# Всадник

Анна Одина, Дмитрий Дикий

«Четвертый берег» – серия фантастических книг, в которых реальность теряет границы, а по-булгаковски закрученный сюжет увлекает с первых строк. В третьей книге читатель сможет узнать, чем закончатся приключения героев «Магистра» и «Амфитриона» на таинственном острове Рэтлскар. Камарг, 113 год Избавления. Неизвестный всадник в одиночку борется за власть в Столице тысячи колоний и, не ограничиваясь уничтожением правительства, принимается за богов и героев. От него бегут люди: подземные гипты, двусердые эфесты и крылатые лучники. Герой посягнул даже на творение своего отца – замок Рэтлскар. Кто победит и кто погибнет? Москва, 2021 год. Журналист Митя Дикий проводит время в модном кафе, где встречает загадочную троицу, в которой узнает своих давних знакомых… Что-то станется с ним, когда появятся необычные люди и случатся необычные события?

## Что произошло в первой книге «Амфитрион»

Смотри, читатель, перед тобой Дмитрий Д., один из героев нашего трехчастного романа. Что случилось с ним, куда бросила его беспощадная воля авторов?

Любая книга, описывающая людей и то, что с ними происходит, полна тайн, ибо тайна – то начало, незримая пуповина, соединяющая человека – даже самого пропащего – с небесами. Или с чем-нибудь еще.

Наш Митя и до начала книги раздираем противоречиями, будто небесные и подземные кукловоды взялись разделить его по линии перфорации – что-то станется с ним, когда появятся необычные люди и случатся необычные события? Митя, похоже, в сказку попал, да только такой сказки и врагу не пожелаешь. Там хорошо, если ты Иванушка-дурачок и все происходит само, несмотря на опасности, или если ты Илья Муромец, который все, что надо, догонит и согнет под себя. А Митя не дурак и не богатырь, он лавирует в метеоритном дожде обстоятельств, открывая в себе неведомые способности к выживанию. А ведь известно, что происходит с тем, кто лавировал и лавировал…

Чего стоит ситуация, когда не убили его лишь благодаря вмешательству непонятных лучников, о которых можно прочесть под вот этой самой обложкой? А книжный магазин в Последнем переулке? Не говоря уж о рыжем Фардарриге, ловко сунувшем мягкое Митино тело под нож гильотины! А маленький теплый Пётл… Да разве все перечислишь?

Вся эта беготня происходила вокруг Москвы не столь отдаленного будущего – ведь если верить известным строчкам, город этот близок сердцу каждого русскоговорящего читателя. Впрочем, порой наши герои предпочитают Рим.

Удачи тебе, Митя. Берегись Амфитриона, магистра и всадника – хоть это и бесполезный совет.

## Что произошло во второй книге «Магистр»

– Пусть так, но чего хочет магистр?

Вопрос этот, обозначая наиболее фундаментальные темы нашего сочинения, как нельзя лучше формулирует суть второй книги. Кто такой Винсент Ратленд, чего добивается? Какова его связь с Митей, Москвой и с доброй половиной европейских (да и азиатских) столиц? Таковыми были темы нашего второго сочинения.

Уж если про кого и можно сказать, что у человека, дескать, темное прошлое, так это про Ратленда, когда б такая категория не была ему чужда… категорически. Магистр не скрывает своего прошлого (это безвкусно), просто оно столь продолжительно и небезопасно, что, помимо авторов, мало кто отваживается заглянуть туда. Всякий ведь знает, что бывает, если слишком долго смотреть в бездну.

Так и с Ратлендом – человек этот слишком похож на разнообразные смертоносные орудия, чтоб с веселой бесцеремонностью копаться в его увлекательной биографии. И хотя у авторов нет другого выхода – из-за обязательства рассказать читателю правду и ничего, кроме правды, – они предпочитают делать это с осторожностью. В конце концов, позабытые только и ждут, чтоб их позвали, а тех, кого предал забвению Винсент Ратленд, достаточно, чтобы составить город. Дело не в том, что он убийца… хотя и в этом, наверное, тоже.

Не его вина была тогда в пекинском монастыре, и не он спровоцировал ту московскую бойню. И в остальных ситуациях – в Португалии или в Англии – Ратленд делал все, что мог (то есть многое), чтоб избежать кровопролития. Но мир зачастую решал иначе, и это не устраивало магистра искусств, ибо так не должно было быть. Вот и мэтр де Катедраль пусть несет теперь ответственность за происшедшее. Не говоря о городах Ура и их жителях.

Не станем желать удачи магистру. У него все получится.

## Пролог

> Wrattlescar, Wrattlescar,

> The best of the water isles.

> Strong are your walls, and far

> The aqueduct arrow flies.

> With us wherever we are,

> In our hearts you live,

> Wrattlescar [1].

Сюжет любого произведения можно, хоть это и неприлично, пересказать в нескольких предложениях. Именно поэтому мы не станем загадочно закатывать глаза и говорить: «О, чтобы понять, в чем смысл третьей части, требуется прочесть первые две»: эту книгу можно читать в три приема, начиная с любой из трех частей.

Хочется верить, что последняя часть удовлетворит интересы тех, для кого в первой слишком много современности и будущего, а во второй – истории. «Всадник» рассказывает о большом и кровопролитном конфликте между автором и тем, что он создает, и поэтому внутренний смысл этой части близок всем, кому приходится по долгу службы убивать своих персонажей, чтобы спасти целое… а таких людей больше, чем кажется на первый взгляд.

Ради острова Рэтлскар определенные силы меняют жизнь Мити. Против Рэтлскара направлена деятельность Винсента Ратленда (for each man kills the thing he loves [2]). А Рэтлскар, да и весь Ур, хочет жить – со всеми своими городами, людьми и неправильностью – и пытается защищаться изо всех своих немаленьких сил. Рэтлскар печален хотя бы тем, что конец его – это и конец Книги.

Но заканчивается ли Рэтлскар?


### I. Ур: предыстория

> And out again, upon the unplumb’d, salt, estranging sea. [3]

> The French Lieutenant’s Woman. John Fowles

Сотворение мира, названного библейским именем Ур, было непростым. Эта реальность возникла не оттого, что межзвездная пыль повиновалась неоспоримым законам пространства и времени, и не потому, что консилиум богов или великий дух выделили из тьмы пространств контур Творения. Рождение Ура произошло в уме человека, на бумаге, с помощью чернил. Пожалуй, никто, включая первых Ланцолов [4], не смог бы объяснить, как получилось, что задуманная ими Управляющая Реальность со столь пугающей готовностью обрела жизнь, и разве что современная нам школа компенсаторной жизнерадостности сказала бы: если хочешь чего-нибудь очень сильно – обязательно получится.

Родриго Борджа-Ланцол обозначил созданное им пространство просто: Terra Blanca.

### 1. Terra Blanca

Ставший папой Александром VI кардинал Борджа не задумывал его как взращенный на солнечных тосканских травах аналог счастливой земли франков Cockaigne [5]или Атлантиду, поднятую из пены забвения: Ланцолы вообще не рассуждали в категориях счастья, а уж тем более – счастья для всех; они любили лишь красоту. Задачей циничного папы, а впоследствии и его потомков было создание универсального аппарата управления – чего-то, что находилось бы в стороне и от людей, и от Бога, а потому, давая контроль над одними, не было бы особенно интересно другому.

Не важно, истинно ли веровал в Бога, которого замещал в церкви, жестокий, расчетливый и прозорливый Родриго. Он относился к Белой Земле с умиротворенностью шахматиста, знающего, что великая партия будет закончена лишь через несколько веков, что не противоречило его необузданному желанию взять у мира все возможное сразу и сейчас – пусть насильно. Неизвестно, почему Александр не послушался своего огненного темперамента и не попытался использовать Terra Blanca – по крайней мере тот волшебный скелет, который создал, – чтобы поставить на колени врагов и, подчинив всю Италию, объединить ее на полтысячелетия раньше, избавиться от варваров-французов. Не был уверен, что получился достаточно совершенный инструмент? Относился к пространству, населенному удивительными существами, с философской нежностью – как к произведению искусства, которое переживет его на многие столетия? Как бы то ни было, при жизни Родриго не пользовался управляющей реальностью по прямому назначению. Создатель Terra Blancaне был уверен, что вызвал к жизни что-то совершенно новое, а не открыл мир, существовавший до него. Ведь Ланцолы всегда искали других созидателей, пусть безуспешно.


Белая Земля была пуста при сотворении. Чем же населить иной мир? Александр VI рассудил, что могущество проистекает из нескольких источников – Богатства (дающего силу), Силы (обеспечивающей себя богатством) и Ума в совокупности с хитроумием (поступая на службу к первому или второму, они с изысканной неизбежностью подчиняют себе все, к чему прикасаются). Первому зодчему было интересно, можно ли заставить эти компоненты существовать и эволюционировать в одиночку, а не в бесконечно перемешиваемых котлах, как это происходило в современных ему городах-государствах. Он решил выделить составные части в чистом виде – ведь получить краску смешением простых цветов можно, а вот разделить на составляющие нельзя, ровно так же, как нельзя, разрезав надвое ребенка, получить его отца и мать. Папа решил: подчинив изначальную палитру, он получит власть над всеми картинами.

Олицетворением Богатства в Terra Blancaстали гипты ( hypta). Эти мрачные и практически бессмертные существа, плоть от плоти камня, в котором обитали, охраняли полуживые древние души материалов – золота, алмаза, железа и гранита. Изначально гипты селились в каменных шатрах (развалины одного из их самых старых дворцов можно и сейчас найти неподалеку от места, где стояла Ламарра) и под морским дном, а их владения, пересекавшие Белую Землю с севера на юг решительным меридианом, были объединены в Корону, возглавляемую царством Тирд ( Tyrdd).

Сила, хотя до поры и не конфликтовавшая с Короной гиптов, замышлялась как естественный враг Богатства и принадлежала эфестам ( hephжs ti). Эти создания не умели добывать металлы, не разрабатывали рудники и не воздвигали пышно убранных чертогов – они были непревзойденными воинами и мастерами оружейных дел. Поначалу эфесты селились в исполненных разноцветного хрусталя холмах вдоль могучей реки Мирны ( Myrne, в просторечии Vжt – «вода»), протекавшей на западе всего материка Белая Земля, и столицей их в какой-то момент стал непритязательный город Эгнан ( Жgnan).

Создатель поместил в созданный мир и хитроумие – его олицетворяли люди, существа, которым никогда нельзя верить. Ланцол, жизнелюб и мизантроп, не дал им ни особенных богатств, ни навыков в обращении с орудиями, лишь умение быстро обучаться, непредсказуемо реагировать… и творить магию. Город, которому суждено было стать человеческой столицей, он назвал Камаргом [6]и разместил там нерушимую и до поры запечатанную Библиотеку.

С такого-то боевого порядка и начиналась Terra Blanca [7]. На протяжении всей ее истории именно эфестам, гиптам и людям суждено было оставаться ключевыми действующими силами в этом странном мире, привязанном к привычной реальности одной лишь пуповиной непонятного замысла. Последующие Копьеносцы, наследники загадочного дара, совершенствовали Белую Землю: наполняли ее содержимым (кто-то добавлял княжества, кто-то странные креатуры), обогащали явлениями и артефактами… но не пользовались ею. Возможно, просто не знали как.

Как снам достаточно нескольких тонких секунд, чтобы развернуться во всем сумасбродном великолепии, так и Управляющая Реальность существовала в собственном потоке времени. Родриго, ее демиург, знал: стоит ненадолго забыть о ней, и жизнь там двинется в неизвестную сторону. Поэтому он не выпускал свое детище из-под контроля и до самой смерти проводил за его совершенствованием все время, свободное от престола и удовольствий. Но его век закончился, а затем закончился век его сына, и незаконнорожденного внука Джованни [8], и более отдаленных потомков… Чем больше времени отделяло последних Ланцолов от великого предка, тем сложнее становилось для них поддержание Ура, насущнее борьба с Гаттамелатой [9]. Все это время хитрый и недобрый мир старался самостоятельно существовать, торопился прожить подольше, учился защищаться.

Читатель не раз встречался с самой элементарной иллюстрацией принципов теории вероятности: если подбросить монету очень большое количество раз (скажем, миллион), в половине случаев она упадет вверх орлом, а в половине – решкой. Но что, если мы имеем дело не с монетой, а с сияющим камнем, переливающимся в свете солнца всякий раз новыми цветами? Кто возьмется сказать, какая последовательность красок получится, если мы подбросим этот камень один раз на солнечном берегу моря, один раз в тени, а один раз под фонарем при свете нарождающегося месяца? В какой-то накопленный момент взаимодействия сил в Белой Земле стали слишком сложны – а значит, непредсказуемы и неуправляемы.

Лишь у одного потомка средневековой династии достало мужества вознамериться использовать Terra Blancaпо прямому назначению. Этим человеком был Гвидо Ланцол. Его план был амбициозен и прост – связать все разрозненные нити зачарованного мира воедино, создать город – сердце Ура – и, воцарившись в этом сердце, впервые за всю историю фамилии созидателей подчинить могущество Белой Земли той цели, для которой она создавалась: овладеть волей настоящего, живого человеческого общества.


Мы не знаем, что Гвидо сделал бы потом, и не станем гадать – это не важно. Во-первых, о его плане прознал совет Торн, правопреемник Гаттамелаты, и последний Ланцол был убит. А во-вторых, даже если б этого и не произошло, простой палитры, задуманной создателем Ура, уже давно не существовало.

Наш рассказ – о материке и острове на Белой Земле и о том, что делал там сын Гвидо Ланцола – Винсент Ратленд.

### 2. О народах и об их столкновениях

Мирна – самая большая и полноводная река Белой Земли – проистекает из Южного моря(эфесты называют его Dyndynnam, буквально «горизонт горизонтов») и по пути на север пересекает несколько климатических зон. Юг этого мира очень жаркий, а в районе истока Мирны вообще располагается небольшая пустыня, где нет разумной жизни, зато ближе к северу на берегах реки вырастают высокие отроги холодных скал. В этих скалах испокон века жили эфесты, научившиеся делать оружие из тех малостей, которыми снабжает их земля, – из древесины, камней, холодного железа. Столица Эгнан располагалась в географическом центре эфестских земель. Воинственные эфесты – водопоклонники, и Мирна – их главное божество, ибо лишь вода дает жизнь, а потому эфесты уверены, что в районе южных пустынь находится огненная геенна. Они не так далеки от истины.

Эфесты очень выносливы (у мужчин по два сердца и две независимые кровеносные системы), а их регенеративные способности граничат с иррациональными. Внешне они, пожалуй, схожи с нашими скандинавами, но легче скелетом и вовсе не имеют на теле растительности помимо волос на голове. Дети Мирны быстро перемещаются и, подобно викингам, изготавливают отвары из трав, позволяющие им входить в мидр ( mydr), состояние «чистой войны». Впрочем, пользуются мидром редко – это считается нарушением хорошего тона войны. Метаболизм эфестов замедлен, а температура тела на добрых десять градусов ниже, чем у нас. Эти высокие белокожие создания живут в два-три раза дольше людей, хотя далеко не столь долго, сколько практически не способные на смерть гипты.

Общество эфестов зародилось как собрание враждующих племен, объединенных географически и почти ничем не отличавшихся друг от друга. В ходе войн друг с другом тогда еще совсем примитивные эфесты и оттачивали боевые навыки. Но вскоре из этого конгломерата выделилось самое умелое племя, подчинившее, а затем и объединившее остальные. Победители, впрочем, не считали необходимым уничтожать врагов, так как признавали родственную связь с ними.


Философское отношение к общему происхождению не мешало эфестам практиковать почти спартанский искусственный отбор. Детей, не соответствовавших строгому физическому идеалу, укладывали в лодки и отправляли вниз по реке, а учитывая, что за самым северным поселением эфестов Мирна покрывается льдом, шансов на выживание у тех не оставалось (ладьи с младенцами представляли одновременно и вотивную жертву Мирне-божеству). И хотя эфесты не заводили больше одного-двух отпрысков, со временем пустых холмов по берегам реки стало не хватать – не столько для жизни, сколько для… времяпрепровождения. Тогда-то в нескольких днях пешего перехода от Эгнана (эфесты не знали других способов передвижения, кроме примитивных лодок, а к востоку рукавов у Мирны не было) скаутский отряд обнаружил малый дворец гиптов. В качестве этнологической интермедии отметим: поселения в культуре гиптов изначально делились на дворцы Основания (по сути, рукотворные горы – их было три, включая Тирд), дворцы Укрепления, то есть города среднего размера, и малые дворцы – исследовательские форпосты. Поначалу гипты жили над землей и селились достаточно высоко, но по соображениям безопасности (о которой заботились параноидально) дворцы соединили системой подземных переходов – настолько трехмерно сложной, что одной из наиболее уважаемых профессий у гиптов было занятие проводника [10].

Обнаружение эфестами малого дворца [11]переросло в первое столкновением элементалей [12]Ланцола. Гипты, сумрачные дети камней и руд, умели делать оружие гораздо лучше своих противников, но совершенно не понимали, зачем убивать живые существа не ради еды, а эфесты, да будет известно читателю, могли уничтожать даже голыми руками: строго говоря, в описываемые времена в основном этим они и занимались. Драматизма в первой схватке случилось немного. Гипты по природе недоверчивы: заметив на горизонте массовые перемещения каких-то фигур, они тут же выставили три тысячи человек в заградительный отряд и забаррикадировали малый дворец. Оставшиеся две тысячи поселенцев отступили под землю в ходы, соединявшие укрепление с ближайшим дворцом основания, но не ушли. Они не рассчитывали на осаду (тем более на длительную), поскольку эфестов, как вскоре выяснилось, было всего пятьсот.

Именно поэтому жители холодной реки потратили целый день, чтобы расправиться с войском, охранявшим малый дворец. Боевые построения гиптов, достаточно умелые для никогда ранее не воевавшего народа, оказались совершенно неэффективными против так называемого «фонтана смерти» [13]эфестов. Эфесты потеряли убитыми и полуубитыми [14]сто пятьдесят человек. Оставшиеся тоже были ранены, но не так серьезно, как полуубитые (те возвратились на берег священной реки), и на следующий день вернулись в строй. Все три тысячи гиптов были уничтожены. Чтобы оценить масштаб победы и представить, насколько эффективно действовало войско эфестов, надо знать, во-первых, что гипты – смешанная кремниево-белковая форма жизни (в теле молодых гиптов возрастом несколько сотен лет камень преобладает над живой тканью), и уязвимых мест у них не так много; а во-вторых, что эфесты тогда еще не знали металлического вооружения (кроме того, которое они, захватив в битве, тут же приспособили под свои цели) и действовали в основном каменными ножами и топорами. Самым совершенным их инструментом был слабый лук.

Покончив с заградительным отрядом гиптов, войско Мирны подошло к стенам малого дворца и попыталось его вскрыть. Ничего не вышло: хитроумные гиптские механизмы располагались внутри цитадели, и разломать их грубой силой снаружи, через толщу камня, было невозможно. Тогда эфесты рассредоточились по равнине вокруг дворца и стали ждать. Осада продолжалась несколько месяцев; военачальник эфестов Игат неоднократно помышлял об отступлении, но все-таки не хотел уходить без победы. И его расчет оправдался: гипты наконец совершили роковую ошибку и раскрыли глаза дворца – смотровые каверны, приводимые в движение сложной системой рычагов. Игат и еще несколько воинов немедленно проникли внутрь (ибо эфесты умели карабкаться по скалам со скоростью ящерицы) и немедленно оттеснили операторов входов, дав возможность всему осаждающему отряду втянуться внутрь. Оставшиеся под землей гипты, поняв, что контроль над крепостью потерян, не стали тратить времени на сентиментальные размышления, запечатали выход и ретировались к Дворцу основания, пораженные ужасом.

Вначале эфесты хотели убить всех, остававшихся в малом дворце. Причина была не в кровожадности, а в том, что древний народ не представлял, что еще можно сделать с представителями не только враждебного, но и чужеродного племени. Однако Игат (его впоследствии прозвали Исследователем), поразмыслив, рассудил иначе: эфесты разделились на два отряда, и один увел оставшиеся над землей две сотни гиптов в эгнанский плен, а второй остался охранять малый дворец, который эфесты назвали Мирн-яр ( Myrn-yä r), или Сад Мирны. Так в Белой Земле впервые состоялось знакомство Богатства и Силы, и Сила вышла победительницей.

Но этим историческое значение победы эфестов не ограничивается. Среди пленников оказался один из величайших молодых инженеров и исследователей гиптов, Борани ( Boä r’ani, то есть Белый камень), происходящий из рода, несколько тысяч лет назад руководившего строительством самого Тирда. Это было бы не так интересно, если бы гипты были патриотами или думали в категориях предательства и верности. Но все эти категории были им незнакомы, потому что так уж их создали: главным для гиптов было извлекать из земли богатство, облекать в красивую оправу и умножать ценность. Однако завоеватели поняли важное: пленники превосходили их в умении строить дома и создавать оружие; умея находить скрытые в земле драгоценности, гипты не стремились воссоединиться с соотечественниками. Значит, они могли многократно усилить боевую мощь эфестов. Тогда воинственный народ обеспечил каменных гостей всем, чем мог, зачастую давая им больше, чем себе. Но и гипты постепенно обучили эфестов – а затем детей и внуков поработителей – не только умению узнавать руды или выковывать на костре, пламенеющем адским жаром, требуемую форму. У гиптов был другой язык и даже другая система счисления, и в них находилось место описаниям таких явлений окружающего мира, о которых эфесты, доселе с трудом считавшие до сотни, даже не подозревали.

Прошло несколько веков, сменилось не меньше двух поколений эфестов. Они жили теперь не в естественных кавернах, а в домах, встроенных в тело скал, царь же и вовсе обретался на вершине скалы в прекрасном чертоге, который Борани считал одним из самых удачных своих творений. Дома эфестов обогревались и освещались, существование их было изобильно… но для военного общества как будто лишено смысла. Их дальнейшие вылазки на восток больше не оканчивались ничем – земля, быстро исполнившаяся слухов об их победе, пустовала, а на севере по-прежнему не было ничего, кроме льда. Исследователи нашли несколько заброшенных малых дворцов, но сооружения были мертвы, из материальной культуры гиптов не осталось ничего. Подземные ходы, способные вывести эфестов к ойкумене гиптов, закрылись наглухо, и даже мастер Борани был вынужден признать, что беспомощен раскрыть их снаружи.

Как-то раз царь эфестов O`ррант ( Уrrhant) председательствовал на состязании – для поддержания народа в боевом тонусе их проводили периодически, как вдруг, посмотрев, как юноши бросают камни, он о чем-то вспомнил и, сойдя со своего высокого места, сделал всем знак следовать за ним. Они в молчании прошли Эгнан и, выйдя за город, достигли места, где проходили соревнования раньше, пока в столице не устроили большую арену. Оррант шел, не оборачиваясь, и поэтому, дойдя до Холодной поляны, с неудовольствием заметил, что молодые люди отстали. Дождавшись, чтоб они поравнялись с ним, он указал на ряд высоких деревьев вдалеке и приказал:

– Возьмите каждый по камню и перебросьте через те деревья.

Юноши повиновались, но из пятидесяти кидавших перебросить получилось лишь у двоих.

– Еще раз, – велел помрачневший Оррант.

На сей раз камни удалось забросить троим. Оррант вздохнул и, не говоря ни слова, отправился прочь. Борани нашел его вечером на берегу Мирны. Царь эфестов стоял, погрузив стопы в холодную воду, и смотрел вдаль.

– В чем дело? – спросил гипт.

– Мы вырождаемся из-за удобств, что вы принесли нам, как болезнь, – сказал Оррант с грустью. – Наши дети слабее, чем мы были в их время, а их дети будут еще слабее, пока последних эфестов не пожрут дикие звери.

– Это не так, – отвечал Борани спокойно (гипты вообще не испытывают особенных эмоций). – Но в этом суть развития.

– Я не понимаю, – покачал головой Оррант. – Объясни с примерами.

– По мере того как становишься старше, – сказал Борани, – температура твоего тела опускается. Это знает любой. Но почему? Потому что когда ты юн, ты в большей степени подвержен вредоносным влияниям и твоему телу проще бороться с ними, если температура выше. Позднее же, когда вторая кровеносная система формируется полностью – то есть где-то к сорока – пятидесяти вашим годам, у тебя вырабатывается могущественная защита против болезней и тебе необязательно быть постоянно горячим. Начинается развитие определенных сторон ума и укрепление скелета.

– И что же? – нетерпеливо спросил Оррант. – Всем известно, что в юности эфесты проще ломают руки и ноги, а также с большим удовольствием купаются в водах священной реки.

– Это означает, – пояснил Борани, – что по мере того как определенные функции организма становятся не нужны ему, они отмирают. Вы эволюционируете, Оррант. Вам уже не нужно постоянно бороться с дикими зверями и карабкаться по отвесным скалам. Вообще же твои наблюдения верны. Я хорошо помню войско Игата, который захватил… – тут Борани употребил труднопроизносимое название малого дворца, с которого началась совместная история эфестов и гиптов. – Те воины действительно были быстрее, сильнее и ловчее нынешних.

Оррант задумался.

– Возможно, дело в эволюции, – сказал он, – а может быть, все это – твой план, Борани. Ведь вы, гипты, живете долго… и замыслы ваши простираются настолько же далеко. То, что для нас два жизненных срока, для вас лишь одна пятая, одна десятая жизни. Кто знает – не исключено, что через два поколения эфестов гипты вернутся и без лишних усилий уничтожат нас, да так, будто моих людей никогда и не было.

– Ни один человек из драгоценного народа не знает о вас, – ответил Борани. – Мы, изгнанники, не общались больше со своими: не было потребности. Если закончатся эфесты, те из нас, кто будет жив, уйдут.

Оррант повернулся к Борани и склонился над ним. Гипт отметил, что в глазах у короля горит голубое пламя.

– Борани, – раздельно сказал владыка речного народа, – эфесты не закончатся на твоей памяти. Напротив – я, Оррант, сделаю все, чтобы мой народ увидел конец этого мира. – Борани промолчал. Через некоторое время Оррант продолжил: – Я снаряжаю экспедицию на юг. Будем двигаться против течения Мирны, поэтому мне нужно, чтоб ты придумал суда, которые могли бы преодолевать силу великой реки и развивать неплохую скорость. Даю тебе месяц срока.

Сказав это и не уточнив, что именно произойдет по истечении этого срока, Оррант ушел. Такова привилегия правителей – отдавать невыполнимые указания и заканчивать разговор, не дожидаясь от собеседника захлебывающихся возражений. В ту ночь царь эфестов спал в лесу, завернувшись в плащ. Проснувшись разбитым, он с досадой констатировал: располагаться на корнях и голой земле менее удобно, чем на кровати, и вернулся домой.

Задание оказалось выполнимым. Борани и пара десятков гиптов, просовещавшись несколько суток без перерывов на еду и отдых, за двадцать дней выстроили действующий небольшой – размером с лодку – прототип корабля на паровых машинах и показали его Орранту.

Царь взошел на борт и хмыкнул. Он долго ходил по небольшому судну, не говоря ни слова, и качал головой.

– Что это? – спросил он наконец, указывая на паровые котлы.

– Это котлы, – отвечал гипт. – Пар, образующийся в них, позволяет поворачивать колеса и двигать корабль вперед.

– Эти котлы некрасивы, – заметил Оррант. – Нельзя ли обойтись без них?

– Разве что при помощи волшбы! – воскликнул Борани. Он был рассержен, что царь эфестов принял удивительную разработку за должное.

Оррант засмеялся:

– Прости, учитель. Ты, как обычно, сделал нечто удивительное. Ты сказал – при помощи волшебства. А что знаешь ты о волшбе?

– Только то, что ее не бывает, – буркнул Борани.

– Хорошо, – кивнул Оррант.

Борани потребовалось еще пятнадцать долгих лет, чтобы перейти от прототипа к полноценному флоту. Не все шло гладко, и поначалу некоторые корабли взрывались и шли ко дну; двое эфестов даже погибли. Но за это время гипты научили своих подопечных не только управлять машинами – ведь столь сложные конструкции раньше не использовал никто, – но и основам навигации (в дело пошли инструменты гиптских проводников по подземным ходам).

И вот их время пришло. Оррант вышел на палубу первого корабля и обратился к людям:

– Эфесты! Несколько тысяч лет наш народ жил на берегах великой Мирны, не ведая, откуда она течет, зная лишь, что она впадает во льды. Все наши обряды связаны с Мирной, вся наша жизнь проходит на ее скалах. Мы поклоняемся ей. Но не подобны ли мы в этом малым детям, которые держатся за подол матери, не зная толком, как выглядит ее лицо? Мы отправляемся на юг, мои воины, чтобы подчинить себе земли и народы, что найдем там, а главное – чтобы найти священный исток нашей реки.

Воины склонили головы. Эфестянки подняли руки, прощаясь. На берегу оставались почти все гипты, не исключая Борани. Он хотел плыть с царем – за многие годы, что он знал юного царя, он научился испытывать к нему привязанность, но Оррант запретил ему.

– Нет, мой друг, – сказал он, – я не хочу, чтобы кто-нибудь еще воспользовался тобой так же, как некогда мои предки, а теперь – я.

Оррант уплыл. Эфесты двигались на юг флотилией из тридцати кораблей. Оррант взял внушительное войско – на каждом судне находилось не менее тридцати людей и значительные запасы провизии и топлива, которые им неоднократно пришлось пополнять, высаживаясь на берег. Чем больше удалялся флот от Эгнана и южных границ Страны ( Deargh – эфесты не имели другого имени для своей земли), тем жарче становилось путешественникам и тем тяжелее плылось, но они не роптали: неподчинение было немыслимо. Мирна постепенно становилась шире, пока Оррант не констатировал: высадись он сейчас, он не смог бы выпустить стрелу, чтоб она достигла противоположного берега. Усиливалось и течение – через некоторое время корабли, плывшие против него с неплохой скоростью, замедлились так, что их обогнал бы пешеход. В целом же река благоволила к своему народу – на камнях погибли всего пять судов, а экипажи спаслись.

Через пять недель, не без труда преодолев приливный бор Мирны в том месте, где она вытекает из горячих пространств Горизонта Горизонтов, двадцать пять кораблей вышли в большую воду. У путешественников не было карт и систематических знаний о навигации, и штурманам – двум эфестам и двум гиптам – приходилось постоянно сверяться с астрономическими приборами. Плавание было тяжелым. Оррант не допускал в свои сердца страх – на него смотрела вся команда, но вид безграничных водных просторов был для него непривычен. Ближе к вечеру, когда облака приносили в брюхах ночь и вода становилась совершенно темной, даже ему хотелось кричать от ужаса. Мы бы назвали это приступом агорафобии, но царь эфестов не умел искать убежища в словах. Прежде он не задумывался о том, что реальность может столь уверенно существовать вне суши, и не предполагал, что живая громада мира может быть настолько пугающей. Оррант привык к вою ветров, будто ищущих кого-то в сутулых деревьях, стеною обступивших Эгнан, видел разных животных, схватывался с беспощадными хищниками, не раз озирал бесконечные лоскуты полей, юбками раскинувшиеся под водянистым солнцем. И все-таки не предполагал, что наличие тверди в пределах видимости так важно для него. Ведь не считая корабля, под ногами Орранта была бездна.

Южное море приготовило немало сюрпризов. Довольно скоро топливо кончилось (кроме экстренного запаса на флагманском корабле), эфестам пришлось распускать паруса, и скорость заметно упала. Это не сказалось на рационе – путешественники приободрились, когда выяснилось, что вылавливаемую в море рыбу можно есть без опасности отравиться. Эфесты всегда были умелыми рыболовами – водяные существа Мирны служили им одним из основных источников пропитания.

Вскоре относительная безмятежность была нарушена самым неожиданным образом – еще семь кораблей флотилии, теперь растянувшейся по морю длинной шпилькой, были уничтожены блуждающей волной. Если бы Оррант принадлежал к нации мореходов, он бы знал: такие волны редки, но встречаются чаще, чем хотелось бы. Он мог сравнить это происшествие лишь с немотивированной яростью, за секунду вспыхивающей и тут же гаснущей на лице безумца. Столь страшного в жизни Орранта дотоле не случалось. Море волновалось довольно сильно, но не пугающе. Эскадра шла клином, и вдруг перед несколькими кораблями, плывшими в центральной части, море как будто провалилось на десятки футов вниз, образуя титанический темный карман. Оррант услышал, как крики людей слились в единый возглас ужаса, мгновенно разлетевшийся по и без того шумным волнам, – и сразу гигантская стена соленой воды высотой под сто футов обрушилась на несчастные деревянные конструкции, погребая под собой суда. Совершив свое убийственное дело, блуждающая волна сошла – но успела многое. Спасти не удалось никого, а море, будто в насмешку над путешественниками, успокоилось в считанные часы – и на голубое поле неба опять выкатился золотой шар.

После происшествия Оррант собрал капитанов кораблей и объявил, что они возвращаются. Лицо его было мрачно, когда он говорил:

– Нет свидетельств, что жизнь существует где-нибудь за берегами великой реки, кроме Страны. Нет жизни и в Южном море, а есть лишь бескрайняя вода и гибель. Что же – мы нашли исток Мирны и можем поворачивать назад, а когда вернемся, я снаряжу пешую экспедицию на восток – и мы будем идти до тех пор, пока не найдем новые народы и не подчиним их себе. Сейчас я не имею более права рисковать вашими жизнями.

Эфесты молчали. Все видели, что Орранту тяжело даются эти слова. Многие понимали: он не верит в успех пешей экспедиции там, где потерпели крах столько царей до него. Подлунный мир был пуст, и многие спутники царя только сейчас стали понимать, что двигало им с самого начала не фанатичное поклонение Мирне, но желание избежать одиночества в мире: знать, что, кроме тебя и твоих соплеменников, гигантская земля не создала более никого, страшно. Возражать никто не решился: после двух месяцев, проведенных в скорлупках посреди океана, мореплаватели жаждали ступить на твердую землю. Внезапно один из эфестов, подняв голову, вскрикнул.

– В чем дело? – спросил Оррант, проследив его взгляд. Над кораблями кружили большие темные птицы, а их крылья в свете солнца отливали золотом. Оррант достал из-за спины лук и выстрелил, пробив крыло одной. С тяжким клекотом она упала на палубу, но не разбилась, а легла, беспомощно распростерши раненое крыло, и принялась смотреть на Орранта любопытными синими глазами.

– Взгляни, царь, – заметил один из гиптов, указывая на стаю, – они улетают. Не надо ли следовать за ними?

– Зачем? – удивился Оррант. Подбитая птица издала хрюкающий звук. – Ах! Конечно, – понял он.

Иглы надежды нетерпеливым роем впились в спину Орранта, и он направил корабли по следу птиц. Теперь они сгруппировались и шли плотным строем («Погибнем, так все!» – сказал царь). И вот в шесть часов следующего дня на горизонте показалась темная масса. Оррант решил, что увидел остров, но вскоре понял, что это колоссальный замок, и обратился к одному из гиптов с вопросом:

– Это должен быть замок кого-то из ваших. Ведь вы же селитесь под морским дном.

– Ты прав, о великий царь. – На всякий случай гипт использовал сильный эпитет. – Но в этих водах не может быть дворцов Драгоценного народа.

– Почему? – поинтересовался Оррант. (Сооружение тем временем приближалось.)

– Существует лишь три Великих дворца, столицы трех царств, а это сооружение по размеру не может быть ничем иным. Но три Великих дворца известны любому гипту, – отвечал гипт. – В Южном море нет царств. Нет и Великих дворцов.

– Так что же это? – спросил Оррант растерянно.

– Это Санганд, – буднично ответили ему.

– Так расскажи мне про Санганд, гипт, не заставляй упрашивать тебя! – нетерпеливо потребовал Оррант, вглядываясь в горизонт.

– Я ничего не знаю о нем, – пробормотал гипт. – Это сказал не я.

– А кто же? – удивился Оррант и посмотрел вокруг.

– Я, – звучным мелодичным голосом сказала птица и, подняв здоровое крыло, помахала им. – Подними-ка меня повыше!

Оррант, на секунду потеряв дар речи, подошел к птице и присел на корточки.

– Подними-ка? – спросил он угрожающе (хотя, конечно, рассердился не всерьез). – Я Оррант, царь эфестов, а ты мною понукаешь!

– А я Темар, удивительная говорящая птица, – терпеливо ответило создание, – тоже не последнее существо в социальной иерархии.

– Откуда ты знаешь мой язык, да еще так хорошо? – опешил Оррант.

Птица повела крылом.

– Это долго объяснять, – протянул Темар. – Я ем волнующийся воздух. А он волнуется определенным образом, когда ты говоришь… Разреши не объяснять про фонетический строй? Можем еще поболтать, но я бы на твоем месте, царь, лучше лег на правый галс – иначе вы всей компанией налетите на риф.

Что оставалось делать Орранту? Он повиновался.

– Санганд – нехорошее место, – задумчиво продолжил Темар, после того как Оррант, извинившись, перебинтовал ему крыло, отнес в капитанскую рубку и устроил на столе. – Мой народ живет здесь давно, и вначале тут был лишь большой остров посреди вод. Когда же мы вернулись с очередной зимовки, на острове уже возникло гигантское сооружение из темного камня. Мы ни разу не были внутри, но многие из моего народа гибли, пролетая мимо. Там кто-то живет – они иногда выходят в море за рыбой.

– Выходят в море? Ха, ну так что же! – воскликнул Оррант. – Всякое существо, рыбачащее на лодке, смертно! Они либо склонятся перед эфестами, либо, – тут он как будто констатировал простую истину, – прекратят существование.

Темар косо посмотрел на Орранта и прикрыл глаза крылом.

– Выходят без лодок, – пробормотал он. – Просто выходят и идут по воде.

Оррант встал и прошелся туда-сюда.

– Возможно, имеет смысл наладить с ними мир? – спросил он у Темара, а сам подумал: «Хорош военачальник, советуешься с птицей, которую видишь первый раз в жизни!»

– Думаю, они решат это за тебя, царь, – усмехнулся Темар и постучал клювом по столу (обозначив крайнюю степень возмущения). – Я-то на твоей стороне: эти люди не против полакомиться и моими соотечественниками. Но, сам понимаешь… помощи от меня мало.

Тогда Оррант вышел на палубу – как раз вовремя, чтобы увидеть, что передний корабль охвачен пламенем. Между судами прямо по воде с головокружительной скоростью перемещалась зигзагами зыбкие фигуры, и при столкновении их с деревянными бортами фрегаты воспламенялись. Оррант понял, что пессимизм птицы был оправдан – решение приняли за него, и первый бой им предстояло дать, не доплыв до ворот мрачного Санганда. Но царь обрадовался: посреди торжества незнакомых сил вокруг него незримыми стенами образовалось кольцо привычной стихии – войны.

– HephÆsti, – вскричал Оррант, – а Røk!

Первое слово клича «Эфесты, к войне!» звучит немного иначе, чем собственно название народа. Ни позднейшим исследователям, ни тем более современникам Орранта так и не удалось понять, каков механизм реакции эфестов на этот выкрик и почему при его звуках в их организмах происходят изменения, делающие их более приспособленными к бою. Впрочем, воины Орранта были в проигрышном положении – они привыкли воевать на земле, а вести бой с противником, хаотически мечущимся по воде, не умели. Эфесты долго целились в фигуры из луков, но уничтожить их им удалось лишь после того, как странный противник чуть не сжег дотла три корабля. Рассыпая искры, атакующие пали на воду и утонули бы, не прикажи Оррант захватить тела.

Царь лично присутствовал при исследовании трофея и был чрезвычайно удивлен тем, что погибшие во всем походили на эфестов (их, конечно, не вскрывали – иначе сразу убедились бы в разнице внутреннего строения), хотя и были ниже ростом, шире в плечах, а подбородки их украшали пучки волос разного цвета.

– Кто это? – спросил Оррант у гиптов и у птицы, с интересом наблюдавшей за осмотром очередного неудачливого сангандца.

– Это? Люди, – ответила птица.

– Люди? Но и мы тоже люди. И ты называешь своих людьми, и гипты. Что же, – задумался Оррант, – мы все одинаковые?

– Это очень большой этический вопрос, – хрустнув крылом, заметил Темар. – Впрочем, у вас ведь есть и другое самоназвание – эфесты, и у гиптов оно есть. И у нас. А у этих – нет.

– Интересно, – проговорил Оррант, рассматривая обнаженного воина людей. – А что же, – полюбопытствовал он разочарованно, – у них не принято забирать своих мертвых?

– Я бы на твоем месте особенно на это не рассчитывал, – отреагировал Темар. – Если они выйдут забирать, беды не оберешься.

Все получилось не так, как говорила птица, и не так, как думал Оррант. Молчаливое противостояние эфестов и темного замка продолжалось несколько дней. Из ворот больше никто не выходил (лишь златокрылые разумные птицы пролетали высоко в небе, не отваживаясь спуститься поближе, к раненому Темару), но взять могущественную крепость измором эфесты не смогли бы, даже будь их в десять раз больше. Все это время Оррант, заручившись помощью своих хитроумных инженеров, пытался придумать способ попасть внутрь крепости, но не мог: в бойницы цитадели были видны все перемещения эфестов. Оррант не мог поверить, что кампании суждено закончиться так глупо – прийти под стены враждебного замка через коварные воды, чтобы отстоять неделю перед воротами и ничего не добиться! Невозможно. Но и жители Санганда были не в восторге от такого оборота событий – когда перед твоими дверями неделями торчит враждебное войско, занервничать несложно.

### 3. Предательство и война

Прошло еще две недели. Ленивая осада продолжалась, и Оррант решил отправляться назад (он бы сделал это и раньше, когда б Темар не уверял, что Санганд еще покажет слабую сторону), как вдруг однажды гигантские ворота открылись и перед флотилией предстала лодка, в которой кто-то размахивал белым флагом. Орранту не было известно о практике посылки парламентеров к враждебной стороне, но догадался, что человек не представляет угрозы, и принял его. Взойдя на палубу, человек проговорил что-то и оскалил зубы.

– Чего он хочет и почему угрожает мне на моей территории? – спросил у Темара Оррант.

– Он не угрожает, – ответила птица, – а приветствует тебя.

– Зачем же он обнажил зубы? – удивился Оррант.

– Это знак приветствия и доброго отношения, – ответила птица. – Похоже, у вас в языке нет для этого подходящего слова.

– Не важно, – сказал эфест и сделал такую же гримасу. Посыльный отступил на шаг. – Ну, пусть теперь скажет, чего хочет.

Темар обратился к парламентеру с вопросом. Тот, не переставая улыбаться, сообщил Орранту, что нападение на корабли было ошибкой, о которой Санганд сожалеет, и хочет теперь пригласить предводителя великих мореплавателей за праздничный стол.

– В честь чего праздник? – поинтересовался Оррант. Темар перевел.

– В честь примирения! – отвечал посол.

– В моей стране предводитель садится за стол со своими воинами, – заметил Оррант. – Скажи ему, что один я не пойду.

– Великий предводитель мореплавателей боится, – озадаченно спросил посол, – что люди Санганда готовят ему западню?

– Достойный сангандец боится, – в тон ответил Оррант, нависая над гонцом, – что мореплаватели способны учинить разбой и насилие в доме, распахнувшем им двери?

– О нет, нет, – замахал руками парламентер, и этот жест удивил Орранта, скупого на движения, как все эфесты. – Просто в Санганде живет довольно мало людей, и народ мы небогатый. Вас же под тысячу – где нам прокормить вас всех!

– Справедливо, – рассудил Оррант. – Я возьму с собой пятнадцать капитанов уцелевших кораблей. И птицу – иначе я вас не пойму.

Парламентер произвел серию странных мимических движений, ничего не говоривших Орранту, оглянулся на свою лодку и вздохнул.

– Что ж, – сказал он как будто неохотно, – пускай будет так.

Тогда все капитаны перешли на корабль Орранта и направились следом за лодкой. Когда предводитель эфестов вплыл под могучие темные своды замка, исполинские каменные ворота закрылись за ними. Некоторое время они плыли в молчании и темноте – как вдруг их ослепил сильный свет, исходящий сразу со всех сторон. Когда глаза гостей привыкли к освещению, они увидели, что находятся будто на дне огромной чаши, в центре большого амфитеатра, полного молчаливых людей, каждый из которых держит по яркой свече. С потолка свисали на длинных цепях чаши с горящим составом, испускавшим яркий свет. Прямо на берегу небольшого залива, в который вошли лодка-лоцман и корабль, стоял длинный стол, из-за которого уже приветственно поднимался богато одетый человек. Парламентер вылез из лодки первым и шепнул ему что-то. Тот подошел к спустившемуся на сушу Орранту.

– Разреши, о прекрасный чужеземец, приветствовать тебя в Санганде, – сказал представитель принимающей стороны. – Мое имя Джонар, я хотел бы угостить тебя и показать прекрасные творения Санганда, чтобы ты мог выбрать дары по вкусу.

– Меня смущает их гостеприимство, – негромко проговорил молодой эфест Калэрн.

– Я учту это, – ответил Оррант, и Калэрн смущенно замолчал.

– Мое имя Оррант, – отвечал царь (птица исправно переводила). – Я плыл сюда, ожидая войны, а потому не привез ничего, что мог бы подарить тебе, Джонар.

– Не думай об этом, – кивнул сангандец, – прошу вас лишь снять луки. Ведь вы в гостях.

Оррант задумался.

– Эфесты не расстаются с луками, – сказал он. Лук эфеста – священное оружие, он разделяется на два искривленных меча, соединенных посередине и связанных тетивой, которую эфесты носят на поясе, а запас стрел всегда находится у них в голенищах. – Прости, Джонар, я не могу исполнить твою просьбу.

– Я вынужден настаивать, благородный Оррант. – Джонар склонился. – Мы принадлежим к разным культурам. Если хочешь, я разоблачусь и ты увидишь: в моей одежде не скрыто ничего, что могло бы нанести тебе вред.

– Хорошо же. – Оррант кивнул. Эфесты негромко взроптали, но царь бросил на них взгляд, и они замолкли. Темар опять хрюкнул. – Я первый сниму лук, а остальные, – он чуть дольше посмотрел на спутников, – последуют моему примеру.

Оррант и его люди сняли луки, а подоспевший служитель сгреб их в охапку и унес. Председатель Джонар широким жестом пригласил гостей к столу. Амфитеатр был все так же полон людей, державших свечи, но теперь они, как будто расслабившись, начали говорить. Если бы Оррант на секунду задумался, он бы понял, что поступил очень неосмотрительно. В самом деле, эфестов было шестнадцать, они были безоружны, находились в неизвестном и замкнутом помещении, а потенциальных противников – безусловно, очень хорошо знакомых с географией Санганда, – только здесь были сотни.

Молчаливое пиршество (общались только Оррант с Джонаром) продолжалось достаточно долго, пока наконец некоторые эфесты, опьянев от вина, не стали терять контроль над собой – опрокидывать посуду и цепляться за стол. Оррант сразу заметил это, как и то, что подозрительный Калэрн почти ничего не ел и не пил. Но почему-то вместо того, чтобы насторожиться, Орранту захотелось смеяться. Голова его шла кругом – он не чувствовал себя захмелевшим, из разума как будто убрали мысли, заместив их теплым воздухом. Весело смеялся и Джонар.

– А правда ли, – сквозь приступы веселья говорил он Орранту, – что у вас два сердца?

– Откуда вам это известно? – радостно спрашивал эфест.

– Так мы уже посмотрели одного из ваших! – ответил Джонар.

– Что? – продолжал смеяться царь.

Внезапно Оррант замер, осознав, что не понимает собеседника. Он посмотрел туда, где несколько минут назад сидел Темар, но птицы не было. Тогда царь оглядел стол – и, о ужас! – из всех эфестов увидел одного лишь Калэрна, сидевшего с идиотской ухмылкой на лице. Оррант повернулся к Джонару… но там сидел кто-то другой – человек с взъерошенными волосами и перебинтованной правой рукой.

– Привет, – сказал он Орранту с неприятным торжеством в голосе. – Узнаешь меня, мореплаватель? Я Темар.

Оррант огляделся. Никогда раньше он не чувствовал себя загнанным в угол зверем и лишь теперь понял, каково это – предчувствовать, что скоро прольется кровь. Твоя кровь.

– Что тебе нужно? – спросил Оррант, чтобы потянуть время.

– Ничего, – ответил Темар. – Только вы и ваш корабль.

– Ты думаешь, эфесты уйдут из-под стен Санганда, если вы убьете нас? – спросил Оррант. Вопрос был совершенно лишен смысла: в отсутствие царя никто не стал бы штурмовать цитадель. Рука его тем временем медленно поднималась к фляжке с отваром, который все эфесты носят между сердец – он позволяет им войти в состояние «чистой войны», мидр.

– Во-первых, почему «если»? – осведомился Темар. – Большая часть твоего отряда и так мертва, а мои люди сейчас тщательно изучают их – не так, как ты оглядел представителя моего народа, а досконально. А во-вторых, вы можете находиться у Больших Ворот хоть до скончания моря – у Санганда достаточно запасов, чтоб простоять закрытым тысячу лет.

– Я рад за вас, – ответил Оррант. Затем что было сил он вскричал: – HephÆsti, a Røk!! – и выпил отвар. Слуги Темара уже связывали Калэрна и оттаскивали его куда-то во тьму. Царь кричал одному себе.


Секунду, необходимую отвару, чтоб ударить по той части мозга Орранта, которой у людей соответствует locus coeruleus [15], и подавить ее активность, эфест потратил на то, чтобы понять все и посмеяться над своей наивностью. Ведь рассуждая, что заманивать в ловушку пятнадцать человек из семисот не имеет смысла, Оррант исходил из того, что сангандцы хотят уничтожить его войско, чтобы снять осаду. Теперь стало ясно: эскадра не доставляла жителям замка никакого неудобства [16]. Именно эти жители, каким-то образом перевоплотившись в птиц, приманили эфестов к воротам и оказали показное сопротивление, чтобы имитировать военный конфликт. Зачем? Все дело было в гиптских кораблях и в самих эфестах – в их изучении. Обитателей мрачного острова интересовала анатомия врагов, их технологические достижения – словом, то, что вкупе с таинственными умениями сангандцев могло бы сделать их непобедимыми. Что ж, Орранту оставалось сражаться. Он не боялся смерти, но не хотел погибать глупо.

Читатель готов сравнить эфестов, входивших в мидр, с знакомыми всем берсерками («одетыми в медвежью рубашку», а вероятнее, сражавшимися обнаженными) или ассасинами (по распространенному поверью, творившими свои мрачные дела, отведав гашиша). Сравнение уместно лишь постольку, поскольку с человеком, принимающим внутрь нечто особенное, происходит нечто неожиданное – и только. Те же берсерки, как ведал певец варяжской древности Снорри Стурлусон, были довольно суровыми мужчинами, имели обыкновение в нетерпении грызть край щита, и не взять их было ни огнем, ни железом. В длительных плаваниях воеводы часто отпускали берсерков на берег, чтоб те могли дать этой ярости выход. Эфесты не могли похвастаться ничем подобным: щитов не грызли (если б Оррант и захотел, он бы не смог – щита у него не было), а главное, не становились неуязвимыми, хотя их немалый болевой порог и повышался.

Дети Мирны владели более ценным даром. И без того очень быстрые, под воздействием мидра эфесты перемещались молниеносно. В состоянии «чистой войны» их разум освобождался от других мыслей и служил исполнению одной оптимизационнойзадачи: уничтожить максимальное количество противников и выжить. Итак, читатель, представь – время замедлилось специально для тебя. Ты окружен врагами. Они хотят тебя убить. Надо выжить. Что ты сделаешь? Что делает Оррант?

Перегибается через стол. Хватает Темара за руку – когда она была крылом, он перебил ее стрелой. Оррант с силой дергает сломанную руку на себя. Темар теряет сознание и заваливается набок. Оррант замечает далеко за спиной Темара проход. Оррант перепрыгивает через стол, опрокидывая Темара, на лету выхватывает его меч, ногой ломает ему шею. Оррант с легкостью вспарывает мягкие тела медленно нападающих людей. Оррант уворачивается от стрел – правда, одна из них попадает ему в плечо (он обламывает ее). Он оценивает, что делают остальные противники, и видит людей с непонятным оружием. Это арбалетчики. Оррант не встречался с арбалетами, но знает, что это мощное оружие. Оррант видит в углу груду луков. Размахнувшись, Оррант бросает неправильный меч Темара в вазу со странным светящимся составом – она раскачивается, расплескивая жидкий огонь на пол и людей внизу. Оррант вспрыгивает на плечи ближайшего противника и, пробежав у него по спине (тот падает), перекатывается к груде луков, выхватывая первый попавшийся. Что ж – уже неплохо: он вернул лук. Сангандцы не знают: чтобы вывести эфеста из строя, надо поразить как минимум одно из его сердец, желательно – левое.

Оррант выхватывает из голенища стрелы и поражает арбалетчиков. Всего у него двадцать стрел, каждая достигает цели. В него попадает еще одна стрела – совсем близко к левому сердцу, Оррант обламывает и ее. Когда стрелы заканчиваются, Оррант разделяет лук. Зажав в каждой руке по мечу, он исполняет «фонтан смерти», willжd mor, и пробивается к двери. Но Оррант все-таки слабеет, а время ускоряется – и вот удар очередного нападающего глубоко рассекает ему грудь, задевая правое сердце. Оррант убивает атакующего и высаживает дверь могучим ударом. Он оказывается в узком проходе под амфитеатром, но нападающих не становится меньше. Отступая по темному коридору, Оррант убивает всех, кто бросается на него. Один из нападающих отсекает ему левую кисть, и Оррант роняет меч. Значит, он потерял лук. Действие мидра почти закончилось. Оррант пропустил все ответвления коридора и чувствует, что сзади пустота. Он оборачивается: позади пропасть – заполненный морской водой колодец внутри острова, на котором стоит Санганд. Все еще быстро движущийся Оррант одним ударом срубает двоим из нападающих головы и, пользуясь замешательством остальных, попавших под кровавый душ, затыкает оставшийся меч за пояс и, сгруппировавшись, прыгает вниз. Когда он входит в воду шестьюдесятью футами ниже, даже ему ужасно больно – эффект мидра выветрился, а обрубок руки ударился о воду. Оррант потерял левую кисть (эфесты – амбидекстры, а потому для него это не меньшая потеря, чем если бы ему отрубили правую руку). В нем сидят два наконечника стрелы. У него в груди открытая рана; плывя, он оставляет за собой кровавый след. Но во-первых, сам он убил не менее сорока человек, а во-вторых, он все-таки царь эфестов – самый лучший воин.

Мы верим, что Оррант останется жив.


…Мальчики, выросшие на берегах Гибралтара – «Скалы Тарика», не боятся нырять с отвесных камней в море, вот и эфесты с берегов Мирны чувствуют себя в воде как дома. У них огромные легкие, и они хорошо ими пользуются. В совокупности с замечательной аэробной выносливостью в лучшие времена это позволяло Орранту проводить под водой до получаса. Но сейчас у него, израненного и уставшего, оставалось не больше десяти минут. Вода была очень соленой, и хотя такая дезинфекция хороша для ранений, глаза он мог открывать лишь ненадолго. Оррант не представлял, можно ли выплыть из внутреннего «двора» Санганда наружу, и устремлялся все глубже, ведомый призрачной надеждой найти подводный тоннель. Злокозненная твердыня, однако, вырастала будто прямо из тела утесов – нигде не было ни пещер, ни сквозных отверстий. Оррант задумался. Рука продолжала кровоточить – она восстанавливалась очень медленно: организм в первую очередь регенерировал ткани сердца; опускаться ниже было очень сложно. «Ведь отсюда должен быть выход? – спросил себя Оррант чуть не в отчаянии. – Откуда-то же берется здесь эта вода!» Море жгло ему глаза так, что, казалось, еще чуть-чуть, и он ослепнет.

Перед тем как в очередной раз зажмуриться, царь все-таки увидел выход. Шахта в центре каменного острова наполнялась морской водой через гигантское отверстие в породе, расположенное еще тридцатью футами ниже. Из последних сил опустившись на девяносто футов под водой, Оррант доплыл до хода и, проскользнув сквозь него, выплыл с внешней стороны острова. Там, осторожно поднявшись на поверхность, он направился к эскадре (плыть по поверхности он мог, практически не прикладывая усилий). На лице его играла недавно выученная гримаса – улыбка, и она была куда красноречивей, чем если бы он дал команду немедленно эвакуировать Санганд.

О, жители твердыни недооценили своих гостей. Конечно, они обстреливали Орранта сверху… но кто мог подумать, что израненный противник спасется из-под столь внушительной толщи воды? Сангандцы толком не умели нырять, совсем не понимали физиологии эфестов и, конечно, не могли предположить, на что способен царь. Поэтому, убедившись, что беглец не всплывает, они выставили охрану и приняли решение атаковать по воде, как раньше. Но Оррант, в одиночку расправившийся с несколькими десятками противников, уже знал, что делать.

Достигнув флагмана, царь поднялся на палубу и без долгих разговоров приказал половине остававшегося войска готовиться к атаке на Санганд; всего там было около шестисот пятидесяти человек. Тремстам пятидесяти эфестам было приказано отплыть на максимальное расстояние от цитадели, не выпуская ее из виду, и приготовиться к защите с помощью гиптского состава, аналог которого известен нам как греческий огонь [17]. Таким образом Оррант предусмотрел две вещи: подготовился к атаке бегающих по воде поджигателей (предположив, что носиться среди чужого огня существам из плоти и крови не так-то приятно) и в буквальном смысле слова сжег корабли за воинами, взятыми в атаку. Теперь они должны были победить.

И тогда триста солдат холодной реки погрузились в воду и последовали за своим военачальником. Нырнув в пещеру, где еще недавно плыл их истекающий кровью предводитель, они проникли во внутренние воды Санганда. Там, без труда сняв стрелами часовых, воины Орранта на крючьях поднялись по камням к входу, из которого он бежал лишь час назад (так эфесты испокон веку карабкались по скалистым отрогам Мирны). Они прошли коридором, где отступал их царь, в гигантскую залу, где бесславно погибли их товарищи. Там уже скопилось войско поднятых по тревоге сангандцев. Паника, возникшая при столь неожиданном нарушении девственных пределов Санганда, помешала хозяевам растащить эфестов по укромным ловушкам – и закончить на этом экспедицию Орранта. Вместо этого полторы тысячи боеспособных сангандцев облачились в сияющие доспехи и выстроились в церемониальном зале, надеясь эффектно разобрать чужаков по косточкам. Воины Мирны, ошеломленные и озлобленные коварством врага, не стали этого ждать: они выпили мидр и развернули «фонтан смерти». Сангандцы сопротивлялись мужественно, но шансов у них уже не было.

Эфесты истребили всех.

### 4. Ehr’quán. Начало истории

«Встречать» гостей вышло не все население замка. Санганд был велик и, подобно любому большому поселению, глубоко уходил корнями в подсобную инфраструктуру. В военном столкновении нет толка от поваров и прачек, а резать мирное население эфесты считали ниже своего достоинства. После решающей битвы в зале они группами разошлись по замку, окончательно санируяпомещения и разыскивая отряды, рассчитывавшие использовать против захватчиков знание местности. Оррант взял на себя ту часть замка, что показалась ему укрепленной лучше всего. Еще во время осады гипты заметили: внутри основного замка располагался еще один, поменьше. Возможно, в нем находился некий фортификационный центр водного города? Ведо`мый пылом битвы, Оррант отправился на штурм загадочного сооружения.

Штурм не понадобился. Эфесты более не встречали сопротивления – Санганд как будто вымер. Они достигли малого замка, прошли внутрь и рассредоточились, обнаружив, что защитники отошли и отсюда на охрану дальних подступов. Тщательно обследовав помещения, воины выстроились у высоких – в три роста – деревянных дверей с искусной резьбой, изображающей битвы, странных животных и людей. «Здесь скрываются легкие зла, отсюда оно дышит», – понял Оррант. Он толкнул створку плечом, и она плавно отворилась, будто приглашая войти в недобрую причудливую сказку. За дверью было темно, лишь свечи горели по стенам. Оррант собирался уже сделать шаг вперед, но двое воинов остановили его. Он развернулся:

– В чем дело?

– Ты ранен, царь, – отвечали эфесты. – Ты сделал многое. Теперь пойдем мы.

– Вы не можете ослушаться меня, – сказал Оррант. – Я пойду первым.

Тогда один воин возразил Орранту старинной формулой, которую проще всего передать так:

–  Ægnan is before Command, – то есть «Существование Эгнана, воплощенного в военачальнике, важнее, чем приказания этого военачальника». Оррант отошел в сторону.

Несколько эфестов вошли в двери и пропали. Вначале их голоса были слышны, но постепенно они становились все глуше и глуше, словно на них наваливалась гигантская подушка, а затем раздался звон, и мимо Орранта пролетело несколько крупных осколков, как будто кто-то ударил молотом по гигантскому зеркалу. Оррант дернулся было вперед, повинуясь военным инстинктам, но вовремя остановился.

– О Мирна! – вздохнул кто-то за его спиной.

Оррант подобрал осколок. На нем запечатлелась часть лица воина, который остановил его. Перед смертью его что-то очень испугало.

– Санганд так и будет забирать наших лучших людей? – пробормотал царь. – Они раскололи зеркало… или сами превратились в зеркала!

Орранту было интересно войти в таинственные двери, но оказаться на полу в буквально разбитом состоянии после всего, что он перенес, – нет. В сокрушенной задумчивости царь стоял над тем, что осталось от погибшего товарища, когда его осенила странная идея. Он закрыл двери и принялся изучать резьбу. Слова, вившиеся по поверхности узором, были ему непонятны, но изображения выглядели весьма красноречиво, в особенности фигура входящего в высокую арку человека с выраставшими из спины крыльями. Оррант приказал воинам ждать и отправился назад. Он вбежал в зал торжеств, где еще недавно его войско посекло упорно, но бессмысленно сопротивлявшихся сангандцев, и оглядел трупы врагов, которых эфесты, по обыкновению, сложили аккуратными грудами. Ему понадобилось некоторое время, чтобы найти Темара, и пришлось приложить немалые усилия, чтоб вытащить тело наружу. Взвалив его на плечи здоровой рукой, Оррант все так же бегом вернулся к высоким дверям, раскрыл их… и кинул Темара в тьму. Они подождали.

Постепенно комната осветилась. Внутри круглой залы не оказалось ничего, кроме осколков эфестов-разведчиков, да еще – прямо посередине – выраставшего из пола массивного зеркала в каменной оправе, инкрустированного драгоценными камнями. Обойдя человека-птицу с неестественно свернутой шеей, эфесты осторожно приблизились. Они ожидали атаки, но комната была безмолвна, хотя зеркало отражало их перемещения с некоторым запозданием, будто наблюдая. Оррантом овладели смешанные чувства. Он устал и был рад, что больше не придется ни с кем биться на незнакомой территории (он уже расплатился за наивность всеми командирами и кистью, которая никак не могла отрасти). Но вдруг Оррант понял: он ожидал, что их плавание закончится чем-то более значительным, чем захват замка в далекой неприветливой земле. «В конце концов, – подумал царь невесело, – что мы получили? Гигантский дом посреди гигантской лужи. Зачем? Потратить остаток жизни и основать здесь новое поселение? Санганд слишком далек от Эгнана, чтоб стать нашим форпостом». Царь решил отступать. И тут зеркало помутнело. Прямо в его центре открылись алые глаза и рот.

– Эй, ты! – обратилось зеркало к Орранту. Оррант резко обернулся. – Как тебя зовут?

– Я Оррант, – ответил военачальник. Охваченный любопытством, он подошел ближе к говорящему предмету. – А ты?

– Хм, – пробормотал предмет. Красные глаза закрылись, и некоторое время зеркало как будто пережевывало имя эфеста. – Оррант. Понятно. А я… ну, скажем, Speculum Sacramentum [18]. Что ты здесь делаешь, Оррант? Зачем ты приволок сюда Темара?

– На дверях был изображен человек, похожий на него, и я решил, что только таким, как он, разрешен доступ к тебе, – сказал Оррант немного растерянно.

– Остроумно, – ухмыльнулось зеркало. – Таким, как он, только живым. А этот недостаточно жив. Скорее мертв.

– Так это я его и убил, – пробормотал Оррант. – Но почему тогда ты… разрешил нам войти? И как ты понимаешь меня?

– Вам очень хотелось внутрь, – ответило зеркало с ленцой. – Иначе ты не стал бы лично таскать труп и жертвовать своими людьми. Вот я и решило вас побаловать. Я понимаю все языки, а ваш слишком прост. Да и сами вы, похоже, довольно недалекие.


– Что?! – вскричал Оррант, хватаясь за меч. – Замолчи, или я тебя уничтожу! Не для того я приплыл сюда за сотни лиг, чтоб слушать оскорбления от каменной поделки!

– Во-первых, – хладнокровно возразило словоохотливое зеркало, – ты не знаешь, как меня уничтожить, а вот мне разрушитьтебя, как и твоих приятелей, не составит труда. Во-вторых, не в твоих интересах вредить мне – ведь я единственный шанс разнообразить безрадостную и бессмысленную жизнь твоего рыболовецкого народа.

– Это ложь! – горячо возразил царь. – У эфестов нет недостатка в радости… и в смысле.

– Да неужто? – поинтересовалось зеркало и усмехнулось, довольное собой. – То-то ты поплыл черт знает куда искать на свою селезенку приключений. Знаю я этот ваш смысл. Побегать наперегонки, пострелять из лука, поплавать, побороться. Одна сублимация.

– Что? – не понял Оррант.

– Ничего, – отмахнулось зеркало. Внезапно оно стало прозрачным, как листок чистейшей слюды, и сквозь него эфесты увидели – с высоты птичьего полета – гигантский бурлящий город, не похожий ни на что виденное ими до этого. Затем изображение исчезло.

– Что это? – спросил царь эфестов тихо.

– Это Камарг, – ответило зеркало с таинственным лукавством, явно довольное произведенным эффектом. – Великая метрополия людей, самый большой город мира. Пройдя через меня, вы выйдете в Камарге.

– Почему мы должны тебе верить? – спросил Оррант с прочувствованным подозрением. – Люди оказались лживыми и подлыми, а уж вещи, созданными их чародеями, тем более таковы.

– Все верно, – с удовлетворением согласилось зеркало. – Но мне интересно, что получится, если ты со своими людьми попадешь туда.

Оррант отступил.

– Но ведь мы враги, – сказал он, не веря своим ушам. – Ты должно охранять столицу.

– Пожалуй, – ответило зеркало, подумав. – Но мне скучно, эфест. В быстром убийстве нет удовлетворения – куда интереснее открыть дорогу будущему, чтоб оно, как скорпион, убило себя само, ужалив в спину. Прощай, Оррант.

Красные глаза погасли, и перед Оррантом открылась дорога в великий Камарг. Этот день эфесты называют Ehr’quán, словом, заимствованным у гиптов и означающим «Начало истории». С этого дня начнется летосчисление Ура. Камаргиты принесут его в изуродованные человеческой хитростью колонии, эфесты вернут в Эгнан, а ничего не понимающие гипты добавят в свои хронологические системы. Конечно, и дотоле у народа холодной реки, как и у стражей подземных богатств и у людей, были способы отмечать время [19]. Эфесты отсчитывали историю от объединения и основания Эгнана, гипты – от дня завершения последнего Великого дворца, ну а люди – от даты, записанной на красном камне библиотеки Камарга (именно поэтому их история начинается сразу с 1500 года). Но именно Ehr’quán – дата, с которой судьбы всех этих народов связаны нераздельно. В истории Ура будет еще один такой день; его назовут – правда, ненадолго, – Dath’quán.

…Что ж, Оррант повернулся к отряду и выговорил:

– Я не знаю, что ждет нас. Возможно, зеркало лжет и впереди нет ничего, кроме гибели, пустоты и забвения. Но я пойду вперед.

– И я, – сразу же ответил каждый из эфестов.

– Один из вас останется уведомить остальных, – сказал Оррант, не ожидавший другой реакции. Он почему-то почувствовал, что странная гримаса, впервые увиденная на лице сангандского парламентера, помимо воли появилась на его лице.

На этот раз все эфесты молчали. Оставаться не хотелось никому. Тогда Оррант выбрал самого младшего, приказал ему вернуться и сообщить, что царь ушел, но непременно вернется, что в течение пяти лет распоряжения будет отдавать Борани, а если царь не вернется по истечении пяти лет – пусть Борани назначит по своему усмотрению наместника, пока сын Орранта не войдет в возраст. Кроме того, Оррант переименовал Санганд на эфестский манер (это название – «Cairn-ha-thyrvaet», «Дом среди предательской воды», не прижилось) и велел двум третям членов экспедиции остаться в нем навсегда. В подтверждение своих слов Оррант отдал юному эфесту свою пустую фляжку из-под мидра и, вознеся слова надежды Мирне, вошел в сумрачное зеркало. Остальные последовали за ним. Сердца Орранта бились в тревожном ожидании, но Speculum Sacramentumне обмануло. Они вышли на центральную площадь Камарга.

Если читателю не случилось провести детство и юность в пыльном уездном городке N, а затем приехать оттуда в какую-нибудь столицу, ему не понять, какие чувства охватили эфестов. Их смятение объяснялось двумя причинами: во-первых, на них никто не обращал внимания, а во-вторых, им хотелось обратить внимание сразу на все.

Люди сновали во всех направлениях одновременно, и невозможно было различить в этом хаотическом мельтешении хоть какой-нибудь порядок. Оррант скоро приметил, что никто из камаргитов не бегал туда-сюда бесцельно, хотя поначалу так и могло показаться… нет, просто у них было много разных дел. Для эфестов это было нехарактерно – они занимались чем-нибудь одним и, лишь завершив одну задачу, принимались за другую. Здесь же все происходило сразу, так, словно другого шанса закончить начатое не представится. В небе лениво проплывали существа с гигантскими разноцветными крыльями, как у стрекоз, – их поведение было понятнее всего эфестам, разве что воины Мирны не умели находиться в воздухе, а стрекозы умели и не удивлялись своему умению.

– Что же мы будем делать? – негромко спросил один потрясенный воин. Никто не отреагировал на звук незнакомой речи, кто-то нечаянно толкнул Орранта и, пробормотав что-то под нос, деловито побежал дальше.

– Историю, – ответил Оррант.

Он хотел сказать еще что-то, но передумал и замолчал.

## II. Камарг: снести голову

### 1. Энрике Валенса на том берегу

Очень странное выражение было на этом лице. Если лицо с такими чертами могло быть счастливым, то, наверное, это было выражение счастья, но человек не двигался и не дышал, то есть был мертв, и уточнить у него насчет счастья не было никакой возможности. Старик Энрике Валенса подумал было, что ему мерещится и что виноват низкий прибрежный туман, пришедший с междузе`много моря и накрывший столь знакомую рыбаку грань между небом, водой и землей. Но он был слишком стар, опытен и знал: в прибрежном тумане мерещится не только морок – существуют там вещи слишком опасные, чтоб им позволены были четкие очертания.

Энрике подтащил лодку к камням, удовлетворенно кивнул, узнав берег (а подумал-то, что заблудился в тумане), накинул веревку на камень и пошел к мертвому. Сел возле него и, тихо мыча старинную рыбацкую о волне, буре и парусе, принялся смотреть. Руки человека были сложены крест-накрест на груди, а ладони подняты к плечам и сомкнуты, как будто он сжимал в них что-то: свиток и жезл, плеть или рукоять кинжала… Энрике загляделся, раздумывая: может ли мертвый сжимать руки или все-таки успевает расслабиться? Человек не помогал найти ответ: лицо его было совершенно безмятежным. Да, понял Энрике: не счастье то было – безмятежность.

Удивительна была и одежда мертвого. По эту сторону тумана Энрике никогда не встречал черного цвета, привычного на берегах, с которых приплывал. Здесь не было ни черных скал, ни черной земли, ни черного угля, ни черной кожи, ни черных тканей. У этого же одежда чернела, как уголь. Значит, решил рыбак, он с той стороны тумана, как и я. Да только как он сюда попал – живым или мертвым? Старик уже знал, что берега без черного цвета известны ему одному. В первый раз он приплыл сюда, увидев в море непонятное изумрудное существо, переливавшееся перламутром, оно как будто направляло его курс, призывало последовать тем же путем. Тогда-то старик не раздумывая и пошел в глубь воды. Ушел в море следом за изумрудной тенью, но в конце концов вплыл в туман и сидел в нем, пока не заболела душа, пока не взмолился: «Отпусти ты меня, демон!» И лишь тогда смог вернуться, как будто оставил духа на этом берегу, исторг из себя загадку океана.

Но видно, не до конца исторг и потому часто возвращался сюда. Правда, рыбак никогда ничего не брал здесь – боялся, и выходит, боялся не зря: это был берег смерти. Вот и черный человек был мертв, хотя и не принадлежал этим берегам. «Наверное, умер не в первый раз», – почему-то подумал старик и сам удивился. Как это – не в первый? Но иначе откуда было на его лице взяться этой… безмятежности? Старик решил посидеть рядом и подумать, так ведь принято поступать с мертвыми: сидеть, провожать их и думать. Энрике даже решил, что ему не жалко было бы отдать этому в черном свою лодку, чтоб он уплыл на ней куда-нибудь, куда понесут его волны, может, по ту сторону тумана, а может – просто в океан. «В океан смерти», – подумал старик, который всю жизнь был рыбаком. Его море было океаном смерти, и это он тоже знал.

А мертвый все лежал не шевелясь, как и положено мертвому, и Валенса решил, что умирать несколько раз могут не только трусы, потому что мертвый не был похож на труса, он был похож… Тут Валенса замешкался и, немного потоптавшись мыслями на месте, перестал думать об этом, а стал вместо этого думать о многих смертях. Так вот умирать несколько раз, наверное, когда-нибудь уже и не страшно, и не больно – постепенно привыкаешь. Только все же не ко всему, продолжал размышлять Энрике. Есть потери, к которым не привыкаешь. Он вновь посмотрел на мертвого. Что он потерял, когда оказался здесь? Кого?

Но безмятежное лицо не выражало ничего, кроме безмятежности. Будто говоря: никого я не терял, плыви себе подобру-поздорову, рыбак Энрике Валенса. Старик усмехнулся, отвернулся от лежащего (почему-то представил, как тот откроет глаза, и не захотел на это смотреть) и принялся изучать туман. «Заберу-ка я его с собой обратно, на тот берег, – думал старик. – Негоже так, молодой ведь еще, вон волосы какие черные, ни одного седого… Только слишком много на нем было ран, вот он и умер». Тут Энрике все-таки вернул взгляд на мертвого и рассмотрел его попристальнее. Но на простом и красивом черном одеянии – на коже дублета и на остальной одежде – крови не было. Старик хмыкнул.

Туман переместился, и лицо мертвого человека стало от этого как будто грустным. Безмятежность ушла, будто ровный сон сменился мыслью о необходимости… необходимости… Валенса отвернулся. Это непростой человек, вдруг понял он с уверенностью, простой бы не лежал здесь один, мертвый, скрестив руки на груди, так, как будто выпал вместе со снегом времени на этот берег, но время истаяло, а он остался. И одежда непонятная. Валенса не видел такой на современных людях. Человек был закрыт своей одеждой почти полностью, если не считать непокрытой головы. Добавить плащ с капюшоном, маску и перчатки, и получится не человек, а убийца. Кусок тьмы. Эх…

Валенса вновь повернулся, мучимый любопытством: память его хоть и привыкла удерживать в своих пределах зыбкие контуры ориентиров и береговых линий, а образ черного силуэта сохранить не смогла, и ему захотелось в последний раз взглянуть на странного мертвеца.

…Взглядом, на который он натолкнулся, можно было прокладывать горные туннели. Никакой безмятежности на лице уже не было: недавний «мертвый» сидел на берегу и разглядывал Валенсу так пристально, как будто это рыбак был в ответе за берег, за туман, за океан и за то, что вокруг нет черного цвета, кроме как в волосах незнакомца и в его одежде. Как и в какой момент он сел, Энрике не уследил. Сзади не донеслось ни звука. Не хрустнула ракушка, не прошуршал песок. Ни вдоха, ни выдоха. Дышал ли он вовсе?


Старик, кряхтя, поднялся с земли. «Жив, значит?» – подумал он, не пытаясь говорить вслух. Человек тоже встал текучим и легким движением, в котором, впрочем, ощущалась осторожность – как бывает, когда не хочешь наступить на больную ногу; только чужаку, похоже, больно было везде. Чуть резче, чем надо, дернулась правая рука и принялась проверять стальные заклепки узкой манжеты на левом запястье. Плотно сжатые бескровные губы разомкнулись и вымолвили:

– Полагаю, ты знаешь, где мы, добрый старец?

Это было утверждение. Валенса смотрел в глаза мертвого и видел время, смерть и лед.

– Издалека прибыл, выходит… – пробормотал старик. – Не знаю я. Нигде это.

Он как-то даже усмехнулся внутри себя, подумав, что, если б мог, похлопал бы мертвого по плечу. Ничего, мол, разберешься. Но и эту мысль не стал додумывать Энрике Валенса, повернулся, отвязал лодку и покинул Коста-делла-Морте.

### 2. Вступление в Камарг: Nessun dorma [20]

> Yet each man kills the thing he loves,

> By each let this be heard,

> Some do it with a bitter look,

> Some with a flattering word,

> The coward does it with a kiss,

> The brave man with a sword. [21]

> The Ballad of Reading Gaol. Oscar Wilde

Населенные пункты Белой Земли были обнесены стенами, часто и не в один ряд (самым замечательным исключением из этого правила стал Эгнан, столица эфестов). Вот и сейчас мы бы и рады сказать, что перед нашим взором – вернее, перед взором всадника, раскинулся город, но радоваться рано. Перед нами стена, за нею еще одна, а прибыли мы к ним по зимней дороге (сейчас на дворе сезон, называемый «снег» [22]), в этой части точно так же обнесенной стенами, – сравнить эту картину можно с рукавом, опущенным в карман. Путнику по прибытии деться некуда, разве что развернуться и ехать назад, но по давней традиции не это является целью движущегося из пункта А в пункт Б. В нашем же случае в пункт К: за высокой стеной, где через каждую стадию установлены в башнях титанические шишки со стеклянными шарами наверху, находится величайший полис материка Ур – город-государство Камарг, названный Тысячеруким, ведь Камарг – метрополия тысячи колоний, одна из которых – Рэтлскар.


Всадник, одетый с ног до головы в черное и укрытый от света звезд обширным капюшоном тяжелого плаща, повел головой влево и вправо, озирая стену города, в несколько раз превосходившую по высоте стены, обрамлявшие дорогу. Богатство, неприступность и угрозу увидел он, увидел, как сияние звезд отражается в стеклянных шарах, – и ни одна крыша не выглядывает из-за стен. Только торчит мрачной дымовой трубой, упирается в небеса цилиндрическая башня – темно-серая в ночи, но днем (это всадник знал по прошлым визитам) видно, что кирпичи в ней из тяжкого черно-красного теста, скрепленные яичным желтком и ласточкиной слюной. Раствор этот, как и башня, был большим камаргским секретом. Всадник уважительно кивнул, протянул руку и стукнул рукоятью плети в бронзовые ворота, на которых сейчас было изображено злое лицо, окруженное подсолнухообразными лепестками. Днем лицо – если приходил его черед показываться на воротах [23] – горело алым, ведь то был образ Красного Онэргапа, которому поклонялись камаргиты [24]. Нам не видно лица всадника, и мы не знаем, что он пробормотал, глядя на красный подсолнух, – поприветствовал его, усмехнулся, нахмурился или просто задержал взгляд чуть дольше, чем сделал бы человек, видевший его не впервые.


Ворота не спешили реагировать на стук, но когда все-таки решились, одна Онэргапова глазница со скрежетом отверзлась, и в бронзовой дыре тускло высветилось мутное бельмо. Бельмо молчало: ни «Кто?», ни «Закрыто», ни «Покажи лицо» – ничто не донеслось с той стороны ворот. Молчал и всадник. Через несколько минут изучения капюшона, под которым так и укрывался от ночной прохлады пришелец, обладатель бельма что-то решил и заскрежетал рычагом, затем еще одним. Раздалась серия щелчков, как будто кто-то гигантскими железными пальцами ущипнул что-то ржавое, и огромная створка со скрипом приподнялась, открывая путь.

– Входи, гость, – проскрипел изнутри голос, смазанный не намного лучше, чем подъемный механизм ворот (что удивляло: у Камарга хватало средств на содержание парадного входа в порядке; видимо, скрипучие детали держали в хозяйстве специально, чтобы производить на пришельцев тягостное впечатление).

– Благодарю тебя, – учтиво отозвался всадник, направив огромного вороного вперед.

Обладатель бельма попятился, пропуская гостя. Всадник спешился, а ворота сами закрылись у него за спиной. Ночной гость откинул капюшон, посмотрел на привратника сквозь прорези глухой серебряной маски, а затем снял и ее. Ночное вторжение пока ненамного приблизило его к городу: он оказался в кармане между двумя впускными щитами, в своего рода привратницкой Камарга. Не миновав человека с бельмами, он не мог попасть в Камарг.

– Гильдиям, послам, колониям и знати назначено свое время прихода посреди дня, дабы сохранялся закон, – констатировал уложения бельмовладелец, – а ночью город спит и не желает, чтоб его тревожили. Тот, кто приходит ночью, всегда враг, если не докажет обратного. Для получения свободы Камарга [25]до`лжно состояться беседе.

– Что ж, пускай беседа, – легко согласился прибывший, потрепал по шее неприветливого жеребца, и тот тихо отошел к стене, где выгнул дугой упругую шею и принялся буравить взглядом стыки камней.

Договорившись, привратник и всадник направились не сквозь второй, закрытый, щит ворот, а вбок, в тело стены. Спокойствие странника свидетельствовало о том, что он не видел в камаргском законе допуска ничего предосудительного или неожиданного. Иначе и быть не могло: весь материк знал, что неприступную столицу охраняли пуще зеницы ока; в меру сил охрану Камарга копировали колонии и немногие оставшиеся независимыми города. Но что-то в этой встрече было не так. Во-первых, пришелец явился среди ночи – когда от визитеров ничего хорошего не ждут. Во-вторых, его среди этой самой ночи впустили. В-третьих, был он один, а путешествовать в одиночку на дальние расстояния даже в эти благословенные времена решались лишь эфесты, и то нечасто. В-четвертых, прибыл человек верхами, а ведь Всадников на материке уже давно не оставалось, и значит, это не мог быть Всадник. А в-пятых, странным (уже с точки зрения путешественника) было то, что обладатель двух образцовых бельм на глазах оказался женщиной… если так можно назвать согбенную старуху, обмотанную тряпьем и похожую на женщину лишь тем, что тряпье это напоминало женскую одежду, а не мужскую.

– Что ж, – нарушил молчание всадник, которому надоело, что его периодически окатывают немигающей мутью сваренные всмятку белки, – почтенная дама помогает привратникам наводить порядок? Пришла подмести полы, пока бравые защитники Камарга улеглись прикорнуть на часок-другой?

Они дошли до поворота и свернули в небольшое помещение.

– Садись, – проговорили белые бельма, указывая на скамью у стены и не реагируя на насмешку. Освещаемая всполохами жидкого пламени в очаге привратницкая не могла похвастаться другой мебелью, кроме наскоро сколоченного сиденья. Всадник отметил это обстоятельство с удивлением, но все-таки сел. Скамья жалобно хрустнула.

Привратница в несколько приемов повернулась к приезжему спиной, с явственным скрипом согнула и без того согбенную спину и принялась возиться с углями.

– Не худо бы ей обернуться… и обернуться прекрасной девой, – пробормотал всадник, прислоняясь спиной к стене и удобно вытягивая ноги. Так и не дождавшись ни продолжения «беседы», ни двойного «оборачивания», он плотнее укутался в плащ и закрыл глаза. Его поза выражала готовность перетерпеть неприятную рутину.

– Тебе надо ответить на вопросы, путник, – нарушила молчание молочноглазая старуха, не поворачивая зернистого лица и не видя, что приезжий вздрогнул, как будто его резко разбудили. – Тебе надо проявить уважение городу.

– Так задавай же свои вопросы, добрая женщина, – немного раздраженно предложил всадник, – если только уважение не заключается в том, чтоб истомить меня тут, как пирог в печи.

– По какому делу ты приехал сюда?

– Путешествую и собираю… разное.

– Ты не грабитель?

– О нет, нет. Забираю лишь причитающееся.

– Ты не убийца?

– Нет. Но пришлось и убить одного-другого.

– Ты знаешь, кто охраняет Камарг?

– Всем известно об Алой Тысяче. Доводилось слышать и о личной охране Высокого тарна, о его прославленных лучниках. Правда, ничего мне не говорили о пожилой даме со скрипучей поясницей, да и приехал я не к охранникам, сколь бы разнообразны они ни были.

– Знаешь ли ты, что за всю историю Камарг ни разу не был взят?

– Да неужто? – усмехнулся посетитель. – А медзунамский уроженец, номад Бетурубис Быстрый со своим хитроумным заклинателем камня по имени Сарти? Или прекрасноликий Гер Даэза, явившийся из Ламарры и сжегший Кемергичуть не дотла? Впрочем, ты, наверное, не знаешь об этом: тому уж тысяча с лишним лет. Не станем вспоминать и об Эзларо по прозванию «Колесница судьбы» (Джаггернаут) – он мог бы захватить город, если б не получил того, что хотел…

– Меня зовут Бабу`шка, – непоследовательно ответила на это молочноглазая старуха так, будто это что-то объясняло.

– Бабу`шка? – переспросил всадник. – С длинным «у»? Хм… Благодарю за шутку, Гвидо, – непонятно добавил он.

– Бабушка знает о Камарге все, – с горькой обидой проговорило мамалыжное лицо. Старуха повернулась к собеседнику и, тяжко опустившись на пол около очага, стала окончательно похожа на груду старых лохмотьев. – Тебе известна история города. Это часть уважения. Зачем ты здесь?

– Осмотреться, – отвечал всадник лаконично. – Кажется, мы уже выяснили?

– Ты бывал в Камарге раньше?

– Приходилось… бывать.

– Когда?

– Давно. Тебя тогда еще здесь не было, а ворота не скрипели.

– Делал ли ты зло в свой прошлый приезд?

– Я не чинил зла Камаргу. К сожалению, не могу сказать, что Камарг ответил мне взаимностью.

– Так ты здесь для мести?

Человек в черном задумался.

– Нет, – отвечал он спустя какое-то время, – я здесь по делам, а месть – это развлечение, да еще и сомнительного характера.

На сей раз замолчала старуха. Довольно долго в каморке слышалось лишь ее сдавленное, с присвистом, сопение и треск углей в очаге. Прибывший же не только не издавал звуков, но, кажется, даже не двигался.

– Ты откровенен со мной, доктор Делламорте, – заявила наконец обладательница странного имени и вперила в гостя опаловые глаза, которые по законам офтальмологии и здравого смысла не могли видеть ни самого пришельца, ни его занятий и имен. – Это тоже часть уважения.

– Доктор? Делламорте? – переспросил тот с некоторым подозрением. – Откуда ты взяла эти странные прозвания?

– Ты едешь с Берега Смерти и несешь смерть. Да и одежда на тебе цвета смерти, – охотно пояснила Бабушка. Она облокотилась о колено, подперла длинный подбородок желтым кулаком и обкатывала несуществующим взглядом глазных яблок контуры гостя – настолько, насколько их позволял проследить плащ, сливавшийся с темнотой углов привратницкой.

– А-аа, – протянул всадник, – все ясно. Камаргиты заменили боеспособную стражу на отставную ясновидящую, – он разочарованно вздохнул. – Печально. Никогда не знаешь, какую личину в следующий раз обернет к тебе упадок некогда великого города.

Старуха расплылась в довольной улыбке: похоже, пришелец ей нравился.

– Я стою целого гарнизона, – сказала она. – А ты интересный гость, и я покажу тебе, как с самого дня Избавления охраняет великий Камарг ясновидящая Бабушка.

– Пойдем, – легко согласился «доктор Делламорте» и, не поинтересовавшись «днем Избавления», проследовал за Хароном в юбке. Вопреки ожиданиям, они двинулись не обратно в коридор, а куда-то в темный угол привратницкой, где обнаружился еще один ход.

Пройдя очередным сплетением коридоров, компаньоны остановились на развилке. Вправо тянулся проход, вырезанный как будто в горном хрустале с вкраплением драгоценных золотоносных жил, пульсирующих светом. (Разного рода прозрачные материалы, похоже, пользовались большой популярностью у камаргских строителей, использовавших всевозможные слюды и стекла в промышленных количествах.) Бабушка медлила.

– Ты ждешь от меня выбора пути? – неприятно улыбнулся всадник.

Старуха стояла пнем и молчала.

– Я не пойду в стеклянный коридор, – скучающе заявил гость. – Он очень красив, но ему подобает располагаться в холмах эфестов. А следовательно, эта ловушка из детских сказок… ведет во внешний круг города и отведена для крестьян и купцов, которым не дозволено осквернять видом своих сельских физиономий парадные ворота Камарга. И твои… м-м-м… светлые очи.

Бабушка никак не показала, что эти слова могут сдвинуть ее с места.

– Вперед, почтенная привратница, – с намеком на нетерпение пояснил гость то, что не желала понять не вполне ясно видящая. – Чем скорее мы покончим с формальностями, тем спокойнее будет твоя ночь.

И они пошли вперед по очередному темному коридору, в конце которого высокого, черного и острого всадника и покосившуюся пыльную старуху, словно выметенную из-под дивана, ожидала очередная комната.

– Посидим, ночной ворон, отдохнем теперь и здесь, – проговорила Бабушка каким-то новым тоном, вошла в проем, лишенный двери, и, угрожающе скрипнув суставами, снова опустилась на пол.

– Во имя Иоганна Хризостома [26], – воскликнул Делламорте без восклицательного знака, однако проследовал внутрь и, повинуясь приглашению, расположился на высоком табурете. Другой мебели почему-то не было в заводе и тут, разве что табурет (который тоже злобно заскрипел, стоило пришедшему опуститься на него) являл собою следующую ступень эволюции мебели после страшной скамьи в привратницкой. Бабушка тем временем, будто не довольствуясь своей слепотой, обвязала глаза тряпкой.

– Так лучше видно, – пояснила она и принялась вдохновенно молчать.

Молчал и Делламорте. Испытания, связанные с необходимостью миновать стены, чтобы оказаться внутри Камарга, он принимал стоически и теперь, уперев в поперечную перекладину табурета затянутую в ботфорт ногу, поудобнее устроился и принялся рассеянно поправлять матово блестевшие в свете очередного хилого очага заклепки на левой манжете. Он ждал.

– Вижу, ты сидишь, – начала Бабушка.

– Случается со мною и такое, – благодушно отозвался «доктор» с бесконечным терпением, не иссякающим у подобных людей, когда они решают почему-нибудь смириться и склонить гордую голову перед ходом минут.

– Ты одет по-другому, – продолжила старуха.

– Подобно всем приличным людям, я имею привычку иногда переодеваться, – заметил всадник, кажется, приготовившийся как следует развлечься во время сеанса ясновидения.

– На тебе одеяние цвета ночи, как сейчас… – продолжила Бабушка, которой ничуть не мешали комментарии «беседуемого». – Но такого я никогда не видела. Это не наш сюртук… не вижу застежек… блестящие отвороты на груди, сзади длинные хвосты. Как стриж. Сидишь в глубоком кресле. Ты совсем молодой.

– Хм. – Делламорте скрестил руки, пристальнее вглядываясь в старуху, и отметил не без одобрения: – Интересно. Ты далеко смотришь.

– На тебе белая сорочка, всадник, белая, как лед, и под воротником кусок материи странной формы – как будто из ткани сделали бабочку. И вот ты тянешь эту бабочку за крылышко, и она… уже не бабочка. Она спускается тебе на грудь двумя концами, а ты вынимаешь из кармана большой орех из зеленого стекла…

– Это изумруд! – неожиданно для себя вступился за камень всадник.

– …открываешь его и достаешь маленький шарик цвета старой травы. Ты тихо говоришь «Vincerò», но в голове у тебя нет слов, а только клубится разноцветной пыльцой музыка. Я не вижу сквозь нее.

– Вот и хорошо, – подвел черту приезжий, поднялся и снял со старухи повязку. – Видишь, я мирный человек. Одеваюсь в белое, не ношу доспехов, играю травяными шариками. Пойдем? Иначе мой конь устанет ждать и для развлечения вылущит твои коленки.

Последняя фраза проняла привратницу: она ухватилась за ногу Делламорте, оперлась на предложенную им руку и поднялась с пола (доктор с удовлетворением отметил, что, вставая, адская старуха содрогнулась). Однако на этом их маршрут, похоже, не заканчивался: ясновидящая завела пришельца еще в несколько помещений, где постепенно менялись и предметы меблировки, и убранство. Пришел черед сесть на стул, потом на деревянное кресло; его сменило кресло с мягким сиденьем, а затем появилась парчовая обивка и тонкая резьба (вся эта мебель, впрочем, шаталась и ныла при исполнении своей непосредственной функции). В последней комнате, где терпение Делламорте все же исчерпалось, «беседе» предстояло продолжиться на настоящем, хоть и стеклянном троне, но всадник заупрямился и к трону не пошел.

– Довольно, – заявил он, сводя брови. – Мне надоели фантазии, сны и попытки уличить меня в противокамаргских деяниях: кажется, мы прошли уже половину крепостной стены. Я чист перед городом, как младенец, как этот ваш Высокий тарн, да ведет его за руку… кто-нибудь – кому он там сейчас поклоняется.

– Убил, – ответила старуха медленно. – Убил старика, взял две книги, потом другого, в поле, пришел к нам. Женщин считаю… одна… другая…

Делламорте протянул закованную в перчатку руку и аккуратно взял старуху за горло.

– Вероятно, благовоспитанные люди так не поступают, – заметил он, – но если мы сейчас же не пойдем назад, насчитаешь на одну больше.

Старуха замахала руками и показала – пойдем, мол. Всё. Всадник отпустил ее и повернулся, чтобы идти.

– Hexenmeister! [27] – прошипела в спину доктору Бабушка, с неожиданной стремительностью догнала его, схватила за запястье и протащила несколько шагов. Они, как добрые знакомые, встали рядом на краю обширного круглого зала, странный белый пол которого покрывала солома. – Знаешь, что это?

Делламорте медленно наклонился, всматриваясь… в лед. Да, зал был колодцем, если, конечно, можно назвать колодцем полый цилиндр диаметром с библиотеку Камарга. Всадник поднял голову и увидел далеко вверху потолок, выложенный красным кирпичом. Они действительно находились под башней Библиотеки.

– Это лед, – констатировал он с удивлением. – Я и не думал, что мы зашли так глубоко.

– Знаешь, что во льду? – спросила старуха, понизив голос до шипения.

Всадник вгляделся и увидел. Как крестьяне всего мира хранили продукты на лето: вырывали яму, закидывали снегом и укладывали слоями продукты, снег и солому, чтобы сохранить в них холод и содержимое все теплое время года, так под титанической трубой библиотеки Камарга хранились мертвые тела. Слой мертвецов, солома, слой льда, слой мертвых, солома, лед, мертвые, солома, лед… Всадник с отвращением взглянул в ужасные глаза.

– Отсюда нет выхода, – хрипло проворковала Бабушка. – Ты показал уважение городу, но наполнил все меры зла, которые мог, – и скамью могильщика, и табурет сапожника, и стул землепашца, и кресло купца, и кресло царедворца, наполнил бы и трон тарна – все они под тобой стонали и жаловались; а все-таки зло в тебе не кончалось и продолжало истекать, как ночь, и переливаться за пределы. Камарг рассмотрел тебя и нашел опасным. Более опасным, чем они, – старуха топнула ногой в лед, и из глубины колодца донесся скрежет и стон, – да, более опасным, чем все они вместе! Потому что они приходили сюда ради собственной выгоды, а ты… Ты пришел уничтожить Камарг.

Воцарилось молчание. Наконец черный гость развернулся к Бабушке и сказал ровно:

– Это правда. Я пришел уничтожить Камарг.

Тогда привратница наглядно показала, что имела в виду, заявляя, будто стоит гарнизона. Замелькали руки, взметнулось тряпье, зашептали губы, блеснула выхваченная откуда-то медная спица с позеленевшим наконечником, нацелилась на приезжего, а под ногами Делламорте с надрывом треснула земля: ледник приготовился принять жертву. Бабушка двигалась молниеносно, а противник как будто не торопился сопротивляться ей, и потому-то, когда спица полетела ему в сердце, он, защищаясь, лишь выставил левую ладонь.

Спица насквозь проткнула руку черного доктора. Бабушка отошла на шаг и склонила слепую голову набок, принюхиваясь, – яд этой спицы был смертелен, и она ждала, когда всадник завалится назад, в толщу ледяного кладбища.

Вопреки ожиданиям с приехавшим ничего не произошло.

– Так это ты, – протянула ясновидящая, как будто истинная правда происходившего открылась ей только сейчас.

– Да, – так же ровно и безмятежно подтвердил всадник. – Это я.

Легким движением он выхватил спицу из руки. Следом за ней из ладони протянулась, сопровождаемая низкой звонкой нотой, тонкая нервущаяся нитка крови, светящаяся тяжелым багрянцем. Делламорте дважды – да так быстро, что проследить за его движениями не было никакой возможности, – накинул эту нить на Бабушку и, сковав ее, одной рукой притянул кровавое лассо к себе, а другой толкнул старуху в темную трещину. Падая, та лишь бессильно царапнула ботфорт врага да махнула спицей туда-сюда – а потом как будто с облегчением рухнула вниз.

Ночной пришелец проследил полет привратницы навстречу льду и задумчиво прокомментировал:

– Все-таки не зря говорят, что узы крови – самые крепкие, – с этим он чуть отошел от предательского края расщелины-протуберанца, потер проколотую руку, отломил ото льда осколок размером с кусок сахара [28], упрятал его в возникшую из нагрудного кармана коробочку черного лака и пробормотал: «Холодное к холодному».

Обратный путь всадник проделал весьма быстро – и, видимо, отвечая его неспокойным мыслям, всюду, где он проходил, еле тлевший огонь в очагах разгорался, выплескиваясь из колыбелей, и принимался реветь, пожирая зачарованную мебель.

Вернувшись к входу, пришелец деловито перевел все рычаги в положение «мир», отвязал жеребца и, взлетев на него, проехал сквозь второй впускной щит Камарга. Теперь он оказался во внешнем кольце, где ночью жизнь замирала (впрочем, здесь и днем было особенно нечего делать: внешнее кольцо использовалось в основном для транспорта, а также для низкопошибной торговли и развлечений), а парадные ворота Камарга, сработанные лучшими мастерами гор и города, оказались впереди. Достигнув въезда во внутренний город, всадник окинул ворота одобрительным взглядом: они были высоки, широки и украшены расписными гербами всех династий Камарга, начиная от домедзунамского Телу и заканчивая теперешним Высоким тарном, чье изображение на фарфоровой пластине венчало стрельчатую арку. Тщательно осмотрев это последнее препятствие, Делламорте спешился и, положив руку на ворота, постоял несколько секунд, опустив голову и слушая, как бьется сердце цитадели. Лицо его в эту минуту было отрешенно-смиренным, как у буддийского монаха, знающего, что теперь – последний момент, когда можно еще избежать схватки, и решающего, ввязываться в нее или нет. Определившись, он легонько толкнул ворота.

– Vincerò, – обратился он к ним по имени.

Легкая дрожь пробежала по воротам, и они отворились. Теперь Камарг был открыт разрушителю. Всадник снова потер левую ладонь, взял жеребца под уздцы и вошел в город.

– Дел у нас здесь немного, – сказал он спутнику обыденным тоном: ему показалось, будто тот хочет, чтоб с ним поговорили, – разрушим тут все и поедем дальше. Но сначала овес лошади и что у них вместо кофе – хозяину: битвы с пожилыми женщинами слишком утомительны.

### 3. Продвижение: Piano, piano, terra, terra [29]

Хоть всадник, прозванный доктором Делламорте, и приехал в Камарг ночью, город не спал: здесь, в центре, в равной пропорции смешивались люди, еще не ложившиеся спать, с теми, кто уже проснулся и готовился к новому рабочему дню. Суматохи добавляли и представители других рас: эфесты зачастую не отдыхают по два-три дня, если такое у них настроение (тому способствует их могучая конституция), а гипты не спят, а ждут (когда им не надо думать или работать, они просто не думают и не работают, без труда достигая того состояния, для которого людям требуются духовные наставники и многоумные книги). При этом в Камарге, как заметил читатель, были сильно озабочены вопросами безопасности – метрополия практически постоянно находилась в состоянии войны то с одними, то с другими [30], – и поэтому в дополнение к страже на стенах и ночным патрулям внутри города действовал еще и запрет на употребление крепких напитков после захода солнца. Лишь у нескольких заведений была лицензия на увеселение граждан в ночное время. Одной из таких таверн был «Сангандский ветеран», принадлежавший человеку по имени Эзра. Эзра действительно когда-то давно – лет тридцать назад – служил в сангандском гарнизоне [31], и хотя служба его прошла бессобытийно, впечатление от несения вахты на главной башне осталось с ним на всю жизнь. «Море, море, море, – частенько говорил он очередному внимательно слушающему посетителю. – Везде океан, со всех сторон, куда ни повернешься. Океан, глубина и птицы. И вот стоишь ты на башне, и солнце светит тебе в глаза, и думаешь: плыву, что ли? Куда ж мне плыть?» Но редко кому удавалось почувствовать сполна всю глубину Эзриного переживания, и потому рассказ его обыкновенно сходил сам собою на нет, а о высоте и океаническом расположении Санганда посетителю напоминал лишь второй уровень, на котором находилась таверна и к которому вела своя дорога [32], да вид из окон на небольшой пруд с откормленными карпами.

С вышеописанных событий минуло около часа. Всадник, прозванный доктором Делламорте, не стал устраиваться на ночлег, а сидел в темном углу «Сангандского ветерана» и пил неизвестный напиток, составленный хозяином под его руководством: Эзра решил, что человеку в одежде цвета тьмы будет угождать изо всех сил – за приезжим чувствовалась непререкаемая власть, которую трактирщик за два с лишним десятка лет работы научился узнавать безошибочно. Гость тем временем мирно баюкал в кубке невероятную смесь и оглядывал посетителей, являвших собою смесь не менее гремучую. Кого только не было здесь! В основном в помещении толклись люди – коренастые медзунамцы, потомки пустынных кочевников, высокие светлоголовые ламарриане [33](некоторые из них происходили от редких смешанных браков с эфестами), наголо бритые просоленные маритимцы и белокожие камаргиты с полуголодными, полунадменными взглядами – но встречались и эфесты (один из них был из леса Гриз, он только водил по сторонам недоуменным взором) и даже один молоденький, совсем каменный гипт. Да, многие жители материка неизбежно проходили через «Ветерана» по пути от ворот в город, но никто не знал, что им есть что отмечать в таверне: о ледяном колодце рассказать было некому. Впрочем, посетители, достигавшие краснокирпичного Камарга, праздновали именно этот факт – завтра будет работа, новая жизнь и тоска по родине, а сегодня можно отметить прибытие в Морепрестольный град.

– Что ж, так и лежит? – допытывался, поскрипывая, молодой гипт у завсегдатая харчевни – человека неопределенного возраста с сероватым лицом.

– Куда ж он денется, – отвечал ветеран «Ветерана», ища что-то на дне своего кубка, явно не первого за ночь.

– Но ведь прошло довольно много лет, – настаивал гипт, елозя на табурете и грозя опрокинуться. Его нетерпение нисколько не смущало угрюмого камаргита.

– Вот тебя как зовут? – спросил он у гипта.

– Меня зовут Ниегуаллат[э]мар, – ответил тот охотно. – На вашем наречии это означает «Глубокая рубиновая жила» [34], но по-камаргски можно называть меня просто: Танкредо.

– Ну вот и давай, жила: наливай да пей, – сказал камаргит хмуро, предварительно оглянувшись, – а я тебе говорю: лежит он себе, и слава Онэргапу нашему, красному заступнику.

– Как такое возможно? – удивлялся Танкредо, для поддержания товарищеского духа опрокинувший в пищевой рот [35]кубок местной наливки, прозрачной, как талая вода. – Весь материк, и под материком, и в горах – везде знают, что он малое дитя. Еще мой отец говорил мне об этом. А ведь это было больше ста лет назад [36].

– Кх-хкх, – влажно крякнул камаргит, качая головой. – Колыбель, говоришь?

– Да, – веско ответил гипт, – именно колыбель.

– По-твоему, рубиновая твоя башка, железная колыбель плавать умеет?

Гипт ненадолго надулся, отвел назад жесткое треугольное ухо, но вскоре встряхнулся вновь и сказал с занудной методичностью:

– Борани, возникший в рукаве той же глубокой породы, что и старший брат моего отца, – то есть мать серебра пела им в одну ноту, – построил железный корабль Орранту. А ты помнишь, чем знаменит Оррант: тем, что победил жителей Санганда и подчинил его себе, и еще тем, что пришел в Камарг и открыл Библиотеку.

Камаргит отставил кубок и набычился. Вокруг замолчали и прислушались. Танкредо, почувствовав неожиданное внимание к себе, осекся, но продолжил:

– Железо плавает, когда имеет форму корыта, а колыбель – это… корыто.

Вокруг снова расслабились и принялись голосить и горлопанить.

– Дурак ты, жила, – огрызнулся мрачный пропойца. – Это у вас, каменноголовых, в голове корыто, а у нормальных людей колыбель – это корзина. А в корзине что? Дыры. А дыры что? Пропускают воду. А вода что? Накапливается и просачивается. А еще потомок Борани-Строителя.

Подумав, Гипт уточнил:

– Я не его потомок. Борани-Строитель возник…

– Да ла-а-адно, не кручинься, рудокоп, – смилостивился насупленный камаргит, не готовый выслушивать скорректированную версию генеалогии собеседника, – все ты верно говоришь, а я тебя просто за ногу тяну! Колыбель-то у Высокого Тэ железная, да только железо ее сплавлено с душой моря, и вода из уважения не проходит внутрь. Так что тарн – да придержит Праптах его чело! – будет вечно править Камаргом. На все воля Трех!

– Подозреваю, именно вентиляция и прочие требования санитарии, столь необходимые для поддержания здоровья отдельно взятого младенца, и диктуют необходимость изготовления легких плетеных колыбелей, – негромко сообщил голос из угла, и шум в «Ветеране» стих. В таверне, да и в Камарге в целом не принято было говорить длинными предложениями с использованием сложных слов. А голос продолжил: – Но в случае с «Высоким Тэ» ситуация сложнее. На всем материке нет достаточно огромной водоплавающей няни, способной перепеленать правителя Камарга, – тут в углу неискренне вздохнули и закончили кощунственную элоквенцию, – так что неудивительно, что колыбель вынуждена болтаться на волнах: по крайней мере младенец периодически омывается морем.

Воцарившаяся за столь неуважительной тирадой тишина была наполнена поначалу ужасом, а потом лихорадочными размышлениями о том, что делать – бежать к страже, кидаться на смутьяна толпой или сделать вид, что ничего особенного сказано не было… а потом все-таки потихоньку бежать к страже. Напряженное молчание прервал Танкредо: он находился в городе недолго и не понимал, в каком ключе можно обсуждать правителя Камарга, а в каком нет.

– Откуда ты знаешь? – спросил он с любопытством.

– Я Hexenmeister, – ответил человек в одежде цвета смерти (вокруг него с готовностью образовалось пустое пространство). – Мне положено знать, как связаны вещи.

Приезжий поднялся и подбросил в воздух монету. Необъяснимым образом выписав в воздухе между посетителями четыре идеальные петли, она аккуратно упала в руку трактирщику. Вслед за гексенмейстером поднялся и рассудительный хмурый камаргит, пивший с молодым гиптом.

– Стой, – сказал он с той тяжеловесной серьезностью, которую сообщает человеку алкоголь. – Говори, что еще знаешь, если не боишься говорить правду.

– Правду? – переспросил человек с улыбкой. Только тут все почему-то заметили, что из-за спины у него выглядывает красивая рукоятка меча, украшенная алым камнем. – Правду говорить… легко и приятно, но и бояться неправды все равно что ходить по улице только днем. Поэтому скажу: не думаю, что в плетеной колыбели из сплава железа «с душой моря» до сих пор лежит Высокий тарн.

– Поклеп и клевета, – пробормотал трактирщик Эзра, протирая кружки. – Если ты лжешь, быть тебе скормлену Красному Онэргапу!

Всадник поднял голову и посмотрел на потолок, а публика замерла. Ничего не последовало. Приезжий улыбнулся, а трактирщик съежился и сглотнул.

– А если не лгу, то ясъем Красного Онэргапа, договорились? – спросил чужак, решивший, видимо, не терять времени и от оскорбления царственных особ перейти прямиком к открытому богохульству. Трактирщик в ужасе молчал, а гексенмейстер продолжил: – Принимай ставки, добрый Эзра. Поставившие на меня в случае моей победы… м-ммм… войдут в царство небесное. Поставившие на него, – он указал вбок, где на стене висело настоятельно рекомендованное для всех помещений изображение Онэргапа с разверстым огнедышащим ртом, – не войдут.

Трактир молчал: это казалось наиболее разумным, и только один эфест в углу скроил пугающую улыбку (выглядело это неприятно: за столетия, прошедшие со времени Орранта, эфесты так и не научились нормально улыбаться). Всадник отправился к выходу, он уже опускал капюшон.

– Как тебя зовут, Hexenmeister? – закричал вдогонку человеку с мечом маленький гипт, соскочив с табурета. Тот оглянулся.

– Полчаса назад меня назвали тут доктором Делламорте, – ответил он. – Пускай же так и зовут.

– Я ставлю на тебя, доктор Делламорте! – Танкредо топнул тяжелой каменной ногой, на столах звякнули кубки. Делламорте без лишних сантиментов кивнул.

– Я тоже ставлю на тебя, – неожиданно заявил недавний собутыльник гипта, подошел и почтительно поклонился всаднику. – Меня зовут Апеллес.

На этот раз Делламорте задержал взгляд на собеседнике чуть дольше.

– Хорошо, – сказал он и почему-то хмыкнул. – Апеллес, говоришь…

Тут произошло странное. Апеллес обхватил себя руками, и серый плащ слетел с него клочьями, открывая взорам и без того пораженных посетителей «Ветерана» крылья у него на спине. В руках недавнего пропойцы, теперь распрямившегося и расправившего неожиданно могучие плечи, зазвенел туго натянутый эфестский лук (все знали, что такие луки [37]находились на вооружении только у личной стражи тарна [38]). Однако и нарушитель спокойствия не дремал: не успели метаморфозы Апеллеса завершиться, а красноглазый меч уже споро перекочевал из-за спины «доктора» к нему в руку и уперся острием в грудь лучника; лук же так и остался опущенным.

– Я помню День Избавления, – прошептал Апеллес, не сводя с Делламорте восторженно-яростного взгляда. – Ты имеешь все основания убить меня сейчас. Но я ставлю на тебя, всадник.

Апеллес странно сказал это «всадник», вкладывая в слово смысл, понятный только ему да человеку напротив, но публике было не до сложных подтекстов. Делламорте, дослушав лучника, понимающе склонил голову, убрал меч, надел маску, опустил капюшон и, не спеша покинув трактир, растворился во тьме… а через несколько мгновений после этого в те же двери ворвалась стража. Искали таинственно исчезнувшую ясновидящую привратницу, и «Сангандский ветеран», переключившись на новый источник сплетен, поспешил с облегчением отвлечься от происшествия этой ночи.

### 4. Натиск: Voi sapete quel che fa [39]

В Камарг, дотоле мирный муравейник, как будто всадили раскаленный железный прут – за сутки слухи разошлись от ворот волнами догадок и ужаса. К концу ночи на стенах города разместился спешно поднятый под ружье охранный гарнизон – Алая Тысяча, старинная боевая единица, членство в которой передавалось по наследству [40]. Как и всякая наследственная аристократия, Алая Тысяча в ее нынешнем состоянии была довольно-таки расслабленным объединением, но недооценивать ее не стоит: Тысячу породила военная стихия, и первым делом в руки новорожденных сыновей «тысячники» вкладывали кривые сангандские сабли – ритуальное оружие камаргских воинов, ассоциирующееся, по историческому недоразумению, с не имевшей места победой над эфестами.

Зимнее утро следующего дня застало город на осадном положении. По стенам возле шлемовидных зубцов стояли тысячники в кольчугах с узнаваемым змеистым красным узором, а стеклянные шары на шлемах горели огнем, освещая укутанное метелью и затянутое тучами небо. Жители ненадолго поднимали головы, взглядывали на небо, на стену, на тысячников, смахивали с лиц крошки нежданного снега и молчали. Все уже поняли, что раз на стены высыпала вся военная элита, враг был не за стенами – внутри. Привратница пропустила его впервые со Дня Избавления, впервые за те сто тринадцать лет, в течение которых она не допустила внутрь ни одного опасного пришельца [41].

– Снег, – сказал один из форца другому, подставив руку под маленькие хлопья. – И он не тает, а ложится на землю тканью, слой за слоем. Разве может быть такое? Испокон веку не было снега в Камарге. Даже при Хазаркаанте не было снега. Что это значит?

Второй форца промолчал, ибо имел свое мнение, но озвучивать его не хотел. Никто не мог понять, что случилось, и любой завсегдатай «Ветерана» оказался бы в центре внимания горожан, признай он, что ночью был где-нибудь неподалеку от Питейного подъема, но все эти несчастливцы как будто не сговариваясь зашили рты! Неудивительно: стража арестовала и хозяина «Ветерана» доброго Эзру, и двух человек обслуги, и кое-кого из полуночников, по той или иной причине не убравшихся с места происшествия подобру-поздорову. Так что убравшиеся держались тихо.

Эзра не мог сказать ничего, потому что ничего не знал, а воображением был обделен – он хоть и старался под пытками придумать что-нибудь связное, получилось настолько жалко, что палачи решили, будто над ними издеваются. Эзре же было тем страшнее, что при дознании присутствовало высочайшее посольство: два министра-местоблюстителя, два прæтора и собственной персоной великий визирь Джонар сед Казил. Последний ничего не говорил, а только качал головой с ласковой укоризной, и хотя это ласковое покачивание безволосой головы с прозрачными глазами, полными разноцветных всполохов, загипнотизировало и несчастного трактирщика, и вторившую ему трактирную обслугу, сказать им было все равно нечего. Тогда, выждав для приличия сутки, очевидцев пари прилюдно казнили за измену – слуг просто подвесили над огнем вниз головой, а Эзре зашили в живот змею и лягушку.

Казнь сопровождалась зловещими явлениями. Из Высокой ложи, вознесенной на длинной гибкой ноге над западной частью площади – оттуда на казни обычно смотрел местоблюститель великого тарна, отвечавший за публичные увеселения, – в конце экзекуции раздался придушенный хрип, алые бархатные занавеси раскрылись чуть шире, чем обычно, и в просвете их показалась глухая серебряная маска. Маска подняла «лицо» к отсутствующему солнцу так, как будто не пыталась найти его на небе, а настойчиво вызывала: и вот затянутое серыми снежными тучами небо принялось волноваться, бурлить, как пенный водоворот, и наконец местами обнажилось – хмурое, но чистое. Небо увидели на площади все. А пока все смотрели на небо, из Высокой ложи выпал и разбился – будь он алебастровой вазой, мы бы сказали «вдребезги», – курирующий наместник. «Это Делламорте вызвал Онэргапа» – догадался добрый Эзра, прежде чем умереть.

Спустя минуту шока, последовавшую за тем, как о брусчатую мостовую разбился курирующий местоблюститель, опомнилась стража. Им было известно, что в ноге Высокой ложи был лишь один подъемник, и, следовательно, именно в нем должен был появиться злоумышленник, если только не планировал уйти так же, как спустил жертву. Однако когда стража влетела в вестибюль подъемника, взору ее предстали два охранника, мирно спящие на полу возле шахты, и свившийся уютными кольцами на крыше кабины металлический шнур, с помощью которого и перемещали высокое начальство. Носителя маски нигде не было.

На площади же не было доброго Эзры. Как он избавился от пут, посторонних вложений в живот, как исчез с плахи – никто не увидел. Сошлись на том, что Эзру забрал Онэргап: в конце концов, не ему ли приносилась таким образом жертва, не против его ли власти злоумышляли все враги Камарга? Казнь была сорвана, а правительство тысячерукой столицы отправилось в нокдаун.

Но чем же не угодило гексенмейстеру покровительствующее божество Камарга? Почему Онэргап был его личным врагом? Загадочный «доктор», до истории с казнью персонала «Ветерана» не совершивший никаких известных публике драматических деяний, за сутки превратился в восхитительный ужас равно для детей и взрослых метрополии. Их пугал не только цвет его одеяния – хотя смутные легенды о давно исчезнувших лихих людях в таких одеждах существовали до сих пор, – и его явление связывали не только с исчезновением привратницы (которую боялись отдельно, ибо она давала пищу множеству страшных слухов). Самым удивительным в ночном госте было простое свойство: неподвластность. Он не отвечал ни перед великим визирем, ни перед советом местоблюстителей, ни перед тарном, ни даже перед Тремя; и понять, кому он подчинялся и в чьих интересах действовал, было решительно невозможно.

К вечеру покрывало слухов накрыло Камарг, как человека, дышащего над кастрюлей с горячей картошкой. Власти не контролируют ситуацию в городе, поэтому все входы и выходы запечатали (неправда: Камарг оставался открытым). Черный человек пришел с войском из двадцати тысяч эфестов и до особого знака спрятал их в тенях (и тут не было истины: в Камарге осело под сотню тысяч разрозненных эфестов, но они не имели никакого отношения к доктору Делламорте). Верховный заклинатель убил тарна, поднимает мятеж против прæторов и лично всесильного сед Казила, а с этой целью попросил о помощи какое-то северное божество (тем временем верховный заклинатель – некто Караан Дзинда, ученый в куда большей степени, чем воин, – знал ровно то же, что и все остальные: что в периметр города проник враг; никакого же северного божества не было). Гипты распечатали Дагари, и скоро всему Камаргу суждено обрушиться в тартарары (на самом деле гиптам, за исключением Танкредо, не было практически никакого дела до происходящего). Как всегда в таких случаях, понять, откуда говорившему были известны столь интимные подробности происходящего, было невозможно, да и не требовалось – Камарг с удовольствием стреножил сам себя паническим любопытством. Непонятнее и ужаснее всего было то, как пришелец думал. Эту разницу в образе думания – в самой технике мыслительного процесса – город как будто уловил в воздухе так, как мог почувствовать печальный запах жатвы или радостный аромат цвета, и сжался в ужасе, не зная, чего ожидать.

А ожидать надо было того, что обещание, данное таинственным приезжим юному гипту и потрепанному лучнику, уже выполнялось. Пришелец с Берега смерти не собирался тратить время на длительную рекогносцировку: все, что надо было знать о Камарге, он уже узнал.

Всадник появился возле библиотеки Камарга поблизости от стены, когда опустилась ночь. Было пустынно, лишь стража патрулировала улицы – искали приезжего. (В указе, прочитанном на площади через час после сорванной казни, говорилось, что город должен сплотиться, дабы искоренить внутреннюю угрозу и помочь Тысяче в обезвреживании врага. Поэтический язык указа сравнивал его с шершнем, влетевшим в пчелиный улей: «Как трудолюбивые пчелы окружают маленькими телами убийственного шершня и заставляют его погибнуть от жара их сердец, так жители Великого Камарга должны, не щадя живота, ценою своего настоящего защитить будущее, сохранить Метрополию во имя своих детей, великого тарна и Пребесконечного океана».)

Делламорте искали, но тщетно. Власти были озабочены: правление неумирающего тарна и его местоблюстителей держалось не столько на силе, сколько на страхе, но за прошедшие сутки в Камарге появился фактор, сумевший вызвать страх еще больший. Словно понимая, что выше тарна в иерархии расположено лишь живое божество, «фактор» с пренебрежением, грозившим метрополии катастрофой, дразнил это божество так, будто хотел взять на живца. Поэтому вторая ночь Вторжения – а именно таким именем назвали чрезвычайное положение дворцовые специалисты по связям с народом – была тиха непривычной тишиной. Такую можно представить в камере заключенного, которому надо выбрать: остаться внутри наедине с затаившейся змеей или выйти наружу, где его ожидает расстрельный взвод. Но у города не было выбора. Он сидел в темноте со змеей.

Пути нашего героя, гостеприимно прикрытые тьмой, были замысловаты. Справедливости ради заметим: доктору Делламорте не везде удавалось оставаться незамеченным. На мосту Преславного Алого флота [42]Делламорте неудачно столкнулся с ночной стражей и был вынужден защищаться. А ведь созидатель был один и хоть не скрывался слишком тщательно, все-таки принимал меры предосторожности: путешествуя ночью, сливался с мягким медовым светом там, где улицы освещали укрепленные на стенах фонари, и пропадал во тьме там, куда свет не добирался. Увидеть ночного татя было почти невозможно даже с городских стен. Кровавый инцидент на мосту произошел из-за вмешательства знакомого нам юного гипта, неожиданно шагнувшего навстречу Делламорте. Всего-то парой фраз они и перекинулись, а стража тут как тут… Поэтому-то путь разрушителя и отметили трупы трех караульных; теперь они, холодные и синие, аккуратно плыли трогательным гуськом по Каме к Бархатному порту, где река впадала в океан.

В следующий момент мы видим всадника, ради своих дел расставшегося с жеребцом, возле башни Библиотеки [43]. Там, в нише кирпичной стены, он обменялся парой фраз со своим вторым здешним знакомцем – лейб-гвардейцем Апеллесом. В отличие от гипта, подкараулившего пришельца самовольно, Апеллес был остановкой запланированной. Поменяли владельцев объекты: лучник получил длинный острый предмет, подозрительно похожий на карандаш (нам плохо видно его в темноте), а всадник – небольшой прямоугольник из жесткой кожи с рисунком, разглядеть который также невозможно. Встреча была столь мимолетной, что высокий человек в черном и неприметный немолодой человек в сером не успели вызвать интереса стражи; обошлось без жертв.


Апеллес отступил в темноту, а Делламорте подошел к глухой стене башни. Библиотеку давно закрыли для публики (вопреки названию это было не место, куда трепетные близорукие девы ходили корпеть над манускриптами, а древнее культовое сооружение), а двери – две арки, в одной из которой и встретились сейчас наши полуночники, – замуровали. Необходимое письменное знание в городе продавалось в бакалейных лавках, а те, кому дозволялось пользоваться бамбуковыми дощечками, свитками и инкунабулами, входили в башню через подземный ход, куда приезжему доступа не было.


Апеллес стоял под засыпанным комьями снега козырьком оружейной лавки и смотрел на Делламорте. Вот он приблизился к стене. Вот тускло блеснули заклепки на левой манжете (он откинул с плеча плащ и, кажется, расстегивает рукав). Дальше не видно. Заклепки перестали ловить свет – всадник приложил руку к стене. Апеллесу показалось, что при этом он прислонился к ней и лбом, да только зачем ему было это делать – разве что он так устал, что не мог продолжать, не отдохнув хотя бы эту долю секунды? Но с чего бы? Апеллес понял: он был ранен, в левую руку. Тем временем вспыхнули стеклянные шары на внешней и внутренней стенах – ночи исполнилось четыре часа. Делламорте пропал. Вскоре башня начала содрогаться, и Апеллес ушел: на остаток ночи у него было срочное дело.

### 5. Атака: Son lo spirito che nega [44]

Пятый, южный шар на стенах только начал перенимать эстафету у четвертого [45], когда и без того плохо спавший город проснулся: как будто у небесного свода лопнула барабанная перепонка, так резко и окончательно прозвучал взрыв. Люди, эфесты, гипты, метисы и квартероны Камарга забыли, что в городе объявлен комендантский час, и повысыпали из домов, опасаясь, что вслед за этим взорвется уже над головой, куда обрушится родной потолок.

На улице оставалось прежним все, кроме линии горизонта: теперь на ней не втыкалась вершиной в беременные снегом тучи башня библиотеки – той самой Великой библиотеки, что появилась на реке Кама еще до того, как там возникло укрепленное поселение.

Между тем кладка библиотеки была скреплена не только ласточкиной слюной и яичным желтком, но и старой созидательной силой, которую могла одолеть только другая созидательная сила, более мощная, превратившаяся в силу разрушительную. Смотрите: ведь краснокирпичная башня не рухнула целиком, рассыпавшись на куски, а была косо и чисто… разрезана наискось и пополам, как ножом. И весь Камарг ощутил себя арфой, которой чьи-то железные пальцы разорвали струны; будто несчастливый враг какого-то садиста, город почувствовал, как ему аккуратно переломили позвоночный столб. И конечно, никто из застывших в столбняке людей, задравших голову и созерцавших кроваво-красный срез башни, не ожидал, что библиотека превратится в вулкан, в последнем самоубийственном порыве изрыгающий в небеса внутренности.

Вверх летели легкие бумажные памфлеты и тяжелые окованные тома, струились развязанные свитки, гремя цепями, пушечными ядрами устремлялись в ночь стиснутые драгоценными окладами инкунабулы. Стража металась, не зная, что делать, – в грохоте и хаосе, последовавшем за усекновением шеи башни, не сразу заметили разрушение главных городских ворот – те вынесло наружу, но не аккуратно, как башню, а так, будто кто-то с корнем вырвал из земли упирающееся растение. Разнесло прилегающие части стен у дороги и изрядный отрезок стен городских; в тартарары провалился лабиринт-привратницкая. Немало тысячников погибло, но те, что остались, рассредоточились и ограничили периметр города лично, выставив перед собой, внутрь города, мушкеты, стрелявшие «жалами правды» – гибкими хвостатыми дротиками с частым металлическим оперением, очень непопулярными среди населения (и прозванными совершенно непочтительно).

Народ попятился. Да, как бы ни были хороши тысячники, как бы ни скрывали их лица вывязанные из медной нити забрала, но мушкеты подрагивали у них в руках (то ли от усталости, то ли от растерянности – командир Алой когорты находился во время взрыва на посту номер один, под библиотекой, и погиб одним из первых), и, навалившись гурьбой… зажав в кулаках по кирпичу из бывшей башни… люди наверняка задавили бы тысячу, пусть и понеся несоизмеримые жертвы.

Но цели у горожан не было, не было и предводителя. Да и будь он – куда бы он повел свою безропотную паству? За стенами метрополии ждала пустота, свистящий ветер в холодных полях. Не было в этом мире другого места назначения, кроме Камарга: это сюда, в Город, надо было бежать из мира, здесь была простая работа, простая еда, простые развлечения, простые деньги. И пускай камаргиты решили укрыться от мира на корабле, в днище которого зияла брешь (от понимания этого их отделяло несколько часов), но они хотя бы знали этот корабль. Население в панике кинулось врассыпную, а тысячники дали вслед толпе залп в воздух. Жала взлетали высоко, но в любом случае достигали человека – такая уж у них была механика. Положили еще полтора десятка человек, но кто их считал?

Тем временем доктор Делламорте, приложивший умелые руки к череде описанных разрушений, встретил остаток ночи в пустынном Монастырском переулке в историческом центре – единственном месте, где в городе никто не жил. Монахи, некогда помогавшие многонациональному Камаргу отправлять культы самых разных божеств, начиная от вездесущих Трех (Онэргапа, Хараа-Джеба и Перегрин-Ристана) и заканчивая более экзотическими, вроде Медейры, богини зеркальных отражений, покинули Камарг, когда культ Онэргапа вытеснил из столицы остальные верования – произошло это после того, как Красный Онэргап избавил город от какой-то страшной угрозы. Суть ее официально не озвучивали, да и было это больше ста лет назад.

Камаргиты так и не научились толком поклоняться Онэргапу, слишком уж странные вещи делались при его молчаливом потворстве и во имя него, но между делом позабыли прочих богов и героев. Говорили, что некогда, очень давно, в Камарге была своя религия, основанная то ли на каком-то убийстве, то ли на жертвоприношении, но помнили об этом лишь гипты, а слушать их ни у кого терпения не было. После изгнания монахов селиться в Монастырском переулке на всякий случай запретили – в светлое время суток там работали доставляемые под конвоем преступники, но на ночь их уводили, и переулок вымирал.

Зато в Монастырском горели фонари. Как раз под одним из них и расположились жеребец и его всадник. Всадник чего-то ждал и посматривал в небо. Жеребец раздраженно фыркал, беспокойно рыл снег и звонко бил копытом в брусчатку – ибо какому коню понравится, когда поблизости что-то взрывается, а он не может при этом ошеломленно шарахнуться, кося диким глазом, и сбросить седока? Всадник, будто почувствовав, как неуютно компаньону, усмехнулся и потрепал его по шее. Тут как по мановению руки эффектный фонтан книг, покидавших рассеченную библиотеку, наконец выплюнул нужное сочинение: в руки терпеливому всаднику увесисто приземлился толстый том в простой обложке коричневой кожи. Доктор скупо улыбнулся обретенному сокровищу, удобно устроил его на седле и немного полистал. Дай ему волю, он бы, наверное, так и остался в этом переулке, листая том в коричневой коже, а еще лучше – забрался бы в соседний дом и расположился со всеми удобствами в кресле у очага, изучая свое сокровище. Но некому было дать ему ни волю, ни неволю, и реализоваться уютным планам было не суждено. Поэтому всадник решительно захлопнул книгу, уронил ее в пустую седельную сумку и очередным легким хлопком дал жеребцу понять, что надо идти. Жеребец смиренно ткнул хозяина носом в плечо и, не дождавшись снисхождения, печально отправился по переулку прочь, в темноту. (Автору неизвестно, как Конь без имени [46]переносил образ жизни своего хозяина – отсутствие ночлега и сна при необходимости выносится человеком, но не одобряется лошадью. Однако жеребец стоял на ногах, всегда был в строю и оставался жив.)

Пока на заднем фоне рисуемой нами картины жители Камарга удирают от «жал правды», а алые тысячники в ужасе вглядываются в бело-серое месиво, открывшееся взору в основании разрушенной библиотеки, мы находим доктора Делламорте в Священной роще. И снова всадник выглядел безмятежным и даже праздным. Стоя под заиндевевшей, словно засахаренной, пинией, разрушитель вглядывался в кусок кожи с рисунком. Теперь, когда нам помогает свет, видно: там изображена библиотечная башня, в нее бьет молния, а с расколотой вершины вверх ногами летит к земле человек.

– Ай да Апеллес, – пробормотал всадник, – какая разносторонняя личность: сам по себе придумал карту Таро [47], да еще в опережение событий. Посмотрим, не подведет ли его медзунамская кисточка.

Однако созидатель чего-то ждал, и вскоре стало ясно, что ожидание ему прискучило. Нарисованную башню он без всякого пиетета выбросил в снег. Книга уехала в седельной суме, и даже способной занять его внимание наружной дворцовой охраны не было видно – она находилась возле ограды, а ограду он уже миновал. Тогда всадник сложил за спиной руки и прогулочным шагом отправился по засыпанной снегом дорожке, удивляясь, как снегу в Камарге удается сохранять вид хрустальной крошки. Тут гексенмейстер увидел следы небольшого животного. Всмотревшись, он отметил и характерный рисунок – как будто кто-то несколько раз провел по снегу кисточкой.

– Хм, – сказал Делламорте сам себе, – зря они перестали поклоняться Священному горностаю, – и отправился по следу дальше, углубляясь в рощу, спускавшуюся к реке.

Река Кама впадала в Пребесконечный океан, делясь на два рукава (Ка и Ма) и образуя идеальную дельту, словно начерченную Пифагором, сотворив из суши треугольный полуостров, где располагалась священная роща с дворцом. Сюда вели четыре моста – два поблизости от разделения реки и по одному в местах впадения рукавов в океан, прямо на берегу. Река вытекала из горячих источников, зарождавшихся где-то в Ртутном ущелье на востоке, никогда не замерзала и славилась приливной волной – двумя приливными волнами – на Ка и на Ма. Камарг стоял на гранитной основе, в скульптурных берегах текла и Кама, и ударявший в берег прилив шел убийственной волной против течения, сметая все живое и мертвое, что по недоразумению оказывалось в воде или поблизости. Потому-то четыре моста, относящиеся к дворцу, опускалив воду (собрать такой механизм было для гиптов детской задачей) – поднимать или разводить мосты с учетом волны было бесполезно, а жить вовсе без них – неудобно.

Доктор дошел почти до самого моста Джеба, любуясь заснеженными пиниями и магнолиями: они росли на круто уходящем вниз склоне практически параллельно воде незамерзающей Ка. Как деревья держались на скале? Входило ли это чудо в список камаргских чудес? Нам неведомо, а созидателю не важно. Когда его взгляд вернулся от реки, перед ним стояла женщина, странно и безвольно опустив руки вдоль тела, изящно задрапированного пушистым белым мехом. Делламорте немного посмотрел на женщину и обошел ее. Вернувшись в исходную точку, он сказал:

– Надо понимать, ты и есть Хараа-Джеба? Это твой снег, твой мост, твоя половина острова и твой хвост. – Он указал на мех вежливым, но точным жестом.

Женщина опустила глаза и, помолчав, молвила:

– Ты слишком умен, всадник.

– Ты оставляешь следы, ведущие к твоему убежищу. Проще только поставить табличку с надписью «К Священному Горностаю».

Женщина молчала. Всадник помолчал в ответ, а потом поинтересовался:

– Мы что ж, не будем драться насмерть? Ты заманила меня к реке, здесь твоя сила, тебе помогают стены, – он кивнул на рощу, – я не ожидал тебя встретить, а лучшие защитники этого города – неожиданные женщины.

– Нет, – ответила женщина, которой явно было проще вести разговор, отвечая на вопросы. – Я не буду с тобой драться. Ты беспощаден к женщинам, и сил у тебя больше.

– Вот и слава Джузеппе и Гаэтано [48], – констатировал Делламорте и пошел назад, на дорогу.

Хараа-Джеба ожидала чего угодно, но не этого. Ни любопытства, ни опасения; он поворачивается спиной к врагу.

– Ты не хочешь знать, зачем я искала встречи с тобой? – Голос Горностая зазвенел, как звенит он у обиженных недостатком внимания женщин всегда и везде.

– Чтобы заставить не делать то, что я делаю, – ответил сам себе черный доктор уже с дороги. – Это неинтересно.

– Не заставить! – крикнула Джеба и с поистине звериной проворностью догнала Делламорте. – Просить. Пощади Камарг.

Всадник остановился.

– Это уж как получится, – сказал он, для приличия выдержав паузу. – Нет никакой гарантии, что выйдет его… не пощадить. Но с другой стороны, кого тут щадить? – почему-то решил он пояснить. – Ведь не это жалкое население, у которого осталось ровно полторы мысли на всех? Людей, откормивших на своем теле паразитов, стреляющих в собственный народ? И те и другие совершенно никчемны… разве что город я бы сохранил. В назидание будущим архитекторам – чтобы знали, как не надо строить.

Тогда священный горностай Хараа-Джеба бросилась всаднику в ноги.

– Не губи Камарг, созидатель! – взмолилась женщина в белых мехах. – У города великая история, он породил половину колоний материка, даже преславный Рэтлскар, увидев который ты поймешь, что ради одного этого острова можно сохранить его отца – Камарг.

Всадник не стал поднимать женщину с земли, а на лице его появилась странная улыбка.

– Да что ты? – спросил он, округлив глаза. – Рэтлскар, говоришь? А где это? Покажи рукой.

Джеба, приняв его вопрос за чистую монету, принялась рассказывать героическую «Историю обретения Родины» из Полотняной книги, но всадник, предсказуемо заскучав, не стал слушать, обошел ее и вернулся на дорогу.

– Я дам тебе все, что захочешь! – вскричала женщина, догоняя его и хватая за край плаща.

– Оставь это «все» себе и беги домой, – ответил созидатель, – иначе прекрасная молодая богиня последует за ужасной старой привратницей, а я обычно с неохотой убиваю женщин, и мне страшно надоели многозначительные угрозы. Мои.

– Ты ранен. – Как всегда в таких диалогах, Хараа-Джеба не слушала обращенных к ней речей, а продолжала говорить о своем. Она коснулась скулы всадника (он дернулся) и потянулась к его запястью (он аккуратно отвел руку). – Я вылечу тебя, иначе тебе не победить Онэргапа. Помогу покинуть город тайно, по реке…

Всадник вежливо отошел на полшага назад.

– Ты не слышишь, что тебе говорят, горностай, – констатировал он, надел взявшуюся ниоткуда маску и накинул капюшон. – Так и оставайся горностаем: ты не нужна ни мне, ни городу.

Делламорте пошел прочь, не глядя более на изящного белого зверька, оставшегося, сгорбившись мостиком, сидеть на дороге. И вовремя – близилось время действия.

### 6. Контрапункт

#### Лучник: осада

В ночь, когда доктор Делламорте разрушил библиотеку Камарга, Апеллес должен был выйти на внеочередное дежурство. Лейб-гвардия состояла из уже встречавшихся нам крылатых лучников, прæторов, которых всегда было четырнадцать: новый крылатый охранник появлялся под началом блистательного Джонара сед Казила только тогда, когда умирал один из прежних. Продолжительность жизни и необходимость смерти лучников ничем не определялись, и жили они куда дольше обычного горожанина. Но все-таки время, беспристрастный жнец, не преминуло несколько раз полоснуть своим серпом и по гвардейцам, и по истечении ста тринадцати лет оставался лишь один современник, свидетель и участник происшествий Дня избавления, Апеллес, в тот незапамятный день лично использовавший свой чудесный лук, чтобы уничтожить Всадника.

Прошедшего времени оказалось недостаточно, чтоб свести Апеллеса в могилу: он все не умирал, а происшествия того страшного дня беспокоили его все сильней. Апеллесу, прямодушному и лишь затем лояльному, не давало покоя осознание того, что он, честный и могучий воин, принял участие в засаде, стал пешкой в руках подлого тирана; как трус, позволил группе вооруженных солдат уничтожить одинокого противника, и победил потому лишь, что на их стороне в самом буквальном смысле был бог. Выход этому ядовитому, обжигающему противоречию Апеллес дал, сделавшись художником: явление Красного Онэргапа и ужасающая гибель Всадника открыли в лучнике дар, и ему надо было деть его куда-нибудь, вычерпать из себя. Вот он и клал его на полотно мазками, сам растирал какие-то порошки, смешивал их с маслами или яичным желтком, экспериментировал с кожей, холстом и деревом. Рисовал, писал, а потом складывал – одну картину поверх другой – и никому не показывал, ни с кем не делился, ничего не продавал. В Камарге были зодчие, скульпторы, ювелиры и даже художники, но все они работали серьезно – строили и оформляли здания, ваяли статуи, изготавливали удивительные украшения, в общем, занимались ремеслом, а у Апеллеса уже было одно серьезное ремесло – гвардия, и ему отвлекаться на художества не полагалось.

Но Апеллес не придавал значения полагающемуся, ибо искренне считал, что уже слишком стар для этих предрассудков. Травматическое происхождение его дара вовсе не означало, что изображал он все лишь в оттенках красного, как в тот день, когда все было залито кровавым огнем. Напротив, он писал все, кроме алого божества, которое лицезрел во всем уничтожительном блеске. Торговца медными лошадками (по старой традиции их покупали всем мальчикам города как оберег от неведомой мальчиковой опасности) и молодую мамашу, задумчиво вертящую в руках маленькую фигурку, луну над библиотекой, вцепившуюся за верхушку башни, как бриллиантовая корона, холодную Моржовую гавань, реку Кама и мосты. Был у него даже портрет Джонара, разбирающего лук, – редкий момент в занятой жизни незаменимого царедворца…

Апеллес, конечно, узнал всадника и даже себе мог признаться лишь тайно, что рад этой встрече, этому появлению. Но он не мог понять, откуда тот взялся спустя сто тринадцать лет живой и относительно невредимый, ничуть не изменившийся, будто время шло мимо, а он провел его где-нибудь в сторонке на берегу, глядя, как мимо бегут года, несущие в потоке всех, кроме него. Будто не сожгло его, истыканного стрелами, огнем. Потерзавшись немного, лучник вдруг понял, что не хочет находить ответы ни на какие вопросы, а хочет на сей раз стоять, держа звенящий от натуги лук, не против всадника, а рядом с ним. Апеллес сделал для него крошечную картинку с башней, а еще нарисовал тончайшей медзунамской кисточкой то, что принес сейчас с собой во дворец, потому что этой ночью его вызвали на внеочередное дежурство.

Обычно в Соборной галерее дворцовой стражи – высоком зале, где теряющийся в тенях и дымке свод поддерживали стройные колонны, похожие на причудливые деревья, а стены были украшены приглушенно пламенеющими мозаиками гиптов, – находились лишь трое дежурных гвардейцев. Сегодня Апеллес нашел там всех: не только военных, но и заклинателей во главе с кабинетным магом Карааном Дзиндой. Пржторы стояли, сложив крылья за спиной и почтительным полукольцом окружая Джонара, возвышавшегося над ними на полголовы. За ними, как и подобало по рангу, собрались фато, великие генералы, а за спинами тех Апеллес с удивлением увидел даже некоторых форца. Видимо, дело было совсем плохо, если сед Казил принял решение не только поставить под лук всю лейб-гвардию, но вообще собрать всех, до кого смог дотянуться: такого не случалось уже сто тринадцать лет, и знали об этом Апеллес и Джонар. Лицо великого визиря было мрачно, и периодически появлявшаяся на нем сухогубая улыбка лишь усиливала тревогу. В галерее было не слишком много света, и Апеллесу показалось, что из высоких холодных теней наблюдает за ним чей-то не по-доброму веселый взгляд.

– Враг внутри, – без торжественных предисловий сказал великий визирь, сложив за спиной радужные крылья с кружевным рисунком. – Он уже на сакральном Пути [49]. Он убил Привратницу, разрушил Библиотеку и обезвредил священного Горностая: возможно, уничтожил ее. Его цель – дворец и лично тарн: покончив с властью, он вызовет на бой самого Онэргапа. И если враг победит, Камарг прекратит существование – лишившийся главной святыни, наш город и так уже оскоплен. Следом за Камаргом, средоточием сознания, заполыхает, подобно стогу сена, и весь остальной бессмысленный мир. У него могут быть союзники, поэтому, хоть все мы работаем во имя общей цели – защитить наш дом, я призываю вас не доверять никому. Задавайте вопросы, пока есть немного времени.

– Кто этот человек, любезный мой Джонар? – спросил Караан Дзинда подчеркнуто фамильярно.

– Это тот же человек, мой милый Караан, убийством которого я руководил сто тринадцать лет назад, – отвечал старший министр в тон ему, – именно его уничтожение и ознаменовало Избавление. Он Всадник. Он враг всему живому в нашем мире, и я знал это еще тогда – ведь он сделал невозможное, преодолев Пребесконечный океан. Потому тарн и отдал приказ уничтожить его. Внешне он просто человек, но человеческого в нем нет ничего – он несет разрушение и гибель, как лишенный рассудка пожар. Цели его неисповедимы.

– Помогают ли ему гипты или эфесты, о визирь? – поинтересовался Актеон, один из лучников.

– Нет, прæтор Актеон, – отвечал сед Казил. – И те и другие ненавидят его и боятся.

– Эфесты боятся его, о визирь? – повторил Актеон с усмешкой.

– Эфесты боятся его, прæтор Актеон, – эхом откликнулся великий визирь.

Высокие своды наполнились молчанием. Молчали лучники, молчали фато и форца, молчал и сам высший вельможа, лишь переводил взгляд с одного воина на другого. Апеллес вдруг увидел, что в глазах Джонара затаилось отчаяние: нынче предстояло проверить на прочность День Избавления, и старый царедворец Джонар сед Казил, радужная стрекоза, настолько же отважный солдат, насколько бессовестный интриган и манипулятор, не верил в победу. Не в этот раз.

– Как остановить его, о визирь? – спросил кто-то из задних рядов.

– Как угодно, – пробормотал сед Казил, не удосужившись назвать спрашивавшего по имени. – Заклинаниями, луками, мечами, западнями, веревками, жалами… всем, что подействует.

– Да, о визирь, – проговорил Апеллес, сам удивленный тем, как спокойно звучал его голос, – но чем его можноостановить?

Визирь перевел взгляд на лучника, и даже пропаленному бойцу Апеллесу от этого взгляда стало не по себе, как будто его командир знал, что ему нельзя доверять. «Да не дважды ли ты предатель, дорогой мой, – спросил он сам себя, – надеешься одну несправедливость исправить второй, еще более глупой?» Он уж ожидал от министра отповеди, но тот ответил ему неожиданно спокойно, с усталой рассудительностью:

– Если он поймет, пред-прæтор [50]Апеллес, что вещи, которые он уничтожает, имеют право на собственную жизнь, он остановится сам. И чем яростней мы будем отстаивать это свое право, тем убедительнее будем выглядеть и, не исключено, превозможем его. Но если ты спрашиваешь, куда его надо ткнуть мечом, чтоб он умер или хотя бы потерял сознание, – это мне неведомо.

Собравшиеся снова замолчали. Когда стало понятно, что тягостное безмолвие не родит больше ничего, Джонар раскрыл широкие слюдяные крылья, щедро взмахнул ими, поднялся к высокому потолку и слился с нарастающей тьмой. Пржторы, вздохнув, принялись проверять сангандские луки, настраивая их, как музыкальные инструменты перед концертом. Фато и форца рассредоточились на дальних и ближних подступах к дворцу, занимая боевые позиции, а заклинатели, ведомые Дзиндой, сгруппировались перед выходом к колыбели тарна. Прошло немного времени, и потолок Соборной галереи раскрылся семью красиво изогнувшимися наружу лепестками. Гвардейцы выстрелили в небо, как живой фейерверк, и разлетелись в разные стороны.

#### Всадник: прогулки по лесу

Расставшись с горностаем, всадник провел какое-то время, сидя на снегу под деревом, раздумывая о чем-то и собираясь с силами. В густой тьме ему, привыкшему к черноте и отсутствию света, действовать было удобнее. Кроме того, хоть он и не желал в этом признаваться, он очень устал (на то, чтоб рассечь библиотеку, преодолевая титаническую волю ее основателя – и его предка! – у него ушли почти все магические силы). Так прошло два или три часа.

В небе показалась птица; она снижалась. Но нет, то была не птица – у пернатых два крыла и короткие ноги, а у этой было три пары конечностей, и две пары из них могли похвастаться длиной, положенной людям. Гвардеец осматривал священную рощу Хараа-Джеба сверху. Увидеть в белоснежном царстве черного человека, похожего на лезвие из тьмы, рассекшее сияющую серебряную парчу, было бы просто, когда б не мешали ночные тени, мазками исполосовавшие рощу, – в это время суток ее освещали факелы и горящие ледяные плоды в ветвях деревьев. Миновав платан, где вошел в тень Делламорте, и не заметив врага, птица решила проверить подступы к дворцу.

Но охраны не оказалось: ни гвардейцев, ни форца, ни фато. Обеспокоенный прæтор пустил горящую стрелу в воздух. Ведь ясно, что внеочередное дежурство объявили не зря, и сед Казил даже сообщил о пути продвижения врага – почему же никого не было на священном Пути? Просто все, кого собрал великий визирь, подсознательно пытались уйти от столкновения с всадником вдали от своего «места силы» и потому сгрудились кто дальше, а кто ближе, но все же под сенью дворца или вокруг колыбели: ведь сюда враг пришел бы неминуемо. Где же враг? Лучник медлил.

Он так и не увидел бы Делламорте, а тот так и переместился бы к дворцу беспрепятственно, если бы не помощь неожиданного союзника. Всадник не ошибся, не доверяя горностаю: оправившееся от шока пушистое божество проворно взбежало по пинии и белой молнией метнулось к горлу врага, защищенному воротником, но все же не упрятанному в доспех. Хараа-Джеба была не простым зверем, поэтому на то, чтобы отцепить от себя отчаянно визжащий клубок непорочно белого меха и стальных когтей, располосовавших ткани – и одежды, и живые, – у всадника ушло несколько долгих секунд и почти все внимание. И когда скомканная серебристая шкурка, словно испорченный меховой воротник, брошенный скорняком, отлетела на землю, было уже слишком поздно: гвардеец увидел врага. Тогда, пользуясь секундной оторопью соперника, всадник отстегнул плащ и бросил его на снег. В руке у него теперь был стилет, за спиной Торн (меч с кровавым камнем [51]), а на лице маска. Лучник медленно, словно загипнотизированный этим зрелищем, стал натягивать тетиву; Делламорте же, не теряя понапрасну времени, метнул в охранника стилет – тот неосторожно завис прямо над ним. Коротко охнув, гвардеец обрушился вниз, прямо на острие уже выхваченного из-за спины меча, и – взвился в небо струей огня, словно кровавый фейерверк.

Всадник вздохнул и подобрал трофейный лук.

– Неприятно, – проговорил он негромко, – лучшего сигнала и не придумать. Кто же знал, что эти квесторывыбывают из игры с такой помпой?

#### Лучник: в полете

Гибель первого лучника увидели не только гвардейцы, вылетевшие из Соборной галереи, но и другие защитники дворца. Как ни странно, диспозицию это особенно не изменило: как и опасались осажденные, всадник находился где-то под защитой деревьев, и чтобы найти его, нужно было делать пешую вылазку, так как распознать фигуру убийцы среди теней и неясных всполохов с воздуха не представлялось возможным. Потому-то прæторы, оставшиеся на охране дворца, отрядили в рощу отряд из двух десятков форца и фато. Те, рассредоточившись, методически прочесали священную рощу и наконец на некотором отдалении увидели фигуру Делламорте – огромную и темную, будто врытую в землю. Он стоял недвижно, занятый своими мыслями, и не реагировал на присутствие неприятеля.

– Кто знает, каким ведунством он занят? – сказал один из генералов. – Возможно, планирует поджечь землю под нашими ногами. Надо вызывать стрелков!

С этими словами генерал пустил сигнальную стрелу (всадник не отреагировал и на этот раз), и на подмогу им отправились четыре гвардейца, а Апеллес и еще один капитан, Актеон, повинуясь сигнальной стреле Джонара, полетели на усиление Поста номер Один – политического сердца Камарга, где уже дежурила обычная четверка охраны. Апеллес ненадолго подлетел было к прæтору Алектриону, чтобы дать какой-то совет, но Актеон уже кричал, что нет времени, что Первый пост важнее, что он видит сигнальную стрелу от Джонара, и Апеллес, ободряюще хлопнув Алектриона по спине, ринулся к океану. Они пролетели немного, когда Актеон, доселе летевший в молчании, прокричал против ветра, трепавшего не только его крылья, но, казалось, и мысли:

– Джонар ошибся! Надо было лететь к ребятам в рощу!

– Почему это? – сердито спросил Апеллес, закрывший лицо от ветра толстым клетчатым шарфом и от этого в полете звучавший глухо. Актеон подлетел поближе.

– Потому что злоумышленник не умеет летать! Он не доберется до поста! Как? Надо было устроить засаду в роще, и он бы не прошел!

– Он пройдет через дворец! – закричал Апеллес, но шарф опять заглушил его слова.

– Что? – разозлился Актеон и подлетел еще ближе. – Опустил бы ты шарф! Через дворец? С ума ты сошел! Кто пропустит его во дворце? Никто твоему созидателю не откроет люк: циклопы слушают только Джонара!

– Никакой он не «мой», – пробормотал Апеллес, ежась на холодном ветру: это невинное обозначение принадлежности почему-то расстроило его. – Но если он правда созидатель, то что ему жала? И люк он легко откроет.

– Да что ты говоришь-то? – Актеон подлетел к Апеллесу. – Кого там зароют?

– А вот кого, – совсем тихо сказал Апеллес и коротко, но точно ткнул Актеона в грудь зажатой в кулаке стрелой. – Прости, Актеон, мне сейчас компания ни к чему.

Глаза Актеона расширились. Еще какое-то время он продержался в воздухе, несомый мистической инерцией, но вскоре крылья его обвисли и он полетел вниз, в темный океан, где змеились холодные снежные завитки. Затем произошло то, что всегда происходило, когда умирал лучник, то, что произойдет, когда придет черед Апеллеса. «Может быть, сегодня?» – подумал капитан гвардейцев, отрешенно наблюдая за гибелью товарища. Затем он развернулся и, взмахивая могучими крыльями, понесся назад.

Водительствуемые Алектрионом лучники быстро преодолели расстояние, отделявшее их от передового отряда, и, увидев, куда указывали им разведчики, не приближаясь, открыли огонь по все так же не двигавшемуся Делламорте. Немного постояв, тот рухнул как подкошенный. Вот так удача! Воодушевленные успехом гвардейцы опустились на снег и присоединились к пешему отряду. Они некоторое время совещались; Делламорте не двигался.

– Полагаю, – наконец авторитетно заявил Алектрион, – что волшба ему на сей раз не помогла. Этим лукам не может противостоять ничто! [52]

Сгрудившись, воины направились к телу Делламорте, чтобы поднять его на щиты и принести во дворец – воистину это был бы самый ценный трофей за все время существования столицы! Осторожно ступая по тихому хрупкому снегу и как будто сопровождаемые неодобрительными взглядами волглых черных деревьев, тысячники приблизились к месту, где лежал поверженный враг.

Но тела на снегу не оказалось – лишь распростертый на земле плащ в разрезах и подпалинах да несколько длинных веток. Алектрион моментально понял все и посмотрел на спутников.

– Это конец, – сказал он, взмывая в воздух. – Скорее…

Договорить он не успел. На отдалении, там, откуда они только что пришли, с дерева спрыгнула фигура – легкая и тонкая; и если глаза не обманывали Алектриона, вооружена она была таким же луком, как у него самого. Алектрион вскинул оружие, но было поздно. Череда стрел – Делламорте выпустил их со скоростью, которая сделала бы честь самому опытному гвардейцу, – без усилий рассекла на части трех лучников, по неразумию оставшихся на земле, и большую часть пеших воинов; оставшиеся были парализованы страхом.

Однако лук Делламорте внезапно иссяк, а Алектрион по-прежнему висел в воздухе – далеко и высоко – и не собирался просто так принимать смерть. Гексенмейстер пробормотал короткое проклятие: теперь придется возвращаться, ибо если оставить позади небольшой авангард генералов Алой Тысячи он мог без опасений, то открывать спину воздухоплавающему лучнику было гибельно. Быстро перемещаясь от дерева к дереву, благо помогала роща, самим существованием черных стволов и сыплющегося с ветвей снега мешавшая Алектриону хорошо прицелиться, всадник успешно ушел от трех разрушительных стрел и вступил в самый опасный ближний бой: на него одновременно накинулись шесть выживших защитников дворца. В дело пошла тактика, которую все еще витавший в небе Алектрион назвал про себя «фонтаном смерти».

# Примечания

1

Рэтлскар, Рэтлскар!

Чудный остров в воде!

Стены крепки, далеко

Несется стрела акведука.

Со мной Рэтлскар мой везде! ( вольный перевод с англ.)

2

Ибо любимых убивают все ( англ.) – цитата из «Баллады Редингской тюрьмы» Оскара Уайльда.

3

«И снова выходить – в слепой, соленый, темный океан». Джон Фаулз «Любовница французского лейтенанта». – Пер. И. Комаровой.

4

Важные для нашего сюжета аспекты истории семейства Борджа более подробно прослежены во второй книге трилогии – «Магистр».

5

Кокань ( фр. – Cockaigne) – воображаемая средневековая страна всеобщего благоденствия и изобилия, прославленная, в частности, картиной Брейгеля «Страна Кокань» (порой переводящейся глупцами как «Страна кокаина»). Подробнее о ней см. в труде Жака Ле Гоффа «Герои и чудеса средних веков».

6

Болотистая местность Камарг ( Camargue) на юге Франции по-русски пишется так же, как Камарг Ура.

7

Мы немного упрощаем здесь последовательность событий, рассказывая тот вариант истории создания Ура, который сумел восстановить Винсент Ратленд. На самом деле к моменту консолидации человеческих и эфестских племен гипты уже больше трех тысяч лет были высокоорганизованной и технически продвинутой цивилизацией.

8

Джованни Борджа, или Римский Инфант (Infans Romanus) – дитя Лукреции Борджа и неизвестного отца. Среди претендентов на отцовство называли как Педро Кальдерона, посланника Папы Римского (отца Лукреции), так и самого Александра VI или его сына – брата Лукреции Чезаре Борджа. Дитя было произведено на свет в тайне, в монастыре. Через некоторое время Лукрецию вновь выдали замуж, а в папской булле 1501 года Римский Инфант был признан сыном Чезаре от некоего внебрачного союза. Второй буллой, хранившейся в тайне долгие годы, Джованни признавался уже сыном самого папы (Лукреция не упомянута ни в одном из документов), поэтому инфанта считали сыном Чезаре (см. главу «Два Джованни» в книге «Магистр»).

9

О «Медовых кошках» можно прочесть во втором томе трилогии. Широко известна конная статуя скульптора Донателло, в 1453 году воздвигнутая кондотьеру Эразму де Нарни по прозвищу «Гаттамелата» в Падуе. Эразмо сражался за Венецианскую республику, в то время владевшую Падуей. Желающие могут посмотреть на копию этой статуи в Итальянском дворике Музея им. Пушкина в Москве.

10

Система называлась Дагари («путь» на старонижнегиптском), и ее возраст на время описываемых нами событий составлял несколько тысяч лет (к концу настоящей книги – существенно больше пяти). У людей и эфестов существует лишь приблизительная карта Дагари, а полной схемы нет и никогда не было: в разных частях Пути действовали свои гильдии проводников, ориентировавшиеся по так называемым «паутинам» – маленьким частям общей карты Дагари, начерченным в определенных местах. Общая территория, доступ к которой гипты имели благодаря Дагари, была гигантской и равнялась по площади территории Российской империи в эпоху ее расцвета – около 20 млн кв. км. Дагари была развернута вокруг трех дворцов Основания, установленных вдоль центрального меридиана Короны гиптов: Тирда, самого северного и большого (Тирд сам по себе иногда ошибочно называют Короной, но это лишь ее часть); Т[э]вар, дворца на восточной окраине леса Гриз; и Дин’ани-под-морем, подводного дворца на самой южной оконечности Дагари. Изначально Дворцы строились пятью кланами (нам известны их названия и имена глав кланов, но мы не будем утомлять читателя излишними подробностями), однако к описываемому моменту все они консолидировались под началом Дэньярри, которого читатель должен помнить по книгам «Амфитрион» и «Магистр».

11

Этот форпост был самым западным из известных выходов из Дагари и назывался Thed’wear Rydd, или «место за лесом».

12

Элементали – духи стихий: воздуха, огня, земли, воды. Как видим, Александр VI разложил мир на другие элементарные частицы.

13

Эфестский «фонтан смерти» ( willæd mor) особенно эффективен против шеренги, единого фронта, а именно так гипты попытались встретить эфестов; впрочем, фонтан с успехом работает и против фаланги, и против круговой обороны.

14

Полуубитыми (или «однажды умершими») эфесты называют людей, у которых по какой-то причине – чаще всего, конечно, в бою – перестало работать одно из сердец. Такие эфесты неспособны продолжать битву и должны покинуть ряды воинов. Единственным известным исключением из этого правила был царь Нази Трехсердый (у которого на самом деле сердец было столько же, сколько и у обычного эфеста, то есть два).

15

Так называемое «голубое пятно», отвечающее за тревожную реакцию на стресс. Помимо этого мидр стимулирует специфический выброс катехоламинов, особенно норадреналина.

16

Конечно же, эфест Оррант не мог знать, что приблизительно за пятьсот тридцать лет до описываемых событий (для удобства везде здесь мы используем летосчисление Камарга) точно в такую же западню угодил верховный Заклинатель Камарга по имени Сарти. Сарти стал главным Заклинателем после того, как город – тогда еще не имевший сколько-нибудь важного названия – захватили кочевники из Медзунами. Сам потомственный кочевник и фаворит предводителя медзунамцев Битурубиса, Сарти знал, как опасны неудержимые племена, и поэтому окружил город, названный им Кемерги, стенами. Спустя сравнительно недолгое время в Кемерги прибыло посольство из Ламарры – отдельного, далекого и дотоле неизвестного поселения людей. Сарти, недоверчивый, как все варвары, убил всех членов посольства, кроме одного; а с этим оставшимся он, собрав войско из десяти тысяч человек, двинулся на Ламарру. Это был очень длинный переход, и до Ламарры, находящейся далеко на севере материка, дошли не все люди. Придя к городу, Сарти убил оставшегося ламарца – дабы тот не распространял слухов о судьбе своих товарищей – и приготовился к осаде, но довольно быстро двери города открылись, и его вместе с другими генералами пригласили внутрь, чтоб обсудить условия капитуляции. Лишь внутри Сарти узнал, что Ламарра (в которой на тот момент уже был институт гражданства, а людям давали фамилии) снабжалась всем необходимым по морю через удаленные запрятанные в скалах доки и что, конечно, никто не собирался ему сдаваться. Семья Даэза, руководившая Ламаррой, посредством несложных манипуляций с Сарти выяснила, какая судьба постигла их мирное посольство, после чего, рассвирепев, отдала Сарти и его военачальников «глубине» – на скользящих плоскодонных лодках кемергцев вывезли на «Лицо Льда» ( Faccia – так назывался кусок ледника, находившийся на расстоянии ста миль от Ламарры) и там, пробурив во льду лунки, утопили. После этого Гер Даэза, сын правителя Ламарры и второй претендент на трон, собрал двадцатитысячное войско, двинулся на Кемерги, осадил, захватил и наполовину сжег, после чего заново отстроил город и, переименовав поселение в Камарг, назвал «южной столицей мореходной империи Ламарры». На этом история Камарга, конечно, не заканчивается, но мы не имеем возможности рассказать здесь ее полностью. Важно, что камаргиты до сих пор морщатся, если назвать Камарг «южной столицей».

17

Греческий (жидкий) огонь – придуманная византийцами горючая смесь, использовавшаяся в морских сражениях.

18

Священное зеркало ( лат.).

19

Читатель заметил, что при указании на промежутки времени мы не пользуемся обозначениями, отличными от наших, шумерских. Если использование в тексте футов и лиг помогает нам прочувствовать, что эти системы счисления в разных культурах, то время едино для всех, хотя, как мы совсем скоро уже выясним, и идет в разных местах с разной скоростью.

20

«Никто не спит» ( ит.). – первая строчка и название арии Калафа из оперы Джакомо Пуччини «Турандот».

21

Любимых убивают все,

Но не кричат о том.

Издевкой, лестью, злом, добром,

Бесстыдством и стыдом,

Трус – поцелуем похитрей,

Смельчак – простым ножом. – «Баллада Редингской тюрьмы». Оскар Уайльд. – Пер. В. Топорова.

22

В ойкумене Камарга принято было деление на четыре сезона: «сев», «цвет», «сбор» и «снег»; надо заметить, что сезон «снег» имел в Камарге чисто номинальное значение, так как климат города был очень жарким. (В Рэтлскаре, как, наверное, помнит читатель, был только один сезон: «фол», называемый иногда также «о#тун»).

23

Впускные двери Камарга были сработаны по тому же принципу, что и в большинстве гиптских поселений – это были не створки, а два гигантских поворачивающихся щита, нанизанных на подземную ось и состоявших из трех сегментов разного размера. Щиты располагались друг за другом и вращались противоходом, чтобы пробить их одновременно было невозможно. В случае осады оператор проворачивал оба щита так, чтобы напротив тарана всякий раз оказывался не пораженный доселе участок, поэтому взломать гиптские ворота было практически невозможно. На сегментах красовались разные божества: на одном Красный Онэргап, на втором Перегрин-Ристан, на третьем Хараа-Джеба. Знаменитые парадные ворота Камарга, ворота Победы, располагались за впускными щитами и отделяли внешний укрепленный круг города от внутреннего.

24

Для нас важен сейчас лишь пантеон Камарга. В него входили три основные божества: Красный Онэргап, покровитель огня (часто изображаемый в виде огненной монеты с множеством рук), Перегрин-Ристан, повелитель вод и ветров (он не имел формы, а представляли его как корабль с надутыми парусами и нарисованным на носу глазом), и Хараа-Джеба, царица снега, лесов и всходов (та, в отличие от коллег, выглядела как обычный геральдический горностай). В многочисленных легендах людей фигурировали и прочие мифические персонажи, зачастую связанные с базовой троицей сложными семейными узами; отдельного упоминания заслуживает разве что Праптах, то ли отец, то ли старший брат упомянутой триады и покровитель власти, воплощенной в тарне. Эфесты, как мы знаем, были своеобразными монотеистами и поклонялись лишь Мирне, представляемой в виде простой эфестянки с кувшином в одной руке и весами с двумя сердцами в другой. Гипты не поклонялись сколько-нибудь конкретизированным началам, полагая, что и жизнь, и окончание их существования принадлежат «Mathr» (переведем это слово как «толща» или «глубина»).

25

То есть право перемещаться по Камаргу невозбранно – аналогично, скажем, знаменитой freedom of London – свободе любого человека перемещаться по Лондону.

26

Иоанном Хризостомом звали австрийского композитора Вольфганга Теофила Моцарта.

27

То есть волшебник, дословно «повелитель колдунов». Мы уже не можем установить, как именно это звучное немецкое слово проникло в язык людей Камарга.

28

Лед, уложенный под библиотекой Камарга, был не простым, а одушевленным – был это злой лед, желавший смерти живым существам и доставленный сюда в незапамятные времена из Ламарры, с Faccia. В Камарге лишь суровая волшба удерживала его на месте, заставляя исполнять приказания хозяев.

29

«Тихо, тихо, над землей» – строчка из арии Дона Базилио «Клевета» из оперы Россини «Севильский цирюльник».

30

В последние два века Камарг в основном вел войны с независимыми человеческими поселениями, а с эфестами и гиптами – если не считать некоторых периферийных стычек, на которые стороны закрывали глаза для всеобщего блага, – хранил шаткое перемирие. Воевать с эфестами было бессмысленно: около трехсот лет назад они без особенного труда завоевали Ламарру, и если одну столицу эфестов Камарг еще мог попытаться взять приступом, то мобилизовать столько умелых воинов, чтоб атаковать одновременно два протектората непобедимых эфестов, да еще разнесенных столь далеко друг от друга, было невозможно (к тому же Раки, царь разочарованного народа, был великий чародей и умел защищаться от камаргского волшебства). Гипты же хотели только одного: чтоб их оставили в покое, и после того как выяснилось, что подземный Путь этих угрюмых работников горы опутал практически все колонии Камарга, метрополия была более чем рада предоставить им этот покой в обмен на запечатанные выходы из Дагари.

31

С тех стародавних пор, когда Оррант взял штурмом Санганд, многое изменилось: на момент нашего рассказа эта морская цитадель контролировалась объединенным контингентом эфестов и камаргитов. Обычно высокомерные и немногословные эфесты в Санганде вели себя на удивление дружелюбно, памятуя о том, с какого унижения начиналось их присутствие здесь, и всякий, кому удавалось завоевать их расположение в твердыне посреди вод, пользовался им неизменно до самой смерти.

32

Читателю не следует думать, что архитектурно Камарг повторял средневековые европейские города: в нем было много такого, что в нашем мире увидеть можно лишь изредка.

33

Завоевав Ламарру, эфесты рассудили, что места хватит всем, и не стали изгонять оттуда человеческие семьи, если только те не желали уйти сами. После того как редкие попытки восстаний были жестоко и эффективно пресечены, выяснилось, что сосуществование двух культур вполне возможно: эфесты были нелюбопытны, не слишком притязательны и не стремились навязывать завоеванному народу свое общество, а впоследствии и вообще дали людям полную свободу передвижений.

34

Гипты легко овладевали языками людей и эфестов: на это у них было, во-первых, много времени, а во-вторых, их собственный язык имел чрезвычайно сложную структуру и состоял из двух практически независимых, но в равной степени развитых наречий. Эфесты не любили говорить на языке людей и ограничивались всегда максимально короткими фразами. В принципе же за несколько столетий, прошедших с даты Ehr’quä n, доминирующим языком материка стал камаргский диалект.

35

У гиптов нет системы пищеварения в обычном понимании. Действительно, звукоизвлечение у них происходит за счет работы разговорного рта – одной из немногих чисто органических частей, но пищу (мелко раздробленные минералы) они принимают через отверстие, расположенное где-то на стыке головы и шеи.

36

Память гиптов устроена весьма странно, и они способны воспринимать исторические последовательности лишь в наиболее укрупненном виде, а лучше всего – через привязку к своим собственным кланам и предкам (которые в строгом понимании не предки их, но учителя). За все время существования материка и его истории прошло всего около пяти поколений гиптов, из которых первое было доисторическим, а второе (к нему принадлежал уже упоминавшийся Дэньярри) участвовало в строительстве дворцов Основания.

37

Строго говоря, то были не совсем эфестские луки. Задолго до описываемых событий эфесты захватили в плен верховного заклинателя Камарга по имени Шорбан Старый. Шорбан был могущественным кудесником и научил эфестов оснащать луки монументальным заклятием заточения. Теперь вместо деревянных стрел они испускали туго сплетенные души побежденных в бою – души эти столь сильно стремились на свободу, что на пути своем разрушали все без разбора и усилия; правда, чем больше созданий убивали из лука, тем свободнее становилось в нем душам и тем слабее он делался. Как ни странно, до того как эти луки попали в метрополию с очередным походом эфестов, в Камарге не умели делать оружие такого типа (от экспедиции Орранта остались только раскрученные луки в виде двух кривых сабель). Однако людям в одной из редких побед над эфестами досталось только пятнадцать raszany bogan («дуга мертвых» – так называли магический лук в Камарге), и если они смогли перенять у эфестов технологию изготовления луков, то секрет заклятия, использованного Шорбаном, умер вместе с ним.

38

Личная стража тарнов состояла из гвардии (четырнадцати прæторов), пяти министров-местоблюстителей, составлявших Высокий Совет, и великого визиря, также известного как «рука войны» (второй рукой тарна была «рука расцвета», и ею был верховный заклинатель с собственной иерархией). Пржторы (они как раз и были лучниками, а Апеллес одним из них) подчинялись великому визирю и через него Высокому Совету, а каждому прæтору в свою очередь подчинялось от трех до семи великих генералов-фа`то. У тех на службе состояло до пяти «непобедимых стай», во главе каждой из которых стояли фо`рца, руководившие еще некоторым количеством «кровоначальников». Дальнейшую военную иерархию Камарга мы опустим.

39

«Вы знаете, что он делает» – строчка из «Каталожной арии» Лепорелло из оперы Моцарта «Дон Жуан».

40

Алая Тысяча складывалась из числа кровоначальников, всех форца, фато и прæторов, хотя последние, конечно, выходили на стены лишь в крайнем случае.

41

Некоторым камаргитам памятен был случай, когда старуха гостеприимно приняла приветственный отряд, прибывший из молодой и амбициозной провинции Лаго. Она впустила внутрь двух воинов, через некоторое время еще двух и продолжала так попарно впускать молодых и статных лагосцев, пока они не закончились. Каждая новая пара входила вслед за приветливо улыбавшейся старухой, ожидая встретиться с прошедшими знаменитую «беседу» товарищами, но не тут-то было… Привратница рассмотрела лагосцев, побеседовала с каждым от капитана до солдата и не допустила внутрь ни одного. На следующий день из парадных ворот, с грохотом разломившихся макабрическим веером, изверглось несколько карательных «стай», ведомых фато-алым тысячником; из Бархатного же порта к берегам провинции Лаго вышли три тяжело вооруженных флагманских корабля – «Господин наш Онэргап», «Мастер тихой заводи» (то есть тарн) и «Анчар», несшие баллисты, стрелявшие живым льдом. Совместными усилиями наземные и морские войска столицы перенесли Лаго из реальности прямиком на страницы учебника истории, а Камарг пополнился знаменитыми лагосскими столовыми алебастрами и большим количеством рабынь в возрасте от семи до семнадцати лет; все они были красивы. Мужчин, стариков, женщин, детей обоего пола и недостаточно красивых молодых лагосок камаргиты, не долго думая, извели, а ту часть земли Лаго, которую не сожрал живой лед, перепахали и засеяли горькой солью. О том, что как-то мирным днем сева (см. сноску на с. 39) в Камарг хотел войти лагосский отряд, жители узнали лишь месяц спустя, когда глашатай объявил с крыши библиотеки, что провинции Лаго больше не существует.

42

Этот мост, перекинутый через реку Ка, располагался внутри второго кольца стен Камарга и был основной торговой переправой. Путник, двигавшийся с востока Камарга на запад, вначале пересекал Ка по мосту Преславного Алого флота, а затем, пройдя несколько километров, проходил по мосту Тысячной Битвы, перекинутому через Ма.

43

Библиотека располагалась практически точно в центре Камарга.

44

«Я дух, который отрицает» – первая строчка арии Мефистофеля из оперы Арриго Бойто «Мефистофель».

45

Речь идет о внутренних шарах: пятый шар освещал священную дельту Камы, а соответствующие ему внешние шары – вход в Бархатный порт. (Десятого внешнего шара, правда, не существовало, ибо в Бархатном порту всегда и так горели разным цветом сотни светильников и факелов.) Издревле на внешней стене Камарга стояли шестнадцать ярких светильников, заключенных в хрустальные шары (светили они в основном вверх, поэтому издали путники всегда видели колонны света, поднимавшегося от Камарга), а на внутренней – восемь таких же по конструкции, но более мощных. Каждый из шестнадцати внешних светильников светил в полную силу час (в пересчете на привычные нам единицы), и еще полчаса до и после своего времени вполсилы; каждый из восьми внутренних светильников светил два часа в полную силу и вполсилы еще час до и после своего времени. Днем свет, источаемый светильниками, был зеленым (за счет медного купороса, который здесь производили в избытке), а ночью кроваво-красным (благодаря хлориду стронция, который поставляли гипты). Правда, светильники были так ярки, что обслуживали их слепцы, а селиться или вести торговлю в их близости можно было лишь под специальными защитными навесами. В камаргском не было одного понятия для всех часов: шестнадцать часов дня назывались зелеными, ночи – красными; у каждого из двухчасовых промежутков, отмеряемых на внутренних стенах, было и свое название (например, «час молочников» [suut], «час переправ» [tasym] или «прогулка собаки повелителя» [kaen]), причем первые и последние полчаса каждого называли соответственно ранним и поздним временем этого промежутка. Про жителей внутреннего кольца стен (тут, конечно, селились в основном аристократы и купцы) говорили, что они живут внутри времени, про жителей участка между стенами – «в межвременье», а про остальных говорили просто: «внешние».

46

Делламорте, одинаково нежно относившийся к своим сокровищам – мечу и жеребцу, назвал их с предосторожностями. Имени жеребца никто никогда не слышал, а меч его носил имя Торн (слово, переводящееся с английского thorn как «шип», наверное, напрасно будет ассоциироваться у читателя с организацией, описанной в книге «Магистр»).

47

Карта «Башня» относится к старшим арканам эзотерической карточной колоды Таро. Вне зависимости от варианта колоды в основе ее символизма лежит история о Божьем наказании за попытку строительства Вавилонской башни. Чаще всего изображают высокую башню, разрушаемую молнией. С верхушки ее летит вниз головой человек (или два).

48

Джузеппе Верди и Гаэтано Доницетти.

49

То есть на пути от Священной рощи Хараа-Джеба до дворца тарна.

50

То есть «капитан командиров».

51

Или bloodstone.Меч этот Делламорте получил давно – еще в бытность Всадником. Он был выкован гиптами, а в рукояти его красовался так называемый ani’drhad, или «пожиратель камней» (мы для простоты называем его bloodstone). Около трех тысяч лет назад гипты открыли одну жилу ani’drhadи принялись разрабатывать ее, восхищенные красотой камня. Через некоторое время, когда выяснилось, что «пожиратель камней» заставляет их самих распадаться на куски и истекать черной кровью, доступ к жиле был закрыт, а разработка «кровавого камня» запрещена под страхом изгнания из Дагари. Существовало лишь два изделия, в которых был использован этот загадочный минерал, – меч Делламорте и доспех высокого тарна Камарга; толком не известно, кто именно сработал эти предметы. Хотя bloodstone был вреднее всего для гиптов, ни людям, ни эфестам он особенно не нравился, так как отравлял кровь противника, лишал его воли к сопротивлению и победе и рубил всегда так близко к сердцу, как мог.

52

Алектрион не был бы так уверен, если бы знал историю о неудавшемся пленении эфестами Уго. Но он не знал ее: в обучении гвардейцев большая часть времени отводилась физической подготовке, а не изучению гуманитарных дисциплин.