальная и предсказуемая, где убийца всегда один и тот же дворецкий, даже если никто никого не убил. Я — очень посредственный режиссер, Лина. И мой профессиональный успех тому подтверждение. Нынче хорошие времена для посредственностей, способных сделать ровно столько, сколько без особого труда уложится в некрупную голову среднего потребителя культуры. Желательно даже чуть меньше, чтобы оставить публике свободное пространство для снисходительного самодовольства, это она любит больше всего. А я ровно такая и есть, можно сказать, повезло; была бы гением, мыла бы сейчас чужие полы, вместо того чтобы по отелям за завтраком рассиживаться… Впрочем, ладно. Как бы я от себя ни устала, следует признать, что в театре от меня было больше пользы, чем вреда. Но только потому, что он — просто театр. Временная иллюзорная реальность, существующая по общей договоренности, от звонка до звонка, и неизменно гибнущая от взрыва аплодисментов задолго до того, как появится хоть малейший шанс овеществиться. Туда ей и дорога! А в качестве Господа Бога я окажусь настоящим чудовищем, как любая другая умная волевая тетка, дожившая до моих лет. Ну, или дядька, без разницы.

— Вы потрясающая, — твердо сказала Лина. — Даже если бы я специально постаралась, не смогла бы придумать себе такую гостью. Просто в голову не пришло бы, что все может быть именно так.

Улыбнулась.

— В том и штука! Все по-настоящему прекрасные и удивительные вещи просто не могут прийти в наши маленькие твердые головы. Но, к счастью, они все равно время от времени происходят. И какая же огромная удача — хотя бы иногда оказываться зрителем! То есть свидетелем. Ай, неважно. Вы поняли.

— Да, — кивнула Лина. — Я поняла.


Сидела, уставившись в пустую чашку, думала: сейчас или никогда. Или я встану из-за стола и пойду собирать вещи, а потом гулять, и гори все огнем, потому что вечером поезд, мои выходные подходят к концу, и больше никаких «хочу», мое слово твердо. Или я все-таки сначала спрошу. Попытка не пытка. Да и что мне терять?

Спросила, набравшись решимости:

— А вам не трудно одной тут работать? Никогда не думали взять помощницу? Хотя бы теоретически?

— Да еще бы! — призналась рыжая. — Знаете, сколько лет у меня не было выходных? Сама уже сбилась со счета. А с помощницей можно было бы гулять по очереди — да хоть через день! Именно так я и представляю себе счастье. Но у меня нет полномочий нанимать новых сотрудников, разве что кто-нибудь сам… Нет, стоп, погодите, вы серьезно спрашиваете? Я — только за, но вы понимаете, что?..

Чуть не свалилась со стула, так кружилась голова, так звенело в ушах, так грохотало сердце, как будто не просто стояла на краю пропасти, а уже сделала шаг вперед и вдруг спохватилась: а крылья, крылья-то? Их же никогда прежде не было, успеют ли отрасти?

Но осталась жива и даже говорила спокойно и рассудительно, словно бы чужим голосом из какой-то далекой позапрошлогодней зимы, где не было ни единого повода для волнений.

— Я бы хотела пожить в этой гостинице подольше, но не гостьей, а работать тут, как вы. Убирать комнаты, варить кофе, жарить омлет, внезапно заставать себя среди ночи в пустом коридоре с подносом в руках, смотреть, слушать, запоминать, наблюдать, как согласно неведомой воле сбываются все случайные желания гостей, даже самые дурацкие, вроде моей синей лошади. Каждодневный труд — невеликая плата за возможность оказаться в зрительном зале, где идет бесконечный спектакль о могуществе, неведении и хитреце случае, только притворяющемся слепым. Может, научусь хоть чему-то? А не догоню, так согреюсь — всегда любила эту поговорку. Всегда.

Рыжая схватилась за голову, но это был жест ликования, а не отчаяния — и вот поди такое сыграй.

— Слушай, я совершенно счастлива! Даже не надеялась на такую прекрасную компанию. Мы отлично сработаемся. Но ты-то сама понимаешь, во что влипла?

Сказала:

— Конечно, не понимаю. Но наверняка когда-нибудь пойму. Лет через сто, а может быть, уже послезавтра. Посмотрим. Как пойдет.

## Улица Месиню. Mėsinių g. Смесь для приготовления понедельника


— Прах земной развести водой в пропорции примерно один к четырем.

Это — основа.

Прочие ингредиенты добавлять по вкусу. Но лучше использовать все.


— Несколько чашек мороженой тьмы, утренней, зимней, густой, колючей, как терновый венец вязаной шапки с помпоном, тяжкой, как набитый книгами ранец, скрипучей, как дверь подъезда. Лучше всего брать ее в царстве Хель, там знают толк в темноте, сквозь которую волокут за руку — в бездну или в школу к восьми тридцати.


— Градусник нагревать на радиаторе до температуры 37,5 — чтобы наверняка оставили дома, но особо не беспокоились, не хлопотали, ушли на работу. Улыбнуться тайком, предвкушая грядущее одиночество, вольную волю до самого вечера, почти что навек. Мы все знаем ее сладкий вкус.


— Ломтик детской мечты «когда вырасту, буду…» молоть на жерновах времени, пока не станет песком. Отложить в сторону, забыть, потом снова вспомнить. Вспоминать до того момента, когда пески станут зыбучими, — вот теперь в самый раз, пора добавлять.


— Пару десятков так и не начавшихся новых жизней — несделанных зарядок, несъеденных овсянок, непогашенных сигарет. Густо посыпать автомобильными пробками, усмехнуться, пожать плечами, выбросить из головы — прямо в котел.


— Два бутерброда с сыром, грязные чашки, крошки от пирога, обязательные витамины, телефонный звонок в половине шестого утра: «Нет больше папы». И другой: «Прости, что так рано, не могу без тебя заснуть, уже в подъезде, открой». И третий, настойчиво требующий какую-то Лялю, жившую в этой квартире тысячу и одну ночь назад.


— Несколько сновидений, привидевшихся в автобусе, когда, не в силах одолеть дремоту, приваливаешься к чужой широкой спине, драпированной коричневым мехом или, скажем, красным нейлоном, все равно; для остроты вкуса не помешает добавить одно ослепительное осознание, что сон вам приснился один на двоих — тебе и спине, вернее ее обладателю, который тоже все понял и будет теперь прятать лицо до конечной, выскочит и побежит.

— Налить на два пальца воспоминаний о работе по гибкому графику, когда на понедельник часто приходился выходной. Позднее пробуждение, полная тишина, стая солнечных зайцев прыгает по углам, ты — практически повелитель мира, завтракаешь мороженым, светел и весел, и временно, только до вечера, одинок. Знать бы в шесть лет, что так когда-нибудь станет, легче было бы дожить до этого славного понедельника, лучшего в мире дня.


— Добавить сладкую тяжесть горячей ладони, опустившейся на затылок, полную чашу голоса, который скажет сейчас: «Может, ну ее нахрен, эту нашу работу?» Добавить несколько дюжин стремительных поцелуев и крепкий утренний кофе, поданный не в постель, а уже в коридор, где в спешке пытаешься зашнуровать ботинки, так и не разобравшись спросонок, где чьи.


— Бережно положить три первых снега, красный кленовый лист, влетевшего в комнату воробья, ворох недописанных шпаргалок, ролики в коридоре, новую куртку, старый велосипед, белую пену над чашкой, царапину от бритья, пустой холодильник, торт, оставшийся от воскресных гостей, бурю и натиск радиоточки, рваный носок, мокрый собачий нос, собранные чемоданы, в десять утра самолет, в семь вечера поезд, автобус — сейчас не помню, но точно после восьми.


— Грохот далеких соседских будильников, третий за месяц разбитый стакан — к счастью, к счастью, мы все это помним. Детский голос: «Можно я не пойду в школу?» — и собственный: «Господи, можно и я никуда не пойду?». Шарканье дворницкой метлы на Месиню, за открытым настежь окном, внезапная тишина, комментарий из кухни: «Умер проклятый метельщик!» — и общий хохот, день задался.


Готовую смесь выпить залпом, трижды перевернуться с боку на бок, проснуться, обнаружить, что жив, вдыхать, выдыхать.

## Улица Полоцко. Polocko g. Две горсти гороха, одна морского песка


— Ночью луна была красная, — говорит Наташка. — И здоровенная такая, слушай! Как будто это вообще больше не наша луна, а какая-то противоестественная голливудская жуть. И ветер выл в трубе так истошно, словно навек там застрял и спасения нет. А в сад пришли какие-то чужие черные коты, три штуки. И тоже очень страшно выли, не хуже ветра. Я полночи думала — к чему все эти прекрасные добрые знамения? А теперь ясно: к твоему приезду! Но ты все-таки звони в следующий раз, предупреждай заранее. Я же тоже куда-нибудь уехать могу.

— Еще как можешь, — киваю я. — Ты шустрая. Но я не сомневался, что тебя застану. У нас всегда было отличное чувство времени, мы даже во двор одновременно выходили.

— А кстати, да.


Мы сидим на чердаке, как сидели тридцать с лишним лет назад. И хочется сказать, что это тот же самый чердак, но врать не стану, совсем другой. И город другой, и даже страна. И весь мир изменился так, что я порой думаю: детство наше, похоже, прошло на какой-то другой планете. Еще немного, и я вспомню, как мы дружно грузились в транспортный звездолет, волоча за собой чемоданы, прижимая к животам ошалевших от растерянности котов.

А чердака, куда мы залезали в детстве, чтобы спрятаться там от всех на свете и от самого света в сумрачной тени застиранных соседских простыней, давным-давно нет ни на одной из планет. И дома тоже. Все к лучшему, это был очень старый дом с печами, которые топили углем, и такими щелями в стенах, что зимой меня укладывали спать в куртке, которую мама почему-то называла анораком, а папа — паркой, и, застегивая на мне молнию, подмигивал: «Ты сегодня настоящий полярник». И если после этих его слов удавалось не заснуть, дождаться, пока лягут родители, встать и выглянуть в окно, можно было увидеть, как по нашей улице среди голых лип, угольных куч и подмерзших по краям луж бродит белый медведь, задумчивый и строгий, почему-то всегда один. Мне очень хотелось рассказать про медведя папе, но тогда пришлось бы признаться, что я вовсе не засыпаю в девять, а лежу и слушаю их телевизор за стеной, обрывки взрослых разговоров, звон посуды, скрип диванных пружин. Поэтому папа так и не узнал о белом медведе, родившемся от его шутки про полярника, декабрьских сквозняков, громкого шороха дедеронового капюшона, поцелуя в нос и традиционного напутствия: «Счастливой зимовки!»


Зато Наташке я рассказал про медведя сразу. В первый же момент. Вышел во двор один, без родителей, увидел ее, такую красивую, высокую, почти взрослую, со спортивной сумкой через плечо, в настоящей ковбойской рубашке, в красном платке, повязанном, как у пиратов в кино, подошел и сказал: «А ты знаешь, что ночью по нашей улице ходит белый медведь?» И она серьезно кивнула: «Всю зиму думала, откуда он взялся».

Мы стали друзьями еще до того, как она договорила. Хотя по идее шансов у нас не было. Все-таки Наташка — девочка, выше меня на целую голову и старше почти на три года. Мне шесть, ей скоро девять, в детстве это огромная разница. Но мы даже не то чтобы преодолели это препятствие, а вообще ни разу не задумались, кому сколько лет и кто какого роста. Только потом, когда уже совсем выросли, удивлялись задним числом — как это у нас так лихо получилось. Спасибо медведю.

Штука в том, что Наташка действительно его видела. До сих пор в этом не сомневаюсь.


Накануне нашего знакомства во дворе косили траву, ее не успели убрать, и теперь всюду валялись охапки душистого, еще влажного сена. Наташка поставила меня в центр самого большого травяного острова. Велела:

— Кружись! Можешь быстро, можешь медленно, как хочешь. Но только все время в одну сторону, пока не упадешь. Упасть — это самое главное. Не бойся, тут мягко.

А я и не боялся.

До сих пор помню, как начал кружиться по часовой стрелке, сперва медленно, а потом все быстрее, и не то чтобы я хотел этого ускорения, оно происходило само, независимо от моей воли, как будто мое тело стало каруселью, а весь остальной я — просто пассажиром, который не может ни управлять движением, ни даже спрыгнуть по собственному желанию. Если уж купил билет, терпи, жди, пока карусель не остановится.

Потом я все-таки упал. Это тоже случилось само, я даже не понял, как и почему. Только что кружился — и вот уже лежу на мягкой колючей траве, а весь остальной мир продолжает вращаться. И это оказалось совершенно удивительно. До сих пор всегда было наоборот: я сам двигался, бегал, прыгал, куда-то лез, а мир оставался надежным и неподвижным. Теперь стало не так.

— Здорово, да? — спросила Наташка. Она тоже лежала в траве, неподалеку, метрах в трех от меня, и смотрела в бешено вращающееся над нашими головами небо. — Это меня папа научил. Давно, я только в первый класс пошла. Он мне так доказывал, что земля вертится. Сказал: «Сейчас сама почувствуешь». Но я все равно не верю.

— Так в книжках же написано, что вертится, — откликнулся я, слишком рано выучившийся читать и надолго сохранивший безграничное уважение ко всякому напечатанному слову.

— Мало ли что в книжках. Книжки пишут взрослые, а они часто врут, я проверяла.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но не стал. Слишком уж быстро кружилось небо, чтобы спорить. Тем более взрослые действительно иногда врут, это я уже знал.


Было лето, каникулы, почти все соседские дети разъехались, и мы с Наташкой бродили всюду вдвоем. «Могущественные повелители тысячи дворов», — говорила она, и я безмерно гордился столь высоким званием.

На самом деле дворов в нашем квартале, за пределы которого нам запрещали выходить под страхом вечного, до самой осени, заточения в душной квартире, было гораздо меньше, но мы не сомневались, что рано или поздно храбро перейдем дорогу, свернем за угол и распространим свою безграничную власть до самых дальних городских окраин.

А пока я заново изучал ближайшие к дому окрестности. В Наташкиной компании они вдруг снова исполнились сладкой, завораживающей угрозы, как в те дни, когда я впервые вышел во двор один. Снова стали неведомой территорией — формулирую я сейчас. Но это просто слова взрослого человека. А тогда были ощущения — подлинные, неописуемые. Мои — навсегда.

— Там живет девочка, которую превратили в старушку, — говорила Наташка, указывая на угловое окно двухэтажного дома, такого же ветхого, как наш.

— А разве так бывает?

Никогда ни на миг не подвергал ее слова сомнению. Но мне были нужны подробности, чем больше, тем лучше, тем легче уложить в голове новую информацию — совершенно сокрушительную, когда имеешь дело с Наташкой.

— Бывает вообще все, — строго говорила она. — Просто некоторые вещи — редко. Так редко, что никто их не замечает. Думают, все нормально, всегда так было. А я замечаю. Однажды эта старушка прыгала во дворе через скакалку. Прыгала и плакала. Представляешь? Ясно, что она еще недавно была девочкой, а потом ее — рррраз! — и заколдовали. Даже в школу пойти не успела, наверное. Хотя это как раз не самое страшное.

— Кто заколдовал? — холодея от ужаса, спрашивал я.

— Есть одна ведьма. Часто ходит по нашей улице, но по лицу ее не узнать, оно каждый день новое. И всегда с виду добрая-добрая. Ни за что на нее не подумаешь! Ходит и высматривает — вдруг мама с ребенком идет. Это ее добыча. Подходит, здоровается — ой, я ваша новая соседка, будем знакомы. И завязывает разговор, долгий-долгий. Всегда про болезни и другие неприятности. Мама стоит, слушает, взрослым про болезни всегда интересно. Ну, или просто стесняется сразу уйти. Ребенок скучает. И тут ведьма — бац! — дает ему конфету. Если взял — все, тебя заколдовали. Даже есть эту конфету не обязательно. Все равно завтра проснешься уже старенький. Родители увидят, скажут: ой, вы кто такой? А где наш сыночек? И выгонят старика на улицу, живи как хочешь. У этой бабушки со скакалкой хотя бы дом есть, повезло ей.

— А если не брать конфету, не превратишься?

— Не превратишься. Хотя на самом деле, если идешь с мамой и к вам подошла такая незнакомая добренькая бабка, лучше вообще сразу убегать. И пусть потом кричат и наказывают сколько хотят. Главное, что не заколдовали. А маме не объяснишь… А вот, смотри! В этом доме до революции жил граф-разбойник, он проиграл в карты свое состояние и вместе со слугами стал грабить по ночам купцов. А перед смертью закопал в саду клад — триста золотых колец с огромными бриллиантами. Но клад лучше не выкапывать, если кольца пролежат в земле ровно триста лет, из них вырастут алмазные деревья, представляешь, как будет красиво?.. А вон в том дворе весной растут черные тюльпаны. Сейчас их уже нет, отцвели. Но следующей весной не забудь посмотреть. Знаешь, откуда берутся черные тюльпаны? Они всегда вырастают только на могилах пиратов. И значит, здесь…

— Прямо во дворе могила пирата?!

— Ну да. Например, он прапрапрадедушка хозяев. Или просто пришел к их прадедушке в гости, чтобы его убить. Но прадедушка храбро сражался, застрелил пирата и закопал в саду. Вполне может такое быть. Просто никто не знает. А тюльпаны с тех пор растут, черные-пречерные. Весной сам увидишь, я не вру.

Я и не сомневался.

— А в этом доме, — Наташка переходила на шепот, — живет холостяк.Так называются люди, которые никогда не женятся. По разным причинам. Некоторые разведчики, как Штирлиц, и с ними все понятно. Разведчику с женой трудно жить: правду рассказывать нельзя, а врать каждый день неохота. Еще бывают ученые, им жениться просто некогда. И космонавты, которые готовятся лететь на Марс, туда жену брать нельзя, а дома навсегда оставлять нечестно. Но этот человек-холостяк не женится, потому что дружит с привидениями. Они к нему ходят в гости по вечерам. А жена ни за что бы не разрешила.

— Почему? — удивлялся я. — К папе гости часто ходят. И мама разрешает. И даже рада.

— Ну так к твоему папе, наверное, просто люди ходят. Людей многие разрешают домой приводить. А привидений все взрослые боятся, кроме этого человека-холостяка.

— А ты боишься?

— Наверное, не боюсь. Но точно пока не знаю. Я же их еще никогда близко не видела. Только издалека, в окно.

— В окно? — благоговейно переспрашивал я.

— Ну да. Они по нашей улице часто ходят, в гости к человеку-холостяку, а иногда просто так гуляют. Если ночью не спать, можно в окно подглядеть. Только осторожно, чтобы не заметили. Привидения вообще-то не любят, когда за ними подсматривают. У них знаешь сколько секретов? Да они и сами — секрет. Смотри, никому не рассказывай.

Мне бы и в голову не пришло.


Родители, изумленные моей дружбой с такой взрослой девочкой, становившейся в их присутствии тихой, вежливой и рассудительной, как маленькая старушка, разрешили мне гулять с ней по вечерам, в сумерках и даже после заката — при условии, что ровно в девять Наташка приведет меня домой. И она, конечно, приводила, почти всегда вовремя, а когда мы все-таки опаздывали, не забывала подвести стрелки тяжелых отцовских часов, доставшихся ей после покупки новых: «Ой, извините, пожалуйста, опять они отстают, я обязательно переставлю». Этого оказывалось достаточно, чтобы завтра меня снова отпустили с ней на целый день. Такова была сила Наташкиного обаяния.

Впрочем, почему «была». Чего-чего, а обаяния с возрастом только прибавилось. Если бы Наташка решила завоевать мир, он лег бы к ее ногам после единственного телевизионного выступления примерно такого содержания: «Дорогие люди, я тут вдруг подумала — наверное, будет очень здорово, если я стану вами повелевать, как вы считаете?» И улыбнется мечтательно, накручивая на палец светлый завиток у виска.

Но на черта ей сдался весь мир. У Наташки двухэтажный дом на улице Полоцко, мастерская на чердаке, загрунтованные холсты вместо мокрых простыней, сад обнесен деревянным зеленым забором, и старая слива заглядывает в окно спальни, с каждым летом продвигается все глубже, того гляди заберется в комнату целиком и начнет там обживаться. «Тогда придется мне спать на кухне, — смеется Наташка. — Хорошо, что там есть гостевой диван!»


Гулять до темноты — это было очень важно. Потому что днем не видно звезд, а смотреть на звезды Наташка любила больше всего на свете. И я тоже — после того, как она смастерила для меня «телескоп». На самом деле просто свернула в трубу лист плотного картона, обклеила сверху темно-зеленой бумагой, украсила семиконечными звездами, старательно вырезанными из разноцветной конфетной фольги. Сказала: «Если будешь долго-долго смотреть в дырку, не моргать и не бояться, обязательно все увидишь». И я, конечно, смотрел, пока из глаз не потекли слезы, а потом, утерев их, начал сначала. И снова, и еще раз. Получаться стало только на третий день. Или вообще на четвертый. Мне-то тогда казалось, я чуть ли не половину лета провел, безрезультатно пялясь в эту зеленую трубу. Время в детстве идет очень медленно. Вернее, в детстве оно как раз совершенно нормально идет, а потом почему-то ускоряется. Никогда не пойму, зачем так устроено.

Но важно сейчас не это, а что все получилось. Наташкин «телескоп» вдруг заработал для меня.

— Что ты видел? — тормошила меня Наташка.

Она уже много раз спрашивала, сгорая от нетерпения, но я только мрачно мотал головой — дескать, ничего особенного. Никогда ей не врал.

Но на этот раз я молчал совсем по другой причине — не мог найти подходящие слова. Наконец сказал:

— Как будто в звездах живут другие звезды, поменьше. Их там много-много, но вроде никому не тесно. А наоборот, хорошо. И еще между всеми звездами протянуты такие светящиеся нитки, как лучи, но не совсем лучи. Мне кажется, они для звезд вместо слов. Или как за руки держаться. Чтобы быть вместе и не скучать.

— Я тоже думаю, это они так разговаривают, — кивнула Наташка. — Просто мы их не слышим, а только видим. Ужасно хочу выучить звездный язык! Но его вообще никто не знает. А даже если узнает, все равно ничего не сумеет сказать. Это же как надо светиться, чтобы так разговаривать!


— Все планеты, когда умирают, становятся звездами, — мечтательно говорила Наташка. — Вот если у нас все-таки будет конец света, Земля тоже станет звездой. А мы все — жителями звезды. Я бы хотела, а ты?

Я, честно говоря, не очень хотел. К тому же твердо знал, что конца света не будет. Папа мне трижды в этом поклялся, когда я, испуганный случайно подслушанной болтовней соседок о грядущем параде планет, прибежал к нему выяснять, правда ли мы все скоро умрем. Он тогда сказал, дело в том, что многим людям просто не хватает образования. Особенно старикам, которые жили в тяжелое время, много работали и не смогли поступить в институт. А то знали бы, что парады планет случаются регулярно и никакого вреда от них нет, а только красота в небе и простор для астрономических наблюдений.

Но Наташке папины объяснения я никогда не пересказывал. Она так хотела поскорее стать жителем звезды, что я решил ее не огорчать. Пусть лучше от кого-нибудь другого узнает, что ничего не получится. Не в этот раз.


Снег в нашем городе выпадал редко, всего пару раз за зиму. И лежать оставался далеко не каждый год. Но санки у меня все-таки были. Родители подарили, сказали — на всякий случай. Вдруг повезет.

В ту зиму, когда я учился в первом классе, нам всем как раз повезло. То есть наступил день, когда я вышел из дома с санками. И сразу встретил Наташку, хотя даже не надеялся на такую удачу. Она училась во вторую смену, и встречались мы только по выходным и иногда по вечерам. Но до вечера было еще далеко, а она гуляла во дворе.

— У нас в классе карантин! — объявила Наташка. — Мы все заболеем чумой, холерой и черной оспой! — И, расхохотавшись, призналась, не дожидаясь расспросов: — На самом деле просто свинка. От нее не умирают, а только превращаются в поросенка. Но через неделю — обратно в человека, так что ты не бойся.

А я и не боялся.

Сказал:

— Даже если в поросенка с чумой и холерой, я все равно согласен с тобой гулять.

Из всех признаний в любви, которые мне довелось произнести в жизни, это, конечно, было самое совершенное.

Наташка его тоже оценила.

— За это я тебя покатаю, — сказала она. — Чур ты будешь мои дети, мальчик и девочка, близнецы.

Я слова сказать не успел, а Наташка уже усадила меня на санки и потащила куда-то по утоптанной за день тропинке.

— Закрой глаза! — велела она. — И чур не подглядывать.

Ехать на санках с закрытыми глазами оказалось так здорово, что у меня сразу прошла охота спорить, объяснять, что я не могу быть двумя детьми сразу, даже понарошку. Потому что я уже есть — один. Так получилось.

А потом я почувствовал, что кто-то крепко держится за меня двумя руками. И одновременно мои руки тоже вцепились в чье-то мягкое, толстое, теплое даже на ощупь пальто. Поэтому глаза я так и не открыл. Подумал, лучше мне не видеть, что меня действительно стало двое. Пока не увидел, не считается, а пока не считается, я как-нибудь потерплю.

Поездка завершилась в сугробе, куда Наташка опрокинула санки вместе со мной. И сама плюхнулась сверху. Крикнула: «Все! Чур ты больше не мои дети! Ты опять один!» И я наконец открыл глаза, на радостях забыв на нее рассердиться.


Летом Наташка переехала. Не в другой город, но на противоположный конец нашего — тоже ничего хорошего. Обычно детские дружбы на этом и заканчиваются. Особенно когда нет телефонов. А у нас их не было. Не то что мобильников, которые тогда даже в воображении сценаристов фантастических фильмов возникали нечасто, но и обычных стационарных с крутящимися дисками — ни в нашем старом доме, ни в новостройке, где получили квартиру Наташкины родители.

— Мы не потеряемся, — твердо сказала Наташка, залезая в грузовик, набитый вещами. — Я тебе обещаю, вот увидишь.

Я ей, конечно, верил. Но думал, «не потеряемся» — это про далекое будущее. Вырастем, станем взрослыми, пойдем в справочное бюро и найдем друг друга. Специально для этого записал в блокнот Наташкину фамилию — вдруг забуду. Приготовился жить без Наташки долго-долго, и эта перспектива так меня потрясла, что я даже реветь не стал. Не то чтобы мужественно терпел, просто не получилось. Иногда слезы — это слишком мало, вот что я тогда понял.


И как же я удивился, когда всего три дня спустя увидел Наташку. Она сидела на старой груше и болтала ногой. Как будто их отъезд в большом грузовике, со шкафом, диваном, ковром и трельяжем был розыгрышем, а на самом деле все осталось по-прежнему.

— Я целый час ехала! — похвасталась она. — Сперва в автобусе, потом в трамвае.

— Тебе разрешили? — изумился я.

— Не знаю, — беззаботно отозвалась Наташка. — Думаю, вполне могли бы разрешить, я уже несколько раз одна ездила — к маме в институт, когда ключи забыла. Но я на всякий случай не стала рисковать и никому ничего не сказала. Все равно мои до вечера на работе. А в том новом дворе все какие-то дураки. И вообще без тебя неинтересно.

— Хорошо, что я не ревел, — сказал я, усаживаясь на соседнюю ветку. — А то получилось бы зря.

— Вот и правильно, — кивнула Наташка. — Не надо из-за меня реветь. Я же сказала, мы никогда не потеряемся. Я точно знаю.


У нас не было возможности заранее договариваться о встречах. Взрослые редко дают детям распоряжаться временем по собственному усмотрению. Гулять выходишь, только когда отпустят, и это зависит от такого немыслимого количества причин, большая часть которых тебе неизвестна, что строить планы можно разве только на отдаленное будущее: когда вырасту, стану каждый день ходить в кино на последний сеанс, это совершенно ясно, поэтому можно с уверенностью назначать свидание в восемь вечера возле кинотеатра «Вымпел» двадцать лет спустя.

А вот насчет завтра такой уверенности нет. Тем не менее Наташке всего пару раз пришлось кричать под моим окном, обычно в момент ее появления я уже ждал во дворе. А когда приходилось оставаться дома или идти куда-нибудь с родителями, она и не приезжала. Как мы угадывали — до сих пор не понимаю.


Только однажды Наташка пропала на целый месяц. Я не знал, что и думать, — неужели так сильно заболела? Или вообще заснула летаргическим сном, как в книжках пишут? Или они снова переехали, на этот раз в другой город, никого заранее не предупредив? Совсем извелся.

Она объявилась уже после осенних каникул. В том году был очень теплый, солнечный ноябрь, и я до сих пор помню, как увидел Наташку из окна и выскочил на улицу в домашнем свитере, забыв надеть куртку. И совсем не замерз, хотя мы целых два часа болтали, стоя у подъезда, пока не пришла моя мама, ужаснулась, обнаружив меня раздетым, и погнала нас домой пить горячий чай. Мы, впрочем, не возражали, потому что «чай» в исполнении моей мамы — это как минимум три разных сорта печенья и полная вазочка конфет, шоколадных в начале каждого месяца, липких ирисок ближе к его концу. Но ириски мы любили даже больше.

Никогда раньше не расспрашивал Наташку — где была, что делала. И она меня тоже. Иногда рассказывали сами — по большей части забавные эпизоды, чтобы посмеяться вместе. Теперь думаю, нам просто казалось, это совсем неважно — как мы жили и чем занимались друг без друга. Важное начиналось, когда мы встречались.

Но тут был совершенно особый случай, поэтому я все-таки спросил.

— А у нас по району маньяк ходил, — равнодушно, с набитым ртом промычала Наташка. — Ну, то есть взрослые говорили, что маньяк. Лично я в него не очень-то верю. Но гулять меня не выпускали. И в школу за руку водили, как маленькую. А из школы — домой. Родители договорились, встречали нас по очереди, провожали каждого не просто до подъезда, а до входной двери — вот как перепугались.

— Маньяк? — восхищенно повторил я. — Это с ножом? Убийца?

— Ну да, так говорили — убийца. Вроде бы у нас в парке убили девочку. Не знаю кого. Не из нашей школы. А может, вообще никого не убили, а просто кто-то глупость сказал, и все сразу поверили и стали повторять: «Маньяк, маньяк!» И началось. Меня не то что к тебе, а даже в булочную не отпускали. Которая вообще прямо в нашем доме, внизу. По-моему, очень глупо.

— А сегодня как же? — спросил я.

Воображение мое уже нарисовало сцену побега: Наташка спускается с восьмого этажа по веревке из простыней, внизу ее поджидает маньяк с окровавленным ножом, который она, разумеется, выбивает ударом ноги — в прыжке, как в кино.

Но она только еще больше нахмурилась.

— Да вроде бы того маньяка поймали. Или просто какого-то человека с ножом. Может, он масло на хлеб мазал, а потом задумался о чем-то и так и вышел из дома с ножом в руке. И его сразу — хвать! И в тюрьму! И нож на экспертизу, а он весь в масле, представляешь?

— Или в колбасе, — добавил я. — Вдруг он зарезал колбасу?

— Отрезал ей голову! — подхватила Наташка. — И закопал!

— А потом выкопал и съел!

— Голову от колбасы!

Мы уже не могли остановиться. Считается, будто чудесная способность говорить глупости и хохотать над ними взахлеб, до слез, до невразумительного хрюканья, до счастливой икоты проходит вместе с детством. Но нам с Наташкой повезло, мы до сих пор так умеем. Особенно если долго не виделись.

Вот и сейчас, сидя на ее чердаке, мы хохочем так, что дрожат хлипкие деревянные стены и падают прислоненные к ним подрамники с холстами, мы и сами постепенно сползаем на пол от изнеможения. Лично я уже там, Наташка, похоже, скоро присоединится. Что нас так рассмешило? Да уже невозможно вспомнить. Наверное, как всегда, кто-то что-то сказал, а другой подхватил, тихонько, для разминки, хихикнув, слово за слово, смешок за смешком, и теперь мы не можем остановиться, хотя у меня в глазах мельтешат яркие красные огоньки и голова идет кругом.

И пусть идет. Затем мы, собственно, и нужны друг другу, чтобы кружилась дурацкая твердая взрослая голова, и прыгали огоньки, и умные тяжелые мысли смешивались в один большой, невесомый, уморительно смешной пустяк.

Иначе пропадем.


— Не хочу вырастать, — неожиданно сказала Наташка.

Мы уже допили чай и пошли на трамвайную остановку.

— Почему? — изумился я.

До сих пор мне казалось, быть взрослым — здорово. У взрослых интересная жизнь. Конечно, не у всех, это я уже понимал. Но был совершенно уверен, что они сами дураки, раз ничего не сумели придумать, вот и скучают теперь.

Зато даже самые скучные взрослые могут никогда не есть суп и творог. «Спасибо, что-то не хочется», — и все, никто не заставляет. Уже только ради этого имело смысл вырасти как можно скорее.

— Взрослые всего боятся, — сказала Наташка. — Даже того, что еще не случилось. И чего вообще, может быть, нет. Маньяка, например. Никто его не видел, но все боялись — заранее, на всякий случай. По-моему, очень глупо.

Я открыл было рот, чтобы возразить, сказать, что бывают храбрые взрослые. Мой папа, например, точно никого не боится. Но тут приехал Наташкин трамвай. Что, в общем, хорошо. Никогда не любил с ней спорить.


О предстоящей поездке к морю я узнал заранее, еще весной. И конечно, сказал Наташке. Она так обрадовалась, словно я предложил ей поехать с нами.

— О! А я как раз думаю, где взять морской песок. Вот ты мне и привезешь. Тогда точно все получится.

— Что получится?

— Когда привезешь песок, скажу.

— Так нечестно!

Я чуть не заплакал, представив, как долго мне придется мучиться от любопытства. До самой середины августа. Это же почти всю жизнь.

— Нечестно, — согласилась Наташка. — Зато теперь ты точно не забудешь про песок. А мне очень надо. Всего одну пригоршню, только в кулек насыпь, не прямо в карман, а то не довезешь. Не сердись. Смотри, что у меня есть.

И достала из спортивной сумки продолговатый бумажный пакет. В пакете лежали два очень странных куска проволоки, с одного конца тонкие, с другого потолще, как будто их обмакнули в густую металлическую манную кашу.

— Что это?

— Бенгальские огни.

— «Огни»? — недоверчиво переспросил я.

— Ну да. Ты что, никогда раньше не видел?

Я помотал головой.

— Да ну, точно видел. В «Голубом огоньке» на Новый год всегда показывают. Они горят и сверкают, как звезды. Надо только поджечь.

Я начал понимать, о чем речь. Хоть и не мог поверить в такую невероятную удачу.

— Где ты их взяла?

— Папа перед Новым годом где-то купил. Или не купил, а подарили ему, не знаю. Какая разница. Главное, что я стащила и спрятала две штуки. И они у нас теперь есть.

— И мы их зажжем? — заикаясь от восторга, спросил я.

— Ну да. Только не сейчас. Вечером. Чтобы темно и звезды. Иначе нет смысла.


В сумерках мы залезли на чердак, а оттуда выбрались на крышу. Сидели, сгорая от нетерпения, ждали, когда окончательно стемнеет. Так волновались, что почти не разговаривали. Наташка то и дело проверяла, на месте ли прихваченный из дома спичечный коробок.

— Уже можно, — наконец прошептала она. Дала мне один бенгальский огонь. Сказала: — Ты, главное, не бойся, когда искры полетят. Они не обжигают.

А я и не боялся.

То ли бенгальские огни отсырели в Наташкином тайнике, то ли с самого начала такие и были, но разгораться они не желали. Наташка почти все спички извела, а я так устал надеяться на чудо, что внезапно утратил к нему интерес. Думал: «Скорее бы спички закончились, можно будет слезть с крыши и больше ничего не ждать».

И только тогда раздалось шипение, и первая ослепительно белая искра вспыхнула у меня в руках. И вдруг оказалось, что металлическую проволоку, зажатую в моих окоченевших на весеннем ветру пальцах, уже венчает огненный шар, веселый и сердитый. И у Наташки такой же. И она размахивает им, приплясывая на цыпочках, и я тоже размахиваю и подпрыгиваю, а звезды смотрят на нас сверху, распахнув от удивления сияющие рты.

Потом мой бенгальский огонь погас. Наташкин горел на целую секунду дольше и тоже утихомирился. Я даже не огорчился, что все так быстро закончилось. Наверное, потому что не успел поверить, что оно вообще было. Хотя, конечно, запомнил на всю жизнь. Но помнить и верить — совсем разные вещи, с возрастом начинаешь это понимать. А иногда и не с возрастом.

— Бенгальские огни — это такая специальная штука, чтобы человек мог поговорить со звездами, — сказала Наташка потом, когда мы спустились на землю. — Странно, что люди этого не понимают. Сами изобрели и сами не знают зачем. Думают, для красоты.

— А что ты им говорила? — спросил я.

— Точно не знаю, — призналась она. — Наверное, просто: «Эй, мы тоже есть!» Пусть теперь звезды про нас знают. Я специально тебя позвала. Потому что двоих издалека лучше видно. И еще чтобы звездам сразу стало понятно, что люди тоже умеют дружить, как они. Что мы не совсем дураки. И с нами вполне можно иметь дело.


Этой ночью я долго не мог заснуть. Лежал на спине, смотрел в окно на звезды, думал: «Теперь они знают, что я есть». А звезды с любопытством разглядывали меня. И наверное, что-то рассказывали, по крайней мере я даже без Наташкиного самодельного «телескопа» видел дрожащие сияющие нитки, протянувшиеся от них к земле. Однако языка не понимал по-прежнему. И это, конечно, было обидно.

Но все равно хорошо.


Сейчас смешно вспоминать, но в те годы раздобыть обычный пластиковый пакет было непросто. Дома родители иногда приносили в них еду из нового универсама, стирали пакеты с мылом, сушили и аккуратно складывали в кухонном шкафу про запас. Но у моря универсамов не было, мы ели в пельменной и еще мороженое в кафе, а фрукты родители покупали на рынке и уносили оттуда в свертках из старых газет, бережно прижимая к груди, чтобы не растерять по дороге.

Поиски целого, не рваного пакета для песка подарили мне немало мелких приключений и несколько интересных новых знакомств, но успехом так и не увенчались. Пришлось довольствоваться свернутым из старой газеты кульком из-под семечек, а его для надежности замотать в еще одну газету. Карман мой чуть не треснул от пухлого свертка, но морской песок добрался до Наташки, почти не просыпавшись, а это главное.


— Вот теперь точно все получится, — просияла Наташка, принимая подарок.

— Что получится? — нетерпеливо спросил я. — Для чего тебе песок? Это будет такая игра?

Прежде чем ответить, она огляделась по сторонам, проверяя, нет ли рядом людей. Хотя мы сидели на чердаке, среди чужих простыней, достаточно мокрых, чтобы до самого вечера не опасаться появления соседок.

— Не игра, а колдовство.

Ни на секунду тогда не сомневался, что Наташка не врет. Но почему-то не обрадовался, а испугался, да так, что в глазах потемнело, а в каждом ухе билось по сердцу, и я не мог понять, откуда взялось второе.

— Я знаю, как превратиться в звезду, — спокойно, словно речь шла о сущих пустяках, сказала Наташка. — Не понарошку, а в настоящую. Чтобы ночью в небе гореть и светить. Навсегда.

Я так и не сумел обрадоваться. Превращаться мне совсем не хотелось, даже в звезду. Тем более навсегда. На пару часов — еще куда ни шло. Хотя тоже страшно, хоть убегай.

Я, конечно, не убежал. Но мои чувства наверняка отразились на лице. Никогда не умел притворяться.

— Жалко, что ты не хочешь, — вздохнула Наташка. — Без тебя будет не так весело. Но я все равно превращусь. Я уже слово дала.

— Кому?

— Звездам.

— Это как?

Не то чтобы я перестал ей верить. Но подробные объяснения требовались мне, как никогда в жизни.

— А я научилась с ними разговаривать. Давно, еще зимой. Я не старалась, само получилось. Иногда сижу, смотрю в телескоп, а в голове звучат слова. Я сперва удивлялась — какие странные мысли думаются. Как будто не мои. И даже не чужие. Потому что ни на что не похожи — ни на книжки, ни на взрослые разговоры. А потом дошло: это говорят звезды! И я стала за ними записывать. Сперва вообще не понимала, о чем они говорят. Абракадабра какая-то. Хочешь прочитаю? Это секрет, но тебе можно. Сейчас.

Достала из кармана штанов замусоленный блокнот, открыла наугад.

— «Три лунных краба были мне опорой», «в том сумеречном доме не считали дней», «горгулью покормить забыли».

— Кто такая «горгулья»? — зачем-то спросил я.

Как будто только это и было важно.

— Мама сказала, страшное сказочное чудовище. То есть на самом деле их не бывает, только скульптуры такие когда-то на домах делали. Показала картинку в энциклопедии. По-моему, не очень-то и страшные. Хотя если бы у меня дома жила горгулья, я бы ее кормить не забывала. Потому что такая вполне может человеком пообедать. И даже с удовольствием.

Я открыл было рот, чтобы выспросить подробности. Во-первых, действительно интересно. А во-вторых, говорить о горгулье было безопасно. Каменное сказочное чудище, картинка в энциклопедии. Ясно, что она никого не съест. И самое главное, в горгулью не нужно превращаться. Как хорошо!

Но Наташка решительно сказала:

— Все это ерунда. Главное, что звезды поняли, что я их слышу, и стали говорить не просто так, а со мной. Сказали, что хотят дружить. А потом рассказали мне рецепт. Говорили медленно, чтобы я все успела записать. Как диктант. Для этого рецепта и нужен песок, который ты привез с моря. Я так боялась, что ты забудешь!

Помолчала и добавила:

— Тебе совсем не обязательно вместе со мной превращаться. Но если захочешь, то можно. Я специально спросила про тебя. Ну, то есть просто представила, что спрашиваю. И звезды все поняли. И разрешили.

— Можно я подумаю?

Еще никогда в жизни я не задавал такой вопрос. До сих пор мне просто в голову не приходило обдумывать свои решения. Они рождались сами, без дополнительных усилий. В какой руке конфета? В левой! Будешь доедать суп? Ни за что! Куда идем, в рощу или в кино? Конечно, в кино, а после сеанса — сразу в рощу. На обратной дороге.

Наверное, штука в том, что по большому счету все это было не очень важно. Жизнь моя не менялась от вкуса съеденной конфеты или маршрута прогулки. И даже препирательства с мамой из-за лишней ложки супа оставались без драматических последствий. Что бы ни случилось за день, вечером я все равно получал чашку чая с лимоном и печенье, а потом лежал в своей постели, слушал телевизор и родительские голоса за стеной, разглядывал цветные картинки под закрытыми веками, засыпал, прижимая к животу плюшевую собаку Жоньку, твердо знал, что утром снова проснусь дома, и это совершенно точно буду я. Вполне достаточно для счастья.

Но теперь могло измениться вообще все. Сразу. И я этого не хотел.

Зато Наташка хотела.

Не то чтобы я всегда и во всем ее слушался. Но когда слушался, выходило просто отлично, это следовало признать. И сейчас я думал: а что, если Наташка права и быть звездой гораздо интересней, чем человеком? И если я испугаюсь — пропущу все, как последний дурак. А потом звезда-Наташка будет смотреть на меня с неба по ночам и говорить: «Жалко, что ты — просто человек, я без тебя скучаю». Но я ее никогда не услышу. А если услышу, не пойму. И даже если пойму, ничего не смогу поделать.

— Думай, — согласилась Наташка. — Но только до завтра. И, помолчав, добавила: — Если прямо сейчас не превратиться, потом ничего не получится. Такие дела откладывать нельзя.


— Ты чего не спишь? — удивилась мама, когда я вошел на кухню. — Болит что-нибудь?

Еще бы она не удивилась. Было уже очень поздно, даже в телевизоре все передачи закончились. До сих пор я успешно скрывал от родителей свои ночные скитания по дому, но сегодня они почему-то засиделись на кухне, а я очень хотел пить. Ну и, честно говоря, просто устал ворочаться с боку на бок, обдумывая Наташкино предложение — совершенно ужасное и одновременно такое соблазнительное, что я не мог твердо сказать «нет» даже наедине с собой.

— Дай воды, — попросил я.

Мама налила воду в стакан. Папа протянул мне половину холодной вареной картошки, которую только что очистил. Сказал:

— И закусить!

Они с мамой рассмеялись, я так и не понял почему. Но картошку съел. Она была очень вкусная. С едой, впрочем, всегда так, самый сладкий кусок — случайно утащенный среди ночи.

Дожевав картошку, я хотел было уйти в свою комнату, но вместо этого вдруг спросил:

— А если бы я превратился в звезду на небе, вы были бы рады?

Я весь вечер думал, спрашивать их или нет. Потому что, с одной стороны, тайна. Чужая, Наташкина. И выдавать ее ни за что нельзя. А с другой — не могу же я вот так взять и превратиться, не посоветовавшись с мамой и папой. Я часто нарушал разные мелкие запреты, то тайком, то демонстративно, напоказ, но не хотел огорчать родителей по-настоящему. Чтобы они, как в кино, сразу стали седыми, сгорбленными и заплакали, а я смотрел бы на них с неба, как дурак.

В конце концов я пришел к выводу, что спросить все-таки можно. В случае чего скажу, будто видел такой мультфильм. Или сказку когда-то читал, названия не помню, неважно. Но так и не решился завести разговор. А сейчас вдруг само вырвалось: «Если бы я превратился в звезду».

— Еще бы! — присвистнул папа. — Тогда у нас была бы знакомая звезда. Более того, звезда-родственник. Ничего себе!

— Ну вообще-то не просто родственник, а родной сын, — педантично поправила его мама.

— Тем более. У всех нормальных людей сыновья балбесы, а у нас — звезда. Кто от такого счастья откажется?

Я был совершенно потрясен. Думал, родители ни за что не разрешат. Затем, честно говоря, и спросил — чтобы не разрешили. И можно было бы пойти, пореветь в подушку, не столько от обиды, сколько от облегчения, что все наконец решено. А они вон как радуются. Через дорогу одному ходить до сих пор не разрешают, а в звезду навсегда превращаться — пожалуйста. Удивительные люди эти взрослые, никогда не знаешь, чего от них ждать.

«Ладно, — обреченно подумал я, — раз так, значит, превращусь».

Когда я выходил из кухни, мама тихо сказала: «Все-таки ужасно несправедливо, что самые интересные сны снятся детям», а папа ответил: «Нам тоже, просто мы забываем». Я хотел возразить, что про звезду — это вовсе не сон, но вовремя прикусил язык. Тайна есть тайна.

А уже лежа под одеялом, я подумал, что звездам, наверное, должны сниться совсем уж удивительные вещи. И я это скоро узнаю.


— Две горсти гороха, одна морского песка, щепотка пыли из-под кровати, где спишь, шестеренка из часов, осколки елочной игрушки красного цвета, полный стакан цветочных лепестков, пуговица с маминой кофты, прядь волос. Книгу сказок, любую, лишь бы с картинками, порвать на мелкие кусочки. Крылья трех бабочек, сгоревших на лампе, чайная чашка земли из-под яблони, два кукольных глаза, обязательно голубых, птичье перо, семь леденцов, десять медных монет.

Наташка закрыла блокнот, спрятала его в карман и сказала:

— Все это я уже собрала, осталось только отрезать твои волосы. Если ты тоже хочешь.

Я молча кивнул. Дескать, режь.

Думал, придется идти за ножницами домой, но Наташка достала из кармана свои — маленькие, пластмассовые, из какого-то кукольного набора, совсем тупые. Но прядь волос откромсать вполне можно.

Я вдруг понял: если она взяла ножницы с собой, значит, заранее не сомневалась, что я соглашусь. Видела вчера, как я испугался, а все равно думала, что я храбрый и в конце концов захочу превратиться. Вот это да!

— А что с этим всем надо делать? — спросил я, пока она, прикусив от усердия язык, отпиливала прядь у меня над ухом.

— Сложить в коробку, перемешать, вынести поздно ночью на крышу. После полуночи, раньше ни за что нельзя! Сказать специальное заклинание — оно короткое, я тебя научу. И развеять все по ветру. Тогда мы превратимся.

— Сразу?

— Не знаю, — неохотно призналась Наташка. — Звезды про это ничего не сказали. Но, наверное, сразу. Чего тянуть?

— А как мы попадем на крышу после полуночи?

— Как обычно, через чердак.

— А на чердак? Как мы вообще выйдем из дома ночью?

— Придется тебе как-нибудь выбраться, когда родители заснут. Они на ключ закрываются или просто на задвижку?

— На задвижку, — сказал я.

— Вот и хорошо. А то когда ключ прячут, непонятно, как быть. Сможешь тихонько выйти?

Я прикинул: обычно в полночь родители уже спят. И очень крепко. Сколько я вставал, ни разу не услышали. Дверь у нас вроде бы не скрипит. Получается, вполне можно попробовать.

Но я-то ладно. А Наташка? Она же на другом конце города живет. А ночью даже трамваи не ездят. Значит, ничего у нас не получится, с самого начала можно было не бояться. Все останется как раньше.

Хотя теперь, когда опасность миновала, мне стало немного жалко, что я так и не узнаю, каково это — быть звездой. Потому что все-таки ужасно интересно. Хоть и страшно — жуть.

— А я просто не поеду домой, — сказала Наташка, не дожидаясь расспросов. — Коробка со мной. — Она похлопала по дерматиновому боку старой спортивной сумки, с которой не расставалась никогда. — Останусь тут тебя ждать.

— Так тебя же будут искать!

Она пожала плечами:

— Ну и пусть. Все равно не найдут. Просто не догадаются где. Они же не знают, что я сюда к тебе езжу. Я всегда говорила, что в библиотеку иду, или на кружок, или в гости к бывшей однокласснице. Родителям на самом деле неважно, лишь бы домой вовремя возвращалась, а мне нравилось, что ты — это мой секрет. Пока меня будут искать, мы уже превратимся. И станет все равно.

— Слушай, а тебе маму с папой не жалко? Они же, наверное, подумают, что тебя маньяк поймал.

— Жалко, — вздохнула Наташка. — Но тут одно из двух. Или ты всех жалеешь, сидишь дома и плачешь, потому что ничего по-настоящему важного делать нельзя. Или ты все-таки превращаешься в звезду, и тогда плачут все остальные. Надо выбирать.

Она говорила как взрослая. И даже выглядела сейчас гораздо старше, чем обычно. Как будто ей уже целых пятнадцать лет. Или вообще двадцать. Я даже подумал: «А вдруг она уже начала превращаться, вот прямо сейчас?» Но Наташка не взлетала на небо и даже не светилась. А будничным тоном добавила:

— Вообще-то я оставила записку у себя в комнате. Что все хорошо, я их люблю, но ухожу в Зазеркалье, как Алиса. Вранье, конечно, но у мамы это любимая книжка, ей так будет проще понять. Они все равно устроят поиски, но, может, хотя бы про маньяка этого своего говорить не начнут. И остальных детей по домам не запрут, перепугавшись. Не хочу всему двору остаток каникул испортить.


Я принес ей из дома бутерброд, помидор и полный карман ирисок. Очень не хотел уходить ужинать, но Наташка настояла. Сказала — вот только не хватало, чтобы еще и тебя стали искать. Твои-то знают, где ты любишь прятаться, сразу пойдут на чердак, и тогда все пропало.

Крыть было нечем.

Я поужинал, хотя есть было почти невозможно. Живот ныл от страха, а сердце стучало так, что я думал, этот грохот не только родители, а даже соседи за стеной слышат. Сейчас начнут выспрашивать, что случилось. Я-то, конечно, не скажу ни слова, но сердце меня выдаст, отстучит военной азбукой Морзе страшную правду о спрятавшейся на чердаке Наташке и наших планах на грядущую ночь, и мой папа, бывший связист, сразу все поймет. И тогда такое будет!

Зря боялся, родители ничего не замечали. Смеялись, шутили, увлеченно говорили о чем-то своем, взрослом, непонятном, но явно хорошем. Почти не обращали на меня внимания, зато включили мне телевизор, «Спокойной ночи, малыши» с мультфильмом. Я глядел на экран, где скакали нарисованные звери, слушал их веселые голоса и не понимал ни слова. Точно так же, ничего не разбирая, листал потом книжку, которую мне разрешали читать в постели перед сном. Смотрел на зеленый абажур настольной лампы, бледные разводы на обоях, серо-голубые цветы на ковре, трещину в потолке, похожую на ящерицу с лапками. Думал: «Наверное, я это больше никогда не увижу». Пытался представить, что такое «никогда», и не мог. Не сегодня, не завтра, не в этом году — дальше воображение мне отказывало, зато ноги от страха становились мягкими, как пижамные штаны, а в животе делалось темно, как будто там, внутри, выросла еще одна пара глаз, оба слепые.

Я не боролся со страхом, потому что не знал как. Просто терпел его. Лежал в кровати, слушал, как родители в своей комнате разбирают диван, о чем-то говорят и папа смеется, а мама просит: «Тише, мелкий же спит».

Больше всего на свете хотел побежать к ним, крикнуть: «Заприте меня в комнате, не отпускайте к Наташке на чердак!» И точно знал, что не сделаю этого. Раньше со мной не случалось ничего подобного — чтобы так сильно хотеть и все равно не делать. И не потому, что запретили, а просто — сам решил. Моя воля оказалась сильнее страха, и это была потрясающая новость. Такого я о себе прежде не знал.

И когда я шел на цыпочках по коридору, а потом осторожно, очень медленно, чтобы не звякнула, открывал задвижку, мне уже не было страшно. Наверное, именно в таких случаях и говорят: «Я победил». Но подобными категориями я тогда, конечно, не мыслил.


По лестнице я тоже поднимался на цыпочках. Аккуратно перешагнул самую скрипучую ступеньку, толкнул чердачную дверь. Было совсем темно, но Наташку я увидел сразу, хотя она сидела в самом дальнем углу. А может быть, не увидел. Просто знал, что она там.

— Если бы не твои ириски, я бы уже заснула, — шепотом сказала Наташка. — Ужасно трудно так долго ждать! Но я их ела и сочиняла сказки, по одной на конфету. Я потом тебе расскажу.

— Когда — потом? — удивился я. — Мы же сейчас в звезды превратимся!

— Ну правильно. Думаешь, звезды не рассказывают друг другу сказки? Да они только этим и занимаются. Вот увидишь.

В принципе, это была отличная новость. Сказки я любил больше всего на свете.


Мы залезли на крышу, и Наташка, прижимавшая к груди картонную коробку с пылью, пеплом, битым стеклом, кукольными глазами, горохом и моим морским песком, сказала:

— Когда я развею все по ветру, надо будет сказать заклинание. Оно такое: «Трульнгугунгунгук». Запомнишь? Это очень важно! Если скажешь неправильно, ничего не получится.

— Труль… чего? — ошеломленно переспросил я.

Вот уж не думал, что просто не сумею выговорить волшебное слово. Теперь, когда я перестал бояться, это было бы очень обидно.

— Трульн-гу-гун-гун-гук, — повторила Наташка. — Пожалуйста, не перепутай и не запнись. Глупо получится, если только я одна превращусь. Не хочу быть звездой без тебя. Ты же мой лучший друг.

Я долго молчал, потрясенный ее признанием. А потом твердо сказал:

— Я не перепутаю. Трульнгугунгунгук.

Само выговорилось, как по маслу, многочисленные «н» и «г» выкатились из горла мелкими камешками. Прежде я и не подозревал, что звук может быть твердым, тяжелым, скользким и прохладным, как будто всю жизнь пролежал под землей, а теперь его выкопали и положили в меня.

— Ты молодец, — обрадовалась Наташка. — Из тебя получится очень хорошая звезда, вот увидишь.

Я теперь тоже так думал.


Мы уселись на самом краю крыши, и Наташка как-то очень долго возилась с коробкой, которую заклеила липкой лентой, чтобы ничего не просыпалось, а теперь никак не могла отодрать. Звезды смотрели на нас сверху с любопытством и нетерпением — дескать, что же вы тянете, давайте!

— Приготовься, — наконец сказала Наташка. — Когда я тебя стукну, надо сразу говорить заклинание.

И перевернула коробку. Я, помню, ждал хоть какого-то шума, по крайней мере пуговица и монетки должны были звякнуть, упав на тротуар. Но вокруг стояла тишина, такая полная, словно звуки отменили вообще, ну или просто я оглох, сам того не заметив. Теперь я думаю, это просто остановилось время, и мы сидели на крыше то ли вечно, то ли вовсе никогда.

Строго говоря, я до сих пор там сижу — в каком-то смысле. Который и есть единственный.

А потом время снова пошло, Наташка чувствительно стукнула меня кулаком по плечу, и я громко, совершенно не думая, что могу перебудить весь двор, начиная с собственных родителей, заорал: «Трульнгугунгунгук!» Но Наташкин голос все равно звучал громче, так что себя я почти не услышал. Однако не сомневался, что произнес заклинание правильно. Волшебное слово вылетело из меня само, я только рот открыл.

И тогда в животе стало горячо, а в голове светло, как будто там зажегся яркий белый бенгальский огонь, и я подумал — все, превратился. И несколько секунд, часов или лет прислушивался к новым ощущениям — каково оно, быть звездой?

Но все это, конечно, просто от волнения. В какой-то момент я обнаружил, что по-прежнему сижу рядом с Наташкой на крыше и вокруг темная-темная ночь, только горит, мигая, бледный лиловый фонарь у калитки да звезды на небе. Так много звезд! Но мы — все еще не они.

— Я поняла, в чем дело. Просто это срабатывает не сразу, — сказала Наташка. — А как бомба замедленного действия. Знаешь, как в кино? Все про нее уже забыли, и вдруг — ба-бах! Интересно, сколько надо ждать?

А я молчал. Слишком велико было потрясение. И разочарование. И радость, что можно еще побыть нормальным человеческим человеком. И еще много разных чувств, описать которые я и сейчас-то вряд ли сумею.


— Плохо, что меня теперь запрут дома, — сказала Наташка. — И будет страшный скандал. Терпеть не могу, когда орут. Но зато мы с тобой уже все сделали. И это нельзя отменить. А значит, мы обязательно превратимся в звезды. Это может случиться в любой момент. Когда угодно, без предупреждения. Хоть в школе, хоть в бассейне, хоть в новогоднюю ночь. У всех на глазах! Представляешь, как они удивятся? И как удивимся мы. Так интересно будет теперь жить!

Я кивнул. Еще как интересно. Жить вообще невероятно интересно, потому что вообще все что угодно можно случиться в любой момент. Причем даже с тем, кто никогда не выкрикивал волшебные заклинания на крыше. С каким угодно человеком, если ему повезет. А уж с нами-то теперь — и подавно.

Вот о чем я тогда думал, но ничего не говорил, потому что не знал нужных слов. Собственно, до сих пор не знаю.


— Раз еще не превратились, надо мне идти домой, — сказала Наташка.

— Ты что?! Темно же. И далеко. И трамваи не ездят.

Это было первое, что я сказал. Потому что очень за нее испугался. Это, конечно, Наташка, она храбрая и все может, я знаю. Но идти одной, ночью, пешком через весь город — даже для нее как-то слишком.

— Ай, — отмахнулась она, — подумаешь! Ночь — ну и что? Я же знаю, в какую сторону идти. И фонари везде горят. А если привидение встречу, только обрадуюсь. И попробую с ним познакомиться.

— А если бандита?

— Да они уже, наверное, давно спят, — сладко зевнула Наташка. — Или банк грабят. Ну, так я мимо банка и не пойду.

Все равно мне не хотелось ее отпускать.

— Давай я пойду с тобой.

— Тогда и тебя заругают. И запрут дома до осени.

— Ну и пусть, — упрямо сказал я. — Если ты не будешь приезжать, можно и дома сидеть. Зато сейчас вместе погуляем. К тебе, наверное, долго надо идти?

— Наверное, — согласилась Наташка. — Может быть, аж до утра. Я еще никогда не ходила. Но даже ехать почти целый час.


Я очень хорошо помню, как мы сидели на крыше. Каждую минуту, каждое произнесенное слово, и как Наташка чесала коленку, засунув руку под штанину. И как подала мне руку, чтобы помочь вскарабкаться наверх, к чердачному окну. И как я вдруг очень по-взрослому подумал: «Дружба — это когда у тебя две жизни вместо одной. И обе одинаково важные. Какая разница, где чья». Но говорить вслух почему-то постеснялся.

Зато почти не помню, как мы шли через ночной город. Мы оба очень хотели спать, хоть под кустом ложись или на лавку в парке. Но шли дальше, и мне снились какие-то удивительные сны, прямо на ходу, но их я, конечно, забыл.

Когда мы добрались до Наташкиного дома, было совсем светло. И ее родители, наверное, увидели нас с балкона, потому что выскочили навстречу, в подъезд. И тогда я сказал с самого начала заготовленную фразу: «Это я виноват. Я ее подговорил». А потом лег и заснул, прямо на лестнице. Слышал сквозь сон, что меня несут на руках, хотел сказать свой адрес, но не мог выговорить ни звука. И мне было все равно.


Проснулся я уже дома, в своей кровати. Рядом на стуле сидел папа. И лицо у него было совсем не сердитое, а грустное и растерянное. Таким я его еще никогда не видел.

— Что ты проснулся, это очень хорошо, — сказал папа. — А что из дома ушел среди ночи без спроса — просто чудовищно. Совершенно от тебя не ожидал. Что у тебя теперь температура — это вообще безобразие. У нас с тобой мама на кухне уже целый час плачет, и что прикажешь делать?

Я молча пожал плечами — дескать, не знаю. Ну и потом, что-что, а температуру я себе нарочно не повышал, в этом смысле моя совесть была чиста.

— Твое путешествие ночью через весь город — это уже какой-то запредельный кошмар, — продолжил папа. — Страшный сон любого родителя. Хоть на цепь тебя теперь сажай до шестнадцати лет, чтобы точно никуда не сбежал.

«На цепь» — это звучало ужасно. Но выглядело, с моей точки зрения, вполне справедливо. Так что я даже защищаться не стал. Просто не нашел достойных аргументов.

— С другой стороны, — неожиданно заключил папа, — ты большой молодец, что пошел провожать Наташу. Не оставил ее одну. Ее отец говорит, ты еще и вину на себя взял, хотя я совершенно уверен, что этот ваш ночной побег из дома — совсем не твоя идея. То есть сын из тебя, конечно, вышел никуда не годный, нам с мамой здорово не повезло. Зато друг ты, как выяснилось, надежный. Уже кое-что. Не зря мы с мамой столько конфет и сосисок на тебя извели. Возможно, со временем одним хорошим человеком на земле станет больше — при условии, что ты в ближайшее время не сбежишь на Южный полюс и там тебя не съест какой-нибудь хищный пингвин.

Я глазам своим не верил: папа улыбался. Весело, как будто я ничего не натворил. Я так обрадовался, что сказал:

— Я больше никуда не сбегу, обещаю. Но могу превратиться в звезду. В любой момент! Вы с мамой сами сказали, что это было бы здорово, так что теперь не пугайтесь.

— Судя по тому, какой ты горячий, ты уже в нее превращаешься, — вздохнул папа.


— Просто все происходит довольно медленно, — говорит Наташка. — А мы этого не учли!

Я лежу на деревянном полу, каждой клеточкой тела ощущаю впитанный им за день солнечный трепет и жар. Мне так хорошо, лениво и сладко лежится, что Наташке приходится говорить за двоих, я даже не киваю, только думаю: «Да». «Да». «Да». Но этого достаточно.

— Мы представляли, что превратимся, как в сказочном кино, — раз, и все! А это медленный процесс. Очень много времени надо, чтобы человек превратился в звезду и при этом остался жив. Не сгорел, не взорвался.

И я снова думаю: «Да».

— Вот поэтому, — торжествующе заключает Наташка, — чем дальше, тем веселее и легче нам становится жить. А когда что-то вдруг идет не так, это не имеет значения. Вообще никакого! Потому что главное дело все равно делается, превращение происходит, а больше ничего и не требуется… Жалко, что я это так поздно поняла, но, наверное, понимание — тоже часть превращения. И раньше просто не могло случиться.

«Да, — снова думаю я. — Конечно, дружище. Еще бы!»

— Две горсти гороха, одна морского песка, — вздыхает Наташка. — Крылья бабочек, стекляшки, пуговицы, монеты. Эта моя дурацкая мятая коробка. И волшебное слово «трульнгугунгунгук». Такая чепуха. И так отлично сработала, скажи!

И глаза ее светятся в чердачном полумраке. И мои глаза светятся тоже — во всех временах сразу, раньше, сейчас и потом.

## Улица Пранцишкону. Pranciškonų g. Хава Шимали, Хава Джануби [8]


По утрам мир раскалывается надвое от грохота будильника, я открываю потемневшие за ночь глаза, и северный ветер начинает дуть из пустыни Карджалад-Кум. Пока я сладко потягиваюсь, он швыряет в небо тучи раскаленной пыли, выворачивает с корнем редкие деревья; веселые злые джинны пляшут на кончиках моих пальцев, когда я шлепаю босиком по лестнице вниз, чтобы налить в джезву воды из последнего не засыпанного пока ручья, отмерить кофе, поставить медный сосуд в горячий песок, утихомириться, ждать.

По утрам у меня тяжелый нрав, имя мне — Аджина-Шамол, Чертов Ветер; в жертву мне приносят кофейные зерна, пляски на углях и лисий лай, но смягчить меня до сих пор не удалось никому.


Ты спишь с открытыми глазами, подавая добрый пример звездам и фонарям, сладко жмуришься на рассвете, суешь за щеку золотой, как солнечная пыль, леденец, встаешь и на ощупь идешь на террасу, где среди розовых кустов и лимонных деревьев тебя ждут три стакана с водой — мертвой, живой и холодной; третий нужнее прочих для того, кто весь — жар и свет, кто целиком — пламя.

Пока ты пьешь воду, над прудами Домба и холмами Бресса со стороны кантона Монлюэль, что в департаменте Эн, начинает дуть южный ветер. Безоблачное небо затягивается молочно-белой дымкой, травы трепещут, сизые рыбы пляшут в прудах, толстые бресские куры, ошалев, носятся по дворам, воображая, будто взлетели или вот-вот взлетят.

По утрам тебе светло и смешно; звать тебя по утрам — Ван де Монлюэль.


В полдень мне вдруг исполнится двадцать семь лет, в полдень у меня будут волосы цвета тени от воронова крыла, в полдень весь мир ляжет к моим ногам, и я буду рыться в нем, как в шкафу, выбирая, что бы надеть. В полдень я выйду из дома, и в этот же миг шквалистый северный ветер засвистит над Мексиканским заливом, приветствуя пеликанов и лимонных акул — эй вы, я здесь!

«Эй вы, я здесь!» — издалека кричу я подружкам, загорелым и длинноногим, в тонких суконных жакетах, ярких шапках с помпонами и мягких сапожках. Они сидят на улице Пранцишкону, на последней в городе открытой веранде, ждут меня, кутаясь в кашемировые шарфы, курят тонкие дамские сигариллы, выдыхают ароматный вишневый дым, словно каждая — дом, где только что растопили камин, чтобы согреться. Мои руки слишком холодны, чтобы их обнимать, зато губы достаточно горячи, чтобы с ними смеяться. В полдень, пока мы пьем густой горячий шоколад, зябко ежась на далеком мексиканском ветру, меня зовут Чоколатеро, и со мной вполне можно поладить, некоторым удавалось, я помню их имена.

В полдень ты выходишь из дома, чтобы зайти в книжную лавку, где работает друг, готовый подолгу листать для тебя страницы бульварных романов позапрошлого века и старинных энциклопедий на легких, внятных чужих языках. Его помощь неоценима, потому что в твоих руках бумага истончается и желтеет, начинает тлеть прежде, чем ты успеваешь разобрать слова: «контрнаступление», «mystery», «heilig», «buriavimas». Пока шелестят страницы, у острова Шри-Ланка дует сухой порывистый ветер, чей горячий шепот веселит слонов, обезьян и звездных черепах, но сводит с ума простодушных жителей побережья, потому что пересказывает им все, что ты успеешь прочитать, на всех языках сразу — вот уж не знаю зачем.

В полдень, листая старые книги, ты счастлив, спокоен и абсолютно безумен, имя тебе Баттикалоа Каччан, сумасшедший ветер. Какой же еще.

В сумерках я принимаюсь за работу, сумерки — мое время, и зимой, пока они длятся почти вечно, я могу все.


В сумерках, пока я расправляюсь со своими бесчисленными делами — бегаю, записываю, читаю, оплачиваю, рассылаю, звоню, — жители департамента Изер запираются в домах, топят печи, тушат мясо, подогревают вино, слушают, как барабанит по крышам град, как скрипят и стонут вековые деревья, как звенят обледеневшие провода. В сумерках у меня слишком много работы, в сумерках у меня слишком много сил, в сумерках мне слишком весело, потому что близится ночь. В сумерках мое присутствие отменяет любое зло, но людям со мной неуютно и зябко, в сумерках люди называют меня Биз Нуар, Черный Биз.

В сумерках я — есть.

Вечером ты не хочешь возвращаться домой, вечером ты кружишь по городу, не отвечаешь на телефонные звонки, покупаешь газированную воду в киосках, заглядываешь в освещенные окна, тайком ухмыляешься, подслушав обрывки чужой болтовни, и от твоего беззвучного смеха на Балеарских островах, на западом краю Средиземного моря, поднимается ветер, удушливый, влажный и пыльный. Он проносится над клубами Ибицы, нудистскими пляжами Форментеры и сосновыми рощами Эспарто; невозмутимые потомки гимнесийских пращников и карфагенских пиратов укрываются от него за каменными стенами, пьют горячий крепкий кортадо и ледяной джин с соком горьких лимонов, знают — ты скоро утихомиришься, все пройдет.

По вечерам ты томишься ожиданием и мучаешь других, по вечерам твое имя — Миг-Йор. По вечерам осчастливить тебя легче легкого — достаточно приблизить ночь. Но этого никто не умеет.

Кроме меня.


Ночью мы сидим, обнявшись, на краю Аравийской пустыни, и ты азартно шепчешь: «Меняю три пыльные бури на дюжину твоих дурацких шквалов», а я притворно возмущаюсь: «Ишь какой хитрый, всего три несчастные бури за целую дюжину, ищи дурака», — и изворачиваюсь, чтобы щелкнуть тебя по конопатому носу, получить в ответ подзатыльник и в отместку до полусмерти тебя защекотать. Мне для тебя ничего не жалко, тебе для меня — тем более, просто спорить и драться мы любим почти так же сильно, как молча сидеть в пустыне на самом краю всего, дышать, замедляя время, ждать, когда молния расколет тонкую черную чашу небес и сверху раздастся сладчайший из голосов: «Хава Шимали, Хава Джануби, ужин готов, дети, ступайте домой — до утра».

## Ратушная площадь. Rotusės а. Город в половине третьего ночи


— Новолуние, — говорит Тони. — Вот именно сегодня — оно. Точнее, завтра. Ну, то есть ночью, в два с копейками… нет, даже не с копейками, а ровно в половине третьего. Прикинь!

— И что из этого следует?

— Из этого следует вообще все.

Обожаю внятные объяснения.

* * *

— …самым дурацким рейсом, в два часа ночи, — скороговоркой докладывает Саша. — На все остальные билеты стоят столько, что проще еще немного подкопить и купить личный самолет. Причем с золотыми пропеллерами. Короче, я прилетаю ровно без двух минут два. Но тебе все равно придется меня встречать. Таковы гримасы твоей злой судьбы.

— Два часа ночи — прекрасное время, — твердо говорит Аль. — Лучше захочешь — не придумаешь.

* * *

«Это нелепо, — думает Анна. — Нелепо, что взрослая, разумная, прекрасная я, вместо того чтобы спать, по полночи просиживаю у окна и хочу гулять по ночному городу. Вдвойне нелепо, что гулять я при этом все-таки не иду. Уже которое лето подряд. Хочу, но не иду! А ведь мне даже разрешения спрашивать не нужно.

Вот предположим, — думает Анна, — мне пришлось бы срочно идти в ночную аптеку. Например, кто-нибудь заболел, и кроме меня за лекарством послать некого. И что тогда? Да пошла бы как миленькая. И совсем не было бы страшно. Я же не боюсь темноты. Даже в детстве ее не боялась. Впрочем, в городе фонари везде горят. Или почти везде.

Ну и чего тогда тянуть? — думает Анна. — Тем более что в аптеку меня все равно не пошлют, некому меня туда посылать. Зато я могу взять и выйти вот прямо сейчас. По собственной воле. А зачем она еще нужна?

Это нелепо, — думает Анна, шнуруя кеды. — Это нелепо, — повторяет она, застегивая кофту. — Нелепо, что я куда-то прусь среди ночи. Нелепо, что я так долго откладывала».

* * *

— Популярные среди эзотерически грамотных домохозяек лунные календари вполне единодушно гласят, что в двадцать девятый день каждого лунного месяца следует избавляться от мрачных мыслей и беспросветной тоски, а также печь лепешки, — говорит Тони. — Кроме того, не следует строить долгосрочные планы и необходимо принимать душ, но эти рекомендации, на мой взгляд, и в другие дни вполне актуальны. Однако для нас с тобой важно не это.

И умолкает с загадочным видом. Он это умеет. Но я не отстану.

— А что важно?

— Как — что? Полное отсутствие луны на небе. Сегодня никто за нами не подглядывает. Следовательно, можно творить все, что в голову взбредет.

— Как будто в другие дни нельзя.

— Да можно, конечно. Просто не так интересно.

Аргумент.

* * *

— Устала? — спрашивает Аль.

— Вроде нет. А надо было?

— Ни в коем случае. Усталых гостей отвозят домой, укладывают в постель, и они спят до утра, как глупые дураки. Тогда как половина третьего ночи — лучшее время для первой прогулки по городу. Просто идеальное.

— А почему именно половина третьего?

Честный ответ звучит так: «Потому что сейчас уже почти четверть этого самого третьего, а ехать до центра как раз десять-пятнадцать минут, вот и считай». Но это очень скучное объяснение. Придется положиться на импровизацию.

— Сама увидишь. — Аль переходит на таинственный шепот, который отлично компенсирует полное отсутствие мало-мальски оригинальных идей.

— Ладно, — кивает Саша. — Значит, буду смотреть очень внимательно.

* * *

— Ну уж нет, — бормочет Анна.

Она буквально ловит себя за шиворот при попытке повернуть в сторону дома.

Четыре квартала — это не прогулка. Ради четырех кварталов и кеды шнуровать не стоило. А что на часах уже начало третьего, так это не новость. Если выходишь из дома в два пополуночи, не следует рассчитывать, что вдруг снова сделается всего девять вечера. Например.

«Ты этого несколько лет хотела, — ехидно напоминает себе Анна. — Вот и наслаждайся теперь на всю катушку. Пошла гулять, значит, гуляй».

И, потрясенная собственной неумолимостью, прибавляет шагу, сворачивает на Тоторю, идет, удаляясь от своего дома, как пешеход из школьной задачки, со скоростью пять километров в час.

Или даже шесть.

* * *

— Отличный балкон, — говорит Тони.

— Да, ничего себе, — вежливо соглашаюсь я.

Вообще-то у меня несколько иные представления об отличных балконах. Возможно, еретические. В частности, я считаю, что на отличном балконе должны помещаться как минимум два удобных кресла. А на этот кое-как влезла пара колченогих кухонных табуретов. И теперь мы чинно восседаем на них, стараясь не размахивать руками, я — правой, Тони — левой. Потому что, если размахивать, локоть неизбежно встретится с плечом собеседника. Или с его подбородком. Или с ухом, как повезет.

Я хочу сказать, здесь чертовски тесно.

— Зато какой вид, — примирительно говорит Тони. — Лучший вид — если не на город в целом, то на Ратушную площадь. И сидим мы при этом практически в джунглях. В засаде. Как вьетнамские партизаны.

Ну, вряд ли все-таки именно вьетнамские. Потому что балкон наш увит не тропическими лианами, а плющом и диким виноградом. В нижних ящиках растут вперемешку декоративные подсолнухи, мелкие гвоздики, укроп и душистый горошек, в верхних пенятся разноцветные петунии. Пахнут они так, что впору потерять рассудок. Собственно, именно ради этих зарослей мы здесь и сидим. Тонина подружка умотала куда-то на неделю и оставила ему ключи от квартиры с балконом, чтобы поливал, если не будет дождя. А дождя у нас нет уже третий день кряду. Что, кстати, непорядок. Кое-кто непозволительно расслабился там у себя на небесах.

Середина ночи — наилучшее время для таинственного вторжения в чужую квартиру с целью злодейски вылить густую от дневного зноя воду в черную-черную землю, так считает Тони. И в этом вопросе я с ним совершенно согласен. Утром, днем, даже вечером поливка цветов — обычное рутинное дело, зато ночью, — почти приключение. Особенно для того, кому некуда торопиться.

Нам — некуда. По крайней мере сегодня это так.

Поэтому мы заварили хозяйский зеленый чай, вынесли табуреты на крошечный балкон и сидим тут с видом на Ратушную площадь в компании счастливых мокрых цветов и ночных бабочек, которые летят и летят на огоньки наших сигарет, как околдованные.

* * *

— Пожалуй, оставим машину здесь, — говорит Аль, припарковавшись в переулке, узком, как лезвие, под единственным на всю округу бледным лиловым фонарем. — Если ты не против.

— Это и есть центр города? — изумленно спрашивает Саша.

— Самый что ни на есть центр. Не верится? Мне тоже. Меж тем, скажем, до Ратушной площади отсюда минут десять неспешным шагом. Можно было проехать еще немного и остановиться прямо там, но мне кажется, пешком гораздо интереснее. Ты же здесь в первый раз. Темные переулки будят воображение, чего не разглядишь, поневоле досочинишь, и любой город в половине третьего ночи окажется таким, каким ты его представишь… Но ты точно не устала? Потому что мы еще возле машины, и пеший поход можно отменить.

— Точно не устала. Не надо ничего отменять. Да здравствуют темные переулки, смутные силуэты и прочая прекрасная неопределенность. Уж я сейчас навоображаю!

— Давай-давай. Ни в чем себе не отказывай.

— Например, вон тот дом. — Саша машет рукой в сторону темного четырехэтажного здания с единственным светящимся чердачным окном. — Сейчас не видно, но на самом деле он изумрудно-зеленый. А соседний — оранжевый. И вместе они выглядят так красиво, что некоторые прохожие каждый день специально делают крюк, сворачивают сюда, чтобы лишний раз ими полюбоваться. А во дворе вон за тем забором, предположим, живет скульптор. Очень талантливый, но пока неизвестный. И там весь двор заставлен его работами, их просто больше некуда девать. Отличные штуки! Такие, знаешь, химеры, слепленные из чего попало на основе старых манекенов, — дурацкие и невероятные. Туда бы давно экскурсии ходили, да никто не знает. Это же специально через забор заглядывать надо, а калитка всегда заперта.

— Ничего себе. Теперь я хочу на это посмотреть.

— Да я и сама хочу. Но темно же. Так что придется нам вернуться сюда завтра днем, — смеется Саша. — А вдруг там и правда полный двор химер?

— Я в этом до такой степени не сомневаюсь, что даже камеру прихвачу, чтобы не кусать потом локти, пытаясь сфотографировать их зажигалкой. А ты давай, рассказывай дальше. Что еще сокрыто у нас во тьме?

— До фига всего тут у вас сокрыто. Даже не ожидала. Например, среди обычных булыжников на мостовой попадаются зеркальные. Сейчас, конечно, не разглядеть, только днем, когда в них отражается небо. А под стенами крепости, конечно же, зарыт клад. Только не золото и сапфиры, как думают все. Знаешь, что там спрятано? Хорошая погода! Если в один прекрасный день найдется мудрец и герой, способный отыскать сокровище и выпустить его на волю, у вас навек установится лучшая в мире погода, плюс двадцать два градуса круглый год. С ночными туманами, пасмурными утрами и солнечными закатами. И градообразующим предприятием Вильнюса сделается филиал рая для особо заслуженных праведников. Представляешь, сколько сразу появится новых рабочих мест? Были бы у тебя дети, сказала бы: учи их играть на арфе и витать в облаках, верный кусок хлеба в свете грядущих перспектив… Так, что тут у нас еще? Ага, например, ворота на той стороне. Знаешь, почему они заляпаны краской? Каждый вечер сюда приходит красивая старуха с волосами, выкрашенными в зеленый цвет, и рисует на воротах птицу. Каждое утро на рассвете птица улетает. Вечером художница снова приходит, видит, что рисунка нет, вздыхает и рисует еще одну. Она уже много лет собирается остаться до утра и проследить, куда деваются птицы, но ближе к делу начинает зевать и, махнув на все рукой, идет домой спать. А встать пораньше ей тем более не удается. Даже зимой, когда светает совсем поздно.

— Наш, стало быть, человек.

— Еще бы! А вот видишь вооон тот храм? Он только с виду обычный, как все вокруг. А на самом деле там окопалась такая развеселая секта. То есть даже не секта, просто теплая компания с… эээ… активной языческой позицией. Раз в год, в самый короткий зимний день, они поклоняются солнцу, в самый длинный летний день — тьме, а все остальное время — луне. Бескорыстно, исключительно ради ее удовольствия. В смысле, ничего для себя не выпрашивают. Просто считают, что луна переменчива, не уверена в себе и, следовательно, нуждается в регулярном поклонении, как никто другой.

— Кстати, это костел Божией Матери Утешения, давным-давно не действующий. А значит, твориться там действительно может все что угодно.

— Ну и вот! Кстати, сегодня новолуние, а значит, там обязательно должно происходить что-нибудь интересное. Представляешь, сколько поклонения необходимо луне в тот момент, когда ее как бы нет вовсе?

— Могу вообразить. Будь я божеством, которого нет, моим адептам пришлось бы здорово потрудиться, чтобы хоть немного поднять мне настроение.

— Давай пойдем мимо него, ладно? Вдруг они там, к примеру, поют? Что-нибудь утешительное. Или даже специальное новолунное заклинание, от которого то, чего нет, незамедлительно становится сущим. Это же по дороге?

— Конечно. Как раз по Савичяус и выйдем на Ратушную площадь.

— Слушай, как же это прекрасно звучит — Ратушная площадь! Сразу что-то праздничное и сказочное представляется. Хотя теоретически я знаю, что ратуша — это просто скучная городская канцелярия. А все равно кажется, что там должна быть ярмарка, музыка, смех, пиво, лимонад, жареное мясо и леденцы из жженого сахара. И посреди площади обязательно карусель — знаешь, такая дурацкая, из детства, с разноцветными лошадками и драконами…

— С драконами? Хорошее у тебя было детство. Лично мне приходилось довольствоваться одними лошадками.

— Мне тоже. Просто я сперва представляла, что некоторые из лошадок все-таки драконы, а потом садилась на одну из них. И каталась на драконе, мало ли что больше никто его не видел. Я-то знала!

— Отличный рецепт.

— Не то слово. Я до сих пор им пользуюсь. Например, вот прямо сейчас.

— Ну да, — улыбается Аль. — Конечно.

* * *

«Дойду до Ратушной площади, а уже оттуда домой, — думает Анна. — Какой-нибудь другой интересной дорогой. Гораздо лучше, чем сейчас разворачиваться и идти назад. Да и не хочу я ни в какое „назад“. Ночь такая теплая, сладкая, такая шелковая нынче ночь, — возможно, это и есть лучшая летняя ночь в моей жизни, идеальная, как на заказ, а я, дура, совершенно не готова, не знаю, как распорядиться таким богатством, что делать, чтобы все это оказалось не зря. Вернуться домой и лечь спать у открытого окна? Приятно, но непростительно мало. И как же было бы хорошо, если бы город вдруг взял и вырос и возвращаться пришлось бы долго-долго, с каждым шагом все глубже увязая в ласковой этой тьме, ощущая на губах леденцовую сладость фонарного света, брести медленно, как плыть, обнявшись…

Так, погоди, а с кем это ты, интересно, собралась обниматься? — строго спрашивает она себя. — Вроде с утра еще не была ни в кого влюблена.

Ай, мало ли что с утра. С тех пор прошла вечность и еще целый день в придачу, десять тысяч раз можно было успеть влюбиться, вот я и успела. Не в кого-то конкретного, а — вообще. Объекта нет, а волшебный механизм заработал, так, говорят, бывает. А если и не бывает, все равно так — есть. Уже случилось, следовательно, неотменяемо. Факт биографии, не вырубишь топором.

И в связи с этим, — вдруг понимает Анна, — чертовски хочется музыки и цветов. Вот прямо сейчас! Или хотя бы жареных орешков. Да где их возьмешь в начале третьего ночи. Город у нас очень уж сонный. К полуночи все закрыто. Круглосуточный „Макдоналдс“ на проспекте Гедиминаса да „Чили-пицца“ с цветными телевизорами на Диджои — вот и вся наша разгульная ночная жизнь.

Но помечтать-то можно, — печально говорит себе Анна, пока ноздри ее чутко трепещут на теплом ветру, принюхиваясь к далеким, но вполне отчетливым ароматам. — Какая-то сволочь вот прямо сейчас, среди ночи жарит миндаль, нахально распахнув все окна, — восхищенно вздыхает она. — И еще, кажется, мясо. Благословен будь, о прекрасный романтический полуночный обжора. Ты сделал меня счастливой на целую секунду, я же почти поверила, что там, за углом, самая настоящая развеселая ярмарка, которой, конечно же, не может быть, — с пивом, сидром, закусками и каруселями. В это время суток на них катаются исключительно ангелы, да и те падшие, все коленки в зеленке. Совсем ненадолго падшие, всего на одну ночь, специально ради ярмарки».

* * *

— Ого, это что-то новенькое, — говорит Тони.

— Что именно?

— Поют, — лаконично отвечает он.

— Поют, — рассеянно повторяю я.

И только тут понимаю, что и правда поют. Причем где-то недалеко. То есть не прямо под нашим балконом, но и явно не за рекой. А, к примеру, где-нибудь за ближайшим углом — интересно, где именно? И кто? Нестройный, явно неслаженный хор, зато голоса хороши. Мелодия незнакомая, и слов не разобрать, но это даже к лучшему. Зачем нам сейчас слова.

— Причем поют, похоже, на Савичяус, у Божией Матери Утешения, где быть никого не может, — задумчиво говорит Тони. — Ни в это время суток, ни поутру, ни днем, вообще никогда. Там еще нынче вечером все было заколочено, мы же мимо шли.

Я слушаю его вполуха, потому что голоса неведомых певцов становятся громче, а Тонин голос, напротив, звучит все тише, вопреки законам акустики, которых я, впрочем, толком не знаю. Стало быть, какой с меня спрос.

Я закрываю глаза.

* * *

— И правда, поют, — шепчет Саша. Глаза у нее сейчас круглые, как блюдца. — Слушай, в этом костеле действительно поют! В два часа ночи!

— В половине третьего, — педантично поправляет Аль.

— Тем более. Кто это, что это, почему?

— Понятия не имею. Знаю только, что этого быть не может, потому что ничего подобного совершенно точно не может быть. Иди-ка сюда. И давай руку. Мне так спокойнее.

— Мне тоже. И пошли уже на эту вашу Ратушную площадь. Это так успокаивающе звучит: Ратушная площадь. На Ратушной площади невозможно сойти с ума. Только чинно прогуливаться, демонстрируя выходные наряды другим добропорядочным горожанам. Правда же?

— Только чинно прогуливаться, — повторяет Аль. — И еще кататься на карусели с драконами. И еще… Нет, стоп. Хватит с нас на сегодня фантазий.

— Ладно, — кивает Саша. — Никаких фантазий. Никаких драконов. Пусть карусель будет с лошадками, я согласна. Пошли!

* * *

— Эй, — изумленно спрашивает Анна, — вы действительно существуете?

Бестактный, конечно, вопрос. Но иногда невозможно удержаться.

Красивая рыжая женщина в накрахмаленном белом чепце звонко хлопает себя по бедрам и, не удовлетворившись результатом экспертизы, еще раз — по затянутым в корсет бокам.

— Ну, если уж я не существую, тогда, скажите на милость, что существует вообще? — говорит она мягко, нараспев и так убедительно, что Анна немедленно прекращает расспросы и покупает у рыжей пакетик жаренного в меду миндаля.

— Просто это так удивительно — ярмарка в половине третьего ночи, — говорит она. — Глазам своим не верю. И ушам тоже не верю. А вот носу, языку и нёбу, пожалуй, придется поверить. И конечно, брюху — чуть погодя.

И отправляет в рот сладкий, горячий, корицей и перцем благоухающий орешек.

* * *

— Эй, ты что, дрыхнешь? — удивляется Тони. — С чего бы? Половина третьего ночи, детское время, тебя же обычно до пяти утра палкой в постель не загонишь, ты чего?

— Просто сон хороший мимо пробегал, глупо было бы его упустить, — говорю я, изо всех сил стараясь не проснуться окончательно. — В этом сне прямо под нашим балконом развернулась ярмарка, примерно как в день Святого Бартоломея, только ночная, с фонарями и факелами. А в самом центре Ратушной площади крутится карусель. Не буди меня, пожалуйста, пока не покатаюсь.

— Ладно, не буду, — соглашается Тони. — Но имей в виду, наяву тут тоже ярмарка с каруселью. Откуда-то внезапно взялась, стоило на минутку отвернуться. Я решил, будет обидно, если ты все пропустишь.

От изумления я открываю один глаз. А потом второй. И смотрю вниз, на освещенную факелами Ратушную площадь, заполнившуюся вдруг уличными музыкантами, торговцами в костюмах эпохи Ягеллонов и слишком бодрыми для этого времени суток горожанами.

А в самом центре развеселого шумного хаоса гремит, звенит, скрипит, переливается огнями карусель, разноцветные лошадки бегут по кругу под восторженный смех давным-давно переросших подобные развлечения седоков. И если я не присоединюсь к ним немедленно, буду дураком, каких мало.

## Улица Русу. Rusų g. Будем честны


Проснувшись, Беата смотрит в окно.

Нет, не так. Беата просыпается, уткнувшись носом в окно, от прикосновения холодного стекла ко лбу. В этом нет ничего удивительного, потому что кровать стоит возле окна.

Не так, не так. Будем честны, кровать стоит в трех метрах от окна. В трех чертовых метрах от чертова окна стоит эта чертова кровать, но Беата все равно просыпается от прикосновения холодного стекла, пропади оно пропадом, ко лбу и смотрит в окно.

Там, за окном, улица Русу, там идет дождь и, ловко лавируя между струй, плывут небольшие серебристо-зеленые рыбы. Беата смотрит на рыб. «Не проснулась, — думает она. — Так и знала, я просто еще не проснулась».

Беата моргает. Рыбы исчезают. Дождь остается.

Все-таки проснулась. И это, конечно, обидно. Так обидно, что впору расплакаться, но слезы, думает Беата, могут смыть воспоминания, которые еще не ушли, пока совсем рядом, где-то здесь, между лбом и холодным стеклом, поэтому лучше стоять спокойно, не шевелясь, ждать, пока память о сновидениях вернется, не может не вернуться, потому что, если нет, зачем тогда все.

* * *

— Мне сегодня всякое странное снилось. Очень хорошее. И от этого до сих пор все как-то подозрительно прекрасно. Но при этом очень странно, — говорит Беата, сосредоточенно помешивая кофе деревянной палочкой.

Это, будем честны, совершенно бессмысленное действие. В кофе нет сахара, а значит, и размешивать нечего. Можно было бы предположить, будто круговые движения палочки помогают сосредоточиться. Но нет. Ни черта они не помогают. Скорее наоборот, еще больше рассеивают внимание. А нам того и надо. Сосредоточиться — это значит окончательно проснуться. А пока внимание играет в чехарду, суматошно перескакивая с одного на другое, есть небольшая надежда, что Беата еще спит.

— И теперь все смешалось у меня в голове, — говорит Беата. — И не только в голове, по-моему. Взять хотя бы огурец. Вот этот твой дурацкий зеленый огурец. Какая прекрасная нелепость!

— Почему это вдруг дурацкий? — спрашивает Тома. — И вовсе он не нелепость. Просто огурец. Обычный овощ. Можно сказать, никакой. То есть без дополнительных метаовощных свойств. Или трансовощных. Один черт.

У Томы глаза зеленые, как раз в тон огурцу, высокие скулы и прозрачные руки — словно бы Тома в один прекрасный день решил стать невидимкой, начал именно с рук, и поначалу дело вроде бы пошло, но в итоге ничего не получилось, пришлось оставить как есть. Рядом с Томой все удивительным образом обретает смысл. Нет, не так. Будем честны, Тома сам по себе — смысл. По крайней мере здесь и сейчас. В кафе, сегодня в полдень. Для Беаты.

— Верно, — соглашается Беата. — Совершенно нормальный дурацкий огурец без дополнительных свойств… Ну прости, прости, больше не буду тебя дразнить. Просто после всего, что мне сегодня снилось, я никак не могу привыкнуть к обычному порядку вещей. Нет, не так. Не привыкнуть, а стать его органической частью. Например, мне сейчас кажется, что никто в мире, кроме нас с тобой, не пьет кофе, закусывая его огурцом. Так просто не принято. И в кофейнях никогда не подают огурцы, их там днем с огнем не доищешься.

— Ну как это — не доищешься? — Тома почти всерьез возмущен. — Еще чего не хватало — кофе без огурца пить. Какой в нем тогда смысл?

— Никакого, — кивает Беата. — Но сон есть сон, там все всегда шиворот-навыворот, ты знаешь. И у меня такое ощущение, что я еще не проснулась окончательно. Поэтому все перепуталось, особенно простые факты, о которых никогда не задумываешься, потому что они и без наших раздумий есть и будут всегда, сами собой разумеются — небо над головой, земля под ногами, полуденная луна, обязательный огурец к кофе и все в таком роде.

— Значит, тебе снился страшный-страшный кошмар о зловещей реальности, несчастные обитатели которой вынуждены пить черный кофе без огурцов, — подытоживает Тома. — Наверное, это был сон про ад для еще не рожденных грешников. Бедная девочка.

И смеется так заразительно, что Беата тоже не может удержаться от улыбки, чего доброго, сейчас расхохочется, а это, будем честны, некстати. Рассмеяться — значит окончательно проснуться, в этом смысле рассмеяться даже хуже, чем сосредоточиться, вот в чем штука.

Поэтому надо держать себя в руках.

* * *

— Тем не менее это был очень хороший сон, — говорит Беата. — Не то чтобы там происходили какие-то особенные события. Они были вполне обычные, по крайней мере казались таковыми, пока я спала. Но это точно был сон про счастье. Просто счастье, и все. Беспричинное. Нет, не так! Не беспричинное. Счастье как норма. Как некоторый обязательный общий фундамент, как способность ходить или чувствовать ладонью цвет всякой поверхности, к которой прикоснешься, как, не знаю, наличие головы. Родился человеком, значит, у тебя есть голова, и ты счастлив, поехали дальше.

— Я знаю такие сны, — кивает Вера. — Я тоже иногда… Ох! Потом так не хочется окончательно просыпаться. Как же я тебя понимаю.

У Веры ярко-рыжие волосы и такие же вены, не голубоватые, а оранжевые, как будто вместо крови по ним течет апельсиновый сок. Нет, не так. К черту «как будто». Будем честны, густой ароматный оранжевый сок действительно течет по Вериным жилам, и вот прямо сейчас сочится из правого виска, тонкий ручей впадает в апельсиновую реку, узкую, бурную и ароматную, на ее берегу так сладко дышится, так уютно сидится, так привольно бездельничается в час пополудни с чашкой лазурного кофе без молока в холодных от счастья руках.

— Вот-вот, — вздыхает Беата. — Но будем честны, это уже случилось. Я уже проснулась, такие дела… Кстати, ты тоже была в этом сне. Только тебя там как-то иначе звали. И кажется, ты была мальчиком. Или нет? Ай, неважно. Главное, это была ты, я точно знаю.

— Мальчиком? — хмурится Вера. — Ну хоть красивым, надеюсь?

— Конечно, — улыбается Беата. — Очень. Не факт, что именно мальчиком, но самым красивым в мире, клянусь.

— Тогда ладно, на таких условиях я согласна тебе сниться, — смеется Вера, да так заразительно, что Беата тоже не может удержаться от улыбки.

Стоп. Это, кажется, уже было. Или будет когда-нибудь потом? Где, когда, при каких обстоятельствах?

Будем честны, Беата. Конечно, во сне.

* * *

— В самом первом сне было поле, — говорит Беата. — Радостное поле. То есть поле для радости. Люди приходят туда, чтобы радоваться вместе. Это такое особенное непростое занятие «радоваться вместе». Или даже искусство. Ну, как танцевать или петь, только без песен и танцев, ты понимаешь. То есть там считается, что радоваться в одиночку любой дурак может, а радоваться вместе специально учатся с детства, у кого-то получается лучше, у кого-то хуже, в зависимости от способностей, как в любом деле, но в итоге все этому более-менее обучаются, просто кто-то знает несколько сотен партий, а кто-то две-три; впрочем, неважно. И все регулярно ходят на Радостное поле — чтобы поддерживать форму. Ну и удовольствие от процесса, конечно. Всем нравится радоваться вместе, это не повинность, а возможность, хотя в каком-то смысле все-таки обязанность… Ох. Я, наверное, совсем ерунду говорю, да?

— Нет, что ты. — Для пущей убедительности Йош мотает головой. — Мне очень интересно. Рассказывай, пожалуйста.

У Йоша серые глаза, яркие, как речные камни, только они неизменны на его лице, которое всегда течет, как речная вода, постоянно меняется, так что и запоминать черты нет смысла.

— Так вот, мне снилось, что мы с тобой гуляем по этому Радостному полю. И не просто гуляем, это и есть наша персональная, годами занятий отработанная партия в общей радости — гулять, держась за руки, глазеть по сторонам. И мы отлично справлялись! Будем честны, ни с одним делом в жизни я не справлялась так хорошо, как с этой прогулкой.

— Еще бы, — смеется Йош. — В этом деле мы с тобой и наяву асы.

— Только в этом сне ты был сам на себя не похож, — говорит Беата. — Ты вообще был девчонкой, представляешь?

— Ну ничего себе. — Йош притворяется возмущенным. — Видит во сне что попало, а я потом расхлебывай. Девчонка-то хоть хорошенькая?

— Очень! Рыжая, золотоглазая, с тонкими цыганскими руками, на которых гремели и сверкали десятки дешевых разноцветных браслетов. Но учти, звон ее побрякушек совсем не мешал мне знать, что ты — это ты. И любить тебя, как саму жизнь. Впрочем, во сне так оно и было, эта девчонка была моей жизнью, а я — ее, уже поэтому нам следовало держаться вместе. И нам это чертовски нравилось.

— Все-таки имей в виду на будущее: в чужих снах я предпочитаю выглядеть как наяву, — ухмыляется Йош. — Если это слишком скучно, можно добавить пару-тройку ангельских крыльев. Или, скажем, сияющий меч в руки и корону на голову — для солидности. И больше никаких отклонений от канона, пожалуйста.

— Я постараюсь, — говорит Беата. — Но во сне, сам знаешь, трудно за всем уследить. Оно ускользает, разбегается и превращается. Черт знает во что оно превращается, дружище Йош. Вот и сейчас…

* * *

Беата просыпается, уткнувшись носом в окно, от прикосновения холодного стекла ко лбу.

Там, за окном, улица Русу, там идет дождь и, ловко лавируя между струй, плывут небольшие серебристо-зеленые рыбы. Беата смотрит на рыб. «Не проснулась, — думает она. — Так и знала, я просто еще не проснулась».

Беата моргает. Рыбы исчезают. Дождь остается.

«Будем честны, — думает Беата. — Никакого Йоша нет. И никогда не было. И Веры нет, и Томы. Как бы тебя ни звали, тебя все равно нет, и это, конечно, совершенно непоправимо, потому что без тебя жизнь лишается доброй половины смысла. Нет, не так. Не половины. Без тебя жизнь лишается всего своего смысла сразу, будем честны. Я это переживу, не вопрос. Вопрос совсем иной: зачем?

От таких мыслей впору расплакаться, но слезы, — думает Беата, — могут смыть воспоминания, которые еще не ушли, пока совсем рядом, где-то здесь, между лбом и холодным стеклом, поэтому лучше стоять спокойно, не шевелясь, ждать, пока память о сновидениях вернется, не может не вернуться…»

И тут звонит телефон.

Беата берет трубку, слушает. Она все еще стоит, уткнувшись лбом в оконное стекло, поэтому ее улыбка достается серебристо-зеленым рыбам, ловко лавирующим между дождевых струй. Будем честны, это чертовски несправедливо, рыбы не интересуются выражениями человеческих лиц и совсем в них не разбираются. А улыбка изумительно хороша.

— Представляешь, — говорит наконец Беата, — столько всего мне снилось сегодня, великолепной, неподражаемой, божественной ерунды, столько разных вариантов тебя, столько твоих лиц, рук и имен, что проснулась и решила сдуру, что ты — это просто сон. Думала, наяву тебя нет. И не было никогда… Не то чтобы огорчилась. Просто перестала понимать, как и зачем дальше жить.

— Что? — переспрашивает Беата. — Да, — говорит она, — да! Теперь снова все более-менее ясно. По крайней мере я точно знаю, с чего следует начать эту удивительную новую жизнь наяву. Мы встретимся в кафе на берегу апельсиновой реки, вытекающей из твоего правого виска, будем пить кофе и закусывать его свежайшими огурцами… Что? Конечно, я шучу. Нет, не так. Будем честны, я серьезна как никогда. Просто немного запуталась.

* * *

Проснувшись, Беата смотрит в окно.

## Улица Сирвидо. K. Sirvydo g. Байба


Будильник был поставлен на половину седьмого, но Эрика проснулась раньше. Подскочила как ужаленная: «Сегодня на работу! Уже вот прямо сегодня!»

Глупо так нервничать из-за места в кафе, даже если тебе предстоит самый первый рабочий день. Но Эрика всегда умела себя накрутить, для паники ей даже повод не требовался, предлога достаточно.

«Первый день, — думала она, пока стояла под душем. — Первый раз, мамочки. А я так и не запомнила, где у них что лежит. И что как называется. И буду все время ошибаться. И всех подведу. И вылечу еще до конца смены. А если даже не вылечу, на меня весь день будут орать. Или не орать, а просто молча отодвигать в сторону и все за мной переделывать. А я буду стоять, как бревно, и смотреть, как надо, но все равно ничего не запомню. И даже заплакать будет нельзя. Ох».

Почти решила позвонить и сказать, что передумала, но звонить почему-то оказалось даже страшней, чем идти на работу. Да и рано еще звонить.

Завтрак не лез в горло, пришлось ограничиться кофе. Хоть и глупо это — пить кофе перед рабочим днем в кафе. Где ничего, кроме кофе, до конца смены не предвидится, зато его — хоть залейся. Но сварила полную джезву и выпила на балконе, выкурив сразу три сигареты, одну за другой. Говорят, курение успокаивает.

Врут.

Пока шла по мосту, соединяющему Жверинас с проспектом Гедиминаса, а потом по самому проспекту, длинному, как июньский день, думала: «Главное — это, конечно, напарница. Хоть бы хорошая попалась. Добрая. Ну пожалуйста! Чтобы объяснять умела, не кричала и не раздражалась. Такая, чтобы рядом с ней ничего не было страшно, а наоборот, весело, как игра. Тогда справлюсь».

Думала: «Пусть она будет старше меня. И выше. Такая большая, даже немножко полная, как мама. И спокойная-спокойная. И глаза обязательно голубые, и волосы светлые, и румянец, как будто только что с мороза вошла. И ямочки на щеках, когда улыбается. Чтобы совсем-совсем не страшно».

Думала: «Пусть ее зовут Байба, как ту девочку-латышку, с которой мы подружились на море, потому что жили в соседних домиках. Мне было шесть лет, а Байбе восемь, но она совсем не задавалась. Брала с собой гулять, душила своими духами, все время рассказывала, что ей приснилось, рисовала бальные платья для моей бумажной куклы, а еще научила вязать — первую петлю снять, лицевая, изнаночная, лицевая, изнаночная, а потом целый ряд изнаночных, и все сначала. Господи, до сих пор помню, а ведь спицы с тех пор в руки не брала. Может, зря?»

Так замечталась, сама не заметила, как пришла.

* * *

— Привет, — говорит Байба. — Ты новенькая, да? Волнуешься? Ничего, я тоже волновалась, когда в первый раз на работу вышла. Тут одно плохо: когда человек нервничает, кофе получается невкусный, как ни старайся, а это было бы обидно. Поэтому сегодня работать буду только я. А ты — играть, как будто работаешь в кафе. Если что-то сделаешь не так, не беда, сегодня тебе все можно. Игра есть игра.

Эрика смотрит на нее, открыв рот. «Надо же! Именно такая, как я хотела, — думает она. — Большая, добрая, беленькая, румяная как с мороза, и даже ямочки на щеках. Только глаза не голубые, а серые. Но это, наверное, от электрического света».

* * *

Ромас проснулся с мыслью: «Хочу, чтобы моя девушка работала в кафе». Начал думать об этом во сне, а окончательно сформулировал уже наяву, вполне отдавая себе отчет, что к наступившему бодрствованию эта мысль отношения не имеет. Озадаченно улыбнулся — надо же, чего только не приснится. Встал, радуясь, что сегодня можно никуда не торопиться, отправился на кухню кормить кошку и заваривать чай. Кофе Ромас тоже любил, но варил кое-как, а потому предпочитал пить в кофейнях.

Пока заваривался чай, залил молоком и сунул в микроволновку овсянку, сделал бутерброд с ветчиной. Подумав, соорудил еще один, с холодной курицей. Обычно по утрам есть не хотелось, но сегодня аппетит был зверский. Вот что значит как следует выспаться.

И увидеть хороший сон — это тоже немаловажно.

Вспомнил пробуждение. Сказал вслух:

— Хочу, чтобы моя девушка работала в кафе.

И рассмеялся — просто от избытка сил.

Не то чтобы ему срочно требовалась девушка. То есть было бы неплохо, но Ромас прожил на свете достаточно долго и успел понять, что такие вещи случаются сами собой, когда пожелают. Нет ничего глупее, чем сформулировать цель и приступить к ее планомерному осуществлению, только дров наломаешь, сам же потом будешь не рад.

Подумал: «А все равно было бы здорово, если бы моя девушка работала в кафе. И еще чтобы она… Ай, ладно, мечтать так мечтать».

Пока пил чай, придумал самую лучшую в мире девушку. Веселую, спокойную, немного снисходительную, с ямочками на щеках. Высокую, светловолосую, чуть полнее, чем сейчас модно, мягкие плечи, горячие ладони, а губы всегда прохладные. И длинные, сильные, мускулистые ноги бывшей спортсменки… впрочем, ладно, это как получится, пока она за стойкой, ног не разглядеть, а потом будет поздно, я от одного звука ее голоса влипну, как еще никогда не влипал.

Давно пора.

Чай еще не был допит, а девушка из кафе уже стояла перед внутренним взором как живая. Сам не заметил, как это получилось. Даже огорчился немного — ну вот, теперь у меня есть идеальная дама сердца, в поисках которой я, конечно же, пропущу миллион заманчивых шансов. И черт с ними. Раз так, придется ее искать — до конца жизни или хотя бы до следующего понедельника. И заодно думать, где я возьму белого коня, корону и камзол с надписью: «Принц». Чтобы она сразу поняла, с кем имеет дело, и не сопротивлялась. Она не прогадает, королевство мое мало и небогато, зато по утрам я буду заваривать ей чай орандж пеко, а по вечерам, за пару часов до закрытия кафе, приносить из дома бутерброд и перчатки, которые она вечно забывает в прихожей, сидеть в углу с книжкой и миндальным латте, ждать.

Запирая дверь, подумал: «А глаза у нее светлые, прозрачные, как вода».

* * *

— Это не страшно, — говорит Байба. — Забыли, и хорошо, главное, что не потеряли. Все мы хоть раз в жизни забывали дома свои кошельки. Вот ваш эспрессо, деньги потом принесете. Вы же почти каждый день заходите, я вас прекрасно помню.

«Надо же, вы меня помните, а я вас нет, — думает Ромас. — Или все-таки помню? Просто забыл, что помню, так тоже бывает. И теперь ясно, откуда взялся сон про девушку из кафе. У меня самое лучшее подсознание в мире. С таким подсознанием даже в сознание приходить не обязательно. Я, впрочем, похоже, и не прихожу практически — вот, даже кошелек сегодня забыл. Какое счастье».

Но вслух он говорит:

— Спасибо. А деньги я сегодня же занесу. Буквально часа через два. Я тут рядом…

Байба кивает и ободряюще улыбается, демонстрируя ямочки на щеках.

— У нас в три пересменка, — говорит она. — А если не успеете, можно и завтра.

— Нет-нет, я успею, я даже гораздо раньше… Только если вам вдруг покажется, что я псих, вы, пожалуйста, не пугайтесь, — бормочет Ромас. Залпом, не отходя от стойки, выпивает эспрессо и, решившись, признается: — Просто вы мне сегодня снились, поэтому… и… И в общем, я скоро вернусь.

* * *

«Хоть бы в этом кафе кто-нибудь по-русски говорил, — думает Анна Петровна. — А то молодые уже почти не говорят. И что мне тогда делать?»

Анна Петровна заблудилась. Всегда боялась этого больше всего на свете — поехать за границу и там заблудиться. И дорогу ни у кого не спросишь, потому что не знаешь языка. Страх был абстрактный, все равно что бояться космических полетов или каких-нибудь африканских термитов — где ты, и где они. Анна Петровна в жизни никуда не ездила, только к родственникам на Украину, но какая же это заграница. И по-русски там все говорят.

И — вот. Поехала к внучке в гости, на свою голову. Как знала, добром эти разъезды не кончатся. А все Танька: «Погуляй, погуляй, погода хорошая, город красивый». Ну красивый, это да. Храмов много, магазины хорошие. Но как теперь дорогу искать? Лучше бы дома сидела.

Анна Петровна очень стеснялась спрашивать дорогу у прохожих. Не только здесь, «в загранице», но и дома. Со стороны это выглядело как бессмысленное упрямство. Поджимала губы, бурчала: «Я сама» — и бочком, бочком дезертировала из любой ситуации, предполагавшей разговор с незнакомым человеком. А уж тем более просьбу о помощи, даже такой пустяковой.

Но сегодня Анне Петровне пришлось себя пересилить. Целый час готовилась, придумывала вопрос, репетировала выражение лица перед зеркальными витринами, повторяла про себя: «И ничего за это не будет! Всем у всех можно дорогу спрашивать!» Нарочно выбрала в уличной толпе самую пожилую даму, в Литве все старики по-русски говорят, а вот молодежь уже нет, только если кто-то в семье русский, но ведь об этом по лицу не догадаешься.

Не угадала, старушка оказалась иностранкой. То есть даже не литовкой, а приезжей. Она улыбалась, бурно жестикулировала, приветливо лопотала по-французски или еще на каком-то неизвестном языке с картавым, как у певицы Мирей Матье, «р», даже сунула под нос Анне Петровне карту, но карта была совсем маленькая, только самый-самый центр, Танькина улица туда не поместилась. А если бы и поместилась, Анна Петровна все равно ничего бы не поняла от страха и смущения. Сама не помнила, как ушла от иностранки; наверное, получилось невежливо, ох, господи, стыдно-то как.

После этой провальной попытки Анна Петровна еще долго бродила по городу. Замерзла, проголодалась и заблудилась окончательно. Тогда придумала: «Надо зайти в кафе». Деньги у нее были, Танька дала с собой бумажку в двадцать литов, это больше чем двести рублей, вполне можно идти в кафе, на все хватит. «Куплю горячий чай с пирожком, — думала Анна Петровна, — и заодно спрошу дорогу. Вроде как даже не стыдно спрашивать — я же клиент, деньги им плачу. Лишь бы они по-русски говорили, а то опять ничего не получится. Ох, господи».

Долго топталась перед входом, никак не решалась войти. Думала: «Вот бы там сейчас работала какая-нибудь хорошая, добрая девочка. И вот бы она говорила по-русски. Например, у нее мама русская или папа. Или оба. И чтобы город хорошо знала, чтобы мне, старой дуре, могла объяснить. И вот бы она на мою Таньку была похожа — полненькая, светленькая, спокойная. Такую и расспрашивать не очень страшно».

Наконец, тайком перекрестившись, вошла.

* * *

— Конечно, я знаю, где улица Йогайлос, — говорит Байба. — Это совсем рядом. Мы с вами на углу Сирвидо и проспекта Гедиминаса, сейчас выйдете на проспект, повернете направо и будете идти, пока не увидите магазин «Маркс и Спенсер». Такой большой, с витринами, не пропустите. Он как раз на углу Гедиминаса и вашей Йогайлос.

— «Маркс и Энгельс»? — растерянно повторяет Анна Петровна.

— Не Энгельс, а Спенсер, — улыбается Байба. — Знаете что? Давайте, пока вы пьете чай, я вам нарисую, как идти. И все-все надпишу. Тогда точно не заблудитесь.

«Господи, какая хорошая девочка, — умиленно думает Анна Петровна. — Просто ангелочек. И на Танюшку мою похожа, как сестра. Спасибо, что Ты мне ее послал».

* * *

Байба стоит в подсобке, зажмурившись, ощущая коленями жар обогревателя, а затылком — холод стены. Байба делает медленный вдох, потом осторожно выдыхает, чувствуя себя всеми ветрами сразу. Байба открывает глаза, и тусклый желтый свет электрической лампы кажется ей сиянием далекой звезды. Байба улыбается, и от ее улыбки небо обрушивается на землю, и земля становится небом, и небо теперь — везде.

«Сейчас, — думает Байба, — сейчас. Еще немножко постою и пойду работать».

И минуту спустя действительно возвращается в зал.

— У тебя все в порядке? — встревоженно спрашивает Эрика.

Байба кивает.

— Просто вдруг так хорошо стало, — говорит она. — Как будто я только что заново родилась. И весь мир — мой. А я — его. Не знаю, как еще объяснить.

## Улица Швенто Миколо. Švento Mykolo g. Покупки поздно вечером


Глинтвейн

В конце ноября, когда часам к семи вечера уже невозможно вспомнить, как выглядел город при дневном свете, выйти из дома, почти на ощупь пересечь темный двор, выйти на улицу Швенто Миколо, оттуда свернуть на Пилес, прибавить шагу, еще.

Через дорогу от Кафедры пестреет огнями и булькает котлами рождественская ярмарка. Мне — сюда. Здесь и только здесь продают белый глинтвейн с медом и пряностями, лучше которого, как говорили мы в детстве, в мире и в жизни— нет ничего.

Красный тут, впрочем, тоже хорош.

Положить на прилавок тяжелую холодную монету, взять в руки горячий пластиковый стаканчик, сесть на лавку, сделать несколько глотков, вскочить, допивать на ходу, поспешно развоплощаясь в веселой апельсиновой тьме любого из окрестных переулков.

Главное — не вспоминать, что уличная рождественская ярмарка была у нас только однажды, в десятом году. А потом перебралась под крышу большого торгового центра, утратив по дороге радостный смысл и белый глинтвейн — навек. Не надо, пожалуйста, вспоминать об этом, потому что машину времени так и не изобрели, прошлого, как известно, вовсе нет, и будущего тоже, есть только слова «прошлое», «будущее», помогающие заполошному человеческому уму хоть как-то принять и освоить бесконечное переменчивое «сейчас». На данном участке наше «сейчас» темное, влажное, освещенное скудным оранжевым светом уличных фонарей, благоухающее корицей и цедрой, горячее, опьяняющее, как белый глинтвейн в пластиковом стакане, ровно на три секунды, пока длится обжигающий глоток.

Билет на ночной автобус

Выйти вечером, например, за хлебом или лимонами к чаю, да мало ли что может понадобиться на ночь глядя, увидеть подъезжающий к остановке троллейбус, побежать, в последний момент ухватиться за поручень, влететь в салон. Куда едем? До вокзала?

Вот оно, значит, как.

Выйти на конечной, свернуть направо, по узкой тропинке, петляющей меж киосков с чебуреками и мобильными телефонами, дойти до автовокзала, кассы работают до десяти, у нас еще почти полчаса.

Купить билет на первый попавшийся ночной автобус. Выбор, прямо скажем, невелик: Варшава, Варшава, Киев, Таллинн, снова Варшава, прямо сейчас на тридцать первой платформе, отправление через десять минут, да, через Каунас, а как еще.

Выбросить наполовину выкуренную сигарету, почти на ходу влететь в отъезжающий автобус, самый последний ночной до Варшавы, следующий в половине шестого утра, в салоне три пассажира, уж как-нибудь да поместимся, поехали, поехали, а то передумаю, и что тогда будет с вами, дорогие попутчики, выдуманные наскоро вот прямо сейчас, пока я иду по улице Швенто Миколо за хлебом и лимонами в ближайший супермаркет, он, кажется, до одиннадцати, успею, не вопрос, можно еще полчаса посидеть тут с вами, прислонившись огненным лбом к ледяному оконному стеклу, за которым тьма всех дорог мира сего и свет всех звезд, всех автомобильных фар, всех уличных фонарей.

Гиацинт в горшке

Когда в городе станет светло от снега, выйти из дома в полночь, с последним ударом часов, вынести легкие деревянные санки, сесть на них, поставить ноги на полозья, закрыть глаза и ждать.

Вскоре санки тронутся с места, тогда глаза можно открыть. И увидеть улицу Швенто Миколо, мамину спину в теплой куртке цвета подгнивших оливок, мамины ноги в разношенных теплых сапожках, белый вязаный берет с зеленым помпоном, в одной руке у нее пустая кошелка, в другой — веревка, привязанная к санкам, а в третьей, очевидно, чаша из черепа, наполненная кровью, обязательный атрибут тибетского милосердного божества.

Сидеть на санках, закрыв глаза, прижав к животу пустую мамину кошелку, тайком сдвигать на затылок жаркую колючую шапку, радоваться, что мы сегодня отправились в дальний магазин, это целых двадцать минут поездки на санках и еще двадцать обратно, а в ближний было бы всего пять плюс пять.

А потом еще разоткрыть глаза и обнаружить себя у входа в ночной супермаркет «Максима», ноги промокли насквозь, шапка потерялась где-то по дороге и, конечно, никаких санок, откуда у меня санки, зачем они мне нужны, я давным-давно взрослый человек, вы что.

Войти в магазин, чтобы согреться, задохнуться от сладкого горького запаха расставленных в холле цветов, купить лиловый гиацинт в горшке и полдюжины дурацких газет — завернуть, чтобы не замерз. Бережно сунуть сверток под куртку, кое-как застегнуться, укутаться шарфом и выйти в сияющий заснеженный мир, до дома отсюда все те же двадцать минут пешком, как от «дальнего магазина» в детстве — вниз с холма, почти бегом, почти до самой реки.

## Улица Швенто Стяпано. Švento Stepono g. Магазин подержанных канцтоваров


— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Нет, даже так:

— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!

Все равно не годится. Никакие шрифты и знаки препинания не способны хотя бы отчасти передать степень моего изумления.

Ответ на мой вопрос звучит на первый взгляд совершенно невинно: «Сижу пишу».

Просто надо знать Тони. На бумаге он только рисует. А когда надо что-то записать — да хотя бы составить список покупок, — Тони устремляется к спасительному компьютеру. И выходит из дома с распечаткой, которую складывает гармошкой, сует в карман, а потом, конечно же, полчаса ищет, стоя на пороге супермаркета и ловко уворачиваясь от чужих тяжело груженных тележек.

Если под рукой нет компьютера, Тони, будьте уверены, схватится за телефон. А не найдет его сразу, значит, список отменяется. Обойдемся. В следующий раз.

Короче говоря, Тони терпеть не может писать по старинке, ручкой по бумаге. Даже ставя подпись на документе, хмурится с досадой — дескать, за что мне такое наказание?! Уж я-то знаю. И поэтому глазам своим поверить не могу сейчас, наблюдая, как Тони сидит за столом и что-то быстро-быстро строчит в блокноте. И рожа у него при этом такая довольная, словно всю жизнь мечтал заняться чистописанием. И наконец дорвался.

— Это будет подарок, — говорит Тони, не отрываясь от работы. — Янка же сегодня приезжает. И вот ей блокнот. Красивый. Купил давным-давно, все думал, кому подарить. А Янка же стихи пи… Пишет-пишет, все никак не напишет… Так, что дальше? А ну-ка, скажи какую-нибудь ерунду. Не задумываясь.

Это он молодец, по адресу обратился. Говорить ерунду не задумываясь получается у меня лучше всего. Можно сказать, божий дар и дело жизни.

— Три километра горохового супа. Невнятный перечень сверчков. Стремглав, и меч тому запястьем. В лучах полуденной простокваши…

— Класс! Только сбавь темп. Я не успеваю записывать.

— Ты это записываешь?!

Знаки препинания, увы, снова бессильны.

— Я это записываю в Янкин блокнот, — почти нараспев соглашается Тони.

— То-то радости ей будет.

— Ей будет радость, — откликается меланхоличное эхо.

— Ладно, — вздыхаю я. — Пойду сварю кофе. Возможно, за это время ты придешь в себя. Ну, или сойдешь с ума окончательно и бесповоротно. Как повезет.

— Спасибо, — кротко говорит Тони. — Ты ангел. И гений. И все остальное хорошее — тоже ты.

— Значит, я — бутерброд с селедкой. В том числе.

— Это одна из твоих ипостасей, — рассеянно кивает Тони. — Аватар.

Я поспешно удаляюсь на кухню. Пока он еще чего-нибудь не сказал. И варю там кофе, выкрикивая время от времени по Тониной просьбе очередную порцию бессмысленной ерунды: «октябрьские питоны», «монсеньор среди амфибий», «бежать и умываться скарабеем». Наконец из комнаты раздается торжествующий вопль: «Все!»

Надо же, и у меня как раз все. В смысле кофе сварился.


— Я практически в самый последний момент спохватился, — говорит Тони. — Янка же постоянно повторяет, что у нее страх чистого, причем не листа, а именно блокнота. Взять бумагу из пачки, выдрать страницу из тетрадки и писать — это запросто. Новый документ открыть в компьютере — тоже нет проблем. Но когда она покупает очередной новый блокнот, тут же впадает в ступор. Неделями ничего не пишет, раздумывает, с чего бы такого умного и важного начать. Потому что красивый блокнот на ерунду переводить жалко. Так и страдает, пока какая-нибудь добрая душа не исчеркает пару страниц, играя в «Морской бой». Или адрес запишет, или рецепт пирога. Янка специально каждый новый блокнот всем подряд подсовывает, лишь бы в чистом не писать. Такая трудная у нее жизнь! Свинство было бы с моей стороны подарить ей очередной ступор. Поэтому я написал на каждой странице хоть что-нибудь: разные дурацкие фразы, цитаты, просто слова. Лишь бы было. Ну и твоя помощь, конечно, совершенно неоценима. Открыть блокнот и увидеть там «невнятный перечень сверчков» — это, по-моему, и есть счастье. Особенно для поэта.

— Главное, чтобы она не решила, будто написанное настолько гениально, что добавлять от себя — только портить, — польщенно ухмыляюсь я. — Но слушай, отличная тема! Если по уму, все блокноты надо продавать сразу с записями. Нет чистого листа — нет и страха.

— Я об этом уже думал. С одной стороны, нужнейшая вещь. С другой — как наладить производство? Исписывать страницы типографским способом — не годится. Это сразу станет частью дизайна, и блокнот все равно будет выглядеть новым. А черкать каждый вручную — очень уж повышает себестоимость.

— Просто надо нанимать за гроши бедных студентов, — смеюсь я, главный капиталистический эксплуататор всех времен. — А еще лучше — просто скупать у населения подержанные блокноты. В смысле те, в которых кто-то что-то начал писать, а потом бросил. Лежит хорошая вещь, пропадает, а тут такой шанс на вторую жизнь. Вообще богатая коммерческая идея: магазин подержанных канцтоваров. Благородно избавляешь людей от ненужного хлама и приторговываешь им в свое удовольствие.

— Ага. При условии, что тебе удастся объяснить хотя бы одному потенциальному покупателю, зачем ему чужой канцелярский хлам.

— Ха! Ты еще не знаешь, с кем связался. Для человека, уволенного из рекламного бизнеса с формулировкой «за избыточную креативность», это вообще не вопрос. Во-первых, слово «хлам» заменяем красивым синонимом «винтаж». Во-вторых, красиво его раскладываем; неплохо бы разжиться парой солидных музейных витрин для превращения особо негодного барахла в уникальные раритеты. А в-третьих — и это самое важное! — у всякой вещи должна быть история. Легенда. Персональный миф, без которого и человек — просто двуногое бескрылое прямоходящее, с какого-то перепугу возомнившее себя царем природы. Зато с мифом глядь — царь не царь, но уже вполне себе троюродный принц. Можно ко двору звать, если шею помоет.

— Ладно, — деловито кивает Тони. — Но как ты представляешь себе ассортимент? Блокноты, в которых кто-то писал, — согласен, хорошее дело. Придет наша Янка и все скупит, оптом. А потом подтянутся ее товарищи по несчастью: художники, робеющие перед чистыми альбомами, композиторы, в страхе бегущие от новой нотной тетради.

— Кстати, альбомы для рисования — многообещающая тема. Эскизы неизвестных гениев для коллекционеров, студенческие наброски для любителей критиковать чужую работу и доводить ее до совершенства. И главный хит наших будущих продаж — бездарная мазня, лучшее в мире средство для поднятия самооценки. Купив у нас пару подержанных альбомов для рисования, вы гарантированно ощутите себя выдающимся мастером!

Тони укоризненно качает головой.

— Художника обидеть каждый может. И мало того что может, так еще и норовит! При всяком удобном случае. Ты лучше дальше рассказывай. Блокноты, альбомы, тетради — принято! Что еще?

— Да все что угодно. Я же говорю, главное — хорошая легенда. Какой дурак откажется купить огрызок карандаша, которым писали дневник в африканских джунглях? Маркер, побывавший в Антарктиде? Набор цветных мелков, часть которых искрошили, расчерчивая для «классиков» мостовые Парижа? Коробку засохшей акварели, забытую незнакомцем в черном на столе кафе в Буэнос-Айресе в тысяча девятьсот семьдесят пятом году? Старую авторучку с золотым пером, неизвестного происхождения, зато с царапиной от пули и выгравированным именем «Люси» на колпачке?

— Карандаш, мелки и акварель заверни. Ручку можешь оставить себе, а маркер предлагаю немедленно выслать из страны без права возвращения, а то, чего доброго, накличет нам морозную зиму, задолбаюсь в мастерской дровами топить.

— Как скажешь. Но вообще с письменными приборами можно как следует развернуться. Например, в отдельной витрине — старые авторучки, которыми когда-то писали любовные письма. За удачный исход эпистолярного романа наценка, за разбитое сердце — скидка.

— Или наоборот.

— Или наоборот… И слушай! Еще использованные конверты. Подписанные путешественниками, великими и безвестными, проштампованные в доброй половине стран мира…

— И сплошь заклеенные почтовыми марками с изображениями лотофагов, песьеглавцев и зверей с глазами на груди. [9]

— Ну да. Отличная штука, никаких поздравительных открыток не надо, можно просто конверты друзьям рассылать.

— Принято. Но все это лирика. Хотелось бы и практическую пользу из наших канцтоваров извлечь.

— Тогда советую немедленно приобрести старую папку для бумаг, из тех, что годами пылятся по бухгалтериям. Там бедняжки поневоле обучаются стойкости и дисциплине; не сомневаюсь, со временем они начинают сами наводить порядок в документах. Сунешь в нее вечером пачку неразобранных счетов, а поутру найдешь их сложенными в хронологическом порядке.

— О, да за такую прекрасную папку полцарства и бледного коня! И еще прибавь к ней многоопытные точилки, постигшие тайное искусство не ломать карандаши. И древние, слегка погнувшиеся кнопки, которые за годы суровой службы на благо канцелярского человечества выучились сами держаться за стены. Такая, куда ее ни воткни, застрянет намертво, никогда не вывалится, очень уж неохота старушке начинать все сначала с какой-нибудь новой стеной.

— Поэтому извлечь ее можно только после долгих уговоров. Зато если уж убедишь, прыгнет на ладонь сама. У кнопок должен быть сговорчивый характер, с иными я связываться, пожалуй, поостерегусь, острие есть острие.

— Разумный подход. И кстати, об остриях. Требую хорошо обученный циркуль, способный вычертить ровный круг в самых неумелых руках.

— И ворчит при этом на чертежника: «Брысь отсюда, я сам».

— Нет, ну это уже несерьезно. — Тони хмурится, как будто мы и правда сели составлять бизнес-план, а я порчу рабочую обстановку своими дурацкими шуточками.

— Ладно, — соглашаюсь, — пусть чертит молча.

Со мной очень легко договориться.

— Фломастеры, — вдруг вспоминаю я. — Слушай, в этой лавке обязательно должны продаваться старые фломастеры. Например, японские, с футболистами. Те, которых у меня не было в детстве.

— Причем продаются они в комплекте с самим детством, — подхватывает Тони.

— Ну да. Пока рисуешь, ты — там.

— Но только при условии, что сперва заправишь фломастеры отцовским одеколоном. Они же давным-давно пересохли.

— Точно. Вот черт! И туалетная вода от Армани, конечно же, не годится.

— Не годится, дружище, — вздыхает Тони. — Я и сам этому не рад. В утешение нам предлагаю пустить в продажу жестяные коробки от карандашей, в которые можно складывать все что угодно. Но лучше, конечно, сокровища. И сами сокровища: значки, разноцветные скрепки, серебристые карандашные грифели, старинные перья, ржавчина на которых в детстве кажется кровавым следом таинственного убийства, особенно если почаще читать про Шерлока Холмса — с фонариком, под одеялом, перед сном.

— Для сокровищ лучше всего подойдут коробки от старых готовален, обитые черным бархатом.

— Моя была с зеленым.

— Зеленый тоже сойдет.

И мы умиротворенно умолкаем, уставившись в окно Тониного полуподвала, за которым цветут поздние одуванчики, сверкают лаком туфли прохожих модниц, греется на солнце толстая разноцветная, как будто в детстве работала чьей-то палитрой, кошка с черным пиратским пятном на левом глазу.


— Слушай, — вдруг подскакивает Тони, — я только что понял, в чем смысл!

— Жизни на этой земле? — вежливо осведомляюсь я. — Или подержанных канцтоваров?

— Того и другого сразу.

С толку его сейчас не собьешь.

— Небесная канцелярия, — торжественно говорит Тони. — Неоднократно описанная мудрыми средневековыми китайцами, которые знали толк в бюрократии, нам до них далеко.

— Кто бы спорил. И что?

— Как «что»?! Если есть Небесная канцелярия, должны быть небесные канцтовары. Которые, конечно же, в конце каждого года списывают и закупают новые, обычное дело, во всех конторах так. А знаешь, что они делают со списанным добром? Сбрасывают вниз, на землю, как в мусоропровод, отвлекая внимание особо наблюдательных граждан громом небесным, а то и чем похуже — градом, наводнением, смерчем, лишь бы не заметили, как с неба на землю летят картонные коробки с офисным барахлом.

— Ого. Ничего себе поворот.

— Еще бы! Но некоторые ловкачи все же примечают места падения странных кубических метеоритов. И наведываются туда. И уходят, конечно, с добычей. Которая, согласись, далеко не во всяком хозяйстве пригодится. Но и выбрасывать жалко, особенно если знаешь, что можно кому-то продать. Большая удача для малого бизнеса! Поэтому в любом магазине подержанных канцтоваров непременно есть тайная комната или просто самый дальний стеллаж для, скажем так, контрабандного товара, доставленного с небес.

— И что там можно найти? Притупившиеся писчие перья, надерганные из ангельских крыл? Огненные ластики для подтирки прощенных грехов? Пустые папки, в которых прежде хранились дела, начисто переписанные в Книгу Судеб? Старый ежедневник Создателя о семи страницах?

— Ну уж нет! Хорошая пухлая тетрадь, почти как новенькая, просто первые семь страниц довольно небрежно вырваны, зато остальные чисты — бери и пиши что хочешь.

— Да, это логично.

— Еще бы не логично… Ох, только бы Его телефонные книжки не выбросили в продажу. Это было бы слишком, даже на мой вкус.

— Ладно. Тогда вместо них можно развернуть торговлю прописями Адама.

— В которые он записывал первые имена всех зверей и птиц?

— Ну да. Думаю, поначалу Адам перепортил такую кучу тетрадок, что от них по сей день избавляются, выгребая из кладовых новые и новые пачки, конца им нет.

— Лишь бы какой-нибудь умник не пустил их на растопку. Исчезающих видов и без того полно.

— Так затем и нужна торговля! Купленное за деньги в печи не сожгут, а, напротив, внимательно исследуют, проникнув по ходу дела в суть некоторых вещей. Очень немногих, конечно, — все-таки просто прописи. Но все равно неплохо, лучше, чем ничего.

Тони кивает и, кажется, собирается что-то добавить, но тут на улице начинают смеяться. Сперва раздается низкий басовитый хохоток, потом заливистый девичий смех, к ним тут же присоединяются невидимые нам, но шумные подружки и их кавалеры, и вот уже большая компания ржет от души под нашим окном, вернее, над нашим окном, потому что мы сидим в полуподвале, почти в подземелье, и наша позиция имеет то преимущество, что все уличные звуки и голоса доносятся к нам сверху. И нам это очень нравится — приятно думать, будто ты насмешил небеса или хотя бы небольшую группу младших сотрудников Небесной канцелярии, которые как раз шли мимо, волокли на ближайшую свалку списанный ксерокс для умножения сущностей — например.


— Однако мы заболтались, — вдруг говорит Тони. — А мне же Янку надо встречать. Отдать ключи, донести рюкзак, рассказать о тайной жизни ее возлюбленных растений и все в таком духе. Пойдешь со мной? Или у тебя дела?

— Конечно, у меня дела. И первоочередное из них — проводить тебя на вокзал. Чтобы не заблудился. Когда там Янкин автобус?

— Минут через сорок, если не опоздает.

— Отлично, успеваем. Пошли.


Сорок минут — это не так уж много, если пешеходы, следующие из пункта А в пункт Б со скоростью пять километров в час, непременно дадут хорошего крюка, чтобы вопреки условиям задачи выпить кофе под черным ромбом на Вокечю. К счастью, очереди в кафе нет, а у пешеходов, напротив, есть совесть и здравый смысл, поэтому они не станут рассиживаться на бульваре, а закупорят картонные стаканы крышками и пойдут дальше, почти бегом свернут на Руднинку, перейдут на красный свет неожиданно пустую улицу Пилимо и, только оказавшись на Швенто Стяпано, слегка притормозят, сообразив, что у них в запасе еще двадцать минут, а вокзал — вон он, рядом, рукой подать, как ответ в конце учебника.

Поэтому по Швенто Стяпано мы идем неторопливо, попивая не успевший остыть кофе, глазеем по сторонам. Честно говоря, смотреть тут особо не на что: это самый потрепанный край Старого города, за шедеврами архитектуры, увы, не сюда, за модной публикой тоже, и даже местные коты отсиживаются по дворам, вместо того чтобы грациозно потягиваться на подоконниках. Зато Швенто Стяпано — одна из самых переменчивых улиц в городе, хоть через день здесь ходи, а все равно всякий раз обнаруживается что-то новенькое: на месте магазина тканей открылась художественная галерея, исчезла разноцветная вывеска экологической кондитерской, в бывшую пивную как раз вносят манекены и шляпные коробки, на подоконнике заколоченного прежде окна стоит китайская роза в огромном горшке, и только надпись на стене: «Если я сойду с ума, будешь ли ты по-прежнему называть меня Суперменом?» — всегда на месте, уже как минимум десять лет. Но это, пожалуй, единственная константа. Поэтому, когда мы ходим по улице Швенто Стяпано, почти невольно присматриваемся: что на этот раз нового? И никогда не бываем разочарованы.

— Вот этого царства серого трикотажа раньше точно не было, — говорит Тони, тыча перстом в витрину швейного ателье, и правда донельзя унылую.

— И в следующий раз, на что спорим, снова не будет, — утешаю его я.

— А тут явно что-то вкусное. — Тони указывает в сторону только что открывшейся пекарни. — Хорошо бы они продержались подольше! Пахнет на весь квартал… Слушай, а эти платки здесь раньше были?

— Платков не было, а магазинчик прежний, они просто в очередной раз все переделали. Зимой этот манекен был одет в мужское пальто и увешан дамскими сумками, потом стоял голый, утопая по пояс в куче старомодных туфель, а теперь обмотан платками. Может, потому и магазин никуда не делся, что они так часто меняют витрину?

— Наверняка, — соглашается Тони. — Так, стоп, а это что?! Слушай, я правильно понимаю название? Или я просто дурак, и по-литовски это означает что-нибудь совсем другое, да?

Я его почти не слушаю. Мне не до того. Я разглядываю вывеску очередной новой лавки, возникшей между салоном тканей из Италии и воротами с надписью «Здесь живет генерал Йонас». Очень может быть, что и правда живет, уличные надписи врут куда реже, чем кажется. Повезло генералу Йонасу, что тут скажешь. Поселиться рядом с магазином подержанных канцтоваров — это надо уметь.

На этом месте у меня наконец включается голова. И я начинаю понимать. Конечно, Тони проходил здесь вчера. Или позавчера, неважно. Увидел невероятную вывеску, восхитился и знатно сегодня меня разыграл. Собственно, правильно сделал, отлично провели время. И ясно теперь, почему мы пошли на вокзал именно этой дорогой: Тони как честный человек был просто обязан показать мне эту лавку сегодня же. Пока она не закрылась к чертовой матери, на улице Швенто Стяпано все ненадолго.

— Так вот откуда ты стибрил идею! — восхищенно говорю я. — А я-то ду…

— Понимаю ход твоих рассуждений. Только одна небольшая неувязка: магазин подержанных канцтоваров — это была твоя идея. Я точно помню, как поначалу еще сомневался, кому они могут понадобиться. Но ты меня убедил.

Растерянно киваю. Он прав. Но как?..

— Так что это еще большой вопрос — кто из нас гулял вчера по Швенто Стяпано и — как ты говоришь? — стибрил? — вот именно, стибрил идею, — заключает Тони. — Только мне почему-то кажется, что ты видишь эту вывеску в первый раз. Как и я.

И я снова киваю, совершенно потрясенный такой проницательностью. Другой на его месте…

Но Тони плевать, что сделал бы на его месте другой. Он прилип носом к стеклу. И я тоже. Хотя можно просто зайти, тут открыто. И высокий красивый старик что-то объясняет покупательнице, белокурой барышне в пальто из цветных лоскутов. Подводит ее к витрине, увлеченно жестикулирует. Наверняка расхваливает достоинства авторучек для любовных писем. Или старых точилок, щадящих карандаши. Но заходить я почему-то робею. И Тони, похоже, тоже совсем не рвется туда. Не сейчас. Может быть, завтра, если лавка не успеет исчезнуть. Некоторые заведения умудряются продержаться на Швенто Стяпано несколько месяцев кряду, и почему бы магазину подержанных канцтоваров не оказаться в их числе.


— Янку все-таки надо встретить, — вздыхает Тони, с явным сожалением отлипая от окна. — Потом вернемся. Что скажешь? Почему молчишь?

— Потому что думаю, — объясняю я.

И только двумя минутами позже, уже свернув на Шопено, выдыхаю:

— Слушай, ну мы даем. А Небесная канцелярия какова! Не то захотели нам подыграть, не то просто дразнятся. Делать им больше нечего. Но спасибо, конечно.

Тони бесшабашно ухмыляется. Хмурится. Растерянно ерошит волосы, саркастически заламывает бровь. Явно не может решить, что ответить. И самое главное, о чем промолчать.

— Иногда я почти уверен, — наконец говорит он, — что Небесная канцелярия — это и есть мы.

# Примечания

1

Политический союз Эстонии, Латвии и Литвы, иначе называемый Балтийской Антантой, был создан 12 сентября 1934 года по инициативе Литвы.

2

То есть с 1251 года.

3

Замок Нойшванштайн (нем.Schloß Neuschwanstein) — романтический замок баварского короля Людвига II около городка Фюссен в юго-западной Баварии. Сам король, отдавая распоряжения о строительстве замка, называл его «сказочным дворцом».

4

Калабаш(calabash) — курительная трубка особой формы. Коническая чаша этой трубки сужается книзу, а ее верх вырезан в виде крыши дома. Табачная камера также сужается. Раньше калабаши были тыквенными (отсюда, собственно, и название «калабаш» — тыква-горлянка), а теперь их изготавливают из бриара и даже пенки.

5

Три креста— памятник в виде трех белых бетонных крестов, установленный на Трехкрестовой горе (прежде носила название Лысой или Кривой) на правом берегу Вильни. По преданию, в середине XIV века, в отсутствие отправившихся на войну князя Ольгерда и виленского воеводы Гастольда, виленские язычники напали на монахов-францисканцев, которых по просьбе супруги-христианки поселил в своем доме Гастольд. Семеро монахов были казнены на рынке, семерым удалось бежать. Убежавших монахов «изловили на горах на берегу Виленки» и сбросили с Лысой горы в реку. В некоторых изложениях живописуются подробности: монахов язычники привязали или прибили к крестам и бросили в реку. По одному из вариантов, в реку были сброшены четыре монаха, а трех распяли на крестах и оставили на Лысой горе. Однако легенда о мученической смерти францисканцев не нашла подтверждения в исторических источниках. Предполагается, что ее авторами были сами францисканцы, озабоченные прославлением своего ордена. По предположению некоторых историков, кресты должны были сигнализировать крестоносцам, что здесь живут христиане, и таким образом избавлять город от нападения и грабежа. Так или иначе, но в память о мученической смерти францисканцев на горе между 1613 и 1636 годами были воздвигнуты три деревянных креста. В 1740 году обветшавшие кресты были заменены новыми. Когда они, снова обветшав, рухнули в 1869 году, власти не стали их восстанавливать. Во время Первой мировой войны в 1916 году, когда Вильнюс был занят немцами, по инициативе ксендза Казимира Михалькевича были собраны средства и организованы работы по сооружению монумента из прочного материала. За два месяца были сделаны кресты из железобетона по проекту Антония Вивульского и тайно (поскольку немецкие власти не разрешали) освящены тем же ксендзом Казимиром Михалькевичем. Эти кресты простояли до 1950 года и были взорваны по приказу советских властей. Часть обломков была вывезена, часть закопана в укромном месте. В 1989 году после кампании за восстановление Трех крестов, включавшей сбор подписей под обращением к властям, памятник был в течение двух недель восстановлен как памятник жертвам сталинизма. Восстановленный памятник по проекту архитектора Генрикаса Шилингаса исполнил скульптор Станисловас Кузма. Сохранившиеся фрагменты прежних Трех крестов были вмурованы в фундамент нового памятника.

6

Художник Гитис Умбрасас в 1999 году установил в Вильнюсе три плитки с надписью «чудо»: рядом с костелом Св. Анны, у часовни Св. Казимира и между Кафедральным собором и его колокольней. Уцелела только последняя. Она же стала местом стихийного паломничества горожан и туристов, которые верят, что их желания будут исполнены, если постоять на плитке (другая версия — покружиться на ней).

7

Название одной из вильнюсских гостиниц «Mano Liza» (украшенной, разумеется, репродукцией знаменитой картины) переводится как «Моя Лиза». Налицо, стало быть, условно непереводимая игра слов.

8

Хава Шимали —северный ветер в Аравии, часто сопровождающийся шквалами; Хава Джануби— южный ветер в Аравии, часто сопровождающийся пыльными бурями. Прочие имена, которые встречаются в тексте, также принадлежат северным и южным ветрам соответственно.

9

Явная отсылка к «Истории» Геродота.