# Сказки старого Вильнюса II

Макс Фрай

В центре Вильнюса ровно сто восемь улиц. И если ходить по ним достаточно долго, то есть почти каждый день на протяжении нескольких лет, на некоторых улицах можно стать свидетелем удивительных историй. А на некоторых — даже их участником. В подобных случаях, я знаю, обычно говорят — дескать, такие истории могли, конечно же, произойти где угодно. Но мы этого утверждать не станем — зачем же людей обманывать? Нет уж, эти истории могли случиться только у нас в Вильнюсе. И только гуляя по улицам здешнего Старого города, можно было их сперва услышать, а потом записать. Эта книга — второй том большого цикла. В нее вошла двадцать одна история. Представляете, как много у нас впереди?

## Улица Антоколскё. М. Antokolskio g. Шесть чуд

— Теперь будешь волшебник.


Целую секунду думал: «Где я? Кто я? Зачем?» Потом сообразил, что для начала неплохо бы открыть глаза. И ответы на вопросы, возможно, появятся сами.

Ну, или не появятся.

Ответ на первый вопрос: в гостиной у Иоланты. На диване. Зашел, называется, проведать родню. И тут же заснул сидя, вот молодец.

Ай, ладно. Я после дежурства. Сестричка простит.

Ответ на второй вопрос: я — Томас. Доктор Томас — это я, такие дела. И хватит об этом.

Ответа на третий вопрос нет и не будет. По крайней мере, явно не сейчас.


— Я сделала волшебную палочку. И тебе дарю. Теперь будешь волшебник!

Племянница Элька забралась на колени, машет перед носом сухой веточкой, завернутой в малиновую фольгу от шоколада.

Переспросил:

— Это мне?

Элька серьезно кивнула.

— Ты в прошлый раз говорил маме, что ты не волшебник. И был такой грустный. А теперь будешь волшебник, потому что я сделала для тебя волшебную палочку на шесть чуд.

Элька с тех пор, как научилась считать, очень любит число шесть. Назначила его самым главным и самым сказочным числом в мире. Кто ее разберет — почему.


Подумал: надо же. Дети — загадочный народ. Никогда заранее не знаешь, что из наших взрослых разговоров они услышат и запомнят. И как это поймут. И что из этого воспоследует. Но Элька-то у нас какая молодец. Подслушала разговор, выяснила, что дядя Томас не волшебник, и вместо того, чтобы навек разочароваться, на радость своим будущим психоаналитикам, тут же придумала, как исправить ситуацию. Все бы так.

Сохраняя серьезность, поблагодарил племянницу, спрятал блестящую палочку во внутренний карман.

— Только не забудь, когда шесть раз поколдуешь, чуды закончатся, — предупредила Элька. — Ты не плачь тогда!

Пообещал:

— Не буду плакать. Шесть чудес — это очень много. Мне хватит.


От обеда наотрез отказался. Сказал сестре — ну его к черту, лучше просто свари мне кофе, от еды совсем развезет. А мне бы до ночи на ногах продержаться.

— Опять работать? — сочувственно спросила Иоланта.

— Упаси боже. Я бы сейчас наработал, пожалуй. Ко мне друг приехал, завтра утром опять умотает. Если не погуляю с ним сегодня, все локти потом искусаю. Он редко до меня добирается.

— Самое время гулять, — вздохнула сестра. — Погодка что надо. Эх вы, счастливчики.

Погода, к слову сказать, была вполне ничего — для декабря. Минус два — не минус двенадцать. Небо затянуто облаками, но из них, хвала Небесной Канцелярии, ничего не сыпется и не льется. И ветер с реки просто зябкий, а не такой студеный, как обычно в эту пору.

Грех жаловаться.

* * *

— Я все продумал, — бодро сказал Томас. — Будем передвигаться короткими перебежками, от кофейни к кофейне. Мерзнуть и греться, мерзнуть и снова греться. И так — до упора, пока на ногах стоим. Правда, здорово?

—  Из огня, стало быть, опять на лед. Похоже, что вы уготовили мне ад уже на земле, [1]— продекламировал Юл, ходячий сборник неопознаваемых цитат.

Выглядел он, впрочем, совершенно довольным.


Четыре часа, пять чашек кофе, три глинтвейна, флягу коньяку и полбутылки рому на двоих спустя оба не чувствовали ни кончиков замерзших пальцев, ни земли под ногами, были невесомы, как лунные жители, возбуждены и громкоголосы, как вырвавшиеся из-под опеки подростки, на языках, как в старые времена, плясал веселый огонь — все равно, о чем говорить, какие слова бросать в эту ненасытную топку, лишь бы не умолкать, не успокаиваться, не останавливаться, не вспоминать об усталости, не поворачивать в сторону теплого дома — успеется, потом, не сейчас, мы только разыгрались.

Томас сам не знал, за каким лешим полез во внутренний карман — бумажник на улице был без надобности, а ничего иного за пазухой у него обычно не хранилось. Вытащил палочку, завернутую в малиновую фольгу, расплылся в улыбке:

— О! Гляди, что у меня есть. Элькин подарок. Волшебная палочка. Да не простая, а на целых шесть чуд.

— Полезная штука, — одобрил Юл. — Давай колдовать, раз так.

— Давай. Заказывай. Чего хочешь?

Они как раз свернули под арку, на Антоколскё, освещенную не фонарями, а несколькими бледными окнами. Летом здесь приходится пробираться бочком, потому что всю узкую непроезжую мостовую занимают столы, выставленные из кафе «Рене», а стулья то и дело норовят выбраться на тротуары. Но сейчас пусто, ни столов, ни прохожих, ни толстых дворовых котов, ни даже голубей. Необъятный простор и ничего священного, [2]мог бы продекламировать Юл, если бы не был так занят сочинением грядущих чудес.

— Хочу, чтобы в городе зацвел шиповник, — наконец объявил он. — Ну хотя бы только ближайший куст, — и убедительно ткнул указующим перстом куда-то в темноту двора.

— А там точно есть шиповник? Никогда не замечал.

— Да точно, точно. Помню, как он цвел на этом самом месте в позапрошлом августе. Ты каких-то знакомых девиц в кафе заметил и побежал охмурять, а я от скуки занялся прикладной ботаникой. Все окрестные цветы перенюхал, тебя дожидаясь. Неужели не помнишь?

— Конечно, не помню. Но верю тебе на слово, — кивнул Томас и взмахнул Элькиной палочкой. — Пусть зацветет шиповник во дворе!

Ничего, конечно, не произошло. Впрочем, двор был такой темный, что поди проверь. И шли-то почти наугад, на ощупь. Если в подобных обстоятельствах вам вдруг приспичит вообразить, будто где-то неподалеку расцвел куст шиповника, — на здоровье. Реальность в темноте становится смирной и сговорчивой, мнения своего прохожим не навязывает и причудам их фантазии особо не препятствует.

— Надо бы теперь тепла наколдовать, — спохватился Томас. — Твоему шиповнику этот наш дурацкий минус совсем не понравится. Как думаешь?

— Ни в чем себе не отказывай. Чего ты меня спрашиваешь? Палочка-то у тебя.

— Палочка у меня, а чудеса — твои. Я же сам тебе предложил заказывать. А тут целое желание, получается, корыстно отбираю. Вопреки законам гостеприимства.

— Ничего, я тоже погреться не откажусь. Только смотри не переусердствуй. Не больше плюс десяти. Все-таки не апрель какой-нибудь на улице. А лютый, теоретически, декабрь. Совесть надо иметь.

— Ну да, чтобы братья-месяцы рыла нам не начистили за усердие, — ухмыльнулся Томас.

Снова взмахнул Элькиной палочкой, приказал:

— Пусть потеплеет до плюс десяти!

В глубине души, смешно сказать, надеялся: а вдруг получится? Оттепель сейчас не помешала бы. Хоть на пару часов. Очень уж замерз, а домой пока совершенно не хочется. Когда еще так погуляем.

Но теплее, конечно, не стало. Разве что совсем чуть-чуть. Нос, по крайней мере, мерзнуть перестал, и к рукам понемногу возвращалась чувствительность. Впрочем, это можно было списать на совокупное действие всех употребленных в ходе прогулки напитков. В какой-то момент они просто обязаны были сработать. Так почему бы не сейчас.

— А еще пусть в ваших краях немедленно заведется птица шухшнабель, — неожиданно потребовал Юл.

— Кто-кто пусть заведется?

— Птица шухшнабель. Она же королевская цапля. По-арабски абу-маркуб, отец башмака. По-русски китоглав. Никогда не видел? Неудивительно. Они только в болотах Африки водятся.

— Как тебя туда занесло?

— Не занесло. Я шухшнабеля в зоопарке встретил, кажется, в Цюрихе. Отличается от прочих птиц примерно как жираф от остальных млекопитающих. То есть натурально инопланетянин. Во-о-о-от такенный клюв, — Юл убедительно развел руки в стороны. — Как с такой конструкцией можно взлететь — неведомо. Однако летает, факт. Меня от его вольера силой уводили, любовь с первого взгляда. Поверь на слово, дружная стайка таких птиц украсит любой город. А уж Вильнюс и подавно. Этому городу вообще все к лицу.

— Ладно, хорошо. Пусть у нас будет птица шухшнабель, — кивнул Томас.

И взмахнул Элькиной палочкой.

— Если уж возможна птица шухшнабель, значит, возможно вообще все, — решил Юл. — Поэтому четвертым пунктом у нас с тобой будет лестница в небо.

— «Stairway to Heaven»?

— Йес, сэр. Она же Лестница Иакова, мирадж Магомета, со следами Будды на нижней и верхней ступеньках. Лестница с горных небес, по которой ангелы и духи поднимаются в течение дня продолжительностью в пятьдесят тысяч лет…Впрочем, нет, это как-то слишком. В течение дня, и точка.

— Лестница в небо, договорились, — легко согласился Томас. — Стало быть, теперь небеса станут отворяться для нас на одну ночь в году?

— На самом деле лучше бы почаще. И не в какой-то конкретный день, а наугад, как получится. И всякий раз в новом месте. Непредсказуемо. Чтобы никто не мог подготовиться заранее. На небеса следует попадать внезапно, ошарашенным, счастливым и благодарным за такую удачу, иначе — нечестно.

— Ладно, как скажешь.

И, направив Элькину палочку строго вверх, объявил:

— Желаем, чтобы время от времени с неба в город спускалась лестница, и каждый, на чьем пути она окажется, мог бы воспользоваться такой оказией и добраться до каких-нибудь таких небес, где ему непременно понравится.

Замялся и поспешно добавил:

— Но и остальным пусть будет с этого прибыток. Пусть весь город продувает в такие дни небесным сквозняком, чтобы легче дышалось нам всем. Чтобы был в нашей жизни хоть какой-то смысл… Вернее, чтобы смысл, который и так есть, становился наконец очевиден.

— Годится. Так гораздо лучше, чем просто лестница для отдельных праведников и прочих счастливчиков. И при таком раскладе мне хотелось бы приезжать сюда почаще. Обидно было бы все пропустить. Это — заказ.

— Не вопрос, — улыбнулся Томас. И взмахнул палочкой. — Пусть Юл приезжает сюда почаще. Например… — и адресовал другу вопросительный взгляд.

— Ну, хотя бы пару раз в год, — вздохнул тот. — А еще лучше — раз в месяц. Хотя совершенно не представляю, как это организовать. На чудо одна надежда.

— Раз в месяц, — твердо сказал Томас. И еще раз взмахнул палочкой для закрепления успеха.

— Отлично. — Юл улыбался до ушей. — Будущее мое, таким образом, начинает становиться вполне лучезарным.

— И при этом у тебя осталось еще одно желание, — напомнил Томас.

— Оставь его себе. Заначь на черный день. Пусть будет. Мало ли чего тебе завтра в голову взбредет.

— Завтра ты уедешь. И настроение будет уже совсем не то.

— Вот именно поэтому, — кивнул Юл. И веско повторил: — Именно поэтому.

— Ладно, как скажешь. Тогда пойдем поищем какой-нибудь путевый бар. Потому что лично я замерз как цуцик. Какие-то хреновые плюс десять у нас с тобой получились.

— Ну уж, какие есть, все наши, — безмятежно ответствовал Юл.


Домой возвращались уже за полночь.

— Вот же черт! — внезапно выругался Юл возле самого подъезда.

— Кто тебя обидел, прелестное дитя?

— В лужу вляпался, — сердитой скороговоркой объяснил он. — Полечу завтра весь такой прекрасный в замызганных штанах, переодеться-то не во что. В твои я при всем желании не влезу.

— Где ты лужу-то нашел? Они уже недели две как замерзли.

— Когда они замерзли — это тебе виднее. Но в честь моего визита, как видишь, решили растаять. Чтобы оставить в моей жизни неизгладимый след. В смысле неисчищаемый.

— Смотри-ка, и правда, все растаяло, — изумился Томас. — Ну надо же. Выходит, оттепель мы с тобой все-таки наколдовали. Такие молодцы. Слава нам!

— Всегда знал, что за колдовство полагается зловещее возмездие, — проворчал Юл. — Но не предполагал, что выйдет настолько досадно. Хоть плачь.

— Плакать нельзя, — вспомнил Томас. — Элька не велела.

— Тогда не буду. Маленьких девочек надо слушаться. Этот мир принадлежит им.

* * *

После почти двух суток на ногах спал как убитый. Сквозь сон слышал, как бродит до дому Юл, шумит вода в ванной, гремит кухонная посуда, но не смог даже открыть глаза. Неубедительно пробормотал что-то вроде: «Надо же тебя отвезти» — и тут же заснул крепче прежнего, так и не услышав ответ: «Не говори ерунду, вызову такси».

Проснулся только в полдень, от телефонного писка. Прочитал сообщение: «Я уже прилетел». Озадаченно покачал головой — вот это заспался! Из больницы ни разу не звонили, значит, там все в порядке. Лучшая новость — отсутствие новостей, в моем случае это чистая правда. Значит — что? Значит, можно просто отдыхать дальше. Ну надо же.

Нажал кнопку кофейного аппарата, подошел к окну. Стоял, уткнувшись носом в стекло, слушал, как фыркает умная машина. Без особого интереса привычно взглянул на градусник — сколько там у нас? Сегодня, впрочем, это не имеет особого значения, если холодно, можно просто сидеть дома, какое сча… Что?!

На градуснике было плюс десять. И на солнечные лучи не спишешь, пасмурно. Да и вообще северная сторона, тут всегда тень.

Подумал: наколдовали все-таки оттепель, ай да мы! Отлично погуляли, ничего не скажешь.

Понятно, что просто совпадение. Но какая разница. Все равно здорово.

Написал Юлу: «А у нас, между прочим, плюс десять». Тот сразу же ответил: «Неудивительно. Когда я выходил, уже было плюс семь».

Минуту спустя, когда сделал первый глоток кофе, телефон снова брякнул. «Проверь, как там мой шиповник», — написал Юл.

Делать больше нечего. Шутник хренов. Впрочем, на его месте и сам так бы пошутил.


Делать мне больше нечего, думал Томас, пока кофейная машина трудилась над второй порцией. Делать мне больше нечего, говорил он себе, изумленно разглядывая в Интернете удивительную птицу шухшнабеля-китоглава. Делать мне больше нечего, твердо сказал Томас, отправляясь к машине за третьей чашкой кофе. Делать больше нечего мне, мне нечего делать больше, нечего больше мне делать, повторял, меняя слова местами, для разнообразия, чтобы самому себе не надоесть с этим рефреном.

Все равно надоел. И стал одеваться. В такой прекрасный день, плюс десять в декабре, любой повод выйти из дома — благо. Даже такой дурацкий. Тем более пройтись в Старый город, до Антоколскё и обратно, полчаса в один конец, если не спешить, лучше не придумаешь.

В конце концов, в прошлом году в декабре у нас цвели каштаны, думал Томас. А в позапозапрошлом форзиция, во дворе на Бокшто. Оттепель в декабре — это нормально. Хотя, конечно, каждый раз кажется чудом. Каковым, строго говоря, и является.


Но как бы здраво ни рассуждал, а свернуть во двор на Антоколскё не решался долго. Целый час кружил в окрестностях. Постепенно сужал радиус нарезаемых кругов, а позавтракав в кулинарии на Стиклю, внезапно преисполнился храбрости. Сказал себе: что бы ни зацвело нынче в городе, я это переживу. Случались со мной вещи и пострашнее цветочков. Знаю, висел я в ветвях на ветру. [3]И все в таком роде.

Вышел и сразу свернул за угол, на Антоколскё. Прошел под аркой, мимо шляп на витрине кафе «Рене», прямиком во двор, где, по заверениям Юла, рос куст шиповника, которому вчера было велено зацвести.

Думал, что готов к чему угодно. Ну, то есть к двум вариантам, как в анекдоте про блондинку, встречающую динозавра: шиповник либо цветет, либо нет. Однако реальность припрятала в рукаве козырный туз и теперь с нескрываемым удовольствием выложила его на стол.


Юл, похоже, все перепутал. Немудрено, в незнакомом городе поначалу чуть ли не все дворы на одно лицо. И в этом дворе шиповник явно не рос. Во всяком случае, ни одного мало-мальски колючего куста, усеянного почерневшими от мороза ягодами, Томас не заметил.

Однако других кустов, по-зимнему голых и потому неопознаваемых, здесь хватало. И все они были украшены цветами, вырезанными из бумаги. Нескольких штук вполне хватило бы, чтобы остановиться, придерживая рукой ошалевшее сердце, но их были — сотни. Белорозовая бумажная мишура кипела и пенилась, сладко шуршала от прикосновений южного ветра и, кажется, даже благоухала, хотя в этом вопросе Томас не стал бы доверяться органам чувств. Чего только не примерещится, когда ты обескуражен, совершенно сбит с толку и — что это за непривычное, но все же смутно знакомое ощущение? Да, именно. Счастлив.


Шел потом по городу — пальто нараспашку, улыбка до ушей, глаза, если верить отражениям в витринах, совершенно бешеные. Думал: интересно, как станет теперь выкручиваться птица шухшнабель, достопочтенный отец башмака? Найдет ли себе рыбу по вкусу в наших холодных реках? Зато за Небесную Канцелярию можно не волноваться, уж эти всегда выкрутятся, и лестниц у них небось видимо-невидимо, и небесные сквозняки дуют без наших просьб, ныне и присно, во веки веков, на сквозняках этих земля стоит. На сквозняках и еще, надо понимать, на клювах птиц-китоглавов, аминь.

То и дело нащупывал во внутреннем кармане Элькину веточку. Думал: еще одно чудо у меня в запасе. Все что угодно могу натворить. То есть вообще все, что взбредет в голову, я — могу. И весь мир сейчас приподнялся на цыпочки, смотрит на меня, слушает, ждет, чего я решу. Подумал: если так, я знаю, что делать.

Достал из кармана волшебную палочку, взмахнул ею, для пущей убедительности вычертил в воздухе завалившуюся на бок восьмерку, общеизвестный символ бесконечности. Очень строго, как легкомысленному пациенту перед выпиской, сказал:

— Пусть чуды никогда не заканчиваются.


Конечно, не заплакал.

## Улица Арсенало. Arsenalo g. И муравей

— Столько всего было. Господи боже, столько всего. А что впереди? Зима, дружище. Только чертова зима.


Двое мужчин сидят на лавке у реки. Лицом к воде, спиной к Арсенальной улице, башне Гедиминаса и повисшей над ней по-летнему сизой туче.

Один плотный, с рыжеватыми усами, уже тронутыми инеем седины, неброская практичная демисезонная куртка Timberland, неброские практичные ботинки той же марки, хоть сейчас в каталог — при условии, что перестанет хмуриться так, словно только что проглотил грядущий ноябрь. Второй, тощий, загорелый и жилистый, как лесоруб, кутается в тонкий, не по погоде, просторный серый плащ. Разглядывая его потертую шляпу, Шерлок Холмс мог бы надиктовать Ватсону захватывающий роман на шестьсот страниц, мы же лишь скромно осмелимся предположить, что владелец исследуемого головного убора знавал хорошие времена, но было это, прямо скажем, не на прошлой неделе. И даже не год назад.


— Ну, зима, — говорит усатый. — И что с того? Хорошее время. Снег, морозные узоры на стекле, рождественские огни. Красиво. Не драматизируй на пустом месте.

— В родительском доме, который за каким-то чертом на меня свалился, до сих пор печное отопление. Ты в курсе, почем нынче дрова? У меня до сих пор волосы дыбом от этой информации.

— Ну так установи газовую колонку.

— Совсем ты с ума сошел. Знаешь, сколько это стоит?

— Да нормально стоит, не выдумывай.

— Не хотелось бы ранить твое нежное сердце, Адам. Но в мире полным-полно людей, для которых «нормально стоит» — это, к примеру, пятьдесят литов. Которые, впрочем, тоже еще надо где-то добыть. И я — один из них.

— Прости. Не подумал.


Какое-то время они сидят молча.


— А чего ты ее не продашь? — наконец спрашивает усатый. — В смысле квартиру. Тебе одному такая здоровенная все равно не нужна. Купил бы, к примеру, студию. У нас в Новом городе сейчас заброшенные заводы под жилье активно перестраивают — ну, лофты, как в Америке. Отличные получаются квартиры, маленькие и недорогие, и от центра не то чтобы далеко. А на разницу жил бы себе долго и счастливо.

— Я тоже так думал. А на самом деле эту чертову хату сейчас даже за половину рыночной цены не продашь. Кризис. Говорят, надо подождать несколько лет. Несколько лет, ты только вслушайся. Звучит как злая шутка.

— А сдать?

— Квартиру с печным отоплением и без горячей воды? Где последние сорок лет нихрена не ремонтировали, только потолки изредка белили? Не смеши. В такой и бесплатно мало кто жить согласится. Я бы, к примеру, ни за что не согласился, если бы у меня был хоть какой-то выбор. И пожалуйста, не говори, что ремонт — проблема решаемая. Для меня — нерешаемая.

— Ладно, не буду говорить. Хотя на самом деле… Ай, ладно.


Снова молчание. Тощий использует паузу, чтобы достать кисет и на коленке слепить самокрутку. Усатый набивает пенковую трубку, изрядно пожелтевшую от времени и хозяйских рук.


— Йошка, — говорит наконец он. — Мать твою, Йошка. Как же так, а. Ты же был лучший на курсе. А может, вообще самый лучший — из всех выпусков, за все годы. Некоторые профессора так говорили, я слышал. Ты же, в отличие от всех нас, мог выбирать любую жизнь. Вообще любую, какую захотел бы.

— А я и выбрал какую хотел.

— Правда, что ли?

— Правда.


Новая пауза так щедро заполнена вороньим гвалтом, словно птицам поручили продолжить беседу, пока люди курят и молчат.


— Я много лет жил, как хотел, — наконец говорит тощий Йошка. — Грех жаловаться. Объездил полмира. Для тебя это, знаю, пустяки, дурная суета, а для меня — самое важное. Быть везде, видеть и слышать все, играть — для всех, кого бог пошлет. При всяком удобном случае. Я играл в захолустных оркестрах и шикарных кабаках. На деревенских свадьбах и на палубах круизных лайнеров. В ночных клубах и на туристических улицах, в студийных подвалах и на городских крышах — по ночам, пока все спят. Чего только не было, Адам. Чего только со мной не было. Порой спал где и с кем попало, а порой на долгие месяцы запирался от всех в первой попавшейся съемной конуре. Деньги тратил без счета, не жалея, свои и чужие. Но и окурки на улицах собирал не раз. Видишь, у меня с собой банка из-под китайского чая? Это чтобы их потрошить. Докуривать за чужими всегда брезговал, а в самокрутки — ничего, сойдет… Зато и настоящих кубинских сигар я выкурил больше, чем ты съел пирожков с капустой. Хотя, уверен, их в твоей жизни было предостаточно. Твоя мама их знатно пекла. И Ляльку наверняка научила. Скажешь — нет?

— Научила, конечно. А ты не думал, чем это может кончиться? Вся эта твоя развеселая жизнь?

— Конечно, не думал. Зачем думать, когда и так знаешь? Но другой жизни мне не было надо, вот в чем штука, дружище. И если ты считаешь, будто я сам выбирал, каким уродиться, ты ошибаешься. Во всяком случае, ничего подобного не припомню.

— Жаль, что так все вышло, — вздыхает усатый. — Очень жаль, Йошка. Не тебя лично. Вообще — жаль.

— Ты погоди, — говорит тощий. — Вот буквально минуту погоди, а потом жалей, если сможешь.


Жестом фокусника достает из-под плаща футляр, из футляра — кларнет.

— Ого. Когда это ты духовые освоил?

— Ай, чего я только не освоил. Рояль за собой по свету особо не потаскаешь. И это, знаешь, даже к лучшему. После шести-семи инструментов начинаешь понимать, что можешь вообще все. Это как проснуться и обнаружить, что говоришь на всех языках, включая птичьи и звериные. Вернее, что отныне все языки — один язык. Для тебя. И для тех, кто окажется рядом. А теперь послушай, что я тебе скажу, Адам. Просто послушай.


Он подносит кларнет к губам. Начатая было мессиановская «Бездна птиц» внезапно сменяется «Голубой рапсодией»; в какой момент заканчивается Гершвин и начинается импровизация, определить не может даже Адам, опытнейший концертмейстер, выдающийся авторитет.


Выдающийся авторитет сидит на лавке, закрыв лицо руками, потому что сам не знает, смеется он или плачет сейчас, когда твердая скорлупа неба вдруг треснула над его головой и звук стал светом, свет — ангельским смехом, а смех — благодатным огнем, который, оказывается, был всегда, внутри и снаружи, везде, всем.


Тощий Йошка играет долго. Четверть часа, почти вечность.

Потом они молчат. И это тоже вечность, но другая. Не такая пронзительная. Но, как и музыка, совершенно необходимая. Хотя бы для того, чтобы наскоро заделать трещину в небе. Косметический ремонт, утешительная иллюзия. А все равно.


— Я больше не знаю, кто из нас дурак, — наконец говорит Адам.

— Да нечего тут знать, — безмятежно отвечает Йошка. — Оба дураки. Но это не беда, людям так положено.

— И еще я не знаю, какого черта я — не ты, — горько добавляет Адам.

— Не факт, что тебе понравилось бы.

— Сам знаю, что не факт.

— Тебе совсем не надо быть мной. Ты и так самый лучший. Ты умеешь слушать, как никто. И всегда умел. Только поэтому я тебя и разыскал. Я сейчас очень хорош, дружище. Не знаю, почему именно сейчас и сколько еще мне отпущено, но сегодня это — так. Поэтому мне позарез нужен слушатель вроде тебя. Чтобы смысл, заключенный во мне, не растратился совсем уж впустую, пока я играю на рассвете для голубей и ворон. И вот сбылось. Я играл, ты слушал, все у нас с тобой получилось, дружище. Теперь мне вообще ни черта не страшно. Пусть приходит зима. Плевать.

— Я пригоню тебе грузовик дров, — говорит Адам. — Знаю, где дешево взять, сосед кума ими как раз торгует, уступит по знакомству. У тебя хоть есть куда складывать?

— Во дворе полно дурацких дровяных сараев, — безмятежно отвечает Йошка. — Какой-то из них наверняка мой. Надо будет спросить соседей.

## Улица Бернардину. Bernardinų g. Какие сны

Командировка предстояла непростая, да и дома осталась куча проблем, вполне решаемых и оттого еще более неприятных. Вероятно, поэтому в дороге снилась совершенно дикая смесь самых ненавистных кошмаров — про инопланетян, про школу и про опоздание на поезд. Очень обидно — до сих пор в поездах всегда удавалось превосходно выспаться, несмотря на слишком короткую узкую полку, соседский храп и побудки на границах. Знал бы, что так выйдет, полетел бы утренним самолетом, потратив вечер и ночь с куда большей пользой, ну да чего теперь локти кусать.

Плохие сны всегда выбивали из колеи куда больше, чем следовало бы. Сколько ни тверди себе, что сон — это всего лишь сон, привычный камень, по умолчанию прилагающийся к сердцу, становится столь тяжек, что поневоле начинаешь чуть ли не мечтать о реальных неприятностях — просто чтобы отвлечься. Вот и нынче утром из зеркала в туалете глядело существо столь несчастное, что чуть не разрыдался от жалости — не к себе, к нему, ни в чем не повинному жителю зазеркалья. Брил его бережно, как никогда прежде, а потом угостил двойной порцией кофе, благо в этом поезде подавали не растворимый, а натуральный — приятный сюрприз, все бы с литовских железных дорог пример брали.

Карту города, как всегда, тщательно изучил заранее, еще дома, — эту часть подготовки любил едва ли не больше, чем само путешествие, и никогда не жалел на нее времени. Поэтому решительно отказался от услуг таксистов, пошел пешком. Правильно сделал: пока шел через Старый город, настроение, испорченное дурными снами, как-то само собой выправилось. А порция эспрессо в крошечном, на два столика, кафе с оранжевым ромбом над входом взбодрила, как рюмка коньяку. Отправился дальше, бормоча под нос невесть почему всплывшую в памяти песенку из детского радиоспектакля про трех поросят: «Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк».

О да. Нам настолько не страшен серый волк, что, когда он приходит к нашему дому, все продолжают заниматься повседневными делами, не обращая внимания на опасного гостя, разве только кивнут ему вежливо на бегу — если заметят.

Но это наяву. Во сне — совсем иное дело.

Ай, к чертям собачьим сны. Забудь. Проехали.


Гостиница оказалась даже лучше, чем ожидал, — небольшой отель «Шекспир» на улице Бернардину. Холл напоминал антикварную лавку накануне распродажи, завтрак был обилен, как далеко не всякий официальный обед, а на дверях номеров висели таблички с именами известных писателей. Увидев на своем «Джеймс Джойс», вздохнул с облегчением — хорошо, что не Стивен Кинг. И даже не Эдгар По. Впрочем, по уверениям персонала, в честь этих двоих номера называть не стали.

Очень предусмотрительно.


С первой порцией командировочных дел удалось благополучно покончить еще до наступления вечера. Сэкономленное время употребил с пользой и удовольствием: бродил по городу, наблюдая, как овеществляются отпечатавшиеся в памяти схемы заранее намеченных маршрутов, как на месте тонких неровных линий возникают булыжные мостовые, а серые квадраты превращаются в разноцветные дома: красный, желтый, лиловый. Заходил во все приглянувшиеся кафе — где-то ел, где-то пил кофе или пропускал рюмку местной крепкой медовухи, от которой становилось жарко, не в животе, не в груди, а где-то снаружи, в районе тени, как будто все спиртное доставалось ей.

Набегался так, что был уверен — сон придет, как только голова коснется подушки. Однако проворочался часа полтора, вставал, курил, высунувшись по пояс в распахнутое окно, пил воду, снова ложился, взбив подушки и перевернув одеяло. Наконец уже за полночь кое-как задремал.

Но вместо долгожданного отдыха сон принес очередную порцию пустых хлопот и дурацких приключений. Правда, в новых декорациях. Теперь хищные инопланетяне, обычно успешно атаковавшие Москву, беззастенчиво разгуливали по улицам красивого города Вильнюса. Они, как водится, намеревались заживо сожрать все местное население, кроме тех счастливчиков, которым удастся сдать выпускной экзамен по физике. К месту проведения экзамена следовало добираться на поезде, уходящем в неизвестное время с почти бесконечно огромного железнодорожного вокзала, где не было ни перронов, ни касс, ни табло с расписанием — поди угадай, в какой вагон садиться, а ведь надо еще как-то раздобыть билет. К тому же, как это часто бывает в подобных сновидениях, вокзал обладал пренеприятнейшим свойством: оттуда в любой момент могло вышвырнуть обратно, на одну из городских улиц, прямо в объятия прожорливых инопланетян; чудом уцелевшие были вынуждены опять пробираться на вокзал и заново приниматься за безнадежные поиски спасительного поезда. Дурная бесконечность, тошнотворная беспомощность, суета сует, все примерно как в жизни, только еще хуже.

Прятался от инопланетян во дворе своей гостиницы, которая во сне превратилась в барак, где жили недоеденныегорожане, вжался в стену, втянул живот, откуда-то зная, что напряжение мышц пресса делает человека невидимым для хищников и можно хоть как-то перевести дух. Думал — подобные мысли часто сопровождали кошмары, — как жаль, что это не сон, как жаль, что нельзя взять и проснуться, господи, ну почему.

И тут на плечо легла легкая горячая рука.

— Полиция города Вильнюса. Вы задержаны, — сказал приятный женский голос. Почему-то по-русски. Но тут же повторил фразу по-польски, по-английски и еще раз на до неузнаваемости изувеченном немецком. На этом выученные языки, надо понимать, закончились.

Скорее растерялся, чем испугался. Спросил:

— За что?

— За нарушение правил поведения в сновидении, — бесстрастно объяснила женщина.

— В сновидении?! Значит, это — сон?

Спасибо, господи.

Чуть не проснулся на радостях, но сильные руки женщины-полицейского каким-то образом удержали на пороге между сном и явью, а потом аккуратно вернули обратно, во двор гостиницы «Шекспир», которая еще не приняла первоначальный вид, но на барак уже походила гораздо меньше.

— Прошу прощения, — сказала служительница порядка, — но просыпаться пока нельзя. Сперва мы обязаны провести с вами разъяснительную беседу Сожалею о доставленных неудобствах.

Хотел спросить: кто — «мы»? — но тут же сам увидел, что полицейских тут как минимум двое. Седой коренастый мужчина в форме стоял возле окутанной красноватым туманом арки, неназойливо перекрывая единственный путь к побегу.

Интересно, он правда думает, что я захочу убежать? От безобидных антропоморфных полицейских к хищным инопланетянам? Впрочем, не удивлюсь, если были прецеденты.

Обернулся, чтобы посмотреть на женщину. Она оказалась совсем юной, худенькой, с острым, как у лисички, носиком и роскошной копной каштановых волос, кое-как собранных в пучок, но уже отчасти вырвавшихся на свободу. Женщина тщетно старалась придать своему милому лицу если не суровое, то хотя бы бесстрастное выражение, но результат все равно подозрительно смахивал на приветливую улыбку.

Спросил:

— А что я, собственно, нарушил?

— Правила транстопографической миграции в ходе субъективного восприятия негативных онейрологических образов, — бодро отрапортовала юная служительница закона. И добавила: — Если говорить человеческим языком, вы задержаны за контрабанду кошмаров.

— Это как?!

Женщина нахмурилась, вероятно подыскивая слова.

— А идемте-ка в подвал, — неожиданно предложил ее коллега. — У нас там какое никакое, а все же служебное помещение оборудовано. Чего тут стоять.

Как это часто бывает во сне, слов оказалось достаточно для совершения действия, полицейский еще не договорил, а вокруг уже встали стены, неровные, полупрозрачные, словно бы изготовленные из зеленого бутылочного стекла. Зато потолок был совершенно обычный, к тому же затянутый по углам паутиной и нуждающийся в срочной побелке.

По полу были разбросаны разноцветные объекты удивительных форм и непонятного назначения; впрочем, в одном с горем пополам удалось опознать вязаную модель ленты Мёбиуса, полосатую, как девичий шарф.

— Ой, — смутилась женщина, — простите, тут не прибрано. Это моя вина.

Неопознаваемые предметы исчезли.

— Так вот, — флегматично сказал мужчина-полицейский, — контрабанда кошмаров — это то, чем вы здесь полночи занимались. Разумеется, каждый гражданин имеет право увидеть столько страшных снов, сколько пожелает. Но, согласно статье сто шестьдесят четвертой муниципального онейроадминистративного кодекса, приезжим запрещается переносить действие своих кошмаров в Вильнюс. Потому что вы потом спокойно уедете домой, а все ваши ужасы останутся здесь. А мы, по правде сказать, со своими едва успеваем разобраться. В Вильнюсе всегда была непростая онейроэкологическая обстановка, а уж в последние годы хоть святых выноси… Впрочем, говорят, везде теперь так. Ничего удивительного, люди живут в состоянии постоянного информационного стресса, последствия закономерны. Вы нуждаетесь скорее в сочувствии, чем в порицании. Но мы обязаны поддерживать порядок на подведомственной нам территории.

Слушал его, украдкой разглядывая свои руки. Столько раз читал о том, как важно посмотреть на руки во сне. И что? Руки как руки, было бы из-за чего шум поднимать, только безымянный палец левой почему-то позеленел и гнется во все стороны, как змея. Но во сне, наверное, так положено.

Спать, видеть сон и осознавать, что спишь, оказалось так здорово и необычно, что бубнеж полицейского вызывал не тревогу, а умиление. Приезжим, оказывается, что-то запрещается — ишь как. И что, интересно, мне сделают, если я сплю и полицейские мне просто снятся? Нет, ну в самом деле.

Спросил:

— А как вы можете меня наказать, если это мой сон?

— А нам и не надо вас наказывать. Наше дело — пресечь нарушение. Раньше за такие штучки полагалась немедленная депортация, а теперь…

Ушам своим не поверил.

— Депортация? То есть человека высылали из страны, если ему что-то не то приснилось?

— Ну что вы такое говорите, — улыбнулась женщина. — При чем тут страна? Депортация в данном случае означает пробуждение, неужели не очевидно?

— Мне сейчас ничего не очевидно. Я же сплю. А во сне может случиться все что угодно.

— Да, это распространенное мнение, — согласился мужчина. — В любом случае, после присоединения к Евросоюзу правила изменились. Нас обязали проводить с нарушителями разъяснительные беседы в целях профилактики дальнейших рецидивов. Давайте начнем. Присаживайтесь, пожалуйста.

Хотел спросить — куда, собственно? — но не успел, потому что обнаружил себя почти утонувшим в огромном кресле-мешке. Полицейские же разместились на высоких кухонных табуретах, выкрашенных в оранжевый цвет. Сидели со строгими лицами и идеально прямыми спинами, но при этом болтали ногами, как дошкольники.

— Моего коллегу зовут Альгирдас, — сказала женщина. — А меня — Таня. Простите, что сразу не представились и не показали удостоверения. Впрочем, вы их и не потребовали.

Невольно ухмыльнулся:

— Это кем же надо быть, чтобы во сне — во сне! — первым делом требовать у всех удостоверения?

— Уж не знаю, кем для этого надо быть, но требуют регулярно, — флегматично заметил Альгирдас. — Сам порой удивляюсь. Казалось бы, спит человек, видит сон, себя почти не помнит, родную мать по имени вряд ли назовет, а все туда же — документы ему подавай. Поразительно.

— Кто будет говорить? — нетерпеливо спросила Таня.

— Начинай ты. Я за это дежурство уже сам себе надоел.

Не удержался, спросил:

— А что, так много туристов страшные сны про Вильнюс видит?

— Много — не то слово, — вздохнул полицейский. — Как будто нарочно за этим приезжают.

— Теперь сосредоточьтесь, — строго сказала Таня. — И слушайте меня внимательно. Во сне это иногда бывает довольно трудно, но вы, пожалуйста, постарайтесь.

Кивнул:

— Договорились.

— Дело обстоит так, — начала она. — Вопреки распространенным представлениям о том, что сны являются исключительно порождением индивидуального сознания спящего, пространство сновидения не только объективно существует, но и до известной степени совпадает с участком так называемой реальности, фигурирующим в сновидении. Это понятно?

Из вежливости согласился:

— Понятно.

И честно добавил:

— Но не очень.

— Да, с непривычки это довольно трудно понять, — вздохнула Таня. — Что ж, считайте умственный труд чем-то вроде исправительного наказания за правонарушение. Ладно, попробую еще раз, на конкретном примере. Вот, предположим, сейчас вам снится, что вы находитесь в Вильнюсе. Это, безусловно, является прямым следствием ваших персональных впечатлений, полученных во время прогулки по городу. Но одновременно это означает, что существует участок сновидческого пространства, в той или иной степени соответствующий так называемому реальному Вильнюсу. То есть все, кому снится Вильнюс, попадают именно сюда, к нам, — даже те, кто лег спать в Токио или, скажем, Нью-Йорке.

— О. Теперь, наверное, понятно.

— Вот и хорошо. Пошли дальше. То, что с вами происходит во сне, — это сумма работы вашего сознания и особенностей того участка пространства сновидений, на котором вы в данный момент находитесь. То есть место действия, безусловно, влияет на ход вашего сновидения. Но и содержание вашего сновидения влияет на место! И когда ваше сознание — вот как сегодня — выплескивает на нашу территорию ваши персональные страхи, это… Ну все равно как если бы вы привезли с собой полный чемодан этих неприятных инопланетян. И оставили их тут жить. Строго говоря, именно это вы и сделали. — И Таня укоризненно покачала головой.

Ответил, как первоклассник строгому завучу:

— Но я же нечаянно!

— Ну разумеется. В противном случае с вами разговаривали бы не мы. Теми, кто осознанно и намеренно причиняет ущерб пространству сновидений, занимается совсем другая организация. И порядки у них очень суровые. Уж я-то знаю, у меня сводный брат там служит.

— При этом хорошие и даже просто нейтральные сны про Вильнюс мы только приветствуем, — сказал Альгирдас. — Некоторые расцениваем как прямую благотворительность. В прошлом году мэрия Вильнюса даже учредила специальные награды для особо отличившихся сновидцев. В то же время, находясь у нас в гостях, вы имеете полное право видеть сколь угодно страшные сны, местом действия которых являются другие обитаемые и необитаемые пространства. Нас это не касается.

Буркнул:

— Вот спасибо.

— Мы также не станем вмешиваться, — бесстрастно продолжил полицейский, — если вам приснится страшный сон про Вильнюс в ходе пребывания за пределами нашего города. Ну и право местных жителей на любые кошмары с любым местом действия тоже никто не оспаривает, зато защищать их по мере сил мы, разумеется, обязаны. Не такие уж строгие у нас порядки, как видите.

Кивнул:

— Да, ничего так. Вполне можно жить.

К счастью, полицейские не уловили иронии.

— Теперь, когда вы более-менее представляете себе причины, вынуждающие нас ограничивать для приезжих свободу субъективного восприятия негативных онейрологических образов, мы обязаны предупредить вас, что при повторной попытке контрабанды кошмаров вы будете депортированы без дополнительных предупреждений, — бодро закончила Таня.

— То есть проснусь?

— Совершенно верно.

Вздохнул, не веря своему счастью:

— Как же это хорошо!

— Ну, вы учтите, пожалуйста, что мы не всегда можем успеть вовремя, — заметил Альгирдас. — Работы очень много, город велик, а людей не хватает.

— Это Вильнюс-то велик?

— В той своей части, которая является пространством сновидений, он огромен, — серьезно подтвердила Таня. — Вы даже не представляете насколько.

— В общем, мы, конечно, справляемся, — сказал Альгирдас. — Но с большим трудом. Вся надежда, что после наших разъяснительных бесед хотя бы некоторые нарушители станут более ответственно относиться к своим сновидениям.

— Более ответственно — это как? Если бы от меня хоть что-то зависело, я бы ни единого кошмара в жизни не увидел. Неужели вы думаете, будто мне нравится видеть страшные сны?

— Ну, кто вас знает, — пожала плечами Таня. — Некоторым, говорят, нравится. Но это, конечно, скорее исключение, чем правило.

Сказал:

— Ладно, предположим. Я уснул, и мне снова начинает сниться этот дурацкий сон про инопланетян, устроивших резиденцию в Святой Анне. И что я могу предпринять? Какие действия?

Полицейские растерянно переглянулись.

— Да откуда же мы знаем, — наконец ответила Таня. — Это ваше сознание. Как-то вы с ним, наверное, договариваетесь, если захотите. Вам видней.

Чуть не заплакал. Издеваются они, что ли?

— Да ни черта я с ним не договариваюсь. Чуть ли не каждую ночь всякая дрянь снится, устал от нее — сил нет. Как будто наяву мало проблем и бед. Так еще и во сне! И что делать?!

— Не надо так расстраиваться, — мягко сказал Альгирдас. — Мы правда не знаем. Мы же не психотерапевты. И даже не шаманы. Простые полицейские. Строго говоря, мы вообще — ваш сон. Не забывайте об этом, пожалуйста.

Опешил.

— Я-то думал, вы объективно существуете.

— Конечно, объективно, — согласилась Таня. — Объективней не бывает. Но это совершенно не мешает нам быть вашим сном. Нет никакого противоречия.

Помолчали.

— Вы говорили, что вам и наяву хватает бед, — внезапно сказала Таня. — Я, конечно, не специалист. Но на вашем месте я бы начала именно с этого.

— С чего — с этого?

— С той части вашей жизни, о которой вы говорите: «наяву». Попробуйте превратить ее в хороший сон — для начала. Возможно, больше ничего и не понадобится.

— Как, интересно, можно превратить дурную явь в хороший сон?

— Я, конечно, не специалист, — повторила Таня. — Но на вашем месте я бы просто постоянно твердила себе наяву: «Какой хороший сон».

Буркнул:

— Боюсь, это прозвучит не слишком искренне.

— Возможно, — согласилась Таня. — А все-таки имеет смысл попробовать. Потому что по сравнению с ночными кошмарами почти любая человеческая жизнь выглядит совсем неплохо, согласитесь.

Пожал плечами. Так-то оно так, но…

— Я очень сожалею, но время нашей беседы подошло к концу, — внезапно сказал Альгирдас. — У вас звонит будильник. Кстати, прекрасная музыка. Обычно люди под такие жуткие звуки просыпаются, что хоть сразу, с утра, чаю не попив, вешайся. А вы, выходит, небезнадежны.

Собирался огрызнуться, что-то вроде: «Ну слава богу, а я-то переживал», но телефон, поставленный на половину седьмого, и правда принялся исполнять один из «Венгерских танцев» Брамса, поди проигнорируй такой концерт. Пришлось просыпаться.


Конечно, не выспался. Однако настроение было вполне ничего, а после первой чашки кофе выправилось окончательно. Приступая к завтраку, сказал себе: «Какой хороший сон» — и был искренен, как никогда. Действительно хороший, просто отличный сон про блинчики и омлет с ветчиной, всегда бы так.

Следующий хороший сон был про залитую солнцем улицу Бернардину, по которой так приятно идти пешком, сколь бы досадные хлопоты ни поджидали в конце пути.

Сон про деловые переговоры оказался, как и следовало ожидать, нервным и довольно утомительным. Но на кошмар он, слава богу, совершенно не походил. И люди при этом снились на редкость симпатичные, особенно в сравнении с давешними инопланетянами. И вид из окна переговорной — двадцать третий этаж! — мог бы сделать честь любому сновидению.

После неожиданно приятного сна о телефонном звонке домой окончательно признал метод полицейского Тани рабочим. И торжественно объявил очередным хорошим сном долгую прогулку по ветреной набережной — в пиджаке нараспашку, с ванильным мороженым в дурацком вафельном рожке. Перспектива в ближайшее время увидеть малоприятный сон о простуде не пугала: причинно-следственные связи почти без сбоев работают, пока бодрствуешь, а во сне все иначе. Никогда заранее не знаешь, каких последствий ждать, и это хорошая новость. Гораздо лучше, чем можно было подумать еще вчера, наяву.


Два дня спустя, когда пришло время смотреть увлекательный сон об отъезде домой, уже по дороге к вокзалу увидел припаркованную на углу полицейскую машину. У сидевшей за рулем молодой женщины была роскошная копна каштановых волос, ее плотно сбитый седой коллега курил, стоя снаружи. Хотел подойти, поздороваться, поблагодарить за отличный совет. Но в последний момент почему-то застеснялся. Подумал: а вдруг это только они мне снились, а я им — нет? Неловко получится.

* * *

— Вот этот дядька в костюме, — задумчиво сказала Таня. — С черной дорожной сумкой. Слушай, откуда-то я его знаю. Очень знакомое лицо. Обычно всегда могу вспомнить, а тут — никак. А ты не?.. Ай, ладно, неважно, он уже за угол свернул.

## Улица Вильняус. Vilniaus g. Оставайтесь с нами

Кто-то должен ходить за хлебом, и пусть это буду я, потому что всякий раз, когда я говорю себе: хорошо бы погулять, непременно выясняется, что времени нет совершенно. Даже жалкие полчаса — немыслимая роскошь для человека, у которого столько работы. Зато выйти за хлебом — нужное, полезное, практически богоугодное дело, кто хочешь подтвердит. И работа милостиво соглашается немного потерпеть. За хлебом — это же двадцать минут туда-обратно, не больше.

«И даже меньше, — успокаиваю я себя, шнуруя ботинки. — Сколько там идти до ближайшей пекарни, ерунда, ну».

Внутренний надсмотрщик, впрочем, уже подозревает неладное. Насупившись, наблюдает, как я одеваюсь. Дай ему волю, посадил бы меня на цепь, да руки коротки; и я выскакиваю на улицу, победно размахивая невесомой тряпичной сумкой.

А пробежав пару кварталов, вкрадчиво говорю себе: ничего страшного не случится, если я пойду не в ближайшую лавку, а в ту, которая чуть подальше. Какие-то лишние десять минут, зато прогулка. Весна, здоровье, движение, голову проветрить, жопу растрясти, ну же!

Внутренний надсмотрщик пронзительно верещит: «Не-е-е-е-ет!» Но на таком расстоянии от письменного стола и прочих орудий производства его возражения совсем несложно игнорировать. А когда я, благополучно добравшись до лавки-подальше, с лицемерным негодованием разглядываю полки — все не то, какая-то ерунда, а не хлеб, ну что ты будешь делать, — внутренний надсмотрщик уже лежит на внутреннем полу, в отчаянии закрыв внутреннюю голову внутренними руками. Он прекрасно знает, чем это закончится. И ничего не сможет поделать, когда я рассудительно скажу: ну уж нет, такой хлеб мы ни за что не станем есть. Ничего не попишешь, придетсяидти в центр.


Дело сделано, очередной побег удался. К письменному столу я теперь вернусь нескоро, и как же это, честно говоря, хорошо.

И быстро, быстро вниз с холма, спотыкаясь о нерастаявшие комья позавчерашнего снега, останавливаясь лишь затем, чтобы приглядеться к мелким синим брызгам на склоне — пролески? уже? не померещились? не померещились! — и бегом дальше, мимо каштанов, роняющих на землю сухие прошлогодние листья, ощущая, как совершенно по-летнему припекает макушку. Все времена года смешались на нашем холме в густой весенний коктейль, словно все братья-месяцы собрались здесь, помогают непутевому младшему устроить нам небывалую весну, вот и молодцы, давно пора.

А добежав до проспекта Гедиминаса, можно свернуть направо и перевести дух. Перейти на шаг. Сказать себе, что порция миндального кофе определенно не помешает праздно прогуливающемуся — то есть что это я, целеустремленно мчащемуся за хлебом — организму наслаждаться ароматом весеннего ветра. В смысле организованно продвигаться в сторону булочной. Хулы не будет.

Пройти несколько кварталов и снова свернуть направо, на Вильняус, где призывно пылает оранжевый ромб «Coffee-in», обрадоваться, обнаружив, что за дверь уже выставлены два круглых стола и несколько стульев — первые вестники весны, долгожданные, как подснежники. Еще вчера их не было, а нынче — стоят, и теперь будут вечно, то есть до самого ноября, в существование которого лично я сегодня не верю. И, похоже, вообще никто.


Несколько минут спустя я выхожу из кафе, сжимая в руках горячий картонный стакан, кладу все еще пустую тряпичную сумку на холодный металлический стул — вот и пригодилась. Усаживаюсь, осторожно, чтобы не обжечься, делаю первый глоток кофе, щурюсь от яркого солнечного света, лезу в карман за портсигаром, заодно достаю телефон и решительно выключаю звук. Ближайшие десять минут я проведу в раю, и пусть весь мир подождет.

Весь мир укоризненно качает головой и тоже достает сигареты. Если уж все равно ждать.

По случаю теплого весеннего дня дверь кафе распахнута настежь, и слышно, как в зале играет музыка. В данный момент — Queen. Надо же. Кофейня все-таки скорее студенческая, и баристы — ровесники своей целевой аудитории, достаточно время от времени пить здесь кофе, чтобы быть в курсе самых актуальных музыкальных новинок. И вдруг Queen, прекрасный, как весенние небеса над нашими головами. И почти столь же древний. Но я-то, собственно, только за.

— Ride the wild wind, [4]— поет Фредди Меркьюри. — Ride the wild wind, — настойчиво повторяет он, как будто кого-то надо уговаривать. Как будто все мы, здешние, сегодняшние весенние люди, не стоим уже на цыпочках в состоянии безмятежной готовности оседлать любой воздушный поток, способный унести нас туда, не знаю куда. За пределы называемого словами. На далекую тайную родину всего живого, вспомнить которую невозможно, но аромат ее земли дразнит наши ноздри ранней весной. Всего несколько дней в году, но этого хватает, чтобы выжить. И жить потом долго и счастливо — до следующей весны.

— Ride the wild wind, — твердит Фредди. И задорно добавляет: — Hey-hey-hey!

Лично у меня никаких возражений. Хей-хей-хей, конечно. Еще бы не хей-хей-хей.

— Это Радио Гедиминаса, — говорит приятный мужской баритон. — Оставайтесь с нами до первой звезды. В программе следующего часа лучшая музыка для весны. А сейчас городские новости.

Теперь понятно, почему Queen, а не Die Antwoord, [5]Lykke Li [6]или, предположим, Skrillex. [7]Девочки-баристы забыли дома флешку с любимой музыкой и с горя включили радио. Радио Гедиминаса — надо же, впервые о таком слышу, хотя в машине регулярно перескакиваю с одной волны на другую в поисках чего-нибудь новенького и при этом не слишком оскорбляющего слух. Но Радио Гедиминаса мне точно никогда не попадалось. Интересно, название — дань уважения основателю города или имя владельца радиостанции? Или просто студия расположена на проспекте Гедиминаса, где-нибудь тут, за углом? Впрочем, какая разница, лишь бы музыку хорошую крутили, а выпуски новостей — не дольше трех минут. Скучнее нынешних городских новостей были разве что старые советские, про надои в шахтах и валовое производство озимых. Чур меня.

— Первый за эту весну Черный Ветер, — бодро говорит ведущий, — порадовал нас вчера, в среду одиннадцатого апреля, в восемнадцать сорок семь, что вполне соответствует обещаниям наших синоптиков, предсказывавших приход первого весеннего Черного Ветра в середине второй недели апреля. По их предварительным прогнозам, следующее явление Черного Ветра нам предстоит пережить в конце мая. Что ж, наберемся терпения и будем ждать.

«Чего?! — озадаченно думаю я. — Начинать сразу с погоды — дело хорошее, но с какой радости вчерашний ветер — кстати, слишком слабый, чтобы упоминать его в новостях, — объявлен черным?.. Впрочем, ерунда. Просто послышалось».

— Очередное сезонное нашествие несовершеннолетних цветных демонов на парк Вингюс, как всегда, завершилось их оперативным усмирением силами городской полиции. Малолетние нарушители пристыжены и переданы в руки опекунов. Жертв и разрушений нет, следы деятельности юных хулиганов устранены почти полностью; синий цвет восемнадцати сосновых стволов и нетрадиционная окраска некоторых других парковых растений сохранены по согласованию с городской администрацией для удовольствия гуляющих. Это Радио Гедиминаса, городские новости, оставайтесь с нами до второго пришествия.

Чего-о-о-о?!

— Экстренное сообщение городской службы безопасности. С начала недели в Вильнюсе зарегистрировано четыре случая появления необычных для нашего региона агрессивных домовых духов. Их облик и поведение позволяют предположить, что к нам пожаловали линчетто, областью обитания которых традиционно считается Италия. Краткая информационная справка: маленькие итальянские домовые линчетто забираются в дома через замочные скважины и усаживаются на грудь спящим. Как правило, подобные вторжения чреваты продолжительными ночными кошмарами, а в отдельных случаях несут угрозу для здоровья и даже жизни пострадавших. Важно помнить, что самый простой и надежный способ избавиться от линчетто — встать с постели, включить свет, приготовить бутерброд с сыром и сесть на ночной горшок, специально поставленный в дальнем углу комнаты. В такой позиции следует съесть бутерброд и сказать вслух: «Чтоб ты провалился! Я ем хлеб с сыром, а линчетто пусть провалится!» Если в вашем доме действительно находится линчетто, он немедленно преисполнится отвращения и исчезнет, чтобы больше не возвращаться.

После секундной паузы, в ходе которой полезная информация, очевидно, должна как следует закрепиться в слушательских головах, ведущий бесстрастно заключает:

— Некоторые эксперты связывают появление линчетто с одновременным прибытием в Вильнюс нескольких больших групп итальянских туристов. Однако, насколько нам известно, до сих пор ни групповой, ни индивидуальный туризм никогда не приводили к подобным последствиям. Городские власти обещают провести тщательное расследование, о ходе которого мы будем вам сообщать. Оставайтесь с нами до третьих петухов.

ЧЕГО?!

Во дает, а.

— Пришло время зачитать краткий список апрельских городских мороков. Во второй половине месяца нам по-прежнему предстоит слышать скрипичную музыку, доносящуюся из нежилых зданий; терять голубые камни из колец; пройдя несколько кварталов, обнаруживать себя на другом конце города и находить на собственных подоконниках незнакомые горшки с цветами неизвестного происхождения; напоминаю, что по цвету внезапно появившихся в доме цветочных горшков можно безошибочно предсказывать ближайшее будущее: зеленый, как известно, сулит успех во всех начинаниях, синий — путешествие, желтый советует внимательно прислушиваться к советам незнакомцев. Значения остальных цветов и узоров вы можете узнать, позвонив нам по телефону восемь шесть семь семь восемь шесть семь, звонок бесплатный. Также возможны кратковременные появления на улице Базилиону клуба чайной культуры «Арбатос Магия», закрывшегося летом две тысячи десятого года. Его посещения, в целом, совершенно безопасны, однако городской комитет здравоохранения настоятельно не рекомендует пить там чай. Зато покупка посуды и других сувениров остается целиком на ваше усмотрение. Полный список весенних городских мороков будет оглашен в вечернем выпуске новостей, оставайтесь с нами до первого поцелуя.

«Да куда ж я от вас теперь денусь, — думаю я. — Где еще самые важные новости услышишь. Если в городе есть радиостанция, оккупированная такими прекрасными психами, значит, начались воистину хорошие времена. Надо будет спросить девчонок, что это за волна. И впредь настраивать на нее все, что под руку подвернется».

— Выставка блуждающих зеркал Лейна, открывшаяся в конце минувшей недели в Галерее Люси на улице Майронё, как и следовало ожидать, уже закрыта в связи с исчезновением всех экспонатов. Однако ценителям искусства непрямых отражений, не попавшим на вернисаж в пятницу, не следует огорчаться: зеркала по-прежнему в городе, и их поиски могут стать прекрасным развлечением. По нашим сведениям, одно из блуждающих зеркал сейчас находится в витрине антикварного магазина на улице Траку, четырнадцать; второе — в холле гостиницы «Неринга» по адресу: проспект Гедиминаса, двадцать три; несколько штук сегодня утром видели на дне Вильняле, неподалеку от площади Тибета, а еще одно зеркало наш специальный корреспондент только что обнаружил в женском туалете ресторана «Sues Indian Raja» на Одминю, три. Спешите посмотреть, пока они снова не разбежались. Местоположение остальных блуждающих зеркал Лейна пока неизвестно, ищите их самостоятельно и не забывайте сообщать нам о своих находках.

«Так не бывает, — думаю я, щурясь от удовольствия. — Какая же восхитительная чушь, господи. С утра до ночи такие новости можно слушать не отрываясь».

— И наконец, о самом главном. То есть о погоде. На экстренном заседании городского комитета по дождям и травам было принято решение временно приостановить работу, обеспечив таким образом теплые солнечные выходные во всех районах города и области. Прогнозируемое замедление роста весенних трав признано незначительным. Это Радио Гедиминаса, городские новости, оставайтесь с нами до седьмого пота.

Мамочки.

— Напоследок новость для любителей прекрасного. В начале мая к работе над Вильнюсом приступит новая команда иллюстраторов заката. Это группа молодых специалистов, лучших выпускников Северного Небесного университета прошлого года. Ребята обещают нам новые небывалые впечатления и самые модные цвета весенне-летнего сезона — нежные оттенки фруктового сорбета, яркие оттенки кобальта и индиго, черничный, оранжевый и, внимание, — желтый! Не знаю, как вам, а лично мне в последние годы очень его не хватало на наших небесах. Специальный спонсор этой новости — ресторан «Torres», улица Ужупё, сорок, разнообразная европейская кухня и лучший вид на закат с веранды в любое время года. Это были городские новости, радио Гедиминаса, оставайтесь с нами до первого воробья.


— Чирик!

Упомянутый воробей скачет по моему столу и возмущенно чирикает, обиженный отсутствием крошек. Он прав, в начале весны всякий ответственный горожанин должен иметь при себе горсть семечек, на худой конец кусок хлеба или печенье для оголодавших за зиму птиц. Вот о чем забыло напомнить слушателям Радио Гедиминаса. Домовые, зеркала и закаты — дело хорошее, но помимо удовольствий у всякого человека должны быть обязанности. Например, подкармливать воробьев.

И кстати, о радио. Почему оно замолчало? Новости закончились, это понятно, но теперь должна быть музыка. «Лучшая музыка для весны», обещали же. И где?

Погасив недокуренную сигарету, поднимаюсь и иду в кафе. Обычно мне лень лезть к людям с расспросами и вступать в переговоры, но не сейчас.

В кафе тишина, у стойки о чем-то шепчется влюбленная парочка, девочки-баристы трудятся над их заказом: одна готовит кофе, другая выжимает из грейпфрутов кислый розовый сок.

— А почему вы выключили радио? — спрашиваю я.

Обе любезно бросают свои дела, чтобы одарить меня взглядами. Одна — просто удивленным, вторая — испуганным. Видимо, новенькая, еще не привыкла к мысли, что вопросы клиентов вовсе не обязательно сулят дополнительные проблемы.

— Мы не выключали, — наконец говорит удивленная девушка Нина, мисс латте 2011, согласно надписи на фартуке. — И не включали. Я хочу сказать, у нас не работало радио. И вообще никакой музыки с самого утра.

— Музыкальный центр вчера поломался, — поясняет испуганная девушка Аста, мисс латте 2012. — Мы как раз мастера ждем.

— Но как же, — растерянно бормочу я. — Только что было. Радио Гедиминаса, там сперва пели Queen, потом городские новости… Так это не у вас? И вы не слышали? Но как?..

Девушки Нина и Аста молча мотают головами.

— Может быть, кто-то наверху окна открыл? — неуверенно говорит Нина. — А в квартире работало радио. Тогда на улице должно быть слышно, а у нас — нет.

Ну, кстати, да. Это все объясняет.

Извинившись, выхожу на улицу, задираю голову, внимательно осматриваю окна над кафе. Заперты, что неудивительно. Видимо, тот, кто слушал радио, выключил его и ушел, закрыв окно. Логично? Более чем логично. Но неутешительно. «Оставайтесь с нами до первого воробья», а сами — хлоп! — и замолчали, эх. И кстати, ровно в тот момент, когда на мой стол сел воробей. Красивое совпадение. А все равно более чем досадное.


«Наверняка это радио есть в Интернете, — думаю я, неспешно продвигаясь по проспекту Гедиминаса в сторону дома, то есть неизбежного письменного стола и укоризненно скалящейся бездны рабочих материалов. — Не может их там не быть. Даже если ребята не вещают онлайн, что было бы очень странно, информация о них наверняка найдется. Вот сейчас приду домой и поищу. Должен же быть хоть какой-то смысл в том, что человек в здравом уме и твердой памяти собирается заточить себя в четырех стенах в столь прекрасный весенний день».

Но вместо того чтобы подкрепить благоразумные размышления делом и ускорить шаг, я зачем-то перехожу на другую сторону проспекта. Потому что после всего, что рассказывали в дурацких новостях по невесть откуда звучавшему радио, спокойно пройти мимо гостиницы «Неринга» я не в силах. Понятно, что они там, в студии, просто развлекаются, вешают на слушательские уши свежую лапшу причудливой формы, и правильно делают, все бы так. Поэтому в индийский ресторан на Одминю или, тем более, к реке я сегодня не пойду, это мне не по дороге. А в гостиницу «Неринга» все-таки загляну. Чтобы не кусать потом ни в чем не повинные локти, им и так непросто со мной живется.

В холле гостиницы, чтобы избежать ненужных расспросов, достаю телефон и, выдержав паузу, громко говорю: «Я уже внизу, выходи, жду». Таким образом, девушке-администратору становится ясно, с какой стати я тут слоняюсь, и она, приветливо кивнув, снова зарывается в какие-то свои бумаги. А я могу осмотреться.

Зеркал тут, собственно, всего два. В том, что напротив лифтов, мое отражение выглядит точно так же, как в тысячах других зеркал, попадавшихся на моем жизненном пути. Если это и есть «блуждающее зеркало», непонятно, зачем его показывали на выставке в какой-то там галерее. Только потому, что оно может в любой момент удрать? Так за фокусами — в цирк.

Второе зеркало — небольшое, прямоугольное — висит у самого выхода, на стене, слева. Оно здесь совсем не к месту, и высота выбрана неудачно — примерно в полутора метрах от пола. Человек среднего роста, вроде меня, может увидеть свое лицо только пригнувшись. И я, конечно, наклоняюсь — глупо не осмотреть все, если уж я здесь.

И долго-долго рассматриваю отражение, пытаясь сообразить, что именно с ним не так. Затылок как затылок. Причем именно мой… Или все-таки нет? Поднимаю руку, чтобы почесать ухо, отражение повторяет мой жест. Теперь никаких сомнений. И в чем тогда фишка?.. Наконец вспоминаю, что обычно в нормальных зеркалах отражаются не затылки, а лица смотрящих. Господи, ну конечно. Все-таки моя рассеянность — это нечто. Когда-нибудь о ней сложат легенды, она того заслуживает.

И наконец до меня доходит — да это же Магритт. [8]Сюжет самой знаменитой из его картин. Точно. Теперь понятно, почему выставка в Галерее Люси, до которой мне так и не удалось дойти в пятницу, называлась «Старые знакомые»; кураторский замысел очевиден, и, черт побери, как же жаль, что совсем нет времени бегать по городу за этими дурацкими блуждающими зеркалами, потому что после столь впечатляющей цитаты из Магритта мне, конечно, очень хочется посмотреть все остальное. Что они еще придумали?

«Ай, ладно, — говорю я себе. — Жизнь — штука весьма продолжительная, все еще успеется. В том числе, выставки. А теперь — домой и за работу».

И толкаю тяжелую стеклянную дверь.

— Это были городские новости, — говорит мне вслед приятный мужской баритон. Он раздается из радиоприемника, спрятанного где-то за стойкой администратора.

— Вас приветствует Радио Гедиминаса, — объявляет ведущий после короткой музыкальной отбивки. — Оставайтесь с нами до седьмого неба.

## Улица Жигиманту. Žygimantų g. Сто рыб

Первую рыбу нарисовала белым мелком на стене соседнего дома. Быстро, одним росчерком, воровато оглядываясь по сторонам — никто не видит?

Зрителей, понятно, не было. И быть не могло. Ночь с воскресенья на понедельник, половина второго, самое глухое время. Но все равно чувствовала, как пылают щеки и уши — хуже, чем на экзамене.

Рыба получилась маленькая, невнятная, но изящная. Декоративная.Все-таки поставленная рука — великое дело, не пропьешь, как говорится. Даже если на жидкий офисный кофе из машины годами налегать.

Отошла на несколько шагов, критически оглядела рисунок, брезгливо поморщилась: матерь божья, какая халтура. Отмахнулась — ай, ладно. Будем считать, это я разогреваюсь,как спортсмен перед забегом. Давай без перфекционизма, а? А то вообще ничего не успею.

Неохотно согласилась: ладно. Без так без.


Вторая рыба, которую, поколебавшись, нарисовала по соседству с первой, удалась на славу: большая, толстая, явно с полным брюхом икры. Достала из коробки желтый мелок, раскрасила плавники. Прошлась зеленым по спине и бокам. И хватит с нее.

Третью рыбу, уже на углу Наугардуко и Альгирдо, рисовала синим, серым и красным мелками. Дело пошло веселее. У четвертой рыбы на месте глаза неожиданно появился цветок. Пятая была похожа на сухой лист. Шестая получила в подарок модную ярко-оранжевую челку, хоть себе такую же выстригай. Йонасу Львовичу понравилось бы, он всегда любил рыженьких, и на его портретах волосы золотились даже у седых, перец с солью, брюнеток. Wish You were here, дорогой учитель, ах, зачем вы не здесь.

Но кто ж его среди ночи из больницы отпустит. Да и сам, при всем желании, дальше коридора не уйдет. Совсем слабенький.


Двенадцатая рыба вышла совершенно уморительная — этакий бегемот с хвостом и плавниками. Тринадцатая вместо чешуи была покрыта неразборчивыми, но, несомненно, священными текстами. Четырнадцатая, надо полагать, возомнила себя Мировым Змеем и, скрутившись задорным кренделем, энергично грызла собственный хвост.

Взглянув на дело рук своих, увидела, что это хорошо,рассмеялась и свернула на Миндауго, оглядываясь в поисках очередной подходящей стены.


Даже не предполагала, что рисовать рыб окажется так весело и приятно. Думала, будет тошно, но придется потерпеть. Ради Йонаса Львовича. Я обещала.

«Потерпеть» — ха! Тоже мне, мученица выискалась.

Двадцать пятая рыба стала плавучим деревом, а двадцать шестая изумленно разглядывала крючок, на котором в качестве приманки болтался земной шар. Двадцать седьмая рыба подобными глупостями не интересовалась, зато светилась изнутри, как ночник. Поди изобрази такой эффект, имея в своем распоряжении только серую каменную стену и коробку цветных мелков. Но ведь получилось! «Вполне естественно, — сказал бы сейчас Йонас Львович, — а как, интересно, у тебя могло не получиться? Чему я тебя столько лет учил?»

Правильный ответ — всему на свете. Хотя, теоретически, должен был только рисунку.


Тридцать третья рыба была псиглавцем, добродушным и совершенно довольным собственной участью — судя по выражению ушастой морды и восторженно вываленному розовому языку. Тридцать четвертая носила пенсне и курила сигару. Тридцать пятая и тридцать шестая сплелись в значок «инь-ян», но не черно-белый, а красно-зеленый, глазастый, гладкий, мокрый, тугой.

Надо же, как вошла во вкус.


Когда заказывала билеты до Вильнюса и обратно, думала: так только говорится — «съездить домой». Специальное полезное шаманское заклинание, усмиряющее детей, друзей, коллег и прочих духов-помощников,чтобы отстали и больше не расспрашивали — куда намылилась и что ты там забыла. На самом-то деле какой, к черту, «дом»? Мама давным-давно умерла, отец, с которым так толком и не познакомились, скорее всего, тоже; впрочем, какое мне дело. В небесно-синем деревянном флигеле на Жверинасе, где прошло детство, теперь живет совсем чужая женщина, сколько ни называй ее сестрой, близости от этого не прибавится, да и не было никогда, слишком велика разница в возрасте, двадцать без малого лет, шутка ли.

Сентиментальные люди в таких случаях обычно начинают щебетать об улицах детства — дескать, как приятно будет по ним пройтись. Но, строго говоря, улицы — это просто нагромождения чужих жилищ, запертых на хорошие, крепкие замки. И какое мне дело до домов, в которые меня никогда не пустят? Проходные дворы в Старом городе, священные лабиринты отрочества — и те, рассказывают, теперь закрыты, все, или почти. Ну и к чему тогда пустая болтовня о каком-то «доме». Дом — это место, от которого у тебя есть ключи, если только они не от дешевой квартиры-гостиницы, заранее забронированной по Интернету. Тогда — не считается.

А вот Йонас Львович — это, конечно, совсем другое дело. Ради него стоило съездить хоть на край света. Дура, что так долго откладывала. Лучший в мире учитель, из тех, кого никогда, даже про себя, не назовешь бывшим. Человек с самым большим в мире сердцем. И для каждого из многих сотен учеников в его сердце всегда найдется не просто место, а отдельная комната. С верхним светом, конечно. Чтобы проснуться пораньше и рисовать.

Поэтому — да, на самом деле домой. К Йонасу Львовичу. Он и есть мой дом.


От таких размышлений сорок восьмая рыба стала похожа на живое плавучее сердце. А сорок девятая была составлена из множества совсем мелких рыбешек, вместе они выглядели как веселая глазастая хвостатая чешуя. Рисовала ее долго, пальцы онемели, руку под конец даже судорогой свело от усталости. Но подумаешь, великое дело — рука. Пройдет. Сама должна понимать, что не болеть — в ее интересах. Потому что боли не боли, а поблажек не будет.

По такому случаю пятидесятая рыба получила в подарок докторскую шапочку с красным крестом. Пусть теперь всех лечит! Например, руку, ей еще полсотни рыб рисовать. И Йонаса Львовича заодно. То есть его — в первую очередь. Если вылечит, то и черт с ней, рукой. Можно потерпеть.


Ехала-то специально к Йонасу Львовичу, только к нему, но на месте вдруг оробела, да так, что несколько дней не решалась позвонить. Думала: что, ну что я ему скажу? «Дорогой Йонас Львович, вы не виноваты, что из меня ничего не вышло, вы самый лучший и всему-всему меня научили» — примерно так, да? А потом — любимая сиротская песня: «Но у меня, понимаете, двое мальчишек. Теперь-то уже здоровенные лбы, школу закончили, я им до подбородков едва достаю. А много лет назад, когда они только родились, их отец внезапно решил, что настоящий художник у нас в семье — он. И, конечно, непризнанный гений. Со всеми вытекающими последствиями. И пока последствия вытекали одно за другим, я, глупая молодая коза, крутилась, как могла. Мне даже задуматься было некогда. Сами посудите, мальчишкам надо что-то жрать. Каждый день! И где-то жить. Тоже, увы, не раз в неделю. Про „одеваться“ уже не говорю, одеваться — немыслимая роскошь, и какое же счастье, что дети есть почти у всех, в том числе у знакомых. Потому что иногда они вырастают из своей одежды раньше, чем успевают вконец ее изорвать. С игрушками и книжками то же самое, то и дело кто-нибудь что-нибудь отдает, и это очень выручает. Но с едой такой номер не проходит, с жильем — тем более. Поэтому, Йонас Львович, дорогой, какую только дрянь я ни рисовала, чтобы прокормиться. Пейзажики на продажу — это еще самое пристойное. И матрешки — это еще не ад, только его преддверие. А вот о некоторых плакатах вспоминать не могу до сих пор. Надеюсь, вы их никогда не увидите. А не то мне придется застрелиться. Как человеку, еще не окончательно утратившему представления о чести. Платили за них, кстати, много лучше, в рекламе вообще большие деньги крутятся, и даже мелким халтурщикам, вроде меня, кое-что перепадает, так что дела наши с мальчиками пошли на лад, особенно после того, как „настоящий художник“ оставил нас в покое. Он был очень серьезной статьей семейных расходов. И совершенно неокупаемой».


Шестьдесят первая рыба раскрашена как арбуз, шестьдесят вторая — прозрачная, и сквозь нее видно, как течет вода и плывет другая рыба, шестьдесят третья по счету. Шестьдесят четвертая рыба вспорола себе брюхо и теперь с недоумением разглядывает собственные внутренности. Она не самурай, она — естествоиспытатель. И всем нам живой пример.


В итоге, конечно, позвонила. И даже не перед самым отъездом, а за целую неделю до него. Молодец. Храбрая тетка. От-ча-ян-на-я.

Трубку взяла Лена Львовна — не сестра, а жена, такая уж они идеальная пара, что даже отчества одинаковые.

Конечно, рыжая. Маленькая золотоглазая фея-лиса, говорливая и улыбчивая, способная накормить дюжину мужниных учеников одним батоном и засохшим краешком сыра. Батон надо нарезать очень-очень тонко, а сыр потереть на мелкой терке, аккуратно присыпать им хлеб и отправить на противне в духовку. Чем тоньше нарежешь, тем больше получится порций. Если очень постараться, каждому голодному гостю достанется целых три, а то и четыре сырных сухарика, и этого окажется достаточно, чтобы с благодарностью вспоминать тебя всю жизнь, особенно когда сыновья повадятся приводить домой оравы одноклассников, а в кладовых — шаром покати, как всегда.


«Илона, девочка, конечно я тебя помню, — торопливо говорила Лена Львовна, — как такую забыть. И картинка твоя, где море и слон, до сих пор висит у нас в спальне. Первое, что я вижу, когда просыпаюсь. Каждое утро, уже тридцать без малого лет, а ты говоришь: „наверное, не помните“, — вот хороша я была бы!»

И такой же птичьей скороговоркой: «А Йонас Львович сейчас в больнице», как гром посреди ясного неба. И после этого какое-то время в голове была звенящая тишина. И не только в голове, везде. Внутри и снаружи.

В больнице! С чего вдруг? Какая больница, зачем? Что за ерунда, с ума все сошли. Так не бывает.

«Конечно навести, он будет рад. А радость, говорят, лечит. Хорошо бы! От лекарств, знаешь, толку немного…» Лена Львовна говорила и говорила, но все это уже не имело значения, особенно после осторожной, круглой, гладкой, ядовитой, как пирожок со стеклянной начинкой, фразы «не самый хороший прогноз».

Все мы тут взрослые люди и прекрасно знаем, что это означает: «не самый хороший». Хотя, конечно, предпочли бы не знать.


Жизнь, которая до сих пор казалась просто очень страшной, вдруг стала совершенно бессмысленной. Какой, ко всем чертям, смысл, если Йонас Львович в больнице? Такие, как он, не должны лежать в больницах с дурацкими «не очень хорошими» прогнозами. И стареть такие не должны, и тем более умирать. Потому что это же форменный конец света, не зря, выходит, его обещают в двенадцатом году. Не будет мир стоять без Йонаса Львовича, и земля наверняка перестанет крутиться, я бы на ее месте точно перестала, потому что — а толку?


В брюхе шестьдесят девятой рыбы компас, чтобы всегда плыть строго на север, имя ей будет — Адмирал Чичагов. [9]Или, к примеру, Жаннетта [10]— если девочка. А семидесятую рыбу просто раскрасим как радугу, и довольно с нее.

Семьдесят первая рыба смотрит на рыбу-радугу, по-детски распахнув рот. Она, похоже, счастлива. И скоро найдет клад. [11]


Думала: ни за что не пойду в больницу. Не могу, не хочу. Вот увижу его там — больного, дряхлого, в палате, на койке, в капельницах каких-нибудь жутких, и тогда — вообще все! Что именно «вообще все» — не могла, конечно, сформулировать, даже для себя. Но была натурально в панике.

Думала: учителя не должны умирать. Когда умирают родители, это очень больно, но как-то… понятно. И предсказуемо. Мы с детства знаем, что родители когда-нибудь умрут. И худо-бедно уживаемся с этим знанием, а когда страшное наконец случается, выясняется, что мы к этому вполне готовы — насколько вообще возможно быть готовым к смерти, которая после ухода старших становится ближе. Настолько ближе, что иногда удается пихнуть ее локтем в бок. Оттолкнуть.

Но поди подготовься к смерти человека, который только притворялся, будто учит тебя рисунку. А на самом деле учил бессмертию. На его уроках нам всем, каждому в свой срок, вдруг становилось понятно: пока рисуешь, ты бессмертен. Бессмертен, господи боже, быть бессмертным — это, оказывается, вот так.

Идаже если потом это ощущение пропадет навсегда, можно сказать себе: это только со мной случилась беда. Это я — дура, все прохлопала, профукала, упустила. Но это вовсе не значит, будто со всем миром произошла катастрофа и теперь бессмертия нет вовсе — ни в каком виде, ни для кого. Оно есть. И этого достаточно — не для счастья, конечно. Но для того, чтобы жить дальше, достаточно. Вполне.

Думала: что я буду делать теперь, когда увижу учителя слабым, больным, бормочущим невнятное? Когда увижу его — давай называть вещи своими именами — умирающим. И как стану жить потом, когда он умрет? Смертной тварью, хлопочущей лишь о прокорме, среди других смертных тварей, озабоченных тем же? В мире, лишенном смысла? Без веры, которой никогда не было, без надежды, которая была всегда? И что я скажу детям, которых сдуру привела в этот глупый, тошный, нелепо устроенный мир? Разбирайтесь с этим сами, мальчики, я — пас?

А что еще скажешь.


Семьдесят шестая рыба — зеркало. В ее выпуклом боку отражается лицо ошалевшей от собственной удали художницы. Ай, хороша ты сейчас, мать. Ей-богу хороша.


Но не навестить Йонаса Львовича в больнице было еще более невозможно, чем навестить. Пошла, конечно. Куда деваться.

Все было примерно так, как представляла, заранее содрогаясь: душная палата, тяжкий запах, больничная койка с подъемником, паутина капельниц, почти прозрачные старческие руки учителя с желтыми ногтями и лазурными клубками вен.

Так да не так.


Сам Йонас Львович не был похож на обычного умирающего старика. Наоборот. Теперь, когда тело его пришло в негодность, неукротимый дух, прежде проявлявшийся лишь во взглядах и жестах, окончательно вырвался наружу и бесцеремонно заполнил все пространство. И правильно, чего стесняться.

Приподнялся на локте, улыбнулся, сказал: «Та-а-ак. Вернулась домой. Молодец».

И сразу стало ясно, что можно ничего не говорить. В смысле не рассказывать, как глупо и бессмысленно жила все эти годы, как ежедневно отщипывала от себя по кусочку в надежде, что не убудет, как разменивала драгоценный дар на мелкие монеты, покупала жизнь для себя и детей, как однажды, почти десять лет назад, обнаружила, что больше ничего не осталось, и с тех пор не прикасалась не то что к кистям — к карандашу. Даже для заработка. В гробу мы видали такой заработок. Освоенный между прочими делами компьютер и хорошо подвешенный язык (целых четыре отлично подвешенных языка) кого угодно прокормят. И, слава богу, больше никаких картинок, никогда, ни за какие коврижки. Потому что — невыносимо. Жалкое подобие упущенного счастья, тошнотворная жизнь после смерти, беспомощное вранье.

Поди расскажи такое учителю, который считал тебя лучшей из своих учеников, чуть ли не главным оправданием собственной педагогической деятельности. Вслух, конечно, ничего подобного не говорил. Но думал порой так громко, что не захочешь, а все равно поймешь. Не отвертишься от ответственности.

И вдруг оказалось, можно ничего не рассказывать. Не объяснять, почему так вышло. Йонас Львович сам все прекрасно знает. И считает, что это не имеет никакого значения.

И ему, что удивительно, видней.


Отмахнулся от расспросов о врачах — что говорят, когда выпишут? — и далее по традиционному списку. «Ай, детка, что нам до их разговоров?» Не давая перевести дух, выпалил: «Есть одно дело, из-за этой дурацкой больницы не успел, и теперь ты мне поможешь. Только ты, никто кроме тебя, ты — лучшая. Нет, не „была“, есть, глаголов прошедшего времени я не признаю. Как же ты вовремя вернулась, молодец».


Восемьдесят четвертая рыба изрыгает огонь. Главное — не прикасаться к стене в том месте, где пляшут языки пламени, можно обжечься, даже рядом стоять жарко, правда-правда. Почему сразу — сошла с ума? Может, и сошла, но стена все равно горячая, одно другому не мешает. Хорошо, что дом на углу Ягайлос и Гедимино каменный, прочный, такой от нескольких искр не загорится, ни одна витрина магазина «Маркс и Спенсер» не лопнет от нашего с рыбой огня, любители шотландских бисквитов и овсяного печенья могут спать спокойно, восемьдесят пятая рыба почтительно снимает каску пожарника и передает им привет, а мне пора дальше. Скоро начнет светать.


Сказал: «Нарисуй сто рыб. Для меня. То есть вместо меня. Мне — нарисуй».

Совершенно огорошил.

Рассказывал вдохновенно и потому путано: «Ровно сто рыб, девочка, не больше и не меньше. Надо их нарисовать, чем скорее, тем лучше. В городе, на стенах домов и заборах, да где угодно, но разом, за один день, а лучше — за одну ночь, чтобы никто не помешал. Ты же знаешь, что разрисовывать стены запрещено? И это, в общем, правильно. Вонючей краской из баллонов — точно не надо. Но мелом-то, уверен, можно, какой от него вред.

Как — зачем? Я уже говорил тебе, совсем недавно, четверти века с тех пор не прошло: для художника существует только один ответ на вопрос „зачем?“ — „чтобы было“. И если он тебя не устраивает, прощайся с жизнью. С настоящей жизнью, я имею в виду. Довольствуйся малым».

Отчитал за непонятливость и тут же как ни в чем не бывало принялся объяснять по-человечески. Вредный. Всегда такой был.

«Искусство началось, когда закончилась магия. Я это наверняка сто раз уже говорил — тебе и всем остальным. Idee fixe всей моей жизни. Прежде рисовали только шаманы, и каждый рисунок был действием, исполненным силы и совершенно конкретного смысла. Нарисованный олень, пронзенный нарисованной стрелой, сулил скорую гибель живому зверю и обильную пищу всем заинтересованным лицам. Нарисованный дух-помощник внимательно выслушивал просьбы и начинал чесать репу, прикидывая, как их исполнить. Нарисованный путь в Нижний Мир после нескольких ударов бубна становился широкой тропой, протоптанной ногами сотен предшественников. Нам давным-давно пора возвращаться обратно, девочка. Домой. Я имею в виду, к истокам. Нас там ждут. Рисунок должен снова стать магическим действием, и если это случится не при моей жизни, буду сам виноват, старый дурак, слишком долго тянул, думал, готовился. А чего тут думать? Какая разница, с чего начинать? Вот сейчас, как только ты вошла, я понял: да хоть с рыб. Нарисуем сто рыб мелом на улицах города. То есть ты нарисуешь. Для меня. Решено?»

Спросила: «Но какой прок будет от рыб? Сами говорите — пронзенный стрелой олень, духи-помощники. Ясно, для чего они были нужны. У каждого своя задача. А рыбы? Мы с вами не рыбаки, уловом не кормимся. Если я нарисую сто рыб, что случится с нами? Что они сделают для нас?»

«Вот и узнаем заодно. Лично я понятия не имею. Но хоть что-нибудь непременно случится, верь мне. Например, пойдет дождь».

Невольно улыбнулась: «Дождь-то пойдет в любом случае. Здесь у нас летом льет через день. А то и чаще».

«Не говори ерунду. Как будто сама не понимаешь. Дождь, который пойдет из-за наших нарисованных рыб, — совсем не то, что обычный дождь, случайный каприз дурацкой погоды. И вообще, главное — начать. Сперва нарисуй сотню рыб, а там поглядим».

О господи.

Очень хотела сказать: «Давайте лучше придумаем, что нужно нарисовать, чтобы вы выздоровели. Уж я тогда расстараюсь. Весь город размалюю! Даже билет сдам, если понадобится». Но постеснялась. Показалось, это прозвучит как бестактная шутка. Поэтому просто спросила: «Можно я завтра тоже приду? Что вам принести? Я все что угодно…» — и осеклась, ощущая себя самой глупой и беспомощной курицей в мире.

«Носить ничего не надо. И бегать туда-сюда каждый день ни к чему. Приходи, когда сделаешь домашнюю работу», — строго сказал Йонас Львович. И дружески подмигнул, не оставив, таким образом, ни единого пути к отступлению.

Кивнула: «Я поняла. И приду завтра».

Чего тянуть.


Восемьдесят восьмая рыба разрезана ножницами на множество мелких лоскутов, они еще держатся вместе, но скоро, буквально вот-вот, ветер разнесет их в разные стороны. Восемьдесят девятая рыба — шахматная доска с расставленными фигурами, классический этюд, белые начинают и выигрывают. Девяностая рыба темна, как ночь, но брюхо ее сияет серым, синим и — не розовым даже, предчувствиемрозового. Рыба — утренняя звезда, она снится всем людям незадолго до рассвета, но почему-то именно этот сон никто никогда не помнит — кроме тех немногих счастливцев, кому она пригрезилась наяву.

Будем считать, что так.


Вообще ни секунды не сомневалась — рисовать рыб или нет. Даже вопрос так не стоял. Глупо, конечно, кто бы спорил. Но если Йонасу Львовичу нужно, чтобы я делала глупости, буду делать, не вопрос. И штука даже не в том, что он болен. А в том, что он — Йонас Львович. Никогда в жизни не приходила к нему с несделанным домашним заданием. И ни единого занятия не прогуляла, даже простужаться перестала, и хронический бронхит прошел незаметно, как-то сам собой — лишь бы не пропускать.

Восковые мелки купила в художественной лавке. Давно в такие не заходила — зачем, только душу травить. А теперь битый час проторчала перед стеллажами с товарами. Какие материалы. Какие! Нам в свое время и не снилось, что такое вообще бывает. И как же жаль, что мне больше не надо…

Сказала себе: «Цыть. Почему это „не надо“? Очень даже надо. В данный момент — мелки. Так что не хлопай ушами, оплати покупку, они же закроются уже через десять минут, шляпа».

Шла домой, рассовав коробки с мелками по карманам. Думала: все это так глупо, что, пожалуй, даже хорошо. Если подумать, искусство само по себе — глупость. Нерациональное, необязательное, избыточное действие, без которого можно легко обойтись. То есть без него можно выжить. Но нельзя жить.

Одернула себя: ишь, разошлась. Искусство ей подавай. Поздно, мать, твой поезд давным-давно ушел. Не примазывайся.

Йонас Львович на это сказал бы: ушел, и черт с ним. Поезда, деточка, ходят по расписанию. Каждый день, или хотя бы раз в неделю. Садись да поезжай, если приспичило. Все лучше, чем локти кусать.

И был бы совершенно прав.


У девяносто четвертой рыбы в каждом глазу по океану, а глаз — не меньше дюжины, потому что океанов должно быть много и каждый — необъятный простор. Девяносто пятая рыба улыбается, как Джоконда, — смешная вышла цитата.

И художница тоже улыбается, как Джоконда. И практически спит на ходу.


Шла по набережной. Слева была река, справа — дома. Позади — сгущенная синяя ночь, впереди — молочно-серое обещание утра. Прочитала название: Жигиманту. Вспомнила — а в мое время была Пожелос. Вроде бы вообще вся набережная так называлась. Или нет? Ай, да какая разница.

Очень устала.


Сотая рыба была самая обыкновенная. Красноперая плотва с серебристой чешуей. Но хороша, ничего не скажешь. Сунула огрызок мелка обратно в коробку, положила в карман — все! Теперь — спать.

Рыба-красноперка вздрогнула жабрами, моргнула круглым глазом, приоткрыла рот.

Подумала: значит, уже сплю. Подумала: плохо быть рыбой, вытащенной на сушу. Подумала: ей бы, что ли, в воду. Дорисовать?

Рисовать не пришлось. На протянутую ладонь упала первая капля дождя. Потом вторая, третья, четвертая. Сотая капля оказалась самой тяжелой, а еще миг спустя считать капли стало невозможно: дождь полил как из ведра.

Подумала: рыбы будут довольны. Теперь они могут плыть, куда захотят.


Мокрая до нитки, стояла на речном берегу, смотрела, как там, глубоко-глубоко, плывут, обгоняя друг друга, рыбы: красноперая плотва, рыба-шахматная доска, рыба-радуга, рыба-сердце, рыба с цветущими глазами, рыба-сухой лист. И все остальные рыбы — плывут.

## Улица Зарасу. Zаrasų g. Фанты

Нёхиси празднует день рождения.


Если он и родился хоть когда-нибудь, дата этого выдающегося события никому не известна. Но даже если ты, предположим, был вообще всегда, это вовсе не повод оставаться без праздника и подарков, — так считает Нёхиси.

И он совершенно прав.


Обычно Нёхиси празднует день рождения ежемесячно, в пятнадцатый день луны. В другие дни на него тоже порой находит, но полнолуния он не пропускает почти никогда. Полная луна, считает Нёхиси, сама по себе прекрасный подарок. Поэтому даже если все друзья — выразительный взгляд в мою сторону — окажутся свинтусами и придут с пустыми руками, как минимум один подарок все равно обеспечен. И праздник, считай, уже удался.

Он совершенно напрасно беспокоится на мой счет. Являться на день рождения без подарка не в моих обычаях. Дарить подарки гораздо интересней, чем не дарить, — вот хотя бы поэтому.

Чаще всего я просто приношу выпивку. Благо в этом вопросе Нёхиси легко угодить. Он мгновенно хмелеет от великого множества вещей. От весенних костров и дурацких ярмарок на центральном городском проспекте, от красных кленовых листьев и апрельских снегопадов, от зимних гроз и криков улетающих на юг птичьих стай, от барабанного боя и аромата горьких ноябрьских хризантем, от дыма печных труб и гулкого эха подворотен — список любимых напитков Нёхиси почти бесконечен. К тому же он всегда рад попробовать что-нибудь новенькое.

Я люблю, когда Нёхиси пьян.

Когда Нёхиси пьян, у него легкий характер. Когда Нёхиси пьян, он на все согласен. Когда Нёхиси пьян, в небе все двери нараспашку. Когда Нёхиси пьян, в городе становится весело.

И, самое главное, когда Нёхиси пьян, мы играем в фанты. Одного этого достаточно, чтобы праздновать его дни рождения как можно чаще. Потому что когда Нёхиси трезв, у него вечно находятся дела поважнее.

* * *

— Это только на первый взгляд свалка, — говорит Тони. — А на самом деле…

Мне очень нравится эта пауза, потому что я хорошо знаю Тони. Обычно после подобной паузы следует одна из его прекрасных завиральных историй, которые я люблю больше всего на свете. В детстве меня грызла лютая зависть к сказочному мальчику Яльмару, которого каждую ночь навещает Оле Лукойе. Больше я ему не завидую: у меня есть Тони. Причем наяву, а не во сне. А у Тони — даже не один пестрый зонт, а целая коллекция, всех мыслимых цветов, на все случаи жизни.

Сегодня, кстати, он взял с собой зеленый. Хотя на небе ни облачка и все известные нам метеорологические службы с утра дружным хором пророчили идеальные выходные — сухие и солнечные.

— На самом деле на свалку это не похоже даже на первый взгляд, — решительно заключает Тони. — Ну вот посмотри. Что скажешь?

— Для свалки барахла тут явно маловато, — соглашаюсь я. — И валяется оно как-то слишком аккуратно. Как будто кто-то нарочно раскладывал, старался.

— И, между прочим, далеко не все можно назвать барахлом. Смотри, какая ваза отличная — та, из лилового стекла. И кукла рядом с ней — это же авторская работа, очень крутая, совершенно не в моем вкусе, но оценить-то я могу. А эту керамическую миску я, дай мне волю, вообще утащил бы.

— Ну так и утащи. Все равно ее выбросили.

— Не-е-е-ет, — тянет Тони, и вид у него делается загадочный и лукавый. — Отсюда ничего забирать нельзя.

— Почему нельзя?

— Потому что это такое специальное особенное место, куда можно только приносить. Неужели непонятно?

— Конечно, непонятно. Ты же еще ничего не объяснил.

— Твоя правда, не объяснил, — миролюбиво соглашается он и усаживается прямо в густую траву — больше все равно некуда.

Теоретически мы находимся в самом центре Вильнюса, на улице под названием Зарасу. На практике же сидим на окруженной деревьями поляне между маленькой речкой Вильняле и старым Бернардинским кладбищем, что на холме. За густыми зарослями не видно ни воды, ни жилых домов, и трудно поверить, что, к примеру, до ближайшей французской пекарни, где кофе варят кое-как, зато в круассаны явно добавляют солнечный ветер, отсюда пять минут быстрым шагом. Но это совершенно нормально для Вильнюса, города, который, по моим ощущениям, не построен на месте вырубленного леса, как прочие человеческие поселения, а пророс сквозь лес, почти его не потревожив.

* * *

Нынче сентябрьское полнолуние, очередной день рождения Нёхиси. И я тут как тут — такие праздники пропускать нет дураков. В одном кармане у меня крепкий осенний туман, настоенный на шорохе палой листвы, в другом — звонкое многоголосье цикад, последнее выступление в этом сезоне, настоящее сокровище, но для Нёхиси мне ничего не жалко, гулять так гулять.

Когда Нёхиси пьян, там, где ступает его нога, расцветают легкомысленные маргаритки, и если ему взбредет в голову гулять по тротуарам — тем хуже для асфальта, придется пойти трещинами, чтобы дать прорасти цветам. Но сегодня Нёхиси желает бродить по траве, все еще по-летнему густой и зеленой. Поэтому мы слоняемся по берегам Вильняле, громко, размахивая руками и перебивая друг друга, говорим обо всем, что взбредет в хмельные головы, хохочем на пустом месте и обнимаемся от полноты чувств. Наше заповедное поле для игры в фанты совсем рядом, но мы не спешим, напротив, тянем время, предвкушаем грядущее удовольствие. И весь город, нетерпеливо приподнявшись на цыпочки, предвкушает его вместе с нами.

Мы с Нёхиси всегда счастливы. Но в такие вечера, как сегодня, — особенно пронзительно.

Как будто мы почти есть.

* * *

— На самом деле, — говорит Тони, — я толком и объяснить-то ничего не могу. В смысле сам мало что понимаю. С этим местом странная история: о нем знают почти все зареченские [12]старожилы, нынешние и бывшие, а также их ближайшая родня. Но никому не рассказывают, да и друг с другом не обсуждают почти никогда.

— Но тебе-то рассказали.

— Ну да. Мне повезло. Но ты учти, я же целых шесть лет снимал здесь мастерскую. Стал завсегдатаем всех окрестных кафе, кроме разве что «Торреса», очень уж там дорого. Как минимум раз в неделю обхожу все местные галереи, включая самые безнадежные, — просто из чувства патриотизма. Хлеб покупаю только в здешней пекарне, сыр и оливки — в лавке по соседству, даже за горчичниками и аспирином, если что, никуда, кроме Ужупской аптеки, не побегу, хоть и закрывается она безбожно рано. Подружился со всеми соседями, включая бабку Ванду, которая люто ненавидит все живое, кроме кошек. И когда заметила, что я их тайком подкармливаю, включила меня в список наименее отвратительных двуногих, даже клюкой больше не замахивается, если мимо прохожу. Впрочем, бог с ней. Остальные-то соседи вполне искренне меня полюбили. И все равно хоть бы кто словом обмолвился. В итоге забрел я сюда совершенно случайно. К счастью, не один, а в компании нашей Люси. Которая, заметь, выросла в Ужуписе. У ее деда с бабкой был дом где-то на Кривю; Люси до сих пор локти кусает, что пришлось продать. В общем, с компанией мне в тот раз очень повезло. Я-то сперва подумал: «Вот это богатая помоечка!» Добрую половину сокровищ отсюда упереть собирался. Неловко получилось бы. Потому что, как Люси мне объяснила, сюда люди не хлам выбрасывают, а приносят подарки.

— Подарки — кому?

— Да вот и я думаю — а кому, собственно? Люси тогда выкрутилась просто, сказала: «genius loci», [13]— и вроде сразу все стало понятно. Но Люси у нас дипломированный философ, ей можно латынью щеголять. А в моих устах «genius loci» как-то не очень органично звучит.

— Ну так и говори: духу местности, — улыбаюсь я. — Этим ты меня не шокируешь.

— Просто не уверен, что это такое уж точное определение, — хмурится Тони. — Именно духу? Или локальному божеству? Или даже не локальному? Одному или их тут целая теплая компания? Или подарки достаются призракам, убегающим с Бернардинского кладбища погулять на воле? Но, в общем, ладно. Главное, что достаются. Кому-то этакому. Непростому. Непостижимому и неопределенному.

— И записки с просьбами небось привязывают?

— А вот знаешь, вроде бы нет. Я тоже сразу подумал о просьбах, но Люси сказала, что ничего подобного в жизни не слышала. Мы с ней тогда специально посмотрели — никаких записок.

— Тогда какой смысл?

— Ну здрасьте. Когда ты ко мне вваливаешься с подарками, или, скажем, на день рождения идешь, или просто так, под настроение что-то прекрасное кому-нибудь тащишь, — какой в этом особый смысл?

— Порадовать, конечно. И заодно подать сигнал: «Эй, я — источник твоей радости! Меня надо любить». Звучит по-идиотски, зато правда.

— Ну да. Думаю, с духами ровно то же самое. Порадовать и подать сигнал: «Я хороший, меня надо любить». Лучше и не сформулируешь.

— А все-таки, за подарки полагаются какие-то бонусы?

— Да черт его знает. Как я понял из Люсиных объяснений, ничего конкретного. Но в целом, безусловно, предполагается, что у дарителя будет более счастливая жизнь, чем в среднем по палате. Хотя все равно без гарантий. Но, конечно, шепотом рассказывают разные истории об озолотившихся в одночасье владельцах галерей, чудесных исцелениях, сложившихся семьях и внезапно обретенных смыслах бытия. Какая-либо связь с подношениями во всех случаях неочевидна и совершенно недоказуема. Однако общее мнение таково, что подарки лучше время от времени приносить, а требовать чего-то конкретного взамен как минимум рискованно. И уж брать отсюда ничего нельзя, ни в коем случае. Хотя все равно, думаю, растаскивают понемножку — те, кто случайно забрел. Дети, например. Кроме них по этим зарослям вряд ли кто-то лазает… Во всяком случае, экспозиция постоянно обновляется.

— С другой стороны, может быть, подарки забирает именно genius loci? Непостижимый-то он непостижимый. И, не сомневаюсь, неопределенный. Однако хозяйственный. Тащит добришко в погреб, и правильно делает — если уж это ему принесли.

— Во всяком случае, местное население совершенно в этом уверено. Ну и я с ними за компанию надеюсь, что так. Вот видишь, зонтик принес в подарок. Просто из вежливости. Пусть будет. Все-таки столько лет в Заречье живу, а взносов еще не делал.

— Слушай, а если я тоже что-нибудь положу? Или только зареченским жителям можно?

— Хулы не будет, — смеется Тони. — Подарки — такое дело, знай давай, да побольше. А с адресом твоим другие инстанции пусть разбираются. Точно не Небесная Канцелярия. Но зачем тебе?

— Понятия не имею. Низачем. Просто… чтобы быть в игре.

— Да, это серьезная причина. Куда серьезней, чем моя вежливость. А что ты тут оставишь? Не сумку же?

— Точно не сумку. Куда я без нее. Зато, например, с бумажником вполне могу расстаться. Он у меня почти новый, весной из Испании привезли. Смотри, какой красивый.

— Красивый, — кивает Тони. — Самый простой способ сделать красивым все что угодно — не очень похабно изобразить на этом предмете старинную карту. Не жалко отдавать?

— Немножко жалко. Но считается, это и есть самый лучший подарок — с которым жалко расставаться. А карточки и деньги переложу в карман. Да и сколько там, честно говоря, этих денег. Смех один.

— Спорю на что угодно, в глубине души ты рассчитываешь поправить свое материальное положение! — хохочет Тони.

— Очень может быть. Только не в глубине души, а на ее поверхности. А на что я рассчитываю в глубине души — тайна великая есть. На то она и глубина, чтобы никто ничего не мог там разглядеть. Я — в первую очередь.

— Иногда твоя мудрость меня почти пугает, — вздыхает Тони. — Причем «почти» — это только потому, что день на дворе. Было бы темно, я бы, пожалуй, закричал.

— Ладно, учту. Когда стемнеет, буду говорить исключительно глупости. И делать заодно.

— Ловлю тебя на слове. Смотри не обмани.

* * *

Когда мы играем в фанты, Нёхиси всегда водит. Меня это совершенно устраивает. Слушать, что он скажет, мне гораздо интересней, чем придумывать задания. И выбирать фанты наугад тоже очень интересно, хоть и непросто. Для того, чтобы не видеть, что беру, мне недостаточно зажмуриться и отвернуться: мои руки даже более зрячи, чем глаза. Единственный способ — вывернуться наизнанку. Это требует всех моих сил и всего внимания, но оно того стоит. В такие минуты я вижу только безбрежную тьму и ослепительный свет, которые и есть весь мир. Который, в свою очередь, и есть я. Не знаю, как еще объяснить.

А потом, вернув себя на место, перестав быть и снова начав существовать, я обнаруживаю в руках, например, цветочную вазу из красивого фиолетового стекла. И спрашиваю:

—  Что делать этому фанту?

Нёхиси приходится гораздо трудней, чем мне. Потому что он должен ничего не видеть и одновременно сохранять способность отвечать. Впрочем, сам Нёхиси утверждает, будто для него это не труд, а удовольствие. Верю на слово, но все равно не понимаю, как ему это удается.


—  Этому фанту, — говорит Нёхиси, — предстоит обратить время вспять — свое, или еще чье-нибудь, или несколько времен сразу, как повезет. Только не спрашивай, каким образом. Сам разберется. Или сама. Да какая разница, кто ты есть, когда несговорчивый Кронос играет на твоей стороне.

Ничего себе начало. Обычно первые задания у него гораздо проще.

—  Дальше, — требует Нёхиси. — Дальше!

—  Этому фанту, — говорит Нёхиси, пока я разглядываю причудливые узоры на поверхности керамической миски, — надо взять в дом серую кошку. Остальное устроится само.

Вот так-то лучше. Просто и понятно. Что может быть проще кошки. Подобные задания я почему-то люблю больше всего. Хотя, по идее, какая мне разница. Выполнять-то их все равно будут другие.


— Что делать этому фанту?

У меня в руках — нарядно одетая кукла с ангельскими крыльями и лицом обиженной на весь мир маленькой девочки. Надо же. Чего только сюда не приносят.

—  Этому фанту следует выучиться танцевать вальс. Можно и другие танцы разучить, пусть ни в чем себе не отказывает. Но вальс — в первую очередь. Следующий давай!


Поднимаю с травы большой ярко-зеленый зонт.

—  А этот фант я, пожалуй, возьму на работу, — неожиданно объявляет Нёхиси. — Давно хочу обзавестись дюжиной-другой помощников, чтобы занимались разными мелочами, до которых у меня не доходят руки; вот с этого и начну. Платить буду секретами и сокровищами, по обычной ставке: что унес — твое.

—  Ничего себе, — изумленно говорю я. — Такого еще не бывало.

—  Все когда-нибудь случается впервые, — смеется Нёхиси. — Дальше давай!


Дальше!


— Этому фанту следует отправиться в путешествие к самому теплому морю.


— Этому фанту — обзавестись волшебной палочкой — самой дурацкой, из детской сказки — и безответственно наколдовать всякой прекрасной ерунды нам на радость.


—  Этому фанту придется угостить чашкой кофе первого встречного, который будет в этом нуждаться.


—  Этому фанту — внимательно слушать, о чем говорят соседские дети, и принимать на веру любой вздор. Тогда не упустит одну очень хорошую новость.


—  Этому фанту — стащить чужое пирожное и немедленно съесть.


—  Этому фанту давно пора согреться. Вот пусть и согреется этой же зимой. Нет, прошлой! Этот фант согреется еще прошлой зимой, точка. Поэтому к началу новой зимы этот фант будет так счастлив, что иных заданий у меня для него нет.

—  Эк ты хитро завернул, — смеюсь я.

—  Потому что устал. Давай еще один напоследок, и на сегодня все.

—  Ладно. Что делать этому фанту?


Нёхиси молчит. Такая долгая пауза — это на него совсем не похоже.

Я растерянно кручу в руках пустой кожаный бумажник с изображением карты с надписью «Tabula Islandia». Когда-то у меня был такой же. Или мне просто приснилось, что он у меня был? Это больше похоже на правду. Зачем мне бумажник.

—  А этот фант пусть будет моим другом, — наконец говорит Нёхиси. — И всегда им был, от начала времен.

Садится на траву и, подмигнув мне, добавляет:

—  Иногда надо и о себе подумать. Тем более лишний подарок на день рождения никому не повредит.

Я начинаю смеяться.

Я, собственно, до сих пор смеюсь.

* * *

На каком-то этапе осени неизбежно наступает момент, когда запах воздуха вдруг приобретает свойства света. Он становится ослепительным. Ярким, всепроникающим, звонким, как смысл всего.

Он и есть — смысл.


Мы с Тони сидим на берегу и молчим. Мы определенно есть — и это все, что мы сейчас о себе знаем.

Но этого совершенно достаточно.

## Улица Майронё. Maironio g. Трижды семь

Семь звонких стеклянных лет, семь пустых оловянных лет, семь сонных деревянных лет.


Думал: вот ведь прицепилось. И крутится, и крутится в голове с самого утра, как заезженная пластинка. Приснилось, что ли. Да ну, быть не может. Мне же никогда не снятся сны.

Думал: а ведь я это уже слышал. Где-то, когда-то. Голова дырявая, не могу вспомнить. Ай, ладно, слышал, не слышал. Мне бы теперь забыть поскорей.

Но, как известно, захотеть что-то забыть — самый простой способ затвердить это наизусть. Даже удивительно, что до сих пор никто не додумался применять этот метод для изучения иностранных языков. «Здравствуйте, дети, я ваш новый учитель, я помогу вам забыть, что вы умеете говорить по-немецки», — и все, успех гарантирован, ученики уже через год будут Гёте наизусть километрами шпарить, не подглядывая в шпаргалки.


Пока думал, почти добрался до рынка. Тут идти-то всего ничего: мимо Барбакана, вниз с холма, заросшего густой, темной, цвета вишневого сока, травой, спуститься на Майронё, перейти дорогу, и ты на месте. Торгуют там только раз в неделю, по четвергам, а это не всегда удобно. Но плевать. С тех пор, как, проходя мимо зимним вечером три с половиной года назад, увидел оранжевое мерцание свечей на деревянных прилавках, свернул, попробовал сладковатый домашний сыр у румяной от мороза крестьянки, возвращался сюда каждый четверг, как на работу. Походы на рынок неизменно поднимали настроение, купленные там соленые огурцы, чеснок и ветчина лежали потом в холодильнике, радуя глаз обещанием скорого праздника. Врали, конечно. Ну и что.


Думал: забавно, сколько лет живу в этом городе, а почувствовал себя более-менее своим, местным только с тех пор, как стал ходить на дурацкий маленький рынок у реки.

Кстати, а сколько, собственно?

Семь звонких стеклянных лет, семь пустых оловянных лет, семь сонных деревянных лет.

Неужели действительно двадцать один год? Господи, твоя воля. По ощущениям — ну, лет пять. Или шесть. При том, что всегда казалось, время здесь течет медленно, как темный гречишный мед. И цвет у него такой же. И эта невыносимая муторная сладость, хоть реку выпей, не запьешь.

От одной только мысли о ходе времени начало подташнивать. Пришлось сесть на лавку. Перевести дух. Дурацкая слабость. Вроде не старый еще совсем. И никогда не болел. Но чуть что — ноги ватные, и вот эта противная дурнота, как будто начинает укачивать. Впрочем, ничего страшного, можно перетерпеть. Как и жизнь в целом.


Сидел на лавке, ощущая, как заполняется сырым речным ветром невидимая дыра в груди. Это было совсем не больно, скорее сладко. Но почти невыносимо, как слишком затянувшийся поцелуй. Думал: однажды эта дыра станет больше меня, и тогда, наверное, можно будет нырнуть туда, как в колодец, и пропасть навек. Скорей бы уже, а. Все равно не живу, только хожу, дышу, ем, думаю. Но это совсем не то.

Думал: интересно, что же такое я потерял двадцать один год назад, когда приехал сюда? Или еще раньше? Настолько важное, что даже вспомнить теперь не могу. Это называется «вытеснение», знаем, читали, нынче все читают популярные книжки про психологию, как прежде без разбору глотали романы, и меня не минула чаша сия. Но если вдруг все-таки вспомню, что будет? Умру, не в силах пережить такую потерю? А что, вышло бы забавно.

Сказал себе: да ладно, какого черта расквасился. Встань и иди. Встань и иди, слышишь? Купи себе три стакана смородины — красной, черной и белой. И дюжину помидоров, например. Если уж все равно надо жить дальше.

Конечно, встал и пошел. Куда деваться.


Синеглазая травница, как всегда, заняла крайний прилавок у входа. Или у выхода — это смотря откуда идешь. Красивая. Сколько, интересно, ей лет? Иногда кажется, за пятьдесят, иногда — что и тридцати нет. Словно у нее бурный роман с Кроносом, и они то бранятся, то мирятся, и стрелки ее внутренних часов скачут туда-сюда в зависимости от того, как у них с утра все сложилось. Поначалу вообще думал, что это мать и дочь по очереди торгуют, но постепенно, как следует приглядевшись, убедился: женщина всегда одна и та же — тонкий шрам на среднем пальце левой руки, одна бровь аккуратной дугой, вторая словно бы переломлена пополам, маленькая треугольная, будто нарисованная родинка на щеке и еще множество мелких неповторимых примет, исключающих подмену.

Всегда останавливался возле ее прилавка — просто поздороваться, перекинуться парой слов. Товаром не интересовался. И рад бы еженедельно скупать всю эту душистую роскошь — лекарственные сборы, травяные чаи, зелень в горшках, говорящие семена, сухие зимние букеты, льняные мешочки, туго набитые лавандой, — но для этого требовался совсем другой дом, большой, уютный, со скрипучими деревянными половицами, заставленный солнечной мебелью из светлого дерева, выстеленный домоткаными коврами, залитый светом по утрам, таинственно шуршащий синевой в сумерках, до краев переполненный топотом босых ног и детскими голосами, звеневшими в недавнем прошлом, или только обещающими раздаться когда-нибудь годы спустя, или звучащими вот прямо сейчас, это как раз совершенно неважно, потому что такие дома стоят, прочно укоренившись во всех временах, наслаждаясь настоящим, черпая силу в прошлом, устремившись в будущее.

А тащить чудесные благоуханные травы в съемную комнату, больше похожую на походный шатер воина, уже не первый год осаждающего невидимую и, будем честны, никому не нужную крепость, было бы жалким мошенничеством. Сколько ни тверди: «Я тоже тут живу, как все», себя, увы, не обманешь. Потому что прекрасно знаешь: не как все, почти не живу. И даже не то чтобы «тут».

Травница, похоже, прекрасно понимала, что невысокий мужчина в неизменной джинсовой куртке, с небрежно собранными в хвост не то седыми, не то пепельными волосами не ее клиент. Во всяком случае, никогда ничего не предлагала, кроме неизменной серебряной рюмки с липовым чаем, который заваривала в огромном термосе и потом целый день угощала покупателей и коллег. Кивала приветливо, говорила, что рада видеть, спрашивала ласково, как дела. Изредка позволяла себе заметить: «Лето, а вы все в городе. Неужели не хотите уехать в отпуск? Все ездят».

Вежливо отмалчивался, неопределенно пожимал плечами — дескать, и рад бы, да пока не выходит.

Про себя думал: «Господи, какой еще отпуск. Куда мне уезжать? Я же совсем недавно приехал. Семь звонких стеклянных лет, семь пустых оловянных лет, семь сонных деревянных летназад».

Всего-то.


На этот раз сказала прямо, без обиняков:

— Бледный вы совсем, лица на вас нет. Устали? Вам бы к морю хоть на недельку.

Хотел, как всегда, отмолчаться, отделаться ускользающей улыбкой — дескать, да, хорошо бы, а все же придется отложить на потом. Но вместо этого вдруг сказал — тоже прямо, без обиняков, как она:

— Да какое море. Некому туда ехать. Чувствую себя даже не тенью собственной тени, чем-то гораздо меньшим. Столько лет уже нет меня. Столько лет. Устал быть мороком. Совсем запутался. Имя едва помню, да и то не уверен, свое ли. Хоть бы расколдовал кто.

Поглядела пристально. Усмехнулась:

— Расколдовать — это можно. Ну-ка, поглядим, что у меня сегодня есть.

Опомниться не успел, а она уже принялась рыться в своих мешках. Брала по щепотке, по листику, по цветку, складывала в бумажный пакет. Встряхивала его, чтобы все смешалось, сыпала дальше.

Подумал: «Господи, только этого мне не хватало. Кто за язык тянул? Теперь придется покупать. Денег-то не жалко, но куда девать такое добро? Будет годами пылиться на кухонной полке. Сам я чай не пью, тем более травяной. И угостить некого — такая дурацкая жизнь».

А она все отмеряла и сыпала, приговаривая:

— Семь звонких полуденных трав, семь пустых кладбищенских трав, семь сонных береговых трав. У меня давно все готово, столько лет вас ждет. Оно и неплохо, за эти годы травы настоялись, напились солнца, надышались тьмой, смешались с дождем, пылью, смехом и ветром, наслушались разговоров, навидались чужих бед и, самое главное, истосковались без настоящего дела. Какой крепкий будет из них настой. Одного глотка хватит, чтобы очнуться… Эй, да вы, как я погляжу, не собираетесь это пить? Гадаете сейчас — сразу выбросить в реку или оставить пылиться на кухне? Так не пойдет.

Был ошеломлен ее проницательностью. Пробормотал:

— Извините. Я, честное слово, все выпью. Но зачем вы?.. Почему?

— Потому что сами попросили вас расколдовать, а я согласилась. Такими словами попусту не бросаются, — отрезала синеглазая травница. Помолчав, добавила: — И еще потому, что утопающий хватается за любую соломинку. А у меня как раз столько прекрасной сухой травы. И сегодня вся она в вашем распоряжении. Но до полуночи, не дольше.

Спросил:

— Сколько с меня?

— Все, что есть в вашем левом кармане. В правом, догадываюсь, телефон и ключи. Мне они ни к чему.

Пожал плечами. Пусть будет так. На рынок всегда брал с собой пятьдесят литов, их как раз хватает на все покупки и еще чуть-чуть остается — ровно на чашку кофе, а больше и не надо.

Ну, сегодня, значит, не останется. Тоже мне горе.

Вынул из кармана приготовленную купюру и стеклянный шарик с мутно-белыми прожилками — давным-давно нашел его в подъезде и с тех пор зачем-то всегда таскал с собой, не забывая вынуть перед тем, как отправить штаны в стирку. Положил на прилавок. Взял маленький бумажный пакет.

— Только не кипятком, — сказала вслед травница. — Пусть вода минут десять остывает. Потом можно заваривать. Все сразу. Нечего тут экономить. И выпейте залпом, за один присест.


Помидоры, конечно, так и не купил. И смородину. И творог. И ветчину с огурцами. Вообще ничего. Подумал: «И черт с ними». Пошел на берег, умылся молочно-белой, теплой, как кровь, речной водой, а оттуда — домой. То есть на вершину холма, с которого недавно спустился, по темно-зеленым малахитовым ступенькам, которые всякий раз собирался сосчитать, но неизменно сбивался, дойдя до полусотни. Вот и сейчас — счет сбился одновременно с дыханием, пришлось остановиться, как всегда на полпути.

Над холмом парили дикие воздушные змеи, желтый июльский ветер сносил их к реке, но они упрямо возвращались на излюбленное место. Разомлевшие от жары горожане и туристы сидели и лежали на склоне, некоторые на предусмотрительно прихваченных из дома подстилках, некоторые падали прямо в траву, выгоревшую до бледно-розового цвета. Опустив глаза, обнаружил под ногами монетку в пять литов. Подумал: «Ну вот, без кофе все-таки не обойдется. Особо не разгуляешься, но на порцию лучшего в городе эспрессо хватит. Еще и сдача останется, будет что положить баристам в кружку, они хорошие ребята, что бы я без них делал все эти годы. Семь звонких стеклянных лет, семь пустых оловянных лет, семь сонных деревянных лет— в самом деле, что?»

А так хоть кофе пил.


Всегда умел растянуть маленькую порцию кофе на почти бесконечное число глотков. Мог сидеть в кафе сколь угодно долго — полчаса, пять сигарет, до вечера, до закрытия. Для того, кому некуда себя девать, из всех искусств важнейшее — это. Но на сей раз и десяти минут над рюмкой эспрессо не просидел, бумажный пакетик с травами жег карман — не иносказательно, а натурально жег, был горячей раскалившейся на солнце металлической спинки стула; дыру, правда, так и не прожег, но к тому шло.

Вернулся домой, поднялся по скрипучей, в тугую спираль закрученной лестнице в свою мансарду, знойную и пыльную, как херсонские степи, и почти такую же пустую. Снял ее когда-то ради окон — пять штук, на все пять сторон света; прежде думал, таких квартир вообще не бывает, однако чем выше забираешься, тем больше становится возможно — и это, конечно, касается не только жилья.

Поставил на огонь маленькую кастрюлю, в которой обычно варил яйца к завтраку. Сел на пол и принялся ждать. Желтый горячий ветер стучался в послеполуденное окно, как забытый на крыше кот. Не пустил. Нечего ему тут делать, и без него невыносимо жарко. Сказал: «Ты бы лучше зимой ко мне заходил, приятель, славно бы время провели». Впрочем, что толку разговаривать с ветром. Известно, что они всегда все делают по-своему.

Вода начала закипать. Погасил огонь, посмотрел на треугольный циферблат часов. Она говорила — кипятком не заваривать, десять минут остужать. Ладно, подожду.

Чайника в доме не было, пришлось насыпать траву прямо в кружку. Получилось почти три четверти. Крепкий будет настой.

Думал: «Ладно, к горьким микстурам нам не привыкать. Выпью. Мне на этот рынок еще ходить и ходить. А синеглазой не соврешь, она из тех, кто насквозь видит; здесь таких замуж не берут, потому что кому понравится быть всю жизнь на виду, без единого завалящего секрета. Но я-то, я-то хорош, нашел с кем шутки шутить. Черт потянул меня за язык, не иначе».

Подумал: «А вдруг и правда расколдует?»

Знать бы еще от чего.


Первый глоток был горек до звона в ушах, от горечи второго почти остановилось сердце, от третьего рот онемел, как под наркозом дантиста, так что вкуса остальных не почувствовал вовсе, под конец захлебнулся, закашлялся и…


Проснулся. Еще не повернув голову, знал, где и с кем. А повернув, увидел блестящие спросонок, темно-серые с золотым ободком, самые прекрасные в мире глаза. И не заплакал только потому, что заплакать — это слишком мало.

Сказал:

— Мне приснился самый страшный сон, какой можно вообразить. Мне приснилось, что тебя нет. То есть вообще, в принципе нигде нет. До такой степени нет, что я о тебе не помню, потому что нечего помнить, прикинь. Но я при этом есть. И зачем-то без тебя живу. Семь звонких стеклянных лет, семь пустых оловянных лет, семь сонных деревянных лет.Трижды семь, в сумме выходит двадцать один год, не то что прожить — подумать страшно. Это был очень длинный сон. Дурак буду, если не забуду его немедленно. Обними меня.

## Улица Одминю. Odminių g. Сто сорок девять дворов

> Этот двор настежь открыт навстречу улице, от желающих бесплатно запарковаться в самом сердце Старого города он отгородился не глухими железными воротами, а невысоким красно-белым шлагбаумом; еще совсем недавно, говорят, не было и его.

> Зато с тыла двор защищен довольно высокой глухой стеной, отделяющей его не от шумной проезжей части, а от тихих соседских палисадников. Неизвестно, из каких практических соображений построили эту ограду, но всем прохожим, идущим мимо по улице, кажется, будто там, за стеной в глубине двора, скрываются не деревья, крыши и храмы Старого города, а море.

> Вернее, так: никому ничего не кажется, каждый, кто идет мимо, знает,что за этой стеной море. Ноздри его щекочет запах йода и водорослей, а волосы ласкает теплый соленый ветер. Но уже секунду спустя наваждение рассеивается, и прохожий готов посмеяться над собой: надо же, чего только не примерещится, тебе явно пора в отпуск, дружище, бедный ты мой я.

> Штука же в том, что море там действительно есть. Если зайти во двор и перелезть через стену — но не в любом месте, а в том, где бесчисленные трещины сходятся в большую асимметричную звезду о восьми лучах, — за стеной обнаружится не соседний двор, а пустынный пляж, где всегда царят теплые летние сумерки, лучшее время, чтобы искупаться.

> Из книги Мартинаса Радкевичюса

> «Неполный каталог незапертых дворов»

* * *

— По-моему, мелкий, ты перегнул палку.

За соседним столиком сидят мальчишки. Одни, без взрослых. Старший, впрочем, уже может с некоторой натяжкой считаться подростком, на вид ему лет двенадцать-тринадцать. Младшему примерно пять-шесть, и выглядит он как типичное горе луковое,вихрастая личинка антихриста, такие обаятельные детские физиономии хороши в мультфильмах, в жизни же они скорее настораживают.

Сидит, впрочем, смирно, пьет апельсиновый сок из большого пластикового стакана, столы не переворачивает, пирожными не кидается, даже в кофе пока никому не плюнул, но эта идиллия подозрительно смахивает на временное затишье перед бурей.

Наверняка братья, хотя особого сходства между ними нет. Но какие еще резоны могут заставить подростка таскать за собой такую малышню? Да еще и в кафе водить.

— Хорошо хоть пингвины с единорогами сегодня по улицам не шастают, — говорит тем временем подросток. — И драконы не летают. Спасибо тебе и на этом.

Надо же, сказки рассказывает. Братья, братья, без вариантов. Причем старший — герой, подвижник и вообще большой молодец. Я бы на его месте и в его годы… Да ни за что, хоть режьте!

— Пожалуйста, — кротко отвечает младший. И еще что-то добавляет, так тихо, что не разобрать.

Но у старшего голос громкий, не захочешь — услышишь.

— Эспрессо ему подавай, — возмущается он. — Детям, к твоему сведению, нельзя крепкий кофе. Слабый, впрочем, тоже нельзя.

— А что будет, если я его все-таки выпью?

— Ну, например, сердце начнет стучать быстро-быстро. Голова закружится. А может, вообще в обморок упадешь, кто тебя знает.

— Ух ты! — восхищенно выдыхает личинка антихриста. — В обморок! Хочу!

— Обойдешься, — твердо говорит старший. — Эспрессо ему. Ты бы еще сигару потребовал. Сам захотел быть маленьким, теперь играй по правилам.

Интересные какие у них сказки. «Сам захотел» — ишь. Можно подумать, у кого-то есть выбор.

* * *

> Почти каждому, кто заходит в этот двор, мерещится, будто он уже жил здесь прежде. Даже тому, кто впервые прибыл в Вильнюс утром текущего дня, вдруг начинает казаться, что вон за той деревянной дверью без номера — дом его детства, или съемная комната студенческой юности, или, к примеру, бывшая бабкина квартира, куда приезжал каждое лето на каникулы, пока были живы старики.

> Люди обычно тяжело переносят подобные конфликты памяти и здравого смысла. Поэтому подавляющее большинство поспешно уходит отсюда в смятении, но некоторые любопытные смельчаки все же решаются задержаться и даже постучать в бывшую свою дверь. Им всегда отпирают, а дальше — по обстоятельствам. Гостя могут пригласить в дом, не требуя объяснений, могут с вежливым интересом выслушать на пороге, дать разумный совет или незначительное поручение, сделать подарок или, напротив, попросить что-нибудь на память о случайной встрече. Наверняка известно одно: если уж постучался в дверь, надо соглашаться со всем, что тебе там скажут, и делать, что велят, ибо нет на свете игры сложней и серьезней, чем та, в которую ты теперь вовлечен.

> Из книги Мартинаса Радкевичюса

> «Неполный каталог незапертых дворов»

* * *

Вопреки моим опасениям, младший мальчишка, лишенный восхитительной возможности отравиться эспрессо, продолжает мирно пить сок, вместо того чтобы в гневе поливать им окружающих. Включая меня. Вернее, начиная с меня, очень уж близко к источнику опасности я располагаюсь. Хоть пересаживайся.

А кстати, можно бы и пересесть. Например, вон за тот дальний столик. От греха подальше. На мне новые льняные штаны, прекрасные, как чужая мечта; ничего не имею против того, чтобы отправить их в стирку, скажем, послезавтра. Но прямо сегодня, не дожидаясь вечера, — перебор.

Но тут старший мальчик строго говорит:

— Ты лучше скажи, зачем столько дворов наизнанку вывернул?

И я остаюсь на месте. Не знаю, угодит ли юный сказочник непоседливому братцу, но меня он заинтриговал окончательно и бесповоротно. Теперь буду подслушивать, пока опустевшие чашки не разлучат нас.

— Пара-тройка — ладно, пусть десяток — вполне допустимо, — продолжает он, — и даже полезно для всякого города. Но сто сорок девять, мелкий. Сто сорок девять дворов! Я считал. Какого черта?

— Ну так они же были совершенно ужасные, — отвечает младший. — Заходишь, и сразу становится та-а-ак тоскливо! Хоть плачь. А некоторые люди всю жизнь там живут, от рождения до самой смерти, представляешь? А другие просто ходят мимо — тоже не сахар. И им с каждым днем становится все тоскливее, а плакать они уже давно разучились, так что вообще никакого выхода. Но я все исправил!

— Да уж. Исправил — не то слово. А сколько народу теперь нам на голову свалится, ты подумал?

— Ой, да никто никуда не свалится. Они и не заметят ничего. Ну, может, кто-нибудь иногда, если очень повезет. Пару раз в год, например. И это будут хорошие гости. Удачливые и храбрые. Представляешь, как они удивятся? И как удивимся мы. Жалко тебе, что ли?

Такой важный и рассудительный, как будто роль играет. Когда-то я смотрел забавный кинофильм, где дети изображали взрослых гангстеров, джазменов и певиц. [14]Маленькие актеры были чрезвычайно убедительны, но, кстати, без драки кремовыми тортами в финале все равно не обошлось. Так что лучше бы мне не терять бдительность.

Старший мальчик тем временем вздыхает и качает головой. Молча. А жаль. Так интересно мне не было с тех пор, когда мы с другом Мишкой сидели на чердаке его дома, среди развешенных на просушку простыней и ждали, когда появится хоть одно из обитающих тут привидений, о которых по большому секрету рассказала нам Мишкина старшая сестра Беата.

Так и не дождались, кстати. До сих пор обидно.

— Совсем не обязательно вот так беспокоиться, — говорит младший мальчишка. — Что сделано, то сделано. А дальше — как получится. Зачем портить себе удовольствие? Нечестно, если только мне весело, а тебе — нет. Мы так не договаривались.

— Дворы в промышленном количестве наизнанку выворачивать мы тоже не договаривались, — ухмыляется старший.

— Конечно не договаривались. Потому что и без всяких договоров заранее ясно, что так все равно будет. Они же практически сами при виде меня выворачиваются. Но до сих пор это всегда было к лучшему, скажешь, нет?

— Смотря что считать лучшим… Ай, ладно. Что сделано, то сделано, действительно. Чего это я.

* * *

> В этом дворе есть ветхая беседка, построенная под старыми яблонями. В беседке стоят две лавки и стол. Стол в любое время года усыпан мелкими зелеными яблоками; если взять одно из них, вытереть, как в детстве, рукавом, и откусить, обнаружишь, что слаще этого яблока нет ничего на земле.

> Съев яблоко, следует взять с собой косточки и закопать их в землю в своем дворе или любом другом месте, какое покажется подходящим. Яблони из этих семян вырастут быстро, им не будут страшны ни морозы, ни засуха, ни насекомые, ни болезни, а посидев под их сенью хотя бы несколько минут, любой человек сможет избавиться от печалей и тревог, даже тех, для которых есть серьезные основания.

> К сожалению, в наше время мало кому приходит в голову сажать семена, в противном случае весь город с окрестностями давно уже стал бы островом радости и покоя.

> Из книги Мартинаса Радкевичюса

> «Неполный каталог незапертых дворов»

* * *

Мне очень хочется вмешаться. Сказать: «Мальчики, о своем поведении вы распрекрасно можете поговорить дома. А здесь, сейчас, пока я вас подслушиваю, извольте рассказывать интересное. У меня кофе едва на донышке, надолго эти слезы не растянешь. Не заказывать же еще одну чашку, тем более что в этом дурацком летнем кафе на Одминю варят, как выяснилось, исключительную, бессмысленную бурду. А я еще сказку хочу. Я их, кажется, тысячу лет уже не слушал. Что там у вас в запасе, кроме драконов, единорогов и вывернутых наизнанку дворов? И кстати, что это означает — наизнанку? Швами наружу? И что это за швы, если речь идет не о штанах, а о дворах? Давайте, выкладывайте, да поскорей».

— На самом деле я бы тут еще пару-тройку сотен дворов наизнанку вывернул, — мечтательно вздыхает младший мальчишка. — Но с запертыми никакого смысла возиться.

— Твоя правда, — кивает старший. — Все-таки запирать дворы — дурацкая затея. Все равно что здоровую руку туго перевязывать, препятствуя течению крови. Что люди не могут гулять, где захотят, это еще полбеды, но от городов, где запертых дворов больше, чем открытых, отворачиваются обидчивые ветры, а это уже настоящая катастрофа. К счастью, всегда остаются окраины, спальные районы с огромными общими дворами, которые захочешь — не обнесешь забором, не запрешь. Это хоть как-то выравнивает баланс.

Надо же, как они рассуждают. Запертые дворы в Старом городе и меня огорчают до невозможности, всегда кажется, что там сокрыто самое интересное, и ужасно обидно, что нельзя поглядеть. Выходит, мое мнение разделяют ветры и эти странные дети, которые с каждой минутой нравятся мне все больше. Хоть действительно вторую чашку скверного кофе заказывай, лишь бы никуда отсюда не уходить.

* * *

> В этом дворе, когда ни зайди, непременно встретишь старушку, которая сидит на лавке, окруженная клубками разноцветной шерсти, и вяжет длинный узорчатый шарф. От дождя старушку и ее рукоделие защищает деревянный навес, когда становится темно, она зажигает керосиновую лампу, если холодает, надевает валенки и пестрые перчатки-митенки; впрочем, даже в самый лютый мороз, когда не заводятся автомобили и отменяют занятия в школах, температура воздуха в ее дворе едва ли ниже нуля. Хорошо, что об этом почти никто не догадывается, а то цены на квартиры в ветхих двухэтажных домах, чего доброго, подскочили бы до небес.

> Старушка обычно не обращает внимания на посторонних, но изредка все же поднимает голову от вязанья и, глядя прямо в глаза незнакомцу, требовательно спрашивает: «Синий или зеленый?» А то и вовсе: «Какой сейчас цвет?» И, получив ответ, берет соответствующий клубок.

> Говорят, будто узоры, которые вывязывает старушка, непостижимым образом влияют на ход истории — то ли самого Вильнюса, то ли какого-то иного неведомого города. Есть, впрочем, версия, что она просто вяжет шарф вымышленному внуку, который непременно вернется домой в тот день, когда работа будет закончена.

> Из книги Мартинаса Радкевичюса

> «Неполный каталог незапертых дворов»

* * *

Личинка антихриста тем временем начинает беспокойно ерзать на стуле и как-то подозрительно на меня коситься. Неужели заметил, что я их подслушиваю? Странно, обычно мне удается сохранять более-менее невозмутимый вид. А сейчас еще и телефон держу в руке, со стороны должно казаться, будто я что-то сосредоточенно там читаю. Очень удобная штука эти телефоны, а все-таки обычная газета гораздо лучше: развернув ее, можно укутаться практически с ног до головы, не опасаясь, что ваше лицо станет в какой-то момент слишком уж заинтересованным.

И кстати, если уж на то пошло, я вообще никого не подслушиваю. А просто сижу в летнем кафе на Одминю, не спеша пью кофе и заодно слышу доносящиеся до меня голоса. Не затыкать же демонстративно уши, ну в самом деле.

Мальчишка что-то неразборчиво шепчет на ухо брату, тот хмурится и громко спрашивает:

— Мелкий, ты что? Зачем?!

— Иногда должно случаться и такое, — отвечает тот. — С тем, кому повезет, в городе, которому посчастливится. Это же как лотерея. Не обязательная, но возможная для всех, в любой момент, в каком угодно месте. Родиться — все равно что купить билет. А дальше — как получится.

Боюсь, к этому моменту от моего якобы невозмутимого вида уже и следа не осталось. Ну да что тут поделаешь.

* * *

> Если в этот двор случайно забредут влюбленные и один из них скажет: «Я тебя люблю», второй ничего не услышит. Невелика беда, прочтет по губам, увидит в глазах, поймет, расшифровав ритм сердечных ударов. Зато когда много дней спустя во двор зайдет одинокий человек, он, если остановится там хоть на миг, непременно услышит: «Я тебя люблю». И улыбнется неведомо кому, и уйдет — спасенный.

> Из книги Мартинаса Радкевичюса

> «Неполный каталог незапертых дворов»

* * *

Рыжий мальчишка залезает на стул, а потом и на стол — с ногами. Поднимает руки, и я вдруг понимаю, что он не просто так сжимает кулачки, а держится за конец толстого каната, свисающего… А откуда, собственно говоря?

Ну, в общем, откуда-то свисающего. Не с неба же, в самом деле.

И мальчишка начинает по этому канату карабкаться. Только не спрашивайте меня, куда именно. Я и сам себя об этом спрашивать поостерегусь. Просто по канату. Вверх, точка.

Люди за соседними столиками не обращают на его выходку никакого внимания, только братец укоризненно качает головой да я сижу с распахнутым ртом, как последний дурак. Или как первый. Смотря с какого конца нас, дураков, считать.

Одолев несколько метров бесконечного пути к небу, мальчишка останавливается и заговорщически мне подмигивает. И зачем-то показывает язык. И громко говорит:

— Изнанка — это просто та часть правды, которая не на виду. А наизнанку — это значит, что все секреты вдруг оказываются снаружи. Чего тут непонятного, Мартинас?

И лезет дальше. Я смотрю, а он все лезет и лезет, а я все смотрю и смотрю, пока не понимаю, что больше ничего не вижу, потому что из глаз текут слезы — с чего бы, интересно?

Похоже, я просто слишком долго смотрел в небо, напрочь забыв о необходимости иногда моргать.

Проморгавшись всласть и утерев слезы салфеткой, я, конечно, обнаруживаю, что ничего нет. Ни противного рыжего мальчишки, ни дурацкой веревки, ни, кстати, его брата-сказочника. Этот-то, интересно, куда делся? Просто встал и ушел? По всему выходит, что так.

«Чего только не примерещится от жары и скуки», — почти сердито думаю я. И тут же обрываю себя: «Цыц, дурак! Почему это сразу — „примерещилось“? Есть другой прекрасный глагол: „произошло“. Чего только не происходит время от времени, да? По-моему, так гораздо лучше».

В кои-то веки у меня есть возможность выбирать.

«Для галлюцинации, — думаю я, — это как-то чересчур глупо. Зато для события, случайного эпизода, крошечного фрагмента жизни — в самый раз. Чего только порой не случается, ну правда».

«И кстати, — думаю я, — это можно проверить. Согласно моей галлюцинации, сто сорок девять незапертых дворов в центре города вывернуты наизнанку. Секретами, стало быть, наружу — что бы это ни означало. Целых сто сорок девять, эй! Если задаться целью найти хотя бы один, вряд ли это окажется так уж сложно. Ну, или дня через три станет окончательно ясно, что никаких мальчишек не было и несли они при этом полную чепуху. Что вполне простительно: поди расскажи что-то толковое, когда ты — просто чужая галлюцинация».

«Стоп, — говорю себе я. — Ничего подобного мне ясно не станет. Ни через три дня, ни через неделю, ни через год. Никогда. Если уж в кои-то веки у меня есть возможность выбирать, я выбираю, что мальчишки — были. И дворы найдутся. Возможно, не все сто сорок девять, но кое-что найдется, а дальше — как получится. На что спорим?»

На весь мир и новые коньки, как обычно.

* * *

> В дальнем конце этого двора стоит стопка узких высоких зеркал, целых, но так потемневших и искривившихся от непогоды, что иной любопытный прохожий, заглянув в одно из них, чего доброго, не узнает свое отражение. И, кстати, будет совершенно прав: оно и есть чужое. И, строго говоря, вообще не отражение, а отдельное самостоятельное существо, одно из обитателей зазеркального пространства, всерьез говорить и даже думать о котором у людей не принято; это табу изредка нарушают лишь дети, безумцы и математики.

> Бояться в любом случае не надо. Подсматривающие за нами с той стороны вовсе не враждебны человеку, они, как говорится, не «злы», впрочем, и не «добры» в общепринятом значении этого слова, просто любопытны. Однако следует знать, что взгляд зазеркальных соглядатаев целителен, и всякий, кому посчастливилось быть замеченным, станет тем прекрасным существом, которое увидели их беспристрастные, привычные к чудесам глаза, — самим собой.

> Из книги Мартинаса Радкевичюса

> «Неполный каталог незапертых дворов»

## Улица Палангос. Palangos g. Например, позавчера

Жилье искал недолго.

Строго говоря, вообще не искал. Взял первую же квартиру из предложенного списка — красивый старый дом горчично-желтого цвета в самом центре города, все положенные удобства, кухня и стиральная машина на месте, белые стены, большие окна, хозяева постоянно живут за границей, оплата через банк. Чего еще желать.

К тому же сдавали квартиру дешево, даже по местным меркам. Красивая девушка-риелтор сказала, здесь очень давно никто не жил.

— Сперва была долгая-долгая тяжба за наследство, — объясняла она, пока ехали в какое-то специальное отделение банка, работающее по субботам, — а потом новые владельцы несколько лет не могли найти жильцов. Хорошая квартира, вы сами только что видели. Не роскошная, но в своей ценовой категории, безусловно, одна из лучших. А клиенты сразу разворачивались и уходили, даже толком не посмотрев. Не нравится, и точка. Почему — бог весть… Что? Над хозяевами тяготело страшное проклятие лишенной наследства родни? Хорошая версия. Но скорее всего, им просто не везло.

Горько ухмыльнулся про себя: «А уж со мной-то как повезло беднягам — подумать страшно. Как ни крути, а свинью я им подложу изрядную».

Но благоразумно промолчал.

В банке перевел на хозяйский счет аванс за два месяца, получил от прекрасной посредницы свой экземпляр договора и связку ключей, забрал вещи из гостиницы, назвал таксисту свой новый адрес: «Улица Палангос», приехал, поднялся на последний этаж, заперся, перевел дух — все, дело сделано. Чур я в домике.

«В домике» — это означает, что можно отключить телефон, запереться на все три замка, задвинуть щеколду и никому никогда не открывать, даже проверяющим из газовой конторы и улыбчивым распространителям рекламы. Всех к черту.

Это означает, что можно остаться в полном одиночестве.

Один на один с собой.


Затем и уехал, никому не сказавшись. То есть, конечно, предупредил тех немногих условно близких, которые могли бы забить тревогу, но даже им ничего толком не объяснил. Выслушал десяток почти одинаковых восклицаний: «Это безумие!» — и великое множество разумных аргументов против. Всех выслушал, со всеми вежливо согласился, а потом собрал чемодан и уехал. В город, где никогда прежде не бывал и не мечтал побывать, о котором и знал-то сугубо теоретически — есть такой населенный пункт, столица страны Литвы, сравнительно недалеко, виза не нужна — это все. Ну и слависту там, как выяснилось, раздолье, почти все местное население говорит по-русски и по-польски, объясняйся — не хочу, было бы желание. Но это случайное совпадение, на выбор нового места жительства оно не повлияло.

Никакого выбора, собственно, и не делал. Просто ткнул пальцем в карту Европы — безответственно, наугад. Попал не то чтобы прямо в Вильнюс, но он оказался ближайшим к месту соприкосновения ногтя с бумагой большим городом. Селиться в деревне в любом случае не хотел, значит, и думать нечего, Вильнюс так Вильнюс. Да какая разница.

План был такой: никого не видеть, ничего не слышать, ни с кем ни о чем не говорить. Даже не переписываться. Из дома выходить только в случаях крайней необходимости. Остаться наедине с собойи посмотреть, что будет. Скорее всего, ничего особенного. Но попробовать-то можно. Вернее, нельзя не попробовать. Потому что время внезапно перешло в наступление, и победа его стала теперь вопросом — вот именно, всего лишь времени. Будь оно проклято. Будь оно благословенно — все, оставшееся мне.

За последний год прочитал добрую сотню книжек о смерти — страшных и утешительных, умных и глупых, мистических, философских и научно-популярных. В подавляющем большинстве случаев авторы отчаянно противоречили друг другу, не оставляя дотошному читателю ни малейшей возможности выбрать что-нибудь наиболее приемлемое и на этом успокоиться. Твердо уяснил только одно: умирая, человек остается наедине с собой. И решил выяснить — с кем именно предстоит остаться наедине? И хорошо бы, если получится, заранее привыкнуть к его — своему — обществу. Откладывать в любом случае больше некуда; если по уму, начать следовало гораздо раньше. Ну да чего уж теперь локти кусать.


Заперся-то заперся, но вечером того же дня пришлось выйти на улицу. В съемной квартире не оказалось посуды — вообще никакой, только гнутые алюминиевые вилки и одинокая десертная ложка в пыльном кухонном ящике. Даже для самой аскетической жизни явно недостаточно.

Купил электрический чайник, две чашки, несколько разнокалиберных тарелок — про запас. Заодно чай, сахар, хлеб, молоко и маленькую кастрюльку, чтобы его греть. Укладывая покупки в пакет, чуть не заплакал. Думать, что новая посуда переживет своего владельца, оказалось мучительно. Удивительное дело, здоровым людям, которым предстояло прожить еще много лет, совершенно не завидовал. А дурацким плошкам — почти до слез. Как будто именно их способ бытия таил в себе какие-то немыслимые сладостные, но теперь навек утраченные возможности.

Смешно.


По дороге из магазина вдруг вспомнил, как в студенческие времена, когда денег на вино вечно было меньше, чем готовности захмелеть от чего угодно, зато времени впереди гораздо больше, чем удавалось вообразить, кто-то из компании вдруг задался вопросом: что бы вы стали делать, если бы совершенно точно узнали, что жить осталось всего год? Большинство предсказуемо выбрало путешествия и непрерывный секс, но были и более оригинальные варианты: срочно написать роман, научиться летать на параплане, перепробовать все психотропные средства, какие удастся добыть, отправиться в Индию и быстренько получить там просветление, проваляться весь год на каком-нибудь пляже, забив на все. А кто-то из девушек — то ли Моника, то ли Анна, сейчас уже не вспомнить — сказала, что постаралась бы срочно родить ребенка — для мамы, чтобы не оставлять ее совсем одну. Бывают и такие благородные сердца.

Подумал: «И ведь никому не пришло тогда в голову сказать: „Отправлюсь покупать чайник и кастрюлю“. Почему-то правдой вечно оказываются такие простые и одновременно абсурдные факты — никакой фантазии не хватит их предвосхитить».


Лег спать в субботу первого сентября. И проснулся тоже в субботу. Четырнадцатого июля.

Вполне мог бы не заметить неувязку, если бы не соседский телевизор, оравший за стеной по-русски о взятии Бастилии, да с таким энтузиазмом, словно хотел подбить телезрителей на новый штурм далекой парижской крепости. Удивился — с чего вдруг вспомнили? Что за повод?

Был благодушен, потому что хорошо выспался и вообще чувствовал себя много лучше, чем привык в последнее время. Подумал: «Праздное любопытство — роскошь в моем положении. С другой стороны, именно в моем положении следует позволять себе любую роскошь». И включил компьютер, чтобы почитать новости. Озадаченно уставился на дату с нижнем углу: 2012.07.14. Господи, твоя воля. Это как же понимать?

Как, как. Обычный сбой программы, нашел чему удивляться.

Однако новости были переполнены поучительными сведениями о взятии этой чертовой Бастилии, случившемся якобы ровно двести двадцать три года назад. Кроме этого, по уверениям всезнающего Интернета, в Кёльне начинался ежегодный праздник фейерверков, [15]в Венеции — первый день Festa del Redentore, [16]а в мадагаскарском городе Махадзанга проходила ежегодная церемония омовения реликвий королей Буйна. [17]Все эти события имели наглость датироваться четырнадцатым июля, а вовсе не вторым сентября.

Пробормотал: «Ничего не понимаю». Прозрачное отражение в стекле древнего буфета таращилось на происходящее с идиотской улыбкой. Душа ликовала, не дожидаясь команды растерянного разума. Оно и правильно, ничего путного тот все равно не присоветует. Скорее всего, больше никогда.

В этот момент звякнул телефон — время принимать лекарства. На всякий случай проверил дату и там. Четырнадцатое июля, точка. Почему-то рассмеялся.

Подумал: «Я сошел с ума».

Подумал: «It finally happened» [18]— и невольно улыбнулся цитате.

Подумал: «В моем положении это, пожалуй, следует считать удачей».

Подумал: «Стоп. А ну-ка. Какого числа у нас заключен договор аренды?»

Хороший вопрос.

Достал из шкафа документы, подписанные первым сентября две тысячи двенадцатого года. Та же дата стояла на банковской квитанции о переводе. Это, совершенно верно, было вчера. Хотя, если верить календарям, произойдет только полтора месяца спустя. Ну и дела.

Подумал: «Выходит, я живу тут нелегально? Вот это номер. Какое счастье, что хозяева за границей. А соседям, надеюсь, все равно».

Подумал: «Четырнадцатого июля я вообще-то был в больнице. Получается, я вот прямо сейчас там лежу? И это у меня такие галлюцинации? Вообще-то можно было бы подобрать что-то более экзотическое — да вот хотя бы участие в церемонии омовения королевских реликвий. Впрочем, и так неплохо».

Подумал: «Теоретически можно позвонить в больницу и проверить, лежу ли я там. Вот будет номер, если меня тут же позовут к телефону».

Подумал: «Ну уж нет. Никаких расследований. Желаю спокойно галлюцинировать дальше. Без потрясений и тревог. Имею полное право».

Подумал: «Надо бы выйти, посмотреть, какое число творится на улице. И что там вообще происходит. Вдруг для меня припасен какой-нибудь особо приятный бред. А я сижу дома как дурак».


По лестнице бежал вприпрыжку. Вышел из подъезда на улицу Палангос, повертел головой по сторонам: куда теперь?

Свернул направо.

В первом же киоске купил газету на русском языке. Номер был датирован двенадцатым июля. Что вполне логично, поскольку газета оказалась не ежедневной, а еженедельной. Тогда зачем-то купил еще одну, литовскую — ни слова не понятно, зато точно сегодняшняя. То есть за четырнадцатое июля. На фоне последних событий слово «сегодняшняя» звучало как форменное издевательство, но почему-то все равно успокаивало.

На всякий случай спросил у очень юной толстой барышни с дредами, рассевшейся прямо на тротуаре:

— Какое сегодня число?

— Четырнадцатое, — флегматично ответила она, совершенно не удивившись вопросу. И сладко, с хрустом зевнула, не прикрыв рот. В языке сверкнула бирюзовая сережка в форме цветка незабудки.

Подумал: «Как во сне. Вроде бы ничего особенного не происходит, но при этом все отчетливо странно: девушка с голубым цветком во рту, газета на непонятном языке, омовение реликвий королей Буйна, четырнадцатое июля наступает сразу после первого сентября. Хороший, добротно сработанный, совершенно не страшный сон. Пусть продолжается, раз так».


Как во сне было и потом, до самого позднего вечера. Вроде бы просто умеренно жаркий летний день в небольшом городе, почти опустевшем по случаю выходных, но путаница с датами придавала особый смысл всякому пустяковому событию, случайному жесту, на ветер брошенному слову.

«Пошло дело!» — сообщал своему спутнику крепкий седой мужчина, и сердце не только пело, но и натурально плясало от его оптимизма.

«Оставайся тут», — строго говорила по телефону высокая женщина, и невольно кивал, соглашаясь — конечно останусь, куда я теперь от вас.

«У тебя есть время!» — громко кричал рыжий мальчишка кому-то на другой стороне улицы, и поди не прими это на свой счет сейчас, когда снова стало казаться, будто время действительно есть. Целых полтора лишних месяца последнего лета.

Какая немыслимая роскошь.


Когда вернулся домой, осознал, что так толком и не разглядел город. Не понял даже, какой он — красивый, или нет. Много ли старинных зданий? Наверное, много, но это — предположение, а не воспоминание. Вообще почти ничего не запомнил, кроме лабиринтов уличных кафе, бесчисленных цветочных клумб и разноязыкого говора. И еще седобородого старика, певшего на пешеходной улице русский романс, не то путая, не то сознательно переделывая слова на свой лад: «Очи черные, очи страстные, очи красные и прекрасные». И другого старика с банкой черники, то и дело бросающего ягоды через плечо, словно кто-то невидимый вот прямо сейчас уводит его в дремучий лес и надо отмечать дорогу, чтобы вернуться. И двух монахов в светло-серых одеяниях, крутивших скакалку, через которую прыгала маленькая девочка в белом платье. И мужчину в шортах, чей голый торс был выкрашен в зеленый цвет, а на круглом животе каким-то чудом держалось большое красное перо. И другого мужчину — сутулого, со скорбно поджатыми губами, в наглухо застегнутом черном костюме, из кармана которого раздавался громкий, заливистый хохот. И двух пожилых дам с непроницаемо строгими лицами — эти, усевшись прямо на краю тротуара, старательно выдували мыльные пузыри из специальных маленьких флаконов и внимательно следили за их полетом.

Укладываясь в постель, подумал: «Это была отличная галлюцинация. Вот бы и дальше в том же духе».

А больше ничего не успел подумать. Так устал от ходьбы и впечатлений, что заснул прежде, чем голова коснулась подушки.


Лег спать в субботу четырнадцатого июля. Логично было бы проснуться, например, в воскресенье пятнадцатого. Или в пятницу тринадцатого, вышел бы красивый обратный отсчет. Или все-таки второго сентября — тогда пришлось бы признать, что весь этот длинный летний день действительно просто приснился.

Проснулся, однако, пятого июня, во вторник.

Открыв глаза, тут же схватил телефон — смотреть дату.

Пробормотал: «Вообще ни в какие ворота». И рассмеялся от счастья. Пятое июня, подумать только. Все лето впереди. Целое лето! Спасибо, спасибо.

А потом понял, что зверски проголодался. И это было даже более удивительно, чем взбесившиеся календари.

Подумал: «Надо было вчера купить в дом хоть какую-то еду».

Подумал: «О да, купить в июле, а съесть в июне — смелый эксперимент».

Подумал: «Нет, а действительно, что будет, если съесть, к примеру, яйцо, которое курица снесет только через неделю? Или творог, приготовленный месяц спустя? Впрочем, у меня же есть хлеб, который испекут аж в сентябре. Вот сейчас и проверим».

Сентябрьский хлеб, то ли вопреки здравому смыслу, то ли, напротив, в полном соответствии с ним, к началу июня успел немного зачерстветь. Но с горячим сладким чаем пошел на ура. Тщательно прожевывая его, думал: «Вот, оказывается, каков вкус здешнего времени. Оно тут темное, ржаное, с тмином, а как обстоят дела в других краях, меня уже вряд ли касается».

Однако, как выяснилось, временем особо не наешься, так что пришлось идти завтракать в кафе. Благо их тут было видимо-невидимо, даже непонятно, зачем столько, если все горожане разъехались на каникулы, да и туристов не то чтобы толпы. Мягко говоря.

Думал: «Ну и дураки, что не ездят сюда. Такой прекрасный город и такой пустой».

Думал: «Ничего, мне больше достанется. Мне как раз сейчас надо — все и сразу. У меня теперь есть аппетит».

Съел за завтраком столько, что почти испугался — вдруг с отвычки станет плохо.

Но плохо не стало. Напротив, стало совсем хорошо.


После пятого июня внезапно наступило двадцать второе августа. Немного встревожился — как же так? Это мое, мое лето, отдайте, куда уволокли? Но, проснувшись на следующий день, седьмого июля, понял, что порядок дат не имеет никакого значения. Они тут, похоже, просто для красоты. Ну, потому что всегда должно быть какое-нибудь число. Все равно какое. Второе июня, пятнадцатое июля, тринадцатое августа, восемнадцатое августа, двадцать первое июня и так далее.

Но ни одного майского дня и ни одного сентябрьского, о прочих и речи не шло, только летние. Много прекрасных летних дней, солнечных и дождливых, прохладных больше, чем жарких, и это к лучшему, жара здесь переносилась тяжело, воздух из-за влажности становился почти тропическим, а по ночам на центральном проспекте остро пахло горячей полынью и гниющими водорослями, хотя до ближайшего моря больше трехсот километров, да и то — Балтийское, северное, подобных ароматов от него, по идее, не дождешься.

Думал: «Интересно, что будет, когда я проживу все девяносто два дня? В том порядке, в котором они мне достаются, но — все до единого. Все-таки осень?»

Но когда восьмое июля наступило второй раз и по городу снова пошли торжественным маршем детские духовые оркестры — мальчики, девочки, оттопыренные уши, тонкие ножки, яркие цвета, ритм, ослепительный блеск меди, торжество всего самого недолговечного, звука, цвета, дыхания, радости, многообещающей незавершенности форм, — начал понимать, что все не так просто. И времени впереди, возможно, гораздо больше, чем три летних месяца.

Господи, немыслимо. Невероятный подарок. Только бы не вспугнуть.

Потом стали понемногу повторяться и другие даты. Шестое августа поставило рекорд, наступив трижды в течение одной недели. Все три раза по вечерам разражалась совершенно ослепительная, небывалая гроза. Гром уставал грохотать первым и умолкал, потом стихал ветер, прекращался дождь, и только молнии все сверкали и сверкали — почти ежесекундно. Постепенно они утрачивали форму и, строго говоря, переставали быть молниями. Просто темно-сизое небо со светлыми облаками примерно раз в две секунды становилось белым, а облака темно-сизыми — негатив. В эти моменты окружающий мир настолько явственно казался другой планетой, что потом, задним числом, всякий раз удивлялся, что воздух по-прежнему подходил для дыхания.

Но он определенно подходил.


В какой-то момент спохватился: наверное, надо бы отмечать, сколько раз случился каждый из дней. И в каком порядке. Возможно, когда-нибудь впоследствии это поможет понять… Вот интересно, что именно? И зачем?

Неважно. Что-то зачем-нибудь понять.

Тогда еще было не слишком поздно, при желании вполне мог хотя бы приблизительно восстановить причудливый график дат. Но так и не решился, из каких-то дремучих, не поддающихся формулировке опасений.

Подумал: «Надо же, какой я стал суеверный».

С другой стороны, а кто бы не стал.


Самым удивительным казалась даже не вся эта календарная свистопляска, а собственное отношение к ней. Легкость, с которой принял происходящее. И готовность к любой интерпретации событий — сон так сон, бред так бред, явь так явь, лишь бы было. Часто думал: «Ладно, предположим, я вообще уже умер и вся эта катавасия — просто последний взбрык распадающегося сознания. И что с того? Какая разница, как оно на самом деле, если я ощущаю себя таким живым, как никогда прежде. Кроме ощущений все равно ни у кого ничего нет».

«Какая разница, как на самом деле» — это был совершенно новый, революционный подход, прежде совершенно немыслимый. Никак от себя не ожидал. Думал: «Видимо, штука в том, что мне совершенно нечего терять. По-настоящему нечего, а не потому что прочитал о такой концепции в книжке».


Иногда думал: «Почему такой царский подарок — именно мне?»

Думал: «Нет, правда, интересно, как выигрывают в подобных лотереях?»

Думал: «У меня нет важной работы, дела всей жизни, которое непременно надо закончить. Я определенно не Яромир Хладик, [19]не художник, не творец, и не стану таковым даже вечность спустя».

Думал: «Я не какой-нибудь святой, чьими молитвами держится мир, не алчущий просветления буддист, не наивный праведник и не философ-мистик. Господи, да я йогой по выходным отродясь не занимался, к исповеди ни разу не ходил и гороскопов не читал. И даже заболев, не начал молиться о чуде — не то чтобы из принципа, просто в голову не пришло. По идее, скептикам, вроде меня, чудес не полагается даже во сне. Это просто несправедливо по отношению к жаждущей их аудитории».

Думал: «По большому счету, все, что у меня есть, — это любовь к жизни. Но у кого из умирающих ее нет».

Думал: «Скорее всего, это просто случайность. Чудо могло произойти с кем угодно, я просто кстати подвернулся под руку. Как говорится, ничего личного».

Такой вывод почему-то казался не обидным, а радостным. Мир, где чудеса случаются с кем попало, просто так, от избытка, казался замечательным местом. Ну, или самой прекрасной галлюцинацией на свете. Впору пожать руку собственному сознанию, оказавшемуся способным ее породить. Или вместить — если все-таки эта странная жизнь происходит взаправду.Что бы это слово ни значило.


Однажды встревожился: а что случится, если, скажем, второго двадцатого июня две тысячи двенадцатого года я прогуляюсь по тем же самым местам, где уже ходил первого двадцатого июня? Неужели встречу там самого себя? И как тогда быть?

Опасение, впрочем, быстро сменилось любопытством: а действительно, что случится? Во многих культурных традициях считается, будто встреча с собственным двойником — предвестие скорой смерти. Ха, тоже мне новость. Можно начинать смеяться.

Думал: «Встретившись в городе, мы можем вместе вернуться домой. И поутру проснуться тут — вдвоем, в одной квартире, в один момент так кстати взбесившегося времени. Воистину отличное начало прекрасной дружбы. [20]Или захватывающее развитие прекрасной шизофрении, кому что больше нравится».

Думал: «Могло бы получиться неплохо. По крайней мере, полное взаимопонимание нам гарантировано».

Думал: «Интересно, а куда мы, в случае чего, денем третьего?Если вдруг встретим его однажды — когда-нибудь очень нескоро. Например, позавчера».

Думал: «Ой, мамочки».

Думал: «А все равно было бы круто».


Стал целенаправленно повторять уже пройденные маршруты в соответствующие дни — все, что мог вспомнить. Высматривал себя на безлюдных улицах, караулил в любимых кафе и просто у подъезда, предусмотрительно выскочив из дома на полчаса раньше, чем в прошлый раз.

Ничего не вышло. Все неизменно повторялось: погода, люди, автомобили, даже многочисленные городские коты дисциплинированно возлежали на одних и тех же подоконниках. Но сам оказался единственной свободной переменной среди всеобщего постоянства — ходил, где вздумается, делал, что хотел, каждый день как в первый раз, не оставляя ни следов, ни воспоминаний, ни, тем более, двойников. Что, честно говоря, немного обидно.

Совсем чуть-чуть.

Одному тоже было неплохо.

Думал: «Это, конечно, серьезный аргумент в пользу версии о посмертных видениях. Если так, забавно, что ближе всех к истине оказался простодушный Сведенборг. [21]И какое же счастье, что именно он, а не какой-нибудь мрачный пророк, одержимый идеей ада».

Думал: «А если это все-таки прижизненный бред, будем надеяться, что меня никогда не приведут в чувство. Ничего не хочу менять».

Думал: «Жив или мертв, сплю или бодрствую, но я сейчас счастлив, как никогда прежде. Хожу, дышу, ем, глазею по сторонам, слушаю, обоняю, мокну под дождями, сладко изнемогаю от послеполуденного зноя, восхитительно зябну по ночам — чего мне еще. Со стороны может показаться, что я бездельничаю, на самом же деле занят по горло — живу. И, похоже, впереди у меня еще куча времени, чтобы совершенствоваться в этом непростом искусстве. Вечное виленское лето — мне одному. То ли высокая награда за исключительное безумие, то ли своего рода паек, положенный всем, кто приезжает в этот город умирать. Кто знает. И какая разница».


В один из тех дней, когда тщетно пытался отыскать в почти безлюдном городе себя, встретил Бету.

То есть видел-то ее уже не раз — мельком, краем глаза, боковым зрением, даже не осознавая, что как-то выделил сизоволосую женщину с серой кошкой на руках среди прочих прохожих. Но в тот день, двадцать шестого июля, поздоровался с ней — машинально, как с соседкой или старой знакомой. Тут же понял ошибку, страшно смутился, но женщина так же машинально кивнула в ответ. Она была занята — гладила кошку и рассказывала ей трагическую историю не прижившегося в Вильнюсе трамвая, вагоны которого в финале распродали по дешевке городским обывателям для хранения сена и овощей. Кошка внимательно слушала, сочувственно взмуркивая в нужных местах.

Потом никак не мог сообразить — какая она была? Красивая или нет? Юная или уже за тридцать? Маленькая, высокая? Вроде довольно худая, но тоже не факт. Помнил только волосы, сизые, как голубиное перо, стоптанные тряпичные туфли, загорелые колени и глаза, темные, как полночь за дровяными сараями на улице Даукшос, куда случайно забрел однажды, исследуя тайную ночную жизнь городских дворов.


С тех пор стал специально их высматривать — женщину и кошку. И, обнаружив, всякий раз радовался так, словно выиграл главный приз в какой-то неведомой лотерее.

Они были в июле.

Точнее, в двадцатых числах июля, когда городом овладел зной и воздух превратился в тягучую белую пастилу, ароматную, но почти непригодную для дыхания. В эти дни женщина с кошкой, похоже, только и делали, что слонялись по улицам, изредка останавливаясь, чтобы подкрепиться. Женщина покупала эспрессо в маленьких картонных стаканчиках, кошка пила воду из фонтанов.

В июне и первой половине июля женщина иногда ходила по Старому городу, но одна, без кошки.

Думал: «Интересно, что потом случилось? Ушла из дома, забрав кошку? Ночует у всех друзей по очереди, а днем зверька просто некуда девать?»

Думал: «Или просто кошку только-только завели? А гуляют вместе, потому что кошка с причудами. Или хозяйка. Или обе».

Думал: «А может, у нее началась аллергия? И кошку пришлось отдать, например, маме. Но бывшая хозяйка тоскует, поэтому иногда устраивает свидания — на открытом воздухе, чтобы легче было переносить кошачью шерсть».


Очень о них тревожился.

В августе не встретил женщину ни разу, как ни искал. Ни с кошкой, ни без кошки. И понял, что почти разлюбил август.

Спрашивал себя: «Да что с тобой творится?»

Что творится со мной? Хороший вопрос.

Настолько хороший, что даже отвечать не обязательно.


В начале лета сизые волосы женщины были, оказывается, ультрамариново-синими; этот яркий цвет шел ей меньше, зато притягивал взгляд. Красива она или нет, так и не разобрался, но смотреть был готов часами. Впрочем, так подолгу она на одном месте не засиживалась, а совсем уж назойливо преследовать незнакомку было глупо. Примет, чего доброго, за маньяка, запомнит, станет избегать, и тогда…

А что, собственно, тогда?

Тогда она не захочет со мной знакомиться.

Знакомиться?! Ого. А ты собираешься? И что, интересно, станешь делать потом? При самом благоприятном раскладе, обаяв ее, вызнав имя и заполучив, предположим, номер телефона — ну что?

Был честен с собой. Говорил себе: «Не знаю».

Потому что и правда не знал.


Утро тридцатого июля выдалось жарким, но после обеда разразилась гроза, дождь лил как из ведра, а небесного грохота хватило бы на озвучку доброй дюжины фильмов о войне. Воздух резко остыл до двадцати с небольшим градусов, дышать им было слаще, чем пить ледяной грушевый сидр после прогулки по раскаленному бульвару, — словом, все как всегда. Тридцатые июля случались довольно часто, сейчас наступило не то семнадцатое, не то восемнадцатое по счету, и всякий раз радовался этой грозе как впервые.

Обычно в этот день ходил под дождем — босой, без зонта, с непокрытой головой, наслаждаясь не только долгожданной прохладой, но и полной безнаказанностью: в этом мире чокнутых календарей рухнула большая часть причинно-следственных связей, и простудиться было теоретически возможно — но только на один вечер, а потом наступало очередное утро давно прошедшего дня, где парадоксальной будущей вчерашней простуде не было места.

Но на сей раз решил пересидеть ливень под ярко-желтым тентом кафе — просто для разнообразия. И, уже сделав заказ, увидел за соседним столиком сизоволосую женщину. До сих пор в этот день ее не встречал, а она вон где, оказывается, отсиживается. И почему-то без кошки, хотя самый конец июля, и кошка, по идее, должна быть с хозяйкой. Где же кошка?

— Где же кошка?

Понял, что спросил вслух, и так смутился, что закрыл лицо руками. Но тут же сообразил, что этот нелепый беспомощный жест даже хуже бесцеремонного вопроса, и убрал руки. И увидел, что женщина улыбается.

— Так и знала, что вы в нее влюбились, — сказала она. — Несколько раз шли нам навстречу и та-а-ак смотрели. Я ее теперь дразню: «Это твой поклонник, Бите», а она делает вид, что ей плевать. Потому что принцесса и гордячка. Но на самом деле очень довольна.

Улыбнулся в ответ. Сказал:

— Извините меня, дурака. Я нечаянно спросил. Само вырвалось.

— Бывает, — кивнула женщина. — А кошка сегодня дома, потому что больше не жарко. Она не то чтобы большая любительница прогулок. Но сидеть в нашей мансарде в жару невозможно. Под раскаленной крышей как в духовке! Именно этого мы с Бите при съеме жилья и не учли. Я ее, бедную, сперва просто поливала из лейки, а сама не вылезала из душа. Но этого оказалось явно недостаточно. Пришлось эвакуироваться и шляться по улицам до позднего вечера. Ну, вроде теперь все позади.

Сказал:

— Да, август будет довольно прохладный. — И поспешно добавил: — По прогнозам.

Сказал:

— Я, на самом деле, так рад, что заговорил с вами.

Сказал:

— Меня зовут Марк. Хотя это, конечно, совершенно неважно.

— Очень даже важно. Должна же я знать имя поклонника моей кошки.

— Осталось выяснить, как зовут вас. Просто для полноты картины.

— Бета. То есть Беата. Но букву «а» я изъяла еще тридцать лет назад. Как только выучилась говорить. По-моему, Бета — это больше про меня. Беата — какая-то другая девушка. Ласковая блондинка. Белокожая, с нежным персиковым румянцем. Чуть-чуть полнее, чем сейчас модно, но ей это идет. Настоящая польская красавица. А не взъерошенный воробей вроде меня.

Невольно улыбнулся. Загорелая, темноглазая, с сизыми от выцветшей краски, мокрыми от дождя волосами, она и правда немного походила на воробья.

Сказал:

— Вы определенно самый красивый воробей в этом городе.

— По крайней мере, самый крупный.

— Нннну-у-у-у… Не без того.

Смеялись этой немудреной шутке, как старые друзья, которые так рады встрече, что готовы хохотать по любому поводу — просто чтобы выпустить пар. И еще потому, что смеяться вместе — одно из самых больших удовольствий, доступных людям. Это — почти как заниматься любовью.

Или не почти.


От смеха стали как пьяные. Реальность зазвенела, заискрилась, пошла в пляс. Все смешалось. Кто первым решил пересесть поближе? Кто первым нежно коснулся губами чужого уха, сообщая какой-то необязательный секрет? Кто первым ответил на мысленный вопрос, так и не заданный вслух? Теперь уже не вспомнишь. Чтобы перейти на «ты», пили на брудершафт горячий шоколад с перцем и горький тоник без джина. Не помогло, захмелели еще больше, уходя, опрокинули оба стула и слава богу, что не стол. Обнялись — без задней мысли, просто чтобы образовать более-менее устойчивую конструкцию. Так и пошли.

Гуляли по городу до вечера, не могли наговориться. Обо всем на свете, хором, взахлеб. Словно и правда встретились после долгой разлуки и теперь спешили продолжить все давным-давно начатые разговоры сразу.

Но в сумерках Бета спохватилась:

— Господи, у меня же работа! Перевод должен быть отправлен не позже завтрашнего утра. Конь там, конечно, уже повалялся, но это не очень помогло. В смысле за тем конем еще доделывать и доделывать.

Проводил ее до маленького двухэтажного дома, затерянного в садах на самом краю Ужуписа. И даже поднялся в крошечную мансарду, чтобы поздороваться с серой кошкой, которая тут же улеглась на колени, не желая отпускать. Но полчаса и две чашки чаю спустя все же пришлось прощаться.

— Работа есть работа, — строго сказала Бета, — а дедлайн есть дедлайн. Это — неотменяемо. Зато завтра я буду совершенно свободна — сразу после обеда, как только проснусь.

Договорились встретиться в том же самом кафе в пять часов пополудни тридцать первого июля. То есть завтра — с точки зрения Беты.

Сказал себе в утешение: «Тридцать первое июля — это все-таки лучше, чем никогда».

Гораздо лучше.


Проснулся пятого августа. Потом — двадцать девятого июня. Третьего июня, тридцатого августа, второго июля, шестого августа — уже которая по счету ослепительная гроза, — четырнадцатого июня, восьмого, двадцать пятого и так далее. Тридцать первое июля было далеко и одновременно очень близко, оно могло наступить буквально в любой момент. Но все не наступало. Как будто нарочно дразнилось.

Зато было время подумать. И никакого желания это делать. Но все равно пришлось.

Каждый день спрашивал себя: «Что будет с нами потом?»

Сперва вяло огрызался: «Ну как — что? Будет новое свидание первого августа, потом, даст бог, второго, потом третьего. И так далее. С огромными перерывами — для меня. Но для нее — каждый день. Если, конечно, захочет».

Но и сам понимал: настоящее «потом» — это после тридцать первого августа. Что после него?

Что?

Правильный ответ: «Ничего». Утешительное примечание: «Мое „ничего“, по всей вероятности, наступит довольно нескоро». Неутешительное примечание: «Зато для Беты „ничего“ наступит всего через месяц. И, что самое обидное, она даже не узнает, почему так вышло. Что я исчез не „куда-то“, а в „когда-то“. Например, в позавчера. Или в полтора месяца назад».


Думал: «И еще интересно, что будет, если она разрешит мне остаться в ее мансарде на всю ночь. Как тебе такой вопрос? Не нравится? Очень не нравится? То-то и оно».

«Не нравится» — это еще слабо сказано. Мысль о возможности переночевать в другом месте вызывала почти неконтролируемую панику. Вдруг — впервые за все время — стал догадываться, что дело, скорее всего, именно в квартире. Что время затянулось причудливым узлом тут, на третьем этаже желтого дома на улице Палангос. Зачарованное место, крошечный Бермудский треугольник местного значения, звучит как бред собачий, но, господи, на фоне всего, что со мной происходит, — почему нет?

Думал: «А если все-таки нет, какого черта ты боишься лечь спать в другом доме? Так боишься, что от одной только мысли об этом хочется кричать и бежать — неважно куда, отсюда,из той точки пространства, где пришла в голову столь ужасная идея. Жопой чуешь, что нельзя? Что это — погибель, конец твоего вечного лета, а значит, всего вообще? Что и требовалось доказать».

Думал: «Ну хорошо, предположим, я не стану у нее ночевать. И вообще нигде, кроме этой квартиры. Это вполне реально, всегда можно вовремя уйти. Но если Бета захочет прийти ко мне? Сюда? Что будет, если я приведу в заколдованный дом еще одного человека и позволю остаться до утра? Не воскресну ли я в ее объятиях, как Спящая красавица от поцелуя сказочного принца? Только у той сказки был хороший конец, а в моем случае „воскреснуть“ означает понестись навстречу смерти со скоростью, многократно превышающей обычную человеческую. Именно сейчас это было бы очень некстати. Сейчас, впрочем, вообще все некстати, вот в чем беда».


Так ничего и не решил. Но нетерпеливо считал дни до наступления тридцать первого июля — двадцать, сорок, пятьдесят, семьдесят. Да сколько можно жилы из меня тянуть?!

Иногда думал, что тридцать первое июля не наступит вообще никогда. Все летние дни когда-нибудь снова настанут и еще многократно повторятся, а этот — нет. И на фоне столь ужасного предположения все остальные проблемы стали казаться сущей ерундой. Так хотел пойти на это свидание, увидеть Бету, захмелеть от ее запаха, ходить, обнявшись, смеяться дурацким шуткам, говорить обо всем на свете, целоваться в каждом незапертом дворе, дрожа от нетерпения, подниматься по темной лестнице в дом, что был готов уплатить любую цену.

Наверное, любую.

Скорее всего, готов.


Тридцать первое июля все-таки наступило. Через девяносто восемь дней после тридцатого. Не стесняясь ни солнечных зайчиков, ни собственных зеркальных отражений, заплакал от счастья, прижимая к груди телефон, на дисплее которого светилось лучшее в мире число самого прекрасного месяца. Написал Бете смс: «Знала бы ты, как я жду вечера». Но не отправил. Сказал себе: «Все равно она, наверное, спит».

На самом деле, конечно, боялся не получить ответа.

Она написала сама, уже после полудня: «Я проснулась. Сижу и думаю: а ты мне, случайно, не приснился?»

Ответил: «Конечно, приснился. Но это был вещий сон».

И выбросил из головы все мысли, кроме одной: «Скорее бы уже пять».


Когда увидел Бету, пришедшую заранее и уже занявшую вчерашний столик в кафе — растрепанную, загорелую, в светло-сером льняном сарафане, — понял, как сильно хочется рассказать ей все. Вот прямо сейчас, не откладывая до конца августа, который так далек, как в детстве была далека смерть, — в него почти невозможно поверить.

Тем более не надо откладывать.

Подумал: «В конце концов, нынешний я — это то, что со мной здесь происходит. Не рассказать этого — значит соврать вообще во всем. И тогда Бета, вместо того чтобы быть со мной, станет проводить дни с кем-то другим, наскоро выдуманным, кое-как слепленным из моих смутных представлений о том, какими обычно бывают люди. Заранее ненавижу мерзавца».

Это оказалось решающим аргументом. Всегда был ревнив, ничего не поделаешь.


Сел рядом. Сказал:

— Ну наконец-то.

Сказал:

— Больше всего на свете хочу тебя обнять. Но это может закончиться крайне неприличной сценой в общественном месте.

Сказал:

— Ужасно скучал по тебе.

— Всю долгую-долгую ночь?

— И долгий-долгий день. И еще девяносто восемь таких же долгих летних дней.

— Но почему именно девяносто восемь?

— Потому что ровно столько их и было. Я считал. Это не метафора. Не поэтическое преувеличение. А сухая констатация факта. Я подумал, надо сразу тебе рассказать, как много дней прошло для меня между тридцатым и тридцать первым июля. Ты, конечно, решишь, что я псих. И, скорее всего, сбежишь от меня на край света, прихватив лишь смену белья и кошку. И все, что я смогу сделать, — постараться тебя догнать.

— Что псих — это еще вчера стало понятно, — безмятежно отозвалась Бета. — Но я, как видишь, все равно не сбежала. Я вообще храбрая. И довольно глупая, как все храбрецы.

Ответил совершенно серьезно:

— Храбрая и глупая — это очень хорошо. Именно то, что требуется.


А потом рассказал ей все.

Как приехал в этот город наугад, ткнув пальцем в карту, — умирать. Вернее, попробовать пожить напоследок как-нибудь так, чтобы умирать не было страшно. Как снял квартиру на улице Палангос и в первый же вечер чуть не расплакался от жалости к себе, покупая дурацкую посуду. Как лег спать первого сентября и проснулся четырнадцатого июля. И что было потом. И все свои попытки объяснить происходящее тоже изложил, включая самые дикие. Чего стесняться. Пусть знает, с кем связалась.

— В твоей истории куча неувязок, — сказала Бета. — И, честно говоря, это пугает меня больше всего. Потому что если бы ты все это выдумал, чтобы поразить мое воображение, ты бы как-нибудь свел концы с концами. Хоть некоторые. Именно из-за неувязок твой безумный рассказ становится похож на правду. Слишком многого ты сам не понимаешь. В жизни обычно так и бывает. А бред более логичен. Выдумки — тем более.

— Ну вот. А говорила, что глупая.

— Конечно глупая. Сижу тут с тобой, никуда не убегаю, на помощь не зову и уже почти готова поверить в самую нелепую чушь, какую когда-либо слышала. Дура и есть. Всегда такая была и очень старалась не поумнеть. Как знала, что рано или поздно мне пригодится вся моя глупость разом.

Только и сказал:

— Ты потрясающая.

— Я-то потрясающая, не вопрос. Да и ты тоже. Это понятно. А непонятно вот что: с какой целью ты мне все это рассказал?

— Потому что…

— Стоп. Не «почему», а именно «с какой целью». Зачем? Что я должна сделать, выслушав твою историю? Как поступить? Какое решение принять?

— И все-таки мой ответ — «потому что». Рассказал, потому что не смог промолчать. Не было никакой дополнительной цели. И стратегического плана тоже не было. Девяносто восемь дней думал, как нам с тобой жить дальше. И ничего не придумал. Разве что…

— Что?

Набрал в легкие побольше воздуха — для храбрости. Предвечерний июльский воздух в этом смысле ничуть не хуже рюмки водки.

Сказал:

— Я бы, пожалуй, проверил, что будет, если ты согласишься переночевать со мной в этой квартире на Палангос. Мне почему-то кажется, все дело именно в ней. Хотя, конечно, никаких доказательств. Только смутное ощущение.

— Должна сказать, что столь хитроумным способом меня еще кавалеры в гости не зазывали, — улыбнулась Бета.

— Куда им, твоим кавалерам.

И рассмеялись — в точности как вчера, практически на ровном месте, воспользовавшись первым попавшимся поводом, потому что смеяться вместе — это огромное удовольствие, грех такое упускать.


Когда успокоились, сказал:

— Мне, конечно, очень страшно тебя туда звать. Потому что я же не знаю, что потом будет. И здорово опасаюсь, что наваждение рассеется. И мы проснемся первого августа. А потом второго, третьего и так далее, как все вокруг. И быстренько доживем до первого сентября — в этот день я там поселился. Вот, кстати, интересно, я снова приду туда с риелтором? До сих пор ни одного двойника не встретил, а уж как искал. Впрочем, двойник — это как раз ладно бы. Наверняка с ним можно поладить. И зажить дружной коммуной на радость всем адептам прикладной темпорологии. Что меня по-настоящему пугает — я же могу проснуться второго сентября, причем совершенно один, потому что знакомство с тобой мне примерещилось… Впрочем, есть и более оптимистические версии развития событий.

— Например?

— Может быть, ты застрянешь в этом лете вместе со мной?

— Думаешь, такое возможно?

— Конечно, нет. Но все, что происходит со мной в последнее время, невозможно. Каждая секунда моей жизни — невозможна. Так что вопрос лишь в том, какое именно невозможное решит с нами случиться. Пока не попробуешь, не узнаешь.

— Господи, какой все-таки бред, — вздохнула Бета. — И ведь зачем-то я тебя слушаю. Более того, я и в гости к тебе пойду. И ночевать останусь. И обниму тебя крепко-крепко, чтобы не смел никуда исчезать без меня. Ни в какое дурацкое второе сентября. Ты что! Даже думать об этом не желаю.

— Ты серьезно?

— Совершенно серьезно. Только знаешь что? Я должна взять с собой Бите. Потому что, с одной стороны, я тебе, конечно, не верю. Мне приятно думать, что все это — такой специальный сложносочиненный розыгрыш. Психологический тест из серии: «Достаточно ли влюбленная вы дура?» Может, ты вообще проводишь какой-нибудь дурацкий эксперимент. И черт с тобой, проводи, я не против. Но если вдруг ты все-таки говоришь что-то вроде правды, тогда… Ну, в принципе, ничего страшного, именно сейчас я вполне могу позволить себе исчезнуть. Перевод сдала, мама умерла два года назад, а все остальные распрекрасно без меня обойдутся. А вот кошку надо кормить, что бы ни случилось.

Сказал:

— Ты абсолютно права. Кошку надо кормить. Конечно, мы возьмем Бите. Я даже могу понести ее лоток.

— Вот именно эти слова, — вздохнула Бета, — я мечтала услышать от мужчины всю жизнь. Ты — мой герой.


Сам не заметил, когда перестал бояться, что все пойдет как-нибудь не так.Но факт — перестал. Видимо, еще по дороге, пока шли пешком от Ужуписа до улицы Палангос, через весь Старый город. Потому что, вставляя ключ в замочную скважину, был храбр, как никогда прежде.


Это было такое счастье — ничего не бояться.

И когда поутру они проснулись — все трое одновременно, — не потянулся за телефоном, чтобы посмотреть дату. Главное, что Бета рядом, никуда не исчезла, и серая кошка по имени Бите сидит на подоконнике, значит, остальное уладится как-нибудь само.

Но телефон сразу цапнула Бета.

— Ты не менял настройки? — строго спросила она. — Правда, что ли, десятое июня? То есть вообще все — правда? И ты — правда? И я?

Пожал плечами:

— Вот уж не знаю, правда ли мы с тобой. А что касается даты, можем выйти за свежей газетой. Тем более никакой еды в доме все равно нет. Кроме кошачьей.

— Десятое июня, — повторила Бета. — Ну ничего себе. Десятое июня! Влипла я, получается, в твое вечное лето. И это что, навсегда?

— Не знаю. Но очень надеюсь, что так. Хотя, конечно, опасаюсь, что ты со мной заскучаешь.

— Ничего, — отмахнулась Бета. — Если заскучаю, схожу в кино, и все как рукой снимет. В любом случае, это случится еще очень-очень нескоро. Например, позавчера.

## Переулок Пасажо. Pasažo skg. Черный Ветер

— Черный Ветер. Приближается Черный Ветер.


Очень ее боялась.


С виду совершенно обычная старушка. Вовсе не отталкивающая. Напротив, красивая. Из тех, кто с возрастом истаивает до прозрачности, щиколотки и запястья у них становятся тонкими, как у детей, морщинистая кожа нежна, как мятый маковый лепесток, а темно-карие когда-то глаза выцветают до янтарной желтизны. Юта и сама не отказалась бы постареть именно так, но знала, что ей не светит — другой тип, увы. Мясистое лицо, крупные черты, широкая кость, кровеносные сосуды слишком близко к поверхности кожи — пока все это не мешает казаться условно привлекательной, но с возрастом придется превратиться в печального краснорожего бульдога, и лучше свыкаться с такой перспективой заранее, не пестуя иллюзий.

А старушке из переулка Пасажо достаточно было надеть длинное платье из небеленого льна и аккуратно уложить седые волосы, чтобы казаться не выжившей из ума старой курицей, а феей из волшебной страны, явившейся озарить своим присутствием серые будни горожан. Может быть, именно поэтому бормотание про Черный Ветер звучало в ее устах не маразматическим бредом, а устрашающим пророчеством. Безумицы так хорошо не выглядят, феи не сходят с ума.

«Хотя с чего это я взяла? — сердито думала Юта. — Еще как сходят. И вот нам живой пример».

Но как ни старалась быть ироничной, как ни выстраивала дистанцию между собой и собственным страхом, ничего не получалось. Всякий раз, сворачивая с Арклю в переулок Пасажо, невольно сжималась в комок, бормотала про себя: «Только бы ее не было, только бы сегодня ее не было» — и ликовала, когда переулок оказывался свободен.

Конечно, разумнее было бы просто изменить маршрут, но когда среди дня убегаешь с работы ради миндального латте в маленьком «Кофеине» на Диджои и у тебя максимум четверть часа на все удовольствие, включая вполне вероятную очередь, приходится выбирать наикратчайший путь. А отказываться из-за сумасшедшей старухи от вкуснейшего в мире кофе и нескольких торопливых затяжек табачным дымом — это уже самая настоящая позорная капитуляция. Отец однажды сказал, что храбр не тот, кто не знает страха, а тот, кто способен действовать невзирая на страх. Эту формулу Юта усвоила сразу и навсегда. С годами из нее получилась очень храбрая трусиха, и сдаваться она не хотела.

Поэтому, завидев в переулке маленькую красивую старушку в светлом платье летом, в беличьей шубке зимой, не вздрагивала, не сутулилась, не втягивала голову в плечи, даже не ускоряла шаг, и без того, впрочем, стремительный. Только отводила глаза, чтобы, не приведи господи, не встретиться взглядом.

Всякий раз, поравнявшись с Ютой, старушка говорила негромко, но очень четко: «Приближается Черный Ветер», — и от этих ничего, в сущности, не значащих слов перехватывало дыхание, а ноги становились ватными и одновременно свинцовыми — совсем чужими. Больше всего на свете Юта боялась, что однажды не успеет отвернуться, и безумная старуха заглянет ей в глаза. Думала обреченно: «Наверное, я тогда просто обосрусь». Потому что думать: «Умру на месте» — было слишком глупо. И слишком похоже на правду.

Ворчала потом про себя, закурив у входа в кафе и немного успокоившись: «Дался ей этот ветер. Ну подумаешь — ветер. Просто перемещение воздушных масс под влиянием… Под влиянием чего-то там. Чего положено. И почему, интересно, он черный? Дует со стороны промзоны? Да какая у нас тут промзона, смех один. Нет, без мистики не обойдешься. Наверняка в старухиной голове черный цвет — символ абсолютного зла. Или не абсолютного. Но все равно зла, чего же еще. И оно, как положено всякому уважающему себя злу, грядет.Непонятно одно: меня-то зачем ставить в известность? Потому что, согласно пророчеству, однажды именно я спасу мир? Босая и простоволосая, возглавлю Божье воинство? Охохонюшки. Надеюсь, до этого все же не дойдет».


Думала: «Когда-нибудь это безобразие должно прекратиться. Родственники или соседи дотумкают, что бабка не в себе, и примут наконец меры. Добрые доктора пропишут ей волшебные таблетки от Черного Ветра, и всем станет хорошо. Особенно мне».

Однако время шло, а старуха все так же прогуливалась по переулку Пасажо, порой с перерывами, которые могли длиться от нескольких дней до месяца, однако непременно объявлялась снова, и тогда Юта обреченно думала, что ей и правда следует отказаться от ежедневных побегов в кофейню, а еще лучше — вообще сменить место работы. Капитуляция так капитуляция. Раз в жизни можно позволить себе сдаться. Нервы дороже.

Но потом наступало очередное солнечное утро, капучино в кафетерии Экономического университета оказывался гаже, чем обычно, голова саботировала любую работу, а новые туфли желали пижонски цокать каблучками по тротуарам Старого города, и Юта, сердито хлопнув дверью кабинета, вылетала на улицу. Кофе! Кофе и сигарета. Хочу! Подумаешь — какая-то дурацкая старуха.

Однако как бы ни куражилась, при каждой встрече ужас снова охватывал ее. Неодолимый, сокрушительный. И какое же счастье, что не парализующий.


Так промаялась добрых два года, и маялась бы еще, если бы не шеф, улетавший в командировку накануне собственного юбилея. По этому случаю была открыта бутылка драгоценного сорокалетнего арманьяка, шефова ровесника, и не в конце рабочего дня, а еще до обеда, поскольку именинник спешил в аэропорт.

Отказаться от выпивки было решительно невозможно, да Юта и не хотела отказываться, хотя заранее знала, что работать до вечера даже после одной рюмки будет непросто: пьянела всегда мгновенно, а потом столь же стремительно трезвела, зато похмелье затягивалось надолго. В исполнении Ютиного организма это было скорее приятное, чем мучительное, но совершенно нерабочее состояние.

Был, впрочем, способ быстро привести себя в порядок — эспрессо. Но не одинарный, даже не двойной, а тройной, густой, как горячий шоколад, горький, как дюжина раскаяний. Подумала: «В „Кофеине“ сегодня работает Зося, она знает, как надо, она мне сделает».

В кои-то веки отправилась в кофейню не украдкой, а получив благословление шефа, за которым как раз приехало такси. Шла, не торопясь, расслабленная, довольная, еще хмельная, а потому храбрая — не как обычно, вопреки собственной трусости, а почти по-настоящему.

Свернув в переулок, увидела безумную старуху и не столько испугалась, сколько рассердилась на нее — впервые за все время: «Да сколько же можно меня изводить?!» И когда та, приблизившись, снова принялась лопотать о Черном Ветре, Юта не стала отворачиваться, делая вид, будто происходящее ее не касается. Напротив, остановилась, хотя от ужаса потемнело в глазах. Спросила:

— Зачем вы мне это все время говорите? Пожалуйста, оставьте меня в покое. Какое мне дело до вашего Черного Ветра?

— Ну слава Богу, — внезапно обрадовалась старуха. — Спросила наконец-то!

Глаза у нее оказались совсем не безумные, вот что удивительно. Ясные, внимательные и очень спокойные, всем бы в ее годы такой взгляд.

— Если уж спросила, должна выслушать ответ, — сказала она. — Можешь не верить ни единому слову, но будь внимательна и запоминай. Черный Ветер всегда начинается в сумерках и дует где хочет, но в этом городе чаще, чем в прочих местах. Тому есть причины; впрочем, обсуждать их сейчас не время и не место. Когда дует Черный Ветер, мир выворачивается сновидениями наружу, время останавливается, вечность приходит в движение и все становится возможным, а каждый человек — тем, для чего рожден. О Черном Ветре все знают, но никто не помнит. Поэтому всем здесь знакома тоска о неведомом, ностальгия по тайной родине; утолить ее очень легко, дождавшись нового ветра, но узнать, что утолил, — почти невозможно. Чтобы запомнить, кем ты был и как жил при Черном Ветре, надо все время, пока он дует, держать во рту два камешка — один со дна Вильни, другой — из Вилии. [22]Добыть их несложно, подойдут любые, никаких особых правил тут нет, но лучше брать помельче, чтобы не очень мешали.

Все это время Юта ошеломленно молчала, удивленная скорее собственным бесстрашием, чем старухиными речами. Однако, собравшись с силами, снова спросила:

— Но почему вы говорите все это именно мне?

— Да потому что мы с тобой давние подружки, — улыбнулась старуха. — Когда дует Черный Ветер, нас водой не разольешь. А когда ветра нет, я по тебе скучаю. Но ты ничего не помнишь, и не могу сказать, что это делает тебя счастливой. Вечно высматриваешь неведомо кого на другой стороне улицы и в темных углах квартиры. То и дело заводишь новые дружбы и так же быстро их обрываешь — все тебе не то и не так. И подолгу смотришься во все зеркала, хоть и считаешь себя некрасивой. Втайне надеешься, что однажды из зеркала вместо твоего отражения выглянет — кто? Правильно, этого ты сама не знаешь. И не узнаешь, пока не придет Черный Ветер. А после забудешь опять.

Стояла как громом пораженная. Чего угодно ожидала от жуткой старухи, но такого поворота предвидеть не могла.

Интересно, как она угадала? Про темные углы и зеркала? Особенно про зеркала. О таком самым близким людям не рассказывают. О подобных вещах вообще не принято говорить. Даже с собой.

Подумала: «А может быть, ей и угадывать не пришлось? Потому что вообще все люди таковы? Одинаковые именно в этом вопросе? Тычемся во все темные щели, заглядываем в зеркала, как в чужие окна, ищем там неведомо что. То, чего нет. И всякий раз обламываемся. И никогда об этом не говорим. Чтобы, не дай бог, не договориться до того, что это — самая правдивая правда о нас. А не безобидное временное помрачение, следствие бесконечного числа мелких стрессов, помноженных на пресловутое экзистенциальное одиночество, которое и есть жизнь».

И тут же устыдилась своих мыслей, словно сумасшедшая бабка могла их прочитать. Пробормотала:

— Я, наверное, лучше пойду. Если вы не против.

— Конечно, — согласилась старуха. — Только еще одно, напоследок. Если однажды — просто из любопытства или еще по какой-то причине — захочешь узнать, что бывает, когда дует Черный Ветер, и станешь всюду носить с собой два заветных камешка, гадая, не пришло ли время совать их за щеку, тебе пригодится моя подсказка. У Черного Ветра много вестников, но самая верная примета такова: уходит боль. Любая. И душевная маята, и телесная мука исчезают, словно не было их никогда и быть не могло. Это, кстати, чистая правда. Боли не существует, она — иллюзия, зато настолько достоверная, что с возрастом все мы начинаем думать, будто боль — единственная правда, данная нам тут. Но под напором Черного Ветра эта иллюзия развеивается первой. А за ней и все остальные. И город погружается в сон, который и есть наша подлинная жизнь. Ради него имеет смысл терпеть всю эту маяту, которая, в сущности, всего лишь топливо для сновидений. Отличное, надо сказать топливо, грех жаловаться.

От старухиных речей кружилась голова. «Господи, помоги устоять на ногах, — подумала Юта. — Просто не упасть. Больше ни о чем не прошу».

— Тяжело тебе со мной, — вздохнула старуха. — Ступай, я тебя больше не потревожу. Все, что надо, ты уже знаешь. Дальше — сама.


Не обманула. Сколько Юта с тех пор ни бегала в «Кофеин» кратчайшей дорогой, старухи в переулке Пасажо не было. Сперва особо не радовалась, памятуя, чем обычно заканчиваются такие светлые периоды: только как следует расслабишься, поверив, что бабку наконец-то заперли в дурдом, а она снова тут как тут. С отвычки еще и жутче, чем обычно. Врагу не пожелаешь. Бррр.

Однако время шло, город взорвался вишневым и сиреневым цветом, одумался, укрылся пыльным зеленым бархатом лета, успокоился, согрелся, потускнел. Начался и закончился отпуск, на который, как всегда, копила полгода, с Рождества, осыпались августовские звезды, за ними — кленовые листья, зарядили осенние дожди, а старухи все не было, и Юта наконец поверила, что ее персональный кошмар остался в прошлом. Больше никаких страшных старух, никакого Черного Ветра, а заодно — Гроба-На-Колесиках и Красной руки.

Явно же одна компания.

Зимой уже почти не вспоминала о старухе и прочей чепухе, а когда вспоминала, снисходительно думала: «Надеюсь, у нее все хорошо, жива-здорова, и родственники в дурдом не упекли, просто перестала караулить меня в переулке Пасажо, потому что… Например, потому что пообещала. Психи тоже умеют держать слово. Некоторые. Кому диагноз позволяет».

Потом и вовсе выбросила ее из головы.


Весна всегда начиналась для Юты скверно, с депрессии или чего-то в таком роде. Знакомые в один голос говорили, это случается от недостатка солнца, просто надо с самого начала ноября не жалеть времени и денег на солярий, принимать витамины, а рождественские каникулы проводить где-нибудь поближе к экватору, тогда настроение останется хорошим, работоспособность не упадет и даже жопа за зиму не вырастет. Ну, не больше чем на полразмера.

Юта с ними не спорила, но и в солярий бежать не спешила, опасаясь, что вреда от ультрафиолета много больше, чем пользы. На Рождество отправлялась к родителям, которые, увы, жили на берегу Балтийского, а не Красного моря. А витамины, конечно, пила. То есть каждую осень покупала большую упаковку и исправно принимала примерно неделю, но уже к началу декабря вряд ли смогла бы вот так сразу отыскать — если бы вдруг о них вспомнила. Что вряд ли.

Да и какой, честно говоря, прок в дурацких витаминах. От витаминов постылая щекастая ряха не станет ангельским личиком, дурацкая работа не обретет смысл, на счету в банке не прибавится ни цента и даже влюбиться — по уши, наотмашь, неосмотрительно, зато взаимно — не выйдет, увы. Хоть всю банку витаминов зараз слопай. С повышенным содержанием кальция, магния и прочей ерунды.

От солярия, кстати, тоже ничего не изменится. И даже трехзвездочные каникулы экономкласса в каком-нибудь Египте не помогут — это Юта пару раз проверяла самолично. Когда была моложе и верила в чудеса.


Очередная весна оказалась совсем тяжелой. Позади была не только на редкость студеная для этих краев зима, но и два вполне безрадостных, наспех начатых, а потом столь же поспешно завершившихся романа, болезнь матери, к счастью не фатальная, но даже на расстоянии вымотавшая душу, пять лишних кило и отвратительная висячая родинка, внезапно выросшая на животе, — надо бы пойти удалить, но некогда, да еще и гнусный внутренний голос гундит: «А зачем?»

И правда, зачем. Проще больше никогда не раздеваться при посторонних.

Свободное от работы время проводила дома на диване, спала по десять часов в сутки, но все равно чувствовала себя усталой и разбитой. Хорошо хоть на еду смотрела почти с таким же отвращением, как на собственное отражение, а то страшно подумать, во что могла бы превратиться. Иногда, собрав волю в кулак, заставляла себя ходить пешком — хотя бы с работы домой. Почти три километра; на самом деле маловато, но гораздо лучше, чем ничего. И кстати, можно придумать какой-нибудь кружной путь. Например, по набережной. Или вообще через Ужупис — когда погода позволяет. Тоска тоской, но хотя бы жопа и пузо замедлят рост, позволят не тратиться на новый гардероб размером больше. Это была бы капитуляция столь сокрушительная, что даже вообразить страшно. «Нет уж, так просто не сдамся, — думала Юта. — Сейчас пофигу, но потом придет лето, суровое время всеобщего взаимного контроля состояния телес, и тогда я наконец оценю свою героическую борьбу».


Камешек со дна реки Нерис выудила во время одной из таких принудительных прогулок по набережной. Он призывно блестел позолоченным солнечной рябью бочком, и Юта подумала — монета. Или брошь, или запонка. Словом, ценная вещь. Невозможно пройти мимо. Почти до локтя закатала рукав куртки, сунула руку в ледяную воду. Дно оказалось даже ближе, чем думала, повезло. Зато добыча… ну уж, какая есть.

Разочарование было столь велико, что демонстративно рассмеялась вслух — а чего ты хотела, детка? Сокровище ей подавай. Размечталась, ишь.

Камешек, однако, не выбросила, потому что вспомнила вдруг нелепые речи старухи из переулка Пасажо. Сейчас, на расстоянии, бабка казалась совсем не страшной. Такое милое, оригинальное сумасшествие, чего там было бояться? Впрочем, трус, как известно, даже при встрече с собственной тенью в штаны наложить готов. Особенно если тень выходит навстречу из-за угла и вежливо говорит: «Доброе утро».

Невольно улыбнулась. Подумала снисходительно: «Да уж, старухин Черный Ветер мне бы сейчас не помешал. Если уж выбирать между ним и дурацкими веселящими таблетками, о пользе которых все уши прожужжали разнообразные добрые люди, пусть лучше будет ветер. Черный, белый, да какой угодно, лишь бы не тосковать. Налетит, а у меня камень уже наготове, в пасти. И я — королева мира, царица идиотов, священная праматерь всех дураков. Впрочем, согласно инструкции, нужно выудить еще один, из Вильняле. Значит, чудесная мистерия отменяется. Даже немного жаль».

Но камень положила в карман. Черт его знает зачем. Наверное, просто трудно выбросить то, что недавно казалось сокровищем, а значит, в каком-то смысле было им.

Хотя, конечно же, не было.


За вторым камнем следовало лезть в Вильняле; делать это Юта, понятно, не собиралась. Той весной ей было по-настоящему плохо, но все же не настолько, чтобы бросаться исполнять инструкцию сумасшедшей старухи. Однако лезть и не понадобилось, камешек ей подарили дети, игравшие на берегу. Точнее, девочка лет семи. Двое мальчишек помладше робко топтались в стороне, наблюдая за процессом.

Сама виновата — шла мимо, увидела детей у самой воды, испугалась, что они свалятся в реку, и зачем-то полезла к ним вниз по откосу. Изгваздала в грязи почти новые замшевые ботинки — ай молодец, героиня, всем службам спасения пример.

Дети, конечно, никуда падать не собирались. Спокойно бродили по берегу в ярких резиновых сапожках, тыкали палками в речное дно, шарили руками в ледяной воде. Видимо, тоже искали сокровища. В их годы кладоискательство — нормальное состояние души. Но это не проблема, с возрастом оно проходит. Почти у всех. Кроме некоторых особо вздорных теток, которым без золота нибелунгов жизнь не мила.

Девочка, белобрысая, тонконогая, отчаянно курносая, сразу же почуяла в незнакомой тетке родственную душу. Протянула пригоршню мокрых пестрых камней — смотри, что у нас есть!

Юта никогда не умела, да и не особо любила иметь дело с детьми, особенно незнакомыми. Не знала, о чем с ними говорить, но старалась быть серьезной и держаться на равных, памятуя, сколь обидными казались ей самой снисходительные шутки и насмешки взрослых. Вот и сейчас присела на корточки, внимательно осмотрела добычу, вежливо похвалила: очень красивые камешки. Хоть в кольца их вставляй.

— Конечно, красивые, — важно согласилась девочка. — Они же драгоценные. Драгоценности некрасивыми не бывают!

И с царственной щедростью предложила:

— Можешь взять себе любой, какой захочешь.

Пришлось брать. От таких подарков не отказываются.

Выбросить камешек сразу было бы свинством. Поэтому сунула его в карман, где уже лежало одно такое сокровище. Удивительное дело, нужные вещи, вроде телефона, кошелька и ключей, если таскать их в карманах, тут же теряются, а положишь какую-нибудь ерунду — камешек, значок или зубодробительную ириску из кафе, — будь уверена, вы вместе навсегда. Бессмысленная фигня переживет любое бедствие, включая войну, чуму, поход на центральный рынок, поездки на городском транспорте в часы пик и падения в сугробы.

Сугробов, впрочем, в обозримом будущем не ожидалось — в городе уже вовсю свирепствовала весна. Будь она неладна.


«Все к тому шло, — будет думать Юта потом. — Все само к тому шло. И пришло, прихватив меня по пути».

По крайней мере, камни из двух рек оказались в кармане как бы по собственной воле, подбирать их намеренно Юта не стала бы. Для того, чтобы осознанно запасаться речными камнями в ожидании Черного Ветра, надо было не просто окончательно слететь с катушек, что, честно говоря, дело нехитрое, но и признать свое безумие свершившимся фактом. И согласиться с ним; более того, пойти у него на поводу. Зато носить камни с собой, не выбрасывая, можно просто по рассеянности. Мало ли ерунды накапливается в карманах курток и пальто между ежегодными визитами в химчистку. То-то и оно.


В тот апрельский день тоска грызла как-то особенно люто, и Юта, обычно полагавшая ежевечерние прогулки от работы до дома тяжкой повинностью, намеренно слонялась по улицам Старого города. Не хотела идти домой. Одиночество, в последние месяцы казавшееся сущим благословением — по крайней мере, никто не дергает, — внезапно стало невыносимым. Лучше бы уж дергали, лучше бы отвлекали от созерцания так называемого внутреннего пространства, темного, пустого и гулкого, как заброшенный склеп, откуда давным-давно вынесли даже останки последнего мертвеца. Не говоря уже обо всем остальном.

Список номеров в Ютиной телефонной книжке был длиннее дюжины пожарных лестниц, поставленных одна на другую. Но позвонить по любому из них означало обречь себя на болтовню, которая и в лучшие времена казалась необязательной, а уж сейчас — совершенно бессмысленной. «Мне есть с кем поговорить, — думала Юта, — и есть кого послушать. А помолчать, обнявшись, совершенно не с кем. И, наверное, не только мне. Так просто не принято проводить время — встретиться и молчать. Даже любовники бесконечно о чем-то говорят, тишина возможна лишь в одиночестве, которое иногда настолько невыносимо, что к черту бы тишину, да вот беда — ни на что кроме нее нет сил».

В городе меж тем кипела веселая весенняя жизнь. На всех углах открыто целовались пьяные от солнца парочки, свежеиспеченные мамаши катили пестрые коляски по булыжным мостовым, застрявшие в пробках водители фальшиво подпевали дорогим стереосистемам, солидные мужчины на ходу расстегивали пальто, осторожно разминая отвыкшие от улыбок рты, длинноногие старшеклассницы зябко ежились в куцых курточках из «Зары», неловко заигрывали с мальчишками, возбужденными, взъерошенными и храбрыми, как оголодавшие воробьи. У тех и других были отчаянные глаза, нежные обветренные губы и тонкие детские шеи.

Юта смотрела на этих мучительно и сладко взрослеющих детей со смесью сострадания и лютой ревности к жизни, которая совсем недавно переполняла ее до краев, с избытком, так же как их сейчас, а потом отвернулась, ни единого обещания толком не выполнив, даже не поцеловав. Еще не ушла насовсем, но уже увлеченно занялась новыми возлюбленными; ясно, что по вечерам неторопливо собирает свои волшебные вещи по тайным углам Ютиного бытия, складывает их в черный, как вечная ночь, чемодан. Процесс необратим, скорое расставание неизбежно.

Осознавать это было так больно, что душевная мука отчасти превратилась в физическую — не то обычная межреберная невралгия, не то сердце сдуру переползло в правую часть грудной клетки, чтобы поболеть там всласть; ай, да какая разница, если лечь поудобней, наверняка тут же пройдет. А все равно лучше эта боль, чем тихая домашняя диванная тоска.

Поэтому даже боль не погнала Юту домой. Вместо этого зашла в первый попавшийся «Кофеин». Этот большой, двухэтажный, на улице Вильняус, любила меньше, чем маленький на Диджои, куда постоянно бегала с работы. Но кофе одинаково хорош во всех, а здесь к тому же полосатые матрасы на подоконниках, можно купить большую порцию латте, выйти на улицу, сесть, закурить, постараться расслабить плечи, глазеть по сторонам — все на тех же девочек и мальчиков, которые так заняты собой, что не замечают чужого внимания. И правильно делают.


Сидела на подоконнике, потягивала кофе с ностальгическим привкусом мороженого крем-брюле, осторожно массировала не на шутку разболевшуюся грудь, рассматривала красивых студенток, облепивших соседний подоконник, прохожих, идущих по своим делам, и хмурых мужчин, вышедших покурить из бара напротив. Вот с кем следовало бы подружиться: за все время эти двое не сказали ни слова, даже смотрели в разные стороны, но явно воздействовали друг на друга весьма утешительно. Их мрачные лица постепенно разглаживались, один под конец даже заулыбался — криво, уголком рта, а все-таки. Каков счастливчик.

Вдруг осознала, что и сама улыбается. И было отчего — острая боль в груди внезапно прошла, уступив место обычному в таких случаях блаженству, которое на самом деле просто отсутствие муки, норма. А все равно, господи, какой же кайф.

«Какой кайф, — думала Юта, подставляя разгоряченное лицо свежему влажному ветру. — Просто счастье. Больше ничего не болит».

«Боли не существует, она — иллюзия» — так говорила старуха из переулка Пасажо. Что ж, безумная или нет, а прожила она достаточно, чтобы узнать о боли все, что может узнать о ней человек. Или почти все. И кстати, старуха утверждала, будто внезапное исчезновение боли — самая верная примета прихода Черного Ветра. Который, по ее словам, не просто дует, а выворачивает мир сновидениями наружу. Интересно, сновидениями наружу — это как?

Зачем-то достала из кармана речные камешки, покрутила в руках, подумала: «Оставлю их здесь, на подоконнике. Кто-нибудь молодой, глупый и хороший решит, что это добрый знак, заберет и несколько дней будет счастлив. Или счастлива — что вероятней. Девочки на такие штуки чаще ведутся. И это понятно — нам труднее живется. Хотя бы потому, что неписаное требование нравиться всем подряд никто, увы, не отменял. Интересно, а зачем? По-моему, в обществе, где физическое выживание одинокой самки больше не ставится под вопрос, нравиться кому ни попадя — ненужное и даже вредное излишество… Ой».

«Ой» — это уже было про камни. Они лежали на ладони, такие прекрасные, словно никогда не были речной галькой, или что там обычно лежит на дне водоемов. Старший (из большой реки, к тому же подобранный первым) снова обрел золотой блеск, заставивший Юту извлечь его из воды. Младший камень, подаренный юной искательницей сокровищ, казался сейчас настоящим самоцветом — не рубином-изумрудом, конечно, но вполне себе драгоценной пейзажной яшмой, из которой и правда не грех сделать украшение.

Несколько секунд Юта смотрела на камни, а потом решительным жестом отправила их в рот. Сказала себе: «Будем считать, что в город действительно пришел старухин Черный Ветер. Если уж у меня наконец-то ничего не болит, а простая и честная речная галька зачем-то меняет цвет среди бела дня. Я, конечно, веду себя как дура, зато теперь самую лютую тоску можно будет объявить просто сном. А потом взять и проснуться. И понять, что все хорошо… А, кстати, и правда, вполне неплохо».

«Неплохо» — это было слабо сказано. От тоски, навалившейся еще в конце февраля и с тех пор ни на миг не ослаблявшей хватку, остались лишь воспоминания. Малоприятные, честно говоря. Но какая разница, если сейчас ее нет. «Это потому, что я веду себя как дура, — сообразила Юта. — У дураков не бывает депрессий, вот в чем штука. Надо иметь в виду на будущее. Пригодится».

Тротуар под ногами дрожал и переливался, улица текла, как течет река — стремительно двигаясь вперед и одновременно оставаясь на месте. Один из мужчин, куривших возле бара, выбросил сигарету и стал взлетать неторопливыми рывками, как воздушный змей. Второй открыл было рот, явно намереваясь спросить: «Ты что творишь?» — но в последний момент передумал, рассмеялся, стал прозрачным и дрожащим, как мыльный пузырь, взмахнул радужной рукой и исчез. Девочки-студентки одна за другой взрывались фейерверками, а потом подолгу, с нескрываемым наслаждением собирали себя заново из разноцветных искр; какой-то серьезный мальчишка смотрелся в живот приятеля, как в зеркало, деловито примеряя все свои лица по очереди, одно за другим. Зацвели выставленные на улицу столы, к ним, как котенок, ластилась лужа, из окна на третьем этаже выглянула любопытная драконья морда, в небе появился первый поющий шар, зальели стеклянные пцы, свеллые тройсеры, как всегда, запрайтились в хуух — кошмар закончился, все наконец-то стало хорошо, вернее, просто нормально. Понятно, логично, привычно непредсказуемо и абсолютно осмысленно, спасибо, Господи, я снова дожила до этого дня.

Юта привычным жестом испепелила ставший ненужным картонный стакан, посмотрела на свои ладони — огненную и ледяную. Подумала: «Интересно все-таки, какой смысл в этих долгих периодах существования без памяти о себе?» Потом, впрочем, вспомнила, какой в этом смысл. И вообще все.

Скомандовала: «Срочно за работу, смотри, что тут творится». Наскоро перечертила несколько искривившихся линий мира, оборванную связала крепким узлом — теперь небось срастется. Решила заодно заняться собой, сколько можно откладывать, сапожник без сапог — это даже не смешно. И осторожно, стараясь не погасить, остудила один из семнадцати звонов небытия над своей левой бровью, чтобы не докучал потом, когда снова наступит штиль. А покончив с делами, вошла в то течение, где восхитительный хаос бытия более-менее упорядочен — ровно настолько, чтобы две подружки могли посидеть в кафе, не беспокоясь о том, во что секунду спустя превратятся под ними стулья.


В первый момент подумала, что Тали еще не пришла, потом поняла, склонилась над зеркальным столом и укоризненно покачала головой — дескать, ну что ты вечно дразнишься, как маленькая.

— А здорово я тебя напугала, скажи? — подмигнуло отражение, точная копия Юты, только глаза не серые, а желтые, в этом вопросе Тали всегда проявляла удивительное постоянство.

— «Черный Ветер! — передразнила ее Юта. — Девочка, девочка, Черный Ветер приближается к твоему дому!» Надо было еще сказать: «Бу-у-у!» — и зловеще на меня напрыгнуть. Чтобы меня на месте кондратий хватил. Чего церемониться.

— Да, это было так удивительно, — согласилась Тали. Она все-таки вылезла из зеркала, со свойственной ей неуклюжей грацией спрыгнула со стола, села наконец рядом. — Видеть, что ты меня взаправду боишься. Ни капли не притворяешься. А все равно с камнями во рту пришла, умничка ты моя. Наконец-то!

— Сказал бы кто, что ты можешь быть такая жуткая, ни за что не поверила бы, — вздохнула Юта. — Впрочем, теперь-то ясно, что не в тебе дело. Просто между человеком и его памятью поставлена надежная стража. Удивительно, как я не чокнулась от твоего бормотания. То есть, конечно, чокнулась, но не очень. В меру. Социально приемлемо, в больницу не упекут… Так странно и смешно сейчас говорить о каких-то больницах и употреблять слово «социально», правда?

— Еще смешнее будет вспоминать о Черном Ветре наяву, — пообещала Тали. — На так называемом «яву». Рехнуться можно с этой терминологией. Зато теперь тебе и в безветренные дни будет весело. Это я твердо обещаю.

## Улица Паупё. Paupio g. Книжная лотерея

> Закричал: «Поймай меня» — и побежал.

> И стал дождь.

> Дождь стоял над городом неподвижной стеной, зато весь остальной мир бегал, мельтешил, метался, суетился. Верещал счастливыми детскими голосами, скрипел тормозами, цокал каблуками устремившихся в укрытия прохожих, хлопал дверями кафе и подъездов, пел телефонными звонками, лаял рассерженными по случаю внезапного купания псами, звенел падающими из рук официантов подносами, галдел птицами, чавкал промокшими кедами.

> И кто-то рявкнул прямо над ухом бегущего:

> «Поймал!»

> Это было так смешно, что почти не страшно.

> Из рукописей Клотильды Забелене

— Извините, могу ли я занять этот стул?

Не люблю, когда ко мне подсаживаются незнакомцы. Удивительно, как много людей не понимают: если человек сидит в кафе один, без компании, скорее всего, он пришел сюда именно ради возможности побыть наедине с собой. Великая роскошь по нашим временам; теоретически ее можно купить, но лично мне по карману только полчаса одиночества в кафе и еще примерно столько же — дома, в ванной.

Однако прямым отказом отвечать невежливо, а врать, будто жду друзей, мне обычно лень, куда проще неприветливо кивнуть, потребовать счет и, оплатив его, удалиться, все равно удовольствие безнадежно испорчено.

Но, матерь божья, как же не хочется вставать и уходить прямо сейчас. Летнюю веранду только открыли, апрельское солнце греет вовсю, ветер прохладен, как льняная простыня, за соседним столиком жизнерадостно щебечет компания студенток в куцых разноцветных курточках, сигарета моя выкурена всего наполовину, да и кофе пока не допит. В чашке еще целых полтора глотка крепкого, кислого эспрессо романо, [23]который подают только здесь, в «Ужупской пиццерии» на Паупё, с видом на бронзового ангела, взявшегося за трубу столь лихо, словно буквально с минуты на минуту начнется долгожданный апокалипсис, бессмысленный дорогостоящий проект под названием «Органическая жизнь на планете Земля» будет наконец завершен, а все мы — уволены без выходного пособия, и, господи, как же это было бы славно.

Ох, что-то я совсем устал.

Но посмотреть, кто собирается нарушить мое уединение, все-таки придется.

Поднимаю глаза и первым делом встречаюсь взглядом с собственным отражением в стеклянной стене кафе. Поспешно отворачиваюсь.

Нельзя сказать, что я себя не люблю. У меня, слава богу, не настолько бурная внутренняя жизнь. Скорее, я просто изрядно себе надоел. Немудрено, мы с моим зазеркальным двойником неразлучны с младенчества, вместе выросли, вместе прошли огонь и воду; до медных труб, впрочем, так и не добрались и уже вряд ли успеем. А теперь я вынужден ежедневно смотреть, как он стареет и постепенно становится все меньше похож на меня. Эту часть сериала я бы с огромным удовольствием промотал или вовсе выключил, но так и не выяснил, куда подевался пульт и был ли он вообще.

Поэтому я отворачиваюсь от угрюмого типа в слишком теплом для апреля сером пальто так быстро, как только позволяет застуженная на весенних сквозняках шея. И вижу наконец, что рядом стоит маленький улыбчивый старичок, щурится не то от солнца, не то от смущения, тянет к себе пустующий стул.

Надо же, а старичок-то знакомый.

Ну, то есть как — знакомый. Просто примелькавшийся. С позапрошлого лета регулярно встречаю его в городе, то тут, то там, обычно в недорогих кофейнях, порой среди ярмарочных лотков на Гедимино и сувенирных киосков на Пилес. Небольшого роста, остроносый, бедно, но тщательно одетый, в круглых, как у Гарри Поттера, очках, зимой и летом в одной и той же джинсовой панаме, всегда с пачкой разноцветных конвертов — не то на продажу, не то еще зачем-то. Пару раз он при мне показывал их каким-то людям, объяснял что-то шепотом, издалека не разобрать. Всегда было интересно, что там.

Вот сейчас и выясним.

> Пришел домой. Долго стирал носки под краном. Один носок постирал два раза, второй только намочил.

> Не заметил.

> Разбил на сковородку три яйца. Долго смотрел на них, думал, почему остаются сырыми? Наконец спохватился: масло! Бросил на сковородку кусок. Но не вспомнил, что надо разжечь огонь. Устал ждать, ушел из кухни.

> Взял книгу, сел на диван, опустил руки, закрыл глаза.

> Так и не заплакал.

> Из рукописей Клотильды Забелене

Радушной улыбкой и жестами показываю старичку, что все стулья этого мира в его полном распоряжении. И, едва дождавшись, когда он усядется, спрашиваю:

— А где ваши конверты?

Разбавляю бесцеремонность лошадиной дозой приветливости. В юности мое обаяние могло сгладить почти любую неловкость; надеюсь, от него еще хоть что-то осталось.

Старичок машинально прикладывает руку к сердцу (и внутреннему карману). Дескать, вот где они. А вслух смущенно уточняет:

— А разве вы уже играли?

— «Играли»? С вами? Нет. Но во что?

— В лотерею. У меня же лотерея. — И таинственным шепотом, каким только в детстве самые страшные секреты рассказывают, добавляет: — Книжная лотерея.

— Ого! Так в конвертах лотерейные билеты? Можно купить билет и выиграть книгу? А где ее потом получать?

— Нет-нет. — Старичок переходит на шепот столь тихий, что мне приходится практически читать по губам. — Книга — уже в билетах. Билеты — и есть книга. Вернее, ее фрагменты. Но целой все равно нет. И, увы, никогда не будет.

И умолкает, напустив на себя вид столь загадочный, что я понимаю: от меня ждут расспросов. Человек просто сгорает от желания немедленно выложить все подробности до единой. Но навязываться, конечно, не станет.

И я милосердно подаю реплику:

— Почему?

Мне, впрочем, действительно интересно.

— Эту книгу написала моя покойная жена. Она всю жизнь сочиняла рассказы. Там, по моим прикидкам, не на одну, а на добрый десяток книг рассказов накопилось. Впрочем, теперь уже не проверишь.

Снова пауза. И я снова спрашиваю:

— Но почему?

— Дожди виноваты. Ну и я, конечно, хорош. Рукописи хранились на антресолях. А крыша прохудилась — как на грех, именно над антресолями, в других местах потолок был сухой, вот я и не тревожился. Года три папки и блокноты в сырости пролежали, пока я не затеял ремонт. Полез на антресоли, а там — заплесневелая бумажная каша. Все пропало. Даже хорошо, что Клотильда не дожила. Это было бы слишком жестоко.

Клотильда, ну надо же. Я, честно говоря, думал, таких имен у живых людей вообще не бывает. Только у книжных персонажей. Да и то из курса зарубежной литературы позапрошлого века.

— Я тогда совсем расклеился. Лег пластом и несколько дней лежал. Думал: в романах часто пишут, что люди умирают от горя, и мне, по идее, теперь тоже положено. Но, как видите, не получилось. Смерть, похоже, брезгует слишком легкой добычей; по крайней мере, меня она брать не стала. Пришлось жить дальше — с такой виной, что хуже не придумаешь. Непоправимой. Как же я подвел Кло! Она-то всю жизнь была уверена, что на меня можно положиться. Говорила: «Ты у меня надежней любой скалы». Бедная. Нашла себе скалу — из чистого талька. [24]Что труд всей ее жизни по моему недосмотру на антресолях сгниет — такое небось и в страшном сне привидеться не могло.

— Ох.

Это все, что мне удается из себя выдавить. Никогда не умел демонстрировать сочувствие. Только испытывать. Как правило, людям этого недостаточно. Но моему собеседнику, похоже, безразлично. Слушаю — и на том спасибо.

— Самое обидное и несправедливое, — говорит он, — что Кло писала отличные рассказы. Были бы скверные, я бы особо не убивался. Все равно, конечно, оставил бы на память, как другие хранят письма и поздравительные открытки. Но погибшие рукописи — совсем иное дело, несоизмеримая ценность… Вы, наверное, думаете, что я пристрастен? Все-таки автор — моя жена. На самом деле как раз наоборот. Близкому человеку обычно прощаешь не больше, а гораздо меньше, чем чужим.

О да. Это я могу понять.

— Я бы, чего греха таить, предпочел, чтобы она вообще никогда ничего не писала. И не в том дело, что Кло совсем не занималась хозяйством. Приходила с работы — и сразу за письменный стол, как медом ей там было намазано. Да и бог с ней, пожарить картошку и погладить рубаху я и сам всегда мог. Хуже другое. Ее никогда не было рядом. Даже когда обнимала меня, мысли витали где-то еще. Далеко-далеко. Мне туда путь был заказан. И вообще всем. При этом проку от ее писательства не было никакого. Я хочу сказать, ее рассказы никогда нигде не печатали. Ну, мы же еще в СССР жили. Вы, наверное, тоже то время застали? Помните, как тогда издавались книжки? И как мало среди них было стоящих. Да и те в основном переводы.

Еще бы я не помнил.

— Может быть, если бы у нас были какие-то полезные знакомства — в издательствах, журналах, да хоть в какой-нибудь газете, — подсказали бы, что делать, с чего начинать, к кому обращаться, и все сложилось бы иначе. Но мы люди простые, я химию в школе преподавал, а Кло в проектном бюро какую-то ерунду чертила. Никаких связей, никаких шансов. Только письма по редакциям могли рассылать — без толку, конечно. «Рукописи не рецензируются и не возвращаются» — так везде предупреждали. Святая правда, не рецензировали и не возвращали, хоть бы раз кто-нибудь две строчки в ответ написал. Но жена не особо огорчалась. Или просто виду на подавала. Говорила: «Не печатают — и ладно, значит, еще не время. Не надо пока людям это читать». Я спрашивал: «А когда будет пора?» — но Кло только отмахивалась. «Может быть, когда-нибудь, после дождичка в четверг, не знаю. Но хорошо бы, конечно, до этого дня дожить». Не дожила. Никогда в жизни ничем не болела, по врачам не ходила, считала себя здоровее всех на свете, а оказалось, слабое сердце, остановилось во сне. Меня утешали — хорошая смерть, не мучилась, не страдала, даже испугаться не успела. Может быть. Только я, знаете, не думаю, что смерть бывает хорошей. Хорошей бывает жизнь, да и то не у всех. И не каждый день.

Киваю. А что тут скажешь.

— Наследник из меня, конечно, вышел хуже чем просто никакой. Времена изменились, и я часто думал — может, теперь кто-нибудь захотел бы напечатать ее рассказы? Не у нас, конечно. Клотильда писала по-русски. Она вообще-то из семьи осевших в Польше французов, но ходила в русскую школу, поэтому болтать могла на четырех языках, а писать — только по-русски, как в детстве научили. Впрочем, все это неважно. Плохо другое: отправить ее рассказы куда-нибудь в Москву или Ленинград я так и не собрался, хотя почтовые адреса русских издательств добросовестно переписывал из всех попадавших мне в руки новых книг. Но прежде чем посылать, рассказы надо было разобрать, убедиться, что все страницы на месте, отдать машинистке, написать какое-то сопроводительное письмо… Честно говоря, я просто растерялся. Не знал, с чего начать. И поэтому все откладывал и откладывал, пока не обнаружил, что на антресолях потоп и разбирать, собственно, уже нечего. Но именно тогда я этим и занялся.

— Стали спасать, что уцелело?

— Ну да. Когда понял, что умереть от горя не так просто, как кажется, взял лупу и принялся разглядывать, что осталось. Некоторые фрагменты вполне можно было разобрать. Я их переписывал в тетрадку. Сам тогда не знал зачем. Просто делал, что мог. Для себя, чтобы хоть немного полегчало.

— И помогло?

— Конечно. Методичная ежедневная работа всегда помогает, даже если не видишь в ней особого смысла. Смысл-то я придумал уже потом, год спустя, когда подвел итоги.

Вздыхает.

— Мне удалось восстановить несколько сотен фрагментов текста. К сожалению, совсем коротких и разрозненных. Ни один рассказ не сохранился полностью. Или хотя бы настолько, чтобы можно было понять, о чем там речь, и дописать недостающее. Сам бы я, конечно, не взялся, но теоретически мог бы найтись подходящий человек. То есть понятно, что не нашелся бы, откуда бы такому в моей жизни появиться, но мечтать-то никто не запрещает. Однако тут и мечтать было не о чем. Слишком короткие фрагменты, по таким не восстановить целого, можно только в собственную историю их как-нибудь вставить, как камешек в браслет. Клотильде такая идея вряд ли понравилась бы. Да и мне самому не очень. И тогда я…

> Языком, узким, как серп, слизывает дождевую каплю с жасминового листа, улыбается, щурится от удовольствия. Говорит, это последняя ночь.

> Почему? Завтра ты уйдешь?

> Качает головой. Говорит, некуда мне уходить.

> Ты умрешь? Я умру? Я перестану тебя любить? Ты не захочешь на меня смотреть? Из темного леса придет сотня лютых врагов, чтобы взять нас в плен и разлучить навек?

> Говорит, ты не слушаешь, ты не слышишь. Не понимаешь. Не последний день — последняя ночь. Не для нас одних — для всех. Солнце взойдет через несколько часов и больше не сядет. И будет свет. Везде будет свет. Мы закроем глаза, но веки станут прозрачными. Мы запремся в доме и опустим шторы, но их унесет ветром. Мы укроемся с головой одеялом, но солнце прожжет в нем дыру. Мы спрячемся в подвале, а он окажется чердаком. Мы скроемся под землей и увидим там небо.

> И как мы будем жить?

> Говорит, а мы не будем жить. Мы будем свет. Это разные вещи.

> Из рукописей Клотильды Забелене

— Что будете заказывать?

Официанты «Ужупской пиццерии» обычно элегически неторопливы. И первого подхода с меню, и заказа, и счета, и сдачи здесь приходится ждать подолгу. Это скверно, когда собираешься одним глотком, как горькую микстуру, залить в себя ристретто и, приободрившись, бежать дальше. И замечательно почти во всех остальных случаях — при условии, что вам нравится сам процесс пребывания в кафе, а еда и напитки — просто повод, посильная плата за вход в магическое пространство пластиковых стульев и полосатых тентов, где время и его умалишенная дочь суета почти не властны над человеком.

Но сколь бы медлительны ни были здешние официанты, рано или поздно кто-нибудь из них непременно вспомнит о вашем существовании. Вот и за плечом моего собеседника вдруг материализовался совсем молоденький парнишка в форменном желтом фартуке.

По смущенному лицу старичка ясно, что делать заказ он вовсе не собирался. Только дать небольшую передышку ногам, поболтать о своих делах со случайным собеседником в моем лице и идти дальше. Чем больше денег у тебя в кармане, тем проще небрежно отказаться от протянутого меню: «Спасибо, пока ничего не нужно, может быть, позже». А человеку, стесненному в средствах, всегда неловко объяснять подобные вещи. Я и сам, увы, не богач, но позволить себе потратиться на вторую порцию кофе все-таки могу, не особо задумываясь. Не самый блестящий итог близящейся к завершению карьеры, но бывает гораздо хуже, я в курсе.

Поэтому спрашиваю:

— Хотите кофе? Или лучше пива? Или чего-нибудь другого? С удовольствием вас угощу.

Не хочу, чтобы он ушел, так и не дорассказав про книжную лотерею.

— Спасибо, тогда лучше кофе, — улыбается старичок. — Если можно, капучино.

И, проводив официанта глазами, шепчет:

— А знаете, еще ни разу так не случалось — чтобы совершенно незнакомый человек вдруг захотел угостить меня кофе. Хотя в последнее время я очень часто захожу в кафе.

— Все когда-нибудь случается впервые, — говорю я, чтобы подбодрить его и сгладить неловкость. И зачем-то добавляю: — Я и сам прежде никого вот так не угощал. Это не в моем духе. Но очень не хотелось, чтобы вы вот прямо сейчас встали и ушли. Считайте, я просто купил дополнительную порцию вашего общества. Выгодная сделка.

— Спасибо. Это очень лестное для меня признание. Но я и сам не хотел уходить. Собирался сказать, что должен сперва дождаться внучку, обычно после подобных объяснений меня оставляют в покое. А в обмен на ваше великодушное угощение могу предложить один билет. Я их как раз по пять литов продаю.

Открываю рот, чтобы вежливо отказаться, но тут же прикусываю язык. На самом деле мне же интересно, что там, в этих билетах, написано. Пожалуй, не настолько, чтобы платить за любопытство пять литов. Но глупо было бы не взять его в обмен на кофе, который уже окончательно и бесповоротно заказан.

Спрашиваю:

— А почему именно по пять литов?

Пожимает плечами:

— Сам не знаю. Назначил цену почти наугад. Ясно было, что просто так раздавать Клотильдины тексты не стоит, люди редко ценят то, что досталось бесплатно. Я прикинул: десять литов — явно дорого, сам даже в лучшие времена не отдал бы столько невесть за что. Один — воля ваша, как-то несолидно. В каком-то смысле даже меньше чем ничего. Значит, пусть будет пять, это как раз средняя цена чашки кофе в приличном кафе, с такой суммой многие готовы расстаться, и в то же время она уже вполне ощутима для кошелька… Я вообще с самого начала пробирался на ощупь. С того момента, как понял, что нужно сделать.

— А что именно вы поняли?

— Единственное, что необходимо всякой книге, — это внимательные и заинтересованные читатели. В идеале как можно больше, но даже один — гораздо лучше, чем совсем никого. Собственно, именно об этом мне следовало позаботиться с самого начала, сразу после смерти Кло. Отпечатать рассказы на машинке, сделать побольше копий. Для начала просто дать почитать знакомым — почему нет? А потом… Ну, совать их прохожим на улице, положим, не метод: испугаются, не возьмут или сразу выбросят. Но, к примеру, оставлять папку с рассказами в кафе или кинотеатре — вполне достойный вариант. Может, кто-нибудь подберет и прочитает, просто из любопытства. Какой-никакой, а шанс. Впрочем, все это имело смысл делать раньше, до потопа, пока рассказы были целы. Сам дурак, сам погубил отличную возможность. И сам должен был найти выход.

> — Дети мои, — говорю я, обнимая их за плечи, левой рукой Эмму, правой — Томаса. — Дети мои, вот вы слушаете меня и наверняка думаете: а чем все закончилось? А оно ничем не закончилось, потому что еще продолжается, и будет продолжаться всегда, и наши с вами маленькие личные истории вплетаются в эту большую, подобно ручьям, которые… Тьфу ты черт, ручьи, впадающие в полноводные реки, — банальность, граничащая с непристойностью, но что прикажете делать, дети мои, я смущен и растерян, имя свое едва помню, потому что…

> На этом месте я прикусываю язык. Наверное, не следует говорить деревянным куклам, что они — деревянные куклы. Возможно, им будет неприятно это услышать. Хотя если бы ко мне пришел Создатель и обозвал меня, к примеру, драным мешком с обезьяньей требухой, я бы совершенно не огорчился, какая разница, что такое я, когда Он — здесь.

> — Какая разница, что такое мы с вами, дети мои, — вдохновенно восклицаю я, обнимая теплые от солнца деревяшки.

> Томас насмешливо хмурится, Эмма тихонько вздыхает, вежливо скрывая зевок.

> Из рукописей Клотильды Забелене

Паренек в желтом фартуке ставит перед нами чашку капучино с корицей и щедрой порцией солнечных зайчиков, отразившихся от мелких блестящих сережек, полумесяцем обрамляющих его левое ухо. Стыдно в таком признаваться, но иногда я почти до слез завидую нынешней молодежи. Красивые, яркие, нарядные, волосы красят кто в зеленый, кто в оранжевый, серьги вешают дюжинами, в уши, брови, нос и вообще куда попало, творят с собой все, что взбредет в голову, а как надоест, переделывают без сожалений. Ужасно жалко, что у нас всего этого не было. А теперь уже поздно начинать, выглядеть это будет крайне нелепо. Все-таки выпендриваться — одно из самых больших удовольствий юности, взрослому человеку это искусство редко дается. Особенно если начинать с нуля.

— Меня осенило, когда я смотрел по телевизору какой-то старый фильм, — говорит мой старичок, придвигая к себе чашку. — Там был большой попугай, который доставал из шляпы шарманщика записки с предсказаниями. Сперва я почти всерьез задумался о подобном варианте, но быстро понял, что не решусь выставить себя на посмешище. А даже если бы решился, шарманка и попугай — тоже из области пустых мечтаний. Где я их возьму? Но сама идея выдавать разрозненные фрагменты текста за предсказания показалась мне плодотворной. Люди, даже образованные и не суеверные, к предсказаниям обычно относятся с повышенным вниманием и интересом. Потому что, скорее всего, конечно, чушь, а все-таки кто знает, как оно там на самом деле, правда?

— Наверное, — киваю я. — Думаю, так и есть. Так это у вас, получается, гадание такое? Не просто лотерея?

— На самом деле я сам толком не знаю, что у меня получилось. И всем говорю разное, — смущенно улыбается старичок. — По обстоятельствам, смотря какой человек. Кому-то обещаю предсказание судьбы, кому-то советую мысленно задать вопрос и получить ответ. А иногда говорю, что моя книжная лотерея — интерактивный литературный проект нового типа. Это я не сам придумал, один прохожий посоветовал, спасибо ему за это, очень удачная вышла формулировка, студенткам особенно нравится… Проще всего с художниками, им всегда можно посулить вдохновляющую игру случая и неожиданную новую тему для импровизации, от такого на моей памяти еще никто не отказывался. Жаль только, что деньги у них редко водятся. Впрочем, художнику или музыканту я могу почти задаром билет уступить, питаю к ним слабость… А некоторым людям я выкладываю все начистоту — вот как вам, например. Иногда хочется просто поговорить.

— Спасибо за доверие. Жаль только, что я небогат. С радостью скупил бы все билеты, чтобы прочитать побольше. И составить хоть какое-то представление о целом.

Старичок качает головой:

— Ну что вы. Мне чрезвычайно приятен ваш интерес, но я бы все равно не продал больше одного билета. Ни за какие деньги. Так нельзя.

— Но почему?

— А вдруг там и правда будет предсказание судьбы? — неожиданно подмигивает он. — Не то чтобы я сам верил, но и никаких надежных гарантий, что это не так, не имею. И как быть человеку, вдруг заполучившему несколько судеб в одни руки? Обычно и с одной-то мало кто справляется. Нет уж, вы как хотите, а такую ответственность я на себя принять не могу.

Мне нравится внезапная перемена его тона. Теперь, когда старичок лукаво улыбается до ушей, вполне можно сказать себе, что печальная история о рукописях его покойной жены — просто часть игры в книжную лотерею. Или даже интерактивного литературного проекта, почему бы и нет. Мне досталась вот такая легенда, а завтра мой новый знакомый будет рассказывать прохожим о ветхой картонной папке с бумагами, найденной в вагоне Калининградского поезда, таинственном голосе, диктующем во сне пророческие фразы, или, предположим, о социологическом эксперименте, в который его втянула родная внучка, та самая, что вечно опаздывает на встречи с дедом в кафе, студентка-отличница, умница и красавица, совершенно невозможно такой отказать.

Вот и хорошо. Множественность вариантов — это то, что я люблю больше всего на свете. В детстве всегда старался не дочитывать до конца самые интересные книжки, чтобы придумывать собственные версии — не финала, а бесконечного развития истории, о которой наверняка известно только одно: она может оказаться какой угодно, если, конечно, у меня хватит выдержки никогда не заглядывать на последнюю страницу.

Иногда удавалось.

— Выбирайте.

Старичок уже покончил с капучино и раскладывает на столе разноцветные конверты. Надо, конечно, брать первый попавшийся, о чем тут думать, но рука моя невольно замирает на полдороге. Потому что — ну а вдруг его билеты и правда предсказывают судьбу? В подобную ерунду я, разумеется, не верю. Что совершенно не мешает мне сейчас взволнованно думать: «А мало ли. Всякое бывает. Кто знает, как оно там на самом деле».

Ну надо же. Не просто взрослый, без пяти минут пожилой человек, а иногда такой удивительный дурак.

И от этого мне становится совсем весело.

Закрываю глаза и беру конверт — не то чтобы наугад, скорее на ощупь. Тот, который показался самым теплым. В детстве всегда так выбирал, и не то удивительно, что совершенно об этом забыл, а то, что сейчас вспомнил.

Конверт оказался бледно-желтым, и вложенный в него листок бумаги с текстом, отпечатанным на пишущей машинке, тоже.

> Белая улитка, розовая улитка, зеленая улитка.

> Мирра лепит улиток.

> Это глупо, потому что завтра ярмарка. Улиток там не продашь. Вместо них следовало бы налепить ярких брошек и вынести завтра полный поднос, старшеклассницы и взрослые дамы в цветастых платьях сметают их на бегу, не останавливаясь, не задумываясь, сколько ни вынеси, все разберут. Ни тем, ни другим совершенно не нужны улитки. И вообще никому.

> Белая улитка осторожно высовывает рожки. Белая улитка смотрит на мир. Белая улитка находит, что он хорош. Белая улитка начинает ползти. Розовая улитка тоже ползет. И зеленая улитка ползет. Интересно, куда?

> Это глупо, потому что глиняные улитки не могут ползать. Это глупо, потому что на улице еще холодно. Это глупо, потому что это очень глупо.

> Синяя улитка, желтая улитка, лиловая улитка.

> Мирра лепит улиток.

> Синяя улитка ползет, желтая улитка ползет, лиловая улитка ползет.

> Мирра лепит.

Офигеть. Вообще все про меня, слово в слово! Только ярмарка у нас все-таки не завтра, а в воскресенье. То есть через два дня. Но вряд ли это важно, потому что я уже неделю, забив на все дела, не разгибаясь, леплю и крашу глиняных улиток. Понятия не имею, что с ними потом делать, но леплю все новых и новых. Совершенно невозможно остановиться. То есть теоретически еще и не такое возможно. Но о-о-о-очень не хочется. Даже чтобы выскочить на полчаса в любимое кафе, пришлось сделать над собой страшное усилие, переодеваться было труднее, чем зимой рано утром на занятия идти, вот честное слово. При том что погода сегодня вообще невероятная, и кофе хотелось ужасно. И есть, кстати, тоже. Надо бы на обратной дороге хлеба купить. По идее какая-то мелочь у меня после оплаты счета еще останется. Хоть и меньше, чем планировалось… Ай, ладно. Книжная лотерея — это оказалось ну о-о-о-очень круто! Настоящим гаданием текст про Мирру и улиток, конечно, считать нельзя. Скорее констатацией факта. Но все равно — ничего себе совпадение! И дед отличный. Прям даже жалко, что я не его выдуманная внучка.

Кладу желтую бумажку обратно в конверт. Говорю:

— Слушайте! Вообще все правда, один в один: сижу сейчас целыми днями в мастерской, леплю дурацких улиток вместо того, чтобы заняться делом. Представляете?! А можно оставить бумажку себе? Очень хочется. Не знаю почему.

— Конечно, — кивает дед. — Вы же купили билет. Следовательно, он — ваш. Навсегда.

Прячу конверт в сумку, заодно достаю кошелек. Эспрессо романо и капучино — это восемь пятьдесят. Кладу на стол девять литов. Вопреки опасениям, у меня остается еще семь с чем-то. Уже что-то. Вполне можно жить. Особенно если хоть на один вечер оторваться от улиток и все-таки сделать что-нибудь на продажу.

Ай, ладно. Как пойдет.

Говорю:

— Спасибо вам. Здорово получилось! Но мне пора бежать. Работы до фига. Ой. В смысле много.

— Конечно, — улыбается продавец книжной лотереи. — И вам спасибо, барышня. Очень рад знакомству. Возможно, еще увидимся.

— Наверняка. Чтобы в этом городе не встретиться, надо о-о-о-очень постараться!

Поднимаюсь, и оба моих отражения — прозрачное, в стеклянной стене пиццерии, и темное, плотное, в зеркальной витрине супермаркета IKI, — вскакивают одновременно со мной. Застегивают новенькие лоскутные пальто, встряхивают изумрудно-зелеными волосами, вздергивают подбородки. Им тоже пора по домам. У нас очень много работы.

## Улица Радвилу. Radvilų g. Трое в лодке, не считая Гери и Фреки

Оми, Гери и Фреки всегда приходят первыми. Оми занимает место на веранде «Старой лодки» — то есть под ярко-зеленым тентом на тротуаре улицы Радвилу. Здесь у него есть любимый стол, крайний справа от входа. Летом стол преданно ждет Оми, прикрывшись табличкой «Зарезервировано»; зимой специально для дорогого гостя на улицу выносят газовый обогреватель в форме гигантской поганки. В помещение Оми не заходит ни при каких обстоятельствах. Дело не в собаках, с которыми он неразлучен, — и владелец, и посетители «Старой лодки» с радостью приплатили бы за возможность оказаться в обществе двух дружелюбных голубоглазых волчат. Обаяние всех хаски неотразимо, но псы Оми даже на фоне своих сородичей — нечто выдающееся, к ним сбегаются с подношениями не только заскучавшие клиенты, готовые по случаю счастливого знакомства распрощаться с последним свиным ухом, но и раскрасневшиеся от кухонного жара повара, прознав об их очередном визите, несут лучшие филейные обрезки. Оми кормлению псов не препятствует, полагая, что радость важнее дисциплины. Вечно голодный Фреки ловит угощение на лету, тщетно жадина Гери пытается ухватить его долю, предусмотрительно придерживая свой кусок лапой, этот трюк у него никогда не проходит. Но Гери с оптимизмом смотрит в будущее — когда-нибудь да получится. Главное — не оставлять стараний.

Поэтому дело не в собаках, а в трубке. Оми всегда выходит из дома, тщательно окутав голову облаком ароматного дыма, с неизменной пенковой трубкой в зубах. Она, похоже, вообще никогда не гаснет; по крайней мере, Оми на моей памяти еще ни разу не прерывал игру, чтобы вычистить и заново набить трубку, а дым при этом исправно клубится, как бы мы ни засиделись. Не понимаю, как ему это удается. Тайна за семью печатями, сорок три тысячи восемьсот двадцать девятый пункт в моем неполном пока списке чудес этого света, на составление которого я ухлопал уже добрую дюжину лет, несколько сотен блокнотов и столько же — строго по одному на блокнот — карандашей.


Санн всегда приходит сразу вслед за Оми. Буквально десять секунд спустя, как будто нарочно пряталась где-то рядом за углом, высматривая, когда он появится, лишь бы не усаживаться за стол первой.

Санн среднего роста и сложения, но поначалу всем почему-то кажется очень высокой и тонкой, как натянутая струна. У нее смуглая кожа, густая копна вьющихся пепельных волос и глаза, серебристые, как озера в пасмурную погоду.

Санн всегда одета так тщательно, что кажется — она начинает продумывать свой гардероб чуть ли не за неделю до встречи. На самом деле Санн всегда собирается впопыхах, но на результате это не сказывается — ни одной случайной детали, все на своих местах. Если одна из ее прядей выкрашена в зеленый цвет и заплетена в косицу, значит, из-под многослойной цыганской юбки рано или поздно покажется соблазнительно тонкая щиколотка, обтянутая таким же зеленым чулком. А узор на одной из бусин ее браслета, можно не сомневаться, в точности повторяет рисунок, вышитый по краю шали. И так далее.


Я же неизменно опаздываю на каждую встречу; причиной тому не безалаберность, а пунктуальность. Просто я знаю, что Оми нравится приходить первым, а Санн обожает являться сразу следом за ним. И мне совсем не трудно прийти на четверть часа позже, дать этим двоим спокойно помолчать о разных вещах, которые в моем присутствии пришлось бы обсуждать вслух.


Собравшись наконец вместе, мы заказываем напитки. Оми пьет светлое пиво, Санн — брусничную воду, а я беру джин-тоник и еще целый стакан колотого льда. За игрой мне всегда жарко, даже зимой, даже если забыть дома шарф и сесть подальше от обогревателя.

После того как на столе появляются стаканы, Оми достает из кармана колоду карт. Всякий раз новую, еще в упаковке. Не то чтобы мы не доверяли друг другу, просто Оми любит покупать карты, Санн — их разглядывать, а мне все равно.

Мы играем в рамми; [25]из множества вариантов этой игры мы выбрали нечто похожее на рамми-пятьсот — такая же запись заработанных и штрафных очков, два джокера в колоде, возможность брать любую скинутую карту, а не только верхнюю. Но сдача у нас по тринадцать карт, как в каллуки. И стоимость туза в любой комбинации пятнадцать очков. И еще некоторые нюансы.


Конечно, мы делаем ставки. Скучно играть, как говорится, «на интерес». Но и на деньги — вполне бессмысленно. Оми настолько к ним равнодушен, что даже не знает, богат он или беден; Санн слишком щедра и, чего доброго, может начать поддаваться ради удовольствия сделать нам подарок. Что до меня, я-то как раз не против заработать хорошей игрой, но всему свое время и место. Наши ставки привлекают меня куда больше.

Потому что мы играем на людей.

Каждый, кого волей случая занесет на улицу Радвилу, пока мы сидим на веранде «Старой лодки», может оказаться ставкой в нашей игре. А может и не оказаться. Тут требуется точность, надо пройти мимо «Старой лодки» в тот момент, когда один из нас тасует карты перед очередной сдачей.

А еще надо нам понравиться.

Победитель — тот, кто первым выложит все карты на стол, — может рассказать о назначенном ставкой прохожем что взбредет в голову. Давать волю воображению не возбраняется; впрочем, сохранять сдержанность тоже не считается дурным тоном. Если у кого-то из проигравших наберется больше очков, чем у победителя (при игре в рамми такое случается), он может делать уточняющие замечания и даже вносить поправки. Но мы стараемся не злоупотреблять этим правом.


Я тасую карты. Мимо идет невысокая миловидная женщина в сером льняном костюме. Переглядываемся. Я вопросительно поднимаю бровь. Санн неопределенно взмахивает рукой — дескать, будь что будет. Оми кивает: годится.

Можно сдавать.

Оми берет карты по одной, по мере того, как они ложатся на стол; он хмур и безмятежен, как всегда во время игры. Санн сгребает по несколько штук зараз, щурится, разглядывая добычу, и адресует мне традиционный укоризненный взгляд — дескать, мог бы сдать и получше. Это вовсе не означает, что карты действительно плохи. Окажись у нее на руках полдюжины джокеров вперемешку с тузами, укоризны во взоре не убавилось бы ни на йоту.

Закончив сдавать, я беру свои карты и торжествующе улыбаюсь. Вовсе не потому, что они мне так уж нравятся, скорее наоборот. Просто кто-то из игроков должен улыбаться после всякой сдачи, и пусть это буду я, у меня, говорят, неплохо получается.

Впрочем, итог все равно предрешен. Первую сдачу у нас всегда выигрывает Оми. Это тоже своего рода традиция. Дальше игра может пойти как угодно, но первая сдача всегда его, не знаю уж почему.

— Все-таки очень неприятно с тобой играть, — говорит Санн, подсчитывая штрафные очки. — И сам ты только на первый взгляд милый человек. А на самом деле очень неприятный!

Оми ухмыляется, затягиваясь трубкой. Ему нравится, когда проигравшие делают вид, будто сердятся. От меня в этом смысле толку немного, зато на Санн всегда можно рассчитывать.

Оми никогда не торопится. Вот и сейчас он медленно перебирает карты, медленно складывает вслух: «Сорок шесть плюс девять. Пятьдесят пять?» Дождавшись от меня подтверждения, продолжает: «Пятьдесят пять плюс одиннадцать…» Назвав окончательную сумму, непременно перепроверяет, наконец веско повторяет результат: «Сто сорок три».

— Неприятное какое число, — завистливо вздыхает Санн.

— Ну же! — не выдерживаю я.

Но Оми молча пыхтит трубкой. Думает.

— Однажды наша женщина в сером, — наконец говорит он, — найдет на улице старую книгу без обложки и нескольких первых страниц; следовательно, без имени автора. В этой книге будут детально описаны судьбы… ну, скажем, восьми человек. И подробно рассказано, как каждый из них может избежать ожидающих его неприятностей, а в некоторых случаях — преждевременной гибели. Сперва женщина в сером решит, будто в руки ей попал чрезвычайно оригинальный роман, не похожий на все, что она читала прежде. И даже предпримет ряд усилий, чтобы узнать имя автора, — увы, безрезультатно. Зато однажды она случайно познакомится с одним из персонажей. Сперва будет удивляться и радоваться полному совпадению имени и биографических деталей. Но после того, как новый знакомый погибнет в возрасте сорока трех лет при обстоятельствах, полностью соответствующих предсказанию, женщина в сером проведет в раздумьях бессонную ночь. Потом еще раз внимательно перечитает книгу и составит список — в какой последовательности надо разыскивать ее персонажей. То есть кому из них серьезные неприятности угрожают в ближайшее время, а кому еще не скоро. Начнет подтягивать порядком забытый немецкий язык и с нуля учить испанский — чтобы, когда придет время, иметь возможность объясниться. Поскольку она не настолько богата, чтобы нанимать частных детективов, возьмется за поиски сама. Нечего и говорить, что жизнь ее полностью изменится, заполнится новыми знакомствами и удивительными приключениями. Шесть лет спустя все персонажи будут предупреждены и, следовательно, вооружены, а наша героиня обнаружит себя где-нибудь у черта на куличках. Ну, предположим, на острове Антигуа, чего мелочиться. Загорелой, похорошевшей, очень счастливой и по уши влюбленной — в кого именно, оставляю на ее усмотрение. Но в целом — вот такая картина.

— Ну ничего так дамочка развлечется, — киваю я.

Оми знает меня не первый год. Он в курсе, что мое «ничего так» дорого стоит. Высший балл. Отсутствие подлинного восторга я легко и охотно маскирую одобрительными формулировками. А когда по-настоящему зацепило, становится не до церемоний. Это не поза, а просто устройство организма, внешнее поведение никогда не соответствует внутреннему состоянию, самому смешно.

— По-моему, ты сделал этой женщине в сером королевский подарок, — вздыхает Санн. — Я ей почти завидую.

— Сперва чуть не сглупил, — смущенно признается Оми. — Думал просто сделать ее королевой бабочек. Ну, чтобы бабочки слетались к ней отовсюду и порхали вокруг ее головы, куда бы она ни пошла. Но вовремя опомнился. Решил, что было бы нечестно вот так запросто решать за всех здешних бабочек, как им себя вести. В конце концов, бабочки — не ставка. И какого черта, раз так.

— Было бы красиво, — неуверенно говорит Санн.

— Ты тасуй давай, — говорю я. — Руки уже чешутся отыграться.

— Да ладно тебе. Чешутся — ишь.

Оми любит и умеет держать паузы, и с этим, увы, ничего не поделаешь.


Тасовать, теоретически, можно очень долго. Хоть до самого вечера. Улица Радвилу — не то чтобы главная пешеходная магистраль. И даже не второстепенная. Если называть вещи своими именами, тут вообще почти никто не ходит. Туристы сюда не забредают, да и среди местных желающих срезать путь от улицы Тилто до набережной или в обратном направлении совсем немного. Хорошо, что хозяин «Старой лодки» с самого начала сделал ставку на формирование круга завсегдатаев, не особо рассчитывая на случайных клиентов, а то бы давным-давно разорился, и где тогда, скажите на милость, мы бы собирались.

Впрочем, нам-то как раз грех жаловаться, дольше нескольких минут на моей памяти ждать не приходилось. Вот и сейчас, стоило Оми наконец взять карты в руки, как на Радвилу появились сразу трое прохожих. Мальчик с рыжим сеттером на поводке, рано облысевший клерк в темно-синем костюме и старушка с кошелкой, едва ковыляющая на опухших, негнущихся ногах. Из кошелки торчат букеты, составленные из полевых и садовых цветов. До проспекта Гедиминаса, где она обычно торгует, любой из нас, не спеша, дошел бы отсюда минут за пять, а она будет добираться не меньше часа. Но ничего, добредет. А потом, собрав скудную выручку, обратно. И так все лето и осень, ни единого дня не пропуская. Потому что — надо, точка. Снимаю шляпу.

— Бабка явно не из тех, кто легко сдается, — говорю я вслух. — Другие в таком состоянии даже во двор на лавке посидеть не выбираются, а эта — ишь, цветы продавать ходит. Она мне по душе.

— Мне тоже, — кивает Оми. — К тому же у мальчишки жизнь и без нас вполне интересная.

— А лысый лично мне совсем не нравится! — встревает Санн. — Но не потому, что лысый. А… А потому что!

— Спасибо, что объяснила, — вежливо говорю я. — Теперь все наконец стало ясно.

— Но ведь действительно ясно, — ухмыляется Оми. — Не придирайся.

И начинает сдавать.

Санн, как всегда, бурно возмущается его удивительной способностью сдавать ей исключительно неприятную дрянь. Однако это не мешает ей выкладывать комбинацию за комбинацией. Еще немного, и на столе закончится место. Это досадно, мне хотелось бы выиграть старуху. Санн наверняка уже сочинила для нее добрую дюжину прелестных девчачьих историй об обретении молодости, усыновлении чудесного младенца, случайной встрече с былой любовью или внезапной горячей дружбе с королевой местных фей. Старушке, скорее всего, понравится, но лучше все-таки доверить это дело мне. Честное слово.

Словно бы в ответ на мои мысли, Санн, а затем и Оми сбрасывают ровно те карты, которые мне требуются. И я — оп-ля! — заканчиваю первым. К их нескрываемой досаде.

— А я тебе так верила, — скорбно говорит Санн. — Так верила. Как самому родному человеку. Замуж бы пошла, если бы позвал, вот честное слово! Но уж теперь-то ни за что не пойду. Теперь я тебя знаю! С самой, заметь, неприятной стороны.

Подсчет, впрочем, показал, что очков у Санн больше чуть ли не вдвое. Но это как раз ничего. Ее подсказки дела не испортят. Мою историю вообще ничем не перешибешь.

— Ну, во-первых, — небрежно говорю я, — ясно, что никакая это не бабка. А джинн. Заключенный разгневанным и хитроумным господином в сосуд из плоти, а не из меди, как делали прежде.

— Боже! — Санн картинно хлопает себя по лбу. — Ну конечно! Как я сразу не догадалась.

— И сколько тысячелетий ему еще так шаркать? — озабоченно спрашивает Оми. — Джиннов обычно надолго проклинают.

— В том-то и штука, что господин решил мерить срок заключения не годами, а шагами, — торжествующе говорю я. — Обрек беднягу сделать сто тысяч шагов, понадеявшись, что в таком ветхом теле он и тысячи не одолеет. Но наш джинн проявил стойкость и обретет свободу уже сегодня, как только…

Я собирался сказать: «Как только свернет за угол», — но Санн меня перебила. Что ж, имеет право.

— Как только продаст последний букет, — восхищенно выдыхает она. — Отдаст его, предположим, какому-нибудь унылому умнику, который с пяти лет полагает, будто знает, как устроен мир и чего от него ждать. Сделает шаг в сторону — скажем, чтобы взять свою кошелку. И это окажется самый последний шаг! И джинн метнется в небо огненным столбом, прямо у всех на глазах. Представляете, какой переполох поднимается?! Кто-то завизжит, кто-то перекрестится, кто-то пустится наутек, завоют псы и заревут младенцы, а охранник магазина «Зара» позвонит в полицию, но в целом обойдется без особых жертв. И то-то наш умник попляшет!

— Поправка принимается, — говорю я. — Так даже лучше. Спасибо, Санн.

— Весело, — резюмирует Оми, затягиваясь трубкой.

В его устах «весело» — это даже круче, чем «ничего так» в моих.

— А теперь я сдаю, — объявляет Санн. — Давай сюда карты.


Санн всегда тасует долго. Ей просто нравится это занятие, и улица Радвилу послушно пустует, сколько заблагорассудится Санн. Наконец из-за угла выходит высокий мужчина с этюдником. Одетый при этом, как солдат великой армии какой-нибудь неведомой, но прекрасной страны: камуфляжные штаны и такая же кепка, украшенная пучком попугайских перьев, изрядно вылинявшая на солнце оранжевая майка и высокие ботинки цвета берлинской лазури. Коротко стриженые темные волосы выкрашены в тон ботинкам; в целом композиция более чем удалась. И кому, как не Санн, ее оценить.

— Он прекрасен, — вздыхает Санн. — Я его хочу.

— Сперва тебе придется его выиграть, — хладнокровно замечает Оми.

Санн снова вздыхает и начинает сдавать карты.

Но в этой партии снова везет мне.

— Вот это уже совсем нечестно! — возмущается Санн. — Я тут сижу, такая красивая. А ты у меня выигрываешь и выигрываешь. Лукаво! Вместо того, чтобы простодушно проиграть.

— Да я бы с радостью, дорогая. Но ты сама сдала мне все эти замечательные карты. Своими руками. Они не из моего рукава.

— А кто тебя знает, — ворчит Санн. — Ладно уж, давай, рассказывай. Только чур моего прекрасного мальчика не обижать! Смотри мне!

— Да кто ж такого обидит, — говорю я. — На следующей неделе твой прекрасный мальчик найдет на холме калейдоскоп фей, узоры которого, как известно, повторяют самые прекрасные фрагменты невидимых человеческому глазу миров, причем в ритме, наиболее благоприятном для смотрящего, что делает их притяжение совершенно неодолимым. Художник подберет вещицу, чтобы подарить соседскому ребенку, глянет одним глазом и пропадет — известно, что бывает с людьми от фейских игрушек. Но ничего страшного не случится. Потому что у него есть… Ну, предположим, очень надежный друг. Который придет, встряхнет, приведет в себя, заставит поесть. Для чего еще и нужны друзья. А потом сам заглянет в калейдоскоп. И тоже пропадет, потому что ничего прекрасней откроющихся ему переменчивых узоров нет на этой земле. Но тут уж наш художник приведет друга в чувство. Так и будут проводить время, пока не привыкнут к ослепительной красоте настолько, что смогут сами, добровольно от нее отрываться, когда пожелают. И никто не умрет от истощения, сжимая в скрученной судорогой руке волшебный калейдоскоп. Хотя с иными счастливчиками подобное порой случается. Но самое главное, конечно, не это, а…

— Художник станет рисовать увиденные узоры? — перебивает меня Санн.

Не выдержала. Ее можно понять и простить. Тем более что это не подсказка, а догадка. Причем совершенно верная.

— Он даже выставку этих картин устроит, — говорю я. — Год-полтора спустя, чего тянуть. И узоры калейдоскопа фей увидят так много людей, что на трижды трех калькуляторах сосчитать невозможно. И все останутся живы, потому что картина — это все-таки умеренно волшебный объект. Оторваться трудно, но можно. А вот забыть уже не получится. Никогда. И после этого мир окончательно изменится к лучшему. Хотя даже и не знаю, куда еще.

— В мире, действительно изменившемся к лучшему, я буду выигрывать у вас хоть иногда, — ворчит Санн.

Впрочем, она совершенно довольна. Ее любимчик пристроен наилучшим образом. Угодить Санн очень просто, было бы желание. У меня оно обычно есть.


Пошел второй круг, снова моя очередь сдавать. Псы Оми, успевшие собрать дань со всех завсегдатаев «Старой лодки», угомонились, вернулись к хозяину и улеглись под стол подремать. Теплая тяжелая голова Фреки доверчиво лежит на моей ноге. Я стараюсь сохранять неподвижность и тасую карты. А по улице Радвилу ковыляет юная девица на таких высоченных каблучищах, что ее променад больше похож на цирковое выступление, чем на обычную прогулку. Мы с Санн, переглянувшись, взрываемся от безмолвного хохота, а Оми говорит:

— Она сумела вас развеселить, а это — немалая заслуга.

— И то верно, — киваю я. — Годится.

Эту сдачу наконец-то выигрывает Санн.

— Пустяковый, конечно, успех, — с наигранной сдержанностью говорит она. — Но все равно хорошо. Наконец-то мне стало приятно с вами играть. И вы даже кажетесь мне, не побоюсь этого слова, милыми. Хотя я знаю вас не первый год. И могла бы не питать иллюзий.

— Не тяни, — говорит Оми. — Что с барышней?

— О, с барышней все прекрасно, — улыбается Санн. — Я как ее увидела, сразу поняла, что каблуки — это не следование моде, а домашнее задание.

И умолкает. Такая уж у нашей Санн манера рассказывать. Еще и удивляется, что никто не понимает ее с полуслова. Словно живет в мире, где все без конца занимаются чтением мыслей друг друга. А вслух говорят, только если хотят продемонстрировать красивый тембр голоса — глядите, как я умею.

Впрочем, почему «словно».

— Что за задание? — хмурится Оми.

Я пока помалкиваю. Но тоже хмурюсь.

— Ну как же. Девочка учится пению. У нее очень хороший учитель. Немного эксцентричный, но кто без греха? Порой он дает ученикам необычные домашние задания, на первый взгляд не имеющие никакого отношения к певческому мастерству: станцевать в супермаркете, переправиться на плоту через реку, добраться автостопом до моря или вот, к примеру, прогуляться на каблуках непривычной высоты. Учитель уверен, что все это благотворно влияет — и на голос, и на всего человека целиком. И он совершенно прав! Если только сидеть дома и петь, легко упустить самое главное.

— Что именно? — хором спрашиваем мы.

— Ну как — что? Весь мир. Для того и домашние задания. Чтобы человек был то весел, то растерян, то смущен, то беспричинно счастлив. И всегда немного настороже. Потому что никогда заранее не знаешь, что тебе велят отмочить завтра. И как ты станешь выкручиваться. Когда ты певец, а значит, весь, целиком — музыкальный инструмент, надо быть готовым к постоянным переменам. Иначе как же из тебя сделается музыка?

— И не только музыка, — кивает Оми. — А вообще все. Спасибо, дорогая. Напоминай нам об этом почаще.

Обрадованная его похвалой, Санн безропотно соглашается считать следующей ставкой толстого мужчину в неопрятном джинсовом комбинезоне, подходящем разве только для домашнего спектакля про Карлсона. Хотя сказать, что такие ей не нравятся, — все равно что назвать пустыню детской песочницей. Недопустимое преуменьшение.

И даже когда Оми выигрывает с разгромным счетом, то есть оставив нас обоих с полусотней штрафных очков на брата, она великодушно пожимает плечами — повезло, бывает. А ведь какую шикарную сиротскую песнь могла бы завести.

— Ну и что такого интересного может случиться с этим толстяком? — нетерпеливо спрашивает Санн. — Рассказывай!

Торопить Оми, конечно, бесполезно. Он курит и молчит, молчит и курит, выпускает сизый дым аккуратными овальными кольцами. Наконец говорит:

— Готов спорить, через год ты его не узнаешь. Впрочем, у вас немного шансов встретиться. Потому что уже через неделю этот человек отправится в свое самое первое путешествие. Которое, по моим прогнозам, затянется на долгие годы.

— Что за путешествие?

— Его можно было бы назвать кругосветным, но, точности ради, следует сказать, что и кругов, и источников света будет великое множество. Хотя сам он поначалу запланирует совсем простой непродолжительный марш-бросок — к ближайшему теплому морю и обратно. Оно и к лучшему, когда впервые в жизни решаешься оторвать наконец задницу от дивана, не стоит вот так сразу признаваться себе, что это — навсегда. А то рухнешь с перепугу назад, и привет.

— Совсем-совсем впервые в жизни? — спрашиваю я. — То есть мужик до сих пор вообще никуда из Вильнюса не уезжал?

— Не дальше бабкиного хутора в Малетай. За всю жизнь, то есть сорок с лишним лет, даже до Клайпеды ни разу не добрался. И в Каунасе не был, хотя он всего в ста километрах отсюда, не о чем говорить.

— Во дает. Как же он умудрился?

— Тоже мне хитрость. Бедность, лень и мечтательность. Вполне обычное сочетание, таких людей на самом деле полным-полно.

— Я имею в виду, как он умудрился вырваться?

— А. Тогда следует употреблять будущее время. Вырвется он, как я уже сказал, только неделю спустя. Хотя, конечно, процесс уже давно запущен. Работу он потерял месяца три назад, жена ушла еще в позапрошлом году. День рождения был на минувшей неделе; обычное в таких случаях подведение итогов оказалось, мягко говоря, малоутешительным. Но решающее событие еще впереди: через пару дней он случайно подслушает разговор девочек-студенток. Обычная болтовня о том, кто как провел лето. Одна ездила автостопом в Париж, другая таким же способом добралась аж до Барселоны, третья не любит жару, поэтому колесила по Норвегии. И это окажется благословенной последней каплей: какие-то пигалицы, можно сказать, владеют миром, а я?! К тому же идея автостопа, позволяющая путешествовать без затрат, прежде просто не приходила ему в голову. В первые дни он, конечно, будет отчаянно стесняться. Но быстро войдет во вкус.

Оми задумчиво улыбается, затягивается трубкой; кольцо дыма застывает над его головой, как сбившийся набекрень нимб. Но мы с Санн пока помалкиваем. Нам кажется, что продолжение воспоследует.

И точно.

— Этот человек, — говорит Оми, — пока скромно мечтает когда-нибудь добраться до побережья Черного моря. И не знает, во сколько морей и океанов ему предстоит окунуться. Но главное, конечно, не это. Куда важнее, как много нового он узнает о самом себе. Выяснит, что довольно смел и удивительно щедр для человека, который большую часть жизни экономил даже на еде. Что умеет на ходу придумывать увлекательные истории, а если понадобится, внимательно слушать чужие исповеди. Что на редкость удачлив в любой игре и памятлив на слова чужих языков. Что не боится тяжелой работы и не устает от нее. Что нравится некоторым женщинам и легко находит общий язык с детьми. И еще великое множество разных вещей, о которых не подозревал, пока сидел дома. Жизнь его, таким образом, приобретет смысл столь ослепительный, что можно станет бродить по лесу без фонаря, даже в новолуние. Если бы я был не собой, а кем-то другим, я бы сейчас ему позавидовал.

— Впечатляет, — задумчиво кивает Санн. — Вот оно, значит, как обернется.

— Между прочим, — твоя очередь сдавать, — говорит Оми. — Смотри, кстати, какая хорошая девочка идет.

— Я еще тасовать не начала, — смеется Санн. — Куда ты спешишь?

— Я-то не спешу. Просто девочка очень хорошая.

А кстати, да. Отличная девчонка. Легкая и прохладная, как сентябрьские сумерки. Стройная, длинноногая, с тонкими щиколотками и запястьями. Из тех редких красавиц, которые совершенно не придают значения собственной внешности, а комплименты встречают с искренним недоумением. Мало ли, кто как выглядит, подумаешь, какие пустяки.

— Ладно, ладно, уговорили. — Санн перемешивает карты прямо на столе, сгребает и начинает сдавать.

Открыв карты, я, конечно, торжествующе улыбаюсь. Но только потому, что считаю своим долгом блюсти традицию. Однако Гери, неожиданно вылезший из-под стола поразмяться, кладет голову мне на колени и, невольно подглядев дикий набор разномастных троек, восьмерок и валетов, окружающих одинокий пиковый туз, начинает жалобно поскуливать.

— Ты чего, дружище? — удивленно спрашивает Оми.

«Вот уж действительно, — думаю я. — Чего скулить, тут плясать впору. От радости, что эти карты сдали не тебе».

Псу это, видимо, тоже пришло в голову, потому что он внезапно успокоился и, сладко зевнув, снова нырнул под стол. От греха подальше.

— Надеюсь, на руках у вас обоих такая же неприятная дрянь, как у меня, — вздыхает Санн. — Просто ради торжества справедливости.

И тут же выкладывает три туза. Ничего себе «неприятная дрянь».

— Ах ты бедняжечка.

Оми укоризненно хмурится, но это совершенно не мешает ему выкладывать одну комбинацию за другой. И только я сижу как дурак, с кучей бесполезных карт на руках.

Впрочем, партия оказалась долгой. И даже мне, как выяснилось во второй ее половине, грех было жаловаться. К тому времени, как Оми, торжествующе хмурясь, избавился от последней дамы, мы с Санн успели занять комбинациями не только свою часть стола, но и один из пустующих стульев. На руках осталась пара мелких карт, не о чем говорить. Шикарно сыграли.

— Однако девица все равно твоя, — говорю я, подсчитав очки. — Рассказывай, что с ней?

— Да ничего особенного, — пожимает плечами Оми. — Просто в детстве она ухитрилась подружиться с собственной тенью. Часами могла с ней болтать, когда никто не слышал, и знали бы вы, что за дивные истории они друг другу нашептывали. Постепенно подружки выучились бегать наперегонки и даже играть в прятки. Вместе читали книжки — и обычные человеческие, и сказки, которые тени взрослых сочиняют для детских теней, чтобы тем было чем занять себя в пасмурные дни. Правда, накормить друг дружку любимым печеньем им не удалось, как ни старались, — все-таки слишком разные материи, ничего не попишешь.

— Ого! — говорю я. — Повезло барышне с лучшей подругой.

— Повезло-то повезло. Только эта идиллия давным-давно закончилась. Когда люди взрослеют, с ними происходят разные неприятные вещи. И когда обнаруживаешь, что больше не слышишь свою тень и даже отпустить ее побегать уже не умеешь, это открытие может показаться очень печальным. Оно и есть печальное, чего уж там.

Мы растерянно смотрим на Оми — и это все?! Совершенно не в его духе.

— Ну, зато она точно знает, чего ей надо, — оптимистически говорит Оми. — Они обе знают. Поэтому однажды у них все получится. Не очень скоро, явно не на этой неделе, но получится, готов спорить. И это будет так прекрасно, что рассказать невозможно. Но, если хотите, я вам о них помолчу.

И действительно надолго умолкает. Сидит, подперев руками подбородок, и в одном уголке его рта помещается трубка, а в другом пляшет синий солнечный зайчик, родившийся от счастливого союза солнечного луча и стеклянной бусины браслета Санн.

— Только чур печеньем они на этот раз обменяются, — строго говорю я. — Это важно.

— Конечно, обменяются, — безмятежно соглашается Оми. — Для того, строго говоря, и встретятся после долгой разлуки. Это была хорошая новость, но есть и плохая для всех нас: в сумме у меня уже пятьсот восемь. [26]Игра окончена, простите, ребята. Мне самому очень жаль.

— Ничего, — говорю я, — у меня почти столько же. Пятьсот четыре. Можем разделить ответственность. Отлично посидели. Ты когда теперь сможешь?

— Да хоть в ближайшую субботу.

— Вот и славно, — говорит Санн. — Суббота и мне подходит — если после обеда.

— Ну не с утра же пораньше, — ухмыляется Оми.

А я просто киваю. Мне, в общем, любой день хорош.


Оми покидает нас первым, за ним вприпрыжку несутся Гери и Фреки, чрезвычайно довольные предстоящей долгой прогулкой. Дождавшись, пока они скроются за углом, Санн поднимается из-за стола, целует меня в щеку и уходит в сторону набережной — столь стремительно, что юбка хлопает на ветру, как пестрый латаный парус, а ноги не успевают касаться земли; впрочем, этого обычно никто не замечает.

Я захожу в «Старую лодку», чтобы расплатиться за напитки, а потом некоторое время стою на пороге, раздумывая, куда теперь отправиться. Теоретически, мне, конечно, полагается просто исчезнуть до субботы, но я уже давно пренебрегаю этой обязанностью, а Оми и Санн, которые выдумали меня, обнаружив, что играть в рамми на двоих не слишком интересно, великодушно не замечают моего своеволия. По крайней мере, никогда не обсуждают мои выходки вслух.

Одно удовольствие иметь с ними дело.

## Улица Раугиклос. Raugyklos g. Какого цвета ваши танцы

— Танцуем синий, — говорит Фрида. — Сейчас танцуем синий. Пожалуйста, все вместе, сосредоточились, да-да-да, совершенно верно… Эй, Дайва, девочка, синий, а не голубой. Темнее, еще темнее. И еще. Вот так.


Девочке Дайве пятьдесят четыре года. У девочки Дайвы тонкие щиколотки, прямая спина, зеленые глаза, глубокие морщины у рта, неудачная завивка, маленький вздернутый нос, под корень остриженные ногти и ни одного лишнего килограмма. У девочки Дайвы есть работа в школьной библиотеке, для души, и еще одна, о которой она не расскажет ни за что, никому, хоть режьте; ей кажется, что пожилой женщине с высшим педагогическим образованием стыдно зарабатывать на жизнь уборкой чужих квартир, но деньги очень нужны, а сил пока, слава богу, хватает, да и умения не занимать. У девочки Дайвы деревянный дом на Жверинасе, ветхий, зато свой, с маленьким палисадником, где летом цветов больше, чем во всем остальном квартале. У девочки Дайвы есть еще две девочки — внучки, а третьей девочки, дочки, нет уже пять лет, царствие ей небесное. Муж девочки Дайвы умер еще раньше, не дожил до смерти любимой дочери, — можно сказать, повезло; сын девочки Дайвы жив-здоров и счастливо женат, только поселился очень уж далеко, аж в Канаде, в гости особо не поездишь, а что делать. Девочка Дайва отлично танцует, потому что в юности немного занималась бальными танцами, но цвета она путает чаще других, вернее, не путает, просто представляет что-то свое. Знает, что так нельзя, но вечно как черт под локоть толкает, никакого сладу.


Но у Фриды особо не забалуешь. Фрида говорит:

— Голубой будет когда-нибудь потом, девочка, это я тебе твердо обещаю. А сейчас танцуем синий, вместе со всеми. Давай, моя хорошая, давай.


На темной, освещенной лишь окрестными окнами улице стоит человек в дорогом кашемировом пальто. И, затаив дыхание, глядит на танцующих. Даже рот приоткрыл, как ребенок, впервые попавший на представление фокусника.

* * *

Никогда в жизни не танцевал. И не собирался этому учиться. То есть просто не думал о танцах, как и о великом множестве других, теоретически хороших, но совершенно неинтересных лично ему вещей.


Но когда проходил вечером по улице Раугиклос мимо больших ярко освещенных окон танцевальной студии, занимавшей весь первый этаж невысокого серого дома, невольно замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Стоял, смотрел. Глаз отвести не мог. И не потому что люди там, внутри, так уж хорошо танцевали. То есть вполне может быть, что хорошо, но его зацепило другое. Все лица светились такой радостью. Никогда не видел столько радостных людей сразу. Собственно, даже одного не видел — радостного настолько.

Хотя одного-то как раз видел. Когда-то — практически каждый день. Но Лиса нет уже так давно, что — не считается.

Добрую четверть часа стоял как завороженный, глазел на танцоров. И простоял бы еще дольше, да ноги замерзли. И снег опять пошел.

Уже сворачивая на Швенто Стяпано, зачем-то обернулся. И увидел, как теплый желтый электрический свет в окнах мигнул, погас и тут же снова вспыхнул — синим. Но миг спустя все стало как прежде. Решил — наверное, померещилось. Или это светомузыка такая у них? Как на дискотеке?

Впрочем, какая разница.


На следующий день специально пошел домой этой дорогой. И даже в пятницу, хотя из бара, где сидел с приятелями после работы, логично было бы проложить другой маршрут. Гораздо короче.

В субботу было так холодно, что весь день просидел дома. Но в воскресенье собрал волю в кулак и выгнал себя на улицу. Официальная версия — в супермаркет за продуктами; на самом деле куда и за чем угодно, любой предлог хорош, лишь бы не киснуть в четырех стенах.

Когда понял, что вместо супермаркета идет в направлении улицы Раугиклос, совершенно не удивился. Даже обрадовался. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы жопу от дивана отрывало. Хоть изредка. А то невозможно же.


На зрелища особо не рассчитывал. Полдень едва миновал, вряд ли в помещении горит свет. А без него хрен что разглядишь. Но все равно пошел — просто так, почему нет. Погода хорошая, и температура наконец поднялась до вполне терпимой. Когда еще гулять.

Окна танцевальной студии были не просто темны, но и завешены шторами. Этого следовало ожидать. Все-таки воскресенье. Все вокруг закрыто, все отдыхают, и танцоры тоже. Имеют право.

— Извините меня, пожалуйста, — произнес женский голос за его спиной. Звонкий, теплый, глубокий, отлично поставленный голос. Слушать его было приятно, как пить на морозе горячий вишневый пунш. И наверное, так же легко захмелеть, переусердствовав.

Обернулся. И увидел женщину столь ослепительную, что застыл перед ней, открыв рот. Даже не спросил, за что она просит прощения. Какая разница.

Потрясшей его красавице было никак не меньше шестидесяти. («Семьдесят восемь, — однажды признается Фрида и после небольшой паузы с нескрываемой гордостью добавит: — Уже пятый год кряду семьдесят восемь; мне-то все равно, но люди почему-то шарахаются от больших чисел». Однако этот разговор состоится еще не скоро, сперва им придется подружиться, а дружба — дело далеко не одного дня.)

У нее были совершенно белоснежные волосы, золотое от загара лицо, высокие скулы, породистый тонкий нос, аккуратный, но резко очерченный подбородок и огромные глаза невозможного фиалкового цвета. В левом углу длинного чувственного рта притаилась улыбка, правый же трагически изогнулся вниз — поди разбери, что получается в сумме.

— Внешность обманчива, — усмехнулась она в ответ на его немое восхищение. — Всю мою жизнь люди думали, будто я создана для любви. А это не так. Я — только для танцев.

Зачем-то повторил за ней вслух:

— Для танцев.

И наконец очнулся. Спросил:

— А почему вы извинились?

— Ну как же, — она удивленно приподняла тонкую бровь. — За опоздание. Должна была явиться в полдень, а уже четверть первого. Вы же записываться пришли? В танцевальную студию? Долго ждете?

Покачал головой.

— Нет, что вы. Не записываться. Просто мимо шел… То есть, положа руку на сердце, не совсем просто. Уже несколько раз проходил мимо ваших окон по вечерам, смотрел, как танцуют. И подумал: а вдруг сегодня тоже. Не сообразил, что еще слишком рано. И вообще воскресенье.

— Ясно, — кивнула она. Но вместо того, чтобы отвернуться и уйти, протянула ему руку в лиловой бархатной митенке. Сказала: — Меня зовут Фрида. И мне почему-то кажется, что вы с удовольствием выпьете со мной чаю. А я редко ошибаюсь в людях.

Рука оказалась маленькой, но очень сильной. И такой горячей, словно только что держала кружку с чаем, который ей еще только предстояло заварить.

Ужасно смутился. Но обрадовался гораздо сильнее.

— Вы совершенно правы. Выпью с удовольствием, сколько нальете. И чего доброго, добавки попрошу.

— Да, — серьезно подтвердила Фрида. — Такое развитие событий вполне возможно.


Отперла дверь, трижды повернув ключ. В огромный зал с паркетными полами не пошли, сразу свернули в кухню. Фрида сняла тяжелое, подбитое каракулевым мехом пальто, осталась в сиреневом, под цвет глаз, платье. Переобулась в серебристые босоножки с закрытой пяткой, на невысоком устойчивом каблучке. Налила воду из бутылки в электрический чайник, щелкнула кнопкой, поднявшись на цыпочки, взяла с полки две керамические кружки, синюю и лиловую. А он стоял на пороге и зачарованно следил за этими нехитрыми действиями. Движения Фриды были похожи на танец; строго говоря, они и были танцем. И даже подходящая музыка начала звучать в его сознании, простенький медленный вальс. Впервые за черт знает сколько лет.

— Вы услышали мою музыку, да? — усмехнулась Фрида. — Ничего-ничего, не переживайте, мелкие безобидные галлюцинации на этой кухне в порядке вещей. — И, не дожидаясь ответа, спросила: — Вам нравится смотреть, как танцуют? Поэтому ходили в наши окна заглядывать?

Вежливо сказал:

— Да.

Но тут же исправился:

— Хотя вообще-то нет.

И наконец, дал самый честный ответ:

— Сам не знаю. Я, наверное, все-таки не столько танцы смотрел, сколько лица разглядывал. Такие счастливые были все… Нет, даже не так. Не просто счастливые, радостные. А это совсем большая редкость.

— Ваша правда, — кивнула Фрида. — Вы молодец.

И принялась разливать чай.

— И еще свет этот синий, — зачем-то добавил он. — Я сперва подумал, у вас что-то вроде цветомузыки. Что нормально для дискотеки и довольно странно для бальных танцев. Но он один раз мигнул, и все. Так что я еще из-за этого ходил. Хотел понять, есть ли у вас цветомузыка и зачем она. Но уже ясно, что просто померещилось.

— Ну надо же, — изумилась Фрида. — В жизни не думала, что это можно увидеть с улицы… Ну, будем надеяться, все дело в вас. Тем более что так оно и есть.

Сказал:

— Я не понимаю.

— Ну а чего вы хотели, — рассудительно заметила Фрида. — Если уж вызвались пить чай с незнакомой эксцентричной старухой, приготовьтесь к тому, что речи ее будут вздорны и туманны. Согласны ли вы продолжать беседу на таких условиях?

— Да я на любых условиях согласен, — признался он. — Лишь бы подольше тут с вами посидеть.

— Вот это разговор! — рассмеялась Фрида. — Вот это по-нашему! Осторожно, молодой человек, если продолжите в том же духе, я буду вынуждена признаться, что обожаю вас.


Чай пах мятой и малиной, и он старался пить как можно медленней. Чтобы отсрочить неизбежный момент, когда придется прощаться и уходить.

— Мне кажется, — вдруг сказала Фрида, — что вам очень нужен хороший друг. И еще мне кажется, что я могла бы им стать — теоретически. Но на практике, скорее всего, ничего не выйдет. Чтобы дружить со мной, надо танцевать. Вот если бы вы пришли записываться…

— Вы бы меня все равно не взяли. Я не умею танцевать. Мало кто умеет, я знаю, но я в этом смысле вообще уникум. Даже хороводы в детском саду не водил. Обижался, уходил в дальний угол и сидел там, дуясь на всех, ждал, когда прекратится безобразие и можно будет снова поиграть в прятки или салочки. С тех пор так и пошло.

— Конечно, вы не умеете танцевать, — кивнула Фрида. — Это совершенно нормально. Собственно, затем ко мне и приходят, чтобы научиться; в большинстве случаев, как и вы, с нуля. У нас иное ограничение: я не беру профессиональных танцоров. Но вас это, к счастью, не касается. Поэтому вы можете попробовать. Первое занятие бесплатно. Не понравится — никто вас неволить не станет. Понравится — платите десять литов в месяц, и добро пожаловать.

Хотел наотрез отказаться. Какое занятие, вы что?! Но вместо этого почему-то спросил:

— Всего десять литов? По-моему, это благотворительность.

— Она и есть, — кивнула Фрида. — Благотворительность в чистом виде. Но не моя. Помещение нам одолжил один из моих учеников, так что скидываемся, считайте, только на коммунальные платежи. Что остается, тратим на чай и печенье. Если бы нам приходилось платить за аренду полностью, десятью литами в месяц, конечно, не обошлось бы… Кстати, о расходах. У вас есть туфли на тонкой кожаной подошве? Если нет, придется купить.

— На кожаной — точно есть. Не знаю только, можно ли считать ее тонкой. Никогда об этом не думал.

— Ладно, посмотрим. А костюм? У вас есть костюм?

— У меня их шесть штук.

Сказал и почему-то смутился. Как будто некстати похвастался.

— Отлично. Если не сможете выбрать, в каком приходить, надевайте самый старый и удобный, вот вам мой совет. И без туфель не приходите.

Опешил.

— Куда не приходить без туфель?

— Сюда, конечно же. Если не возражаете, в среду, в семь вечера. Мне бы хотелось включить вас в группу, которая занимается по средам и субботам, там как раз не хватает мальчиков. Но если вам неудобно, есть группы и в другие дни.

Пожал плечами:

— На самом деле абсолютно все равно. У меня все вечера более-менее свободны.

— В вашем возрасте это совершенно ужасное признание, — серьезно сказала Фрида. В фиалковых глазах светилось неподдельное сочувствие.

Спросила:

— Как вас записать? Скажите имя, фамилия мне ни к чему.

Понял, что пора решительно отказаться, а потом встать и уйти. Чай отличный, и кухня такая уютная, что сидел бы тут вечно, но зачем морочить голову этой чудесной женщине. Она, похоже, уже уверена, что заполучила нового ученика. И чем раньше будет разочарована, тем меньше в итоге огорчится.

Но вместо этого почему-то сказал:

— Лис.

И дважды соврал. Во-первых, это было не имя, а прозвище. А во-вторых, чужое.

Подумал: «Господи, что на меня нашло. Зачем записал в танцевальную студию мертвого друга? Сходил, называется, за хлебом, вот молодец».

Подумал: «С другой стороны, так даже лучше. Я не умею и не люблю танцевать, а Лис любил. Ему, в отличие от меня, здесь самое место. Наверное, он был бы только рад».

Подумал: «Теперь придется прийти, не могу же я подвести Лиса».

* * *

— Танцуем серый, — говорит Фрида. — Анна, принцесса, не хмурься, что за предрассудки, серый — прекрасный цвет, особенно когда он цвет шелка, струится и переливается, ты только представь.


Принцесса Анна — самая младшая в группе. Принцессе Анне тридцать два года. Принцесса Анна — не самая удобная партнерша, рост ее равен одной греческой оргии, [27]и слава богу, что не египетской. [28]Но это, полагает принцесса Анна, вовсе не повод сутулиться и отказывать себе в удовольствии носить каблуки. Принцесса Анна феноменально рассеянна, она может внезапно остановиться посреди танца, просто забыв, где находится и что сейчас следует делать. Принцесса Анна — математик, программист и переводчик с полудюжины славянских языков; она привыкла думать на всех сразу, включая Си и Паскаль. В этом, смеется Фрида, и состоит проблема.

Зато иных проблем у принцессы Анны нет. У принцессы Анны темные брови вразлет, пепельные волосы до лопаток и глаза цвета зимних сумерек. Она прекрасна, как элитное модельное агентство в полном составе, беззаботна, как еще не усевшаяся на яйца птичка, и ни в кого не влюблена. Обниматься с принцессой Анной — почти такое же счастье, как танцевать с Фридой. Это счастье нельзя заслужить, оно всегда достается даром — тому, кто нуждается больше прочих.


— Фрида, — говорит принцесса Анна, — ты была совершенно права, серый шелк — это действительно очень красиво. Но теперь он так громко шуршит у меня в голове! Я даже музыку почти не слышу.

— Ничего, ничего, — смеется Фрида, — пусть себе шуршит. Это тоже музыка. Танцуем серый, принцесса. Сейчас танцуем серый.


—  Это была худшая посадка в моей жизни, — говорит коллегам пилот самолета польских авиалиний, только что прилетевшего из Варшавы. — Или, наоборот, лучшая, это как поглядеть. Потому что в итоге все целы; по-моему, даже испугаться толком не успел никто — кроме меня. Я, кстати, не представлял, что столько молитв знаю. Откуда? У нас в семье только мамина бабка в церковь ходила. И тут вдруг из меня как полилось.

—  В последний момент, — говорит он, устало опустив голову на руки. — В самый последний момент вдруг все стало хорошо. И мы сели прямо как в учебном фильме — и-де-аль-но. Если это не чудо, то… То все равно чудо. Иного объяснения нет.

* * *

— Ну надо же, — восхитилась Фрида, — пришел! А я-то, глупая, волновалась. Дети мои, это Лис. Он к нам пришел, счастливчик. Любите его отныне, как меня и друг друга.

И, не желая обуздывать бурю охвативших ее чувств, закружила по залу, вальсируя с невидимым партнером, тихонько напевая себе под нос: «Лис пришел, Лис пришел, Лис пришел».

Ноги ее не касались пола. «Дети» (в возрасте примерно от тридцати до семидесяти), видимо, и не к такому привыкли, а он смотрел, распахнув рот. Наконец смущенно переспросил:

— Вы волновались? Но почему?

— Как — «почему»?! — Фрида даже плясать перестала. — Да потому что ты мне позарез нужен, счастливчик, вот и все. — И, чтобы снизить градус признания, поспешно добавила: — В этой группе не хватает мальчиков, я тебе уже говорила. Собственно, ровно одного и не хватало. Теперь полный комплект. И кстати. Как ты уже, наверное, заметил, я перешла на «ты». Не вздумай обижаться. Я говорю «ты» всем, кто здесь со мной танцует. И ожидаю в этом смысле взаимности. Друг к другу тоже лучше обращаться на «ты», по крайней мере в стенах этого зала. Не то чтобы это было принципиально важно, но я предпочитаю сразу и недвусмысленно обозначить степень близости, неизбежной для всех, кто приходит сюда танцевать.

Подумал: «Неизбежной — ишь ты». А вслух сказал:

— Вы погодите, может, еще выгоните меня взашей после первых же па. Я двигаюсь, как мешок с песком.

— Это вряд ли, походка у тебя легкая. И жестикуляция не разболтанная. И спину держишь неплохо. Не предвижу особых проблем. Впрочем, если даже я ошибаюсь, не беда. Мешков с песком я за свою жизнь перетаскала — не сосчитать. И все остались довольны.

* * *

Фрида говорит:

— Мы занимаемся бальными танцами. Классическая программа: вальс, танго, фокстрот. И еще, конечно, самба, румба, джайв, ча-ча-ча, пасодобль, но все это будет потом, латинскую программу мы танцуем только летом, а до лета еще надо дожить. Кстати, имей в виду, дожить — это домашнее задание. Обязательное для всех.

Фрида говорит:

— У нас нет специальной группы для новичков. Занимаемся вместе, это, как ни странно, идет всем только на пользу. С новичками я танцую сама, и это хорошая для тебя новость, у меня все быстро учатся, и ты научишься, никуда не денешься, поэтому иди-ка сюда, дорогой.

Фрида говорит:

— Ни о чем не беспокойся, просто слушай музыку и слушайся меня. Делай все, что мы с ней велим. Это гораздо проще, чем кажется.

Фрида говорит:

— Положись на меня, счастливчик. Я не подведу.


Полчаса пролетают как сон; наверное, они и есть сон. Потому что только во сне так легко и просто получается то, чего никогда не умел наяву: мчаться на мотоцикле, превращаться в зверя, летать, танцевать.

А вот десять минут перерыва более-менее похожи на явь. Можно сесть на паркетный пол, прислониться спиной к стене, беспомощно улыбаться женщинам, наперебой поздравляющим тебя с отличным дебютом, пожимать руки специально ради знакомства присевших рядом мужчин, смотреть в окно, в отчаянную темноту безлунной декабрьской ночи, где то вспыхивает, то гаснет огонек Фридиной сигареты, медленно-медленно выдыхать.

Боже, что это было вообще? Я — танцевал?


Фрида появляется на пороге, на ходу сбрасывает шубку. Фрида говорит:

— Продолжим.

Фрида говорит:

— Иди сюда, мой драгоценный мешок с золотым песком. Я скучала по тебе, пока курила. Мне понравилось с тобой танцевать.

Фрида говорит:

— Только не зазнавайся, счастливчик.

* * *

В следующий перерыв Фрида пошла на кухню заваривать чай. И его за собой поманила.

— Пока мы будем танцевать, как раз настоится, — сказала она, заливая кипятком дивный натюрморт из цветов, листьев и пряностей. — Теперь самое главное. Даже не стану спрашивать, будешь ли ты ходить на занятия. И так ясно, что будешь. Следовательно, с тебя десять литов. Если захочешь дать больше, не стесняйся, тогда на следующей неделе к чаю у нас будет не только дешевое печенье, но и, к примеру, бельгийский шоколад. И наши девицы станут молиться за тебя денно и нощно. А это серьезный профит.

— Ты меня поймала. Если мои взносы — единственный шанс накормить девочек шоколадом, никуда не денусь, придется ходить.

— Ай, не прикидывайся, — отмахнулась Фрида. — Тебе же понравилось со мной танцевать. Готова спорить, ты уже заранее не знаешь, как дотерпеть до субботы.

— Не знаю, — согласился он. — Но все равно как-нибудь дотерплю.

— Такое мужество заслуживает награды, — объявила Фрида. — Пошли, счастливчик. Нас ждут райские наслаждения: еще один вальс, а потом, ты не поверишь, фокстрот!

— Учти, я пока даже не знаю, что это такое.

— Фокстрот — это почти как вальс, только совершенно иначе, — рассмеялась Фрида. — Гораздо веселей. И при этом труднее, чем все, что было до сих пор, но мы с тобой как-нибудь справимся, я в нас верю.

— Если я отдавлю тебе ноги, ты меня все равно не выгонишь?

— Не тревожься, счастливчик, ты в полной безопасности. Если я выгоню тебя, кто купит девочкам шоколад?

Уже на пороге остановилась, картинно хлопнула себя по лбу.

— А главное-то и забыла! Я же заманила тебя в кухню, чтобы проинструктировать. Всякий раз в конце занятия мы танцуем какой-нибудь цвет. Танец может быть любой, сегодня будет фокстрот, но это не принципиально. Цвет выбираю я. Говорю: «Танцуем красный». Или, к примеру, синий. Какой цвет скажу, такой и танцуем. В этом смысле у нас, конечно, страшная тоталитарная диктатура. Но тут уж ничего не поделаешь.

— Но как можно танцевать красный или синий? Это какие-то особенные движения? Притормози, Фрида, я пока даже фокстрот от румбы не отличу.

— Не беспокойся, никаких особенных движений. Просто представь себе этот цвет. Как будто весь мир в него окрасился — у тебя в голове. Тебе понадобятся воображение и внимание. И конечно, концентрация — на первом этапе. Потом привыкнешь.

Озадаченно покачал головой:

— Вряд ли у меня получится.

— Всего час назад ты грозился, что будешь танцевать, как мешок с песком. Обещал и не выполнил, ай, как не стыдно! Не переживай, счастливчик. Все у тебя получится. Со мной вообще все очень легко. Особенно на первых порах.

* * *

— Танцуем оранжевый, — говорит Фрида. — Зима только началась, всем нам нужны витамины, поэтому будем танцевать оранжевый. Ян, детка, если уж ты все равно забываешь выключить телефон на время занятий, будь добр, хотя бы поменяй мелодию. Потому что лично мне очень трудно продолжать танцевать вальс, когда в ушах звучит такой чумовой рок-н-ролл. Вот как начну скакать тут драной козой — что тогда с вами станет, мои дорогие?


Детке Яну сорок два года, а выглядит он гораздо моложе. У детки Яна светло-рыжие волосы, ярко-голубые круглые глаза и белоснежная кожа, усыпанная мелкими золотыми веснушками. Родись он женщиной, был бы доволен своей моложавостью, но бизнесмену его уровня следует выглядеть солиднее; впрочем, не так уж часто внешность действительно мешает в делах, и для таких случаев у детки Яна имеется чрезвычайно полезный генеральный директор, такой солидный, что хоть на пол ложись и плачь.

Иногда, представляясь новым знакомым: «Да-да, совершенно верно, тот самый», — детка Ян чувствует себя примерно как герои ремарковских «Трех товарищей», когда обгоняли на своем «Карле» новые дорогие автомобили: общее недоумение и смешит его, и, чего греха таить, льстит. Меж тем дела у детки Яна идут так хорошо, что самому иногда не верится; впрочем, бизнес в этом смысле похож на танец: лучше особо не задумываться, а главное — не останавливаться, пусть земля крутится от толчков твоих ног, а не сама по себе, остальное приложится.

Детка Ян заметно прихрамывает при ходьбе, одна его нога короче другой. Но пока он танцует, это не имеет значения. Какая хромота, вы что. Детка Ян танцует как бог. Даже Фрида однажды сказала, что, если вдруг за ней придет смерть, она непременно позовет на выручку детку Яна, потому что танцевать с таким партнером и не воскреснуть решительно невозможно. Детка Ян дал ей слово, что обязательно примчится по первому же зову. Потому что шутки шутками, но — а вдруг это действительно поможет? Он с радостью вернул бы ей долг.

Шесть лет назад детка Ян был уверен, что не доживет до своего следующего дня рождения. Во всяком случае, так уверяли его лечащие врачи. «А вот хрен им», — решительно сказала на это Фрида, с которой он познакомился в больничной курилке; она не лечилась, а приходила навещать кого-то из своих.

«Хрен им, — говорила Фрида, — ты будешь жить, детка. Я знаю, какое лекарство тебе нужно. Еще ни один по-настоящему счастливый человек ни разу не умирал от какой-то дурацкой болезни. Правда, иногда они внезапно гибнут в катастрофах, но это, поверь мне, гораздо веселее больниц. Осталось понять, что может сделать счастливым тебя. Ты когда-нибудь пробовал танцевать? Да плевать на твою ногу, она нам с тобой не начальник. А ну бросай сигарету, пошли в коридор. Конечно, прямо сейчас. В моем возрасте и твоем положении глупо хоть что-то откладывать на завтра».

Детка Ян до сих пор жив. В глубине души он считает себя бессмертным.


— Ян, детка, мы танцуем оранжевый, — говорит Фрида. — И учти, если тебе снова кто-то станет трезвонить посреди танца, я за себя не ручаюсь.

— Я уже выключил звук. Прости.

— Ничего, детка. Человеку, который так танцует, я бы охотно простила даже убийство президента. А не только какой-то жалкий телефонный звонок.


Из индийского ресторана на Одминю выходит немолодая пара.

—  О боже, — говорит женщина. — Смотри, что творится!

—  Что? Где? — Ее спутник вертит годовой, пытаясь понять, о чем речь.

—  Да вот же, вот, прямо тут! Смотри, сколачивают помосты, ставят киоски и развешивают фонари. Похоже, у нас наконец-то будет настоящая Рождественская ярмарка. Как в Бремене и Кёльне, как в Праге, как в Варшаве, Барселоне и Риге. Как во всех нормальных европейских городах. С елочными игрушками, вязаными носками, жареной ветчиной и глинтвейном на площади. Я уже думала, не доживу. И вот!

—  То есть до сих пор у вас не было Рождественских ярмарок? — изумленно спрашивает мужчина. — Надо же! Даже не верится. Да, тогда понятно, почему ты так разволновалась. Я рад за тебя, дорогая. И за весь город, конечно.

* * *

Танцевали до девяти, потом долго, никуда не торопясь, пили чай. Потом провожали Анну и Фриду, остальные девочки жили далеко, и их повез по домам Ян, обладатель огромного белоснежного джипа, больше похожего на игрушку великаньего ребенка, чем на взаправдашний автомобиль.

Шли, не торопясь, болтали о пустяках, лепили снежки, замерзли в итоге до изумления, даже невозмутимая принцесса Анна под конец лязгала зубами, как выброшенная на улицу сирота.


Домой пришел за полночь, лег навзничь на диван и заплакал. Не то от боли, не то от облегчения. Наверное, от того и другого сразу. А выплакавшись как следует, заснул, так и не сняв пальто и ботинки. Такого с ним не случалось даже в юности, после самых лихих вечеринок.


Проснулся на рассвете. И не почувствовал себя счастливым. Но твердо знал, что сделал шаг в этом направлении. Самый первый верный шаг с тех пор, как…

С тех пор, как.

* * *

— Танец бескорыстен, — говорит Фрида. — Нельзя танцевать «зачем-то» или «для чего-то». Танец — ради танца. Не он для нас, а мы для него. Пока есть танец, того, кто танцует, нет. И это — самое главное. Единственная наша корысть состоит в том, что, когда танец закончится, мы можем быть совершенно уверены, что рано или поздно начнется новый. И это такое счастье, что я каждый день готова плакать от зависти к самой себе.

Слушая ее, танцоры приподнимаются на цыпочки, все как один.

— Танцуем желтый, — говорит Фрида. — Сейчас танцуем желтый, и ничего больше. Арам, золотой, учти, я знаю, что у тебя на уме. И до известной степени разделяю твои чувства. Мне тоже надоел мороз. Но если ты будешь специально танцевать оттепель, потеряешь кучу сил, а завтра, скорее всего, переживешь горькое разочарование. Поэтому сейчас мы будем просто танцевать желтый, и ты с нами. Желтый, Арам, золотой. Просто желтый, и точка, все, все.


Золотой Арам — почти ровесник Фриды. Большую половину жизни золотой Арам провел в инвалидной коляске, среди россыпей драгоценных камней. Арам был ювелиром, из тех, чья негромкая слава молниеносно разносится по городу «сарафанным радио», и очереди к нему выстраивались на годы вперед. Золотой Арам часто думал: в каком-то смысле даже удачно, что я стал инвалидом в восемнадцать лет, а не, скажем, в тридцать. Успел выбрать подходящую профессию, ни дня не был близким обузой. И жену нашел хорошую, иначе и быть не могло, такой крест на себя взвалить отважится только очень добрая и сильная женщина, и только по большой любви. Трех сыновей подняли, дочку-красавицу выдали замуж, построили дом, а уж деревьев вокруг того дома посадили — видимо-невидимо. А как иначе.

После визита к знаменитому китайскому кудеснику — сам золотой Арам считал его шарлатаном, но жена и дети так просили попытать счастья, что не смог им отказать — неожиданно встал и пошел, хотя ни веры, ни надежды не было в нем, только любовь. Страстная любовь к жизни. Китайский чудотворец сказал, этого достаточно.

Так в пятьдесят шесть лет для золотого Арама началась совершенно новая жизнь. Он принялся азартно исследовать внезапно открывшиеся возможности, перепробовал все, до чего смог дотянуться. Ходил в походы на байдарке, заново освоил велосипед, трижды летал на воздушном шаре, съездил на африканское сафари, исколесил на своей машине пол-Европы; до Америки, впрочем, не добрался, рассерженный запретом на курение в самолетах. Однажды, шутки ради, присоединился к танцорам, по случаю праздника выступавшим на Ратушной площади, сделал круг вальса с пришедшей ему на выручку Фридой и пропал навек.

Всем бы так пропасть.


— Арам, — говорит Фрида, — не упрямься, мой золотой. Танцуем желтый, Арам, сейчас просто танцуем желтый, и больше ничего.


На следующий день все городские модницы наденут пестрые резиновые сапожки, а дети по дороге в школу будут снимать и прятать в портфели вязаные шапки. К вечеру вывешенные за окна термометры станут уверенно показывать шесть градусов выше нуля, а еще два дня спустя в проходном дворе на улице Бокшто, через который Фрида любит ходить, когда нет гололеда, расцветет, не дожидаясь весны, желтая форзиция. «Вот засранец, — восхищенно подумает Фрида, — настоял-таки на своем!»

Сердиться на Арама она не станет. Победителей не судят. К тому же морозы действительно ужасно надоели. А цветение во время зимы Фрида всегда считала доброй приметой.

* * *

Когда, допив чай, стали одеваться, Фрида положила руку ему на плечо.

— Счастливчик, у меня такое ощущение, что ты хочешь добавки, — твердо сказала она. — А попросить стесняешься.

— Стесняюсь, — легко согласился он. — А что, можно?

— Можно. При условии, что потом проводишь меня домой. А то я, знаешь, балованная маменькина дочка. Без кавалеров по вечерам гулять не приучена.

— Проводить тебя домой — это дополнительное удовольствие. Кто же в здравом уме от такого откажется?

— Тогда договорились.


Когда они остались одни, Фрида рассеянно нажала на кнопку электрического чайника, уже отключенного от розетки. Так и не заметила своего промаха. Села напротив, испытующе заглянула в глаза. Сказала:

— У тебя такая дыра в сердце, бедный мой счастливчик. Такая страшная дырища. Это смерть, да? Кто-то у тебя умер. Самый важный для тебя человек. А ты остался — не жить, доживать. Очень глупо с твоей стороны, но ничего не поделаешь.

— Умер, да. Друг. Но это было очень давно. И я научился жить без него. То есть научился думать, что научился. На самом деле конечно нет.

— Друг, — задумчиво повторила Фрида. — Вот, значит, как. Надо же. Обычно прорехи таких размеров оставляют дети, но всякое, конечно, бывает… Слушай, а ты уверен, что называешь вещи своими именами? Это был не просто друг, да? Это была любовь? По тебе не скажешь, но… Вы спали вместе?

Укоризненно покачал головой:

— Не спали, Фрида. Играли. Мы были музыкантами. Два саксофониста. Я — тенор, он — альт. По отдельности — так, ничего выдающегося. А вместе мы были почти боги. Вернее, один двухголовый, многорукий, совершенно безбашенный бог. Вместе мы могли абсолютно все. И, да, ты совершенно права, это была любовь. Что ж еще.

— О боже. Тогда я понимаю. Он умер, и с тех пор ты не можешь играть?

Эхом повторил:

— Он умер, и с тех пор я не могу играть. А значит, я умер вместе с ним. Хотя, формально, остался жив. Ты права, в этом все дело.

Помолчали.

— Прости мою солдатскую прямоту, счастливчик, но мне кажется, ты зря сдался, — наконец сказала Фрида. — Огромная потеря, я понимаю. Но зачем добровольно делать ее еще больше? Руки, губы и легкие пока при тебе. Скажешь, нет?

Яростно помотал головой:

— Нет. Не добровольно. Я ничего не решал. Просто не смог.

— Не смог — что?

— А ничего не смог. Штука же не в том, что дуэтом мы звучали много лучше, чем порознь. Я не настолько амбициозен. Но чтобы играть — нет, не так, чтобы делать из себямузыку — надо внутренне соглашаться с тем, что принадлежишь этому миру. Что ты — малая часть прекрасного непостижимого целого, которое будет сейчас литься через тебя — сколько сможешь пропустить, и еще — через край. А если такого согласия нет, будешь фальшивить. И дело, как ты понимаешь, не в технических огрехах.

Фрида молча кивнула.

— Я не раз слышал о людях, которые, похоронив кого-нибудь близкого, решали, что Бога нет. Или того хуже, проклинали Его навек за бессмысленную жестокость. Это не мой случай. Я никого не проклинал. И веру не утрачивал. Собственно, нечего было утрачивать, в том месте, где у нормальных людей вера, у меня всегда был один огромный неформулируемый вопрос, и уж он-то никуда не делся.

— Тогда почему?

— Потому что я никогда не смогу ни понять, ни тем более принять мироустройство, логика которого допускает, чтобы такие люди, как Лис, умирали совсем молодыми. Он был сама радость, ветер и свет, воплощенный смысл бытия, гораздо более уместный среди живых, чем любой из нас, уцелевших. И позарез необходимый — мне и многим другим. Но все это оказалось совершенно неважно.

— Да, — сказала Фрида. — Наверное, я тебя понимаю. К сожалению.

— На самом деле никакой логики, скорее всего, нет вовсе. Никакого замысла, ни тайного, ни явного. Только слепая игра случая, как и вся жизнь на Земле. Нечего тут ненавидеть, некого проклинать. Но ощущать себя частью реальности, в которой умер Лис, я все равно не могу. Так и живу с тех пор инородным телом. Возможно, именно поэтому из меня получился неплохой, как считают коллеги, юрист. Законодательные акты — нелепые нагромождения наспех придуманных идей, по большей части абстрактных. Они даже не то чтобы противоречат природе и смыслу бытия, а просто находятся где-то сбоку, как бантик, прилагающийся ко всякому «черт-те что». И это мне сейчас близко и понятно. Я сам в некотором роде такой бантик.

— А потерять хлебную профессию не боишься? — неожиданно рассмеялась Фрида. И дружески пихнула его в бок локотком, острым, как лезвие мизерикордии.

— Боюсь? Да нет, с чего бы. Как, интересно, я могу ее потерять?

— У занятий танцами порой бывают самые непредсказуемые последствия, — очень серьезно сказала она. — В один прекрасный день ты можешь проснуться и обнаружить, что перестал быть «сбоку бантиком». И худо ли, хорошо ли, а снова принадлежишь этому миру. И что тогда?

Пожал плечами:

— Тогда я просто снова возьмусь за саксофон. Но, знаешь, это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Я предпочитаю говорить: «Достаточно хорошо, чтобы быть правдой». Как тебе такая формулировка?

* * *

— Танцуем коричневый, — говорит Фрида. — Стас, мальчик мой, прекрати так гнусно ухмыляться. Держи себя в руках. Коричневый — это не только цвет дерьма. А еще, к примеру…

— Шоколада, — хором подсказывают девочки и Ян, страстный любитель сладкого.

— И еще медвежьей шкуры, — смущенно добавляет Дайва.

— И корабельных досок, — подхватывает Анна. — И древесных стволов.

— И крепко заваренного чая.

— Тогда уж и кофе.

— И старой школьной формы.

— И коровы моей бабушки.

— И двухтомника Фицджеральда.

— И…

— И-и-и-и-и…

— И всякого дерьма, — добродушно заключает мальчик Стас, чрезвычайно довольный своей находчивостью.


Мальчик Стас недавно разменял седьмой десяток. Мальчику Стасу до сих пор плохо дается вальс, зато он практически король танго. При звуках танго мальчик Стас, добродушный увалень, болтун и балагур, вдруг дивным образом преображается, даже отвисшие щеки подтягиваются, пухлые губы сжимаются в злую, ласковую нить, скулы становятся резче, а черешневые глаза начинают полыхать неподдельной страстью.

Тридцать лет назад мальчик Стас овдовел. Жена вышла в булочную за хлебом для ужина и не вернулась; ее нашли наутро в соседнем дворе, среди мусорных баков, спрятанных за жасминовыми кустами. Несколько десятков ножевых ранений, из которых только одно оказалось смертельным. Не то тайный ревнивый любовник счеты свел, не то просто маньяк. В любом случае убийцу не нашли, а мальчик Стас остался с двумя трехлетними сыновьями-близнецами на руках. Жениться снова не стал. Сам вырастил мальчишек. И каких! Один теперь большой начальник на телевидении, другой — специалист по аппаратуре настолько хитрой, что родной отец не в силах уяснить, в чем, собственно, заключается его работа.

Мальчик Стас всю жизнь проработал таксистом и до сих пор с удовольствием возит пассажиров, хотя сыновья против, они могли бы обеспечить обожаемому отцу не просто достойную, а натурально сладкую жизнь. Но мальчик Стас не поддается на уговоры. Такси — это люди. Каждый день десятки новых людей. С одними интересно поговорить, других можно послушать, третьим сразу хочется исповедаться, а остальных можно просто разглядывать.

Чем дольше мальчик Стас возит людей, тем меньше их понимает. И тем больше они ему интересны.


— Ой, смотри, допрыгаешься у меня! — смеется Фрида и показывает мальчику Стасу кулак. — А вы чего ржете? — грозно спрашивает она остальных. — Всех оставлю без сладкого. В частности, без шоколада, коричневого, как де… Ой. Тьфу на вас! До чего пожилую интеллигентную женщину довели.

В течение следующих десяти минут вся группа хохочет до полного изнеможения. Невозможно остановиться, когда смеешься в такой большой компании, тут только палец покажи, и все снова заходятся, постепенно сползая на паркетный пол.

— Ладно, — говорит Фрида, вытирая батистовым платочком выступившие слезы. — Все хороши. И я хороша, не спорю. А теперь, дети, все-таки танцуем коричневый. Соберитесь.


По проспекту Гедиминаса бежит щенок бассета. За ним волочится поводок. Хозяин щенка, мальчишка лет двенадцати, тоже бежит со всех ног, но расстояние между ними постепенно увеличивается. Поди поймай такого резвого неслуха, до полусмерти перепуганного собственным своеволием, лаем чужих собак, зимними башмаками прохожих, шумом, перекрывающим голос хозяина, гудками автомобилей и ослепительным светом их фар.

Словно нарочно решив максимально ухудшить и без того драматическую ситуацию, щенок выскакивает на проезжую часть. Раздается визг тормозов. «Не-е-е-е-е-ет!» — страшным голосом кричит мальчишка и, обессилев от отчаяния, садится прямо в сугроб.

Минуту спустя к нему подходит коротко стриженная женщина в спортивном костюме и высоких зимних кроссовках. Несет в охапке визжащего, вырывающегося щенка. Коротко спрашивает: «Твой?» И, не дожидаясь благодарности, разворачивается и переходит на бег. И так опаздывала на тренировку, да еще из-за этих двух дурачков столько времени потеряла, надо наверстывать.

«Такие трогательные оба, — умиленно думает она, сворачивая в сторону Зеленого моста. — Хорошо, что все обошлось».

* * *

Зачем-то пришел на целых полчаса раньше, ругал себя за это последними словами, думал, придется теперь топтаться на морозе, и, как назло, ни одного кафе рядом, чтобы там подождать. Но ему повезло, дверь уже была открыта, Фрида сидела на кухне и разговаривала по телефону.

— Ангел мой, — говорила она, — ты прекрасно знаешь, я никогда никого не ругаю за прогулы. Все взрослые люди, у всех бывают неотложные дела и непреодолимые обстоятельства. Зачем ты снова рассказываешь мне эту нелепую историю?.. Нет. Нет. А я говорю, неправда. А если даже правда, впредь потрудись ее от меня скрывать. Она разбивает мне сердце… Что? Господи, ну конечно, мы тебя подождем. Да. Совершенно верно, начнем на четверть часа позже. И закончим соответственно. С превеликим удовольствием. Да, ради тебя. Просто потому что я тебя люблю. И не только я. И мы все очень соскучились. Давай, бегом.

Спрятала телефон в карман и только тогда заметила, что уже не одна. Улыбнулась, растерянно развела руками, сказала:

— Привет, счастливчик. Видишь, нашлась наша пропажа.

— А кто у нас пропажа?

— Люси, конечно. А, ты же ее пока не знаешь. Ты пришел ровно в тот день, когда она в очередной раз сгинула на две недели, и это, увы, еще не рекорд… Я ее очень люблю. Явилась ко мне три года назад, как раз перед самым Рождеством, с виду — совершеннейший мальчишка: штанишки, курточка, вязаная шапка до бровей, упрямый подбородок, нахальный взгляд исподлобья. Заявила: «С детства мечтала быть настоящей девочкой и танцевать вальс в красивом платье, — правда же, вы меня к себе возьмете?» С тех пор сшила себе полдюжины платьев, а танцует так, что лично я смотрела бы не отрываясь. Но занятия прогуливает безбожно. Что, впрочем, полбеды. Если бы она при этом не выдумывала всякие ужасы, цены бы ей не было.

— Ты меня заинтриговала. Что за ужасы?

Фрида нахмурилась. Неохотно сказала:

— Всякий раз твердит одно и то же. Никакой фантазии! Говорит, будто иногда просыпается в мире, где нет нашей танцевальной студии. Все остальное на месте — город, работа, родители, друзья, парки, кафе, велосипед и любимый каток — но студии нет. Вместо нее в этом доме на Раугиклос магазин, торгующий швейными машинками. Почему именно швейными машинками, хотела бы я знать?! Если бы я взялась сочинять подобную историю, поместила бы здесь тренажерный зал, так гораздо правдоподобней… Да, и мой телефон в этой ситуации, конечно же, не отвечает. А когда отвечает, трубку берет какой-то неприятный пожилой господин, кричит, что никакой Фриды тут нет, требует больше не беспокоить. Люси говорит, будто ничего не может с этим поделать. Просто живет дальше как ни в чем не бывало, но каждый день проверяет: вдруг мир снова изменился и мы уже есть. Ходит сюда или просто мне звонит. И что бы ты думал? В какой-то момент все действительно возвращается на место, и Люси воссоединяется с нами. Как тебе это нравится, счастливчик?

Долго думал, прежде чем ответить.

— Знаешь, а я как раз вполне способен поверить в такие штуки. У нас в свое время даже целая теория была. Ну, что почти одинаковых версий реальности видимо-невидимо и все люди порой, сами не подозревая, перепрыгивают из одной в другую, причем, скорее всего, во сне, когда же еще. И только немногие способны осознать эти перемещения, подмечая различия в пустяковых деталях: отсутствие любимой радиостанции на знакомой волне, цветущие акации на улице, где всегда росли только липы, кондитерская на месте сапожной мастерской, откуда только вчера забрал отремонтированные ботинки… И учти, в качестве безумного автора этой бредовой идеи, а значит, единственного научного авторитета в данной области, я совершенно уверен, что твоя танцевальная студия есть абсолютно везде. Во всех измерениях, или как их положено называть. Просто там, куда заносит твою бедную Люси, она находится по какому-нибудь другому адресу. А у тебя другой номер телефона, с разницей в одну цифру, вот и все.

— Какая чушь, — проворчала Фрида. Впрочем, она заметно повеселела. Спросила: — А почему ты так уверен, что моя студия там есть?

— Потому что мир, в котором нет ни тебя, ни твоих танцев, — это совершенно бессмысленно. И даже жестоко. А реальность не может быть бессмысленной и жестокой. Лично я в такое не верю.

— Боже мой. — Фрида смотрела на него круглыми от изумления глазами. — Реальность не может быть бессмысленной и жестокой? Ты это сказал, счастливчик? Сам? По доброй воле? Никто тебя не заставлял? Совсем рехнулся. Дай я тебя обниму.

* * *

— Люси, — говорит Фрида, — Люси, ангел, ну наконец-то. Быстро марш переодеваться, мы тебя заждались.

Ангел Люси смеется, кивает, обнимается со всеми, кто подвернется под руку, невпопад отвечает на вопросы. Наконец замечает новое лицо, умолкает на полуслове, смотрит на него во все глаза.

— Ой, — говорит Люси. — Кажется, я тебя знаю. Ты играешь на саксофоне, да? Ну точно же! Дуэт «Феликс и Лис». Когда вы выступали, я была студенткой и влюбилась по уши — в вас обоих примерно на неделю, в джаз — на всю жизнь. Господи, только сейчас поняла, как давно вас не слушала. Куда вы оба подевались? Или это я подевалась? А ты Феликс или Лис?

И как, скажите на милость, ей отвечать.

Правду и только правду?

— Сегодня — Лис. Тогда был Феликс. Все очень сложно. Однажды один из нас умер, и с тех пор я пытаюсь понять, кто именно.

— Господи, — говорит Люси, — бедные Феликс и Лис. Ну почему нельзя было оставить в живых обоих?

Справедливый вопрос. И адресат, в общем, выбран верно. Кого еще о таких вещах спрашивать.


— Люси, ангел мой, — говорит Фрида, — а ну марш переодеваться. Ждем тебя, страстно бия копытами и раздувая от нетерпения ноздри. И даже отчасти прядая ушами. А тебя все нет и нет. Только какой-то посторонний мальчишка в холле топчется.


Ангел Люси и правда похожа на хорошенького мальчика, когда приходит на занятия в джинсах, теплой куртке и черной вязаной шапке, надвинутой до бровей. Ангел Люси похожа на хорошенькую кудрявую куклу, когда переодевается в синее бархатное платье и бальные туфельки на каблучках. На взрослую женщину тридцати шести лет, любимицу нескольких поколений университетских студентов-гуманитариев, автора доброй дюжины монографий, названия которых мало кто способен прочитать иначе, как по слогам, ангел Люси не бывает похожа ни при каких обстоятельствах. Что совершенно не мешает ей всем этим быть — в те редкие часы, когда она способна быть чем-то конкретным.

Ангел Люси очень не любит пропускать занятия. Эти дурацкие вынужденные прогулы выбивают ее из колеи. И после всякого невольного исчезновения ангел Люси понимает, что следовало бы придумать какую-нибудь незатейливую историю о внезапной командировке, простуде, свадьбе сестры или еще что-то в таком роде, правдоподобное и безобидное. Но ангел Люси слишком любит Фриду, чтобы врать ради ее спокойствия.

Ангел Люси всегда говорит Фриде правду.

Беда Фриды в том, что она это знает.

* * *

Фрида говорит:

— Танцуем зеленый. Но не теплый цвет молодой листвы и свежей травы, о нем пока забудьте. Сегодня мы будем танцевать изумрудный. Холодный, блистательный, неумолимый. И не говорите, что я вас не предупредила.

Фрида говорит:

— О чем задумался, счастливчик? Ты прекрасен, как вечерняя заря, и я желаю с тобой танцевать.

Фрида говорит:

— С кем еще танцевать такой злой, такой прельстительный и страшный зеленый, как не с тобой.

* * *

Пока не попробовал, даже не предполагал, как легко, оказывается, танцевать заданный цвет. Представлять, как жидкая яркая краска заливает все окружающие предметы, паркетный пол, зеркальные стены, низкий, давно не беленный потолок, как разбавляется цветным сиропом густая заоконная тьма, как меняют цвет фиалковые глаза его лучшей в мире учительницы, как звуки бесхитростной музыки превращаются в цветные сияющие нити, трепещут и оплетают танцующие тела, как, наконец, окрашивается внутреннее пространство, которое привык считать пустотой.

Видеть, как весь мир исчезает в цветном подвижном тумане, а потом сладко взрывается с нежным, но явственно слышным хлопком, и тогда все становится цветом и светом, перестает существовать, начинает быть, и тогда…


Феликс уже почти знал, что происходит тогда, что за паутина плетется, что за дыры латаются. Уже почти понимал, что такое эти разноцветные танцы и зачем они. Уже почти видел радужные круги, медленно расходящиеся по поверхности океана времени. Но сформулировать все это не смог бы даже на своем внутреннем, почти бессловесном языке, специально предназначенном для переговоров с бездной, притаившейся в дальних коридорах сознания. Впрочем, бездна-то в пояснениях не нуждалась, она просто была счастлива — впервые с тех пор, как пришлось убрать в шкаф футляр с саксофоном.

И впервые за эти годы Феликс подумал, что победить смерть гораздо проще, чем кажется.

И почему бы не попробовать прямо сейчас, пока весь мир и он сам — изумрудно-зеленый свет, и смерть — изумрудно-зеленый свет, и желание ее победить — изумрудный свет тоже.

И мертвый Лис — изумрудный свет, как все остальное. Как будто он здесь, как будто тоже танцует, как будто живой.

* * *

Фрида думает: «Этого следовало ожидать».

Фрида думает: «Если бы он не попробовал, я бы, пожалуй, даже рассердилась».

Фрида думает: «А все-таки придется дать ему по ушам. Бедный мой, бедный».

Фрида шепчет:

— Да, счастливчик, ты правильно все понимаешь. И в то же время ты пока не понимаешь вообще ничего. Поэтому, пожалуйста, прекращай фантазировать. Твой друг не воскреснет от того, что ты тут со мной танцуешь. Мертвые вообще никогда не воскресают. И это, поверь мне, к лучшему.

Феликс ничего не говорит. Он думает: «Да. Ты, конечно, права. Извини. Но я не мог не попробовать».

Фрида сочувственно кивает в ответ. Она думает: «Конечно, ты не мог».


—  Жалко, что ты с нами не пошел, — говорит своему другу девушка с малиновыми волосами. — Мы сперва просто гуляли, а потом забрели на какую-то улицу, забыла, как называется, там еще такая арка между домами; ну, неважно, если захочу, найду, я дорогу запомнила. И там играл невидимый трубач. То есть я так и не поняла, где он прятался. И никто не понял. Там с одной стороны глухая стена, без окон и дверей, а с другой — забор из металлических прутьев, за ним обычный двухэтажный дом и двор, засаженный страшными черными трупами прошлогодних подсолнухов. Но во дворе точно никого не было, только толстая трехцветная кошка, и еще старуха выходила ее покормить, но почти сразу ушла. И никаких трубачей.

—  Так он, наверное, в том двухэтажном доме и сидел.

—  Ну да, больше негде. Хотя звук был такой, как будто он прямо тут, рядом с нами на улице стоит. Только невидимый. И как он здорово играл! Ленка под конец вообще разревелась, и я тоже, но совсем немножко… Вообще никогда такого не слышала — чтобы одна труба так круто звучала. Мы час оттуда уйти не могли, хотя замерзли ужасно. Но все равно стояли, пока музыка не умолкла. Жалко, что ты не пошел. Так было хорошо.

* * *

В сочельник Феликсу не сиделось дома. Обычно на эти дни он уезжал из города — в горы, или в теплые края, или просто на хутор к дальней родне, все равно куда, лишь бы ехать. В путешествии все кажется не совсем настоящим, и это такое облегчение, что ездил бы и ездил, не останавливаясь нигде дольше чем на два дня. И сам толком не понимал, зачем всякий раз возвращается домой. Неужели только из-за работы? Ой, не смеши.

Но в этом году никуда не поехал. Не захотел пропускать танцы. Только-только вошел во вкус, не время сейчас делать перерыв. Хоть убей, не время.

Но сидеть дома в рождественский вечер оказалось невыносимо. Вина не хотелось, заранее приготовленные книги нагоняли тоску, кино даже включать не стал, и так ясно, что сейчас не пойдет. Только мандарины шли на ура, но после первого десятка ему надоело их чистить. Помаявшись, стал одеваться. Рассовал по карманам пальто оставшиеся мандарины, решил — съем на ходу. Вышел в совершенно пустой, заново обледеневший после недавней оттепели город и отправился куда глаза глядят.

Глаза в последнее время глядели исключительно в одном направлении. Понятно в каком. Пока шел на улицу Раугиклос, думал: «Ну и дурак. Рождество — семейный праздник, нет там сейчас никого». Но не сумел даже уговорить себя пойти кружным путем вместо кратчайшего.

Еще издалека увидел, как ярко светятся окна танцевального зала. И уж тогда дал себе волю — побежал.


Фрида была в кухне. Как раз ставила кастрюлю для глинтвейна на электрическую плитку.

Конечно, не удивилась. Сказала:

— Вот молодец, вовремя пришел. Мне как раз в кои-то веки позарез нужен мужчина. Желательно прекрасный, как вечерняя заря; впрочем, это не главное. Лишь бы руки не совсем из задницы росли. Не могу открыть дурацкую бутылку. Слишком редко практикуюсь, вот в чем моя беда.

Сказала:

— Я всегда встречаю Рождество здесь. И никого никогда не приглашаю присоединиться. Но непременно варю глинтвейн, потому что каждый год кто-нибудь да приходит. Сам, без приглашения. Потому что дома стало невмоготу, или еще по какой-то причине. Неважно.

Подмигнула:

— И всякому, кто приходит сюда встретить со мной Рождество, я делаю отличный подарок.

— Ого! А у меня только мандарины.

И принялся выкладывать их из карманов на стол. Остановился, только когда Фрида сказала:

— Опомнись, счастливчик. В твои карманы никак не могло поместиться полсотни мандаринов. А этот уже пятьдесят первый.

— Извини, я не нарочно. Надеюсь, они все-таки съедобные. А что у тебя за подарок?

— Самый лучший, — сказала Фрида. — Я буду с тобой танцевать. Конечно, я и без всякого Рождества танцую с тобой дважды в неделю. Но сегодня все будет немного иначе, счастливчик. Не совсем то, к чему ты привык. Сегодня мы оба будем танцевать для тебя.

* * *

— Танец бескорыстен, — говорит Фрида. — Не он для нас, а мы для него. Я твержу это чуть ли не на каждом занятии, и еще не раз повторю, будь уверен, потому что это важнейшее из правил; не усвоив его, ни к чему путному не придешь. Но любое правило можно чуть-чуть нарушить — изредка. Скажем, раз в год. Например, на Рождество. Поэтому сегодня мы будем танцевать для тебя, счастливчик. Не знаю, к чему это приведет. То есть ничего конкретного обещать не могу. Кроме одного: все станет немного иначе. И тебе эти перемены, скорее всего, понравятся. Потому что ты не дурак, счастливчик. Совсем не дурак.

— Только не вздумай загадывать желание, — говорит Фрида. — И даже не потому, что это наивернейший способ все испортить. Желание — насилие над реальностью, а мы сейчас стараемся с нею подружиться. Но, кроме того, скажи мне, положа руку на сердце: неужели ты сам знаешь, чего на самом деле хочешь?

«Я-то как раз знаю, — думает Феликс. — Я хочу музыку. Музыку и Лиса, потому что музыки без Лиса не бывает, я не умею быть музыкой без него. Но мертвые не воскресают, поэтому все мои желания можно смело засунуть в задницу прямо сейчас. И просто танцевать».

— То-то и оно, — говорит Фрида. — То-то и оно.

И нажимает кнопку на блестящем корпусе музыкального центра. Говорит:

— Всегда знала, счастливчик, что твой танец — фокстрот.


— Очень легко тебя учить, — говорит Фрида. — Поначалу ты и правда двигался, как мешок с песком, но уже тогда умел самое главное: дышать в одном ритме с партнером. Я ни слова не сказала тебе про дыхание, ты все сделал сам, мгновенно подстроился под меня, и дело сразу пошло.

«Еще бы я этого не умел, — думает Феликс. — Мы с Лисом всегда дышали, как одно существо. Без этого у нас ничего бы не вышло».

— У меня хорошая новость, — говорит Фрида. — Только никому не говори, пусть это будет наш с тобой секрет. Смерти нет, счастливчик, есть только иллюзия, достоверная, как всякий хороший цирковой фокус. Трюкач ныряет в замаскированный люк, а зрители в зале думают, будто он только что исчез навсегда. Смерти нет, счастливчик, и это значит, что вы с Лисом еще не раз сыграете вместе. Только не спрашивай, где и когда, откуда мне знать. Не здесь, не прямо сейчас, это правда. Ну и что. Можно немного потерпеть.

— Смерти нет, — говорит Фрида. — А если она есть, тогда нет меня. Или я, или она — именно так стоит вопрос.

«Ну уж нет, ты совершенно точно есть, — думает Феликс. — Иначе с кем я сейчас танцую?»

— То-то и оно, — повторяет Фрида. — То-то и оно.

* * *

Когда, допив глинтвейн, они вышли на темную морозную улицу, Фрида сказала:

— Представляешь, в тот день, когда мы познакомились, я еще лица твоего не видела, только спину, а уже придумала, что если десять тысяч раз назову тебя «счастливчиком», это непременно поможет тебе им стать. Очень хочу посмотреть на счастливого тебя. Ужасно интересно, как это будет выглядеть.

Спросил:

— И сколько раз уже назвала?

— Четыреста восемьдесят семь раз, счастливчик. О! Уже четыреста восемьдесят восемь. Запасись терпением, я делаю все, что могу.

* * *

Фрида говорит:

— Не грусти, счастливчик, мы еще не раз потанцуем вместе. Но сейчас для тебя пришло время снова начать с нуля. То есть с другой партнершей. Без моей помощи. Теперь — все сам. Не волнуйся, счастливчик, лично я за тебя совершенно спокойна. И считаю, что все прекрасно получится. Веришь ли ты своим ушам?

Феликс говорит:

— Конечно, не верю. Но какая разница. Все равно будет, как ты скажешь. Вне зависимости от того, правильно я расслышал или нет.

Фрида говорит:

— Учитесь у него, дети. Вот как надо льстить педагогу.


Фрида говорит:

— Теперь будешь танцевать с Соней. Соня восхитительна, как звезда Канопус; [29]впрочем, это вполне очевидно и без моих речей. Соня, я уверена, родилась специально для того, чтобы танцевать, но тут в Небесной Канцелярии случилась генеральная уборка, папки со списками призваний засунули на самую дальнюю полку, и на какое-то время все безнадежно перепуталось. Потом дежурные ангелы спохватились — лучше поздно, чем никогда! — и теперь Соня с нами. Пользуйся этим обстоятельством, счастливчик. У тебя на первых порах наверняка будут проблемы, ты слишком привык полагаться во всем на меня; твое тело, конечно, все помнит, а вот голова поначалу станет сбивать его с толку. Ничего, справишься, и Соня тебе поможет, не сомневайся. Она восхитительная танцовщица. Она вообще восхитительна — во всем.


Восхитительной Соне скоро исполнится сорок; на свои сорок она и выглядит, но еще три года назад ей можно было дать все пятьдесят. В восхитительной Соне сто шестьдесят сантиметров роста и восемьдесят килограммов живого веса, но она не грустит: три года назад килограммов было, страшно сказать, сто двадцать, и где они теперь.

Впрочем, когда восхитительная Соня танцует, она весит не больше тридцати кило. Конечно, танцуя, нельзя встать на весы, но Сонины партнеры — надежные свидетели, ни один из них не стал бы врать ради пустых комплиментов.

Когда муж восхитительной Сони во время очередного запоя заперся в сарае, намереваясь повеситься, она не стала звать на помощь и взламывать дверь, как не раз поступала прежде, а надела свое единственное более-менее приличное платье и пошла гулять. Впервые за много лет посидела в кафе, впервые в жизни купила себе букет пионов. Вернулась домой поздно вечером, когда все было кончено, а она — свободна.

Восхитительная Соня вовсе не уверена, что поступила хорошо. Но если бы ей дали возможность еще раз сделать выбор, не стала бы ничего менять.

У восхитительной Сони трижды рождались мертвые дети; она твердо знает, что четвертый родится живым. Но, вопреки сводному хору врачей и подруг, предрекающему, что скоро будет поздно, не спешит. Сейчас надо просто танцевать, не только по средам и субботам, а каждую свободную минуту, дома — под старые виниловые пластинки с вальсами, в саду — тихонько напевая под нос. А потом все как-нибудь случится само.

Свободных минут у восхитительной Сони не так уж много: с утра она работает в своем магазине одежды, после обеда — на огороде, а зимой сидит за книгами, получает второе образование — педагогическое, как мечтала с детства.

Восхитительная Соня твердо знает, что ее жизнь только начинается.

* * *

Когда Феликс пробовал танцевать дома, один — сперва чтобы понять, удалось ли хоть что-то усвоить, а позже ради тренировки и удовольствия, — ему достаточно было представить, как ложится на плечо горячая рука Фриды, и все получалось само. Но Соня совсем не походила на Фриду, поэтому во время их первого танца он путался так отчаянно и позорно, что чуть не разрыдался от беспомощности, как маленький.

Соня была беззаботна и великодушна, она не просто прощала ему все ошибки, а вела себя так, словно ей достался самый безупречный партнер во Вселенной. Поэтому дела понемногу пошли на лад еще до перерыва, а к концу занятий он чувствовал себя так, словно танцевал с толстой невесомой Соней всю жизнь, и даже не представлял, что может быть как-то иначе.

* * *

Фрида говорит:

— Сегодня танцуем красный. Вита, солнышко, можешь считать, это дружеский намек специально для тебя: когда будешь придумывать новое платье для танцев, шей красное, вот тебе мой совет. Этой весной красный, я знаю, не в моде, но какое дело до переменчивой моды нам, в чьем распоряжении вечность?


Солнышко Вита — миниатюрная блондинка с тонким потерянным лицом доброй феи, внезапно разучившейся колдовать. Солнышку Вите почти сорок пять; к ней до сих пор порой пристают на улице желающие познакомиться студенты и даже старшие школьники, и тут ничего не поделаешь, как говорил папа: «Мелкая собачка до старости щенок».

Солнышко Вита лепит кукол из паперклея, шьет для них кружевные платья. У всех ее кукол есть крылья; у большинства — невидимые. Куклы солнышка Виты так хороши, что за ними приезжают издалека, ждут сколько потребуется, платят не торгуясь. Если бы солнышко Вита понимала, что такое будущее, она могла бы считать его обеспеченным. Но солнышко Вита только теоретически знает, что имеют в виду люди, когда говорят о завтрашнем дне. Она умеет пользоваться календарями и даже записывать в ежедневник напоминания о предстоящих делах, хотя чувствует себя при этом немного неловко, словно ее вот-вот поймают на мелком вранье. Жизнь в представлении солнышка Виты — это один бесконечный сегодняшний день.

Солнышко Вита — одна из трех сестер-близнецов. Единственная выжившая при родах. Родители не рассказывали солнышку Вите о мертвых сестрах и очень испугались, когда трехлетняя дочь заговорила о них сама. Солнышко Вита совсем не хотела пугать родителей и больше не упоминала при них о сестричках, которые живут в чудесном месте, не похожем ни на одну из прочитанных сказок, и время от времени приходят с ней поболтать.

Солнышко Вита, конечно, немного жалела, что не может угостить сестер пирогом, поиграть с ними в прятки и «Эрудита» или поехать к морю большой веселой компанией. Но не огорчалась. Разговоры — это тоже немало. Особенно когда тебе рассказывают такие интересные вещи, каких ни в одной книжке не вычитаешь. Эти истории солнышко Вита потом пересказывала своим куклам; возможно, именно потому у них вырастали невидимые крылья, а в глазах появлялась небесная глубина, пугающая детей и магнитом притягивающая взрослых коллекционеров.

Солнышко Вита привыкла жить среди потусторонних голосов и живых людей, от которых эти голоса следовало во что бы то ни стало скрывать. Она не видела в своем положении большой беды, только некоторое неудобство. Со временем сестрички подросли, научились сдержанности и стали появляться только в отсутствие посторонних. Солнышку Вите, конечно, стало полегче. Но от одиночества, в юности казавшегося единственно возможным вариантом судьбы, отказываться не стала. Привыкла уже. И не хотела ничего менять.

Одну из кукол солнышка Виты друзья подарили Фриде. Несколько дней спустя Фрида отыскала художницу, сказала, что кукла скучает без подруг, а денег, чтобы купить еще одну, нет и не предвидится. Спросила, не согласится ли мастерица поменять любую свою работу на пожизненную возможность бесплатно заниматься бальными танцами. Солнышко Вита так растерялась, что приняла предложение. Впрочем, сестрички оказались чрезвычайно довольны этим обстоятельством, кто бы мог подумать, что им так понравятся танцы. Особенно Фридины. Особенно цветные.


Фрида говорит:

— Сегодня танцуем красный. Вита, солнышко, ты замерзла? Да, очень холодный в этом году апрель. Ничего, сейчас согреешься. И я с тобой за компанию, и вообще все. Танцуем красный.


—  Ну, слушай. Можно выдыхать, — негромко говорит в телефонную трубку невысокий широкоплечий мужчина. Голос его звучит спокойно, даже небрежно, лицо закрыто капюшоном, волнение выдает только рука, лихорадочно отстукивающая по бедру какой-то фантасмагорический марш. — Будет у нас фестиваль уличной музыки. И в этом году, и в следующем. В мае, как всегда и было. Ложная тревога, никто нас закрывать не собирался, только попросили на неделю вперед перенести, но это, по-моему, вообще не проблема, афиши мы пока не печатали, а на сайте сегодня же быстренько все исправим… А? Да, я тоже думаю, что к лучшему. Может, хоть немного потеплеет к тому времени. Все-таки очень поздняя в этом году весна, я таких холодов в апреле вообще не припомню.

* * *

Когда Феликс заметил Люси на уличной веранде кофейни, обрадовался, замахал руками, бросился к ней. Давным-давно собирался вызнать номер ее телефона, предложить встретиться — просто так, между занятиями, где угодно, зачем-нибудь. Потому что танцы у Фриды по средам и субботам — это, конечно, почти вся их жизнь. Но есть и еще кое-что кроме танцев. Ну, теоретически, должно быть. Осталось только придумать, что именно. А придумывать лучше вместе.

Чувствовал: Люси будет рада любому его предложению. Но откладывал разговор, потому что больше всего на свете хотел случайно встретить ее где-нибудь в городе, не договариваясь о свидании, не стараясь угадать, по какому графику она живет и какими маршрутами ходит, не выслеживая, не надеясь на встречу, не мечтая, вообще не думая о ней, пока не удастся столкнуться нос к носу — вот в точности как сегодня. Решил: все начнется для нас с нечаянной, необязательной встречи где-нибудь в Старом городе, весной или, может быть, только летом, как повезет. Если, конечно, вообще что-то начнется.

Стоп. Никаких «если». Начнется, и точка.


Добежал. Сел рядом на единственный пустующий, словно бы специально для него оставленный стул. Сказал:

— Ты даже не представляешь, как я рад.

Люси задумалась. Надолго, секунды на три. Наконец честно сказала:

— Да ну, вполне представляю. Сама рада примерно так же.

Не давая опомниться, проинструктировала:

— Тут надо все заказывать у стойки. Эспрессо у них безупречный, и еще миндальный хорош — но это при условии, что ты в принципе любишь латте. Если захочешь меня чем-нибудь угостить, имей в виду, кофе я уже выпила достаточно. Лучше купи персиковый сок в стеклянной бутылочке, я его больше всех свежевыжатых люблю.


Вернувшись с напитками, Феликс сел напротив. Сказал:

— Самое главное вот что. Ты, пожалуйста, запиши мой номер. Вот прямо сейчас. И выучи его наизусть. Если вдруг опять когда-нибудь проснешься там, где вместо нашего зала необъятный простор и швейные машинки, ты мне, пожалуйста, сразу позвони. Вдруг я там все-таки есть? И знаю, где Фридина студия. А если не знаю, поищем ее вместе.

Люси посмотрела на него с нескрываемым интересом.

— Совсем псих, — одобрительно сказала она. — Ты даже хуже, чем я. Теперь точно не пропаду.

* * *

— Фрида, — сказал Феликс, — можешь меня поздравить, я стал персонажем комедии. Даже не так, я и есть дурацкая старая комедия, в самом названии которой сокрыта вся страшная правда про меня.

Фрида непонимающе нахмурилась, но миг спустя хлопнула себя по лбу и расхохоталась.

— «Я люблю Люси»?

— Холмс! Но как?

— Элементарно, Ватсон. О чем ином может свидетельствовать ваш лоснящийся правый рукав и протертое до гладкости сукно на левом рукаве возле локтя? [30]


Внезапно стала серьезной. Спросила:

— И что ты будешь делать, когда она в очередной раз сгинет?

Феликс просиял:

— Так это же самое интересное! До сих пор, по словам Люси, все ее родные и близкие оставались на месте, исчезала только ты и твоя танцевальная студия. А теперь у нее буду я. С одной стороны, тоже близкий и, надеюсь, почти родной. А с другой — я совершенно не намерен пропускать твои занятия. Возможно, из меня получится своего рода мост? А если нет, просто куплю тебе швейную машинку в том магазине на Раугиклос. Который вместо…

— И в городской психушке станет одной свободной палатой меньше, — проворчала Фрида. — Ты меня знаешь, счастливчик. Я очень храбрая. Но если в один прекрасный день я увижу в твоих руках швейную машинку, закричу и убегу прочь.

— Кстати. Сколько раз ты уже назвала меня счастливчиком?

— Семь тысяч ровно, счастливчик… Упс! Моргнуть не успела, а уже семь тысяч один.

— Всего семь тысяч, и уже такой эффект, — восхитился Феликс.

— То ли еще будет, счастливчик. Попомнишь мои слова.

* * *

Фрида говорит:

— Сегодня — сюрприз-сюрприз, незабываемое развлечение. Сегодня меняемся парами.

Фрида говорит:

— Рано радуешься, счастливчик. Немедленно прекрати облизываться и таращиться на всех девочек сразу. Ты бы еще замяукал. А март меж тем давным-давно закончился, май на дворе, и какой же роскошный май!

Фрида говорит:

— Сегодня мальчики танцуют с мальчиками, а девочки с девочками. Ну что ты так на меня уставился, счастливчик? Я же не предлагаю вам всем раздеться догола и вымазать друг друга брусничным вареньем. Хотя могло бы выйти неплохо. Но варенье мы все-таки прибережем к чаю.

Фрида говорит:

— Пока тебе не все равно, с кем танцевать, счастливчик, ты вообще ничего не знаешь о том, что такое танец. Вопреки распространенному мнению, танец — вовсе не прелюдия к сексу. Танец самодостаточен, как любое другое искусство. Даже удивительно, что приходится об этом напоминать. И кому — тебе, музыканту.

* * *

Фрида сказала: «тебе, музыканту». Пропустила прилагательное «бывшему», которое столько лет казалось совершенно необходимым, а теперь, и правда, стало ни к чему.

Какому «бывшему», вы что, с ума сошли.

Покаялся:

— Прости, Фрида. Я просто кривляюсь, чтобы тебя насмешить. И похоже, переусердствовал. Увлекающаяся, знаешь ли, натура. Богема бессмысленная, что с меня взять.

— Богема бессмысленная, говоришь? Ну, поздравляю, допрыгался, — снисходительно улыбнулась Фрида. И, приподнявшись на цыпочки, уткнувшись теплыми губами в самое ухо, торопливо прошептала: — Девять тысяч девятьсот пятьдесят четыре, счастливчик. То есть уже девять девятьсот пятьдесят пять. Финишная прямая.

* * *

Фрида говорит:

— Юргис, милый, не знаю, чем ты так страшно согрешил в прошлой жизни. Возможно, поджег сиротский приют, а потом вдохновенно сочинял непристойные частушки, любуясь пожаром с вершины холма. Так или иначе, но пробил час расплаты. Теперь твой партнер — то ли Феликс, то ли Лис, оба счастливчики, каких еще поискать, выбирай любого.

Милый Юргис говорит:

— Зачем выбирать? Беру обоих, и точка.

Милому Юргису сорок семь лет; ему самому иногда кажется, что минимум триста — так много событий, идей, впечатлений и лиц хранит его память.

Милый Юргис — бывший рыбак, сын рыбака и внук множества поколений куршских рыбаков и охотников на ворон. Милому Юргису едва исполнилось двадцать два, когда он нечаянно проглотил какой-то залетный лихой ветер. Три дня и три ночи маялся лихорадкой, а потом встал, оделся, вышел из дома, и его понесло.

Двадцать без малого лет милый Юргис не мог усидеть на месте. Исколесил полмира, перебиваясь случайными заработками и мимолетными дружбами. Плотничал в Ирландии, медитировал в Индии, торговал китайским чаем в России, фотографировал туристов в Турции, водил грузовик в Аргентине, выгуливал чужих собак в Нью-Йорке, был массажистом в Испании, управлял прогулочными катерами в Египте; господи, да чего еще только не делал, обучаясь всему на лету и так же легко забывая.

Ненадолго вернувшись в Литву, случайно попал на уличное выступление музыкантов с гонгами. Увидел тусклый блеск певучего металла, отрешенных людей с мягкими колотушками, услышал густой, низкий, ни на что не похожий гул, закрыл глаза, позволил звуковой волне утащить себя на самое дно теплого сияющего омута, а себе — утонуть, упокоиться на этом дне, как положено рыбацкому сыну. Почувствовал, как его покидает лихорадочный ветер странствий, который милый Юргис давно привык считать собственной сутью. Кто занял его место и откуда он взялся — об этом милый Юргис предпочитал не особо задумываться. Сказал себе: «Теперь это я, и точка».

Месяц приходил в себя от потрясения, заодно собирал информацию. Наконец снова уехал — недалеко, но надолго. В Польшу, к знаменитому гонг-мастеру Тому Чарторыскому. Учиться. На этот раз учеба шла медленно и туго, даже удивительно, что учитель его не выгнал. Еще поразительней, что сам не бросил, до сих пор ежедневные поражения были ему неведомы. Зато усвоил новые знания прочно, так что и после смерти невозможно будет забыть.

Вернувшись в Вильнюс, стал играть в клубах и на площадях, год спустя открыл собственную студию звукотерапии. И наконец успокоился, как и положено всякому, кто нашел свое призвание.

К Фриде милый Юргис пришел сам. Объяснил: «Слишком далеко улетаю с этими гонгами, того гляди потеряюсь совсем. Решил, что для равновесия мне нужно что-то совсем простое, понятное, заземляющее. Например, бальные танцы». Фрида долго смеялась, с удовольствием повторяя: «Простое! Понятное! За-зем-ля-ю-ще-е!» Но ученика, конечно, взяла. Не в ее это правилах — сокровищами разбрасываться.

* * *

Фрида говорит:

— Перерыв.

И идет на улицу курить.

Феликс и Юргис сидят на паркетном полу, смотрят друг на друга и хохочут так, что стены дрожат.

— I think this is the beginning of a beautiful friendship, [31]— сквозь смех говорит Феликс.

— Да уж, — ухмыляется Юргис. — И учти, теперь нам обоим придется жениться.

— Почему именно теперь? Зачем? И на ком?

— А это как раз все равно. Главное — завести детей и дождаться внуков. И вот когда внуки немного подрастут, настанет наш звездный час: «Познакомьтесь, дети, это лучший друг вашего дедушки. Наша дружба началась с того, что мы вместе танцевали танго». Ради одной этой фразы имеет смысл заморачиваться с женитьбой. Скажешь, нет?

— Еще как имеет, — соглашается Феликс. — Если только в ближайшее время не изобретут более простой и доступный способ производства внуков.

— Например, из бумажных отходов.

— Да лишь бы не из пластиковых. Пластиковым внукам хрен чего объяснишь.

* * *

Фрида говорит:

— Сегодня первое июня. Это значит, что все мы дожили до лета, выполнили домашнее задание, молодцы. А еще это значит, что… Что?

— Латинская программа! — нестройным восторженным хором отвечают ее ученики. И только счастливчик Феликс растерянно хмурится.

«Ну правильно, — думает Фрида, — латинскую программу он еще с нами не танцевал. Он же пришел только в начале декабря».

«В начале декабря, надо же, — изумленно думает Фрида. — Теперь-то кажется, он был с нами всегда. Впрочем, он и был с нами всегда, просто какое-то время мы все этого не осознавали».

Фрида говорит:

— Иди сюда, счастливчик. Будем опять танцевать вместе. Правда, здорово? Лично я уже соскучилась по старым добрым временам, когда таскала тебя по паркету, как мешок с картошкой.

— С песком, Фрида. Я был как мешок с песком.

— Цыц, юноша. Если говорю с картошкой, значит, с картошкой. Я — твой педагог, мне виднее.

* * *

— Отлично получается. Если не хочешь потерять меня как партнершу уже на следующем занятии, тебе следует постараться и проявить больше неуклюжести, — сказала Фрида, когда они вышли на улицу, воинственно клацая портсигарами. — А вот вид у тебя не очень, счастливчик. Ты что, вообще не спишь?

— Очень мало, — покаянно признался Феликс. — Столько всего происходит, Фрида. Столько прекрасного всего! Еще и играю теперь — трижды в неделю в клубе. И в офисе — ночи напролет. Зря смеешься, у нас там есть переговорная с такой звукоизоляцией, хоть кузницу открывай, никому не помешает. Поэтому, собственно, и не бросаю пока эту контору. Деньги — черт с ними, проживу, но где я еще такой репетиционный зал найду, сама подумай. Так что какими бы бурными ни были мои ночи, а вставать приходится по-прежнему в семь утра, и вот это — действительно серьезная проблема. Зато единственная. А я еще хорошо помню времена, когда все было иначе.

— Ай, брось, — рассмеялась Фрида. — Не было у тебя никаких дурацких плохих времен. Просто примерещились.

* * *

— Магия, — говорит Фрида. — Конечно, танец — это магия. Но не та сказочная магия, овладеть которой обычно мечтают люди. Принято полагать, будто магия — это возможность насильственно переделать мир по собственному вкусу, руководствуясь корыстными соображениями или просто умозрительными представлениями о том, как все должно быть устроено. Это, конечно, полная ерунда, сказки народов мира, младенческий лепет смятенного разума, лично мне совершенно неинтересный.

— Подлинная магия, — говорит Фрида, — органичной частью которой является танец, — это умение забыть о себе и чутко прислушиваться к желаниям реальности. Помогать их осуществлению, когда это в твоих силах. И не мешать во всех остальных случаях.

— Наверняка мне известно одно, — говорит Фрида. — Когда мы танцуем, в мире становится больше радости. А радость — идеальный материал для ремонта прохудившегося бытия. И когда в нас ее становится столько, что перехлестывает через край, в ближнем мире латаются дыры, счищается ржавчина и выпрямляются стези. Что именно случится, с кем, где и когда, мы не узнаем. Все к лучшему, не надо нам ничего знать. Мы не благодетели, а облагодетельствованные. Счастье наше столь безмерно и ослепительно, что подробности просто ни к чему.

— Я люблю вас, дети, — говорит Фрида, пока ее ученики чеканят пасодобль. — Всех и каждого, сейчас и всегда. Я люблю вас всю жизнь, сколько себя помню. Моя любовь старше вас всех — кроме разве что Арама. Но кто может поручиться, что я не полюбила его — и всех остальных — еще до собственного рождения.

— Моя любовь, — говорит Фрида, — это, конечно, тоже часть магии, ее инструмент и следствие одновременно. Ничего не бойтесь, дети, вы бессмертны, пока не боитесь. Танец — один из кратчайших путей к бессмертию, потому что танцевать и бояться одновременно невозможно.

— А теперь, — говорит Фрида, дождавшись, когда последние такты пасодобля сменятся первыми звуками самбы, — танцуем белый.


Над июльским городом наливаются сливовой чернотой тяжелые тучи. Хозяйки поспешно снимают белье, отцы выскакивают во двор за разыгравшимися детьми, прохожие вертят головами, пытаясь заблаговременно сделать выбор между ненадежными тентами летних кафе и хрупкими навесами троллейбусных остановок.

Высокий, худой, как Дон Кихот, и такой же усатый старик стоит у окна, повернувшись спиной к улице. Его двадцатилетняя внучка сидит на подоконнике. Она специально сбегала на рынок, принесла деду малину, мед и творог, но он опять не хочет есть. И вообще ничего не хочет.

—  Когда мы с твоей бабушкой Ириной впервые приехали в Вильнюс, — говорит старик, — было русское Рождество и падал снег — крупные белые пушистые хлопья, как на открытках рисуют. Твоя бабушка всегда обожала зиму, а мне больше нравилось лето, но с того дня я тоже полюбил снег. Мы любили его вместе, радовались каждому снегопаду. Твоя мама уже была взрослая, а мы все еще бегали в парк кататься на санках, как дети, очень она над нами тогда смеялась. В других городах мне по-прежнему нравилось лето, но снег в Вильнюсе — это был наш общий с Ириной праздник, один на двоих, ежегодный и многократный, отмеренный щедрой рукой.

— Когда Ирина умирала, — говорит старик, — дала честное слово, что непременно пришлет мне оттуда привет. Чтобы я точно знал, что смерти нет, а жизнь бесконечна и Ирина ждет меня на пороге. Ну или хоть записку там оставила, если невозможно подолгу на одном месте сидеть.

— И я, — говорит старик, — вот уже второй месяц оглядываюсь по сторонам. Все что угодно может быть ее приветом. Облако в форме зайца, клубок цветной шерсти на тротуаре, оранжевые огоньки в небе, старая записка про котлеты в холодильнике, вложенная в книгу вместо закладки. Но я думаю, если бы Ирина и правда передала мне привет, я бы сразу понял, что это он и есть. Не пришлось бы ни гадать, ни придумывать.

—  Ну, может быть, надо еще подождать, — рассудительно говорит внучка. — Может быть, там время как-то иначе идет.

Вообще-то она не верит в приветы из загробного царства. И в жизнь после смерти тоже. Ну как — не верит, просто никогда всерьез об этом не думала. И не стала бы, если бы не дед, которого надо приободрить и утешить. Но как, господи, как?!

—  Вчера было сорок дней, а Ирина все молчит и молчит, — говорит старик. — Я, честно говоря, думаю, просто некому слать мне приветы. И неоткуда. Ничего там, девочка, нет. И никого. И нас больше не будет.

— Ты посмотри, что делается, — говорит внучка, и голос ее подозрительно звенит. — Дед! Обернись и посмотри в окно, пожалуйста. Ты только посмотри.

На июльский город падает снег. Крупные белые пушистые хлопья, как на открытках рисуют. Настоящий, холодный, мокрый, совершенно невозможный, но если высунуть руку в окно, можно стать счастливым обладателем многих тысяч снежинок и владеть ими единолично целую четверть секунды, пока не растают.

## Улица Скапо. S. Skapo g. Полный перечень примет и чудес улицы Скапо

Как ни старался убедить себя, что все перемены к лучшему, сколько ни напоминал, что жизнь прекрасна просто потому, что она есть, вне зависимости от того, нравятся ли нам составляющие ее эпизоды, а искренне радоваться переезду все равно не получалось.

Новая квартира была вдвое больше и при этом немного дешевле старой, стены — гораздо толще, потолки — выше, ремонт сделан без размаха, зато с любовью, а хозяева оказались не только славными людьми, но и родственниками одного из приятелей. Чего еще желать. Но — подвал вместо мансарды. Но — темный, унылый, без единого деревца двор вместо яблонь и кленов, окружавших дом на Бокшто. Но — вид из всех четырех окон только на потрескавшийся асфальт. А прежде был — на небо, купола храмов и сады Ужуписа за рекой. Практически на весь мир. И терять весь мир было, конечно, жалко до слез. Хоть и осознавал, что глупая это формулировка — «терять». Вот же он, весь мир, никуда не делся — яблони и клены, небо и купола. Просто чтобы увидеть все это, теперь недостаточно открыть глаза. Придется встать, одеться, выйти из дома, пройти несколько кварталов. Совсем не трудно, а все равно уже не то.

Мир останется на месте, просто труднее будет считать его своей собственностью. И это чертовски обидно.

Однако ничего не попишешь, мансарду на Бокшто продали, и новые жильцы намеревались въехать первого августа.


Машину вызвал на двадцать девятое. Воскресенье, город пустой. Ну и вообще, чего тянуть.


Вещи закончил паковать только под утро. Зверски не выспался. Кофе пришлось заваривать прямо в чашке и пить на голодный желудок — запастись с вечера хлебом и какой-нибудь ветчиной на завтрак просто забыл. Помогать никто не пришел, потому что сам дурак: если уж собрался переезжать летом, да еще в воскресенье, когда все живое сбежало из города и залегло — кто по пляжам, кто по хуторам, — будь добр хотя бы предупредить друзей заранее. А не за два часа до прибытия заказанной машины.

Впрочем, ерунда. Вещей немного, ничего такого, с чем бы не справился прилагающийся к машине грузчик, а таскать картины все равно никому не доверил бы. Друзья были нужны исключительно для моральной поддержки, потому и принялся трезвонить в самый последний момент, когда понял, что чертово настроение окончательно вышло из-под контроля и, повизгивая от ужаса, несется по склону умозрительного холма — вниз. К позорной подростковой отметке «что-то я у нас совсем бедняжечка». И как, скажите на милость, его хотя бы остановить?


Переезжать в новый дом в дурном расположении духа — что может быть хуже. Поэтому по дороге отчаянно бодрился, развлекал водителя и грузчика беспредельно глупыми, но смешными анекдотами своего школьного детства. Долго, добрую четверть часа, пока раскаленный микроавтобус кружил по Старому городу, мужественно преодолевая целый километр, разделяющий мансарду на Бокшто и подвал на Скапо — если идти пешком, по прямой.

Вещи выгружали, досмеиваясь, потом покурили во дворе, попивая теплую кока-колу из жестяных банок, обсудили так некстати начавшуюся жару, цены на недвижимость, прелести и недостатки жизни в Старом городе, преимущество газовых колонок перед центральным отоплением, особенности джазовой вокальной артикуляции, влияние угла наклона скалы на сохранность петроглифов из Астувансалми [32]и другие чрезвычайно волнующие всех собравшихся вопросы. Но тут вмешался неумолимый Кронос и прикрыл лавочку: ребят ждал следующий клиент, а после еще один, в такой работе нельзя выбиваться из графика, минуты опозданий имеют свойство умножаться в геометрической прогрессии, черт его знает почему.

Пришлось идти домой.

То есть в аккуратно отремонтированный чистенький прохладный подвал, уставленный коробками и пакетами. На мастерскую, где можно долго и плодотворно работать, это помещение походило мало, на дом, в котором можно счастливо жить, — еще меньше, по крайней мере пока. И матрас, распакованный первым, застеленный чистым бельем и заботливо накрытый ярким полосатым пледом, не только не исправил положение, а, напротив, окончательно придал подвалу вид временного пристанища для беженцев. Или погорельцев, один черт.

Сказал себе: «Все поправимо, через несколько дней здесь будет если не уютная, то вполне рабочая атмосфера, и тебе покажется, что жил здесь всегда, ты же очень быстро привыкаешь».

Все это было чистой правдой. Но прозвучало неубедительно.

Это потому, что сперва надо пожрать. А потом уже разбираться с метаниями собственной загадочной души. Если вообще останется с чем разбираться. Голодному человеку и без всяких переездов непросто чувствовать себя довольным. К счастью, именно это очень легко поправимо. В двух шагах отсюда пешеходная улица Пилес, в окрестностях которой расположена чуть ли не треть городских ресторанов и кафе. Есть из чего выбирать.


Когда шел через двор, дорогу перебежал тощий черный котенок. Уныло подумал: «Вот только его не хватало. Теперь мой обед будет испорчен каким-то неведомым образом…»

Котенок оказался последней каплей — в том смысле, что наконец-то опомнился.

Сказал себе: «Так, стоп. С каких это пор ты веришь в идиотские приметы? Даже в детстве, когда няня, встретив на своем пути черную кошку, мелко крестилась и сворачивала в сторону, удивлялся: какой вред может быть от такого красивого зверька?»

Сказал себе: «Да что с тобой творится? Ты еще трещинки на асфальте начни перепрыгивать, потому что, если наступишь, непременно помрешь. Совсем чокнулся».

Сказал себе: «Ты же еще в пятнадцать лет решил, что плохих примет не бывает, только хорошие. И кстати, до сих пор так оно и было».

Сказал себе: «Ишь, расквасился».

Сказал себе: «Я знаю, что с тобой делать. Ты у меня сейчас попляшешь».

И, потирая руки от предвкушения, пошел обратно, в подвал. То есть домой.Но не потому, что убоялся котенка, а за чистым блокнотом. Благо знал, где его искать, — подвернулся под руку в последний момент, когда обтягивал упаковочной пленкой матрас, с ним и поехал. И теперь валялся рядом с наскоро обустроенной постелью. Копеечный линованный блокнот на пружинке, самая нужная в мире вещь. Вот прямо сейчас — самая нужная.

А карандаш нашелся в кармане. Что неудивительно — зачем вообще нужны человеку карманы, если в каждом из них не лежит по огрызку карандаша.


План был такой: засесть в каком-нибудь кафе и, в ожидании заказа, изобрести хотя бы полдюжины новых хороших примет. И записать в тетрадку, чтобы не забылись. И распространять потом потихоньку, между делом, в разговорах: «Ух ты, смотри, красное полотенце на веревке висит, моя бабка говорила, это лучшая примета на свете, надо срочно что-нибудь предпринять, сегодня у нас все получится», — и тому подобное.

Когда-то больше всего на свете любил такие невинные розыгрыши; особенно здорово было услышать свою примету несколько лет спустя из уст совершенно постороннего человека. Так случалось всего пару раз, но и это было очень много. И позволяло надеяться, что прочие выдуманные приметы тоже зажили самостоятельной жизнью, передаются из уст в уста и, конечно, регулярно сбываются. Потому что любая примета сбывается, встретившись с человеком, готовым в нее поверить. А проверена она веками или наспех сочинена позавчера — дело десятое.

Очень давно так не развлекался. Лет, страшно сказать, пятнадцать, если не больше. Просто вылетело из головы. Спасибо черному котенку, напомнил, что есть столь простой и эффективный способ поднять себе настроение. И потом ежедневно поднимать его снова и снова — себе и всем, кто под руку подвернется.

Просто так. Чтобы было.


Идти до Пилес не пришлось, кафе обнаружилось прямо на Скапо, в десятом номере, почти напротив вечно запертых черных ворот, за которыми начинается университетская территория. Никакой вывески, зато новенькая белая дверь гостеприимно приоткрыта, белоснежные тенты полощутся на ветру, на улицу выставлены четыре белых столика — настолько маленьких, что если сидеть за таким вдвоем, выпить вместе кофе еще худо-бедно получится, а вот есть придется по очереди. Ну разве что один из сотрапезников возьмет тарелку на колени. Примерно так и поступила пара средних лет в светлых льняных костюмах — поставили на стол напитки, а тарелки держали на весу, ловко орудуя — он одним ножом, она вилкой. Никакого недовольства своим положением не выказывали, скорее наоборот — лучились от удовольствия.

Их можно было понять — из настежь распахнутых по случаю жары окон кухни доносился столь упоительный аромат разогретых пряностей, что согласился бы отобедать здесь, даже сидя на люстре, если бы вдруг оказалось, что таков каприз шеф-повара.

Подумал: «Надо же, в июне кафе здесь еще не было. И даже неделю назад, кажется, тоже. Хотя я что угодно могу проморгать, когда несусь на всех парусах, с полной башкой ерунды. Ай, да какая разница. Главное, что сегодня кафе — есть».


Три уличных столика были заняты. Один — упомянутой парой в льняных костюмах, второй — почти наголо стриженной женщиной, похожей на красивого мальчика, третий — старичком в потертой ковбойской шляпе и красной футболке с духоподъемной надписью «Stay Wierd». Зато четвертый стол оказался совершенно свободен, даже таблички «Зарезервировано» не было на нем. Повезло — то ли вопреки давешнему черному коту, то ли благодаря ему. Второе — вероятнее.

Уселся, достал блокнот. Быстро, чтобы страница перестала быть чистой, написал: «Приметы». Подумав, исправил: «Перечень добрых примет улицы Скапо». Решил: привязать выдуманные приметы к новому месту жительства — неплохой способ быстро здесь освоиться. И даже полюбить эту улицу. Что, собственно, сейчас и требуется.

— С новосельем, — сказала седая женщина в длинном белом платье из тончайшего хлопка.

И поставила на стол чашку кофе и бокал белого вина.

Уставился на нее открыв рот. Хотел возразить: «Я же еще ничего не заказывал!» — но она опередила:

— Это подарок. Мы видели, как вы выгружали вещи. И решили: если новый сосед сегодня к нам зайдет, обязательно его поздравим.

— Боже мой. Спасибо!

Совсем растерялся. Ну надо же — подарок к новоселью. Совершенно незнакомому человеку, который зашел в первый и, возможно, последний раз. Отличное начало жизни в мрачном подвале, который теперь просто обязан оказаться лучшей мастерской за всю жизнь. Еще нигде и никогда так гостеприимно не встречали. Поднос с чашкой кофе и бокалом вина — один из тех пустяков, которые способны навсегда перевернуть мир для того, с кем случились. А не только исправить настроение, которое уже и само готово было принести извинения и начать подниматься.

Женщина в белом улыбнулась и ушла, оставив меню. Но вместо того, чтобы выбирать еду, пригубил дареные напитки и принялся записывать:

> «Если, проходя мимо кафе, вы видите, что все места заняты и только один стол свободен, немедленно садитесь туда, даже если не планировали что-либо есть или пить. Этот стол предназначен специально для вас, здесь вас ждет неожиданная радость, способная изменить если не жизнь, то отношение к ней».

— Совершенно верно. Есть такая примета. Лично я услышала о ней от своего шеф-повара, а тот — от прабабки, которая была настолько удачлива, что начала жизнь бедной сиротой, а закончила хозяйкой шести семейных ресторанов в Провансе. А вы откуда узнали?

Женщина в белом уже вернулась, чтобы принять заказ, и теперь бесцеремонно заглядывала в блокнот.

Ужасно смутился. Она тоже покраснела.

— Ой, извините, пожалуйста. Не подумала, что это может быть секрет. Собственно, я не так уж виновата, все моя дальнозоркость. Порой и не хочешь подглядывать, а все равно…

Пробормотал:

— Да нет, какие секреты. Это я просто сочиняю, чтобы развлечься. Ничего серьезного.

— Сочиняете? Какая прекрасная идея! — обрадовалась женщина в белом. — Получается, про пустой стол вы просто нечаянно угадали? Удивительное совпадение! И название отличное: «Перечень добрых примет улицы Скапо». У нашей улицы действительно есть совершенно особые приметы, известные только местным старожилам, которых, по правде сказать, осталось не так уж много. Я сама не раз думала, хорошо бы все записать, пока есть кому рассказывать, но руки не дошли. Да и не любительница я записывать, мне больше нравится просто поговорить.

Не веря своей удаче, спросил:

— А мне расскажете? Я с радостью все запишу. И для вас потом сделаю копию, если захотите.

— Конечно, расскажу. Только сперва отнесу на кухню ваш заказ. Догадываюсь, что вы еще не выбрали, значит, выберу для вас сама. Обычно я не ошибаюсь. Согласны?

Зачарованно кивнул, хотя никогда прежде не доверял принятие столь ответственного решения чужим людям.

— А пока пусть начинают соседи, — сказала она. — Вам повезло, сегодня все клиенты — жители улицы Скапо, наши с вами соседи. По воскресеньям сюда больше никто и не ходит.

Надо же. Был совершенно уверен, что дед в ковбойской шляпе — иностранец, турист. И парочка в льняных костюмах, скорее всего, тоже. Да и стриженая дама — весьма вероятно. Думал так не из-за одежды и манер, по этим признакам отличить местных от приезжих в последнее время становится все труднее. Просто выражение лиц у всех клиентов кафе было примерно одинаковое — радостное, расслабленное и одновременно очень внимательное, в таком состоянии обычно пребывают туристы, для которых весь день — непрерывный праздник, а мир полон мелких неприметных чудес, упустить которые было бы досадно.

Подумал: «Ну, если таковы мои новые соседи, тем лучше для всех нас».


Первым заговорил мужчина — тот, что держал тарелку на весу.

— Вам действительно интересно? — спросил он. Приветливо и немного недоверчиво.

— Вы даже не представляете насколько.

— Хорошо, — кивнул тот. И задумался: — С чего бы начать?

— Со стены, конечно, — подсказала его спутница.

— Да, пожалуй. Ладно, слушайте: во дворе дома номер шесть по улице Скапо есть старая стена. Часть ее выкрашена в белый цвет, а часть — в черный. Двор почти всегда заперт, но если улучить момент, пробраться туда и нарисовать что-то черной краской по черной стене, этот предмет, человек или явление непременно появятся в вашей жизни. А если вы, напротив, хотите, чтобы из вашей жизни что-то ушло, вам следует нарисовать это белой краской на белой части стены. Говорят, что, если вы совсем не умеете рисовать, можно просто написать словами, причем на любом языке, стена все понимает.

И, подумав, добавил:

— Но последнее утверждение лично я пока не проверял. А принимать что-либо на веру не в моих привычках.

— Так Аста из восьмой квартиры проверяла, — неожиданно вмешалась стриженая женщина. — Когда свекровь ее совсем допекла. Пошла и написала белым по белому: «Милда». И та…

Ахнул:

— Неужели умерла?

— Да нет, почему сразу умерла. Просто вышла замуж за деревенского. И переехала к нему. Теперь только на праздники в городе появляется, а это вполне можно пережить. У этой стены из шестого вообще хороший характер. Не то что у Серого Инвалида, который одно время подкарауливал прохожих у третьего номера.

— У третьего? Ну надо же, именно там я и живу. А что за инвалид? Почему серый?

— Да потому, что в любое время года носил серую шляпу и такое же пальто, длинное и бесформенное, как чехол… Ой, только не надо это записывать, его уже давным-давно тут нет, а значит, нет и дурной приметы. На самом деле старый негодник даже инвалидом не был, коляска то ли осталась от его покойной жены, то ли еще откуда-то взял. Так он что творил — каждое утро эту чертову коляску со второго этажа стаскивал, ставил у ворот, садился и пугал детей. Говорил им: «Твоя мама скоро умрет!» — или еще что-нибудь в таком роде. И не то смеялся, не то просто кашлял. Но дети очень путались, факт. Ничья мама, конечно, так и не умерла, по крайней мере не так скоро, как он обещал. Но в любом случае встретить Серого Инвалида было очень плохой приметой, увидел — и весь день насмарку. Если, конечно, не подпрыгнуть три раза как можно выше, хлопая при этом в ладоши. Дети-то справлялись запросто, но некоторым старикам было затруднительно, а большинство соседей просто стеснялись прилюдно скакать… Но, к счастью, кто-то пробрался в шестой двор и нарисовал этого негодяя на белой стене. Ну и тот, конечно, сразу же продал квартиру и переехал в Пашилайчай, [33]где теперь и…

— Да не кто-то, — перебил ее старик в ковбойской шляпе, — а Йонас и Вера. Они тогда еще в школе учились, но рисовали уже неплохо, и все у них прекрасно получилось. Постарались, молодцы.

— Правда? Я не знала. Надо будет их отблагодарить при случае, — обрадовалась стриженая женщина. И заключила: — В общем, Серого Инвалида на Скапо больше нет. С его отъездом на нашей улице не осталось никаких дурных примет и угрожающих знаков.

— Погоди, — задумчиво сказала та, что в льняном костюме. — А Человек С Голубым Фонариком? Он же до сих пор иногда здесь ходит.

— А чем он тебе не угодил? Пользы от него всяко больше, чем вреда. Которого, строго говоря, почти и нет.

— Согласна. Но все равно фигура неоднозначная.

Взмолился:

— Да расскажите же! Что за человек? Что за голубой фонарик?

— Вполне обычный фонарик, просто свет у него не желтый, а такой, знаете, холодный голубой. Было время, когда это казалось удивительным, но сейчас подобный фонарик можно купить почти в любом магазине. Дело, впрочем, не в нем, фонарик — просто вспомогательный инструмент. А вот что за человек с ним ходит — это большой вопрос. Ясно, что не обычный сборщик мусора.

И умолкла, как будто уже все было сказано.

— Факты таковы, — принялась объяснять стриженая. — Время от времени по ночам на улице Скапо появляется некий человек. Одет он может быть как угодно, но лицо его всегда скрыто шляпой или кепкой с козырьком. Он ходит по дворам, причем каким-то образом проникает и в закрытые. Рыщет, шарит по всем углам, но особенно внимательно ищет у подъездов и входных дверей квартир, подолгу там топчется, светит себе фонариком. Собственно, только по пятну голубого света его и можно обнаружить, сам-то он неприметен и легок, как тень, и шума от его действий никогда не бывает. Всегда уходит с добычей, и при этом — с пустыми руками. Потому что его добычу нельзя увидеть. Человек С Голубым Фонариком забирает себе то, что люди никогда не несут в дом. Понимаете, о чем я?

Печально помотал головой.

— Вообще не представляю, что это может быть. В старые времена вроде бы оставляли у входа галоши. Но сейчас так не принято, да и галош никто не носит.

— Да какие галоши. У входа в дом обычно оставляют тайны, — усмехнулся старик в ковбойской шляпе. — Впрочем, тайны — это громко сказано. Скорее мелкие секреты. То, о чем не хотят рассказывать домашним. Причины могут быть самые разные. Кто-то скрывает неприятности, чтобы не огорчать близких, кто-то, напротив, успехи, потому что хочет наслаждаться их плодами в одиночку. Дети часто скрывают плохие отметки, подростки — выкуренные сигареты, взрослые — любовников, а некоторые старики — диагнозы. И так далее. Ясно, что я привожу лишь самые банальные примеры. Жизнь обычно сложней и запутанней любого предположения. Но в целом вам теперь хотя бы понятно, о чем речь.

Сказал:

— О чем речь, понятно. Но, слушайте, как он это делает? И что именно забирает? Неприятности? Сигарету? И тем более любовницу? Которая все-таки живой человек, обладающий свободной волей. Как ее можно забрать? И куда?

— Как делает — на этот вопрос нет ответа. Зато доподлинно известно, что, если у ваших дверей покрутился Человек С Голубым Фонариком, секреты, которые вы скрывали от домашних — как бы это выразиться? — перестанут быть актуальными для вас. Неприятности сами собой рассеются, страшный диагноз не подтвердится, заначенные деньги пропадут из тайника и даже с банковского счета, любовница захочет прекратить отношения, двойка исчезнет из школьного журнала или будет благополучно исправлена, а сигарета просто забудется, и если хранивший ее в секрете подросток когда-нибудь снова попробует закурить, будет уверен, что делает это впервые.

— Ничего себе. Получается, скрывать от домашних проблемы полезно? А всякие хорошие и приятные вещи — наоборот?

— Ну да. Но только при условии, что под вашу дверь придет Человек С Голубым Фонариком. А в таком деле гарантий быть не может. Он ходит где хочет и когда пожелает. К примеру, прошлой зимой его вообще в городе не видели. Весной, напротив, ходил тут чуть ли не каждый день. А в июне, говорят, часто видели его в той части Чюрлёнё, что ближе к парку. Но не у нас.

Вздохнул:

— Потрясающе. Вот просто потрясающе, слов нет. А можно я эту историю запишу?

— Конечно, записывайте, — улыбнулся старик.

Пока писал, женщина в белом платье принесла большую тарелку, содержимое которой благоухало на всю улицу. Сказала:

— Слишком жарко для мяса. Поэтому — форель, рис с пряными травами, немного овощей, белый соус. Ешьте, а я буду вас развлекать. О чем вам уже рассказали?

— О стенах, на которых надо рисовать, Сером Инвалиде и Человеке С Голубым Фонариком. Про инвалида записывать не велели. Я и не стал.

— Правильно сделали. Он вообще никогда не был приметой, просто портил людям настроение, ничего удивительного, что у них потом все валилось из рук.

Кивнул:

— Я тоже так думаю. Плохих примет вообще не бывает, только человеческая способность в них верить. И совершенно самостоятельно устраивать себе собачью жизнь в полном соответствии с инструкцией.

— Целиком разделяю вашу позицию, — улыбнулась она. — Зато хорошие приметы существуют вполне объективно. И некоторые работают даже для тех, кто о них не знает. Как, например, Золотой Заяц.

— Золотой Заяц?

— Ну да, Золотой Заяц улицы Скапо. Просто смешная кукла из папье-маше, выкрашенная золотой краской. Время от времени заяц появляется в одном из окон восьмого дома. В правильном направлении коситесь, именно этого. Что примечательно, Золотой Заяц может показаться в любом окне любого этажа. То есть, получается, кукла каким-то образом кочует из квартиры в квартиру. Впрочем, вполне возможно, соседи так дружат, что обмениваются вещами… Ладно, их дела нас не касаются. Важно, что Золотой Заяц — самая лучшая из всех хороших примет нашей улицы. У человека, который его увидит, дела пойдут настолько отлично, насколько это вообще возможно. Знать о примете при этом совершенно необязательно, достаточно углядеть в одном из окон золотое ухо.

— Ого. Теперь все время буду его высматривать.

— И правильно сделаете. Поскольку вы здесь живете и будете пересекать улицу несколько раз в день, ваши шансы весьма велики. И кстати, тогда заодно высматривайте Зеленый Велосипед.

— Что за велосипед?

— Зеленый, как я и сказала. Целиком, включая колеса, педали, седло и плетеную корзинку на багажнике. Чаще всего он появляется в самом конце улицы, возле выхода на Пилес.

— В арке?

— Не прямо в ней, но совсем рядом. Впрочем, это не единственное место. Зеленый Велосипед может обнаружиться где угодно — чистенький, аккуратный, в корзинке — пучок мяты да базилик в горшочке. Или еще какая-нибудь трава. Кто на нем приезжает и уезжает, это загадка для всей улицы, мы хотели бы поглядеть на владельца, да как-то не складывается. Зато про Зеленый Велосипед доподлинно известно, что всякому, встретившему его на своем пути, рекомендуется немедленно отправиться в путешествие. Не обязательно далеко и надолго, загородная поездка тоже считается; на худой конец, можно просто поехать в какой-нибудь парк на окраине. И в этом путешествии непременно случится что-то настолько прекрасное, что жалко было бы остаться дома и профукать такой замечательный шанс.

— Ого. Спасибо, что сказали. Теперь, если что, не профукаю.

— И заодно внимательно следите за колокольчиками. Хотя как раз с ними могут возникнуть трудности…

— Что за колокольчики?

— Самодельные глиняные колокольчики, восемнадцать штук. Очень красивые. Их иногда вывешивают на втором этаже пятого дома, который рядом с вашим. Сейчас колокольчиков там нет, но могут появиться в любой момент. Их владельцы совершенно непредсказуемы и определенно не ленивы. Очень хлопотное, должно быть, занятие — то снимать эти колокольчики, то снова вешать. Однако факт остается фактом — порой по два раза в день так развлекаются. Иногда, впрочем, забывают о колокольчиках на долгие месяцы. Вот и сейчас — я, кажется, с весны их не видела.

— В мае в последний раз были, — подтвердил мужчина в льняном костюме, ставя на стол опустошенную тарелку.

— А какого рода трудности? Вы сказали…

— Собственно, вопрос лишь в том, есть ли у вас музыкальный слух. И, что еще важней, хорошая ли у вас память. Потому что колокольчики, как им и положено, звенят на ветру. Но не просто так. Обычно они вызванивают какую-то мелодию — теоретически, вполне узнаваемую. Уж не знаю, как добиваются подобного эффекта, но это всегда мелодия какой-нибудь песенки, популярной, или малоизвестной, совсем новой, из детства, или вообще довоенной — это как вам повезет. Хитрость в том, что если вам удастся опознать песенку и вспомнить ее слова, в этих словах непременно будет содержаться ответ на вопрос, который вас сейчас донимает. Насколько прямой и понятный — это тоже вопрос удачи, бывает по-всякому. Но если вы не узнаете песенку, то и говорить не о чем.

— Да, с колокольчиками шансов у меня немного.

— «Немного» — это гораздо лучше, чем никаких.

— Расскажи про почтовый ящик, — посоветовала стриженая женщина. — Им, похоже, давным-давно никто не пользуется. И это досадно.

— Ты права. Даже я о нем забыла, хотя, казалось бы…

— Что за ящик? Где?

— Обратите внимание, когда пойдете домой. Он висит на стене вашего дома, возле входа в лавку с товарами для детей — простой, черный, без надписей. Все соседи уверены, что ящик предназначен для корреспонденции владелицы магазина, и только мы с почтальоном знаем: это не так. Каждый день вижу, как он самолично заносит в лавку письма и рекламные буклеты, а когда там закрыто, сует их прямо под дверь. И правильно делает. Потому что черный ящик — ничей. Он предназначен для благодарственных писем.

— Именно благодарственных? За что?

— О, за что благодарить, почти всегда найдется. Проснулся живой, сны снились хорошие, погода чудесная или, напротив, совершенно ужасная, зато в доме тепло, и вообще скоро весна — например. Вот вам уже несколько поводов для благодарности.

— Но кого благодарить-то? За погоду и за то, что жив? Кроме Господа Бога, вроде бы некого.

— Вот именно. Религиозные люди так и поступают. Но куда деваться, к примеру, агностикам? Которые вовсе не уверены ни в существовании Бога, ни тем более в своей способности как-то с ним связаться. А благодарность тем не менее испытывают. Вот чтобы она не оставалась невысказанной, и существует этот почтовый ящик.

— Ничего себе. Неужели кому-то приходит в голову писать подобные письма?

— Честно говоря, почти никому. Кроме тех немногих, кто знает о существовании и предназначении черного почтового ящика на улице Скапо. Уверена, что он — далеко не единственный в мире, но где висят остальные я, к сожалению, не знаю. Впрочем, нам-то с вами и одного достаточно.

Сказал:

— Даже если вы меня разыгрываете, все равно прекрасная идея. Непременно напишу такое письмо. Регулярно хочу сказать спасибо, причем именно за то, что проснулся живым. И вообще за жизнь, которая часто не устраивает меня в мелочах, но, по большому счету, очень хороша. По крайней мере, мне — впору, по росту и по плечу. Именно такая, как надо. Моя. Вот все это и напишу, добавив несколько сентиментальных подробностей. На худой конец, насмешу работников магазина игрушек. Тоже доброе дело.

— Доброе. Но почту из этого ящика они никогда не вынимают, честное слово. Хотя бы потому, что открыть его невозможно, разве только взломать. Можете внимательно его осмотреть и убедиться.

— Считается, будто все благодарственные письма попадают к адресату, — заметила женщина в льняном костюме. — Кем бы или чем бы этот адресат ни был. И даже если его нет вовсе, все равно — попадают. Каким-то неведомым образом. Все это слишком сложно для послеобеденной болтовни, однако считается, что на этой переписке счастливых людей с чем-то недоступным их воображению стоит мир. Как на китах и слонах. Поэтому лучше бы таких писем было побольше. На всякий случай. Чтобы мир стоял потверже.

Сказал:

— Можете на меня положиться, напишу.

— Вы напрасно закрываете блокнот, — улыбнулась женщина в белом. — Осталось еще много примет. Например, выходя через арку на улицу Пилес, обязательно следует обернуться. Если увидите, что за вами кто-нибудь идет или едет на велосипеде, знайте, что в этот день общение с людьми принесет радость и пользу. Дружеское или деловое — совершенно неважно.

— А если за вами следует голубь, ожидайте хорошего известия, — ухмыльнулся старик в ковбойской шляпе.

— Верно. А если кот, непременно купите себе мороженое. Или еще что-нибудь вкусное.

— А если позади никого нет?

— О! Это самое прекрасное. Тогда можете смело делать любые глупости, в этот день вам все сойдет с рук.

— То же самое, если к веткам дерева, что растет за синей стеной, привязаны разноцветные ленты, — добавила стриженая. — Правда, это случается нечасто.

— А если, выходя утром из дома, вы услышите птичий щебет, грядущий день сулит вам много хороших новостей. Если же птицы кричат вечером, это будут не просто новости, а чужие секреты, которые вам полезно узнать.

— А если напротив четвертого номера — это где двери с декоративным портиком и колоннами — припаркован желтый автомобиль, вас ожидает прибыль. Но запомните, автомобиль любого другого цвета приметой не является. Даже не рассчитывайте!

— Если зимой встретите на улице Скапо девочку в красных сапожках, значит, уже к вечеру будет оттепель.

— А если летом увидите босую старуху, ждите дождя.

— Причем пустой таз у нее в руках сулит грозу. А пакет с продуктами — град.

— Мальчишка на самокате — к удачному приобретению. Причем чего угодно, от башмаков до недвижимости.

— А мужчина с удочкой означает, что вы можете смело затевать новое дело или переговоры, в исходе которых пока не уверены.

— А если мужчин с удочками двое, даже страшно подумать, чего вы сумеете добиться. Видимо, станете президентом.

— И если все-таки станете, имейте в виду: кошка в окне первого этажа седьмого дома означает, что в этот день вы сможете обмануть кого угодно.

— Но если из этого окна выглядывает собака, будьте предельно честны до завтрашнего утра. А еще лучше — до конца недели.

— А если там стоит клетка с хомяком, вам следует отложить все дела и заняться закупками продовольствия: вечером непременно нагрянут голодные гости. Даже если вы никого не звали.

— Причем это будут хорошие гости. Которых вы, можно сказать, ждали всю жизнь.

— Найти тетрадку с конспектами или хотя бы исписанный листок бумаги — к утрате ненужных иллюзий.

— Зато ручка, даже поломанная, или, скажем, карандаш сулит как минимум неделю вдохновенной работы. Только нужно обязательно унести находку с собой.

— А если из открытого окна доносится оперная ария, значит, в вас кто-то влюблен, ликуйте!

Они говорили, смеясь и перебивая друг друга, явно выдумывали на ходу. Ничего не имел против и все равно конспектировал для памяти: «Босая старуха — дождь», «хомяк — вечеринка», «карандаш — вдохновение, подобрать», «открытые ворота — свидание», «плакаты на заколоченных окнах…», «значения рисунков на тротуаре…».


Пусть будет.

Домой вернулся уже в сумерках, пьяный от солнца, смеха и усталости. Подумал: «Вещами займусь завтра». Рухнул на постель, некоторое время разбирал свои записки и сам не заметил, как уснул, даже не погасив поставленную в изголовье лампу. Во сне писал благодарственное письмо; как всякое уважающее себя сновидение, оно то и дело норовило ожить, рассыпаться на сотни овеществленных образов, которые тут же затевали веселую чехарду, подбивая своего создателя присоединиться.

Проснулся на рассвете; выключив лампу, подремал еще. Наконец встал, сварил кофе, достал из рюкзака ноутбук и с головой нырнул в блокнот — разобрать вчерашние каракули, записать все подробно, пока оно еще свежо в памяти. Для себя, для друзей и чтобы смастерить красивую самодельную книжку с приметами в подарок седой женщине из кафе. Уж ее-то, в отличие от невыразимого владельца черного почтового ящика, можно поблагодарить лично.


Когда пришли Мартинас и Аста, как раз писал про хомяка. Удивительной магической силы зверь оказался: его, получается, даже видеть в окне не обязательно, достаточно упомянуть, и — бумц! — на тебя тут же валятся долгожданные гости. Правда, не голодные, а, напротив, с гостинцами — свежим домашним хлебом, ярко-зеленым базиликовым сыром и ветчиной. Кормить и спасать. Еще раз поругали, что не предупредил всех заранее. Передали: Айдас приедет сразу после работы, а Янка, возможно, уже через пару часов. Пообещали: к вечеру в этом бомбоубежище вполне можно будет жить.

Сказал, жадно кусая бутерброд:

— Это очень круто. А теперь идем пить кофе. Я бы сам сварил, мне не лень, но тут вчера обнаружилось лучшее в мире кафе. Прямо у меня под носом, чтобы далеко не бегать. Вы непременно должны там побывать.

Удивились:

— Что за кафе? Где? Вот прямо на Скапо? Надо же. Сколько раз тут ходили, а кафе не видели.

Сказал:

— Я тоже не видел — до вчерашнего дня. Наверное, только что открылись, там даже вывески пока нет. Такие хорошие! Принесли кофе и вино бесплатно, в честь новоселья — видели, как мы вещи таскали… А как там готовят рыбу, знали бы вы. И ходят туда исключительно лучшие люди в мире. Я с ними практически до ночи вчера просидел.


Вышли во двор, свернули на улицу, огляделись. Десятый дом — вот он, наискосок. Но ни белых тентов, ни столов, ни стульев, ни даже аромата специй и трав. Белая дверь осталась на месте, но была заперта, на окнах жалюзи, такие пыльные, что ясно — их не поднимали как минимум с самой зимы.

— Ну и где? — хором спросили друзья.

Пробормотал:

— Может быть, я перепутал номер?

Но твердо знал, что ничего не перепутал. Бессмысленно искать кафе с белыми столами в другом доме. Потому что вчера оно было именно здесь, в десятом. А сегодня его нет. И то, и другое — факты.

Однако улицу из конца в конец все-таки прошли. И снова вернулись к запертой белой двери.

Подумал: «Ужасно жалко. Но все это так похоже на самое настоящее чудо, что, может быть, даже и хорошо?»

Поднял голову и увидел, как блестят в окне второго этажа золотые заячьи уши. Подумал: «Кафе нет, а Золотой Заяц, выходит, все-таки есть. Вот это да!»

Сказал вслух, ни к кому не обращаясь:

— Самое поразительное, что я там вчера ел. И значит, теперь из этой невидимой еды состою. Отчасти. Что ж, уже неплохо.

Мартинас и Аста обескураженно молчали.


Отложив объяснения на потом, велел друзьям поглядеть на зайца, а сам бросился домой — проверять, на месте ли блокнот. И есть ли в нем хоть одна запись? А вдруг все исчезло?

Блокнот лежал на полу, в изголовье постели, до краев заполненный торопливыми каракулями. Бегло перелистал, проверил — вроде все на месте. Рассмеялся от облегчения. Торопливо записал на самой последней странице:

> «Если, проходя по улице Скапо, вы увидите кафе с белыми столами и тентами, бросайте все дела ради возможности там пообедать. Потому что другого шанса получить в свое распоряжение полный перечень добрых примет и прочих чудес улицы Скапо у вас, скорее всего, не будет».

Поставил точку. Улыбнулся топчущимся на пороге и уже практически превратившимся в вопросительные знаки друзьям. Сказал:

— Сейчас сварим кофе, и я все расскажу.

## Улица Соду. Sodų g. Самый страшный страх

Весь день недоумевал: да что на меня нашло? Зачем затеял этот нелепый розыгрыш? Кто за язык тянул?

Утешал себя: ай, ладно. Что сделано, то сделано. Хочет обижаться из-за пустяков — ее дело. Все равно рано или поздно объявится. Документы тут остались и кредитные карты. То есть вообще все ее добро у меня, кроме наличных литовских денег, которые перед уходом сунула в карман. Но сколько там той наличности. Ночь в гостинице и то не хватит оплатить. Так что придет, куда ей деваться.

Думал раздраженно: хорошо, я дурак, и шутки у меня дурацкие, согласен, но какого черта на весь день отключать телефон? Позвони, отругай и забудь. Дело-то яйца выеденного не стоит. Ну правда.

Но после того как стемнело, уже не сердился, не обижался, даже не корил себя. Просто сидел на балконе, уставившись в разбавленную фонарным молоком чернильную синеву улицы, и беззвучно, безадресно молился: «Хоть бы ничего с ней не случилось, хоть бы все было хорошо, хоть бы пришла».

Да пришла, конечно. Усталая и сияющая. И не под утро, а всего в половине двенадцатого, детское время, не о чем говорить.

Сказала:

— Боже, Стас, в каком же прекрасном городе ты поселился, хитрюга. Всегда знала, что у тебя губа не дура. Захапал себе самый удивительный город на земле, знай наших.

Конечно, тут же растаял. Но все равно укоризненно проворчал:

— Телефон-то зачем отключила? Я волновался.

— А я не отключала. Сама сто раз пыталась отправить тебе смс, но ничего не вышло. Нет сигнала, и хоть убейся. Роуминг мой, что ли, шалит? Надо было просто с самого начала купить местный номер, но это до меня только сейчас дошло. Глупо получилось. Прости.

И обняла крепко-крепко. Как будто им обоим снова по три года и ее великая война за независимость еще не началась.

Чуть не заплакал от неожиданности и нежности. Буквально чудом сдержался.


Когда Стася написала, что собирается приехать на пару недель в самом конце лета, разволновался, как когда-то перед защитой диплома. Впрочем, положа руку на сердце, гораздо сильнее. Как перед Страшным судом, в который толком не мог поверить даже в те далекие времена, когда старательно играл сам с собой в доброго католика.

Словно бы со стороны оглядывал съемную квартиру, которой до сих пор был совершенно и безоговорочно доволен. Решил — вроде ничего. Но все же заменил хозяйские занавески на стильные жалюзи, скатал и спрятал в кладовую потертый ковер, завел новую джезву и яркие полосатые чашки, а уборщицу стал вызывать вдвое чаще.

Потом принялся за собственную внешность. Постаревший близнец — не самое духоподъемное зрелище для почти сорокалетней женщины. Ради Стаси целиком обновил гардероб, сменил парикмахера и даже стал регулярно бриться. Борода прибавляла к излишне моложавой физиономии как минимум десятилетие, помогала выглядеть собственным ровесником, и до сих пор это здорово упрощало жизнь, но на какие только жертвы не пойдешь, лишь бы сестра осталась довольна собой, посмотревшись в живое зеркало, встречу с которым малодушно откладывала столько лет.


Больше всего беспокоился за город. Понравится Стасе Вильнюс или нет? Скажет, что он слишком маленький? Слишком тихий? Безнадежно провинциальный? С другой стороны, до сих пор обаяние этого города действовало на всех его гостей, и почему бы Стася должна стать печальным исключением?

Все равно ужасно нервничал. Думал: это, наверное, все равно что знакомить невесту с мамой. Когда любишь обеих, слишком многое в твоей жизни зависит от того, понравятся они друг дружке или нет.

И сестру, и город, где жил уже без малого десять лет, любил, как саму жизнь. То есть Стасю, конечно, больше. Больше всех на свете — ее. Зато город с первого дня отвечал восхитительной взаимностью на каждое душевное движение, а сестра с детства старалась увернуться, ускользнуть от его любви, от их полного, даже для двойняшек поразительного сходства, от совершенно завораживающей его и пугающей ее внутренней связи, когда хочешь того или нет, а всегда знаешь, что чувствует другой. И почти всегда — о чем думает. Стасю все это бесило, она хотела быть отдельным, самостоятельным существом. Он же, напротив, больше всего на свете боялся стать отдельным и самостоятельным. Потому что какой тогда смысл.

Но все равно пришлось.


В детский сад они, конечно, ходили вместе. И когда дело подошло к школе, родители собирались записать близнецов в один класс, но Стася внезапно проявила удивительное для шестилетней девочки упорство. Не скандалила, не закатывала истерик, просто высказала свое желание, выслушала отказ и объявила бойкот всему миру. Две недели не разговаривала ни с кем, а свою комнату покидала, только когда отец выносил ее оттуда на руках. И в итоге настояла на своем, поступила в английскую школу на другом конце города, возить ее туда было очень неудобно, но пришлось.

И продолжила в том же духе: в выходные — со своей компанией, в походы — со своим классом, в институт — в другом городе. А замуж вышла вообще в Буэнос-Айрес. «Ближе жениха, конечно же, не нашлось», — сердито думал брат; впрочем, к тому времени он уже давным-давно научился быть сам по себе. А куда деваться.

После замужества Стаси они почти не виделись. Только когда одновременно приезжали навещать родителей, что случалось далеко не каждый год. В гости она, конечно, звала, и не раз, но скорее вежливо, чем настойчиво. А когда ехать предстоит не в соседний городок, а натурально на край света, хочется быть уверенным, что тебя там действительно ждут. Поэтому не дергался. И сестра, в свою очередь, отвечала на его приглашения неопределенно: конечно, обязательно, когда-нибудь выберусь, только, увы, не в этом году, потому что…

Да какая разница почему. Нет так нет.

И вдруг взяла и приехала. Когда уже ждать перестал.


Спросил:

— Ну что, отыскала Ужупис? Ты прости, я…

Перебила:

— А чего там искать? Пошла за угол, дождалась трамвая, все как ты сказал. У вас такие смешные разноцветные жетоны вместо билетов! Нигде таких не видела. Думала, придется спрашивать, где выходить, но водитель так четко объявлял все остановки, что промахнуться было невозможно.

Подумал: «Вот это, я понимаю, красивая месть. Ни слова упрека. Теперь будет делать вид, что ездила на трамвае. И с наслаждением наблюдать, как я краснею, бледнею и стараюсь отличить правду от вымысла. И прощения сейчас просить совершенно бесполезно, сделает вид, будто не понимает, о чем речь. А продолжаться это может неделями, знаю я ее. Кто, ну кто тянул меня за язык?!»

Кто, кто. Глупая обида. Как в детстве. Как вообще всегда.


На день приезда сестры, конечно, заранее договорился о выходном. Хотя чтобы встретить ее, доставить домой и вернуться на работу, хватило бы и одного часа, аэропорт очень близко от центра. А уж на час можно отлучиться вообще без вопросов. Но решил — уж первый-то день точно надо провести вместе. Покажу ей город — быстро, бегом, зато все самое лучшее сразу, чтобы знала потом, куда возвращаться для неторопливых прогулок. И где самый лучший кофе, тоже покажу, для Стаси это важно, она же хлещет эспрессо в итальянском режиме, чуть ли не каждый час. И лавку с отличными льняными штанами и сарафанами в ее вкусе. И холм с густой травой, где приятно лежать, находившись. И еще…

Встретил сестру, привез домой, сварил кофе, пока она плескалась в душе. И уже открыл было рот, чтобы предложить: «А теперь пошли», — но Стася его опередила. Сказала: «Чур только сегодня я гуляю одна! У меня правило: первый день в незнакомом городе непременно нужно бродить в одиночку. Это как первое свидание — не факт, что от него действительно все зависит, но все равно очень важно, чтобы никто не мешал».

Расстроился, конечно, неописуемо. При том, что и сам всегда любил в одиночестве шляться по незнакомым городам. Но только потому, что в этих городах не жила Стася. А если бы жила, сам бы стал упрашивать: «Погуляй со мной, покажи, расскажи».

А вот она не стала.

Виду, конечно, не подал. По крайней мере, сестра не заметила его обиды. Щебетала беззаботно: «Я читала в Интернете, у вас есть район, где живут художники, такая игрушечная республика [34]с отличной игрушечной конституцией: „Человек имеет право жить возле реки“, „Собака имеет право быть собакой“, — и так далее. [35]Республика Ужупис, правильно? Ну вот. Ужасно туда хочу. Как от тебя добираться?»

Вот тогда и брякнул: «Проще всего трамваем. Там, за углом, на улице Соду, остановка».

Хотя никаких трамваев в Вильнюсе нет с двадцать шестого года, когда городские власти, соблазнившись новомодными автобусами, решили разобрать рельсы, а вагоны распродать горожанам для хозяйственных нужд. [36]А жаль! Трамвай — единственное, чего не хватает этому городу для полного совершенства. А, ну и еще моря. Но море человеческими силами не устроишь, а вот почему виленчане не спохватились и не вернули себе утраченный трамвай — неведомо.

Но Стасе-то откуда было об этом знать. Обрадовалась, что все так просто, помахала брату на прощанье и пулей вылетела на улицу, прежде чем он успел сообразить, что шутка вышла совершенно дурацкая. Ну свернет она за угол, ну увидит, что ни трамвайной остановки, ни даже рельсов там нет; возможно, метнется на соседнюю улицу, потом примется расспрашивать прохожих, выяснит, что трамвай искать бесполезно. И что? В каком месте следует смеяться?

Неуверенно подумал: «Может, все к лучшему? Может, вернется или просто позвонит, скажет — ладно, с трамваем все ясно, а теперь прекращай выпендриваться и просто покажи мне дорогу». Впрочем, зная сестру, мог спорить, что уж теперь-то точно не вернется. А если позвонит, то только затем, чтобы назвать дураком. Совершенно заслуженно, кто бы спорил.

Конечно, не вернулась. И конечно, не стала звонить. А когда, не выдержав напряжения, принялся названивать сам, вместо сестры ответил унылый робот женского пола. Начал что-то рассказывать по-испански. Вероятно, древнюю легенду о храбром абоненте, безрассудно покинувшем зону действия сети.

Ну и сходил потом с ума до самой ночи. Неужели так обиделась, что телефон выключила? Или просто деньги на счету внезапно закончились? Или нечаянно уронила телефон в речку? Или чертов аккумулятор разрядился? Или?.. Или — что?! Дорогое воображение, пожалуйста, заткнись. И без тебя тошно.

И совершенно зря, получается, паниковал. Только окончательно испортил себе и без того незадавшийся выходной. Зато Стася вернулась живая, здоровая и совершенно не сердитая. Напротив, такая счастливая, какой он ее с детства не видел.


Спросил:

— Ты по-прежнему сторонница концепции, что кофе после полуночи действует как снотворное? Тогда я сварю.

Улыбнулась, кивнула. И вдруг снова повисла у него на шее. Второй раз за вечер. То есть, строго говоря, за последние пять минут. И за последние тридцать пять, что ли, лет — смотря что брать за точку отсчета. Как будто вдруг спохватилась, вспомнила, что у нее есть такой прекрасный брат, а она им совершенно не пользуется, и решила срочно наверстать упущенное. Что ж, лучше поздно, чем никогда.

Пошла за ним на кухню. С ногами забралась на диван. Косы растрепаны, глаза прикрыты, с губ не сходит мечтательная улыбка. Всегда знал, что на самом деле Стася — такая и есть. И только притворяется посторонней теткой с неизменным ироническим прищуром и идеально прямой спиной. Увы, чрезвычайно убедительно.

Никогда не был мастером варить кофе. И пил-то его обычно в кафе, чтобы не возиться, а дома просто заваривал чай, прямо в кружке. Но с утра, надо сказать, кофе получился превосходно, потому что варил для сестры. Сказал себе: отлично, значит, и сейчас все получится. Главное — не нервничать. Но при этом стараться.

Спросил:

— Ну и как тебе Ужупская конституция?

— Совершенно прекрасная. Особенно, конечно, пункты о правах и обязанностях ангелов. «Ангелы имеют право петь когда вздумается, не беспокоясь о том, слышат ли их люди. Ангелы имеют право быть падшими, но это не обязательно». И так далее.

— Ну надо же. Наверное, совсем недавно дописали. Раньше там про ангелов ничего не было, только про людей, кошек и собак, я точно помню.

— И синяя черепица на крышах — это, конечно, чума, — сонно сказала Стася. — Никогда ничего подобного не видела. Даже на картинках. Странно, кстати, что в Интернете фотографий ваших синих крыш нет. Или я плохо искала?

Рассеянно отозвался:

— Ну, известно же, что Интернет — это такое прекрасное место, где есть абсолютно все, кроме того, что тебе в данный момент позарез необходимо.

И только потом спохватился. Какая синяя черепица? Где она ее отыскала? Или выдумывает? Продолжает мстить за трамвай? Ладно, чего уж там, имеет полное право. Пусть.

— А этот красный дом с росписью-комиксом из жизни русалок! — продолжала сестра. — А речные кафе на плотах! И по всему городу зеркальные тенты. Полный привет! Нигде больше ничего подобного не видела. Хотя, казалось бы, такая простая идея…

— Погоди. Что за тенты? Не припомню таких.

По правде сказать, он и красного дома с русалками не припоминал. А ведь думал, что изучил старый центр до последнего камешка. И кафе на плотах в глаза не видел; с другой стороны, после того как встретил в Старом городе пивную на колесах, которую приводили в движение крутящие педали посетители, и ресторан на платформе, регулярно взмывающий к небу при помощи подъемного крана, зарекся удивляться чудесам виленского общепита.

— Может, ты просто внимания не обращал? Под таким тентом сесть надо, чтобы заметить. Снаружи обычные полосатые, а снизу обшиты осколками зеркал. Или обклеены? Не знаю, что за технология, сделано очень аккуратно, никаких швов. И каждый задравший голову посетитель может любоваться своим многократно повторенным отражением. Потрясающий эффект. Глаз не отвести.

— Где ты такое нашла?

— Да много где. Знаешь, сколько раз я останавливалась выпить кофе? Пальцев на руках не хватит сосчитать. И мне показалось, это у вас такой актуальный тренд… А, ну вот, например, на улице Синих Звезд совершенно точно.

— Какой-какой улице?!

— Синих Звезд, — повторила она, принимая из его рук дымящуюся полосатую чашку. — Мне официант название перевел, я потому и запомнила. И потом уж везде просила перевести — официантов, полицейских, просто прохожих. Слушай, какие красивые названия у ваших улиц: улица Лисьих Лап, улица Сиреневых Дев, Вчерашняя улица. Обалдеть. Слов нет. Почему ты мне никогда не рассказывал? Про всякую ерунду писал, а такие штуки — нет. Неужели решил, что мне неинтересно? Обижаешь, братишка.

Подумал: «Не может быть, чтобы все эти люди — официанты, полицейские и прохожие — заранее сговорились между собой разыграть мою сестренку. Значит, что? Совершенно верно, значит, это она сама сочинила, месть за дурацкий трамвай, стало быть, продолжается. Самая элегантная месть, какую только можно вообразить. Молодец, что тут скажешь. Я бы так не сумел».

Хотел сказать: «Ладно, все, хватит, я был дураком, когда послал тебя на трамвай, прости, больше никогда, а теперь, пожалуйста, угомонись». Но Стася была так довольна, так увлечена своей болтовней, что решил не портить ей удовольствие. Пусть выдумывает все, что пожелает. Это гораздо лучше, чем если бы она забилась в угол и дулась до послезавтрашнего утра.

— А на площади Трех Ветров, — говорила тем временем Стася, — у вас сегодня была ярмарка. Ты знал? Так и думала, что нет. Ну ничего, завтра опять будет, до позднего вечера, я спросила. Так что можем пойти вместе после твоей работы. Там продают грушевый сидр, яблочный сыр, пчелиный хлеб и еще какие-то удивительные штуки. И поставили кривые зеркала, только не те, которые делают людей худыми или толстыми, а такие, что изменяют возраст. Не знала, что уже такое изобрели! Теперь ясно, что из меня получится симпатичная старушка, можно не бояться дней рождения. А вот девчонкой я была на редкость противной. Даже не догадывалась насколько!

— Не выдумывай. Ничего не противной. Ты была отличной девчонкой.

— Вредной и упрямой. И ужасной трусихой. Только виду не подавала, а сама, знаешь, всего на свете боялась… Слушай, вот же что с самого начала хотела тебе рассказать. Там, на ярмарке, был такой дедушка с самодельными конфетами. Продавал строго по одной в руки, хоть как его уговаривай, а то бы я и тебе принесла. Объяснил, что его конфеты избавляют каждого от самого страшного страха, поэтому больше одной никак нельзя. Я, конечно, в курсе, что на ярмарке просто так положено — фокусы, шутки, розыгрыши. И дед неплохую рекламу своим конфетам придумал, согласись. Но я, сам понимаешь, все равно купила. И тут же слопала.

— Ну и как твой самый страшный страх?

— Прошел, — невозмутимо сказала Стася. — Раз, и все. Как не было. И теперь я снова могу тебя любить. Прости, что так поздно спохватилась. С другой стороны, я же и не помнила до сегодняшнего дня…

Ушам своим не верил. Понятно, что это — вдохновенная импровизация на ровном месте. Хотя бы потому, что никакой площади Трех Ветров в Вильнюсе нет, ни в центре, ни на окраинах. Но слушал затаив дыхание. «Снова могу тебя любить», — ну надо же. Совершенно неважно, что она имеет в виду, пусть просто говорит. Этого достаточно.

— В дет… — начала было Стася, но на полуслове захлебнулась зевком, столь сладким, что впору было пробормотать: «Ай, ерунда, потом» — и закрыть глаза. Но упрямства ей было не занимать, продолжила: — В детстве однажды подслушала каких-то дворовых старух. Они как раз нас с тобой обсуждали — дескать, близняшки, какая прелесть, сю-сю-сю, все как обычно. И вдруг одна сказала — дескать, если кто-то из близнецов умрет, второй немедленно умирает тоже. Буквально в тот же день. В крайнем случае на следующий.

— Боже мой, какая чушь. И ты поверила?

— Ну а как ты думаешь? Когда мне было четыре года, я верила всему, что говорят взрослые. И ты, кстати, тоже. Просто тех дурацких старух не слышал, вперед убежал. А я потом все время думала, что, когда тебя убьют на войне, я тоже сразу умру… Ну что ты так смотришь? Ты же мальчик! А я в то время думала, что всех мальчиков убивают на войне. Фильмов насмотрелась, песен наслушалась, и вот такая у меня была картина мира. И я очень испугалась.

Вздохнул.

— Вообще-то могу себе представить. Просто уже забыл, каким сам был в четыре года. И какая каша была в голове.

— Ты, наверное, все равно не испугался бы, — вздохнула Стася. — Вся храбрость, выданная нам на двоих, почему-то досталась тебе. Зато я сграбастала все упрямство.

Невольно улыбнулся.

— Это точно.

— И тогда я решила, что не хочу умирать вместе с тобой. И стала искать выход. И придумала, что нам просто надо перестать быть близнецами. Для начала можно отрастить косы и носить платья, пусть всем будет видно, какие мы с тобой разные. Но этого, конечно, было мало. В детстве, сам знаешь, с формулировками не очень. Теперь я сказала бы, что старалась разорвать нашу связь. И сделала в этом направлении предостаточно, ты в курсе. Только ничего, конечно, не вышло. Можно сколько угодно ходить в другую школу, а все равно просыпаться ночью от того, что у тебя заболел зуб. Можно поселиться в Буэнос-Айресе, но это совершенно не избавляет от повинности быть счастливой, когда где-то далеко, за всеми мировыми океанами, ты встретил прекрасную девушку, например. И от полугода депрессии — только оттого, что ты с этой девицей расстался. О чем я, разумеется, узнала много позже, несколько лет спустя, и не от тебя, а от мамы… Ай, неважно. Главное, ты понял, о чем я говорю.

Подумал: «Еще как понял. Но до сих пор был уверен, что это только я могу расхохотаться среди ночи оттого, что кто-то пощекотал тебе пятку».

Сказал:

— Спасибо, что ты рассказываешь. Для меня это важно. Но слушай. Ладно — в четыре года. И даже в семь, и в десять лет. Но неужели ты до сегодняшнего дня продолжала верить в дурацкую байку про близнецов, непременно умирающих в один день?

— Господи, да конечно нет! Но это совершенно неважно. Я же все забыла. Старух, их болтовню и собственный страх. Зато продолжала помнить, что хочу быть отдельным от тебя человеком. Причину забыла, следствие осталось. Так часто бывает. Вспомнила только сегодня, пока грызла дедову карамель. То ли по ассоциации, потому что мы такие в детстве ели, то ли конфета и правда волшебная. Не знаю, что и думать, но стоило вспомнить этих дурацких старух, и все сразу прошло. Испарился мой самый страшный страх, как и было обещано. И я наконец-то снова ужасно рада, что ты у меня есть. Что нас двое. Что меня — двое. И жизни у меня — целых две. Такое богатство хотела профукать, а. Ну уж теперь-то все, вцепилась, не отдам.

Сказал:

— Ну, круто.

И отвернулся к окну, чтобы сестра не увидела слез. Ты — это я, я — это ты, границы упразднены окончательно и бесповоротно, а все равно стыдно вот так разнюниться. Тем более при девчонке.

Думал: «Невероятно. Совершенно невероятно, что она мне все это говорит. Еще невероятней, что сперва все это рассказала себе. И ведь вспомнила как-то. Потому что дед с конфетами — выдумка, сладкая месть за дурацкий трамвай, моя незаслуженная награда. Выдумка, как и ярмарка, которую мне предлагается посетить завтра после работы. Как и площадь Трех Ветров. Красивое название. Стасе бы города строить, на худой конец — книжки писать. А не долбаться с дурацким бухучетом».

— Ничего, если я прямо здесь усну? — сонно пробормотала Стася. — Потом умоюсь и разденусь тоже потом. Никаких сил нет сейчас вставать.

Ничего не сказал, опасаясь предательской дрожи в голосе, просто сходил за пледом. Когда вернулся, сестра уже сладко спала в совершенно немыслимой, почти акробатической и одновременно явственно комфортной позе, такое обычно только кошкам удается. На полу рядом с диваном лежал круглый красный жетон, очевидно выпавший из кармана ее джинсов.

Машинально взял его и принялся рассматривать. Тонкий деревянный кругляшок с маленькой треугольной дыркой почти в центре. Странная вещица. Совершенно бессмысленная. Но такая приятная на ощупь. Так и хочется покрепче зажать его в кулаке.

Зажал. И наконец укрыл сестру пледом. Все-таки август, ночи уже прохладные, простудиться сейчас легче легкого — с открытым-то окном. Сел на подоконник, свесив ноги наружу. В этом жесте не было ничего отчаянного, он часто так сидел, особенно если хотел покурить. Совершенно не боялся высоты, просто вообразить не мог, с чего бы это взрослый, здоровый человек мог вывалиться из окна.

Сидел, болтал ногами, думал: «Интересно, как все будет теперь, когда мы снова заодно? Понятно, что хорошо, но как именно? Нет, правда, как?» А потом не думал ни о чем, кроме сигареты, которая не помешала бы, но идти за ней ужасно лень. И даже не вздрогнул от неожиданности, когда совсем рядом, внизу, за углом, затренькал поворачивающий с улицы Сотни Глаз на улицу Садов [37]последний ночной трамвай.

## Улица Стуокос-Гуцевичяус. L. Stuokos-Gucevičiaus g. Красный, зеленый

— Сама не понимаю, что на нас тогда нашло, — говорит Тереза. — Никогда прежде не ссорились, даже по мелочам, что вообще-то было бы нормально, все люди время от времени ругаются, и влюбленные — тоже. Собственно, влюбленные — чаще прочих. Понятно почему: живешь практически без кожи, тебе то сладко, то больно, а чаще — то и другое одновременно. При этом пульт, управляющий твоими острыми ощущениями, в чужих руках, вот и орешь по любому пустяковому поводу, как будто тебя режут. И ведь правда режут, хотя далеко не всегда нарочно. Ужасная, в сущности, ситуация. Но это я по своим прошлым романам помню, а с Эриком с самого начала все было не так. Его присутствие каким-то удивительным образом отменяло боль — вообще, в принципе. Делало меня неуязвимой. В такой ситуации уже совершенно неважно, в чьих руках пульт. Это, собственно, круче всего.

— И все равно поругались? — недоверчиво спрашивает сестра. — Почему?

— Говорю же, чем больше об этом думаю, тем меньше понимаю. Как будто мы оба одновременно сошли с ума. Как будто это вообще были не мы, а вселившиеся в нас демоны, злые и очень глупые, средняя группа детского сада для умственно отсталых демонят. Такую чушь несли оба! И так искренне обижались, как и на самую горькую правду не всегда реагируют. Так, я знаю, обычно срываются люди, которые годами сдерживали взаимное раздражение. Но это не наш случай. По крайней мере, за себя могу поручиться. Нечего мне было сдерживать. Какое раздражение, ты что.

* * *

Сам не понимал, что на него тогда нашло.


Это уличное кафе очаровало Тони с первого взгляда. То есть не столько кафе, сколько соседствующий с ним забор. Вернее, не сам забор, а рисунок на нем. И даже не рисунок как таковой, а затеянная неизвестным художником игра с пространством, простая и радостная, как младенческие «ладушки». Бесконечная череда звонких соприкосновений двух реальностей — нарисованной и данной в ощущениях.

Условно бесконечная, разумеется. Ну и что.


Кафе стало для Тони чем-то вроде городских ворот. Входом в Вильнюс — парадным, для дорогих гостей, и одновременно черным, потайным, только для своих.Хотя формальное пересечение административной границы населенного пункта состоялось несколькими часами раньше.

Приехал в гости к старинному, надолго пропавшему и внезапно объявившемуся другу, больше интересуясь предстоящей встречей, чем самим городом. Ну, то есть городом тоже. Но только как декорацией, на фоне которой должна была возродиться или окончательно угаснуть лучшая из юношеских дружб.

Поехал автобусом, как последний дурак, соблазнившись не столько экономией, сколько возможностью долго-долго смотреть в окно. Как-то не учел, что большая часть поездки пройдет в темноте, а спать, скрючившись на неудобном сиденье, — высокое искусство, требующее врожденного таланта и особой подготовки.

Поутру понял, что всем чудесам света предпочел бы сейчас просторную кровать с жестким матрасом. Но, конечно, не признался. Напротив, всем своим видом демонстрировал энтузиазм по поводу предстоящей прогулки. И был, к собственной досаде, чрезвычайно убедителен. Несмотря на слезящиеся от бессонницы глаза.


Шел по серо-золотому сентябрьскому городу как во сне; сновидениями, впрочем, остался доволен. Старинный дружище был словоохотлив и весел, как весенняя птица, все понимал с полуслова, как прежде, и вообще вел себя так, словно расстались максимум позавчера. А из мерцающего тумана, окутывающего реальность после всякой бессонной ночи, время от времени возникали вполне отчетливые и привлекательные визуальные образы: лиловый дом, рыжий пес, черные купола храма, полосатые тенты, синяя стена, зеленая калитка, желтые астры, темное серебро булыжной мостовой, влажной от недавнего дождя.

И вдруг проснулся. Остановился напротив безымянного уличного кафе. Разглядывал его минут пять. Наконец сказал: «Ого! Здорово».

Круглые столы, колченогие стулья и выцветшие на летнем солнце пестрые зонты стояли чуть в стороне от тротуара, на фоне наспех сколоченного дощатого забора, призванного отделить общественную территорию от двухэтажного жилого дома, обильно украшенного вывешенными на просушку панталонами. На заборе были нарисованы точно такие же круглые столы, стулья и зонты. Настоящее кафе пока пустовало, зато в нарисованном был аншлаг. Всюду сидели пары и небольшие компании, с чашками, бутылками и бокалами. Курили, болтали, потягивая кофе и вино. Одна женщина нюхала цветок, другая гладила забравшегося под стол кота; спутник смотрел на нее с такой нежностью, что Тони мгновенно раз и навсегда простил неизвестному художнику все многочисленные технические огрехи. Рисунок был неумелым, но назвать его бездарным можно было, только лишившись сердца и глаз. Именно в такой последовательности.

Предложил: «Давай кофе тут выпьем».

«Учти, кофе тут очень так себе, — ухмыльнулся друг. — Но все равно, конечно, давай».

Кофе и правда оказался отвратительным. Но какая разница. Чашка теплых темных помоев со сливками — посильная плата за уникальную возможность без всяких усилий оказаться одновременно снаружи и внутри картины, побыть зрителем и персонажем, оставаясь при этом собой. То есть художником, способным не только оценить по достоинству, но и удачно дополнить чужую работу.

Тони наверняка был единственным за всю историю кафе посетителем, который долго и тщательно выбирал место, сообразуясь исключительно с собственным художественным чутьем. Даже красную ветровку, которую снял еще в самом начале прогулки, достал из сумки и снова надел, хотя и без нее было жарковато. Но красное пятно вписывалось в общую картину гораздо лучше, чем невнятная бледно-серая клякса свитера. А ярко-зеленый шарф его спутника неожиданно стал идеальным финальным штрихом, придавшим их недолговечной многомерной композиции гармонию и завершенность. В данный момент это было гораздо важней, чем вкус кофе, большим знатоком и любителем которого Тони обычно нравилось себя считать.


Всегда доверял своей зрительной памяти, и она обычно не подводила, ориентироваться в незнакомых городах начинал буквально на второй день. Но тут перестраховался, записал на салфетке сложносочиненное, совершенно невыговариваемое название улицы: Стуокос-Гуцевичяус. Чтобы иметь возможность вернуться сюда в любой момент. Когда душа пожелает.

Душа желала часто. Порой — дважды, а то и трижды в день. Впрочем, специально искать кафе не пришлось ни разу. Как бы ни кружил по Старому городу, рано или поздно непременно оказывался у раскрашенного забора. И был этим чрезвычайно доволен.

Однако кофе там больше не пил. По утрам ограничивался бутылкой минеральной воды, вечерами заказывал вино — винная карта, в отличие от кофейной, была тут вполне ничего. А иногда просто останавливался на другой стороне улицы и подолгу смотрел, как живые теплокровные клиенты кафе смешиваются с нарисованными. Все ждал, когда они начнут переговариваться или, чего доброго, стрелять друг у друга сигареты. Но нет. Чего не было, того не было.

Обычная публика подолгу в кафе не засиживалась, зато нарисованные посетители всегда оставались на местах. Можно было неспешно со всеми перезнакомиться и не то чтобы придумать, скорее нащупать их истории, слишком бесхитростные, чтобы стать литературой, но трепетная бессвязная жизнь всегда интересовала его много больше, чем самые захватывающие сюжеты. Недели не прошло, а Тони уже знал и любил их всех, как старинных приятелей. Прелестная юная женщина, ласкающая кота, и ее нежный спутник с широким скуластым лицом. Мечтательный мужчина с сигарой и его белокурая подруга, уткнувшаяся в лиловый ирис. Юноша, устроившийся за столом в компании трех девиц сразу. Пришел с одной, по уши влюблен в другую, а несколько лет спустя наверняка женится на третьей, наблюдательному человеку это видно уже сейчас. Сногсшибательная седая красотка с добродушным толстяком, явно не первый десяток лет терпеливо сносящим все ее сумасбродные выходки. Худой, гибкий музыкант положил на стол саксофон, поставил перед ним бокал с вином — дескать, угощайся, дружище, — а сам шепчет что-то на ухо рыженькой девушке-лисичке, которая, заслушавшись, держит на весу кофейную чашку, забыв поднести ее к губам или вернуть на блюдце. Румяная толстушка пришла сразу с двумя кавалерами, втайне надеясь на захватывающее выяснение отношений, но мужчины так увлеклись беседой о шахматах (понятия не имел, почему именно о шахматах, но был готов съесть их нарисованные шляпы, если это не так), что бедняжка не знает, куда деваться от скуки. Строгая коротко стриженная женщина в очках читает меню с таким видом, словно должна найти там все грамматические ошибки и поставить оценку, ее симпатичный бородатый приятель разглядывает птиц, рассевшихся на настоящих, не нарисованных проводах, и, похоже, тихонько насвистывает.

А в одну парочку, разместившуюся почти в самом центре композиции, Тони натурально влюбился. По уши, в обоих. Но не в каждого по отдельности, а в изумительную сумму, неожиданно родившуюся в результате столь чудесного сложения. Мужчина и женщина, она в красном платье, он в зеленом пиджаке, оба темноволосые и большеглазые, с почти одинаковыми длинными чувственными ртами, похожи, как брат и сестра, но смотрят друг на друга, как любовники, которые вместе уже далеко не первый день и при этом только-только начали входить во вкус. «Отличный период, — думал Тони, — и для них он не закончится никогда. Хорошо устроились, черти. На таких условиях я бы и сам согласился быть нарисованным».

Всякий раз первым делом кивал им, как добрым знакомым. Смотрел испытующе: все ли в порядке? Ничего не случилось? Хотя, скажите на милость, что может случиться с нарисованными влюбленными, чьи руки навек соединились на бледной потрескавшейся столешнице — красный рукав, зеленый рукав, жизненная сила и гармония по фэн-шуй, страсть и покой по системе цветотерапии, могущество и стабильность с точки зрения популярной психологии. Как ни крути, отличное сочетание. Идеальное. Лучше не бывает.


Через неделю, конечно, уехал. Будь ты хоть трижды свободный (очень условно свободный) художник, а все равно вечно выясняется, что дома тебя ждут какие-то дурацкие, но совершенно неотложные дела. Два месяца спустя вернулся — всего на пару дней, рассудив, что это гораздо лучше, чем ничего. И тут же помчался на улицу Стуокос-Гуцевичяус — проверять, как там нарисованное кафе.

Ноябрь в том году выдался теплый, но дождливый. Веранду давным-давно разобрали, зато на заборе по-прежнему трепетали разноцветные зонты, звенели бокалы, дымились сигары, шелестели страницы меню, уличный кот ластился к прекрасной незнакомке, звучали неслышные уху разговоры, а темноволосая пара за центральным столом глядела друг на друга с прежней страстью, способной — Тони был в этом совершенно уверен — согреть все окрестные кварталы. Ну, по крайней мере, ощутимо поднять температуру в радиусе нескольких метров от забора.

Приехав на Рождество, он совершенно не удивился, обнаружив, что всюду лежат сугробы, и только на улице Стуокос-Гуцевичяус лужи по колено. Напротив, умиротворенно вздохнул. Так и знал. Эти двое еще и не на такое способны. Того и гляди, через пару лет в городе пальмы начнут расти, и уж мы-то знаем, кому говорить за это спасибо.

* * *

— Каждый день был праздником, — говорит Тереза. — Хотя вроде бы ничего особенного мы не делали. Настоящие безумства — такие, знаешь, как в кино про красивую жизнь красивых влюбленных, — были нам не по плечу. А захватывающие путешествия на край света, увы, просто не по карману. Большие компании нас в ту пору не привлекали — зачем еще кто-то, когда мы уже есть друг у друга? Поэтому чаще всего мы просто гуляли по городу. И этого оказывалось совершенно достаточно для праздника. То есть буквально каждый день случалось что-нибудь удивительное. Цветение каштанов в декабре; канатоходец с радужным зонтиком, натянувший свою веревку над улицей Стиклю, между чердачными окнами соседних домов; воздушный шар с полной корзиной пассажиров, приземлившийся у нас на глазах в самом центре троллейбусного кольца; дерево, увешанное семейными фотографиями в золоченых рамках; кукольное чаепитие в подворотне и… Ох, столько всего, знала бы ты. Однажды наткнулись на карусели в парке у реки, катались, пока ноги держали, перемазались в сладкой вате, как маленькие, а потом нашли павильон с тиром, и Эрик выиграл там главный приз, здоровенную зеленую вазу, еле до дома дотащили. Если бы не она, чего доброго, решили бы потом, будто ярмарка нам примерещилась, потому что никто из наших знакомых эти карусели так и не нашел. Хотели, конечно, туда вернуться, да как-то, знаешь, не собрались, и без каруселей голова кругом шла. То танцы на Ратушной площади, а мы как раз случайно оказались рядом, невозможно не присоединиться. То ночью в дворе закрытого на реставрацию храма какие-то девицы распевали средневековые мадригалы, мы рядом присели тихонько и почти до рассвета их слушали. То студенты на проспекте Гедиминаса предлагали бесплатный прокат роликовых коньков всем желающим научиться — как тут не попробовать? То в разгар лета какие-то ребята разбрасывали с крыши бумажные снежинки, и мы забрели в эту метель. То в уличном кафе присели на минутку, дух перевести, и вдруг явился художник расписывать забор по заказу хозяина, попросил разрешения нарисовать нас — дескать, такая красивая пара, глаз отвести невозможно. Конечно, мы согласились, ты что! Дураками надо быть, чтобы отказаться. Потом часто по той улице ходили, специально, чтобы посмотреть на себя. Так здорово. И странно, конечно, — идти мимо кафе и видеть, как мы там сидим… И так каждый день. Я хочу сказать, постоянно происходило что-нибудь этакое, вполне возможное, но маловероятное, неожиданное и прекрасное, как будто специально для нас. Нам казалось, так будет всегда, просто потому, что иначе теперь невозможно. И знаешь, когда мы поругались, этого было жальче всего. Как будто из-за нас, дураков, в мире закончились чудеса. Причем не только наши персональные, а вообще все.

— Но все-таки из-за чего вы поссорились? — спрашивает сестра. — Должен быть хоть какой-то повод.

— Не поверишь, но правда не могу вспомнить, — улыбается Тереза. — То ли мне не понравилось, что Эрик попросил меня вынести мусор. То ли, напротив, я решила убрать у него на кухне, а он обозвал меня суетливой курицей. То ли еще какая-то немыслимая ерунда. И понеслось. Счастье, что я почти забыла, чего мы друг другу тогда наговорили, а то бы со стыда умерла на месте. А так только содрогаюсь.

* * *

Каждый день был праздником; по крайней мере, очень старался стать таковым. До сих пор Тони никогда не доводилось иметь дела с настолько дружелюбным городом. Ходил по улицам, земли под собой не чуя, жадно глотал холодный воздух, насыщенный ароматами грядущей весны, пил горячее вино, чтобы согреться, и кофе, чтобы не уснуть на ходу — не от усталости, а потому что наконец удалось по-настоящему расслабиться. Каждый второй прохожий улыбался ему, как потерянный в детстве брат, остальные были просто приветливы. Каждый уличный кот считал своим долгом потереться о его штаны. Каждый дом охотно рассказывал свою историю — только прислонись спиной к стене, закрой глаза и внимательно смотри в эту темноту.

Сам не заметил, в какой момент его регулярные наезды в Вильнюс стали больше походить на возвращение домой, чем на визиты гостя, но уже в начале весны рассудил, что в городе, где так сладко спится, работаться должно ничуть не хуже, и снял мастерскую. Для начала на полгода, а там будет видно.

Ходить на улицу Стуокос-Гуцевичяус почти перестал. Все-таки нарисованное кафе нравилось ему в сочетании с настоящими столами, стульями, зонтами и посетителями. Тони терпеливо ждал лета, когда плоская, наспех состряпанная картинка снова станет дополнительным измерением, обретет глубину, жизнь и смысл. А пока лишь изредка наведывался взглянуть, как дела у старых приятелей. Как поживают два рукава, зеленый и красный. Не завалился ли набок наспех сколоченный забор, не стерлась ли, чего доброго, краска. Но и забор, и краска проявили неслыханную стойкость. Даже удивительно.

В середине апреля, когда стали открываться первые древесные почки и первые летние веранды, решил, что пора. Волновался, как перед любовным свиданием, и — вопреки этому волнению, назло себе, сентиментальному дураку, — потащил с собой целую компанию. Якобы выпить где-нибудь в городе по случаю окончательной победы весны. Все равно где, лишь бы на улице. Но маршрут, конечно, прокладывал сам. Понятно какой.

Кафе оправдало его надежды. Там уже вынесли столы, расставили стулья, кое-как раскрыли отсыревшие за зиму зонты. И даже первые посетители уже появились — двое студентов с пивными бокалами и аккуратная подтянутая старушка с чашкой кофе и толстой немецкой книжкой. Что касается нарисованных клиентов, все, как и следовало ожидать, были на месте. Включая кота. Только…

Поначалу не мог сообразить, что не так с этим чертовым забором. Наконец понял. И так огорчился, что сказал вслух: «Доска!» В обмен на восклицание получил полдюжины вопросительных взглядов. Что — «доска»?

Сказал вслух: «Кто-то выломал доску в заборе. Жалко. Такой хороший рисунок испортили».

Все, что услышал в утешение, мог бы сказать себе и сам. Во-первых, рисунок, мягко говоря, ученическая мазня. Во-вторых, не так уж его испортили. Подумаешь — всего одна доска. К тому же такая узкая. Если специально не присматриваться, вообще незаметно. В-третьих, любое уличное искусство по природе своей недолговечно, краткий срок — обязательная часть замысла, нравится нам это или нет. Просто чудо, что забор вообще пережил зиму с такими незначительными потерями, радоваться надо, а не огорчаться.

Совершенно справедливо. А все-таки лучше бы доску выломали в каком-нибудь другом месте. Если уж непременно надо что-то ломать.


Строго говоря, ничего фатального с любимой Тониной парой не случилось. Мужчина и женщина остались на месте, головы целы, да и тела, слава богу, не пострадали. Исчезли только ножка стула, кусок столешницы, пестрый лоскут зонта, ветка цветущего дерева, крошечный участок безоблачного неба да края двух рукавов, красного и зеленого. Подумаешь.

«Забавно получилось, — заметила Катя, девушка одного из Тониных новых приятелей. — Словно они поссорились. „Между ними пролегла непреодолимая пропасть“, да?»

«В том-то и дело», — сказал Тони и сам поразился горечи своего тона.

В том-то и дело.

* * *

— Больше года, — говорит Тереза. — Больше чертова года не виделись, можешь такое представить?

— С трудом, — вздыхает сестра. — Как выдержала-то?

— Да, честно говоря, не то чтобы вот прямо взяла и выдержала. Ну то есть сперва, конечно, ужасно сердилась. И если бы Эрик тогда позвонил, даже трубку брать не стала бы. Но он не звонил, и от этого я злилась еще больше. Клялась себе: больше ни за что, никогда! Слышать о нем не желаю, а видеть — тем более. И знаешь, довольно долго оставалась верна клятве. Дней пять. А потом взвыла от тоски и позвонила сама. Чтобы сказать, какой он невероятно гадский гад. И неважно, что ответит, лишь бы голос его услышать, потому что совершенно невозможно больше терпеть. Но вместо Эрика мне ответила женщина, да и та механическая: «Абонент временно недоступен, попробуйте перезвонить позже». И я, конечно, попробовала. Целыми днями только тем и занималась, что пробовала перезвонить позже, — без толку. А потом от общих знакомых узнала, что Эрик отдал им свои апельсины. У него была чуть ли не дюжина горшков с апельсинами, лимонами и прочими цитрусами, все выросли из косточек, некоторые даже зацвели. Эрик по ним с ума сходил, впервые в жизни что-то вырастил — вот так, с нуля. И сразу целую рощу. И вдруг отдал ее в первые попавшиеся добрые руки, а сам куда-то уехал. Ребята сказали, вроде бы в Англию, нашел там работу. Но были не очень уверены. Координат он им, во всяком случае, не оставил. И вообще никому. И вот тогда меня, конечно, накрыло по-настоящему. Внезапно поняла, что наделала. Ну, то есть мы оба вместе наделали, но я была готова взять всю ответственность на себя. Потому что — какая теперь разница.

— Бедная моя девочка, — вздыхает сестра. — Как же ты жила?

— Конечно, плохо, — пожимает плечами Тереза. — Но — жила. А что делать? Умереть от любви не так просто, как кажется. Ну или это только я такая исключительная бездарность.

* * *

Больше года Тони делал вид, будто история с разрисованным забором его совершенно не касается. Благо и без этого нашлось чем заняться. Наступило ослепительно прекрасное лето, добрая сотня длинных солнечных, но нежарких дней, когда времени и сил хватало абсолютно на все: долгие одинокие прогулки, дружеские разговоры за полночь, шумные посиделки в кафе, безумные танцевальные вечеринки, мимолетные, очень счастливые, без малейшей примеси горечи романы, короткие поездки к прохладному, темному, почти пресному Балтийскому морю, толстые книги и разноцветные сны. При этом еще и работал, практически не разгибаясь; в таких случаях обычно говорят: «как проклятый», — но Тони предпочитал иную формулировку: «как благословенный».

В сентябре, не задумываясь, продлил договор на аренду мастерской. В октябре отправился в Берлин на открытие собственной, давно запланированной выставки. Месяц спустя вернулся ошеломленный — не столько неожиданным успехом, сколько силой собственного желания поскорей отправиться домой.

Домой, ну надо же. Кто бы мог подумать.


Зимой работалось ничуть не хуже, чем летом, а спалось еще слаще; вечеринки, разговоры и романы приобрели особый глубокий, теплый смысл, и только с долгими прогулками после Нового года пришлось завязать — январь и февраль выдались морозные. Сказал себе: «Ничего, весной наверстаю», — и честно сдержал слово уже в марте, когда температура стала подниматься чуть выше нуля. Часами кружил по городу, глазел по сторонам, как турист, думал: «Надо же, не надоело». Думал: «И вряд ли когда-нибудь надоест». Думал: «Может быть, это и называется „счастье“? Похоже, что так».

Только в мае, когда на город надвинулись душистые облака белой и лиловой сирени, а пестрые зонты летних кафе стали расти, как грибы под теплым дождем, Тони поймал себя на том, что уже который месяц старательно обходит улицу Стуокос-Гуцевичяус стороной. Был готов петлять, как уходящий от погони заяц, лишь бы не видеть больше разрисованный забор с выломанной доской. Лишь бы не знать, как там у них дела. Вообще не ставить вопрос таким образом. Какие дела могут быть у постоянных клиентов криво, тяп-ляп нарисованного уличного кафе? Которые к тому же поссорились больше года назад. И ничего не могут с этим поделать, хоть плачь.

То-то и оно.

Был совершенно потрясен. Даже не подозревал, что принимает эту дурацкую историю настолько близко к сердцу. Одно дело, если бы время от времени вспоминал о выломанной доске, сердился или огорчался, а потом снова забывал. Но так упорно вытеснять из своей жизни все напоминания о раскрашенном заборе, словно он был настоящей большой личной бедой, — это уже ни в какие ворота.

«Значит, и есть — беда. Причем не чья-нибудь, а моя, — сказал себе Тони. — И с этим надо что-то делать».


Для начала просто отправился посмотреть, на месте ли оба кафе — настоящее и нарисованное. Вполне могло выясниться, что беспокоиться уже давным-давно не о чем.

Однако обе забегаловки благополучно пережили очередную зиму. Даже доски забора были на месте — все, кроме одной, пропавшей еще в прошлом году. Той, на которой были нарисованы ножка стула, кусок столешницы, пестрый лоскут зонта, ветка цветущего дерева, крошечный участок безоблачного неба да края двух рукавов, красного и зеленого.

Всего ничего.

Сказал себе: «Одно из двух: или забей, или возьми да исправь».

И сам поразился такому простому решению.


Прикинул на глаз высоту недостающей доски — метра два с половиной, не больше. Толщина — сантиметра полтора. Форма совершенно дурацкая, середина заметно уже, чем края. Понятно, что можно подогнать по размеру на месте, но времени на это будет очень мало. На всю работу — максимум полтора часа. С предрассветных сумерек до первых дворников. Потому что ну его к черту — объяснять посторонним людям, что ты тут делаешь. Особенно когда и себе-то не можешь внятно объяснить.


Подготовка заняла больше времени, чем рассчитывал.

Во-первых, чертова доска. Тони почему-то был уверен, что более-менее подходящая немедленно найдется на ближайшей помойке. Но тут его ждал неприятный сюрприз: досок на свалках не было. Не только подходящих, а вообще никаких. То ли их мгновенно растаскивали, то ли вовсе никогда не выбрасывали, а пускали на растопку печей и каминов, которых в Старом городе видимо-невидимо, чуть ли не в каждой квартире есть.

После недели бесплодных поисков понял, что доску придется покупать в строительном магазине. А потом переть на собственном горбу с какой-нибудь окраины. Потому что машины нет и в ближайшее время не предвидится, а заказывать грузовик для доставки одной-единственной доски — не только разорительный, но и чересчур эксцентричный поступок, без долгих объяснений не обойдется. А их хотелось избежать любой ценой. Лучше уж пешком через весь город, действительно.

Смирился: ладно, надо так надо. Разузнал адреса подходящих магазинов, выбрал по карте ближайший, оделся и отправился туда — чего тянуть. И выходя, обнаружил в собственном подъезде пусть не идеальную, но вполне подходящую по длине и толщине доску. Вчера ночью, когда вернулся домой, ее совершенно точно не было, а теперь есть, и если это не чудо, то, скажите на милость, что тогда оно.

Отнес находку в мастерскую, прислонил к стене, сам уселся рядом, гладил ее шершавую поверхность, как плечи возлюбленной, чуть не прослезился от благодарности за то, что так своевременно нашлась.

Но все-таки сдержался.


В кафе на улице Стуокос-Гуцевичяус ходил еще несколько раз. Брал с собой образцы заранее смешанных красок. Тайком, улучив момент, сверялся с оригиналом. Возвращался домой, вносил необходимые исправления, снова шел сверять. Хотел добиться максимальной точности. Потому что если уж занимаешься полной херней, будь добр, делай ее безупречно. Безупречность способна наполнить смыслом любую дурацкую затею, она сама по себе — смысл. Необходимый и достаточный.


Операцию по восстановлению забора назначил на раннее утро воскресенья, когда все живое отсыпается перед началом новой рабочей недели. И значит, времени будет немного больше, чем в любой другой день. Это важно, потому что не успеть — нельзя. Не довести работу до конца — гораздо хуже, чем вовсе ничего не делать. А избежать выступления перед любопытными прохожими и тем более хозяевами кафе хотелось во что бы то ни стало. С каждым днем все сильнее.

Тони сам толком не понимал, почему для него так важно сохранить ремонт забора в тайне. Никогда прежде не заботился о том, чтобы окружающие не сочли его психом. В конце концов, художникам просто положено иметь хоть какую-то придурь. Чтобы остальным гражданам было не так обидно — ну, например.

И тут вдруг такие предосторожности.


Пока шел через весь Ужупис с доской на плече и полным рюкзаком инструментов, а потом пересекал ярко освещенную фонарями Кафедральную площадь, волновался до головокружения, до дрожи в ногах и гула в ушах, до звонких золотых искр в затылке. Пока, стараясь действовать как можно тише, подгонял и прилаживал доску, задыхался, ощущая вкус бьющегося где-то в горле сердца. Но когда наконец стало светло настолько, чтобы взяться за кисть, внезапно успокоился. Подумал: «От меня уже почти ничего не зависит, а значит, все наконец-то идет как надо. И я с этим всем „как надо“ иду, неведомо куда и зачем, но определенно в ногу».

Работал быстро, был собран и точен, как хороший стрелок. Одновременно словно бы со стороны наблюдал, как зарастает прореха, как из бледной деревянной пустоты возникают ножка стула, кусок столешницы, пестрый лоскут зонта, ветка цветущего дерева, крошечный участок безоблачного неба. И напоследок края двух рукавов. Красный, зеленый. Мазок, еще мазок. Кода.

Быстро убрал инструменты и банки с остатками краски в рюкзак. Закинул его за спину и пошел прочь, в сторону Кафедральной площади. Домой.

* * *

— Шла по улице, — говорит Тереза, — с работы, обычным маршрутом, ничего особенного не ожидая ни от грядущего вечера, ни от жизни в целом. И вдруг остановилась как вкопанная. Сама сперва не поняла почему. А когда поняла, завопила так, что цветы с окрестных каштанов посыпались: «Эээээ-риииик!» Но он уже сам ко мне бежал, и это было просто отлично, потому что я по-прежнему с места двинуться не могла. А потом, целую вечность спустя, он все-таки добежал. Мы обнялись и стояли посреди улицы, как дураки, долго-долго. Так долго, что, кажется, до сих пор стоим там, обнявшись. Ну, в каком-то смысле.

— И сразу помирились? — спрашивает сестра.

Тереза мотает головой.

— Не помирились, что ты, нет. Просто все сразу стало так, будто мы вообще никогда не ссорились. А, например, потерялись. А потом нашлись… То есть на самом деле мы оба, конечно, прекрасно помним, что поругались и расстались на целый год. Но одновременно твердо знаем, что это было не с нами. Потому что с нами ничего подобного случиться не могло. Понимаешь?

— Наверное, не очень, — улыбается сестра. — Но это совершенно неважно. Главное, что понимаете вы.

* * *

Шел по улице, постепенно ускоряя шаг. Наконец побежал — просто от избытка сил и чувств, чтобы не взорваться, заполнив собой весь сонный утренний мир, прекрасный, солнечный и холодный. Чтобы несколько кварталов спустя ощутить блаженную усталость, сбавить темп, замедлить движение и обрести наконец привычную форму, не то чтобы совершенно необходимую, но чертовски удобную для счастливой человеческой жизни.

## Улица Тоторю. Totorių g. Воздушный цирк

— В детстве, — говорит Фань, — у меня был старший брат. Совсем-совсем старший. Я имею в виду взрослый. Он был летчик. Его звали фон Рихтхофен… [38]Ну чего ты так на меня смотришь? Почти у всех детей бывают вымышленные друзья, а у некоторых не просто друзья, а братья или сестры, кому чего не хватает. И вот лично у меня был старший брат-летчик. Не какой-нибудь златовласый книжный принц, а настоящий Красный Барон. Самый что ни на есть разасистый ас. Шутка ли, восемьдесят побед в воздушных боях. Это тебе не полтора замученных сказочных дракона. Как таким братцем не гордиться.

— Это сколько же тебе лет было, когда вы… эээ… породнились?

— Наверное, пять. Или около того. Совершенно точно еще до школы, а меня туда в шесть лет отдали.

— Фигассе. И ты уже знала про фон Рихтхофена? Вундеркинд.

— Просто дочь своего отца. Папа собирал модели самолетов времен Первой мировой. Собственно, до сих пор собирает. Сейчас у него под это дело отдельный кабинет, витрины и стеллажи до потолка, а тогда мы жили в однокомнатной квартире, и папины самолетики были везде. То есть вообще везде, включая холодильник. Честно, ставил туда свежепокрашенные, чтобы не пылились. Мама вечно дразнила его, грозилась, что однажды спросонок сварит парочку на завтрак, а я маленькая была, шуток не понимала, очень боялась — вдруг правда сварит? Жалко же! Поэтому старалась проснуться раньше всех, проследить. Благо меня тогда укладывали на кухне, на топчане. Отличный сторожевой пост. Так любила эти ранние утра, особенно зимой: лежу в темноте с открытыми глазами, и папины самолетики летают под потолком — бджжжж! бджжжжжжж! Ну, то есть я себе представляла, как будто они летают. Но могла поклясться, что видела собственными глазами. До сих пор иногда кажется, так и было… И вот появляется мама. Она у нас раньше всех вставала, ей на работу к половине восьмого — шлеп-шлеп-шлеп босиком в ванную. Потом вода шумит долго-долго. Наконец тишина и снова — шлеп-шлеп-шлеп, мама уже на кухне. Плита — пффффффф! — и все вокруг озаряется голубым газовым сиянием. Снова вода, на этот раз коротко — бдззззынь! Турка — звяк! И наконец мой звездный час: лязгает дверца холодильника, и я говорю басом из-под одеяла: «Мама, не ешь самолетик!» А она: «Ой! Не буду, не буду!» — как будто страшно испугалась. И значит, можно выскочить и обнять ее покрепче, чтобы не боялась… Причем, знаешь, в те дни, когда самолетиков в холодильнике не было, я спала как убитая, ничего не слышала, даже как мама меня целовала перед уходом. И папа потом добудиться не мог, кричал в самое ухо: «Фааааиииинааааа!» — соседи, которые за стенкой, говорили, что вскакивают под эту «Фаину», как миленькие, лучше всякого будильника, а я только одеяло на голову натягивала. И вечно мы с папой опаздывали: я — в садик, он — на работу. Но по дороге все равно были сказки. Про летчиков, конечно. То есть исключительно про асов Первой мировой.

— Сказки? Типа — «Жил-был летчик, звали его фон Рихтхофен»?

— Именно так. Слово в слово. И не только фон Рихтхофен. Куча народу. Я их до сих пор помню, как родных. Макс Иммельман, самый первый немецкий ас, на «Фоккере», американец Эдди Рикенбакер и итальянец Франческо Баракка, оба на «Ньюпортах», француз Ролан Гарро на самолете с удивительным именем «Моран Парасоль»… Да о ком только папа не рассказывал! Но фон Рихтхофен был моим любимчиком. У него же, понимаешь, красный самолет! И «воздушный цирк». И вообще.

— Погоди. Что за «воздушный цирк»?

— А ты не знаешь? Так стали называть его эскадрилью после того, как все вслед за командиром раскрасили свои самолеты в красный. Но в папиных сказках это, понятно, был самый настоящий цирк. Фон Рихтхофен кувыркался, показывал фокусы, глотал огонь, ну и еще между делом побеждал разных врагов. Но это как раз было не очень важно. А вот что он возил с собой тигра…

— Тигра? В триплане?!

— А почему нет? На то и сказка.

— Ты меня совсем запутала.

— Тем лучше. Теперь ты хоть немного понимаешь, что творилось в моей бедной голове, когда я решила, что мне позарез нужен старший брат. И Манфред фон Рихтхофен — идеальный кандидат на эту роль. Лучше быть не может… Ух ты, уже мороженое на улице продают! Вот это, с ромашками на обертке, я вчера в супермаркете покупала. Пломбир в стаканчике, отличный, почти такой, как в детстве.

На какое-то время Фань умолкает, умиротворенно вгрызаясь в вафельный стаканчик.

— Штука в том, что вдруг наступило долгое-долгое лето, — наконец говорит она.

— Строго говоря, еще не наступило. Май только начался.

— Да не сейчас. Тогда. Давно. Папа рассказывал мне сказки про летчиков-асов, а потом наступило лето. И меня отправили к бабушке в Ильичевск. Ты, наверное, и не знаешь, где это. Почти никто не знает. Маленький городок под Одессой, «город-спутник», так это называется. Ух как мне там не понравилось!

— Почему? Там же, наверное, море?

— Ну, на море-то было здорово, это да. Но мы туда редко ходили. Бабушка, знаешь, очень уж беспокоилась. Что мне напечет голову, я обгорю, простужусь, утону, завяжу неподобающие знакомства, подцеплю какую-нибудь заразу, наемся немытых фруктов и… И еще раз утону. Чтобы уж наверняка. Все взрослые, конечно, тревожатся за детей, но бабушка здорово перегибала палку. Еще по дороге к пляжу начинала охать, хвататься за сердце и перечислять опасности, подстерегающие нас на берегу. Уверена, она нарочно все время придумывала себе какие-то дела, лишь бы на море пореже ходить. То у нее стирка, то уборка, то на базар надо, а обед, конечно, еще не готов, на море завтра пойдем или послезавтра, ну в воскресенье-то точно… Так что я большую часть времени болталась в пыльном дворе, по десятому разу перечитывала взятые с собой книжки, страшно скучала и хотела домой. Чтобы мама по утрам обнимала, а папа рассказывал сказки. И в садике у меня были друзья, а тут — только какие-то противные мальчишки. Никогда не брали меня играть, еще и дразнились по-всякому. И я стала думать: вот бы у меня был старший брат. Такой, например, как фон Рихтхофен. Прилетел бы на красном самолете и всем показал! А потом отвез бы меня домой к папе с мамой. А еще лучше — в какой-нибудь волшебный город, вот было бы здорово, домой-то я всегда успею… Что в детстве особенно прекрасно — желаемое даже не приходится выдавать за действительное. Оно немедленно становится действительным — само! Вернее, начинает таковым казаться. Но когда не видишь разницы, ее как бы и нет.

Фань вздыхает, в последний раз облизывает перепачканные мороженым пальцы и оглядывается в поисках урны — выбросить обертку.

— К тому времени, как за мной приехали родители, мы с братом уже жили в маленьком домике, на краю самого прекрасного города в мире, — говорит она. — Все дома там были с садами и резными башенками на крышах, никаких одинаковых пятиэтажек. На деревьях цвели розы, по улицам ходили ослики и жирафы, вместо голубей у булочных топтались павлины, а тигр, конечно, был только один — у нас. На центральной площади играла музыка и крутились карусели. И кататься на них было можно сколько захочешь, а не пять минут. И еще покупать мороженое. Каждый день, утром и вечером. Всегда!

Фань мечтательно улыбается.

— Мы с братом, ясное дело, жили там вдвоем. Потому что родители куда-то уехали. Например, в Африку. Очень надолго. Они, предположим, храбрые ученые-путешественники, а Африка — она же очень большая. Пока все там хорошенько исследуешь, сто лет пройдет… Вот удивительная штука, да? Мне, как я сейчас, задним числом, понимаю, чертовски повезло с родителями, мы всегда хорошо ладили, я их очень люблю, а в детстве вообще боготворила. И в то лето у бабушки скучала по ним так, что плакала чуть ли не каждую ночь. Но понимала, что в нашей с братом жизни им нет места. То есть фон Рихтхофен, конечно, мой брат, но совершенно точно не их сын. Взрослый человек, боевой летчик-ас не может быть сыном моих родителей. Такой ни за что не станет слушаться папу, он сам командовать привык. Или вот, к примеру, возвращается он домой, победив сто врагов, а мама ему: «Где тебя черти носили? Мой руки и за стол», — глупо получится. И чтобы избежать недоразумений, лучше сразу представить, как будто родители уехали в Африку. И никаких проблем. Давай, что ли, покурим, а?


Мы сидим на скамейке в сквере напротив Дома учителя. Фань задрала голову, смотрит на стремительно несущиеся по небу облака, даже про сигареты забыла.

— Мы с братом очень замечательно жили, — говорит она. — В таком уютном домике, маленьком, но, конечно, двухэтажном. С большим запущенным садом, идеально подходящим для игры в прятки. И с огромным чердаком, заставленным сундуками с пиратскими сокровищами. Я могла сколько угодно с ними играть, брат не возражал. С нами жил тигр по имени Кот, он охранял дом. Разбойники, выходившие на улицы по ночам, очень его боялись. И появлялись возле нашего забора только затем, чтобы дать мне возможность безнаказанно подстрелить их из рогатки; открою тебе страшную тайну: все хорошенькие пятилетние девицы с голубыми глазами и золотыми челками время от времени мечтают пострелять по взрослым злодеям, и чтобы никто за это не ругал. И я не была исключением… А брат мой, конечно же, выступал в цирке. В том самом, своем, воздушном. Мне же было понятно, что такой героический летчик не может все время сидеть со мной дома. По-хорошему, ему вообще полагалось бы воевать и совершать подвиги. Но воображать войну было не очень интересно. Цирк — в сто раз лучше.

— Сам-то барон против цирковой карьеры не возражал? — спрашиваю.

Фань хмурится, вспоминая.

— Да вроде нет, — наконец говорит она. — Ему такая жизнь тоже нравилась. С другой стороны, а зачем бы я стала придумывать, как будто брат чем-то недоволен, но терпит ради меня? Я же была просто маленькая девочка, а не сценарист мыльных опер. Поэтому мы оба были совершенно счастливы. Фон Рихтхофен — когда кувыркался в воздухе на своем красном триплане, а я — наблюдая за его фокусами снизу, в толпе зрителей, которые шептались, указывая друг другу на меня: «Смотри, смотри, это его сестренка!»

Дюжину облаков и три четверти сигареты спустя Фань говорит:

— И понимаешь, как вышло. Эта воображаемая жизнь со старшим братом была настолько прекрасна, что возвращение домой ничего не изменило. В смысле я не перестала мечтать. Напротив, только вошла во вкус. Но и так называемая настоящаяжизнь тоже была весьма хороша. Папа со своими сказками и самолетами, мама, которая знала тысячу разных игр, друзья в детском саду, мультфильмы по воскресеньям, новые коньки и первые походы на каток в начале зимы. Обидно было бы что-то пропустить, замечтавшись. И я как-то незаметно выучилась жить в двух реальностях сразу. Вот мы с папой едем на велосипеде в детский сад, и я, затаив дыхание, слушаю очередную историю о том, как Альберт Болл [39]катал на своем «Ньюпорте» фей. И одновременно сижу на чердаке волшебного домика и смотрю в окно, как мой брат фон Рихтхофен кормит во дворе нашего тигра — мороженым и копченой колбасой, чем же еще. Или, например, раскачиваюсь на качелях, но в то же время глаз не свожу с неба, где на фоне пряничных резных башенок кувыркаются красные самолеты. И так далее. Две хорошие жизни — лучше, чем одна, правда? Особенно если ты умненькая, осторожная девочка и не забываешь, где тебе следует оставаться, а куда — только заглядывать одним глазком, как в замочную скважину. Без фанатизма, как сейчас говорят.

— Как будто у тебя был выбор.

— А фиг его знает, — задумчиво говорит Фань, — может, и был. В какой-то момент. Пошли, ладно? Сколько можно на месте сидеть.

— Пошли.

Уговорить меня проще простого. Тем более теперь-то я точно знаю дальнейший маршрут. Будет моей гостье сюрприз. Такого она, на что угодно спорю, не ждет.


— Но все равно, — говорит Фань, замедляя шаг. — Все это понемножку начало смешиваться. И за несколько лет основательно перепуталось. Не то чтобы я перестала понимать, где у нас какая реальность. Это я как раз всегда отслеживала, теперь сама поражаюсь такой ясности в маленькой детской голове. Родители даже не подозревали, что у меня есть какой-то вымышленный друг-брат. Замечали, конечно, что я вечно витаю в облаках, — а кто не витает? Все в пределах нормы. О своих фантазиях я им ни разу не проговорилась, а значит, и волноваться не о чем. А вот брату — другое дело. То есть я рассказывала ему о своей настоящейжизни. Например, когда случались всякие неприятности. Ну а зачем вообще нужен старший брат, если ему нельзя пожаловаться? И я, конечно, жаловалась вовсю, особенно после того, как пошла в школу. Что мальчишки дразнятся, что учительница пишет в дневник несправедливые замечания, а родители упорно не хотят заводить котика, хоть сто пятерок в четверти получи, и прочие типичные несчастья благополучного ребенка, скучно перечислять. Но тогда-то, тогда-то! Не было горюшка горше моего. Воображаемый брат фон Рихтхофен меня, понятно, внимательно выслушивал и утешал. Говорил: «Все уладится, я тебе помогу», — а потом мы кормили своего тигра и шли готовить красный самолет к очередному выступлению воздушного цирка. В моем волшебном городе все шло по раз и навсегда заведенному распорядку, и это, знаешь, очень успокаивало, неожиданностей мне и дома хватало… Впрочем, что до неожиданностей, случались и приятные. Например, невзлюбившая меня учительница вдруг уволилась посреди учебного года, и нам прислали другую, молодую, совсем не строгую, так что я снова полюбила школу, в которой уже начала разочаровываться. И вредные мальчишки внезапно оставили меня в покое, как будто и правда узнали, что у меня есть старший брат, с которым лучше не связываться. И самое потрясающее: той же зимой мама нашла у подъезда картонную коробку с совсем маленькими котятами. Целых полдюжины, глаза только открылись, и писк стоял на весь мир. Не смогла пройти мимо, принесла котят домой, мы их потом дружно выкармливали из пипеток и раздавали знакомым — кого удавалось уговорить. Самого тощего, серого, полосатого пристроить так и не смогли, родители повздыхали, сказали мне: «Твоя взяла», — и оставили его навсегда. То есть на двадцать без малого лет, как потом оказалось. Назвали, конечно, Тигром. И боже мой, в какого гладкого, толстого великана он превратился за какой-то несчастный год! Ел за троих, причем все, что давали, включая хлеб и картошку, зато цветы не грыз, слово «нельзя» понимал с первого раза. И кстати, вопреки папиным опасениям, ни одного самолетика за всю свою долгую жизнь не угробил — в отличие от некоторых косоруких венцов природы вроде нас с мамой. Эх, всем котам был кот, теперь таких не делают.

— Да помню я вашего Тигра. Он и в старости был о-го-го, дай бог каждому. Настоящий патриарх.

— Это мы с тобой, получается, так долго знакомы? Ну надо же… Так вот, в тот вечер, когда мама принесла коробку с котятами, я окончательно поняла, что выдуманный брат фон Рихтхофен помогает мне по-настоящему. Как живой! Вот котиков нам подсунул, такой молодец. И мальчишек тоже наверняка он приструнил, и злую учительницу прогнал — не знаю как, но он это сделал, больше некому. И я, конечно, тут же представила себе, как мой старший брат летчик-ас барон фон Рихтхофен приходит домой после очередного полета, весь такой красивый, в развевающемся плаще, а я бросаюсь ему на шею и говорю: «Спасибо-спасибо-спасибо! Особенно за котиков!» А он как будто улыбается и отвечает: «Для тебя — все что угодно, сестренка. Ты только попроси». Но знаешь что? Я, вместо того чтобы распоясаться и немедленно потребовать всего на свете, да побольше, наоборот, вдруг оробела. И больше никогда ему не жаловалась. И не просила подарков. В смысле не воображала, как будто жалуюсь и прошу. Мне почему-то казалось — так нечестно. Неправильно, если от нашей с братом счастливой дружбы мне будет еще какая-то дополнительная выгода — в настоящей жизни, за пределами прекрасного выдуманного городка. Нет уж, всему свое место, так я не то чтобы думала, но чувствовала. А может, просто боялась, сама не знаю чего. Ну, то есть теперь уже не знаю. Не помню. А сочинять не хочу.

— Ты, главное, сейчас не испугайся, — говорю я. И сворачиваю во двор дома номер двадцать два по улице Тоторю. Такой типичный виленский дворик — не простой, а с приподвывертом, наподобие шкатулки с секретом. Вроде ничего особенного, и вдруг — хлоп! — сюрприз. Манекен с ангельскими крыльями на балконе необитаемой квартиры, собранный из часовых шестеренок кот на кирпичной стене, инсталляция из старых кресел, плюшевых игрушек и сломанного телевизора на веранде, семейные фотографии в золоченых рамках, развешанные на дереве, как елочные игрушки. И так далее. А в этом дворе на Тоторю — красный самолет.


Конечно, не настоящий. Просто модель самолета из крашеной фанеры. Но отлично сделанная и довольно большая. Ребенок младшего школьного возраста вполне поместился бы в кабине — если бы смог туда залезть. Что вряд ли. Красный самолет подвешен на металлических стропах между старыми двухэтажными домами, на уровне чердачных окон. То есть довольно высоко. И ровно посередине, так что ни с одной из крыш до него даже рукой не дотянешься. Как его подвесили — загадка. По крайней мере, для человека вроде меня, напрочь лишенного инженерного мышления. Мне в таких случаях проще сделать поправку на чудо, невзирая на бурные возражения скептического от природы ума.

Фань глядит на красный самолет, по-детски открыв рот, обеими руками придерживая сердце. И глаза у нее сейчас как блюдца.

— Это, конечно, не знаменитый «Фоккер» фон Рихтхофена, — наконец говорит она. — И даже не «Альбатрос», на котором он летал поначалу, тот был биплан. Но все равно удар ниже пояса. Слушай, откуда он тут взялся?

— Понятия не имею. Но в этом доме, — киваю налево, — художественная галерея. Наверное, они и повесили. Или, наоборот, соседи. Кто угодно может жить в доме напротив, в том числе и люди с причудами. Других вменяемых версий у меня все равно нет… Эй, ты чего?

— Что — «чего»? А, чего реву? От избытка чувств, конечно же, — деловитой скороговоркой объясняет Фань. И улыбается сквозь слезы.

Того и гляди, радуга сейчас появится над ее головой.

— Давай тут где-нибудь покурим, — говорит Фань. — И я тебе расскажу, чем закончилась моя история. Вернее, наша с братом. Неважнецкий финал у этой сказки, честно говоря. Думала, ни за что не стану рассказывать. Но теперь-то чего.

— Пошли, — говорю. — Там, за углом, качели.


— У меня же был такой красный самолетик, как этот, — говорит Фань, застилая шарфом деревянную перекладину, еще влажную от прошедшего утром дождя. — Один в один! Только, конечно, маленький. Не «Фоккер», даже не «Альбатрос». Не пойми что. Зато красный.

— Папа подарил?

— Да ну. От него такого подарка и сейчас не дождешься. Все что угодно, хоть луну с неба, только не самолетик. Я, конечно, больше всего на свете хотела красный «Фоккер». Уж как выпрашивала! Но папа уперся — это не детские игрушки, и точка. Наверное, для него это было очень важно — ну, что самолетики не игрушки, а серьезное взрослое занятие. Чтобы не чувствовать себя дураком. Но это я сейчас понимаю. А тогда обижалась, думала: вот жадина. У него столько самолетов, а у меня — ни одного. Несправедливо! Я, конечно, догадывалась, что надо просто попросить брата. Но не стала. Ну, я тебе уже говорила, что решила больше ни о чем его не просить. То есть не представлять, как прошу, а он соглашается. И проявила в этом вопросе совершенно поразительную для ребенка стойкость. Но думаю, мой фон Рихтхофен и сам обо всем догадался. Почему бы, собственно, придуманному старшему брату не читать мои мысли? По крайней мере, весной я нашла красный самолетик. В жасминовых кустах, за школьным спортзалом. Он там просто валялся на земле, задрав кверху колесики, и я его, конечно, подобрала. И принесла домой. И спрятала. Никогда никому не показывала. Секреты я к тому времени умела хранить лучше любого взрослого. И по тайникам была крупным специалистом. Доставала свой самолетик, только когда оставалась дома одна. Довольно часто на самом деле. Родители мне вполне доверяли, да и школа была практически в нашем дворе, так что на шее всегда болтался шнурок с ключом, можно было не оставаться после уроков на продленку, а сразу идти домой. Поэтому красному самолетику жилось привольно, по нескольку часов в день на подоконнике проводил. Я чувствовала, для него важно подолгу смотреть на небо, а то затоскует.

— Ого. Первый в мире специалист по психологии летательных аппаратов — вот ты у нас кто.

— Ты смеешься, а я по выходным знаешь как переживала, что не могу выпустить самолетик погулять? Помню, извинялась, объясняла ему, что, когда мама с папой дома, лучше сидеть тихо и не высовываться, а то начнутся всякие расспросы, а они нам ни к чему. Кстати, если спросишь, почему бы честно не рассказать родителям, что нашла игрушку на школьном дворе, я тебе ничего не отвечу. Не знаю почему. Секрет, и все тут. Точка. А уж после того, как он в первый раз полетел…

— Погоди. Как это — «полетел»?

— А вот так. Вылетел в открытое окно, сделал несколько кругов над нашим двором, покувыркался и вернулся назад, на подоконник. Понимаю, что звучит глупо, но факт есть факт. Своими глазами видела. И знаешь, совершенно не удивилась. С самого начала ждала чего-то подобного, даже странно, что он так долго тянул.

— Он что, с моторчиком был?

— Ага, и с радиоуправлением. И с тремя тоннами электронной начинки на кубический сантиметр… Ну что ты, в самом деле, а? Не было там никакого моторчика. В том и штука. Но тогда я еще не испугалась. Наоборот, обрадовалась. Подумала — вот и хорошо. Ясно же, откуда этот самолетик. Из нашего воздушного цирка, я это сразу поняла. Прилетел, отыскал меня, такой молодец, великий волшебник. Будет теперь жить тут со мной, чтобы не скучала по дому. «По дому» — прикинь! Никогда прежде не называла наш с братом сказочный город домом, а тут вдруг само вырвалось. Вернее, подумалось. Понялось.Я тут же села на пол и представила себе, как выбегаю в наш сад, огромный тигр по имени Кот мурлычет и ластится, павлины щебечут на ветвях цветущих деревьев, а мой старший брат, летчик-ас фон Рихтхофен стоит передо мной, страшно довольный, что сумел угодить подарком, и я бросаюсь ему на шею и говорю: «Спасибо, спасибо, спасибо!» Я — дома, и мне хорошо… Испугалась уже потом, вечером, когда пришли родители, и мы стали пить чай.

— Чего испугалась-то? Что твое «дома» — это теперь не тут?

— Именно. Что все поменялось местами. И если я дома — там, с братом, то что делаю здесь? Может, кстати, ничего и не делаю, а только представляю, как будто пью чай с мамой и папой, которые на самом делев Африке и будут исследовать ее еще сто лет? Вдруг поняла, что совсем запуталась. Сама уже не знаю, где и с кем живу, а что только воображаю. И где лучше. И что бы я выбрала, если бы вдруг пришлось выбирать. И даже совета спросить не у кого. Разве только…

— У брата?

— Ну да. У него. Но зачем спрашивать, когда и так знаешь, что тебе скажут. Я и не стала. Допила чай, уселась на диване между мамой и папой, и пока они смотрели по телевизору фильм про Штирлица, представляла, как стою на краю летного поля в толпе восхищенных зрителей, а в небе кувыркаются красные самолеты, воздушный цирк моего брата. И сам он вылез на крыло, встал там во весь рост, такой великолепный, в развевающемся плаще, жонглирует дюжиной горящих факелов, прямо на лету, все ему нипочем. Вырасту — тоже так научусь. А что ж. Иногда я бываю очень храброй. Особенно, конечно, в мечтах — как все люди. Но даже тех скудных запасов храбрости, которыми можно было распоряжаться наяву, вполне хватало на то, чтобы каждый день доставать из тайника красный самолетик и отпускать его полетать. И быть по-настоящему счастливой, пока он кружит над нашим двором. И, сидя на подоконнике, воображать, как я пеку на кухне овсяное печенье по рецепту соседки, тети Марго, хлопает садовая калитка, сладко хрустит гравий, и вот мой самый замечательный на свете старший брат появляется на пороге, и я тут же висну на его шее, обнимаю крепко-крепко и смеюсь, и почти плачу от счастья, от того, что я здесь, дома, с ним. От того, что он и есть мой дом.

— Сколько тебе тогда было лет?

— Тогда? По-моему, уже девять. Здоровенная девица. Но о романах мечтать еще рановато, если ты думаешь именно об этом.

— Не о романах, а о любви. «Ты и есть мой дом» — идеальная формула любви. Ну, мне так кажется — сейчас или вообще всегда, черт его разберет. То есть меня.

— Да, наверное, — кивает Фань. — Хорошая, годная формула. А все-таки, знаешь, мне было гораздо спокойнее, когда удавалось вспомнить, что я это просто выдумала — и брата, и наш дом, и город. Вообще все. Но в такие моменты непременно возникал красный самолетик — дескать, а я тогда откуда? Ничего так вопрос, да?

— С другой стороны, искать ответ на него куда легче в девять, чем, скажем, в тридцать.

— Не намного, — говорит Фань. — В пять — еще куда ни шло. А в девять — уже поздновато. Зато разрываться между любовью и здравым смыслом, напротив, слишком рано. Пойдем отсюда, а? Как-то мне не по себе.

Но вместо того, чтобы спрыгнуть с качелей, она начинает раскачиваться. И, раскачавшись как следует, говорит:

— Зря он тогда за мной прилетел — вот так, среди бела дня. Кто угодно на моем месте испугался бы. Вообще кто угодно, даже взрослый, скажи?

— Взрослый бы вообще обделался, — говорю. — Если, конечно, я правильно понимаю, о чем речь.

— Да чего тут не понимать. Прилетел за мной, как самый настоящий, и весь разговор. Этот дурацкий маленький красный самолет, который я хранила в тайнике в спинке дивана, в очередной раз отправился полетать, кувыркнулся в воздухе раз, другой и вдруг стал расти. Вырос большой-пребольшой. Хорошо хоть во дворе никого не было. Или были, но не видели? Понятия не имею. Но шума никто не поднимал, я точно помню. А в кабине пилота сидел мой выдуманный братец, весь такой прекрасный, в развевающемся шарфе. Сказал: «Поехали домой, сестренка. Пора».

— Ты, конечно, потом проснулась?

— Я, конечно, не просыпалась. Потому что с самого начала не спала, — сердито говорит Фань.

И внезапно спрыгивает с качелей, на лету, падает на четыре конечности, как большая нелепая кошка.

— Прости, пожалуйста, — говорю, помогая ей отряхнуться. — Господи. Ну конечно, ты не спала.

— А лучше бы спала, — вздыхает Фань. — Лучше бы мне просто приснилось, что я завизжала с перепугу: «Улетай отсюда! Тебя нет! Я тебя просто придумала, улетай!» И как он развернулся и улетел, не сказав ни слова — тоже только приснилось бы. А потом я бы проснулась, поревела как следует, но быстро поняла бы, что просто видела глупый сон. Знаешь, как обрадовалась бы! И тут же стала бы представлять, как брат строит для меня в саду хижину на дереве, а я подпрыгиваю от нетерпения и рвусь ему помогать. А так…

— Что, больше никогда-никогда не представляла, как живешь в том городе с братом?

Мотает головой.

— Я пробовала. Ничего не получилось. Мысли разбегались, внимание отвлекалось на что-то еще. Мерещилась в лучшем случае какая-то невнятная клякса. Наш дом — какой он? Какие обои в спальне, какой стол на кухне, сколько ступенек на лестнице, какого цвета входная дверь? Какие деревья росли в саду? Все забыла. Я даже лицо брата не могла вспомнить. Посмотрела в папиной книжке, но там был какой-то неприятный чужой дядька. Совсем не мой брат. Так и не вспомнила, как он на самом делевыглядел. Все мечтала, вот бы он мне приснился. Ну хоть разочек. Я бы извинилась, что вот так его прогнала. Сказала бы, что испугалась, девчонки часто бывают страшными трусихами, с перепугу могут еще и не такого наговорить, это вообще ничего не значит. В таких случаях надо просто переждать, а потом разговаривать дальше. А не улетать вот так сразу навсегда. Я же скоро вырасту, стану очень храброй, а с маленьких какой спрос. Как он не понимает?!

— Героические летчики-асы редко разбираются в тонкостях девчачьего поведения, — примирительно говорю я. — Сами смельчаки и привыкли, что все вокруг такие же.

— Вот именно. Пошли отсюда, ладно? Мне бы руки где-то помыть… Кстати. А из этого двора есть какой-то другой выход? Или только через подворотню, как вошли?

Я понимаю, что Фань не хочет сейчас идти мимо красного самолета. Но ничем помочь не могу. Нет здесь другого выхода. И не было никогда.

Мы сворачиваем за угол, туда, где висит изрядно потрепанный зимними снегопадами и весенними ливнями красный самолет. Как раз вовремя, чтобы своими глазами увидеть, как лопаются металлические стропы, на которых он подвешен. И замереть на месте, вцепившись друг в друга, как в поручни, последний шанс устоять на ногах, когда из-под них уйдет земля, а она уже почти…

«Сейчас ка-а-ак грохнется», — думаю я, инстинктивно вжимая голову в плечи. В общем, совершенно напрасно, мы стоим на более-менее безопасном расстоянии, хотя, конечно, всякое бывает, и летящий обломок фанеры вполне может оказаться роковым, вероятность такого развития событий даже выше, чем шанс встретить на улице Тоторю динозавра, смущенно топчущегося на пороге пивной «Третьим будешь».

Но ненамного.

«Сейчас ка-а-а-ак грохнется», — думает Фань. Я, конечно, не умею читать чужие мысли. Но не сомневаюсь, именно это она и думает, выбор в сложившейся ситуации не то чтобы шибко велик.

«Сейчас ка-а-а-а-ак грохнется», — думают ангелы небесные, вынужденные днями напролет заносить в Книгу Судеб отчеты о наших пустяковых делах и безответственной болтовне. И наверное, жмурятся — там, у себя на небесах. Чтобы не видеть, как падает на землю красный самолет, столь же прекрасный, сколь неуместный во дворе на улице Тоторю, застрявший тут в стальной паутине меж двух чердачных окон, — мы-то думали, что навек. А оно вон как.

Но вместо того, чтобы упасть, самолет неторопливо разворачивается и начинает набирать высоту.


Мы стоим, задрав головы и разинув рты. Смотрим, как в ярко-голубом майском небе кувыркается красный самолет.

Мы не знаем, что теперь будет.

## Улица Университето. Universiteto g. Между светом и тенью

— Ленц умел мотивировать, — говорит Йорги. — То есть он вообще много чего умел, но заставить всех вокруг увлеченно работать, да так, чтобы каждый полагал, будто вкалывает совершенно добровольно, — это, по-моему, было его главное призвание. Даже самая скучная домашняя работа с Ленцем становилась праздником. Он научил меня вытирать пыль танцуя, посуду — жонглируя, чистить картошку спиралью, не отрывая нож, а к наитягчайшей из семейных повинностей — выносить мусор — я до сих пор отношусь как к особой привилегии, потому что вместе с пакетом всегда можно выбросить одну неприятность или просто неотвязную гадскую мысль, любую, на выбор. Это мне Ленц по большому секрету объяснил. Как же мне повезло, что мама закрутила с ним роман, когда мне было тринадцать. И честно продержалась почти пять лет — ровно до того момента, когда я смог дружить с ним самостоятельно. Вне зависимости от семейных дел. До сих пор считаю, что выиграл Ленца в какой-то непостижимой небесной лотерее. Огромная удача.

— Тебе его не хватает, да? — спрашивает Айдас.

— Как тебе сказать. С одной стороны, ужасно не хватает, конечно. Но не самого Ленца, а, к примеру, возможности выпить с ним пива. И проговорить полночи о самых важных в мире вещах. Или проснуться в шесть утра от звонка: «А поехали в Норвегию» — «Господи, но почему именно в Норвегию?» — «Там фьорды». И в семь уже сидеть за рулем, а в десять пить кофе на бензоколонке в Латвии, спешно созваниваясь со всеми заинтересованными лицами: «Меня опять похитил Ленц, вернусь через неделю». До слез жаль, что всего этого больше не будет. И почти невозможно поверить. Потому что, по моим ощущениям, сам-то Ленц никуда не делся. Он по-прежнему где-то рядом. Предположим, поселился на заброшенном хуторе, адрес никому не сказал и выключил телефон. Вполне нормальное для него поведение — скажешь, нет?

— По крайней мере, никто бы не удивился, — невольно улыбается Айдас.

— Ну вот, и я о том же. Мне, честно говоря, почти обидно — ишь, развлекается где-то там без меня! Но чувства потери, как, например, после смерти деда, с которым мы вовсе не были близки, нет. В исполнении Ленца даже смерть оказалась совсем не трагическим событием. А просто досадной выходкой. Которую все его друзья, конечно, заранее готовы простить не торгуясь. Потому что — это же Ленц! А мы — дела его рук. Ну, кто как, а я — так точно. Он даже имя мне дал. Вернее, переделал паспортного «Георгия» на свой лад. Мама сперва фыркала, но уже на следующий день звала меня только Йорги, и все остальные, включая, не поверишь, школьных учителей.

— Ну надо же, — говорит Айдас. — Был совершенно уверен, что тебя так с самого начала звали.

— Теперь даже моя бабка в этом уверена. Хотя кому и помнить семейные хроники, как не ей. Думаю, штука в том, что Ленц не просто сочинил мне новое имя, а каким-то образом угадал настоящее. Или даже утащил его из каких-то тайных ангельских архивов. Я бы совершенно не удивился, если его порой пускали туда порыться; ангелов можно понять, Ленц — это Ленц. Однажды я нарисовал его скачущим по облакам на одной ноге, и это — самая правдивая правда о нем. И в то же время второй ногой он стоял на земле, да потверже многих. Материальный мир у Ленца становился шелковым, протекающие краны, искрящие розетки, глохнущие двигатели и сломанные каблуки — все вытягивались перед Ленцем во фрунт, говорили: «Яволль!» — и делали, что он велел. То есть начинали работать, как миленькие. Это выглядело почти как колдовство, но на самом деле Ленц просто ясно понимал, как все устроено. И не боялся никакой работы — это тоже важно. Гениальные лентяи быстро выдыхаются, а Ленц жил в постоянной готовности что-нибудь сделать. Все равно что, по обстоятельствам. Всему, что умею, я научился у Ленца. Или из-за него, что в общем одно и то же. Разве только ложку держать и на горшок ходить — сам. Тут Ленц просто не успел вмешаться.

— И еще рисовать, — подсказывает Айдас. — Рисовать-то ты точно не в тринадцать лет начал. Мы же с тобой с шести лет в художественную школу вместе ходили. А Ленц в ту пору, как я понимаю, благополучно сидел в своем Берлине и о существовании твоей мамы даже не догадывался. О твоем — тем более.

— Так-то оно так. Но, кстати, если бы не Ленц, я бы это дело бросил. Уже твердо решил — надоело, не хочу, не буду. Однако благодаря ему начал все заново. И с тех пор уже не останавливался.

— Хочешь сказать, Ленц тебя и рисовать учил?

— Если речь о технике, то конечно нет. Рисование — одна из немногих областей, в которых Ленц ни черта не смыслил. Зато он подарил мне карандаш.

— И что с того? Времена, конечно, были непростые, но карандаши дефицитом вроде даже тогда не считались.

— Ну, кстати, смотря какие. Хороший кохиноровский карандаш был большой ценностью. Но Ленц вручил мне настоящую антикварную редкость, немецкий Фабер-Кастелл. В очень приличном состоянии, всего наполовину использованный. Повторяю: не американский, немецкий. Ага, все равно не восхищаешься. Значит, ты не в курсе, что американцы наложили лапу на Фабер-Кастелл аж в тысяча девятьсот восемнадцатом году. [40]Следовательно, карандашу к моменту нашей встречи было как минимум семьдесят лет. А скорее много больше. Ничего так, да? Но дело даже не в этом, подростки редко оказываются страстными любителями антиквариата, и я не был исключением. Штука в том, что Ленц сказал мне, будто карандаш волшебный.

— И ты повелся? Сколько тебе, говоришь, было лет? Тринадцать? Многовато для сказок о волшебных карандашах.

— На сказку я бы и в семь лет, пожалуй, не повелся. Но Ленц умел убеждать. Да и карандаш выглядел достаточно необычно, чтобы я, по крайней мере, начал слушать прилагающуюся к нему историю. А этого совершенно достаточно, когда имеешь дело с Ленцем. Хлоп — и ты уже на крючке.

— Вообще-то да. Ленц был великим мастером развешивания лапши на чужих ушах. Но волшебный карандаш?! Кстати, в чем именно заключалась его волшебность?

— О, это отдельная история. Очень изящное решение. Ленц утверждал, будто все, нарисованное этим карандашом, непременно овеществится. Но, конечно, не прямо у нас на глазах. То есть не спрыгнет с бумаги нам навстречу. Мы, скорее всего, вообще никогда не узнаем, как и где оно воплотилось. Разве только если очень повезет. Это звучало гораздо более правдоподобно, чем любая иная версия. И не менее заманчиво.

— Почему, кстати, заманчиво? Какой бонус полагается в такой ситуации художнику?

— Ну как. Сам факт, что по моей воле где-нибудь что-нибудь непременно случится. И не что попало, а как сам решу. Такой специальный бонус лично для меня. Я же, собственно, рисование бросить решил не потому, что мне не нравилось это занятие. Очень даже нравилось. Просто я не видел в нем смысла. В тринадцать лет как раз начинаешь внимательно смотреть по сторонам и думать, что мир надо бы срочно изменить. И кто, если не я? Потому что, похоже, только я знаю, как правильно. А картинками ничего не изменишь даже в собственной жизни — так я думал. Ван Гог, к примеру, рисовал-рисовал, рисовал-рисовал. Такое прекрасное! Вообще лучше всех в мире. И что? А ничего. Изменилось в итоге только какое-то количество чужих интерьеров, да и то со временем, уже после того, как он умер. Причем даже не узнав, что на самом деле его картинки всем нравятся. Слава после смерти — кому это интересно.

— А если при жизни? Лично я в те годы был уверен, что обязательно прославлюсь. И меня это совершенно устраивало.

— А меня как раз биография Ван Гога и подкосила. Если уж он, такой крутой, сразу не прославился, то и мне не на что особо рассчитывать. Мне тогда казалось, что художник, даже самый лучший, — слишком беспомощное существо. Полностью зависит от чужого мнения — поймут, не поймут, похвалят, не похвалят. А вокруг — почти одни дураки, которым ничего не объяснишь. И конечно, я не хотел, чтобы моя жизнь зависела от их решения. Еще чего! Все обдумал и перестал рисовать. Хотя мне, конечно, очень хотелось. Решил, что придется, наверное, стать ученым, уж они-то по-настоящему меняют мир. Изобретают всякие штуки, которые переворачивают жизнь с ног на голову. И столько всего еще надо срочно изобрести, начиная с межпланетных кораблей, сколько можно на одной планете сидеть! Но науки мне не давались, так что я начал превращаться в мечтательного бездельника. Причем довольно несчастного, как и положено всякому юному лоботрясу. И тут вдруг Ленц со своим карандашом. Сказал — что нарисуешь, то непременно где-нибудь тут же появится. И я сразу вспомнил про звездолет, о котором так мечтал. Нарисовать его гораздо проще, чем изобрести и построить, мне — так точно, вот о чем я тогда подумал.

— Неужели действительно поверил, что такое может быть?

— Ну как тебе сказать. Скорее захотел немедленно проверить. А вдруг? К тому же покоя мне не давал вопрос, который я тут же задал Ленцу: а почему он сам до сих пор не воспользовался чудесным карандашом? Или все-таки воспользовался? И уже нарисовал все, что хотел? И если так, что именно? Знаешь, что он мне ответил?

— Например, что нарисовал твою маму? И тебя, конечно. И город, в котором вы живете, заодно. А потом приехал сюда и увидел, что все получилось. Нет?

— Ничего подобного. И правильно сделал, что не стал сочинять, в такую лирическую чушь я бы точно не поверил. Ясно же, что мы с мамой сами по себе, настоящие, не нарисованные. И были всегда. А Ленц сказал, что не стал использовать чудесный карандаш, поскольку совершенно не умеет рисовать. И страшно даже вообразить, что его рисунок — косой, кривой, беспомощный — действительно овеществится где-нибудь, пусть даже на другом краю света. И вот это, конечно, был гениальный ход. Я призадумался. Спрятал его подарок подальше, чтобы не перепутать с другими карандашами, и принялся рисовать. Запоем, с утра до вечера, за уши было не оттащить. Я же отдавал себе отчет, что мое мастерство пока очень далеко от совершенства. И если я хочу испытать Ленцев карандаш в действии, придется хорошенько поработать, чтобы результат не оказался косым и кривым.

— И что было потом?

— Ну как — что. Несколько лет пахал, как ненормальный. Между делом успел повзрослеть и выбросить Ленцеву байку из головы. Но к тому времени уже стало ясно, что ничем, кроме рисования, я заниматься не могу. Вернее, не хочу. А поэтому — не буду. Любой ценой. Но кстати, никакой особой цены платить не пришлось, все довольно удачно сложилось, грех жаловаться, тьфу-тьфу, стучим по дереву. — И Йорги, смущенно улыбаясь, стучит кулаком по собственному лбу.

Шутки шутками, но он чертовски суеверен. Хотя суеверия у него, конечно, довольно своеобразные. И добрая половина наверняка придумана все тем же Ленцем. Или вообще все.


— А карандаш? — спрашивает Айдас. — Что в итоге случилось с карандашом?

— А что с ним могло случиться. Лежит на почетном месте, в шкатулке. Священная реликвия, практически предмет силы. И в каком-то смысле действительно волшебная вещь. С него начался я-художник. То есть вообще все началось.

— Но ты им так и не рисовал? Неужели ни разу не попробовал?

— Вот ровно один раз и попробовал. Мне тогда лет шестнадцать было, по-моему. По крайней мере, я тогда еще не поступил в Академию, а как раз усиленно готовился, это я точно помню. Ну и в один прекрасный день мама потребовала, чтобы я навел порядок в своей комнате. Или, дескать, она сделает это сама, по своему разумению.

— Ох уж эти мамы.

— Да не говори. Однако ее можно понять, еще немного, и там наверняка самозародились бы какие-нибудь новые формы жизни. Не факт, что белковой. А мама не была готова к спонтанным контактам с иным разумом. Ей, собственно, нас с Ленцем хватало выше крыши. Поэтому я вошел в ее положение и принялся наводить порядок. Это оказалось чрезвычайно познавательно и даже материально выгодно — знал бы ты, сколько добра я там нашел.

— Ха. Как будто я не знаю, что такое генеральная уборка в мастерской.

— И среди великого множества забытых сокровищ я нашел Ленцев карандаш. В его чудотворную силу я к тому моменту, конечно же, не верил, зато почтенный возраст и происхождение вызывали неподдельное уважение. И я решил пустить карандаш в дело. В конце концов, я еще никогда прежде не рисовал такими древними предметами.

— И что?..

— Да знаешь, ничего специального придумывать не стал, а просто отправился на этюды. Я тогда дал себе задание: каждый день, когда погода позволяет, рисовать какую-нибудь улицу Старого города. Архитектура мне никак не давалась, я ее более-менее точно копировал, но не чувствовал и не понимал. И решил, что есть только один способ с этим бороться — долбить, пока не выйдет.

— Суров, однако.

— Это еще что. Потом, разобравшись со Старым городом, я принялся за спальные районы. И вот это был подвиг, достойный легенд. Впрочем, в тот день у меня на очереди была улица Университето. Туда мы с карандашом и отправились.

— Одна из красивейших улиц в городе. Местами совершенно итальянская.

— Ну да. Но как же тоскливо мне было с ней работать! Ни единого дерева. То есть для учебы — именно то, что надо. А для души — не очень. Ничего, стоял, рисовал, куда деваться. Дело было зимой, смеркалось рано, начали загораться фонари, и это здорово прибавило мне энтузиазма. Свет — это как раз то, что я всегда умел. И очень любил. Собственно, до сих пор так. Поэтому под конец я разошелся. Да так, что нарушил договор.

— Что за договор? С кем?

— С собой, конечно. Не рисовать отсебятины. Меня всегда так и тянуло добавить к скучной натуре что-нибудь этакое. В идеале — дракона в небе, или хоть василиска в подворотне. Но я знал меру, был готов обойтись щенком или, скажем, птичьей стаей. А в тот раз появилась девочка с кошкой.

— Что за девочка?

— Маленькая, лет семи-восьми. С полосатой кошкой на руках, слишком большой и тяжелой для хозяйки. Ну, то есть мне удалось показать, что девочке тяжело, а кошке неудобно, но обе мужественно терпят; вероятно, во имя любви. Но важно было не это, а свет. Слушай, как же отлично в тот раз получилось! Девочка с кошкой выходила из сумерек в круг фонарного света, уже не там, еще не здесь, а как раз на самой границе между светом и тенью. Мой лучший рисунок тех лет. А может, кстати, не только тех. Единственный, о котором я жалею, что пропал.

— А он пропал?

— Ну да. Я его, среди прочих удачных, показывал при поступлении в Академию. Всю папку вернули, а его нет. Сказали, вроде какая-то профессорша себе забрала, и я так возгордился, что даже не уточнил, кто именно. Ну и все, привет.

— Жалко, — говорит Айдас. — Я бы глянул.

— Да я бы и сам сейчас глянул. Хотя бы для того, чтобы понять, действительно он был так хорош, как мне тогда казалось, или ерунда. Ну, зато этот переход между светом и тенью я запомнил навсегда. И повторял многократно, боюсь, даже несколько им злоупотреблял. Впрочем, неважно… Кстати, знаешь, что забавно? Я же за Таней в свое время приударил только потому, что мне показалось, она на ту самую девочку с моей картинки похожа. А уж когда впервые пришел к ней в гости и увидел, что в доме живет полосатая кошка, сдался без боя. Впрочем, жизнь показала, что это было отличное решение. Возможно, именно так и следует выбирать жен.

— Похожих на девчонок, которых мы рисовали?

— Это как раз необязательно. Главное, чтобы у невесты была полосатая кошка. Кстати, на этом месте Ленц, будь он с нами, непременно сказал бы, что — ну да, конечно, есть же такая старинная немецкая примета, поэтому все девушки на выданье, например в Тюрингии, еще в девятнадцатом веке тащили в дом полосатых кошек, а кому кошки не хватило, оставались сидеть в девках. И в некоторых деревнях до сих пор так.

— Ну да. И мы бы, конечно, посмеялись, но в глубине души поверили. И потом, знакомясь с очередной девушкой, первым делом спрашивали бы, есть ли у нее кошка. Потому что, если нет, на что-то серьезное лучше не настраиваться.

— Именно. Таково было влияние Ленца на окружающую среду. И окружающей среде в моем лице это чертовски нравилось.

* * *

— Знаешь, — говорит Таня, рассеянно крутя в руках опустевшую чашку, — я иногда ужасно завидую людям, которые помнят себя в детстве. С трех, например, лет или хотя бы с пяти. Йорги вон говорит, вообще помнит, как учился ходить. Хотя поверить в такое ужасно трудно. Но вроде бы не врет. Везет же некоторым, а. Послушаешь их и понимаешь, что все самое важное и интересное происходит с людьми именно в детстве. А я все забыла.

— Что, вообще ни одного эпизода не помнишь? — удивляется подруга.

— Представляешь — нет. Родители рассказывают, а я даже соврать себе, что вроде бы смутно-смутно припоминаю, не могу. Самое первое воспоминание — как я нашла на улице Туську и несу ее домой. Причем даже не волнуюсь, разрешат ли родители ее оставить, заранее знаю, что все получится, потому что Туська — моя кошка, а я — ее человек, нам друг без друга теперь никак нельзя. Ну и в итоге действительно хорошо сложилось. Папа сам о коте много лет мечтал, а с мамой договорились, что Туська будет моим подарком на день рождения, мне на следующей неделе как раз восемь лет исполнилось. И вот с этого момента я все прекрасно помню. Но все, что происходило до Туськи, — как отрезало. Словно меня вообще не было до этого. Хотя родители говорят — была. И им, конечно, виднее.

## Улица Филарету. Filaretų g. Кекс

С детства хотел собаку. Так хотел, что сумел убедить родителей в серьезности своих намерений, готовности кормить, убирать, гулять — и получил щенка в подарок к седьмому дню рождения. Вислоухого, толстолапого, золотоглазого, цвета топленого молока и маминого заварного крема. Такого прекрасного, что дыхание перехватило от восторга. Стоял, прижав к себе щенка, зарывшись лицом в его теплый мохнатый затылок, и не дышал.

Несколько минут спустя стал задыхаться. Тут-то и обнаружилось, что дыхание перехватило вовсе не от восторга. Тяжелая форма аллергии. На собачью шерсть.

Щенка, понятно, отдали. Потом не раз, выпив лишнего, говорил девушкам и друзьям: «В тот день мое детство закончилось». Девушки жалели, друзья укоряли за излишний пафос; ни те, ни другие не понимали, что это не столько сентиментальное нытье, сколько попытка сформулировать: детство действительно заканчивается, когда впервые сталкиваешься с непреодолимыми обстоятельствами.Когда выясняется, что в некоторых случаях бессильны все — всемогущие мама с папой, важные, серьезные доктора и ты сам, сколь бы велика ни была твоя любовь, сколь бы страстным ни казалось желание отменить приговор. Ничего не поделаешь, чудес не бывает.

«Чудес не бывает, детка» — эту фразу, конечно, никогда не произнесут мама с папой, ее выкрикнет кто-то из старшеклассников в школьном дворе несколько лет спустя и совсем по другому поводу, но сразу станет ясно, о чем речь. «Чудес не бывает» — это значит, что человек беспомощен перед непреодолимыми обстоятельствами, и все.

И все.


Не то чтобы это событие омрачило дальнейшую жизнь. Господи, да конечно нет. Все сложилось просто отлично. По крайней мере, гораздо лучше, чем, теоретически, могло бы, грех жаловаться. Земную жизнь пройдя до половины,очутился вовсе не в сумрачном лесу, а если продолжать говорить метафорами, на вершине умеренно высокого холма, с отчетливым пониманием, что лестницы в небо тут, конечно, не дождешься, зато и спускаться вниз по склону совершенно не обязательно. Можно остаться на этой вершине. Здесь солнце и ветер и почти не бывает бурь, здесь всегда светло и безлюдно, здесь все ясно, здесь — хорошая жизнь. Моя.

Но собаку хотел по-прежнему. Особенно после развода, когда поселился в просторной студии в новеньком, с иголочки, доме на улице Филарету, идеальном холостяцком жилище, где решительно не было места для еще одного человека, зато собака вписалась бы прекрасно, даже довольно крупная, вроде золотистого ретривера, с которым так неудачно сложилось в детстве. И все зеленые просторы Заречья для долгих совместных прогулок по вечерам. Какая несправедливость.

Ну правда же, несправедливость. Почему аллергия именно на собачью шерсть, а не, к примеру, на кошачью, как у многих знакомых? К кошкам всегда относился с симпатией, охотно их ласкал, а дворовых украдкой подкармливал, но никогда не испытывал желания завести собственную. Думал: «Нам с кошками просто нечего сказать друг другу», — и был по-своему прав.

Иное дело собаки. Иногда по субботам, приняв ударную дозу кларитина и до отказа набив багажник кормом, отправлялся в приют для бездомных животных, где всегда нуждались не только в пожертвованиях, но и в волонтерах. Если, в дополнение к лекарству, надеть перчатки и закрыть лицо марлевой повязкой, можно продержаться почти до самого вечера. Убедился, что способен поладить с любой собакой, как бы ни жаловались на ее тяжелый характер остальные люди. Там, в собачьем приюте, всегда был счастлив — не относительно, а безоговорочно, как в детстве. И безропотно сносил потом последствия приема антигистаминов и бурного общения с дружелюбными аллергенами — насморк, тяжелые, муторные сны ночью и головную боль, отравлявшую первую половину воскресенья. Плата казалась неприятной, но не чрезмерно высокой.

Терпимой.


Игрушечных собак недолюбливал с детства, когда добросердечные бабушки и тетки, узнав о неудачной попытке завести щенка, стали тащить в дом плюшевых. Как будто ребенок в семь лет настолько туп, что не отличит живое от мертвого. И безропотно согласится заменить одно другим.

Был воспитанным мальчиком, приученным говорить «спасибо» за любой подарок. И конечно, говорил. И даже ни разу не расплакался в присутствии простодушных дарительниц. Только после их ухода, запершись в своей комнате, до которой ни одна плюшевая собака так и не добралась. Мама все прекрасно понимала и тактично прятала игрушки в кладовку, где за несколько лет скопилась целая псарня; потом родилась сестра, и вся эта плюшевая роскошь в итоге досталась ей. И слава богу, собаки должны быть пристроены в хорошие руки, даже плюшевые.

Собственно, примерно из этих соображений и купил Кекса. Сам, по доброй воле, как говорится, в здравом уме и твердой памяти. И даже не подшофе.


В тот день засиделся в офисе почти до полуночи. Как всегда, работая с документами, налегал на сладкое. Но конфеты в коробке, несколько дней назад подаренной кем-то из клиентов, закончились примерно к семи, а больше ничего не нашлось. Сев в машину, уронил голову на руль, печально подумал, что дома тоже шаром покати, а ехать с утра в суд, не позавтракав, — один из самых непрофессиональных поступков, какой только можно вообразить. Но даже не это главное. Главное сейчас — кекс. Свежий кекс с изюмом. Отрезать ломтик, намазать маслом и откусить и познать блаженство. Очень много блаженства можно познать, кусок за куском, пока кекс не закончится. И еще под это дело отлично пойдет кружка горячего чаю с лимоном. Так, вероятно, питаются праведники в раю — каждый день перед сном, не страшась грядущих жировых отложений на бессмертных боках своих душ. Но и грешному живому человеку иногда можно. После тяжелого дня и трех с лишним кило безупречно подготовленных документов.

Поехал в большую круглосуточную «Максиму», больше в это время уже ничего не работает. Припарковался у входа, кренясь от усталости, как старый моряк, направился прямо к хлебному отделу — за кексом. И там, среди бриошей, рогаликов и ватрушек, увидел собаку.

Здоровенный плюшевый пес, толстый и вислоухий. Рыжий, с белым животом, круглыми удивленными глазами и черным блестящим пластмассовым носом. Кто-то, вероятно, выбрал его в отделе игрушек, но по дороге передумал покупать, а относить обратно поленился, бросил, где пришлось. Ну, или нарочно притащили сюда игрушку, для смеху. Хотя на фоне булок и пирогов плюшевая собака выглядела не комично, а жалко и потеряно. Совершенно неуместно и настолько одиноко, что сразу снял ее с полки. Объяснил себе: чтобы отнести на место. Но почему-то пошел прямиком в кассу. Черт его знает, как оно получилось.

Опомнился уже в машине. Озадаченно поглядел на торчащую из пакета собачью морду. Проворчал: «Ну и кекс я себе купил. Всем кексам Кекс». Рассмеялся. Неуверенно подумал, что собаку можно будет подарить племяннику, и более-менее примирился с собственной выходкой.


Утром перед уходом отключил отопление, уповая на теплый осенний день, и к ночи дома стало так холодно, что зубы лязгали даже после кружки горячего чаю. Хочешь не хочешь, а жди теперь, пока квартира прогреется. Поэтому идея взять игрушку в постель для дополнительного обогрева показалась вполне разумной. Сказал себе: «Господи, да чего только люди не тащат в кровать, чтобы согреться. Плюшевая собачка — еще далеко не самое худшее». Заснул, прижимая к груди мохнатого Кекса. С ним действительно было гораздо теплее.

Даже в детстве не спал с мягкими игрушками. И, как выяснилось, зря. Терапевтическое воздействие большой плюшевой собаки на отдельно взятый человеческий организм оказалось столь благотворно, что к утру перестала привычно ныть сломанная в детстве и не очень удачно сросшаяся ключица, недовольная офисными кондиционерами шея вдруг завертелась как новенькая, а голова после шести часов сна стала ясной и свежей, как после недельного отпуска. Что касается настроения, оно было даже слишком хорошим для начала нового рабочего дня. С учетом профессиональной специфики — явный перебор.

С другой стороны, не портить же теперь его себе специально.


Не то чтобы всерьез считал все эти приятные перемены заслугой плюшевой собаки. Но отдавать ее племяннику все равно передумал. Рыжий белобрюхий пес по имени Кекс прочно утвердился в изголовье холостяцкой постели и лишь изредка прятался в стенной шкаф по случаю визита гостей. Если бы игрушку обнаружили, пожалуй, сгорел бы со стыда. Взрослый же человек. Нет, ну правда.

Кекс оказался лучшей в мире подушкой, самой теплой грелкой и, что немаловажно, превосходным слушателем. Ему, не опасаясь нарушения конфиденциальности, можно было рассказывать о бесконечных проблемах клиентов и своих хитроумных способах их решать. О чудесной девушке Анне, с которой познакомился на выставке, и бывшей однокласснице Мете, вдруг превратившейся в удивительную красавицу. О коллеге, внезапно бросившем блестящую карьеру ради сомнительной возможности играть на трубе по захудалым клубам, — и ведь счастлив, и помолодел на добрый десяток лет, даже немного завидно. О близком друге, который теперь каждый вечер пьян, и непонятно, как его остановить, чем помочь, да и надо ли. О подростках, которые постоянно приходят помогать в собачьем приюте — удивительно хорошие дети, мы такими не были.

И вообще обо всем.

Понял, зачем некоторые люди ходят к исповеди. Покаяться и получить прощение — это как раз дело десятое, просто самый легкий способ осознать, что именно с тобой происходит, — попробовать это рассказать. Сформулировать вслух. Самый короткий разговор обычно куда эффективней, чем долгие часы молчаливых размышлений. Очень прочищает голову.

Вся штука в том, что разговаривать вслух с самим собой просто не принято. Считается, будто это привилегия безумцев. А подходящего слушателя — спокойного и беспристрастного — обычно днем с огнем не сыщешь. Разве что действительно священник. А еще лучше — собака. Пусть даже плюшевая.


Так и жили вместе долго и счастливо, целый год, до следующей осени.


Однажды заметил, что дворовые дети — красивая тихоня Катя из соседней квартиры, длинноногий, как аистенок, Дарюс и толстая энергичная Магда, которая верховодила этой маленькой компанией, — уже который день подкарауливают у подъезда, таращатся во все глаза, явно хотят о чем-то поговорить, но робеют. Удивился — до сих пор детворе не было никакого дела до взрослого очкастого дядьки в строгом костюме. Откуда им знать, что дядька иногда с удовольствием наблюдает за их играми, сочувствует, сопереживает, думает про себя: «Надо же, в „Море волнуется, раз“ до сих пор играют, как мы… Батюшки, а это что за фигура такая? В жизни не угадал бы».

Сперва не хотел смущать детей, несколько дней терпеливо ждал, когда они сами отважатся завести беседу. Но любопытство оказалось сильнее деликатности, поэтому не выдержал первым. Вместо того чтобы открыть дверь подъезда, развернулся и приветливо сказал оробевшим преследователям:

— Если вы хотите со мной поговорить, сейчас самое время. Я как раз никуда не спешу.

Дети переглянулись. Дарюс толкнул Катю локтем в бок, дескать, давай, спрашивай. Та отчаянно покраснела, но уст не разомкнула. Толстая Магда опомнилась первой:

— А когда вы пойдете гулять с собакой? — выпалила она. — Вы что, совсем никуда с ней не ходите? Мы так хотели посмотреть…

Озадаченно покачал головой:

— Я бы и сам хотел на это посмотреть. Но у меня, к сожалению, нет собаки. Вы меня с кем-то перепутали.

Теперь покраснела и храбрая Магда. Но не отступилась:

— Мы видели собаку в окне. А мама Дарюса сказала, это ваши окна.

Улыбнулся:

— Мамы тоже иногда ошибаются. Очень редко и только в мелочах. Но все-таки бывает. Мои окна даже не выходят в наш двор.

— Ну правильно! — неожиданно вмешался Дарюс. — Не в наш, а в соседний, который за поломанным забором. Два окна на втором этаже.

Неохотно согласился.

— Ну, если в соседний, то, может быть, и мои. Но необязательно. Там же еще окна другой квартиры.

— Это наши, — пискнула Катя. — С оранжевыми занавесками. А у вас прозрачные. И там сидит собака! И смотрит.

Машинально уточнил:

— Куда смотрит?

— Ну так во двор же! — нетерпеливо воскликнула Магда. — Смотрит и хочет гулять!

Занавески в квартире действительно были прозрачные, тюлевые, совершенно дурацкие. Подарок сестры к новоселью. Терпеть такие не мог, но сразу повесил, чтобы не огорчать беременную тогда Кристину, а потом просто перестал замечать, как и прочие привычные предметы домашней обстановки.

Подумал: «Но не могли же они углядеть Кекса. Он обычно на диване валяется, в глубине комнаты. Или вообще в шкафу. До украшения подоконников игрушками я, слава богу, пока не докатился. Нет, нет и нет».

Вздохнул:

— И все равно вы что-то перепутали. Собаки у меня нет. Может, вам показалось? Снизу толком не разглядишь, что на втором этаже делается.

Дети глядели недоверчиво.

— А мы не снизу смотрели, — наконец сказала толстая Магда. — А с дерева.

— С какого дерева?

— С яблони, — охотно пояснила девочка. — В том дворе растет яблоня, большая-пребольшая, как дом. С нее все можно увидеть!

Снова вздохнул.

— Да, яблоня там будь здоров. А все равно никакой собаки у меня нет. К моему величайшему сожалению.

Вспомнил: Кекс сегодня лежит в шкафу по случаю визита уборщицы. Отлично. Можно сразу закрыть вопрос. Сказал:

— А ну-ка пошли со мной.

И распахнул дверь подъезда.

Дети нерешительно переглянулись.

Сказал:

— Все правильно, ходить в гости к незнакомым взрослым нельзя ни в коем случае. Но я же не совсем чужой, а Катин ближайший сосед. И вообще заходить в квартиру не обязательно, можно с порога посмотреть.

Это их убедило.


В квартиру сперва робко заглянули, потом все-таки зашли. Отсутствие собаки детей скорее удивило, чем огорчило. Но все равно предпочел принести в жертву коробку конфет «Гейша», чтобы юным сыщикам было легче пережить разочарование. Сказал примирительно:

— Спрятать в такой маленькой квартире собаку совершенно невозможно. Она же лает! И кстати, если бы собака все-таки была, Катя и ее родители регулярно слышали бы лай за стеной.

— А я иногда слышу, — сказала Катя. — Днем, когда все на работе.

Пожал плечами:

— Тебе, наверное, кажется. А может, собака живет у соседей снизу? Или даже в другом подъезде. В новых домах бывает странная акустика. В смысле звуки распространяются как попало, без всякой логики.

А еще у некоторых маленьких девочек бывает чрезмерно развитое воображение. Но этого, конечно, говорить не стал. Детское воображение — отличная штука, даже когда доставляет окружающим взрослым лишние хлопоты.

Хотя, положа руку на сердце, какие там хлопоты. Одно удовольствие — конфетами их кормить.


Через неделю, когда думать забыл об этой истории, толстая девочка Магда, пробегая мимо, крикнула:

— А все равно собака в окне есть!

И унеслась, размахивая ярко-красной школьной сумкой, прежде чем успел ее остановить.

Впрочем, зачем?


Вечером того же дня в дверь позвонили соседи. То есть Катины родители. Обычно они ограничивались вежливыми пожеланиями доброго дня, даже за солью или спичками ни разу не обратились. А тут вдруг принесли кусок яблочного пирога. Сказали, Катя сама испекла, впервые в жизни, вообще без посторонней помощи, только духовку ей включили. Сказали, очень хотела вас угостить, но сама зайти постеснялась.

Сама Катя пряталась за надежными родительскими спинами. Вид при этом имела хитрющий, как сказочная лисичка. Ясно, что у нее на уме.

Вздохнул:

— Спасибо за пирог. Очень люблю с яблоками. Но подозреваю, на самом деле Катя решила еще раз попробовать выяснить, где я прячу свою собаку. Которую я, к сожалению, нигде не прячу. Потому что ее нет.

Соседи смущенно потупились.

— Просто девочка очень любит собак, — наконец сказала Катина мать. — А взять щенка мы пока не можем. Квартира-то съемная, и хозяйка категорически против животных. Вот когда купим свою…

Сказал:

— Я тоже очень люблю собак. И тоже не могу взять щенка. И увы, никогда не смогу. Аллергия, с детства. Очень тяжелая. На всех собак, включая голых мексиканских, я проверял. Врачи говорят, это потому, что на самом деле проблема не в шерсти, а в каком-то хитром белке.

— Вот оно как, — сочувственно кивнул Катин отец. И сказал дочке: — Видишь, собаки тут все-таки нет. Как мы тебе и говорили.

— Извините нас, пожалуйста, — вздохнула Катина мать. — Больше не станем вас беспокоить.

Улыбнулся:

— Да почему же, беспокойте на здоровье. За яблочный пирог я согласен на ежедневные проверки. Можно даже дважды в день, утром и вечером. К чаю.

— И все-таки она гавкает! — упрямо сказала Катя, уже после того, как за соседями закрылась дверь.

Проворчал про себя: «Ага, и заодно вертится. Тоже мне, Галилей. С бантиком».


Думал, вопрос с несуществующей собакой закрыт раз и навсегда. Но еще два дня спустя дети снова объявились. На этот раз специально поджидали у ворот. Вид имели не робкий, а решительный. Аистенок Дарюс держал в руках какой-то конверт, девочки выстроились по бокам, как телохранители.

— Мы ее сфотографировали! — выпалила Магда.

Опешил.

— Кого?

— Собаку! — торжествующе пояснила она.

— Вашу собаку в вашем окне, — сказал Дарюс. Тихо, но очень твердо.

— А ну покажите.

Из конверта была извлечена фотография, распечатанная на обычной тонкой бумаге, явно на домашнем принтере. Половинка листа А4, темная мутно-серая картинка. Впрочем, достаточно четкая, чтобы опознать дурацкие цветочки на прозрачных сестриных занавесках, которые, положа руку на сердце, давным-давно пора снять и выбросить. За занавеской маячила любопытная собачья морда. Не плюшевая башка Кекса с блестящими пластмассовыми глазами, а нормальная живая собака. Довольно крупная, вислоухая, скорее всего беспородная, но ужасно симпатичная, с улыбчивой пастью и розовым языком.

Спросил:

— А это точно мое окно? — И тут же сам признал: — Хотя да, занавески мои.

— Это я с яблони сфотографировал, — доложил Дарюс. — На телефон. Сначала подумал, ничего не получилось, но папа мне увеличил. И еще в фотошопе что-то поправил. Вроде контраст. Но точно ничего не пририсовывал!

Сказал рассеянно:

— Какой молодец твой папа. Получается, у меня все-таки живет собака?

Вздохнул:

— Как жаль, что я с ней не знаком.

Признался:

— Дорогие дети, я ничего не понимаю. Такого просто не может быть.

Спросил:

— А можно я оставлю себе фотографию?

И, не дожидаясь ответа, спрятал распечатку в карман.

— Может, это собака-призрак? — неуверенно предположила Магда. — Я читала, иногда привидения получаются на фотографиях.

Ответил:

— Я не знаю.


Дома, сняв пальто и ботинки, рухнул на диван, обнял плюшевого Кекса. Сказал ему:

— Какая ерунда. Чудес не бывает, детка.

Прозвучало неубедительно. Поэтому добавил:

— Лично я в их возрасте уже помогал отцу паять микросхемы. Так почему бы этим юным гениям не научиться делать примитивный фотомонтаж?

Вот теперь немного полегчало.


На следующий день работы, как на грех, почти не было. Короткая встреча с одним клиентом с утра, следующая — аж после обеда. Сунулся разгребать документы к завтрашнему заседанию, но они и так были в полном порядке, трижды проверены и перепроверены. Заперся в кабинете, попробовал почитать. Несколько минут смотрел на экран компьютера, так ничего и не понял. Достал из кармана давешнюю фотографию, разглядывал ее долго-долго, неуверенно бормоча: «Да ну, фотошоп».

Господи, да это же такое счастье для нормального ребенка — разыграть взрослого дядьку. Еще и не так расстараешься.

Нет, ну правда.


Встал, зачем-то надел пальто. Сказал секретарше: «Пойду пройдусь, кофе выпью, а то голова гудит. Если что, телефон со мной».

Вышел на улицу все еще в полной уверенности, будто чашка капучино и есть цель. Но пошел почему-то не в сторону Старого города, где на каждом шагу отличные кафе, а к реке. За которой — дом. До него отсюда минут двадцать быстрым шагом. Именно такая прогулка и требуется человеку, у которого гудит голова. Даже если гудит она исключительно от дурацких вопросов, за ответами на которые следует обращаться к фантастической литературе. В лучшем случае.

Пока шел, худо-бедно собрался с мыслями. Сказал себе: «Собаки у меня нет, это факт. Призраков не существует, и это если не факт, то наиболее разумная из гипотез. Зато фотошоп творит чудеса, и вот это уже факт столь общеизвестный, что не отвертишься. Но может быть, все-таки не фотошоп? А например, оптический обман. Как-нибудь так хитро сложилась эта дурацкая занавеска, которую я завтра же… — нет, сегодня же! — сниму, к чертям. Но сперва я должен увидеть все собственными глазами. Оптический обман, привидение или пустое окно. Просто чтобы перестать об этом думать. Своим глазам я поверю, мы с ними так долго вместе, что кому и доверять, если не им».

Ну, по крайней мере, убедил себя, что намеченный план только кажется полным безумием. А на самом деле вполне рациональный поступок, призванный поставить, наконец, точку над «i». И выкинуть из головы весь этот детский — лучше не скажешь! — лепет.


Соседский двор, к счастью, не был заперт. Строго говоря, это было технически невозможно — чтобы запереть двор, его сперва надо огородить. А здесь уцелела лишь половина когда-то крепкого деревянного забора, полусгнившие останки другой, чудом не растащенные на дрова окрестными жителями, валялись тут и там в густой, по-летнему зеленой траве. Два почерневших от ветхости условно жилых строения, трех- и одноэтажное, были увиты диким виноградом, на страже у подъездов стояли высоченные штокрозы, развешенное повсюду разноцветное белье трепетало на ветру, как флаги неведомых держав, а в центре двора росла та самая яблоня, на которую лазали дети. Большая-пребольшая, как дом.И такая плодовитая, что довольно крупные для дички спелые яблоки покрыли плотным розово-зеленым ковром не только траву под деревом, но и тротуар, и даже проезжую часть.

Улица Филарету вся была примерно такая; несколько новых домов, выстроенных тут, когда Ужупис стал модным районом, выглядели наспех поставленными заплатами, нарядными, но совершенно неуместными на истлевшем благородном полотне. Всегда любил ее именно за эту нелепость, а вид из окна на штокрозы и увитые виноградом бараки ценил даже выше, чем элегантный минимализм собственного дорогого жилья.

Но в соседний двор до сих пор никогда не заходил. Просто в голову не приходило сюда соваться. Да и зачем? Смотреть из окна совершенно достаточно.

Теперь же стоял под яблоней и настороженно оглядывался по сторонам. Во дворе ни души, но, может, все соседи смотрят сейчас в окна? Ладно, черт с ними, пусть любуются. Когда еще представится возможность увидеть, как взрослый мужик, уважаемый, между прочим, юрист, сбросив на траву пальто, не щадя дорогого костюма, карабкается на яблоню, на чем свет стоит проклиная соседских детишек, чудеса фотошопа и собственную дурь. С которой, собственно, следовало бы начинать.

На полдороге застрял и едва удержался от искушения плюнуть на все и спрыгнуть на землю. Но сказал себе: «Как не стыдно, даже толстая неуклюжая девчонка смогла сюда забраться!» Внушение подействовало, полез дальше, как миленький.


Когда увидел в своем окне за складками прозрачной занавески любопытную собачью морду, даже как-то успокоился. Подумал: «Значит, все-таки не фотошоп. Значит, дети меня не разыгрывали. Значит, у нас во дворе живут хорошие, честные дети. Это замечательно. А в окне у меня образовался не менее замечательный оптический обман. Не знаю как, но образовался. И ведь почему-то именно в моем окне, не в соседском. Такова, вероятно, сила нереализованных желаний… и тюлевых занавесок. Даже жалко их теперь снимать. Хороший оптический обман получился, где я еще такой найду».

В этот момент оптический обман настороженно приподнял ухо, беспокойно дернулся и исчез. Надо полагать, спрыгнул с подоконника.


Слезать с дерева оказалось даже сложнее, чем залезать. Но как-то справился. Оглядел себя. Костюм вроде в порядке, только отряхнуть. Поднял с травы пальто. Проверил телефон — слава богу, ни одного звонка. Время, впрочем, уже поджимало: через полтора часа встреча, а до этого еще хорошо бы пообедать. И если прямо сейчас пойти обратно, можно все отлично успеть.

Но пошел почему-то домой. Хотя из еды там была только овсянка, которую купил специально для завтраков, года два назад. Поставил на полку, поздравил себя с началом здорового образа жизни и с тех пор даже не прикасался к упаковке.

И еще дома был Кекс. Но совершенно несъедобный. Потому что плюшевый.


Когда увидел, что игрушечная собака лежит не на диване, а на полпути к окну, успокоился окончательно. Хотя следовало бы, наоборот, встревожиться. Теоретически. Но тем и прекрасна жизнь, что никогда не знаешь, чего следует ожидать от нее. И от самого себя. А ведь как старался стать разумным, надежным, предсказуемым человеком. Главное — предсказуемым. Чтобы всегда было на кого положиться. И ни черта не вышло.

Ни-чер-та.

Впрочем, оно и к лучшему.


Сказал, обращаясь к плюшевой собаке:

— А у тебя здорово получается.

Сказал:

— Мог бы и раньше себя выдать. К чему такая секретность?

Сказал:

— По крайней мере, на тебя у меня точно нет аллергии. Это проверено.

Сказал:

— Все, конечно, и так неплохо. Но гулять с тобой — это было бы здорово. Ну и потом, живые собаки регулярно получают всякие вкусные вещи. Тебе бы, уверен, понравилось. Что скажешь?


И, отвернувшись к окну, принялся ждать.

## Улица Шопено. V. Šopeno g. Для тех, кого не видно

Квартиру осматривал, как всегда, тщательно. Начал с прихожей и большой кладовой, переоборудованной под гардеробную, — пусто. Заглянул в ванную, прошелся по огромной, безвкусно обставленной кухне-столовой, надолго задержался на балконе, любуясь засаженным каштанами двором и увитой диким виноградом стеной противоположного дома. Подумал: «Если бы я на самом деле искал жилье, это был бы очень серьезный довод „за“».

Потом отправился в гостиную, гордостью которой был тщательно отреставрированный старый камин. На всякий случай заглянул и туда. Чего только порой не случается. Но камин был пуст.

По скрипучей лестнице поднялся наверх, в спальню-мансарду — новенькую, еще пахнущую свежим деревом и скоропалительным ремонтом. Осведомился об отоплении. Ага, так и знал. Внизу, значит, центральное, что само по себе не подарок, а наверху — ничего. То есть при температуре за окном ниже нуля — неизбежный электрообогреватель. Более разорительного варианта не придумаешь. Нахмурился, старательно изображая недовольство, хотя на самом деле был рад. Отличный повод отказаться от этой прекрасной квартиры, соответствующей почти всем заявленным требованиям. Впрочем, не сказать чтобы это было такой уж большой проблемой — найти более-менее подходящий резон. Жилья без недостатков не существует, человек по природе своей несовершенен, и все дела его рук — тоже. Главное — внимательно смотреть по сторонам, не стесняться спрашивать и сохранять оптимизм: что-нибудь непременно будет очень плохо.

Однако сколь бы убедительно ни выглядела причина очередного отказа, риелтору Марии она все равно не понравится. Потому что семнадцатый отказ кряду — это, конечно, перебор. Подумал: «Бросит она меня. Не сегодня, так в следующий раз — обязательно. Семнадцать неудачных просмотров — и так рекорд, у ее коллег нервы сдавали гораздо раньше. Жалко, конечно. С такими девушками надо бы знакомиться совсем при иных обстоятельствах. Ну да что теперь делать».


Риелтор Мария тенью следует за придирчивым клиентом. Терпеливо ждет, пока он сунет нос во все щели. Риелтору Марии благоприятна стойкость. Она готова спорить, что это еще не конец, с квартирой на Шопено ничего не выгорит. И с той, просмотр которой назначен на завтра, тоже. И тем более со старым двухэтажным домом в Жверинасе, чьи хозяева готовы показывать только в воскресенье, его бы она и сама не взяла, если бы была богата и готова спускать на съемное жилье почти две тысячи в месяц.

«Скорее всего, он вообще никогда ничего не снимет, — думает риелтор Мария. — Зря с ним вожусь, только трачу драгоценное время, давно пора бы это признать».

У риелтора Марии светло-русая коса до пояса и насмешливые глаза цвета болотной травы. У риелтора Марии вздернутый нос, маленький детский рот, упрямый подбородок и упоительно длинные ноги. Риелтор Мария ездит встречаться с клиентами на желтом велосипеде, она носит настоящий твидовый костюм, купленный два года назад на первой в ее жизни лондонской распродаже, ярко-зеленые кеды, разноцветные носочки с изображениями сов и идеально подобранный к ним серый рюкзачок — тоже с совами. Выглядит, конечно, несолидно, но папки с документами отлично туда помещаются. А нам того и надо.

Риелтор Мария слишком хороша для своей профессии, некоторые клиенты при виде ее так робеют, что не могут обсудить друг с другом условия сделки, а другие неделями тянут с заключением договора, лишь бы снова и снова встречаться с прекрасной посредницей. Таким образом, риелтор Мария давно привыкла к тяжелым случаям. Но на сей раз ей достался совершенно выдающийся клиент. В таких, наверное, рано или поздно стреляют. «И я бы, пожалуй, выстрелила, — думает риелтор Мария, — если бы не два „но“. Во-первых, у меня нет ружья. А во-вторых, он красивый. Хоть и слишком старый. Наверное, папин ровесник или почти. А все равно. Одни небесно-голубые глаза чего стоят. Где, интересно, такие выдают? Так что черт с ним, пусть привередничает. А я буду бескорыстно любоваться».


В мансарде, конечно, было пусто. Спустился вниз. Подумал: «Надо же, нигде, ничего. А я-то, дурак, был уверен… И черт, до сих пор почти уверен. Но где?!»

Еще раз огляделся. И только тогда заметил, что под лестницей, ведущей в мансарду, оборудован своего рода чулан с маленькой декоративной дверцей. Спросил: «Можно?» — и, не дожидаясь ответа, нырнул в полумрак, из глубины которого настороженно глядели прозрачные глаза, сизые, как предвечерний туман. Улыбнулся. Приложил руки к груди. Беззвучно сказал, вернее, просто отчетливо подумал: «Все в порядке, от меня никакого беспокойства, я хороший. Как дела?»

Потом долго слушал сетования — на одиночество, утомительное безделье, дневную бессонницу, тусклую, тихую, как кружение пыли, жизнь. Понимал, конечно, как по-дурацки это выглядит со стороны — залезть в чужой чулан и застрять там на добрую четверть часа. Вот что, интересно, они сейчас обо мне думают — усталая седая хозяйка и красивая риелтор Мария? Счастье, что хоть силой не вытаскивают, даже не зовут, стесняются помешать. Деликатные.


«Интересно, что он там так долго делает? — думает риелтор Мария. — Нет, правда, что можно делать четверть часа в чужом чулане под лестницей? В квартире, которую не собираешься снимать. Но даже если бы собирался, все равно, зачем сидеть в чулане? Дарюс как-то рассказывал, был у него клиент, тоже долго ни на какие варианты не соглашался, а во время просмотров всегда запирался в ванной и подолгу там сидел, говорил, сантехнику проверяет. А потом случайно выяснилось, он там онанизмом занимается, для него, оказывается, чужая ванная — самый кайф. Фетишист, или как это правильно называется».

«Но мой-то точно не фетишист, — думает риелтор Мария. — Не знаю, правда, какие они, ни одного не видела. Но все равно не может быть!»

«Но ведь не в первый раз с ним такое, — думает риелтор Мария. — Вечно где-нибудь надолго застревает, то на кухне, то в кладовой. Правда, не в ванной, вот такого ни разу не было, слава тебе господи. Зато в той трехкомнатной на Субачюс вообще на антресоли полез, и привет. Сказал потом, что осматривал, — господи боже ты мой, что, ну что можно осматривать на пустых антресолях целых полчаса?!»


Сказал (подумал): «Нет-нет, дружище, я не буду тут жить, прости. И в гости приходить не смогу, сам знаешь, люди не пускают к себе в дом чужих по первому требованию. Зато в гости можешь приходить ты. Ну конечно, запросто! Да хоть каждый вечер. Моя квартира гораздо меньше этой, зато камин там знатный. Очень удобный вход для таких, как ты. И компания собирается хорошая, сам увидишь. Парочка твоих собратьев аж из Италии ко мне мотается, очень уж мы подружились, когда я там жил. В общем, тебе понравится. А теперь слушай внимательно: я буду думать про свой дом, покажу тебе дорогу. Понял, где это? Я не всегда достаточно четко представляю, особенно в конце такого жаркого дня, как сегодня… Все ясно, говоришь? Ну и отлично. Обязательно приходи, буду рад».

Вылезая из-под лестницы, вид имел деловитый и озабоченный. Словно бы обнаружил там нечто, препятствующее немедленному заселению в осмотренную квартиру. Которая во всех прочих отношениях, конечно же, хороша. Но — увы.

Обычно такое выражение лица на корню пресекает возможные расспросы — что делал да почему так долго. Вот и сейчас женщины ни о чем не спросили. Хотя риелтор Мария глядела во все глаза, даже рот приоткрыла от изумления. А ведь за столько совместных прогулок по чужим домам могла бы привыкнуть к причудам клиента.

Подумал: «Бросит она меня. Скорее всего, сегодня же. И в сущности, правильно сделает. Как жаль».

Сказал хозяйке — дескать, отличная у вас квартира, просто мечта, но зимой отопление мансарды вылетит в копеечку, поэтому даже и не знаю, как быть. Хозяйка, поколебавшись, неожиданно предложила скидку на зимние месяцы — вот это номер! Сделал вид, что обрадовался, обещал подумать до завтра. Риелтор Мария не сдержалась, недоверчиво вздернула бровь. Впрочем, хозяйка не заметила.


По лестнице спускались молча. Вышли на улицу Шопено, остановились у подъезда — что дальше?

— Все равно не подходит? — прямо спросила Мария. — Даже со скидкой?

Кивнул. И неожиданно для самого себя выпалил:

— Давайте я вас хотя бы кофе угощу. Если можно. А то намаялись вы со мной.

— Намаялась, — согласилась она. И деловито добавила: — Только, по-моему, тут в окрестностях ни одного приличного кафе, одни пивные да пиццерии. Все-таки привокзальный район.

— Тем не менее вон там, за углом, на Швенто Стяпано есть одно славное местечко. Недавно открылось. Пойдем?

— При условии, что будет еще и пирожное, — твердо сказала Мария. — Одним кофе вы не отделаетесь.

Сказал:

— Да хоть дюжина.

Подумал: «Какое счастье».


Пирожное выбирала долго. Призналась:

— Очень люблю сладкое. А ем раз в неделю. Ну, максимум два. Дурная наследственность, чуть что — разнесет, никакой велосипед не поможет. Представляете, как обидно в моем положении ошибиться в выборе?

Сказал:

— Вон то, с вишенкой, самое вкусное.

— А вы тут уже все перепробовали?

Кивнул. Согласиться проще, чем объяснять, что пробовать совершенно необязательно. Поскольку и так видно— что вкусно, а что нет. Если, конечно, уметь смотреть.

И со всем остальным, кстати, та же история.


После того как кофе и пирожные заняли положенные места на столе, Мария потребовала:

— А теперь объясните, пожалуйста, зачем вам все это надо.

И даже задним числом язык не прикусила. Затем, собственно, и пошла пить с ним кофе, чтобы спросить. А не позвал бы, пришлось бы устраивать допрос прямо на улице. Потому что всему есть предел.

— Что именно — это? Зачем ищу квартиру? Чтобы там жить. Долго, счастливо, максимально комфортно и, по возможности, не слишком дорого. Нормальное человеческое желание.

— Но вы же не ищете квартиру, — укоризненно сказала Мария. — Это, простите уж, заметно. Я же только с виду молодая и глупая, а на самом деле довольно опытная. Уже пять лет практически каждый день вижу людей, которым нужно жилье. И уверяю вас, ни один из них не вздыхает с таким тайным облегчением, обнаружив какой-то роковой недостаток — как вы давеча, узнав, что мансарда холодная.

Один-ноль в ее пользу. Молодец девочка, ничего не скажешь. И как, интересно, прикажете выкручиваться?


Сказал:

— Ну, предположим, я очень хитрый. И радость, что не дал себя провести, перевешивает огорчение от того, что квартира мне не подходит.

— Остроумная версия, — вздохнула Мария. — Импровизировать вы мастер. А правду так и не расскажете?

Молча покачал головой. Это могло означать все что угодно, от укоризненного «не выдумывайте» до честного «не скажу».

— Даже если я откажусь с вами работать?

— Это будет очень печально. Но закономерно. Вы и так слишком долго меня терпели. Ваши коллеги обычно сдаются гораздо быстрее.

— Мои коллеги? То есть вы не с меня начали? Это сколько же вы, получается, ищете жилье?

— Кажется, лет пять.

Ушам своим не поверила.

— Сколько?!

— Мне не к спеху, Мария. Мне есть где жить. И я всем доволен. Но не прочь поменять хорошее на лучшее. Поэтому так немилосердно придираюсь. Простите меня, пожалуйста. Как раз сегодня думал, что хотел бы познакомиться с вами при иных обстоятельствах. И совсем в другом качестве. Но — увы. Впрочем, лучше уж так, чем вовсе никогда вас не встретить.

«Зубы заговаривает, — с горечью подумала Мария. — Внимание отвлекает, чтобы сменить тему, тоже мне тонкий психолог. Нашел чем удивить. А то я комплиментов никогда в жизни не слышала».


От досады выложила свой последний козырь. Строго говоря, вообще единственный. Но настолько сомнительный, что предпочла бы оставить его при себе. Просто нервы не выдержали.

— Я все видела, — сказала она.

Опешил.

— Что — все?

— То, что вас… эээ… провожало. Из чулана. Какая-то дурацкая сизая тень. Я сперва была уверена, оно мне просто от жары померещилось, но тут вы ему помахали на прощание. Ну, скажите на милость, кому можно махать, вылезая из пустого чулана?! Что это было вообще? Призрак хозяйского прадеда? Или невинно убиенной злым котом канарейки? Я, между прочим, очень испугалась этого сизого. Чуть не обделалась на месте, честно говоря. Не знаю, как лицо сохранила. А теперь начинаю думать, что просто сошла с ума. И если вы не скажете правду…

Медленно, как взятый спросонок в плен, поднял руки. Дескать — сдаюсь. Но улыбнулся торжествующе, как победитель. Совершенно ослепительно. Смотрела бы и смотрела.

— Нет, вы не сошли с ума, Мария. И теперь я охотно открою вам секрет.

— Ох, — выдохнула она, — я-то думала, вы ужасно рассердитесь и разговор на этом закончится. Пошла, можно сказать, ва-банк.

— Правильно сделали. Ни за что не сказал бы вам правду, если бы вы сами не увидели моего нового приятеля. Кому охота прослыть сумасшедшим.

— Так что за приятель-то? Кто это был?

— Просто домашний дух.

— Айтварас?! [41]

— Не думаю. Он явно не летучий дух. И лошадей, по-моему, в жизни не видел. Если непременно надо привязываться к национальному фольклору, тогда уж скорее каукас. [42]Хотя, мне кажется, от фольклора только путаница. На деле у них все гораздо сложнее устроено. И одновременно проще. Смотрите: обсуждая, к примеру, Германию, мы с вами будем называть всех местных жителей немцами. Не разбивая на узкоспециальные категории: «немцы, которые любят вставать на рассвете», «немцы, которые носят синие футболки», «немцы, чьи бабушки были польками», «немцы, которые не читают газет» и так далее. Хотя такие люди, несомненно, существуют. И не в единственном экземпляре. Но им самим в голову не придет объединяться в группы по вышеуказанным признакам. Следовательно, и нам такая классификация совершенно ни к чему. Просто немцы. И просто домашние духи — в данном случае.

Повторила:

— Домашние духи. Ну надо же. Всю жизнь была уверена, что уж чего-чего, а домовых точно не бывает.

— Ну как это — не бывает. Просто их почти никто не видит. Но если бы в один прекрасный день вдруг не стало всего, чего обычно не видят люди, мир превратился бы в практически необитаемую пустыню. Что же до домашних духов, их среди нас довольно много. В каждом более-менее старом доме кто-нибудь да живет. Хотя, увы, далеко не во всех квартирах.

Мария ушам своим не верила.

— Так вы ходите смотреть квартиры специально, чтобы знакомиться с домовыми?!

— Ну да. А как еще попасть в чужой дом? Подростком как-то попробовал залезть без спроса, в отсутствие хозяев, и в первый же раз чуть не попался. Успел удрать, но страху натерпелся, так что больше и не пытаюсь. Можно, конечно, заводить дружбу исключительно с жителями старого центра, выстраивать отношения, искать общие интересы, постепенно сближаясь настолько, чтобы запросто ходить друг к другу в гости. Собственно, примерно так я и организовал свою жизнь, но КПД слишком низкий, увы. Да и не то чтобы честно по отношению к людям, которые думают, будто я стараюсь ради них самих. Одно время я даже всерьез задумался о том, чтобы приобрести соответствующую моим интересам профессию, выучиться на сантехника или электрика. Но вовремя сообразил — кто же электрика в кладовую пустит? И тем более сантехника на антресоли. А мои дружочки чаще всего именно там и прячутся.

— «Дружочки» — это для красного словца? Или вы правда с домовыми дружите?

— Еще как дружу. Самая подходящая для меня компания. С детства к ним привык. С людьми мне гораздо труднее сходиться. И, честно говоря, далеко не так интересно.


— Господи, — вздохнула Мария. — Ну вот как можно привыкнуть дружить с домовыми?! Что же за детство у вас было?

— Да вполне обычное детство. Счастливое и беззаботное. Мы жили в старом-престаром доме на Погулянке. Родители целыми днями пропадали на работе, а в детском саду не было мест, поэтому меня оставляли с соседкой тетей Метой. Но у нее всегда находилась куча своих дел, поэтому я был по большей части предоставлен сам себе. В доме, где моих ровесников не было, зато духов водилось больше, чем жильцов. Вышло так, что я их почему-то видел. Ничего специально для этого не делал, просто видел, и все. Наверное, врожденный талант, как музыкальный слух или фотографическая память. Говорят, многие дети видят гораздо больше, чем взрослые, просто пугаются и потом изо всех сил стараются ничего не замечать. Ну, не знаю. Во-первых, непонятно, чего там пугаться. Домашние духи — вполне симпатичные существа, совсем не угрожающего вида. Лично я с удовольствием перезнакомился со всеми невидимыми для взрослых обитателями нашего дома, и мы отлично проводили время. Никто никогда не пытался меня напугать. Тем более всерьез обидеть. Хотя дразнились часто, это они любят. Зато сколько сказок рассказали. Сколько секретов открыли. Неудивительно, что я до сих пор только с ними и дружу. При всей моей теоретической симпатии к человечеству в целом.

— Вы сказали, это «во-первых». А что во-вторых?

— А во-вторых, я совсем не уверен, что мои ровесники действительно видели хоть что-нибудь не совсем обычное. Врали напропалую про призраков и прочую сказочную мистику, это да. Но на правду их рассказы совсем не походили — если, конечно, сравнивать с собственным опытом, а не с чужими байками… А кстати. Вот вы-то наверняка встречали в детстве домашних духов. И не раз. Если уж сегодня углядели.

— Видела что-то странное пару раз у бабушки на хуторе, — неохотно сказала Мария. — И между прочим, действительно очень испугалась. И постаралась поскорее забыть. Все равно, конечно, не забыла, но никому никогда не рассказывала, вам — первому. А вот в городе ничего подобного со мной не случалось. Впрочем, мы в новом доме жили, в панельном. И все мои друзья в таких же. А там, по идее, домовым селиться не положено, да? Почему, кстати?

Пожал плечами:

— Да не то чтобы не положено. Просто некому там селиться. У них-то, в отличие от людей, никакого демографического взрыва не было. Скорее наоборот. Чахнут они рядом с нами.

— Неужели из-за плохой экологии? — изумилась Мария. И тут же пожалела, что брякнула глупость.

Ответил совершенно серьезно:

— Нет, не из-за экологии. От недостатка внимания. Раньше-то их все видели — хотя бы изредка. А теперь почти никто, почти никогда. Время такое. Люди окончательно утратили восприимчивость, и от природы не ахти какую острую. Слишком много информации, внимание постоянно отвлекается черт знает на что. Проснулся — включил телевизор. Или компьютер. На худой конец, радио. Ну, или за газетой потянулся, за завтраком почитать. И так весь день, ни минуты покоя. Даже младенцев фаршируют мультфильмами, прежде чем они успевают научиться просто лежать в тишине и внимательно смотреть по сторонам. Конечно, отдельные личности, способные увидеть чуть больше, чем положено, есть и будут всегда. Но нас, увы, слишком мало.

— Ладно, предположим. Никто не видит бедняжечек, никто не верещит с перепугу, шарахаясь от шмыгнувшей из-под ног тени. Довольно обидно, согласна. Но чахнуть-то зачем? В чем, собственно, проблема?

— Ну как — в чем. Всем нужно чужое внимание, даже люди без него начинают тосковать; по крайней мере, подавляющее большинство. А домашним духам гораздо труднее, чем нам. Человеческое внимание для них — что-то вроде пищи. Не только приятное развлечение, но и жизненно необходимая субстанция. Старушка в доме престарелых, которую никто не навещал уже десять лет, — счастливица в сравнении с домовым, от которого десять лет никто не шарахался. Хотя вообще-то они предпочитают более полноценное общение. Но тут уж не до жиру, бери что дают. Лишь бы замечали хоть иногда.

— Ясно. Но вы-то тут при чем?

Сама понимала, что дурацкий вопрос. А все равно не удержалась.

— Жалко мне их, вот что. Это с одной стороны. А с другой, если уж так вышло, что я могу видеть и понимать домовых духов, это накладывает ответственность. Я ее осознаю, принимаю и делаю что могу. Честно говоря, с превеликим удовольствием. Разыскиваю одуревших от одиночества бедолаг, приглашаю в гости, знакомлю друг с дружкой. Для них это, кстати, совершенно революционная идея — дружить со своими. Вообще-то домовые духи всегда были одиночками, общались разве что с ближайшими соседями, да и то не слишком охотно. Но это раньше, когда им человеческого внимания с лихвой хватало. А теперь и соплеменникам рады. Некоторые так между собой сдружились — водой не разольешь.

— Приглашаете в гости? В смысле к себе домой? А ваша семья? Как они себя чувствуют в такой волшебной обстановке?

— Вот именно из этих соображений семьей я не обзавелся. Живу один в той самой квартире на Погулянке. Родителям купил дом в пригороде, а сам остался с друзьями детства. На кого я бы их покинул? И, честно говоря, ни разу не пожалел. Отличная компания собирается у меня по вечерам, вы бы поглядели! Этакий клуб знакомств — для тех, кого не видно. Хотя этого, конечно, все равно мало. Даже в масштабах одного города.

— Клуб знакомств, — повторила Мария. — Клуб знакомств для домовых! Матерь божья. Ничего себе благотворительный проект. А я-то втайне надеялась, что вы просто безобидный маньяк. Например, коллекционер старинной пыли. Или любитель оставлять в чужих кладовых загадочные записки на языке суахили. Как было бы славно.

— Ну, извините. И рад бы вам угодить, но писать на суахили не умею. По правде сказать, даже не помню, к какой языковой группе он принадлежит.

— Банту, — любезно подсказала Мария. — Впрочем, пишут они самой обычной латиницей. Ничего экзотического.

И оба умолкли, переваривая информацию.


Честно говоря, предполагал, что Мария будет в восторге. Ну как же, ей открыли такой прекрасный секрет! Сам бы на ее месте до потолка прыгал. Но Мария выглядела подавленной. Сидела ссутулившись, рассеянно возила ложкой по пустому блюдцу. И явно была сама не рада, что затеяла весь этот разговор.

Решил проявить великодушие. Сказал:

— Если вам очень не понравилось все, что услышали, вы можете в любой момент сказать себе, что я — псих. Тихий шизофреник с историей болезни на девятьсот страниц. Допить кофе, вежливо попрощаться, уйти и навсегда выкинуть из головы мои дурацкие байки. Это очень легко, Мария. У всех нормальных людей подобные фокусы получаются с первой же попытки, а чем вы хуже.

— Мне действительно не очень понравилось все, что вы рассказали, — кивнула Мария. — И вы, конечно, псих, это даже не обсуждается. Поэтому у меня есть условие: вы никогда не будете приглашать меня в гости. По крайней мере, не по вечерам, когда у вас собирается теплая дружеская невидимая компания. Такой вечеринки я, пожалуй, не переживу.

Подумал: «Ого! А если бы не домовые, получается, пошла бы?» Но вслух сказал:

— Условие принимается. Хотя кресло-качалка, повисшее в метре от пола, вам наверняка понравилось бы. Например.

— С вашим креслом потом будем разбираться, — сердито сказала Мария, уже изнывающая от нелепого желания прямо сейчас опробовать эту невероятную мебель. — А пока деловое предложение. У меня в базе есть еще несколько десятков квартир в старых домах, которые я не собиралась вам показывать. Ну, потому что слишком мало комнат, нет ремонта и прочие недостатки. Но, я так понимаю, на самом деле это совершенно неважно? Тогда надо составить расписание.

И достала из сумки ежедневник.

## Улица Якшто. A. Jakšto g. Драконов огонь

С самого начала не хотела тут жить.

Но выбора особо не было.

Дело даже не в том, что их с мужем общее желание удрать из Москвы было столь велико, что сгоряча согласились бы и на какое-нибудь Уагадугу. [43]И уж точно не в деньгах — видали мы на своем веку зарплаты и повыше. Но когда Дымыч начинал говорить о своей будущей работе, глаза у него сияли, как у мальчишки, только что посмотревшего очередную серию «Звездных войн». А когда рассказывал о городе, стоящем среди лесов, в трехстах километрах от Балтийского моря, они вспыхивали еще ярче, хоть электричество выключай за полной ненадобностью. Съездил туда на несколько дней в начале мая, и в его подробном отчете фигурировали черепичные, ясен пень, крыши, сладкая кипень цветущих садов, сияющие купола храмов, темное золото речных вод, туманы, струящиеся с вершин окрестных холмов, старинные ворота, волшебные дубравы, колокольные трели, островерхие башенки и прочие завиральные хроники Амбера.«Ты увидишь, — говорил он, — ты все сама увидишь».

Думала — вот интересно, что этакого можно увидеть на территории бывшего СССР, совсем недавно, курам на смех, объявившей себя взаправдашней Европой. Но если тебе, дружище, очень надо, чтобы я сама увидела, — договорились, не вопрос. Лишь бы ты был доволен.

Очень хотела, чтобы глаза мужа продолжали сиять. Не заметила, когда они погасли, но явно же не вчера. И даже не год назад. И только теперь, когда вернулся старый добрый Дымыч, восторженный и вдохновенный, с запоздалым содроганием поняла, сколь велика разница. Была бы верующей, свечку поставила бы за чудесное спасение. И не одну.


Ей потребовалось почти все лето, чтобы завершить московские дела, так что муж уехал первым. Ежедневно транслировал неугасающие восторги посредством смс, скайпа, электронной почты, бумажных открыток и всех прочих средств связи, до которых мог дотянуться, разве только бутылки с посланиями в реку не бросал; впрочем, кто его знает. Рассказывал взахлеб: «Тут потрясающе. Чувствую себя, словно попал в волшебную страну, где меня давным-давно заждались и теперь стараются угодить. Впервые в жизни живу в городе, где мне нравится вообще все, без исключения, включая каждую трещину на стене подъезда», — и так далее.

Зная увлекающуюся натуру мужа, особых иллюзий не питала, но решила: если уж Дымычу настолькохорошо в этом дурацком Вильнюсе, все остальное — несущественные детали.

Прибыла в конце августа, практически на все готовое, как барыня, с небольшим чемоданом; прочее барахло отправила контейнером. Пока ехала в поезде — одна в совершенно пустом вагоне-люкс — настойчиво твердила себе, что с завтрашнего дня начнется совершенно новая жизнь. И почему бы ей не оказаться прекрасной и удивительной — просто для разнообразия. Жалко, что ли.

Почти убедила.

Утро, надо сказать, вполне задалось, невзирая на безбожно ранний подъем. Пограничники были безукоризненно вежливы, кофе, принесенный проводницей, оказался натуральным, а литовские леса за окном, хоть и не имели принципиальных отличий от предшествовавших им белорусских, добросовестно услаждали взор, умученный кубизмом мегаполиса. Однако первое знакомство с городом не сложилось. От вокзала добирались на такси, и даже радость, охватившая ее при встрече с мужем, не помешала отметить, что местный таксист слушает «Русское радио». Хотела удрать подальше от дорогих соотечественников с их милыми культурными пристрастиями? Ага, щас.

Сварливо подумала: «Так и знала. Здравствуй, дорогая европейская столица. Вот она, сладкая заграничная жизнь».


Четырехкомнатная квартира на улице Якшто, которую Дымыч снял без нее почти наобум, после первого же просмотра, оказалась огромной, с высоченными потолками и балконом на полфасада. Не слишком уютная, забитая смурными хозяйскими диванами, занавешенная тяжкими темными шторами, но это как раз дело поправимое, будет чем заняться помимо диссертации, которую теперь, вдали от московской суеты, просто грех не дописать. Как ни крути, а такого роскошного жилья у них никогда прежде не было. И досталось оно, по московским меркам, почти бесплатно — при том, что в самом центре, до проспекта Гедиминаса, бывшей улицы Ленина, всего один квартал. Отличная локация. Хотя, положа руку на сердце, лучше бы это была самая дальняя окраина какого-нибудь другого города. Действительно европейского. Ну хотя бы без «Русского радио» в каждом втором такси.

Старый центр оказался довольно красив, но запущен, местами — до полного безобразия. Бродить там надоело уже дня через три. Тем более что компании пока не было, муж практически поселился на работе, домой только ночевать приходил и, что такое «выходной», похоже, забыл надолго. В начале любого большого проекта всегда так бывает, жаловаться и негодовать совершенно бесполезно, надо просто набраться терпения и подождать несколько месяцев, это она уже давно усвоила.

Кафе и рестораны здесь были дешевы до изумления, но нравились ей гораздо меньше тех немногих московских, куда они с Дымычем время от времени выбирались. Исследовала примерно полдюжины и окончательно утратила энтузиазм. Магазины, впрочем, оказались вполне ничего, особенно интерьерные, обустраивать дом в таких условиях — одно удовольствие. И на том спасибо.

Квартиру довела до ума сравнительно быстро, уже к концу октября. Очень вовремя — в ноябре погода окончательно испортилась, зарядили мелкие холодные дожди, да и смеркаться стало чуть ли не в четыре пополудни. Долгие сизо-синие сумерки навевали такую тоску, что лучше бы уж полная темнота. Что ж, мой дом — моя крепость, можно завесить окна, включить лампы, растопить камин и вовсе не выходить в город, который так и не стал не то что любимым, но даже мало-мальски приятным для жизни местом.

Решила — ладно, подумаешь. Значит, еще несколько лет буду жить в городе, который мне не нравится. Ничего страшного, в Москве было не слаще. А здесь хотя бы Дымычу хорошо. Настолько, что на работу ходит пешком в любую погоду, говорит — пока такая запарка, надо использовать любую возможность пробежаться по городу, где за каждым углом притаились самые настоящие чудеса, и ведь не переводятся, сколько ни ходи. И специально ради этого на полчаса раньше встает, это Дымыч-то, который прежде от завтрака отказывался, лишь бы с утра подольше поспать. Поразительно.

Совершенно не понимала, что он нашел в унылом провинциальном городке, который даже по сравнению с соседней Ригой выглядел совершенно непрезентабельно. Но честно старалась не отравлять мужу удовольствие. Ни разу не пожаловалась, ничего не критиковала вслух. Напротив, подыгрывала как могла, старательно врала всякий раз, когда Дымыч принимался расспрашивать, — дескать, да-да, мне все очень нравится, каждый день гуляю, несмотря на погоду, конечно, а как ты думал.

На самом деле выходила не дальше ближайшего супермаркета. Но особо не скучала, диссертация — отличный способ себя занять, ничуть не хуже вязания. И почти так же затягивает. А когда совсем не работается, можно вспомнить, что милосердный Господь специально для такого случая создал пасьянсы. Ну, по крайней мере, не препятствовал их изобретению. Полдня можно убить одной левой, а вторая половина, убоявшись расправы, пролетит столь стремительно, что ужин приготовить не успеешь, а муж уже на пороге, с очередной подборкой завиральных историй о парящих над ночным городом воздушных змеях, разноцветных фонарях в глубине проходных дворов, молочно-белой реке тумана, стремительно стекающей по мостовой, а также мудрых старичках, юных феях с дудками и пестрых котах-оборотнях, встреченных по пути. Очень мило с его стороны придумывать всю эту прелестную чушь, чтобы было о чем поболтать за ужином, почти как в старые добрые времена, когда вместе сочиняли фантастический роман — азартно, взахлеб, перебивая друг друга, едва успевая записывать, порой не только поесть, но даже поцеловаться забывали; жаль, что в итоге получилась изумительно бездарная чушь. Впрочем, в таком деле процесс, говорят, гораздо важнее результата.


Обнаружив, что набрала три лишних кило, горько вздохнула и купила абонемент в спортивный клуб. Нарочно выбрала подороже, в надежде, что туда ходит более-менее приличная публика. Но все равно осталась недовольна новыми знакомствами. Думала — какие все-таки жлобские морды у свежеиспеченных «европейцев». А ведь эти еще, теоретически, лучшие, прошедшие какой-никакой эволюционный отбор.

«Жлобы» — таков был ее приговор местному населению. Таксисты с их неизменным «Русским радио», кряжистые мордатые тетки в разноцветных пуховиках, коротко стриженные юноши, разгуливающие по центральному проспекту в спортивных костюмах, алкаши, копошащиеся в мусорных баках — и не в каких-нибудь неблагополучных спальных районах, а в самом сердце Старого города, на глазах сотен туристов, наверняка неоднократно проклявших тот день и час, когда их сюда понесло. Молодежь, не способная связать по-русски двух нормальных слов, зато виртуозно управляющаяся с любым количеством матерных. Поддатые торговки на цветочном рынке рядом с домом — у таких и картошку-то покупать не захочется. Но хуже всего — кошмарные дешевые пивные, заполонившие город, буквально в каждом квартале хоть одна да найдется. И их посетители, вечно толпящиеся у входа, — пузатые, расслабленные, громкоголосые мужики и их вздорные бабы на полуметровых каблучищах, то и дело взвизгивающие по любому поводу: «Блямба!» Изумительной мерзопакостности эвфемизм, даже традиционная московская «бляха-муха», всегда пробуждавшая в ней инстинкт убийцы, не так ужасна. Куда мы приехали? Зачем тут остаемся? Почему не бежим сломя голову? Ах, ну да, Дымычу же здесь нравится. У него новая работа, прекрасные коллеги и куча романтических фантазий насчет этого задрипанного городка. Но как, скажите на милость, ему удается ходить по тем же улицам и так долго оставаться при своих иллюзиях?

Непостижимо.

«Ненавижу, — думала она, отворачиваясь от очередной подогретой пивом компании. Почти с наслаждением повторяла, чеканя шаг: — Не-на-ви-жу! Нена-вижу! He-на», — и переводила сбившееся от бессильного гнева дыхание, только когда за ее спиной захлопывалась дверь подъезда, тяжелая, как подъемный мост.


С каждым днем отвратительных рыл на улицах становилось все больше. Хотя, по идее, должно быть наоборот. Все-таки поздняя осень. Практически зима. Благословенное время года, специально изобретенное мудрой природой, чтобы люди могли отдохнуть друг от друга. Погода отвратительная. Все живое должно забиваться в норы, заранее проклиная всякую необходимость их покидать. И, сделав насущные дела, немедленно устремляться обратно. А не шляться по улицам с пивасиком.

Но поведение человекообразных в этом чертовом городке не подчинялось никакой логике. Они — шлялись. Вот как будто нарочно, чтобы ее позлить.

Конечно, если самой не выходить из дома, то и плевать, кто там, снаружи, бродит и как при этом выглядит. Но не выходить не получалось. Даже если окончательно забить на спортзал, остается закупка продовольствия, вечное проклятие домохозяйки. Можно, конечно, заказывать еду через Интернет, а потом маяться полдня в ожидании доставки, гадать, насколько косорыл и хамоват будет сегодняшний курьер, но все равно чуть ли не каждый вечер выясняется, что в доме закончился хлеб, или сметана, или, чего доброго, кофе, так что будь любезна, кошелку в зубы — и вперед.

Шла, куда деваться.


Все дороги к ближайшему супермаркету на проспекте Гедиминаса были тщательно изучены. Не то чтобы она выбирала самую приятную, так вопрос не стоял. Скорее — наименее противную. Чтобы забегаловок этих паскудных поменьше, если уж участка, где их нет вовсе, в городе днем с огнем не найти.

В итоге оказалось, что лучше всего не мудрить с маршрутами, а просто идти вверх по Якшто. Благо тут на целый квартал всего одна пивная. Правда, прегнуснейшая. Но — одна. Можно сказать, повезло.

Пивная располагалась в подвальном этаже невнятно-серого старого дома и называлась «Drakono Liepsna». В переводе — «Драконов огонь». Ну, или «пламя», один хрен.

Судя по всему, раньше на этом месте была забегаловка с псевдокитайской кухней, а новые хозяева не стали тратиться на смену декораций. Просто заклеили тонкой сероватой бумагой рекламный стенд, лживо соблазнявший прохожих древними кулинарными чудесами Востока, а сверху приписали от руки: «Всегда свежее пиво». Красный дракон над входом сразу стал похож на гигантскую вареную креветку, и окрестный народец покорно потянулся в заведение, не в силах противиться его гипнотическим чарам.


Хуже всего были, конечно, пятницы. Ближе к вечеру даже в дорогих, по местным меркам, ресторанах почти не оставалось свободных мест, а число посетителей заведений попроще возрастало чуть ли не вдесятеро — если судить по количеству перекуривающих у входа. О «Драконовом огне» говорить нечего, там и в обычные дни аншлаг, а по пятницам огибать толпу выползших оттуда курильщиков приходилось по проезжей части — чтобы уж точно никого локтем не задеть. Только этого не хватало.

Она, впрочем, быстро сообразила, что избавиться от пятничных вылазок в город совсем несложно. По четвергам закупала продукты с избытком, чтобы на следующий день не пришлось никуда выходить. Кладовая ломилась от пачек кофе, зубной пасты и туалетной бумаги — зная по опыту, что эти важнейшие составляющие всякого налаженного быта обладают неприятным свойством заканчиваться в самый неподходящий момент, запаслась чуть ли не на год вперед.

Но и это не помогло.

Именно в пятницу, причем не с утра, а после обеда у Дымыча, как всегда, прочно засевшего на работе, разболелась голова. Да так сильно, что он позвонил, попросил сходить в аптеку за цитрамоном. Потому что одна таблетка, слава богу, нашлась у кого-то из коллег, но вряд ли эффект от нее вечен, пусть лучше дома будет запас.

Вот о чем забыла! То есть вообще ни разу не подумала с момента переезда. Из лекарств в доме только пластырь и витамины. Тут, конечно, без вариантов, надо идти. Хорошо хоть до аптеки рукой подать. Прямо здесь, на Якшто, рядом с «Драконовым огнем», будь он трижды неладен.

Решила — чем быстрее с этим покончу, тем лучше. Накинула куртку, сунула ноги в угги и побежала. Не переводя дыхания, схватила со стеллажа таблетки, заплатила, спрятала покупку в карман и выскочила на улицу.

— Куда такая красивая торопится?

Опешила. Вот что-что, а на улице к ней до сих пор не приставали. Не только здесь, вообще — нигде, никогда. Ну, то есть случалось, конечно, давным-давно, когда еще в школу ходила. Но уже на первом курсе выучилась придавать лицу специальное полезное выражение для сношений с внешним миром, нечто среднее между «наше величество милостиво повелевать соизволит» и «не влезай, убьет». Действовало безотказно, даже на московских окраинах, где нравы, будем честны, проще и грубее, чем здесь, в Вильнюсе. При всем уважении к местной касте хозяев вселенной.

И тут вдруг — нате вам. Нашли себе «красивую» — ишь. Да еще и по-русски обратились. Как будто никуда не уезжала.

Тщедушный мужичок неопределенно помятого возраста — от тридцати до шестидесяти — что-то еще лопотал, пытался взять под локоток, совал в лицо пластиковый стакан с пивом, добродушно предлагая отхлебнуть. Она стояла столбом, звеня от бессильного гнева. Почему. Я. Не могу. Прямо сейчас. Его. Убить. Почему?!

— Да оставь поню [44]в покое, — вмешался один из его приятелей, такой же коренастый и лысоватый. — Не видишь, из аптеки вышла, гондонов прикупила, к хахалю спешит.

Заржали.

А она наконец снова обрела власть над оцепеневшим телом, смогла развернуться и побежать. Почему-то была уверена, что за ней непременно погонятся. Остановят, схватят, выкрутят руки, заставят слушать их гнусный хохот и мерзкие шуточки. И… На этом месте воображение ей отказывало. К счастью.

Только захлопнув за собой дверь подъезда, сообразила, что преследовать ее никто не собирался. И вообще, намерения у мужичков были самые мирные. Взяли пива, вышли покурить, делать нехрен, и поговорить особо не о чем, а тут развлечение — дамочка из аптеки. Почему бы не познакомиться от скуки. Или просто позубоскалить. Это, собственно, все, чего они хотели. Можешь отправляться в отпуск, дорогое воображение, сегодня ты явно превзошло само себя. Выдохни, забудь.

Но вместо того, чтобы выдохнуть и забыть, она неожиданно расплакалась. Поднималась по лестнице и ревела, горько, захлебываясь слезами, как маленькая. И дома никак не могла успокоиться, бессильная злость и жалость к себе — самая слезоточивая смесь.

И когда десять минут спустя в замке повернулся ключ, она все еще рыдала, зарывшись лицом в собственную куртку, как в гигантский носовой платок.


Несколько месяцев кряду надеялась, что уж сегодня-то муж придет с работы не на ночь глядя, а в нормальное человеческое время и у них будет долгий-долгий вечер вдвоем. И вот наконец-то сбылось; видимо, сострадательные коллеги силком вытурили Дымыча домой лечиться — в самый неподходящий момент. Будь проклята эта пятница.

Так и не придумала, что ему рассказать. Как объяснить причину своих слез, не разрушив наивный мужнин миф о чудесном городе, где со всеми происходят только интересные и приятные события, как в добрых сказках для самых маленьких, которым пока и даром не сдался конфликт в качестве основы динамично развивающегося сюжета. Что могло случиться в таком замечательном месте? Упала? Ударилась? Говорила с призраком покойного отца? Резала лук? А вот, кстати, да. Превосходное объяснение.

В итоге просто уткнулась в большого теплого Дымыча и разрыдалась еще горше. Решила — если уж все так неудачно сложилось, что он меня несчастной застукал, хоть пореву всласть. Впервые за три с лишним месяца. И честное слово, больше никогда. Но сейчас — пусть утешает.

Муж так удивился, что сперва даже спрашивать ни о чем не стал. Великодушно утирал ей слезы, гладил по голове, как ребенка, шептал нехитрые заклинания из серии «все будет хорошо» — с вариациями.

Оно, конечно, может, и будет. Когда-нибудь. Где-нибудь. Только совершенно точно не здесь.


Пока ревела, решила — все равно ничего путного не сочиню, значит, надо рассказывать правду. Ту часть правды, которая необходима и достаточна для объяснения. Вполне можно пожаловаться на посетителей конкретной пивной и молчать о том, что тут вообще все такие,не проговориться о тоске и отчаянии, копившихся с момента приезда. Раз Дымыч решил во что бы то ни стало любить этот гнусный городок, пусть любит. Пусть и дальше будет здесь счастлив, до самого конца контракта, если уж оказалось, что ему это по плечу. А я — ну что я. Стану ходить в супермаркет другой дорогой, по набережной, или через двор, или вообще куда-нибудь за реку, подумаешь.

Кое-как успокоившись, стала рассказывать про ненавистную пивную. Дескать, очень неприятное заведение этот «Драконов огонь», даже удивительно, что такое существует в самом центре… эээ… такой прекрасной европейской столицы. Причем прямо на нашей улице — вот как не повезло! Но, по крайней мере, до сих пор тамошняя публика не цеплялась к прохожим. И вдруг! Хватают, дергают за рукав. Говорят гнусности. И ничего с ними не сделаешь, их много, я одна; с другой стороны, и полицию не позовешь, все-таки хамские остроты — не повод для ареста. К сожалению.

— Погоди, — сказал Дымыч, — я пока одного не понял, что за пивная-то? Откуда взялась?

Опешила. Всегда подозревала, что муж, как все настоящие идеалисты, просто не видит того, что может ему не понравиться. Но пивную, мимо которой каждый день ходишь, не разглядеть — это уже какое-то виртуозное мастерство. Вершина самообмана.

Сказала неохотно:

— Да прямо на нашей улице, возле аптеки. Там еще китайский дракон на вывеске, красный, скрюченный, как вареная креветка.

— Вывеску с драконом я прекрасно знаю. Но там не пивная, а ресторан. Ребята, кстати, говорили, очень неплохой. Даже какие-то китайцы из посольства туда время от времени ходят, а это, сама понимаешь, показатель.

— Погоди. Именно на нашей улице? «Drakono Liepsna»? Но это точно не ресторан. Гнуснейший, честно говоря, пивняк. И публика соответствующая вечно у входа толчется. Да ты же сам только что мимо шел.

— Вот именно, — кивнул Дымыч. — Только что шел мимо. Никто там не толчется, кроме двух прекрасных пожилых пани с вишневыми сигариллами; пахнут так, что за квартал слышно. И «Драконов огонь» как был с утра рестораном, так им и остался. Вроде бы. Или?.. Да нет, невозможно. Не совсем же я псих. Но лучше все-таки проверить.

Сел на стул в прихожей и принялся шнуровать кроссовки.

Ахнула:

— Правда, что ли, пойдешь проверять?

Кивнул.

— Чем гадать до завтра, кому из нас чего примерещилось, лучше сходить и посмотреть прямо сейчас.

Ей стало страшно. Не то чтобы всерьез думала, будто хилые любители пива, в случае чего, окажутся опасными противниками. Да и докурили они давным-давно, и ушли; вон, Дымыч говорит, на улице пусто… Что, кстати, действительно странно. Обычно там до самого закрытия курильщики толпятся. И на эксцентричных старушек с сигариллами они, прямо скажем, не слишком похожи.

Но очень испугалась. Не за мужа, а почему-то за себя. Необъяснимо, иррационально. Как будто остаться сейчас одной дома — все равно что исчезнуть. Глупее не придумаешь. Но от ужаса даже подташнивать начало, словно укачало.

Собралась с силами и твердо сказала:

— Ну уж нет, никуда ты не пойдешь. В смысле один не пойдешь. Я с тобой.

— Ну так обувайся.


Когда они вышли на синюю сумеречную улицу, залитую бледно-лиловым светом первых фонарей, в городе звонили колокола. Совсем рядом, в костеле Святых Иакова и Филиппа и в противоположной стороне, на Кафедре. Звонили у Францисканцев, в костелах Святой Троицы и Божьего Провидения, у Всех Святых, и у каждого из святых, поименно: у Иоаннов, Казимира, Николая, Анны, Тересы, у зареченского Святого Варфоломея, у Петра и Павла на Антоколе, и где-то совсем уж далеко, за рекой, на городских окраинах — везде.

Подумала: «Надо же, до сих пор ни разу так удачно из дома не выходила — чтобы на колокола попасть. Может, сегодня какой-то церковный праздник?» Хотела спросить мужа, но постеснялась, сама не понимая чего. Вместо этого метнулась к подъезду соседнего дома:

— Смотри, как они свою дверь раскрасили!

Столько раз проходила мимо, но впервые увидела, что дверь разрисована снизу доверху. Кто-то не слишком умелый, зато терпеливый и старательный изобразил тут плодовый сад. А что некоторые яблоки больше деревьев, на которых выросли, розы похожи на разноцветную капусту, а в оранжевом небе над всем этим безобразием парят полосатые пингвины — пустяки, дело житейское. Кто же в конце ноября помнит, как на самом деле выглядит лето.

— Только сейчас заметила? — изумился Дымыч. — Ну ты даешь. Этим картинкам уже недели три, если не больше. Тут же детская художественная студия во дворе. Они и постарались. Честно говоря, сомневаюсь, что жильцы добровольно согласились на такое безобразие, но теперь очень довольны и перекрашивать дверь наотрез отказываются.

Невольно улыбнулась.

— Дураками надо быть, чтобы от такой красоты добровольно отказаться.

— Совершенно с тобой согласен. Но все-таки удивительно, как ты до сих пор ухитрялась мимо проскакивать?

— Просто я почти всегда через наш двор хожу — к Оперному, а уже оттуда сворачиваю в какую-нибудь нужную сторону.

Сама не знала, зачем соврала. Но дорого дала бы за возможность себе поверить. Потому что прекрасно помнила эту ветхую дверь, небрежно замазанную дешевой краской цвета стыдливо разрумянившегося дерьма. И детской художественной студии в унылом соседнем дворе, который она регулярно посещала ради свидания с мусорными баками, отродясь не было. Разве что подпольная, законспирированная, спрятанная от сторонних глаз столь тщательно, что даже юные ученики добираются туда тайными подземными коридорами. Не иначе.

Сама не заметила, как ухватилась за мужнину руку и с каждым шагом сжимала ее все крепче. Так в детстве цеплялась за маму, когда приходили на рынок, — чтобы не потеряться. Шла, как во сне, даже глаза прикрыла, только время от времени испытующе зыркала по сторонам. Отмечала — вот кто-то развесил на дереве синих бумажных птиц, вот на перила необитаемого балкона уселся толстый керамический ангел — с таким видом, будто сейчас переведет дух и полетит дальше. Вот дети столпились под фонарем, начертили на асфальте шахматную доску и играют, рисуя и стирая фигуры. Из-за приоткрытых дверей безымянного бара льется зеленый летний свет, рыжий юнец в дурацких индийских штанах вдруг подхватывает на руки свою спутницу и начинает кружиться в ритме вальса, сосредоточенно бормоча под нос: «Раз-два-три, айн-цвай-драй, раз-два-три». На них изумленно глядит большой ярко-красный от близости светофора кот.

Никогда прежде так не было.


— А вот и «Драконов огонь», — сказал Дымыч. — По-моему, на пивную совершенно не похож. Нормальный храм умеренно высокой, условно китайской кухни. Скажешь, нет?

Молча пожала плечами. Что тут возразишь. Всего полчаса назад здесь была гнуснейшая забегаловка, а теперь ее нет. Ни пивной, ни вечно курящих у входа завсегдатаев, только устланные новеньким ковром ступеньки, разноцветные китайские фонарики в окнах и дразнящий аромат пряностей, лучшая реклама всякого общепитовского заведения.

Впрочем, красный дракон на вывеске определенно тот же. Но сходство с вареной креветкой утратил безвозвратно. Хороший такой добротный дракон, явно привыкший ежедневно съедать на завтрак полдюжины принцесс. А на ужин — еще парочку, не больше. На ночь наедаться вредно.

— Ты же этого дракона имела в виду? — настойчиво спросил муж.

Вздохнула.

— Да… Или нет? Слушай, если честно, уже сама не знаю. Но вроде похож. И аптека рядом точно та самая, «Камелия». С желтыми витринами.

— Отлично, — кивнул Дымыч. — Значит, аптека на месте. И дракон тот самый. И огонь заодно. Следовательно, я не псих.

Подумала, что надо бы, наверное, испугаться. Может быть, даже в обморок упасть. Все-таки не каждый день обнаруживаешь, что сошла с ума. Вполне выдающееся событие. И отмечать его следует соответственно.

Но страшно почему-то больше не было. И в обморок падать — ни малейшего желания. Что, в общем, к лучшему. Обидно было бы испортить такой хороший вечер.

Вслух сказала:

— Ладно. Получается, псих у нас — я. Но цитрамон тебе, по крайней мере, купила. Невзирая на бред и галлюцинации. Вот он, до сих пор в кармане лежит. Значит, я — псих, полезный в хозяйстве. И не очень безнадежный.

— Ни в коем случае не безнадежный, — утешил ее Дымыч. — Ты у меня — самый надежный псих в мире. Хоть и совсем бедный заяц, конечно. Но кто не без греха.

Обнял ее крепко-крепко. Так, что хоть снова плачь — от счастья. Но плакать не стала. Спросила:

— Слушай, если уж мы все равно вышли. Может, еще погуляем? Совсем чуть-чуть, до Кафедральной и обратно или в другую сторону. Неважно куда. Лишь бы пройтись. Или ты голодный? Или у тебя голова?..

— У меня действительно есть голова, — согласился муж. — Но до сих пор это вроде не очень мешало прогулкам. Пошли, конечно.

# Примечания

1

Томас Манн «Доктор Фаустус», перевод с немецкого С. Апта и Наталии Ман.

2

Ответ Бодхидхармы на вопрос императора Лян Уди о главной истине Учения.

3

Цитата (без явного повода) отсылает нас к «Речам Высокого» из Старшей Эдды:

Знаю, висел я
в ветвях на ветру
девять долгих ночей,
пронзенный копьем,
посвященный Одину,
в жертву себе же,
на дереве том,
чьи корни сокрыты
в недрах неведомых.

4

Песня Queen из альбома «Innuendo» (1991).

5

Группа, основанная в 2008 г. музыкантами из Кейптауна (ЮАР), родоначальники стиля zef-rap.

6

Люкке Ли — шведская певица. Выпустила два студийных альбома: «Youth Novels» (2008) и «Wounded Rhymes» (2011).

7

Скриллекс — псевдоним американского бростеп-музыканта и продюсера Сонни Джона Мура. В 2012 г. Скриллекс попал на второе место в топ-10 самых высокооплачиваемых диджеев мира по версии «Forbes».

8

Речь о картине бельгийского художника-сюрреалиста Рене Магритта «Репродуцирование запрещено», на которой изображена описанная сцена: человек стоит перед зеркалом и видит там отражение своего затылка.

9

Русский адмирал Василий Чичагов дважды (в 1765 и 1766 годах) пытался продвинуться севернее Шпицбергена, но достиг только 80°30′ северной широты.

10

На барке «Жаннетта» («Jeannette») в 1879 году пыталась достичь Северного полюса (из Сан-Франциско через Берингов пролив) американская экспедиция Джорджа Де-Лонга. Недалеко от острова Врангеля в Северном Ледовитом океане «Жаннетта» была окружена льдами. На протяжении 21 месяца вмерзший в лед корабль дрейфовал на северо-запад, постепенно приближаясь к Северному полюсу. 12 июня 1881 года «Жаннетта» не выдержала давления льда, дала течь и затонула; экипажу удалось спастись.

11

Согласно поверьям многих народов, в тех местах, где радуга касается земли, можно найти клад.

12

Заречье — дословный перевод названия района Ужупис ( лит.Užupis), расположенного в самом центре Вильнюса, за речкой Вильняле.

13

Выражение «genius loci», которое обычно переводится с латыни как «гений места», в Древнем Риме употреблялось в значении «дух-покровитель места».

14

«Багси Мэлоун» ( англ.«Bugsy Malone») — фильм Алана Паркера, мюзикл-пародия на тему гангстерского Чикаго, примечательный тем, что все роли в нем исполняют дети, а убийства совершаются из крем-автоматов кремом для тортов.

15

«Kölner Lichter» («Кёльнские огни») — ежегодный праздник фейерверков в Кёльне, отмечается в середине лета. В 2012 году пришелся на 14 июля.

16

Фестиваль Festa del Redentore, который еще называют празднованием в честь Спасителя, проводится в Венеции ежегодно в третьи выходные июля и по традиции продолжается два дня. В 2012 году первый день фестиваля пришелся на субботу 14 июля.

17

И этот праздник — не вымышленное событие. Церемония омовения реликвий королей Буйна действительно ежегодно происходит в Махадзанге 14 июля, и делайте что хотите.

18

«Это наконец случилось». Строчка из песни группы Queen «I'm going slightly mad» («Я слегка схожу с ума»).

19

Яромир Хладик — персонаж рассказа Борхеса «Тайное чудо». Для него секунда перед расстрелом оказалась достаточно долгой, чтобы полностью переделать и довести до совершенства (в уме) свою неоконченную пьесу «Враги».

20

Знаменитая цитата из кинофильма «Касабланка».

21

Эммануил Сведенборг — шведский ученый-естествоиспытатель, ставший теософом после ряда чудесных видений. В своем труде «О небесах, о мире духов и об аде» Сведенборг пишет, что после смерти человек сохраняет все свои привычки, склонности и любимые занятия, на основании которых он, собственно, и отправляется в ту или иную область потусторонней реальности.

22

Вилия — польское и белорусское название реки Нерис, притоком которой является речка Вильня (Вильняле).

23

Эспрессо с лимоном.

24

Тальк считается самым мягким минералом (один балл по шкале твердости Фридриха Мооса).

25

Рамми (Rummy) — группа карточных игр, рассчитанных на 2, 3 или 4 человек. Главная задача в любой из игр рамми — быстрее противников избавиться от имеющихся на руках карт, выложив их на столе в виде определенных комбинаций.

26

В рамми играют, пока один из игроков не наберет заранее оговоренную сумму очков; обычно играют до 501. Набравший эту или большую сумму первым считается победителем всей партии.

27

Оргия — единица измерения длины в Древней Греции. Наиболее известна т. н. олимпийская оргия, равная 1,8514 м.

28

Египетская оргия времен фараонов составляла 2,094 м.

29

Канопус, она же Сухаин у арабов, она же Шоу-син у китайцев — вторая (после Сириуса) по яркости из видимых в Северном полушарии звезд.

30

Артур Конан Дойл «Союз рыжих», перевод М. и Н. Чуковских. Цитируется по изданию: Библиотека приключений и научной фантастики. Л.: Детская литература, 1978.

31

Цитата из фильма «Касабланка», настолько знаменитая, что даже перевод: «Я думаю, это начало великолепной дружбы» — писать неловко. Но пусть будет — для порядка.

32

Речь о знаменитых наскальных изображениях в Астувансалми (Финляндия). По оценкам ученых, возраст старейших из 65 прекрасно сохранившихся петроглифов около пяти тысяч лет.

33

Пашилайчай ( лит.Pašilaičiai) — спальный район на севере Вильнюса.

34

Ужупис ( лит.Užupis — рус.Заречье) — район Вильнюса. 1 апреля 1997 г. жители квартала провозгласили Республику Ужупис с собственным флагом, президентом, конституцией и даже армией из 12 человек. Кроме конституции у республики есть и другие символы, например герб и флаг (на них изображена открытая ладонь с отверстием — символ открытости и бескорыстности).

35

Полный текст Конституции Республики Ужупис таков:

> Человек имеет право жить возле речки Вильняле, а речка Вильняле — протекать возле человека.

> Человек имеет право на горячую воду, отопление зимой и черепичную крышу.

> Человек имеет право умереть, но это не является его обязанностью.

> Человек имеет право ошибаться.

> Человек имеет право на индивидуальность.

> Человек имеет право любить.

> Человек имеет право не быть любимым, но необязательно.

> Человек имеет право не быть великим и известным.

> Человек имеет право лениться или ничего не делать.

> Человек имеет право любить кошку и заботиться о ней.

> Человек имеет право присматривать за собакой до конца жизни одного из них.

> Собака имеет право быть собакой.

> Кошка не обязана любить своего хозяина, но в трудный час должна ему помогать.

> Человек имеет право иногда не знать, есть ли у него обязанности.

> Человек имеет право сомневаться, но это не является его обязанностью.

> Человек имеет право быть счастливым.

> Человек имеет право быть несчастным.

> Человек имеет право молчать.

> Человек имеет право верить.

> Человек не имеет права на насилие.

> Человек имеет право осознавать свое ничтожество и величие.

> Человек не имеет права покушаться на вечность.

> Человек имеет право понимать.

> Человек имеет право ничего не понимать.

> Человек имеет право быть разных национальностей.

> Человек имеет право справлять или не справлять свой день рождения.

> Человек обязан помнить свое имя.

> Человек может делиться тем, что имеет.

> Человек не может делиться тем, чего не имеет.

> Человек имеет право иметь братьев, сестер и родителей.

> Человек может быть свободным.

> Человек отвечает за свою свободу.

> Человек имеет право плакать.

> Человек имеет право быть непонятым.

> Человек не имеет права обвинять других.

> Человек имеет право быть личным.

> Человек имеет право не иметь никаких прав.

> Человек имеет право не бояться.

> Не побеждай.

> Не защищайся.

> Не сдавайся.

36

С 1893 по 1916 год в Вильнюсе был конный трамвай, т. н. конка. Трамваи ходили по трем маршрутам: Центр — железнодорожный вокзал и в пригороды Ужупис и Антакалнис. Конный трамвай прекратил работу в 1916 г. по инициативе немецких оккупационных властей.

После войны вильнюсский инженер Пигутковский восстановил трамвай. Он оборудовал один из вагонов конки старым бензиновым мотором. В 1924 г. был открыт трамвайный маршрут Кафедральная пл. — Поспешка (дальний конец района Антакалнис). Новый трамвай по фамилии инженера окрестили пигуткой. Но пигутка ходила недолго: старые моторы постоянно ломались, вагоны загорались, а новые покупать никто не хотел. В 1926 г. городские власти приняли решение прекратить работу трамвая и разобрать линии.

37

Название улицы Sodų переводится как «Садовая», дословно — улица Садов.

38

Манфред Альбрехт фон Рихтхофен (Manfred von Richthofen, 2 мая 1892–21 апреля 1918) — германский летчик-истребитель, ставший лучшим асом Первой мировой войны с 80 сбитыми самолетами противника. Благодаря своей принадлежности к дворянскому сословию и цвету фюзеляжа самолета получил прозвище Красный Барон.

39

Альберт Болл (1896–1917) — британский летчик-ас, очень популярный в годы Первой мировой войны. На его счету 44 победы. 7 мая 1917 г. Болл не вернулся с боевого задания. Тщательное расследование показало, что его самолет не был сбит, а останки так и не были обнаружены.

40

История карандашей Faber-Castell начинается с того, что в 1761 г. Каспар Фабер основал карандашную фабрику в местечке Штайн возле Нюрнберга. Тогда карандаши его фирмы назывались A. W. Faber. В 1843 г. начался экспорт карандашей в США. В 1849-м компания открыла первое представительство в Нью-Йорке. В 1898 г. унаследовавшая фабрику баронесса Отиль фон Фабер вышла замуж за Александра Кастелл-Руденхаузена, и компания приобрела имя Фабер-Кастелл (Faber-Castell). Во время Первой мировой войны в 1918 г. все представительства немецких компаний в США были объявлены собственностью противника и, следовательно, конфискованы. Компания Фабер-Кастелл была продана на аукционе. С тех пор карандаши Faber-Castell производятся в США.

41

Айтварас — скорее «дворовой», чем домовой. В литовском фольклоре — летающий дух, который чаще всего показывается людям в виде ярко-огненного языка пламени. Его любимое занятие — заплетать лошадям гривы. Айтварас, по поверьям, может принести в дом богатство, а может и насылать на домочадцев кошмарные сны.

42

Каукас — в литовской мифологии дух-домовой, охраняющий хозяйство.

43

Столица африканского государства Буркина-Фасо.

44

Ponja (лит.) — то же, что «пани», нейтрально-вежливое обращение к женщине.