# Магистр

Анна Одина, Дмитрий Дикий

Пекин, год 1900. Головорезы-повстанцы берут штурмом европейский приют, почему-то не сумев уничтожить одного из воспитанников. Винсент Ратленд, специалист по выживанию, покидает Китай и делается специалистом в совершенно других науках и искусствах. Его оркестр слушает вся Европа, в России он находит следы матери, а в таинственном Рэтлскаре память об отце. Герою встретятся и последний великий алхимик, и нервный австрийский художник, и боевитый итальянский социалист, и целый международный отряд убийственных эзотериков, но у потомка Брюсов и Борджа есть на них управа – Управляющая Реальность, Ур. Одна беда: мир катится к войне, и кое-кому все равно придется погибнуть…

> To my Father


## Что произошло в первой книге «Амфитрион»

Замок Хатива нервировал молодого человека, парализовал сознание, беспомощно метавшееся среди камней толстых тысячелетних стен. Он кинул тонкую черную папку на стол.

– Вот, – сказал он, тщательно выговаривая слова, будто надеясь найти в этом процессе успокоение и замедлить бег мыслей, – здесь все, о чем вы просили, и еще кое-что. – Он взъерошил волосы левой рукой. Правую как магнитом присосало к заветному карману. – Должен заметить, – продолжил он, – что ваша организация и впрямь мастерски заметает следы.

Его собеседник чуть приподнял брови и еле заметно склонил голову. Манера эмоционально бросать вещи на стол его положительно не устраивала, но пока ему было интересно посмотреть на развитие событий.

– Необычайно лестно слышать такую характеристику из ваших уст, Фуке. Однако, как вы выразились, «заметание следов» всегда казалось мне малодостойным и скучным занятием. В первую очередь, пожалуй, из-за формулировки – она слишком напоминает популярные сказки о лесных животных. Что до… нашей организации, то она просто чисто работает. Ничего не приходится «заметать».

Молодой человек, названный Фуке, нервно улыбнулся.

– Видимо, так оно и есть, господин магистр, – признал он. – И все же мне удалось кое-что разузнать о вашей компании. Соблаговолите ознакомиться с первыми страницами в папке.

– С радостью сделаю вам приятное, Фуке, – искренне согласился человек за столом, – и соблаговолю, – последнее слово он произнес так, что молодой человек невольно поежился.

Магистр пробежал глазами по диагонали первые две страницы, после чего закрыл папку и, сложив домиком тонкие пальцы, поднял безмятежный взгляд на своего гостя.

– Проницательно, – признал он с весельем в голосе. – Чего же вы теперь ожидаете? Все это, милейший, дела давно минувших дней.

– Последнее описанное там «дело» произошло всего лишь год назад… – пробормотал молодой человек.

– У всех разные отношения со временем, – философски заметил магистр. – Для вас год – это недавно, а для меня – иная геологическая эпоха. Все зависит от насыщенности жизни.

– Вы циник, манипулятор и убийца! – закричал молодой человек, внезапно потеряв контроль над собою с такой легкостью, с какой с горячего молока сдергивают остывшую морщинистую пенку. Выхватив из-под полы револьвер, он четыре раза выстрелил в хозяина замка.

Магистр с аккуратным изяществом повел рукой, а затем показал ее Фуке. Тот увидел: меж пальцев его противника, сложенных на манер ладони Будды, были зажаты пули. Фуке шумно вдохнул.

– А ведь вы так хорошо шли, – с сожалением сказал человек за столом и выпустил в воздух голодно жужжавшие кусочки свинца.

Фуке упал.

## 1. Букентавр, кароччо и тиара

> – Mariachi.

> – ¿Cual?

> – El[1].

Москва осталась далеко впереди. Забудьте о ней, насколько это возможно, и вместо серых непрозрачных вод Москвы-реки представьте другие серые воды, подпирающие волнами край земли. Эти волны кажутся холодными даже несмотря на то, что стоящий над ними город залит солнцем. Вода в больших количествах человеку и вредна, и враждебна: если вглядываться в нее как в бездну, можно увидеть ее безмятежную, чужеродную душу и испугаться насмерть. Попытаемся же вглядеться и не испугаться.

Представьте теперь, как зимней порой на эти воды налетает снег. Мало кто – разве что жители города, нависшего над волнами, – видел, какими беззащитными тогда становятся узкие набережные, широкая площадь, соборы, мостовые и мостики под этим пусть недолгим снегом. Представьте этот город во времена купцов, отправлявшихся отсюда на покорение рая, а если и не рая, то выстланного шелком пути и неведомой желтой страны, обнимающей уже совсем другие неприветливые воды – на другом краю земли, на востоке. Представьте дремлющую до поры чуму, заразу и миазмы, таящиеся в роскошных тканях, пастозные лица, побелевшие от страха, богатства, сырости и неизменных масок – столь же естественных здесь, как черные плащи с крылатками, плоские треуголки и укрывшаяся в складках одежды сталь.

Представили? Теперь повернитесь к морю спиной. Для ориентации на местности важно, что крылатый лев, животное покровителя города евангелиста Марка, сидит на колонне справа от вас; если проследить направление взгляда каменного хищника, можно увидеть: смотрит он вдоль побережья, мимо Дворца дожей, угол которого почти упирается льву в каменный бок. Мы сориентировались в пространстве, понимаем, в каком месте стоим, и можем отвлечься теперь от камней Serenissima – Светлейшей Венеции.

Итак, серая непрозрачная вода у вас за спиной, и если закрыть глаза и не обращать внимания на белый день и людскую речь, можно попытаться услышать ее. Если вам мешает гомон площади – обернитесь к воде снова, не открывая глаз. Идите вперед, сколько сможете, до самой кромки мостовой, только осторожно, чтоб не упасть – если не в воду, то в закрытую синим чехлом гондолу. Остановитесь. Напомним: слева и сзади от вас – Дворец дожей, почти тысячу лет правивших этой новой Атлантидой, республикой, пристегнутой к берегу почти символически. Теперь представьте, как дож в смешном красном колпаке, похожем то ли на рог, то ли на башмак, и в мантии цвета, называемого «венецианским алым», покидает дворец, в сопровождении всех этих Орсеоло и Градениго обходит вас справа и церемониально погружается на галеру.

Можете открыть глаза и купить мороженое – ведь вам предстоит представить еще очень многое. Например, чудовище Букентавра, или по-местному – Бучинторо. Но перед тем как воображение нарисует у вас в голове помесь Буцефала с его великим наездником, почувствуйте все-таки ее, эту серую, холодную, высокомерную воду.

Вы летите над нею – низко, очень низко, так, что до вашего лица доносит брызги, и всматриваетесь в волны, проникаете в них взглядом, и очертания еще совсем недавно залитого солнцем берега наконец пропадают за вашей спиной… за вашим радужным хвостом, и вот вы уже внутри. Воздух остался наверху, вы поднимаете голову и видите его, видите золото солнца, искрящееся в прозрачном пространстве дня, но день вас не волнует. Вам важно то, что внизу, ниже, ниже… дна не видно, но вам туда, во тьму.

Что призывает вас? Какая гибельная сирена? Serenissima? Чего она хочет? В темной глубине почти ничего не видно, но зов – беззвучный, неотторгаемый, собирающий все желания и помыслы в один мощный канат, – тянет вниз так, будто на сердце повесили гирю.

Вперед же: вглядимся и не испугаемся.

* * *

Эта история началась во времена, когда несколько честолюбивых испанцев из благородного, но не особенно богатого валенсийского рода с острой фамилией Ланцол устремились вслед за своей звездой на щегольской формы полуостров-ботфорт, расположенный не так и далеко через море от родного кулака Пиренеев. Беспринципность этих искателей славы проявилась еще в Валенсии, где один из Ланцолов прямо в собственном замке Хатива коварно погубил королевского посланника. Но не сказать, что окаянные авантюристы, разбойники, убийцы и отравители-валенсийцы, взявшие власть в Папской области с Вечным городом в центре наглостью и натиском, как женщину, так уж сильно оскорбляли благочинный фон описываемой середины второго тысячелетия от Рождества Христова. Почему же это стало возможным? А вот почему.

К концу Средневековья вера изнемогла под тяжестью служения политике, которую уже давно пытались взвалить на закаленные постом плечи клира, бодавшегося то с французскими королями (печальный результат – семьдесят лет Авиньонского пленения пап[2]), то с германской Священной империей, самонадеянно провозгласившей себя Римской. Мало слов! – имперцы физически рвались в сердце прекрасной, хоть и разбитой на части Италии, в ее вечный Рим. Для простых же людей вера стала обыденностью – быть христианином означало почти то же, что быть… не зверем, а человеком во всем его человеческом многообразии. Не мавром же быть, не иудеем?

Что же до незаурядной греховности наших героев, то не каждому и дано было отличить грехи от слабостей, а молитвы за грешников – удел специальных людей, монахов, за это они едят свой хлеб и пьют свое вино. Так что горячие валенсийцы с быстрым на наготу клинком в рукаве и наглым взглядом угольных глаз рассудили: брать надо то, что лежит в системе ценностей выше всего, то есть тиару. Рим. Да не снаружи, откуда заходили грубые германцы, не с военного наскоку, а изнутри, с лестницы церковной иерархии, ведь папства может добиться и самый простой дворянин. Апостол Петр был обычным рыбаком, а посмотрите, какая базилика встала над Тибром! Итак, сначала тиара, а там уж посмотрим, какие князья выше – церковные или светские, ведь кто властвует над душами, властвует и над умами. Конфессиональная принадлежность ничего не добавляла к методам Ланцолов и ничего не забирала у них: как в природе сосуществуют горлицы и волки, так и в христианском мире есть место и тем, и другим, порой в одном теле.

Долго ли, коротко ли, но пиренейские пришельцы заняли папский престол. Родриго Ланцол, став папой, принял императорское имя Александр (порядковый номер VI), утопил некогда острые черты в набранной в ватиканской неге мягкой плоти, но неукротимого обаяния беспокойного разума скрывать не собирался. Как не собирался отказываться и от запретных удовольствий – от покорения земель и женщин, от овладения чужими богатствами, от великолепных пиров, сложных ядов, оружия и… продолжения рода. Даже в исторической ретроспективе, с легкостью укладывающей на одни весы эфемерную целесообразность против такой безделицы, как человеческие жизни, ничего хорошего в этом не усматривается. Александр был смел, энергичен, любим прекрасными доннами и с удовольствием вел замысловатые интриги ради объединения полуостровных владений под одним началом, но кинжала в рукаве не утаишь. Родриго был коварен, жесток, лицемерен, сластолюбив и методами своими оскорблял головной убор понтифика столь изобретательно, что, казалось, именно это и полагал основной задачей папства. Небесам стало жарко. Жар разбудил мирно дремавшего в Виттенберге монаха Лютера, заставив его истово стучать молотком по дверям замковой церкви, вгоняя свежие гвозди своих тезисов в стигматы веры, и так уже пострадавшей от отравленной Схизмы[3].

И правда: негоже понтифику, первому среди христиан, зариться на собственное златокудрое дитя, нехорошо сажать ее местоблюстительницей в Ватикане править седыми кардиналами, неудобно первосвященнику быть первейшим же отравителем. При Александре красота, повенчанная с безумием, правила эпохой так, будто знала точную и скорую дату потопа – тиара отдала политику на растерзание яду с красивым названием la cantarella[4] (прозванному остряками «жидкостью престолонаследования») да доведенному до алхимической белизны мышьяку. Родриго же упрятал родовое имя за дядюшкиной фамилией и, перестав быть Ланцолом, стал Борджа.

## 2. Два Джованни

Борджианский Рим живо интересовался возглавляемой дожем островной республикой. С начала XVI века Папская область и Республика Венеция исполняли сколь странные, столь и нервные танцы, в которых мужскую партию вел Рим, сгибавший республику к полу в этом ренессансном танго. Александр и Чезаре (не постеснялся папа: взяв себе имя величайшего македонца, сына назвал в честь величайшего римлянина) не зря молчали о событиях, происшедших в Венеции, а не на полях сражений, и известных нам не из исторических источников, а из первых рук. Родриго любил своих детей. Что бы ни подразумевалось под этой любовью, так страшно проявившей себя в треугольнике Александр – Чезаре – Лукреция, он любил их и требовал от них деяний во славу тиары. Так что оставим зловещего Родриго играть в политические игры в Вечном городе и обратим взгляд на его знаменитого сына.

Обуреваемый множественными страстями, а пуще всего страстью к жизни, Чезаре рано прославился выходками, которые можно было бы назвать молодецкими, когда бы не было в них столько презрения. Не к зрителям проводившихся им посреди Рима коррид, к примеру (на них папский сын глядел в глаза красноглазому быку, держа в левой руке шпагу, а в узком правом рукаве припрятав кинжал-мизерикордию), и, безусловно, не к быку (бык присутствовал на гербе Борджа). Даже не подмятый под бархатные туфли первосвященника Рим, шептавший у него за спиной: «Чужак! Выскочка! Испанец!», презирал Чезаре, а как будто вообще все на свете. Конкистадорское отношение к жизни папский сын сочетал с полным безразличием к поиску в ней смысла. Так что если Александр боролся за Рим, за власть, богатство, женские души (и плоть) по причине понимаемого таким образом жизнелюбия, то Чезаре, получивший все возможные дары судьбы на блюде уже при рождении, охватывал жизнь, как огонь сухой хворост, – так же неумолимо, обжигающе и равнодушно и столь же разрушительно. Среди множественных свидетельств об экспедициях Чезаре по городам и весям Италии во время Итальянских войн[5] (где инженером ему служил сам Леонардо, набросавший лицо героя этой главы на полях очередного трактата) не сохранился отчет о его поездке в Венецию. Восполним это упущение.

А пока заметим, что в описываемом любовном построении существовала и третья сторона – флорентийская. «Ах, Флоренция… – скажет читатель и будет прав. – Ах, – скажет он, – Кватроченто!» – и будет прав снова.

Конечно, ах! Ведь уже вышли из моды мракобесные средневековые монастыри, под завязку набитые годами переписывавшимися манускриптами, все эти Carmina burana[6], имена розы, монашеские экстазы и бряцание металлом в жарких и святых землях. Кому нужна рыцарственная аристократия древних родов, богатых разве что высокими приключениями вечного Крестового похода? Кому нужны наивно-коварные солдаты или воинственные монахи с крестами на плащах и с мечами в руках, с глазами, возведенными горе, и острыми коленями, сгибавшимися разве что там, где страдал и отмучился Спаситель?

Уже никому. На берегах реки Арно на месте древнего римского военного лагеря набухла сочным бутоном и приготовилась распуститься цветочная столица Тосканы Флоренция – буржуазная, банкирская, богатая. И город этому богатству радовался: писал на картинах женщин с обнаженной грудью, украшал собор нахальным золотым куполом и забавлялся задорным футболом, а не угрюмыми молодецкими боями с лишенным чувства юмора быком. Флорентийские Медичи не лечили ни душ, ни тел, – они были финансистами и знали, что деньги лишь к тому приходят легко, кто легко с ними расстается. Из великих финансистов часто получаются покровители музыкантов, художников и виноделов, а в редких случаях, как вышло с Медичи, из них даже выходят государственные деятели, князья и королевы.

О, Медичи хорошо поняли великую силу искусства, покупаемого за деньги, но и заплатить за эту силу им пришлось сполна. И за кватро-, и за ченто, и за богатство, и за торжество всеобъемлющего, радостного и вдохновенного дилетантизма, подарившего миру гениев, вырвавшихся из докучной средневековой догмы, как потоки лавы из захрясшего старого вулкана, – за все это была отдана и дорогая медицейская кровь, и кровь пожиже – обычных граждан-горожан. Ведь Флоренция тоже воевала. Для этих целей были у нее в ходу специальные повозки: например, в годовщины заговора Пацци[7] и убийства младого Джулиано Медичи[8] праздновали День взрывающейся колесницы, а на поле боя возили с собой повозку Кароччо, разукрашенную хоругвями, сигилиями и прочими бантиками. В соревновании Букентавра, Кароччо и тиары политически не выиграл никто. История же сохранила лишь тиару.

Медичи прославились потомками. Чего стоит одна Екатерина, прозванная за все ту же говорящую фамилию «аптекаршей», прописавшая полугугенотскому Парижу варфоломеевское кровопускание![9] Или Мария Медичи, жена обаятельного короля-отступника, получившего и обед, и Париж, а потом мать еще одного короля, на сей раз бездарного…[10] Кровь флорентийских финансистов влилась в одряхлевшие вены состарившейся Европы, и Медичи остались в памяти поколений творцами Возрождения. Не то что отравители Борджа.

К началу шестнадцатого века на италийских землях получилось вот что. Безумцы Пацци убили Джулиано Медичи – любимого брата великолепного Лоренцо. Лоренцо, превратившийся в мстительное красноглазое чудовище[11], умер в том же 1492 году, в котором Колумб нашел свою Западную Индию, а испанцы окончательно изгнали мавров. Медицейская Флоренция была обречена: она заболела Савонаролой. «Покайся, Флоренция, пока есть время», – гундосил пророк, о котором Макиавелли скажет: «Удел невооруженного пророка – гибель». Пока же Город Цветов оказался под пятой фанатичного монаха, сбоку успешно наседала Франция, и так продолжалось, пока не вмешался знакомый нам папа Александр VI, отлучивший оглашенного францисканца от церкви. В духе времени Савонаролу пытали и сожгли, а Медичи… Всех «аптекарей» неблагодарные флорентийцы изгнали из города. На передний план вышел чистый политик и дипломат Макиавелли, большой поклонник подвигов неугомонного Чезаре Борджа.

Пока Медичи набирались сил вне стен родного города, отстирывая с одежд кровавые пятна, в Риме тихонько жил-поживал медицейский кардинал по имени Джованни, второй сын Лоренцо Великолепного. Что же до Борджа – первой в истории семьи в недобром итальянском смысле этого слова, – то на переломе веков судьба благоприятствовала им недолго. Да, успешно воевал молодой герцог Чезаре, да, Александр цинично доил Вечный город, попутно умело используя красоту до поры безотказной Лукреции, но пройдут неполные три года после визита Чезаре в Венецию, и папа-Папа умрет в страшных муках, а отравленный за одним столом с ним Чезаре почему-то выживет и ненадолго получит у смерти отсрочку. Однако теперь уже небеса, терпевшие испанских государей в Риме в течение почти семидесяти лет, отвернутся от них окончательно. В седьмом году шестнадцатого века Чезаре, тридцати одного года от роду, проявляющий чудеса как политической изворотливости, так и безрассудной смелости (вроде побега из заключения в башне в Медина дель Кампо), при неизвестных обстоятельствах погибнет в дорожной стычке при осаде крепости Виана. Боковые линии семейства Борджа еще произведут на свет канонизированного церковью генерала иезуитов св. Франциска Борджа[12], но у Государя-Чезаре, хоть и успевшего за свой недолгий век поучаствовать в создании полутора десятков детей (не меньше дюжины из них были бастардами), потомков не останется. Вскоре Джованни Медичи[13] вернет родных аптекарей во Флоренцию. Макиавелли снова покинет Город Цветов и удалится на виллу Альбергаччо, где и напишет «Государя» – главный трактат всех времен о политической правде, а не утопической мечте[14]. Еще через дюжину лет в Ферраре умрет родами любимая сестра и дочь отца и сына Борджа, дьявол-ангел Лукреция. Под конец она сделает окончательный выбор в пользу ангела, но похоронят ее все же на неосвященной земле.

«Кем же был второй Джованни из подзаголовка?» – спросит нетерпеливый читатель. Ответ на этот вопрос можно незамедлительно найти в одноименном оперном либретто, располагающемся приблизительно в двенадцатой главе.

* * *

Представьте себе черные непрозрачные воды – при внимательном взгляде они оказываются куда глубже, чем нужно даже океаническим лайнерам, заходящим в эту гавань в наши дни. Представьте черную ночь, накрывающую эти воды герметичной крышкой плотно и бездыханно, ночь, оставляющую место лишь чудовищно неповоротливой галере дожа – Букентавру, вышедшему в гавань и взявшему курс в море, куда не долетает свет огней. Между водой и небом находится лишь безмолвный корабль с гребцами, чьи лица замотаны темной тканью. Даже для глаз не оставлено прорезей: их дело грести, а не смотреть, и никто не бьет в барабан, чтобы блюсти синхронность движений. Гребцы работают как машины: размеренно дышат легкие, в унисон стучат сердца, с обманчивой мягкостью описывают круг могучие руки.

На палубе двое. Тот, что старше, в беспокойном молчании сидит в глубине у кормы под тяжелым вызолоченным балдахином, а другой, молодой (хотя он слишком плотно закутан в плащ, чтобы мы могли быть совершенно уверены в его возрасте), смотрит прямо в лицо океану, стоя на носу галеры. Похоже, он забыл о спутнике и углубился в созерцание тьмы. Через некоторое время плащ чуть распахивается, выпуская холеную белую руку, и в ночи ловят свет отсутствующих звезд рубин и аметист в украшающих пальцы перстнях. Рука манит хозяина галеры, и тот нехотя подчиняется: поднимается со скамьи в глубине навеса, подходит, тяжело шурша парчой, будто груженую подводу протащили по песку, сняв с колес, и встает рядом с молодым человеком в плаще, из-под которого с шелковым шелестом высвободилась и вторая рука.

Представьте, что вы смотрите на грузную фигуру старого дожа Барбариго[15] в парчовой мантии и острую фигуру молодого Чезаре Борджа в черном плаще снизу, из-под водной тьмы. В самом начале этой главы мы с вами уже представляли, как опускаемся в эту воду… и занимаем место рядом с чем-то, наблюдающим, ожидающим… Смотрящим. Из-под воды они видны вам оба – венецианец и римлянин; теперь, несмотря на отсутствие света и толщу водяной линзы, искажающей все сущее, вы все видите очень четко, как будто свет у вас в глазах. Вы видите, как папский сын тонкой железной рукой хватает дожа за запястье и снимает с его пальца массивное кольцо с целым звездным хороводом камней вокруг мощного сапфира, как не спеша протягивает руку к морю… и роняет кольцо в воду.

Как будто дождавшийся сигнала, начинается шторм. Сначала нарастает рокот, потом поднимаются волны: строем, как солдаты, кидаются они на Букентавра, разинув мокрые пасти и истекая пеной бессилия. Но вот перстень достигает дна – или чего-то, что ждало его, – и разогнавшиеся волны как будто вмиг останавливаются, окружая испуганного Букентавра с беспомощно и вразнобой вскинутыми в воздух веслами. Тут вы теряете зыбкое ощущение безопасности, с таким трудом достигнутое под водным надгробием: заставив вас наблюдать перемещения на корабле с любопытством и нетерпением, существо, безмятежно ожидавшее на дне, покидает вас и поднимается наверх. Вы видите, что теперь на палубе трое: дож, папский сын и неизвестный. Он наг и очень высок, и череп его гол, он стоит, не стесняясь, а римлянин оглядывает его оценивающе и кивает, будто приобрел раба по сходной цене.

Дож начинает говорить, и вы видите, что он в панике, он просто захлебывается, бурно жестикулирует, потрясает перед гостем голой рукой, затем дрожащей дланью указует на жуткую креатуру, явившуюся из воды. А та… тот… тягуче, как во сне, протягивает вперед синеватые руки, будто хвастаясь своими богатствами, и вы видите, что все его пальцы унизаны перстнями. Синеглубокими сапфирами в обрамлении созвездий иных камней, только на некоторых наросла за века всякая подводная гадость да помутнело старое золото. Размеры перстней отличаются, и невозможно сосчитать их. Вас засасывает на глубину, но взгляд все цепляется за людей на галере. Чезаре вновь тянет руку к водному духу, и кольца – все до одного, одно за другим – перелетают к нему синей переливающейся змеей. Загадочный голый человек – олицетворение океана, с которым торжественно обручался каждый венецианский дож, не догадываясь о том, что нельзя обручиться с ничем, пока из него не создастся нечто, – почтительно склоняется перед новым хозяином, тот вновь кивает, благосклонно, и чудовище пропадает из виду. Дож, наконец, догадывается задать гостю-захватчику главный вопрос, и тот поворачивает к нему голову.

А вы видите, что глаза его, прежде казавшиеся вам черными, как тьма в угольной копи, синеют, и то, что он отвечает, очень хорошо слышно вам, дотоле наблюдавшему исключительно немой фильм. Двадцатипятилетний Чезаре Борджа, епископ Памплоны, кардинал, герцог Романьи и Валантинуа[16], будущий макиавеллистский «Государь», патрон Леонардо, военачальник, кондотьер, братоубийца и хладнокровный отравитель, медленно улыбается ограбленному дожу и всей Венеции, ее гавани, всем италийским землям, всем предкам, современникам и грядущим историкам и говорит: «Io sono il mago»[17].

Вас тащит по дну в океан, и вам больше уже ничего не надо представлять, потому что на Светлейшую Венецию с шепотом облегчения опускается снег.

## 3. Дитя и скорпион

И наша история начинается снова. На этот раз всевидящее око автора глядит в сердце Китая – неспокойный Пекин. Теперь на дворе 1885 год, и последней императорской династии осталась до падения еще четверть века. В огромной стране не все идеально, но она пока существует. Тысячелетиями она возвышалась на этих землях имперской пирамидой, и хотя с семнадцатого века верхушку пирамиды заняли чужаки-маньчжуры, древний Китай вполне успешно ассимилировал их. Лишь к началу двадцатого столетия стало ясно, что уставшему государственному организму, питаемому кровеносными системами Хуанхэ и Янцзы, придется все-таки лишиться этой отравленной головы. Но вот как?

Мы находимся недалеко от Запретного города – Гугуна, близ западной стены района Чжунхай, окружающего одноименное озеро, на территории, с востока ограниченной улочкой Гуанмин Хутун, а с запада Сианьмэнь Дацзе. Именно там, в районе Сишику, между 1693 и 1900 годами располагался католический храм Святого Спасителя. Землю под него выдал иезуитам известный своей веротерпимостью император Канси, в конце семнадцатого века спасенный от малярии французскими отцами Гербийоном и Буве (монахи вовремя угостили сиятельного пациента недавно открытым наукой хинином). В начале следующего века сын Канси Юнчжэн запретил в стране христианство, и храм переделали в чумную больницу. Еще через век император Даогуан превратил церковь в дворец.

В 1860 году по окончании Второй опиумной войны участок все-таки вернулся к католикам, и на нем построили новый храм. Довольно скоро к храму добавились суровые строения монастыря, поначалу доминиканского. На старом плане видно, что монастырь охраняет собака с факелом – одна из Domini canes, псов Господних, как гласит латинский каламбур, обыгрывающий имя основателя ордена св. Доминика. К концу девятнадцатого века старые здания заняли новые жильцы – после бурных событий, о которых мы вот-вот расскажем, вдовствующая императрица Цы Си[18] повелела вывести церковь из Чжунхая, решив, что чужеродные шпили нарушают местный… фэн-шуй. Монастырь переехал, но местные жители помнят о нем и до сих пор называют этот уголок Четвертым берегом. Цифра четыре всегда ассоциировалась в Китае со смертью по простой причине: «смерть» и «четыре» звучат по-китайски одинаково – «сы».

Итак, вот улица Сианьмэнь («Ворота [на дорогу, ведущую] в Сиань»), а вот монастырский комплекс, неприметный четырехугольник строений в европейском стиле. Оплот монахинь, объединившихся под незамысловатым названием «Орден пекинских сестер»; вместе со всем католическим анклавом он обнесен высокой желтой стеной. На дворе темная ночь 11 ноября 1885 года.

Кто-то положил на паперть перед дверью монастыря небольшой сверток в тонком белом полотне. Этот кто-то поступил странно: оставил дитя, не стукнув в дверь бронзовым молотком, не уложив младенца хотя бы в бельевую корзину, не оставив записки, не снабдив полотно ни кружевом, ни вензелем, ни инициалами. Ясно, что ребенок – не китаец, хотя у него черные, не по-младенчески черные глаза. Ясно также, что человек, положивший его на порог, забрал младенца у матери сразу, только отрезав и перевязав пуповину. Ясно, что это первая ночь в жизни ребенка, но не ясно, сможет ли младенец дожить до утра: ведь его даже не приложили к материнской груди. Непонятно, действительно ли неизвестный чаял спасти ребенка, не такой уж теплой осенней ночью положив его в тонком полотняном свертке на камни перед входом, не дав и глотка материнского молока и не призвав монахинь стуком молотка. Но если от ребенка хотели избавиться, почему его не отнесли на окраину города, куда отправляли нежеланных новорожденных сами китайцы? Там бродили дикие звери, избавлявшие младенцев от жизни, а родителей от непосильных забот о детях вкупе с муками совести: вроде ведь и не убийство… Первыми занялись такими детьми иезуиты – отбирали у зверей, забирали в приюты, крестили, в общем, спасали во всех смыслах. С этим младенцем вышло иначе: правда, таинственный курьер не отнес его в предместья, но диких зверей хватало везде.

Когда утром молодая сестра-пекинка по имени Агнес открыла тяжелую входную дверь, она увидела кипенно-белый сверток тонкого полотна, гладкое спокойное лицо с угольно-черными глазами, взгляд которых был как-то вдумчиво устремлен к невысоко еще сидящему на небе солнцу, и известную всему району Чжунхай свору бернского зенненхунда Лао Е – Старого Пастуха, наводившую страх на все собачьи банды столицы (не говоря уж о ее жителях). Старый Пастух посылал свою свору на разбой и убийство одним взглядом умных карих глаз. Лао Е не волновался по пустякам, а члены его стаи всегда были сыты: нежеланных младенцев в Пекине хватало.

Лишь только сестра Агнес вышла наружу, она сразу узнала свору Пастуха и, вскрикнув, в ужасе метнулась обратно к двери. Затем тихонько выглянула из-за косяка и на сей раз охватила взглядом всю картину, в центре которой был подкидыш. Семь разбойного вида псов, уткнув носы в лапы, лежали перед монастырем, а сам Лао Е разместился рядом со свертком. Крошечная младенческая рука, раздвинувшая складки покрывала, вцепилась в холку страшного зверя; ни ребенок, ни собака не шевелились. Однако ребенок был жив, не плакал и не спал. Он смотрел на подошедшую Агнес черными глазами, отливавшими синевой, и отпустил Старого Пастуха, только когда тот, глядя на монашку, тихо проскулил. Жаловался ли несгибаемый уличный боец? Оплакивал ли кого-то? Как бы то ни было, детская рука исчезла в коконе, и младенец закрыл глаза. «Умер», – на всякий случай подумала Агнес и, сделав два осторожных шага вперед, подняла сверток, в ужасе глядя на потрескавшиеся губы ребенка и не обращая внимания на предупреждающее рычание пса.

Но подкидыш – а это был мальчик – не умер.

Напротив, он быстро рос и не по дням взрослел. Глаза его оставались черными, но синева из них не исчезла, как это обычно бывает у детей, а спряталась где-то в глубине зрачков и иногда проглядывала сквозь черноту. Этого странного эффекта никто не замечал, потому что в глаза мальчику (решено было назвать его Винсентом) по тем или иным причинам особенно никто не всматривался. Разве что сестра Агнес.

Монастырь был женский, но начальство в нем, конечно, смешанное – ведь женщины не могут вести богослужение. Сестры-пекинки держали единственный в столице приют для белых детей. В приюте Святого Валента жили немногочисленные сироты, имевшие несчастье не только родиться или оказаться в Китае, но и остаться там без возможности вернуться на Запад к родственникам. Сочетание обстоятельств редкое, но Китай был так велик и непредсказуем, что приют в Чжунхае не испытывал недостатка в работе.


Писала Агнес:

«…and two taels of silver to buy linen for shirts. For eleven years now yuan have been in use, but no one here takes either yuan or candareen from us, all they want is silver boats… I look at my young, and my heart bleeds. We are all equal before our Creator, and still, though the impoverished Chinese children must be so much more wretched, I cannot help but think that mine are especially ill-fated. Our fosterlings have gone from hell to hell. Neither they nor us have any business in this alien country, which does not understand it has long ceased to be the navel of the earth and is instead like a pie that drooling Europeans struggle to fit in their mouths to get a bigger bite. And children, tiny scattered crumbs of this pie, are but small coin for politics. Is this foster home – no matter if warm enough in winter, rather cool in summer, almost protected from the sand storms coming from the Loessial plateau, made of stone, and unable to grow either anything decently green in the garden, or them, these children – not Hell? They are separated from the dangers by yellow walls, and there is no hunger here, nor any domestic cruelty. Only isolation. Why then Hell, Agnes? Or do you judge by Vincent?»[19]

План монастыря и приюта Святого Валента в Пекине 1. Храм Святого Спасителя. 2. Часовня для отпеваний. 3. Дортуары. 4. Библиотека и скрипторий. 5. Старый рефекторий (трапезная для монахинь). 6. Новый рефекторий (для воспитанников приюта). 7. Келья настоятеля. 8, 10. Комнаты монахинь (Агнесс жила в отсеке 10). 9. и т.п. – галереи клуатра. 11. Внешний сад. 12. Клуатр. 13. Колодец. 14. Приют Св. Валента. 15. Сианьмэнь Дацзе, место, куда подбросили младенца; вотчина Старого пастуха – Лао Е. 16. Фуюй цзе, парадный вход на территорию анклава и к церкви. 17. Стена внутреннего садика, выходящая на неогороженный участок комплекса и на Сианьмэнь. 18. Участок внутреннего садика, обсаженный вдоль стены боярышником. С. Карцер.


Найденыш оказался весьма способным ребенком – спустя полвека его бы, пожалуй, уверенно назвали немецким словом Wunderkind. Очень быстро он произнес первые слова, стал сидеть и ходить – как будто хотел побыстрее избавиться от зависимостей. Как только через год с небольшим это произошло, его перевели с личного попечения сестер в приют, где быстро стало ясно: сестры-пекинки были бы счастливы поскорее с ним расстаться. Ребенку искали приемных родителей, но ничего не выходило: бездетные или благотворительные пары смотрели на малыша, а он на них нет. Не потому что был привязан к приюту – какая может быть привязанность к месту у такой крохи? – а потому что, похоже, никто ему был не нужен. Все чувствовали это, но никто не комментировал.

Лишь Агнес не могла (да и не пыталась) избавиться от привязанности к найденышу. То ли не могла забыть крошечную ручку, вцепившуюся в собачью шкуру, то ли то, что первым словом подкидыша было «Агнес». Да, ребенок заговорил скоро и говорил немного, уверенно и мало с кем. С Агнес вот говорил. И хотя маленький Винсент был далеко не первым подкидышем в приюте Св. Валента, Агнес твердо знала: доселе ей не приходилось иметь дела с такими детьми. После случая со Старым Пастухом она приняла это сразу и безоговорочно, но ничего не говорила начальству, скорее наоборот, пыталась представить окружающим молчаливую необычность своего подопечного как ущербность – ведь чужую неполноценность пережить гораздо легче, чем неординарность. Так вот, к негласному удовлетворению сторон, и получилось само собой, что в монастыре мальчик жил особняком. Уже в пять лет у него была отдельная комната, которую он получил по странной причине: дети не могли спать с ним в одном помещении. Как-то зимней ночью трое пятилеток с ревом выскочили из спальни, крича, что не могут спать в одной комнате с Винсентом, потому что им страшно. «Он смотрит на нас синими глазами!» – плакали дети. Наутро отец-настоятель иезуит Иоахим Гийон вызвал Винсента и попытался выяснить происхождение легенды о синих глазах. Тот, даром что пятилетний, лишь удивленно смотрел на пастыря безупречно черным взглядом. «Не знаю, падре, – говорил маленький воспитанник. – Я смотрю по сторонам и думаю. Мне не хочется спать». Отец Иоахим поежился и велел выделить Винсенту отдельную спальню.

Довольно скоро выяснилось, что Винсент, мальчик, которому совсем уже скоро предстояло научиться постоянно носить в рукаве клинок, а в голове китайскую книжную премудрость, – прирожденный музыкант. Обнаружилось это сразу после того, как неспящего ребенка стали знакомить с миром, а он принялся им дирижировать.

Католическое богослужение немыслимо без музыки, и воспитанники Св. Валента, как все католики Европы, пели молитвы и слушали мессы. Но с Винсентом все вышло иначе. Он счастливо избегал музыки, пока не пришла его пора обучаться ей, как и остальным школьным предметам. Тогда и случилась катастрофа. Пятилетний Винсент высидел в классе молча, не пытаясь петь со всеми, в точности семь минут, в течение которых ровно, неумолимо и последовательно бледнел. Сестра Франсуаз заметила это, но сказать что-либо не решилась – да, белое лицо мальчика с чуть ушедшими под верхние веки черными глазами выглядело жутко, но он ни на что не жаловался и молчал. Молчал до тех пор, пока в какой-то неуловимый момент, когда, видимо, мучения его стали невыносимы, не встал и не вышел тихо и без спросу, блестя тяжелой синевой в глазах. Сестра не пошла за ним, потому что знала: для решения проблем, связанных с этим ребенком, существуют сестра Агнес и отец-настоятель.

Между тем Винсенту было худо. Он отправился к себе, держась руками за голову, словно нес ее, боясь, что голова скатится с плеч. Уже дойдя до спальни, он обнаружил, что его ладони в крови.

Агнес нашла его через час, выслушав рассказ коллеги о происшествии на уроке. То, что она увидела в коридоре, выглядело так: незапираемая приютская дверь вросла в пол свежими зеленоватыми корешками, а вдоль косяка выпустила смолу, намертво схватившись со стеной этим природным клеем. У Агнес подкосились ноги, она закрыла глаза и принялась тихо звать крестника, не смея притронуться к ожившей двери. Когда она нашла в себе силы открыть глаза и все-таки принялась трясти дверь, стало ясно, что ей показалось: дверь просто заклинило. Но Агнес было не до деревяшки. Ребенка она нашла не сразу, а лишь обыскав все углы, обнаружила его в гардеробном закутке за ширмой, в темноте и без сознания. Крови на нем было немного, зато появилась она отовсюду: из глаз, ушей и рта, особенно же ее напугали окровавленные руки. Но Агнес даже не ахнула: метнулась к умывальнику, намочила полотенце, а когда вернулась, мальчик уже сидел, глядя на нее чистыми синими глазами.

– Они все врут, Агнес, – выговорил он наконец.

Надо было как-то выходить из положения. И если привести маленького Винсента в чувство и в порядок оказалось несложно (он с первого дня жизни демонстрировал повышенные способности к выживанию), куда сложнее было понять, как сочетать этого воспитанника с обязательными занятиями музыкой. Была предпринята еще одна попытка свести музыкальный класс и Винсента вместе, но и она закончилась плачевно: на этот раз плохо стало уже сестре Франсуаз. В самом начале занятия, когда она, кинув опасливый взгляд на заранее бледного Винсента, направилась к клавесину, ноги ее подогнулись, и монахиня без сознания опустилась на пол, сопровождаемая звоном лопнувшей в инструменте струны. Пятилетний дьявол удовлетворенно улыбался.

О происшедшем доложили отцу Иоахиму. Настоятель, с самого начала имевший особое мнение об этом воспитаннике, воспринял ситуацию серьезно. Допросив Агнес, он вынул из нее даже рассказ о том, что ей привиделось у двери, и долго молчал.

– Это противоестественно, – наконец заговорил он. – Встенах монастыря подобное недопустимо.

– Но чудесные явления входят в нашу веру…

– Вера принимает свидетельства чудес любви и благословения, но отторгает происки врага человеческого.

– Но может быть, удивительный дар Винсента и есть наше благословение!

– Боюсь, дорогая сестра, ваш воспитанник – наше проклятие.

«Ну, мало ли, – убеждала себя Агнес, – слишком тонким слухом наградил Господь мальчика, слишком деликатными органами восприятия». И ведь «они» действительно все врут, даже сестра Франсуаз. Что же делать? Запретить в приюте музыку? Перевести Винсента куда-то, где нет музыки?

В течение года Агнес и Винсент выкручивались как могли. На время музицирований она пробовала прятать его в толстостенном каменном карцере (отправить его в город было не с кем, да и не по правилам) или уводить в дальние углы сада. Но Агнес не могла бросать свои обязанности каждый раз, когда в монастыре звучала музыка. В саду орган был слышен, и ситуация не улучшалась, а ухудшалась. Агнес всерьез стала опасаться за жизнь мальчика.

Маленький найденыш, которого за глаза (а может, именно за страшные глаза?) прозвали Чейнджлинг[20], не мог объяснить, что чувствовал и почему музыка постепенно убивает его. «Все врут, Агнес. Я не могу этого слышать». Однажды, когда Агнес прибежала проведать Винсента, укрытого от урока музыки в очередном карцере, – дело было зимой, и отправить его гулять в сад монахиня не решилась, так как стояли поистине маньчжурские морозы, – прямо в мозг Агнес попал звук. Винсент сидел, снова забившись в угол и пытаясь спасти голову от все равно слышной ему через камень ложной музыки – и клавесина, и пения. Как и раньше, эту битву он проигрывал: Агнес увидела, что зажимающие уши пальцы опять окрашиваются кровью, глаза ребенка синеют и закатываются, а губы, кажется, сейчас покроются инеем.

И тогда, опустившись рядом с ним на колени и плача от ужаса, она – видимо, попав в зону поражения Винсентом, – вдруг услышала, какой эта мелодия должна была быть, какой она была задумана Создателем (не мелодии… Создателем с большой буквы). О, если бы ученическую мелодию клавесина сестры Франсуаз играл небесный органист, услышанный Агнес, это был бы совершенный мир без боли, без страдания и фальши. То была мелодия творения, праматерь музыки сфер. Агнес была близка к обмороку: как неосторожно встала она на пути этих звуков, как не готова была к чистому, беспримесному, ангелическому созвучию аккордов и тем! «Domine meo, – пробормотала она, – te video!»[21]

Но даже несмотря на эту Эпифанию, рациональное начало в монахине – то самое, что удерживает женщин на краю темных пропастей, куда мужчины охотно ныряют сотнями, помогло ей привыкнуть к странностям крестника: к изменяющимся глазам и к бодрствованию, к самостоятельности и внезапной беспомощности перед фальшивой нотой. Когда в мозгу бессознательного Винсента зазвучало Создание, Агнес поняла окончательно: все неспроста.

Выхода не было. Отец Иоахим боялся «докладывать по инстанции» о новых приключениях и без того странного ребенка. Изолировать его было невозможно, лишить монастырь музыки – тоже. Поэтому Винсента, посовещавшись, решили пустить к клавишам – сначала к клавесину, а через месяц к органу. Потом к другим детям.

Промучив орган больше часа, ребенок полностью отыгрался за тот первый раз, когда нестройное пение соучеников чуть не лишило его слуха и разума. Пока он играл, в монастыре и приюте стоял стон. Он не воспроизводил ни одной существующей мелодии – гармонии, извлекавшиеся им из инструмента, менее всего описывались словами и столь же мало переносились человеческим ухом. В «его» музыке не было ни неправильностей, ни диссонансов, но в самой последовательности звуков было что-то, что выворачивало слушателям душу, да так, что они это понимали. Вдоволь натерзав инструмент, Винсент сложился на банкетке в позе эмбриона и закрыл глаза. Через пять минут рядом уже была Агнес, а еще через минуту – пришедший в себя после звукового вторжения в сознание отец Иоахим.

Договор выглядел так: Винсент получает в свое распоряжение малышей и любыми мирными способами делает так, чтобы они больше «не врали». Маленький агрессор достиг задачи с легкостью: поскольку его музыка попадала прямо в мозг слушателя, наверное, минуя даже уши, любому, не подчинившемуся ей, отказавшемуся звучать вместе с ней исполнителю делалось худо. Поэтому отданные найденышу в музыкальное рабство дети запели ангелами на первом же занятии. Когда нашему герою исполнилось семь, он получил в свое распоряжение и старших воспитанников. Агнес впервые увидела, что он умеет улыбаться, не только общаясь с нею: дети слушались его беспрекословно, мир и гармония были достигнуты – по крайней мере, на то время, что в подвластном Винсенту Ратленду куске мира звучала музыка. (Да, здесь автор, вынужденный подчиниться законам повествования, наконец называет фамилию, которой снабдили найденыша в честь родного графства Агнес.) Хорошо, что ни сам Винсент, ни этот кусок мира не могли находиться под властью музыки постоянно, иначе жители монастыря и приюта Святого Валента, наверное, умерли бы от истощения.

Ко времени Боксерского восстания, о котором мы расскажем в следующей главе, музыкальная деятельность Винсента Ратленда (никогда не обсуждавшаяся, чтобы не будить лиха) вышла за стены монастыря. Орган и хор Святого Валента произвели неизгладимое впечатление на влиятельного сановника Ли Хунчжана, о котором еще пойдет речь впереди. Китайский царедворец явился в собор инкогнито в сопровождении русского тайного посланника Кассини (такая уж у него была фамилия)[22], и через некоторое время отца Иоахима попросили устроить выездной концерт монастырского хора в российской миссии. Сказано – сделано. На концерте Агнес впервые увидела, что Винсент играет с закрытыми глазами, но понадеялась, что этого никто не замечает. За российской миссией последовали французская и американская. Через некоторое время о мальчике-сенсации зашептались в семьях европейцев и европеизированных китайцев по всему Пекину, а на концерте в резиденции английского посланника Мак’Доналда[23] присутствовала, скрытая ширмой, сама императрица Цы Си. Отец Иоахим был доволен, что направил разрушительную энергию своего самого сложного подопечного в мирное русло, а Винсенту, похоже, было все равно. Концертную деятельность он воспринимал как повинность, удовлетворявшую его до тех пор, пока никто «не врал». Выйдя из детского возраста, он перестал описывать непопадание в такт и ноты так наивно, да и повода больше не представлялось: хористы его не врали никогда.

## 4. Два бунта

«Who could know that a baby crawling about in a walled garden was playing with a stinging creature and a hungry serpent?» – записала как-то Агнес в дневнике, озаглавленном «Винсент». Это была попытка перевести китайскую загадку: «Каким вырастет ребенок, если в обнесенном стеной садике он играет с разозленным скорпионом и голодной змеей?» И действительно – каким?

…Державы получали от нестабильного Китая столько прибыли, сколько могли, – от опиумной торговли до прямого разграбления, в том числе исторических памятников (в этом может убедиться любой желающий, если посетит какой-нибудь крупный музей в Европе или Америке). Европейцы в Китае как будто не понимали, что стоит прохудившейся древней китайской джонке перевернуться, и именно они, всегдашние «варвары» и «рыжеволосые дьяволы», первым делом пойдут на дно Поднебесной. Может быть, они рассчитывали на заслуги таких организаций, как наш миссионерский приют, – на благотворителей, существовавших параллельно с грабителями, на их связи в верхах? Кто знает: так или иначе, если «рыжеволосых» не выжимало с чужбины местное сопротивление, добром они не уходили.

Вот и 1899 год тянулся почти обычно, пока 21 ноября вдовствующая императрица и фактическая правительница империи Цы Си не издала указ, где говорилось: «Пусть каждый из нас приложит все усилия, чтобы защитить свой дом и могилы предков от грязных рук чужеземцев. Донесем эти слова до всех и каждого в наших владениях». Так и получилось, что новый двадцатый век в старый ссутулившийся китайский дом внесли на своих плечах ихэтуани, названные на Западе «боксерами»[24]: в мае тысяча девятисотого они уже были повсюду. К сожалению, сестры-пекинки, прятавшиеся за стенами монастыря, не знали и не понимали этого.

Тот май был обычным монастырским маем, наполненным службами, уроками и благочестивыми занятиями. Агнес и Найденыш занимались своими делами во внутреннем дворике. За прошедшие после столкновения со сворой Лао Е четырнадцать с лишним лет Агнес почти не изменилась. Тогда ей было девятнадцать, сейчас тридцать три, но монахиня действительно была агнцем: страсти обошли ее стороной, а неизбежным монастырским интригам она значения не придавала. Волновали ее только дети и их нужды, а воспитанники отвечали ей любовью и привязанностью. С Винсентом дело обстояло и сложнее и проще. В первые годы жизни, когда он развивался явно не по канону, он доставил ей массу беспокойства, однако затем, не только став обладателем отдельной комнаты, но и возмутительно быстро обучившись базовым премудростям – чтению, письму, счету и прочим «предметам», – мальчик добился негласного признания своего особого положения среди воспитанников и жил относительно спокойно. Он даже стал чем-то вроде правой руки Агнес: когда сестра сталкивалась с непослушанием, Винсент вырастал рядом и, улыбаясь недетской улыбкой, чем-то напоминавшей волчий оскал Лао Е, вежливо просил сделать, что велено.

Как-то (Винсенту тогда было тринадцать) Агнес вела урок математики в группе мальчиков разных возрастов – приют не мог формировать нормальные классы – и неожиданно столкнулась с бунтом.

– Я не понимаю задачу! – артачился десятилетний Пьер. Родители бунтаря, французский инженер с супругой, нелепо погибли годом раньше в пожаре, когда малыш гулял с няней по парку Ихэюань. Отправили ребенка на пикник, чтобы организовать весеннюю уборку… а под конец пикника у Пьера уже не было ни родителей, ни дома. Мальчик плохо переносил приют: слишком свежей оставалась у него память о семье. Слишком хотелось ему назад в детство. – Я не понимаю, не понимаю!

Глаза Пьера округлились и остекленели, он стукнул книгой по столу, вслед за ним принялись стучать остальные четверо. «Не по-ни-ма-ем! Не по-ни-ма-ем!» Как будто злой вирус поразил их всех сразу: они забыли, что только что спокойно учились, забыли, что любят Агнес. Казалось, приют сомкнул над ними стены, подменил собой небо и солнце, заставив кричать и биться, пытаться вырваться, сделать вид, что нет никакого приюта, а есть свобода, право на каприз, право быть обычными детьми. Винсент сидел сзади, читая что-то свое. Он поднял голову, поймал ритм этого «не-по-ни-ма-ем», увидел, как вскочила с места всполошившаяся Агнес, быстро встал, бесшумной змеей скользнул к Пьеру, ухватил за шкирку, выволок к учительскому столу и ткнул носом в учебник.

– Повтори, чего ты не понимаешь, Пьер, – тихо попросил Ратленд, не давая мальчику распрямиться. Класс затих. – Скажи, что именно ты не понимаешь, иначе я пересчитаю твоим носом каждую переменную в этом учебнике.

И Агнес, и мальчики видели, что Винсент держит Пьера очень крепко: еще немного, и прольется кровь (пусть из носа). Агнес в ужасе молчала. Пьер тихо поскуливал. Четверо за партами тяжело дышали. Винсент наклонился и приблизил губы к уху Пьера. «Больше никогда так не делай», – сказал он тихо, но так, что услышали все. Инцидент был исчерпан, никто не стал драматично выходить из комнаты, плакать или кричать. Никто вообще ничего не сказал. Винсент распрямил Пьера, поправил на нем курточку, подтолкнул назад к месту. Агнес подошла к столу и осторожно расправила страницу учебника, в которую уже почти впиталась одинокая Пьерова слеза. Чейнджлинг вернулся в свой угол и преспокойно открыл книгу на той же странице, где отвлекся. Урок продолжился.

А в этот тихий майский день Агнес занималась рутинной починкой детской одежды, а Винсент с обычно нехарактерной для него лихорадочностью листал слева направо (то есть по порядку) неизвестно где добытую китайскую хронику. Располагались они в тенистой западной части клуатра, которую оба любили больше, чем парадную внешнюю: та (хотя и огороженная высокой стеной, как почти вся миссия) была сориентирована в большей степени на полезность. Там цвели и кое-как вызревали разные груши и сливы, стройными рядами теснились чахлые огородные культуры и бродили дежурные, занимавшиеся поливкой, прополкой и окучиванием боровшихся за жизнь посадок. А вот внутренний дворик располагался на неухоженной почве старого Пекина и был пыльным, желтым, припорошенным песком и местами заросшим случайным кустарником и клочками травы, с переменным успехом пытавшейся перебежать песчаный прямоугольник от солнца до тени. Вот там-то, неподалеку от угловой колонны галереи, украшенной универсальной горгульей, и сидели Агнес и Винсент, между делом ведя свои пунктирные диалоги.

– Где ты опять был? – спрашивала Агнес, не отрываясь от штопки.

– Так, в городе, – бормотал Винсент, не отрываясь от книги.

– И что же отец Иоахим? – В голосе Агнес звучало беспокойство.

– Все как обычно, Агнес. – Шелест страницы, молчание. Агнес опустила шитье на колени и подняла глаза на собеседника. Он улыбался с долей озорства, ему же еще не было и пятнадцати, и молчал. Но Агнес не сдавалась:

– Что «как обычно»?

Отец Иоахим не любил шутить. И монахиня, и мальчик слишком хорошо знали оборотную сторону благотворительности, под зонтиком которой располагался приют: в случае чего не возбранялось немного поморить воспитанника голодом. В казенных заведениях у мальчиков и девочек, в отличие от изнеженных домашних детей, кидающих недоеденные пирожные за рояль, не бывает плохого аппетита.

– Я мало ем, – объяснил Винсент то, что Агнес знала и так, – почти не пью и вовсе не сплю, что он может со мной сделать?

Агнес могла и не напоминать Винсенту о настоятеле. У хозяина крошечного католического анклава в море китайцев были свои доверенные лица. Много ли надо растерянным детям, равно чужим для окружавшей их громадной желтой страны и для монахинь – матерей и сестер лишь по названию, не по родству…

Скажем, о том происшествии с Пьером стало известно в тот же день, вскоре после урока. Отец Иоахим вызвал Винсента и долго пытал его о том, как он оказался на уроке сестры Агнес («это мое свободное время»), почему осмелился применить силу («надо было подавить бунт»), понимает ли он, что в монастыре существует официальная власть, к которой он, Винсент, не относится («официальной власти можно и не дождаться»). Пора перестать огрызаться: когда отец-настоятель делает внушение воспитаннику, тому пристало стоять молча и потупившись. Выслушав последнюю реплику, воспитанник замолчал до конца разговора, правда, так и не потупившись, – похоже, не знал, как это делается.

Отец Иоахим был опытным наставником. Он прекрасно разбирался и в людях, и в тех заготовках людей, которые принято называть детьми. Он разбирался даже в подростках. Но сейчас он смотрел в глаза этого мальчика и ничего не понимал: воспитаннику было наплевать на всех, а на правила и распорядок – в первую очередь. Разве отец Иоахим не знал, что этот наглец уже облазил весь Пекин и пользуется приютом как… гостиницей? Или не понимал, что даже в этом качестве дом на улице Сианьмэнь давно не нужен стоящему перед ним подростку? Что же ему было нужно? Сестра Агнес? Додумав до этого места, отец Иоахим пробормотал: «Три дня без ужина и прогулок» – и мановением руки отпустил воспитуемого.

Винсент выполнил взыскание по-своему: выйдя из кельи настоятеля, прямиком отправился в город. Где и как он перебирался через неприступную стену, никто не знал. На этот раз он отсутствовал больше недели. Агнес не находила себе места от беспокойства, отец Иоахим обратился к властям, но все было впустую: найти беглеца не могли – или, что вероятнее, не пытались. Когда он вернулся, отец Иоахим явился за ним лично и лично же препроводил в карцер. (Интересно, что до той поры карцер в приюте не использовался для наказания, а существовал лишь для устрашения слуха малолетних нарушителей.)

Неизвестно, почему тринадцатилетний воспитанник просидел в каменном мешке двадцать один день, как будто не выполнял наложенное взыскание, а сращивал сломанные кости. Автор предполагает, что слышал короткий и неприятный диалог, в котором Винсент сказал настоятелю несколько странных фраз, например: «неуместная ревность», «большая разница в возрасте», «братские чувства» и «никто, кроме меня, не знает, а я никому не скажу». Именно после последних слов срок пребывания в карцере и вырос для него с предполагавшихся трех-пяти дней до трех недель. Агнес о разговоре не узнала.

Выйдя из карцера, Винсент незамедлительно и демонстративно направился прямиком к стене, но сбежать не сумел: потерял сознание в галерее клуатра. Он действительно мало ел и вовсе не спал, но, в конце концов, у любых способностей есть пределы.

Поэтому в этот тихий майский день 1900 года Агнес смотрела на него с беспокойством:

– Но Винсент…

– Но Агнес, – поддразнил он, поймал ее укоризненный взгляд и виновато помолчал (недолго), затем продолжив:

– Ты хочешь, чтобы я ходил здесь, опустив голову, как какой-то… – тут его голос наполнился ядом и презрением, как будто аспид шипел, а не монастырский воспитанник беседовал с крестной матерью, – …сирота?

Агнес словно вошла в ледник – вся пошла мурашками, кажется, даже волосы ее замерзли. Она попыталась поймать Винсентов взгляд, но увидела только черную макушку, склонившуюся над книгой. «А кто же ты, – подумала она, – кто? Может, в физическом смысле и не сирота, но фактически…»

Не поднимая головы, он продолжил негромко:

– Я знаю, кто я. У меня, конечно, никого нет… – Тут он снова выдержал паузу, а Агнес застыла с иголкой, зависшей над пуговицей, но он закончил: – Кроме тебя.

Опять пауза. Возобновился шелест страниц, возобновилось шитье.

– Но я не сирота. – Яд в голосе. – Я даже знаю свою настоящую фамилию. – Это он произнес почти неслышно. – И ты, Агнес, не должна здесь находиться, тебе нужно…

Но эту мысль он не закончил, потому что монастырь взяли приступом.

Особого штурма не понадобилось – разве могла гладкая каменная стена составить серьезную преграду для озверевшего от крови отряда ихэтуаней, да и не было в монастыре ни охраны, ни оружия для защиты. В жизни Винсента то был один из немногих случаев, когда он пропустил приближение врагов, отвлекся на разговор, пусть важный. Но он все же успел вскочить, схватил Агнес и потащил ее к железным воротцам в стене, заросшей боярышником. Шитье ее он отбросил в сторону, а в боярышник втиснулся сам, стараясь протащить Агнес сквозь кусты не поцарапав. Она сопротивлялась: Винсент был ребенком, и инстинкт заставлял ее защищать его… мешая ему защищать ее. Она даже вспомнила, как нашла его четырнадцать лет назад, только не успела ему это напомнить.

– Детей никто не трогает, – прошипел Винсент, борясь с Агнес, боярышником и заржавевшими воротами. Возможно, он бы справился, если б их не обнаружили. Но как не заметить в редкой листве белый плат монахини? И, наверное, можно было не увидеть в тени стен тонкого черноволосого мальчика в темной одежде… когда б он не тащил за собою ту самую монахиню.

Насилия было много. Признаем с долей облегчения: восстановить порядок всего происшествия возможным не представляется, потому что порядка не было, а было только вероломное вторжение, начавшееся со стороны приюта, с внутреннего садика. Когда оголтелая горстка боксеров с лозунгом «Бей заморских дьяволов!» на устах задержалась в чахлом внутреннем дворе, чтобы вволю потоптаться на чертенке и сделать с монахиней то, что от веку делают все захватчики с Христовыми невестами, а кто-то в здании кинулся к окнам и увидел во внутреннем дворике кровавое месиво, монастырь охватила паника. Тем временем четырнадцатилетний подросток и хрупкая монахиня, отбиваясь в попытке спастись, ухитрились задержать дюжину головорезов с холодным оружием: Винсент успел убить первого приблизившегося к Агнес боевика, экономно полоснув его по горлу неизвестно откуда взявшимся клинком (никто не успел разглядеть этот клинок, и поэтому автору до поры не удастся описать его), а хрупкая Агнес высадила одному из нападавших глаз вязальной спицей. Еще двое уж совершенно необъяснимым образом захлебнулись водой, выплеснувшейся из них наружу с такой силой, как будто кто-то вставил им в глотку поливной шланг.

Боксеры, с азиатской машинальной методичностью вырезавшие обычно всех подряд, не делали послаблений для детей и женщин, поэтому просто удивительно, что в результате своего отчаянного сопротивления Винсент с Агнес все-таки уцелели. Возможно, кровопускателей отвлекли сдавленные крики, доносившиеся изнутри приюта, или пьянящая перспектива близкой богатой добычи. Как бы то ни было, Винсент остался в живых (от всех следов происшествия у него сохранился потом лишь тонкий косой шрам на левой скуле – шрам, который впоследствии вел себя странно, проявлялся редко и по самым неожиданным поводам), и Агнес… тоже выжила.

Отец Иоахим, лихорадочно старавшийся наладить связь с властями, быстро понял: в столице царит не император Гуансюй[25] и даже не всемогущая Цы Си, а хаос. На несколько часов периметр монастыря и приюта, этот некогда образцовый храм тишины, благочинности и европейского порядка, превратился в кипящий котел насилия и разрушения. Нападавшие, как выяснилось уже потом, почему-то никого не добивали.

Да, уцелели остальные монахини – ни на одну более не покусились, – и настоятель, правда, ненадолго. Поднявшись с пола в келье, где он был милостиво нокаутирован ударом в затылок, и превозмогая дурноту, отец Иоахим спустился вниз и увидел тела детей и сестер. Он добрался до распахнутых настежь ворот, чтобы закрыть хотя бы их, и обнаружил, что перед разверстыми створками странным, не по-собачьи организованным боевым клином стоит банда давно погибшего Лао Е, возглавляемая одним из его сыновей, таким же зенненхундом, только совершенно белым и красноглазым. Альбинос Сяо Е внимательно смотрел в глаза настоятелю, и отец Иоахим, встретив этот взгляд, из последних сил закрыл ворота и упал уже за ними. Это был инфаркт.

Небольшой британский отряд, прибывший на место происшествия, не смог войти в монастырь со стороны ворот: англичане как будто не решились вступить в кровопролитное противостояние с бандой Сяо Е, хотя у них и были винтовки. Бравые имперцы обошли монастырь, отодрали дверцу, возле которой случилось побоище с участием Агнес и Винсента, прошли обитель насквозь и нашли мертвого настоятеля. Труп увезли, лишь окончательно разобравшись с последствиями бойни.

* * *

Прошло полтора месяца, обитателей приюта подлечили. Большинство отделалось синяками и ушибами. Но не Винсент, который выжил так же, как и в первую ночь своей жизни, – не благодаря чему-то, а вопреки всему. Агнес тоже перенесла кошмар стоически. На переломе веков Китай превратился в неумолимую мясорубку, и обычно довольно внимательным к собственному эго европейцам теперь было не до нежностей. Поэтому никто особенно не поразился, что жертв при штурме оказалось меньше, чем могло, и не обрадовался, что монахиня Агнес Корнуолл и воспитанник Винсент Ратленд все-таки поднялись на ноги. Никому не было до этого дела: двадцатого июня 1900 года, как будто нарочно меньше чем за сутки до дня рождения Агнес, началась знаменитая осада Посольского квартала в Пекине. И если раньше до выяснения перспектив приюта, детей и всего западного присутствия в Китае обитателей монастыря собирались переправить в Нанкин – чуть только стало бы возможным сдвинуть с места пострадавших, – то теперь это мероприятие переносилось на неопределенный срок: под вопросом было выживание не только одного приюта, но всех иностранцев, кому не посчастливилось остаться в Пекине тем убийственным летом.

Между тем в Нанкине монастырю и приюту предстояло разделиться, разделились бы и Агнес с Винсентом. Надо ли говорить: Винсент счел, что, наконец, перерос право приюта распоряжаться его судьбой, и вознамерился сбежать окончательно? Одно лишь останавливало его: он не мог уйти, не попрощавшись с Агнес. Тогда-то у монахини и ее воспитанника и произошел один из тех разговоров, которые называют судьбоносными.

Как ни странно, после ужасного происшествия полуторамесячной давности Агнес не стала обходить стороной пустынный внутренний садик, кое-как присыпанный новым песком и уже пытавшийся зарастить вытоптанные проплешины чахлой травой. Наоборот, она даже чаще, чем прежде, пользовалась возможностью подышать в этом саду воздухом – не потому, что упражнялась в самоистязательном смирении или забыла о том, что эти песок и трава совсем недавно были запятнаны ее и Винсента кровью, а потому, что искала уединения. По-видимому, теперь, когда кошмар Агнес раздался вширь и ввысь и стал общим для всего иностранного присутствия в Пекине, ей стало проще смотреть в лицо кошмару, чем в лица сестер и воспитанников, а больше уединиться ей было негде. Что до Винсента, то он нисколько не изменился. Не вполне заживший шрам на скуле делал его лицо старше, а взгляд мрачнее, но вел он себя по-прежнему – с тем же сочетанием вежливости и независимости, принимать которые без неприязни умела, кажется, одна Агнес. Вообще казалось, что, как никто из окружающих толком не осознал, что эти двое приняли на себя первый и основной удар погромщиков, не понял, насколько страшный ущерб был нанесен им, так и сами мальчик и монахиня тоже не понимали этого. В те годы мало знали о тайнах психики, а раны на телах двух главных героев этой главы кое-как затянулись.

Винсент вышел из темного коридора в клуатр и подошел к монахине. Агнес снова что-то шила. Он опустился на траву.

– Хочешь попрощаться? – спросила монахиня, не поднимая глаз от шитья.

– Агнес, Агнес, – пробормотал мальчик, следя, как летает игла, перемежающаяся четкими стежками, как будто пришивающая к детской сорочке невысказываемые слова. – Все-то ты всегда знаешь заранее.

Она молчала, и он молчал, пока не увидел, что на распятое полотно падают капли. Молчание на минуту сгустилось так, что его можно было кроить на алые маньчжурские платья-ципао.

– Агнес, ну что ты? Посмотри на меня.

Агнес упрямо мотнула головой. Винсент подумал, что она так и осталась той своенравной английской девчонкой, которой была до пострига. И что, наверное, внутри этой тридцатитрехлетней Агнес жила его ровесница – сестра Агнес, сестра…

– Посмотри на меня, ну, пожалуйста. – Винсент протянул руку, забрал у Агнес иглу и воткнул в ткань. Потом тихонько дотронулся до предплечья сестры.

Монахиня подняла голову. Может, из-за того что она смотрела на него сквозь слезы, ей показалось, что в черных глазах воспитанника засела тревожная синева.

– Дело ведь не во мне, – почти неслышно пробормотал Винсент, вытаскивая из взгляда монахини то, что пряталось за слезами; она уже не могла отвести взгляд. – Дело не только во мне… Агнес. Ты не бойся. Кажется, что страшно, и что обязательно надо что-то предпринять, но ничего предпринимать не надо. Я никуда не уйду, разве я могу бросить тебя? Ты дважды спасала мне жизнь.

– И ты спас мне жизнь, Винсент.

– Глупости, я только во всем виноват. А ты не бойся. Хочешь, сбежим вместе? Думаешь, мы не выкрутимся или что у нас нет средств к существованию? – Но Агнес молчала и плакала. – Ну, Агнес… Ты думаешь, я не сумею сделать так, что никто ничего не узнает, что о сестре Агнес Корнуолл просто все забудут, как будто ее и не было в этом приюте, в этом монастыре, в этом проклятом городе?

– Я не могу, – шептала монахиня, – не могу оставить… это… в себе. Ты не поймешь. Ты умный, Винсент, и смелый, но весь этот позор и ужас – ты не сможешь понять, а я не смогу объяснить тебе. Такое нельзя носить внутри, Винсент, это не должно появиться…

– Но… но… – Винсент вынужден был признаться себе, что понять и почувствовать то же, что Агнес, действительно не сумеет, и на секунду замолчал. – Но ты же веришь. В своего Бога. Ты же не будешь спорить с неисповедимостью Его путей и с тем, что Он испытывает тех, кого любит.

– Я не могу. Я не спорю, а просто не могу.

– Агнес, а как же я? – Он пустил в ход последний аргумент. – Я понимаю, что из-за того ужасного дня и его… последствий ты теперь пытаешься найти смерть для себя… для того в тебе, чего так боишься. Но я, Агнес? У меня же никого нет, кроме тебя, как же ты могла забыть? Ты ведь моя крестная мать, как же я буду без тебя?

– Ты сможешь без меня, Винсент. А я… – Она задохнулась и замолчала.

– Хорошо, – сказал он мрачно. – Я читал много здешних книг. Например, даосских. В них попадаются разные рецепты, от разных недугов. В том числе от твоего. Я все сделаю. Ты немного поболеешь, но потом будешь прежней.

Монахиня долго смотрела на мальчика, потом протянула руку к его скуле. Он немного отодвинулся. Она чуть слышно вздохнула и, опустив руку, сказала с прозрачной улыбкой:

– Винсент, я не позволю тебе брать этот грех на душу. Ты меня убедил. Я ничего не буду делать. Мы поедем в Нанкин, и там… когда больше нельзя будет скрывать – сбежим. Такой грех самый легкий, правда?

Винсент поднялся, и его бледное раздосадованное лицо накрыла тень.

– Агнес, не стоит тебе играть со своей душой. Я тебя уговаривать не буду и находиться постоянно рядом, чтобы держать за руку, тоже не могу.

Она снова потянулась к нему, он снова отодвинулся, на этот раз резче.

– Хорошо, – прошептала Агнес. – Твоя взяла, – и опустила голову.

Он поверил. Она обманула.

## 5. Vitex Agnus castus

Монастырь и приют бурлили. Иностранный квартал Пекина продолжал героически сдерживать осаду ихэтуаней, пока вокруг творилось непередаваемое. На морях китайцы пытались собрать свой почти не существующий флот, но куда им было против русского броненосца «Сисой Великий»[26], явившегося из Порт-Артура, и двухтысячного отряда морских пехотинцев адмирала Сеймура, высадившегося в Тяньцзине и отправившегося на помощь осажденным европейцам. Державы господствовали на морях. Великий царедворец Ли Хунчжан[27], одряхлевший тигр, которому оставалось меньше года до мучительной смерти, напрасно заигрывал с Бисмарком и Витте, пытаясь выторговать возможности контролировать Маньчжурию (ходили слухи, что он принял от русских огромную взятку). Зря бился он за «самоусиление» старого китайского дракона: обороняться на востоке от японцев, от американцев, от европейцев… строить флот, железные дороги… защищать сердце страны, расположенное так близко к побережью, к границам… на все это уже не было сил. И хвост дракона, позвонками Великой стены дохлестывавший до бескрайних пустынь Центральной Азии, тоже увяз: в него вцепились те же русские и англичане – из Турции, из Афганистана, из Индии. Шла «Большая игра». Ли призывал отдать уйгурам «Новую границу» – Синьцзян, присоединенный полтора века назад, его политические противники, понимавшие приоритеты иначе, решили не отдавать ни пяди. Сановники спорили, страну раздирали драки милитаристских клик, мандарины всех уровней маневрировали между двором (где императрица то задорно громоздилась на европейский велосипед, то исподтишка провоцировала подданных на кровавые расправы с иноземцами), между отупевшим от опиума и беспросветных тягот народом и теми же самыми иноземцами. У этих последних впервые в истории был получен грандиозный заем на синьцзянскую кампанию, призванную отжать русских из Семиречья и англичан отовсюду на западе империи, но никак не способную еще и накачать мускулы погибающего дракона на борьбу с заморскими дьяволами под носом у правительства, на побережье. Обдирая накладные ногти, Древний Китай пытался выбраться из скользкого котла с кипящей лапшой, в который превратился, а попавшие в ловушку местные европейцы наивно думали, что если переместятся от одного края котла к другому, для них что-то изменится. Но котел кипел весь. Уже катился к концу июль, и анаконда Боксерского восстания потихоньку, фут за футом, душила стоическое сопротивление Посольского квартала, а помощи все не было.

Винсент тенью бродил по монастырю целых три дня. Скрипторий – хранилище – дортуар – клуатр… Никто не удивлялся его присутствию, потому что все лихорадочно собирались в новое безопасное место. Нанкин, великая Южная столица! Там все будет по-другому! Еще бы, Нанкин всегда ассоциировался у европейцев с первой англо-французской победой: больше полувека назад дракона впервые взнуздали именно здесь, заставив выплатить двадцать один миллион долларов контрибуции и отдать британцам Гонконг[28]. Китайцы относились к Нанкину подозрительно: буквально через десять лет после Нанкинского договора здесь обосновались восставшие тайпины[29], первым делом разбившие Фарфоровую башню. Но ничего… ничего! Из башни же не чай пить – так что бежать в Нанкин, спасаться! Не покидать же Китай?!

В монастыре тем временем появился новый настоятель, отец Модест, оказавшийся энергичным человеком. Круглый, улыбчивый, с колючими серыми глазами на загорелом лице, он потратил один вечер на тихие консультации с руководством приюта и со старшими воспитанниками, полночи просидел над бумагами покойного отца Иоахима и пришел к каким-то решениям. Наутро сборы активизировались: стало известно, что эвакуация произойдет через пять дней после снятия осады. Никто не желал думать об альтернативах: ведь отбили же впятидесятером англичане, американцы и русские у проклятых боксеров Татарскую стену Посольского квартала? Значит, враг не пройдет.

За три дня хождений Винсент как будто удостоверился, что Агнес немного успокоилась и не предпримет ничего драматического, ночью вновь исчез и отсутствовал двое суток. Когда он опять появился во внутреннем дворике, его ждали четверо старших мальчиков. Детей, если их никто не усыновлял, держали в приюте до семнадцати лет, а потом устраивали работать. К концу этого срока в монастыре оставались самые… нежеланные. История неусыновления Винсента нам известна, а вот вам, читатель, причины, по которым в Святом Валенте до шестнадцатилетнего возраста болтались Люк, Эндрю, Джозеф и Антонио: Джозеф был ленив, Антонио агрессивен, Эндрю вороват, а Люк уродлив (впрочем, как и Джозеф). При этом они отлично владели основным навыком выживания в монастыре: показной набожностью и умением опускать голову, шевеля губами во время молитвы. Подменыша-чейнджлинга они прежде никогда не трогали – слишком уж он был странным, да и мог за себя постоять, а тут…

– Эй, Ратленд, – тихо окликнул черную тень Антонио. – Ты откуда взялся?

Тень медленно развернулась. Винсент оглядывал четверку подростков.

– Язык от страха проглотил, – подхватил Люк. – Где был, говорят?

Они приблизились. И действительно. Надо было быть настолько тупыми и ленивыми, чтобы не понять, что он уходил и возвращался у всех под носом. Не перелезал через неудобную высокую стену, видную изо всех окон, а спускался в заброшенную шахту колодца… Во внутреннем дворе сохранился старый грот, а в нем – вход в цистерну (в былые времена цитадели обзаводились огромными резервуарами с питьевой водой на случай осады). Вход в подобный колодец Св. Валента был оформлен как искусственная пещера, притулившаяся в углу клуатра. Беда с этим углом оказалась одна: полтора месяца назад именно с той стороны внутрь проникли боксеры, и Винсент не мог увести Агнес в подземный ход.

Подменыш все не отвечал, размышляя. Если ему устроили засаду, ее кто-то продумал. Кто же?

– Make yourself scarce, Bourgeois[30], – вымолвил Винсент, адресуясь к Люку, – тебе давно пора баиньки.

Четверо подошли ближе.

– А ты-то чего не фпиф, Ратленд? – прошепелявил Джозеф. Этот не только звучал по-свински, но и размерами был похож на маленького кабана. Отсюда и лень – кому охота таскать такую тушу? – Пофнакомлю со фтальным кафтетом, быфтро зафнешь.

Все засмеялись. Неожиданно нападавшие замолкли, поняв, что Ратленд смеется вместе с ними.

– Давай, – легко согласился Винсент и сложил руки на груди, прислоняясь к стене.

Джозеф и Антонио переглянулись, вспомнив, что от стычки Винсента и Агнес с ихэтуанями остались трупы и раненые – со стороны нападавших.

– Дошутишься ты, Ратленд, – угрожающе прошипел Антонио. Поначалу он, как и все, говорил по-французски, но для пущей остроты перешел на английский, который знал по причине неудавшейся попытки усыновления одной американской парой, прельстившейся его сладкой южной внешностью, но после первой же воровской эскапады вернувшей сиротку в приют. – Rutty-boy. Ratty-boy. Rat boy, rat with scar. Тебе надо зваться Rat-and-scar, а не Rutland![31] – Путем многотрудных переборов Антонию удалось-таки придумать оскорбление, намекающее на шрам, полученный Винсентом в стычке с боксерами.

Остается неизвестным, насколько сильно Винсент собирался оскорбиться, услышав рожденный в муках неологизм Антонио. Утомившийся неизвестностью Эндрю, видимо, решил побыстрее исполнить то, для чего их собирал отец Модест, подкрепивший заказ взрослым угощением из неприкосновенного запаса отца Иоахима, поэтому он вылетел из полукруга и резко опустил на ключицу Чейнджлинга отрезок трубы. Но Винсент успел с запасом: скользнул в сторону, поймал летящую руку и, вывернув ее за спину Эндрю, легким движением отправил хозяина руки вниз, в грот.

История во внутреннем дворике повторилась, на сей раз как фарс: пострадали все, кроме предполагавшейся жертвы. Вороватый Эндрю со сломанной рукой агонизировал возле сухой цистерны, шепелявый Джозеф, держась за окровавленную голову, крючился на камнях (великое дело – ускорение свободно летящего тела противника, когда за спиной у защищающегося твердая стена), а инициативный Люк тоже лежал на земле, ухватившись за самое дорогое (ибо в дворовом бою без правил бьют и ниже пояса, по ситуации), и не столько стонал, сколько громко задумывался о своем будущем. На ногах оставался только агрессивный остроумец Антонио: он теперь стоял у стены, и к печени его было приставлено острие знакомого читателям, но по-прежнему не видимого никому клинка. Клинок Винсент держал левой рукой – правый локоть у него был поврежден (кусок трубы имелся не только у Эндрю).

– Молодец ты, Рэт-н-скар, – прошипел Антонио сквозь зубы, – умеешь за себя…

Но Винсент не стал его слушать.

– Отец Модест? – тихо спросил он, понемногу прокручивая дырочку то ли в куртке противника, то ли уже у него в боку. – Да или… да?

Антонио охнул и кивнул.

– Хорошо, – Винсент отвел лезвие. Антонио дернулся, пытаясь дотянуться до обидчика, но тот отступил на шаг и ударил его в угол челюсти, коротко и точно. Антонио завалился как подрубленный, только – видимо, в качестве маленького возмездия – ухватившись в падении за травмированный Винсентов локоть. Столкновение окончилось.

Значит, отец Модест хотел наглядно показать: время вольницы закончилось, в монастыре появился сильный лидер, и он не допустит подрыва устоев. А ведь Винсенту предстояло жить в приюте больше двух лет, и если не предупредить сейчас, неизвестно, до чего дойдет ситуация в Нанкине. Раз беседы и карцер на воспитанника Ратленда не влияют, надо действовать грубее. Винсент вернулся в комнату, быстро привел себя в порядок и через четверть часа уже тихо стучал в дверь кельи Агнес. Ответа не последовало. Он выждал ровно три секунды и постучал еще раз, потом, не дожидаясь ничего, бесшумно открыл дверь, подпертую изнутри хлипким табуретом, – другого способа отгородиться от внешнего мира у монахини не было. Агнес лежала на узкой кровати белая, как плат, который носила, будучи сестрой-пекинкой, и руки ее опять были в крови.

Она обрадовалась, увидев воспитанника.

– У меня ничего не получается, – зашептала она. – Винсент, прости! Я обманула тебя, я пыталась… но я не могу. Я только поранила себя.

Агнес сжимала загнутый крючком кусок толстой медной проволоки, вцепившись в него мертвой хваткой, как в соломинку из поговорки, и рука ее тряслась. Воспитанник сделал ей знак молчать, отошел, плотно закрыл дверь, взял табурет и сел рядом с кроватью.

– Агнес, – сказал Винсент, – знаешь, что я принес? – Но он не дал ей ответить, а продолжил:

– Это называется Vitex Agnus castus, правда, похоже на твое имя? Ты ведь любишь играть в имена, вот и мне дала фамилию по названию своего графства… Но какой из меня Ратленд, Агнес? С такими глазами и волосами? – Он не стал углубляться в предположения о происхождении цвета своих глаз и волос, а вместо этого, не теряя темпа, пошел дальше, Агнес слушала его изо всех сил. – Это растение довольно сложно найти здесь, оно любит влагу, но и засухи переносит хорошо. И тогда, после засухи, красиво цветет… пышными сиреневыми цветами. Его называют еще Авраамовым деревом, священным витексом, монашим перцем, – скрюченные пальцы Агнес чуть расслабились, – деревом чистоты… это простое вербеновое. Витекс распространен в Западной Азии, а мы с тобой в Восточной. Мне пришлось долго его искать.

Винсент достал из внутреннего кармана плоскую толстенькую коробочку, набитую корешками и серыми костистыми плодами, от которых по комнате распространился острый пряный аромат. Агнес отпустила крючок.

– Agnos означает и чистоту, и агнца. Совсем как ты. Agnus castus – это и есть невинный ягненок. (Агнес неловко пошевелилась.) …Тс-ссс. Vitex же – это то, что получается плетением. Как твоя коса до пострига.

Агнес потянулась и молча погладила Винсента по руке. Он удержал ее ладонь, продолжив:

– Монахи в Европе пили витекс, чтобы не желать чего не положено. А женщины… – Винсент посмотрел на Агнес, забрал ужасную проволоку и отложил в сторону, – женщины с его помощью могут сохранить свою фигуру.

Агнес улыбнулась.

– Три дня, Агнес. Три дня тебе и мне на все. Ты готова принимать витекс? Обещаю, я больше не оставлю тебя.

Но через три дня ничего не произошло, не произошло и через тридцать. За самым тяжелым днем осады – тринадцатым июля, когда многие потеряли веру в то, что выберутся из этой преисподней живыми, – последовало временное прекращение огня, но настоятель рассудил, что слишком полагаться на азиатское благодушие было бы самонадеянно, и приказал отложить эвакуацию. Дел у него, впрочем, хватало, и на Винсента больше никто не покушался.

Осада была снята лишь четырнадцатого августа. Сэр Альфред Гэ́зели[32] прошел, не встретив сопротивления, через ту же Татарскую стену, с которой некогда воинствующие боксеры чуть не прорвали оборону иностранного квартала, и освободил монастырь.

Через еще три дня к комплексу построек на улице Сианьмэнь подошли подводы. Монахини, воспитанники, настоятель, книги, пожитки, архив, церковная утварь, припасы – все переезжало. Им предстояло проделать несколько десятков миль строго на восток до начала Великого канала и относительно спокойно сплавиться по нему далеко на юг, до Чжэнцзяна, откуда другие подводы повезли бы их несколько десятков миль на запад, в южную столицу Нанкин.

Агнес и Винсент доехали до Великого канала вместе со всеми и отправились на юг по этой древней искусственной водной артерии, многие века соединявшей Хуанхэ и Янцзы (и с самого начала превосходившей по длине будущие Суэц и Панаму сложенные вместе). В Сюйчжоу отец Модест хватился Агнес и велел ее найти. Тщетно. Стали искать Винсента и тоже не нашли. Мальчик и монахиня отделились от спутников еще в Тяньцзине.

* * *

30 августа 1900 года худой черноволосый подросток с виду лет четырнадцати-пятнадцати стоял на пристани города Тяньцзинь, а около него сидела собака – белый, как снег на вершине священной горы Хуашань, зенненхунд. Мальчик и собака смотрели в море, где к горизонту уходил корабль. Это была большая и гордая джонка с жесткими, ребристыми оранжево-красными парусами, настоящая хозяйка морей. На таких «кораблях-сокровищницах», наверное, покорял Южные моря адмирал Чжэн Хэ, средневековый китайский Колумб[33]. Такая громадина «Циин» в середине девятнадцатого века обогнула мыс Доброй Надежды, поразила воображение американцев, а затем отправилась удивлять Англию. Но хотя «Циин» была, конечно, больше, эта, носившее имя адмирала Чжэн Хэ, тоже была немаленькой. А гордой она была, потому что принадлежала неистребимым китайским пиратам, которым не требовались «проекты самоусиления», чтобы распарывать полотна океана. Под алыми парусами «Генерала Чжэн Хэ» бывшая монахиня-пекинка Агнес Корнуолл удалялась от страшного китайского берега в Европу, и теперь с ней все должно было быть хорошо.

Винсент Ратленд сделал для этого все, что смог.

## 6. Вечная война

Винсент покинул Китай не сразу. Казалось, ничто не мешало ему уехать с Агнес, оставив обреченную империю катиться дальше в преисподнюю. Кто, как не они, побывали в этом аду одними из первых? Боксерское восстание не было случайным эпизодом. Страну тянуло из сна в Красном тереме прямиком в кровавые водовороты речных заводей[34], и ловить в этой воде было нечего.

Так, наверное, подумали читатели, решившие, что юный Ратленд, прагматик во всем, что не касалось вещей, которые он по каким-то причинам решил защищать, незамедлительно покинет тонущий корабль. Не тут-то было. Зачем-то проследив издалека, как обустроился в Нанкине приют монастыря Св. Валента, Винсент прожил в Китае еще почти два года. Автор не хочет описывать все, что делал Винсент Ратленд в Срединной империи, расставшись с Агнес и со Святым Валентом. Каких еще знаний он набирался, где путешествовал, как зарабатывал на жизнь? Отом, что музыкальный кусок хлеба всегда находился в одном из его карманов, мы уже знаем. Однако если музыкальный мир в рамках монастыря и приюта в конце концов воцарился, этого нельзя было сказать о свежих слушателях. Известные своей терпеливостью и смирением китайцы воспринимали приступы дурноты, обмороки и недомогания, возникавшие на концертах воспитанников европейского монастыря, как необходимость. Значит ли это, что Ратленд пользовался этим умением, как придорожный бандит финским ножом и пистолетом? Это не вполне известно автору, но он поведает читателю то, что знает.

* * *

Винсент спал. Он умел это делать – редко, но умел. Юный Ратленд вообще интересовался обычными умениями людей – сном, дружбой, родственными чувствами, любовью. С присущей ему скрупулезностью он читал о них книги, наблюдал за окружающими и пытался их понять.

Нельзя сказать, чтобы у него получалось хорошо. В сфере душевной он был одарен очень скупо и хотя отличался малым терпением и с младых ногтей был скор на расправу (впрочем, всегда стараясь контролировать эти качества), эти минимальные уступки природе объяснялись лишь тем, что Винсент Ратленд был рожден человеком. В остальном – за исключением привязанности к Агнес – большей части человеческого он был чужд, и какой-нибудь сегодняшний психиатр уверенно записал бы его в социопаты.

И все же, всегда оставаясь любознательным, как пятилетний ребенок, Ратленд интересовался человеческим и даже слегка завидовал ему, особенно сну. Он знал: во сне люди видят сны, в это время их мозг работает по другим законам, им открывается что-то такое, чего он в своем вечном бодрствовании, занятом упражнениями ума, увидеть не может.

И еще он уставал. Проходило время, и без сна ему делалось плохо. Если бы Винсент мог сравнить состояние своего организма с состояниями организмов других людей, он бы знал, что ему почти постоянно было довольно плохо, но он не мог этого знать, а просто понял в какой-то момент, что если не научится выключаться, однажды погибнет. Продолжительные детские музыкальные обмороки, сколь бы травматичными они ни были, какое-то время помогали ему держаться. Когда же решение вопроса с ложной музыкой было найдено, он вспомнил их, стал искать методически близкий выход и нашел. Ведь Китай провел с Западом две Опиумные войны. В Китае был опиум.

А у Ратленда был красивый прозрачный сине-зеленый камень цвета цин. Наивный певучий язык, среди разливанного моря которого он вырос, порой радовал его точностью формулировок. Скажем, они говорили: «Один лист – уже осень». Не уточняя, какой лист – желтый, красный, кленовый или ивовый. Или придумали «цвет молодой листвы», который казался им не синим и не зеленым, а отдельным цветом «цин». Винсент не любил называть камень изумрудом и предпочитал думать о выдолбленном кристалле-шкатулке, ограненном как грецкий орех, не как об обломке Изумрудной Скрижали или куске Грааля[35], а как о камне. Любом. Шкатулку дал ему наместник У, пожелавший послушать его музыку, а затем вежливо попросивший, чтобы ее больше никогда не было.

Винсенту нужны были кров и возможность ехать дальше, поэтому он решил побыстрее продать камень, но почему-то не смог. Тогда он решил не искать кров и просто поехать дальше – как получится, и у него получилось. Потом он добыл волшебную пасту, которую держал в камне цвета цин, и проблема сна была решена. Винсент спал, а проснувшись, продолжал свой поиск, свою охоту за знанием и возмездием, спрятанными на теле поднебесного государства. Мало кто охотно содействовал ему в этом: китаец тысячелетиями озабочен выживанием и не станет по доброй воле открывать тайны белолицему чужаку.

Но Ратленд не был чужаком: он знал эту страну, как игла знает пуговицу, которую только что пришила к куртке, – насквозь. Где-то он слушал, по-следопытски сидя в неосвещенном углу трактира, где-то, наоборот, при ярком дневном свете многозначительно демонстрировал не одну серебряную монету, а пять. Где-то шел следом за буддийскими паломниками, где-то помогал прогнать бандитов из деревни, где-то говорил по-английски, где-то по-французски, а где-то на языке земли.

Так или иначе, его никуда не пускали без боя. Он был вынужден постоянно применять способности, о которых уже знал, но старался не использовать их, обучаясь тому, чего еще не умел. Он давно участвовал в боях без правил, и если бы не они, неизвестно, чем кончились бы его приключения в Святом Валенте. Но ведь находиться в Поднебесной и не научиться ее искусству «пустой руки»[36] было бы странно. Поэтому он учился и пустой руке, и руке, отягощенной оружием. И понимал, учась и наблюдая, что многое умеет сам по себе. Откуда? «Тебя научил отец», – сказал ему Братец Мо, бывший ихэтуань, перед тем как испустить дух. Молодой человек по инерции пожал плечами, вытер клинок, забрал уБратца уже ненужный ему английский палаш и двинулся дальше. Отец? Какой отец? Не отец Иоахим же, правда?

В движении, ночами, иногда посреди белого дня и какой-нибудь площади накатывали на него пустота и тьма, спускалось черное облако, и кто-то осторожно касался его лба, но у него всегда были силы на то, чтобы не позволять дотрагиваться до себя, если он этого не хотел, и рука пропадала. Потом он видел во тьме город – выморочный, несусветный, как бесконечный поток больного сознания, объятого лихорадочным пламенем.

Гром над городом, мощенном то здесь, то там стеклянными полусферами, грохотал: «Рэтлскар!», «Рэтлскар!», и в этом звуке был стрекот погремушки на хвосте рептилии, скрежет ножа, оставляющего рваные, незаживающие шрамы. Был в нем отдаленный перезвон шутовского бубенца, плач младенца и стук травяных каблуков. Во сне совершенно понятно: Рэтлскар – остров и город. Город занимает остров до самого края, до окружающей его Горькой воды, кое-где отделенной от суши скалами. В этих местах городу не нужны стены, потому что скалы непреодолимы для человека, для горной свиньи, для крысы и даже для птицы. Впрочем, горных свиней, – отмечал посторонний комментатор, сопровождавший сон с пугающей систематичностью, – на острове не осталось – шкура их нежна, как животик младенца, а из копытцев делают лучшие рукоятки для ножей. Да и остальная тушка идет в дело; в общем, не было у горных свиней ни одного шанса пересечь скалы Мастго ни туда, ни обратно.

Остров, скалы, воды и стены. Рэтлскар отделен от вод древними стенами, построенными в едва памятные времена неведомыми тёсарями и пильщиками, соединителями и бурильщиками. Бурильщики необходимы: без них рыбохоты города не вышли бы в воду, а как же без этого? Пускай Рэтлскар богат травой, скалами и камнями, а когда-то – горными свиньями и лесными мохнарями, но мало в нем земли под огороды и посевы, и вообще земли мало – пришлось прирастать лесными вырубками, поворотными огнями и арбалетами. Все это извело на острове леса, а вместе с ними мохнарей, прочую вольную живность и съедобные деревянные ягоды. Тогда бурильщики и стали строить рыбохотам ходы для свернутых плотов, плавательных пузырей и травяных сеток с уловом. В воды рыбохотов уходит больше, чем возвращается, а вырастить рыбохота непросто: слишком многое он должен знать. Как пройти ходом, как выйти в воды, разложить плот, победить рыбу, вернуться с правильным уловом и что сказать страже. Ходы порой рождают ужас, напускают его на людей. Никто в смиренном товариществе рыбохотов не знает, что именно интересует ужас, – улов или сами они (обычно просторные и мягкие люди – каждый рад похитить такого и съесть в укромном местечке под стеной), но дело есть дело. Рыбохоты пропадали, еды не становилось больше.

Жителям пока хватает еды, а больше всего их радует крепость стен Рэтлскара – гладких рыжевато-коричневых стен, оттеняющих цвет деревьев. В городе на острове остались деревья. Надо же где-то гнездиться птицам и куда-то привязывать ленточки, чтобы Жуки позволяли рыбохотам возвращаться, а ужас не подходил ближе ходов. Ленточки часто помогают, но никто не знает, какая поможет, а какая нет, и каждый старается завязать побольше.

Сезон на острове всегда один – фол. Жителям известно из Кодекса, что сезонов бывает и больше: например, сев, сбор, снег и цвет, но все эти суетливые перемены остались в прошлом, где не было стен, ходов, были свиньи и леса, а Военачальник только заложил город на острове. Сейчас же сезон стал один – иногда идет дождь, иногда гремит буря, но всегда падают желтые листья, а потом появляются новые. Сразу желтые и иногда красные, то ли прядями, то ли кровавыми разрезами в желтизне. А может быть, это ленточки?

Он видит этот город на острове и хочет разрушить его, срубить под корень, как… нелепый куст, который уничтожил накануне. Во сне он дает зарок никогда больше не видеть омерзительный остров, а если увидит – уничтожить его. Или никогда больше не спать, чтобы не видеть его никогда, никогда, и он слышит музыку. Кто-то снова касается его, и он опять сбрасывает руку, кто-то кричит и выбегает, и это хорошо, потому что иначе «кто-то» мог бы пострадать. Как можно это слушать? Он смотрит на мир глазами человека, который, наверное, на полвека старше его нынешнего, пятнадцатилетнего. У него такие же реакции, и он так же не выносит, когда врут. Спящий осторожно, стараясь не рассердить этого взрослого, старшего человека, проверяет одной рукой другую, затем тихонько касается левой скулы под глазом и – совсем тайком – его волос. Осмотр убеждает его в чем-то, во сне он кивает удовлетворенно и снова, в агонии, как будто втиснутый в объятия усаженной шипами железной девы, хватается за себя – за голову. Рядом кто-то врет. Кто-то… глаза заливает кровь, и плохо видно. Это снова город – другой, но и здесь есть вода, мало, всего лишь река, довольно широкая и холодная. Это какой-то мальчишка, ему лет двадцать (мне пятнадцать, пытается изо всех сил напомнить себе спящий, мне самому еще пятнадцать), и в ушах у него как будто затычки с музыкой, а мальчишка не слышит, как музыка врет, врет бесконечно и бесстыдно. Если он, с кровью в глазах и пульсирующим разрезом на скуле, не прекратит ее, она разрушит не только его, но и все… совсем все.

Сначала он хотел сбросить его в реку, но потом просто уничтожил музыку, а парень убежал.

* * *

Наконец Винсент нашел учителя в одном из тех многочисленных крохотных селений, которые не наносят на карты, потому что даже если они вымрут полностью, в мире от этого ничего не изменится. И тот спросил его:

– Кто научил тебя владеть оружием?

– Я и не знал, что умею владеть оружием.

– Ты говоришь лукавые слова и не отвечаешь на вопросы.

– Потому что я пришел к вам именно с этой целью.

– С какой целью?

– Задавать вопросы и получать ответы, не наоборот.

– Ты понимаешь, что ученику пристало смирение, а не дерзость?

– Это риторический вопрос, на него не нужен ответ.

– Я не понимаю тебя.

– Обычно наоборот, ученик не понимает учителя… первые двадцать-тридцать лет. Но у меня нет столько времени.

– Тогда уходи и не мешай моим занятиям.

– Я добирался сюда битый месяц, принужденный при этом «владеть оружием». Вас охраняют, как какой-то драгоценный чай.

– Чай? Что ты говоришь?

– Удивительно. Вы не знаете истории о чае, накрытом халатом? Один крестьянин преподнес богачу немного чая. Тот решил, что чай хорош, и преподнес его провинциальному чиновнику. Тот решил, что чай достоин лучшего и преподнес его государственному чиновнику. Тот, осознав, что чай превосходен, преподнес его главе Палаты церемоний, а тот оценил чай и, уверившись, что чай достоин высшей похвалы, преподнес его императору. Император, отведав чая, наградил главу Палаты церемоний алым халатом, а тот передал халат государственному чиновнику. Последний, исполненный скромности, отдал его провинциальному чиновнику, тот же в свою очередь отдал халат богачу, с которого начался путь чая наверх. Тогда богач – достойный богач из доброй сказки – отнес императорский халат крестьянину. А крестьянин, доведя этот подъем и спуск до абсолюта, пошел и накрыл драгоценным шелковым халатом кустик чая. Так вот, вас, учитель Жэнь, охраняют тщательнее, чем этот знаменитый чайный куст, укрытый халатом.

Сказав это, Винсент бросил к ногам учителя связку сухих веток. Жэнь помолчал, подумал о чем-то, потом рассмеялся характерным простоватым смехом.

– Который ты срубил.

– Хм.

– Зачем ты уничтожил достояние Поднебесной, ученик?

– Учитель назвал меня учеником! Учитель назвал меня учеником! Вот для этого я и срубил под корень этот несчастный куст, а халат принес вам.

– Ты над всем смеешься. Что ж, молодец, ты убил Будду. Ты хотел показать мне, что дошел до конца пути?

– Нет. Я хотел дойти до самого известного учителя в Поднебесной и дошел до него.

– А чайный куст?

– Он попал мне под горячую руку.

– Тебе пятнадцать лет. Тебе пристало смирение, как я уже сказал.

– Ко мне ничто не пристает, учитель. Смирение – это передача чая и халата вверх-вниз по лестнице. Даже и не знаю, что могло бы заставить меня встать на нее.

Жэнь опять помолчал, качая головой. Потом сказал:

– Да, не все мудрые целыми поднимаются по лестнице и спускаются с нее: некоторым суждено скатиться вниз, не дойдя до верху. Где же твое место, ученик?

– Где-нибудь сбоку, Учитель. Моя задача – чтобы появлялся лучший в Поднебесной чай и чтобы существовали императоры, способные расплачиваться за него халатами, а уж крестьяне, принимающие эти халаты, никуда не денутся.

– Это место – не для того, чтобы его занимали люди.

– Если есть место, то есть и человек, который займет его, Учитель.

Жэнь вздохнул тяжело, как тысячелетняя криптомерия[37].

– Если так, то не я научу тебя найти его. Ты знаешь главное: .

– There was always war[38], – эхом отозвался пришелец.

Затем юноша кладет к ногам учителя драгоценный алый шелк, шитый драконами, встает и уходит, унося с собой свиток, исписанный иероглифами. Как хорошо, думал Винсент, что он умеет спать и что в Китае есть опиум.

* * *

Как бы то ни было, в первые же дни июня 1902 года наш герой покинул Кантон, пересек на очередной пиратской фелюке неширокий пролив и прибыл в Макао, португальский форпост, с которого в шестнадцатом веке начиналось европейское «достижение Луны» – проникновение в Китай. Еще когда шестнадцатилетний подросток всходил на пиратскую джонку «Серебряный цилинь», он знал, что может явиться в тамошнюю миссию и никто не станет задавать ему вопросы о том, почему он уже больше двух лет не является подопечным эвакуированного монастыря: в крайнем случае он мог просто подойти к органу и воспользоваться инструментом. Так и произошло.

Вычурное здание старой иезуитской миссии в Макао, коллеж Св. Павла – самая большая семинария на Дальнем Востоке, ее считают первым западным университетом во всем регионе. Третьего июня в строение на улице Барра неподалеку от набережной легким шагом вошел высокий худой юноша с черными волосами почти до плеч. Он прошел прямиком в приемную главы миссии отца Бенедикта Мендозы и, будучи допущен к начальству, пробыл в заветном кабинете минут десять. В конце аудиенции отец Бенедикт лично довел посетителя до архива, располагавшегося в южном крыле миссии, и велел архивариусу оказывать молодому человеку посильную помощь. На вечер был назначен органный концерт: концертами юноша расплачивался за такого рода услуги, добывая средства для дальнейших перемещений.

Усевшись за стол и под пристальным взором архивариуса мсье Турнона тщательно перелистав семь томов подшивок формата in folio[39], переплетенных в старую зеленую кожу, молодой человек взялся за восьмой и перелистал его столь же методично. Затем поднялся, переложил подшивку на стол архивариуса и, вежливо попрощавшись, вернулся к отцу Бенедикту. На этот раз секретарь озабоченно поднялся с места, пытаясь сказать, что преподобный отец занят. Проговорив эту фразу, он, впрочем, сел назад и препятствовать допуску органиста в кабинет больше не стал. А Винсент Ратленд (ибо это был конечно же он) вошел вуже знакомое помещение, жестом остановил поднявшегося отца Бенедикта и опустился в кресло для посетителей. Затем он протянул руку ладонью вверх и сказал:

– Дайте мне, пожалуйста, переданное вам на хранение письмо отца Иоахима Гийона.

– Какое письмо?

– Вы знаете какое. Я прочту и верну его вам ровно через минуту. Не бойтесь.

Чего мог бояться преподобный Бенедикт Мендоза в собственном кабинете в глубине старейшего европейского форпоста на всем Дальнем Востоке? И почему этот молодой человек, не проведший на земле еще и двух десятков лет, говорил ему «не бойтесь» так, будто знал, что тот боится? Как бы то ни было, отец Бенедикт, недолго поборовшись с собой, поднялся, подошел к конторке, отпер незаметный ящичек, достал искомое письмо и, вложив вожидающую руку, пошел к двери. Юноша же принялся разворачивать бумагу, добавив негромко:

– Пожалуйста, не выходите. Я прочитаю и уйду.

Он исполнил обещание: прочел и вернул письмо, а затем покинул миссию. Вечером он дал концерт. На концерте отцу Бенедикту почему-то стало плохо, а остальным слушателям хорошо. Они тайком признавались себе: повезло – услышать подобное во второй раз не доведется. Не потому, что таинственный органист не давал больше одного концерта в одном месте, но потому, что его музыка заполняла слушателей до того предела, за которым уже не было ничего.

После концерта Винсент Ратленд на месяц пропал из поля зрения автора. Поэтому компенсируем этот пробел письмом, которое наш герой запомнил дословно.

> «Глубокоуважаемый господин Шу!

> Это мое последнее письмо Вам, ибо мы оба осознаем: наша договоренность носит временный и тайный характер. Яслабо знаком с лозунгами вашего движения, и хотя мой монастырь – пример чуждой и, как Вы полагаете, «враждебной» Китаю культуры, в данном случае нам нет до этого дела. Христиане издавна спасали китайских детей, так кинем ли мы пекинкам упрек в том, что они спасают детей не только китайских? И столь ли важно, как называем мы того Бога, которому Вы посылаете дым сожженных ритуальных денег, а мы свеч? Мы оба заинтересованы в благе Китая, пусть наш монастырь стоит на вашей земле; противоречия тут нет.

> Если бы не одно «но». Господин Шу лучше многих понимает, что такое «заморские дьяволы». Случилось так, что в моем монастыре оказался один такой дьявол – истинный. Но лишь один, а не полный приют дьяволов, уверяю Вас. Я не могу предпринять в его отношении решительных действий – они противоречат моим обетам, а молитвы не помогают. Дьявол опасен, и хотя я уверен, что моя вера сильнее него, сам он сильнее меня, слабого человека. Этот плевел необходимо любой ценой вырвать из монастыря, из мира. Он воплощает все то, господин Шу, что лидеры вашего движения заслуженно ненавидят. Уверен: когда его не станет, все изменится в вашей стране. Надо уничтожить его и его опекуншу, слишком сильно связанную с ним, потакающую ему. Глубокоуважаемый господин Шу! Это отважное деяние (оно, безусловно, будет достойно компенсировано) пойдет на пользу не только одному небольшому монастырю, столице империи и Китаю, но и остальному миру, ибо не весь ли мир отравляет убийственное дыхание Ада? Мы имеем дело с порождением тьмы, и кто, как не Вы, поможет нам избавиться от него?

> Пересылаю Вам это письмо через отца Мендозу, отправляющегося служить в Макао. Вы найдете внутри план монастыря, описание воспитанника и его «крестной матери». В условленный день я удостоверюсь в том, что они оба находятся в саду, и закрою свое окно алой занавесью. Так победим зло.

> Искренне Ваш,

> И. Г.»

* * *

Через месяц мы снова находим Винсента Ратленда в макаоском порту. Час назад он расстался с тремя молодыми людьми, с которыми держал совет в каком-то опиумном притоне неподалеку (ни одного из участников совета выбор места встречи не смутил). Четверо обменялись записками и о чем-то условились. Их ждали разные корабли и даже разные страны. Только в багаже этих троих были громоздкие и ценные музыкальные инструменты, а в багаже у Ратленда не было почти ничего, ведь органисты не возят с собой органы. Оставив позади сольную карьеру музыканта-разбойника с большой дороги, Винсент решил, что ему нужно возвращаться к истокам собственного дара и руководить другими – оркестром. В Макао оказались три человека, умевших «не врать», – скрипач, пианист и флейтист, и Винсент не сомневался, что в Европе найдутся другие. Перед отъездом маленький оркестр выступил на американском военном корабле Oregon[40] – слава «мальчика-сенсации» обгоняла нашего героя. Винсент впервые не играл сам: три музыканта сопровождали хор миссии. Заказчики были в восторге, музыканты – в страхе. Дирижер почти все время работал с закрытыми глазами, а когда ближе к концу гайдновского хора из Stabat Mater сестра Сяо Мэй вдруг не попала в ноту, посмотрел на нее, и стоявшим рядом Сяо Ин и Серхио пришлось сделать по шагу друг к другу: закрыть место, где стояла упавшая без чувств Сяо Мэй: она услышала, всего на несколько секунд, настоящую музыку. Три музыканта, согласившиеся работать с Винсентом, понимали, на что шли.

Итак, в багаже Винсента Ратленда не было ничего музыкального, даже дирижерской палочки. Читатель вспомнит, что при нем всегда имелся камень с волшебным содержимым и старинный стилет. Еще он вез какие-то книги, два ветхих свитка в запертом на мудреный замок футляре, плоскую толстенькую коробочку с сухими ягодами и немного исписанной нотной бумаги, которую выбросил за борт, когда корабль потерял из виду макаоский берег. Винсент обладал хорошей памятью и свои музыкальные произведения, которым, впрочем, не придавал особого значения, помнил так же хорошо, как письмо отца Иоахима «мяснику Шу». Наизусть. Он бы и хотел не помнить, но помнил.

Помнил все, что было в Китае, даже сны.

## 7. Дом Браганза

> «…Не вылезать из метро, записывать, только к ночи свихнусь. Вспомнил: ехал из Митина в Останкино сдавать ребятам с канала Prophecy сценарий «Нового БАМа» о наборе учителей и врачей в Забайкалье. Сижу, упершись первым глазом в Молескина, вторым в себя, а третьим в метронарод, и тут в Крылатском вносится в вагон девица – видел, как она скатилась с лестницы, спешила. Черное пальто с серебряными пуговицами, сапожки, сумка, даже шарф – все черное, но шатенка и макияж человеческий. Плюхнулась напротив (в три часа на этой ветке довольно пусто), обнаружила, что развязался шнурок, а сапожки такие… под старину, с каблуком-рюмкой и шнуровкой на крючках, ногу на ногу закинула и давай плести шнурки, вокруг крючков заворачивать. Растянула омни, принялась по файлу когтем стучать, а я вернулся к Молескину, снова думая, что пора и мне механизироваться, хватит строить из себя Брюса Чатвина[41]. Что вот же есть у Аленки айпалм, и как быстро эта недоготская девушка тычет когтем в экран, и что надо, надо купить омни… Смешно: с девицей той мы снова столкнулись на проходной в Останкине. Поулыбались друг другу, прошли. Потом зашли в один лифт. Тут уж, конечно, познакомились. У нее фамилия, как у президента, – Одина. Она это тут же мне и сообщила, кривясь, потому что однофамильство с президентом мешает ей жить. Она не имеет к нему отношения! Перевод у нее был из какого-то Ласта, она его продавала для серии «Неизвестная классика». Обменялись визитками: решил, пригодится для СГ; она хваталась за любую работу. Через месячишко позвонил ей заказать статью об упадке в Москве англофилии, но омнитек ее не отвечал, а дома автоответчик сказал: «Меня нет-и-не-будет». Вот ради этого и пишу. Это ведь Neverland, Нетинебудет[42]. Куда она делась?

> …Нет, надо все же извлечь права из тумбочки, больше не могу в метро. Невозможные подземные переходы. Подземные ходы. Как у исламских партизан в Синьцзяне. Как в Синтре, там был первый ход, под Лиссабоном, в Португалии, где король-алхимик, все началось с Синтры».

> Из Митиного блокнота. Москва

Корабль назывался «Дом Браганза», и страной, куда шел корабль, правил тот же дом. Бывшая римская Лузитания, побывавшая владением и вестготов, и мавров, лишь спустя тысячу лет после начала новой эры стала христианской, когда ее частично отвоевал у сарацин король Бермудо Второй. Стечением времени этот бермудский клин ширился и постепенно окантовывал костяшки сжатого Пиренейского кулака так, что к двенадцатому веку будущим португалам захотелось обзавестись собственным королем. Папа Римский признал новое владение, оно же еще в течение двух веков выгоняло мавров с Пиренеев, а к середине второго тысячелетия окрепло настолько, что чуть не встало во главе всех водоплавающих наций в благородном и отчаянном деле завоевания морей и заморских земель. В «чуть» входили Колумб и Магеллан, Португалии не доставшиеся. Еще через два века хозяева Лиссабона выгнали из Бразилии голландцев, и страна эта с тех пор стала запасным аэродромом португальской монархии: пока бывшей Лузитании угрожал Наполеон, королевская семья руководила нацией из-за океана. Туда же разгневанные соотечественники высылали неугодных королей.

В начале двадцатого века, когда юный Винсент Ратленд – до его семнадцатилетия оставалось три месяца, и он почему-то был рад тому, что встретит его на твердой земле, – всматривался в гавань Белен под Лиссабоном и с интересом разглядывал сторожащую ее белопенную башню-безе в форме высокого башмака, дом Браганза в Португалии понемногу ослаб. Демократическое движение с завидным энтузиазмом повело под трон подкоп. Через пять с небольшим лет раздадутся выстрелы, окровавленными упадут убитые и убийцы, но никто не заметит перестрелки, погубившей предпоследнего короля Португалии, в общей европейской каше, зревшей на горячих парах подготовки к Великой войне.

Представьте холодные воды Атлантики близ устья реки Тежу и город, раскинувшийся над морем крутым амфитеатром. Он многое видел: отбытие кораблей Васко да Гамы и караваны судов с колониальным добром, мавританские полумесяцы и тамплиерские кресты, страшное землетрясение 1755 года и разрушительную тройную волну, гениального маркиза Помбала, проложившего новые проспекты буквально по костям убитых волной (и добитых его солдатами) соотечественников, уютную глазурованную облицовочную плитку и наполеоновских офицеров. Этот город всегда смотрел в океан. В пустую враждебную стихию, лишь иногда возвращающую берегу корабли.

Представьте: вы отрываетесь от палубы парохода «Дом Браганза» и летите над холодными льдисто-голубыми водами, пытаясь понять, что ждет вас на берегу. Что-то наблюдает за вами из глубины, что-то свободное, но и скованное, связанное с вами, ждущее вас. Вы не обращаете на это внимания: вам любопытно, вы впитываете впечатления, как особая губка, ничего не отдающая вовне. Пожалуй, в этом и есть ваша суть. Вы накапливаете – опыт, слова, образы, – не забывая ничего. Там, где вы прошли, остается выжженное, выхолощенное пространство: именно поэтому стал пуст Китай – вы взяли из него все. Почему? Потому, что вы жадны и эгоистичны? Нет, дело не в жадности, а в том, как вы устроены. Словно бочка Данаид, бесконечный резервуар, вы вбираете, без конца. «Сколько я могу унести?» – спрашиваете вы. Много, ох, много.

Винсент знал: он не китаец и ему дали английское имя. Кое о чем он догадывался или «видел во сне», но он лгал, когда заявил Агнес, что знает свою фамилию. Его способность к поглощению знания и видению в снах странных мест и людей аккуратно обходила все, связанное с ним самим. И хотя юный Ратленд относился к себе с изрядным равнодушием (при условии, что все делалось так, как он хотел, ибо сопротивление своей воле с детства переносил плохо), детское любопытство продолжало терзать его. Кто они? Может быть, они живы? Что с ними случилось? Кем они должны были быть, что он, их сын, вышел у них таким, каким вышел, – слышащим музыку Создателя, не умеющим спать и ни в ком не нуждающимся? Он вынул из кармана перстень с резной яшмовой печаткой, подаренный ему Ли Хунчжаном еще в Святом Валенте, и, сам не зная почему, кинул в море. В воде мелькнула тень и ушла на глубину. Винсент сошел на берег, зная, где будет его следующий концерт.

* * *

Все здесь было подделкой, играми. Наш герой впервые всерьез познакомился с европейскими играми в Португалии. В Китае никто ни во что не играл. Даосы на полном серьезе экспериментировали с бессмертием, а малочисленные тантрики прямо на глазах рьяных последователей растворялись в воздухе во время медитаций. Если там восставали, то резали и калечили во имя ясной цели – справедливости. Не потому, что какой-нибудь Робеспьер, встав в красивую позу, задумывал облагодетельствовать народ идеей о поклонении Высшему существу, замыслом о том, как символично было бы свергнуть с фасада Нотр-Дам статуи иерусалимских королей и смешать прах королей родных, французских, с пылью. Конечно, в Европе, где Винсент пытался найти что-то, чего ему не хватало в Китае, все тоже было не понарошку: слетали головы, свистели пули и кнуты, косили людей чума и войны, сменялись монархи. Только при этом всегда оставалось впечатление, что все – от живущего в бочке оборванца в тунике до королевы, поднимающейся на эшафот, – играли роли, вставали чуть сбоку от себя и поправляли на одежде складки, чтобы выглядеть живописнее. Ратленд, течением карьеры брошенный в сферу, где артистизм был рабочим инструментом, быстро понял: Европа не подошла ему так же, как Китай. И он не сомневался: он пройдет и ее, выпив из нее кровь – знание и смысл.

Португалия, став портом прибытия на пути юного Ратленда, оказалась удобным плацдармом. Через неделю после высадки Винсента пригласили в одну из резиденций короля Карлуша I – дворец Пена в Синтре.

Обыкновенно королевский двор перемещался в Синтру лишь на лето, и сейчас, по осени, монарх должен был вернуться в столицу и взвалить на себя непосильную задачу управления обветшавшим государством. Но пышный жизнелюб Карлуш любил зеленый холм, из которого росла эклектичная Пена, ее наивные алхимические символы в камне: крокодила, торчащего из стены замка, смешных круглочешуйчатых змей на колоннах у ворот за декоративным крепостным рвом, маленькие комнатки, почти лишенные королевской роскоши. Безумную Пену (в переводе с португальского «перо») выстроил другой король, бледный романтик – немецкий принц-консорт Фердинанд, после того как его бедная жена королева Мария II умерла при попытке родить одиннадцатого отпрыска. Безутешный вдовец, известный своим либерализмом, усами, любовью к ремеслам и акварелям, быстро женился на оперной диве и стал Великим магистром ордена розенкрейцеров. Да, Фердинанд увлекался тем, что сейчас называют «эзотерикой», и многие короли дома Браганза-Саксен-Кобург-Гота увлекались ею так, как только могут увлекаться играми в эфемерную власть лишь обладатели власти реальной. Фердинанд был неплохим человеком, и Карлуш тоже был хорош, и как многие хорошие люди, совершенно не способен был не столько распознать опасность, сколько поверить в то, что она пришла в гости именно к нему… Но мы торопим события.

Итак, в середине девятнадцатого века Фердинанд надел дворец Пена на холм со стоящим на нем иеронимитским монастырем, как золотую коронку на ветхий зуб, и поэтому пенные комнатки во многом так и оставались кельями. В летний сезон никто посторонний не беспокоил в Пене короля Карлуша, прозванного в народе «дипломатом» и «океанографом» (а под конец «мучеником»), и чертог пустовал. Но все же в дворце-монастыре таилась особая роскошь. Стоя на вершине холма над прекрасной Синтрой в стеклянном эркере, удерживаемом пучеглазым Тритоном, и элегически устремляя взор в пространство, король предвкушал наслаждение. В Пене давали концерты. В этом ласточкином гнезде умещалась большая и длинная, как пенал, музыкальная зала, когда-то там даже танцевали. Но не сейчас: сейчас пришла осень. Короля не устраивало положение дел, при котором смена сезонов расстраивала его жизненный уклад, и он запланировал нанести упреждающий удар.

Карлуш встречался с органистом один на один. Он располагал верными сведениями о юном дирижере из Макао и не доверять им не мог. А еще король был уверен, что если мальчик был самозванцем, если кто-то в чем-то не разобрался, если он был хорош по меркам Дальнего Востока, но не хорош по меркам музыкальной залы, помнившей Фердинандову жену-диву, Карлуш поймет это сразу. По глазам, по рукам, по разговору и по игре, наконец. Он хотел проверить его лично, а уж потом либо указать ему на дверь, либо устроить в великой зале достойный вечер. На концертах этого китайского англичанина действительно падают в обморок? Тем лучше. Чем больше гостей попадают в обморок, тем удачнее выйдет прием. Королю-меломану, отчаянно стремившемуся в ряд первых монархов Европы, хотелось сенсации.

* * *

– Так говоришь, тебя никто не учил музыке, мальчик? – Молодой человек молчит дольше, чем допустимо при общении с монархом, и смотрит на него взглядом, от которого государю делается не по себе, тогда Карлуш продолжает: – Ты ничего пока не говорил, мне так передали.

Король взбешен, но, конечно, не показывает этого. В уме он обзывает мальчишку невежей, но со свойственной монархам проницательностью обрывает себя. Он не невежа. Если бы он был невежей, он бы что-нибудь сказал. Хорошо, что он промолчал, но теперь…

– Меня учили музыке в монастыре, ваше величество. И у меня, право, не повернется язык назвать виртуоза клавесина сестру Франсуаз и брата Хавьера, прекрасного органиста, «никем».

Винсент хладнокровно лжет: история его «обучения музыке» на грани выживания нам известна. Если кто-то его и учил, то разве что чудесные волны мировой гармонии. Но королю не от кого узнать частности: отец Иоахим погиб, а отцу Модесту было не до истоков музыкального дара Винсента Ратленда.

Карлуш оглядывает юношу. Ему еще нет семнадцати, но он высок ростом, держится свободно, и у него ужасные глаза. Король видел всякие глаза, но таких не видел. У юного органиста глаза холодные и внимательные, нет в них ни вызова, ни бунта, но есть ощущение, что через эти глаза смотрит на тебя конклав темных кардиналов. Интересно, что́ он сам видит в глазах короля? Он ведь имеет наглость, отвечая на вопросы, в них смотреть. Винсент между тем увидел в короле и вокруг него достаточно. Что тот отказался от своих первоначальных опасений на его счет, поняв, что перед ним не стоит «искатель удачи», что следует жуиру и бонвивану Карлушу, увлекающемуся жизнелюбцу, в недалеком будущем ждать покушения, что чуть слева и сзади за спиной монарха колышется тяжелая портьера и в щелочке видны любопытные женские глаза. Что ему, Винсенту, придется провести здесь какое-то время, потому что хотя он и может выступать один, но этого мало.

Камерность перестала устраивать Ратленда. Наверное, Винсент (при всей его безмятежности находившийся в смутной второй половине второго десятка лет жизни) в какой-то момент решил, что ему нужно вернуть миру определенную часть потрясений, которые этот мир нес в себе, щедро раздавая направо и налево, – детям, монахиням, китайцам и европейцам. По этому миру Винсенту хотелось ударить… хотя бы при помощи симфонического оркестра. И мягкий океанограф Карлуш с его музыкальной залой был ему, конечно, нужен, но лишь на вечер, максимум на несколько вечеров. На самом деле ему нужен был зал на несколько сотен слушателей. Да, этим он питался и не мог не питаться вовсе, иначе бы умер.

Карлуш указал на рояль, Ратленд послушно сел и стал играть. За занавеской послышалось тихое «ах», Карлуш вышел, а Ратленд играл. Карлуш вошел снова, кинулся к роялю и порывисто закрыл крышку… хорошо, что всегда готовый к неожиданностям исполнитель успел убрать руки – иначе король переломал бы ему пальцы. Винсент поднял голову к монарху и вежливо улыбнулся. Карлуш открыл и закрыл рот, как странная густоусая рыба, которую вынули из воды и пустили плавать в оливковом масле.

– Все, что хотите, – сказал он с нажимом. – Завтра, в семь вечера, здесь же. Будут люди – непростые люди… наследие Фердинанда. Они поймут, в чем дело, это очень важно. Это неспроста, вы привезли что-то, какие-то знания, научившие вас играть так, и должны передать нам… Я приглашу подготовленных людей. Обещайте же.

Король положил руку Винсенту на плечо, и тот немедленно поднялся с банкетки. Ратленд не выносил, когда до него дотрагивались.

– Конечно… – сказал он, сумев изобразить некоторое смущение. – Конечно, ваше величество. Завтра в семь.

Он покинул дворец Пена через парадный выход, чуть задержавшись, чтобы взглянуть на Тритона, на стеклянный эркер и на прислонившегося лбом к окну короля, смотревшего на него сверху в ужасе. Это всего лишь та музыка, какая должна быть. Как они живут, не слыша ее?

## 8. Шаль испанскую на плечи

Странную картину увидел бы тем вечером случайный наблюдатель, взявшийся проследить за перемещениями приглашенного музыканта по полутемной Синтре. Этот камерный город, выложенный глазурованной плиткой, как голландская печка, этот воспетый Байроном торжествующий природный рай[43] вдруг превратился во враждебное и пугающее место. Поселение, кудрявившееся по дворцам и виллам-quintas изощренными завитками роскошного стиля мануэлино[44], окуталось предвкушающим молчанием, а каменные канаты, стянутые в геральдические узлы дома Браганза, словно примерились задушить нашего случайного наблюдателя. Тем временем Винсент почему-то отказался воспользоваться экипажем, предложенным королевскими службами, и отправился с дворцового холма Круц-Альта в город пешком среди многовековых сосен и тысячелетних ледниковых валунов, то покрытых вьющимся мхом, а то голых, как при сотворении.

Ратленду не надо было спускаться до самого центра города. Знаменитый, самый старый на Иберийском полуострове отель Лоренса, где некогда останавливался лорд Байрон и где теперь решил остановиться дирижер, находился недалеко от подножия монархической горы. Но он решил прогуляться и поэтому, распрощавшись с королем, вначале дошел до соседнего холма, до древних развалин сарацинского замка, и лишь оттуда начал свой извилистый спуск.

Через некоторое время Винсент почувствовал, что за ним кто-то идет. Не просто следует по дорожке между сомкнувшими кроны деревьями и повторяет его маршрут, сворачивая вместе с ним в лес. Этот кто-то незримо, но от этого ничуть не менее ощутимо присутствовал в самом лесу – повсеместно. Если бы Винсент боялся ночного леса, его спящих или неспящих обитателей, если бы он опасался наступить на змею, если бы его шаг был тяжелее и неосмотрительнее, если бы его пугал неожиданный скрип ветки или опасность поскользнуться на камне над обрывом, он бы не заметил, что кто-то его «ведет». Но Винсент заметил это и не испугался. С лихим человеком он справится – клинок в рукаве. А королевские шпионы ничего ему не сделают – не с врагами же Португалии он станет сговариваться в этом лесу.

Однако довольно скоро он понял, что тут было что-то другое. Что-то неизъяснимое и первоначальное, что взрастило на себе и замки, и увлечения высокородных жителей Синтры, всех этих каменных крокодилов и тритонов Пены и масонско-тамплиерскую символику Кинта да Регалейра[45]. По позвоночнику его прошел холодок: вот оно, оно есть, и оно здесь. Он остановился, и автор с удовлетворением оглядывает его, стоящего в глубине леса: расширились зрачки, вбирающие в себя тьму, блеснули синим глаза, вдохнули сырой, терпкий запах леса ноздри, и как будто пропустила шелковые пряди воздуха через пальцы рука. А потом произошло непонятное: на Ратленда напали. Кто-то маленький и свернутый в шар тьмы кинулся ему под ноги, и Винсент в последний момент перелетел через него, когда кто-то столь же маленький, тяжелый и сотканный из ничего спрыгнул с дерева ему на плечи. Он стряхнул его без особого труда, но теперь было ясно, что их много, очень много, что они погребут его под собой, и поэтому, несколько раз воткнув стилет во что-то темное, он побежал, не пытаясь понимать.

Переместимся в городскую часть Синтры. Она то ли спит, то ли вымерла – словно людей в ночном городе замели в дома веником. Погоня беззвучна. Преследователей по-прежнему не видно, а если б и было видно – непонятно, как их описать. Винсент похож на узкую черную тень, контур которой нарушается только белыми полосками манжет и воротничка. Он спускается с горы по-своему. Беспокойные деревья, скальные плеши, низкие крыши притаившихся домов, по-змеиному вьющиеся лестницы, парапеты над неожиданными обрывами, узкие проходы, холодные перила встают на его пути не препятствиями, а опорами, от которых он отталкивается так легко и естественно, как будто не бежит, а стелется над землей. С каждым толчком он набирает скорость, пока, влекомый инерцией, не становится похожим на разрезающего воздух ворона. Он слетает ровно, плавно и быстро, не сбиваясь с дыхания, черной аппликацией зависая в сумеречном воздухе во время особенно длинного прыжка. Город как будто помогает – Синтра задумчиво наблюдает за ним, поворачивается к беглецу то одним, то другим боком. При этом он, подобно известному герою китайского романа, не сумевшему выбраться из ладони Будды[46], как будто остается на месте, ни на секунду, ни на метр не получая преимущества перед рассыпной тьмой. Совершенно точно: это первый раз в жизни Винсента Ратленда, когда он впускает в свой разум вороненый зрачок страха. Он чувствует погоню нервами и знает, что если не убежит – не просто погибнет, но станет добычей, пищей чего-то, на что… хотел бы посмотреть, когда б не чувство самосохранения. Это чувство не позволяет ему обернуться, потерять темп, разбавить скорость упущенным временем, пропа́сть.

Винсент замедлился перед входной дверью отеля и спокойно вошел в холл, позволив швейцару закрыть за собой дверь, оставил погоню во тьме. Внутри все было обычно. Он двинулся было к себе, но консьерж вручил ему сообщение из канцелярии Пены: завтра в шесть тридцать вечера маэстро будет ожидать экипаж во дворец. Распорядитель отошел к конторке. Швейцар старательно таращился вперед. Винсент вернулся к двери и принялся смотреть ему в глаза. Швейцар знал: ночью на холме Круц-Альта опасно, но не мог объяснить, что это, откуда и как с этим быть. Винсент сочувственно проследил взглядом струйку холодного пота, проложившую дорожку по мощному лбу, кивнул, уронил монету за обшлаг рукава несчастного и в задумчивости пошел к себе. Вот так Европа.

Когда через полчаса он вернулся из ванной в гостиную, его ожидал новый сюрприз.

* * *

– ¡Hola! – донеслось с дивана.

Немного помедлив, Винсент сделал два шага вперед, разглядывая человека, без спроса вторгшегося к нему в третьем часу ночи.

– Ты все равно не спишь, – повел плечом человек, оказавшийся женщиной, затянутой в живописно раскинувшееся по тугому сиденью платье в испанском стиле – с широкой цветастой юбкой и рукавами. Винсент, конечно, узнал ее. Это ее глаза подглядывали за ним во дворце, и это ее «ах» заставил Карлуша ретироваться, когда он играл.

– Мы с вами знакомы, сеньорита? – проговорил Ратленд с вежливостью, от которой нормальному человеку захотелось бы повеситься. Он уже начал вечер с того, что заставил короля перейти с принятого у монархов «ты» к непонятно откуда взявшемуся «вы», но предчувствовал, что с обладательницей испанского платья достичь паритета будет сложнее – она была младше него.

– Не делай вид, что не узнал меня. Я поймала твой взгляд, – повела вторым плечом сеньорита, а Винсент уже знал: она испанка, ей пятнадцать лет, и ее зовут удивительным именем «Любимица Бога». «Будь осторожен», – сказал ему новый осмотрительный Ратленд, сегодня вечером уже столкнувшийся с неизвестной опасностью и чуть не оставшийся там, на холмах, навсегда. Испанская девчонка, любовница португальского короля, заявившаяся ночью к нему домой, показалась ему в этот момент почти настолько же непознаваемым явлением, что и сгустки тьмы в лесу на холме Круц-Альта. И все-таки, как обычно не послушавшись внутреннего голоса, он сделал еще пару шагов вперед.

– Не буду настаивать, – действительно не стал настаивать он. – Я знал, что вы придете. Видел вас на дороге в экипаже, когда спускался с холма.

Девушка растянулась боком на диване, добралась до цветастой шали на подлокотнике, снова села, подобрав ноги, и закутала плечи. И правильно: плечи ее были полуобнажены, а на дворе стояла зима, пусть португальская.

– Ты слишком умный, молодой маэстро, – недовольно протянула гостья и сморщила носик. Винсент промолчал, а пришелица, которой все не удавалось его смутить, была вынуждена продолжить: – И удивительно обращаешься со своим телом. Я чуть было не решила, что ты умеешь летать. Меня зовут…

– Амадея.

Все-таки ей было пятнадцать лет. Как бы хорошо она ни обучилась пользоваться своей молодостью, лицом и положением при Карлуше, ей было пятнадцать, она не умела слушать «ту музыку» и толком владеть собой.

– Откуда ты знаешь?! – Девчонка вскочила. Пришла пора пожать плечами Винсенту, что он и не преминул сделать, садясь в кресло возле столика с изящной плоской вазой черного фарфора. В ней плавала неизвестно откуда взявшаяся здесь на переломе осени и зимы белая камелия.

– Увидел у тебя в голове, – честно признался Ратленд. – Не надо было так упорно меня гипнотизировать: если слишком долго смотреть на человека, он начинает видеть сквозь твои глаза. А теперь скажи, зачем ты за мной поехала и кто тебя послал. Ведь не король же.

Испанка взяла себя в руки, вернулась на диван, и на лице ее явственно прочлось: «Ах да, меня же предупреждали».

– Меня никто не посылал, мне самой стало интересно, когда я услышала, как ты…

– Послушай, сеньорита, время позднее, и нам обоим не мешало бы провести остаток ночи лучше, чем начало. Тебя ждет дома няня с теплым молоком, а у меня завтра концерт, и мне надо отдохнуть.

Девчонка что-то быстро соображала: глаза ее как будто покрылись глазурью. Если кто-то ее послал, то этот кто-то выбрал идеального человека: Амадея постоянно взвешивала «за» и «против», ничего не боялась, и голос ее был обольстительно медоточив.

– Тебе не «надо отдохнуть», китайский музыкант. Наверное, врут, что ты не спишь, но даже если врут лишь отчасти, тебе не надо отдыхать так, как другим. Ты хочешь сказать, что боишься Карлуша? Он, конечно, ревнив…

Винсент чуть свел брови: он был не в настроении поддаваться на провокации. Он поднялся и встал перед ней, с неожиданным удовлетворением отметив, что она инстинктивно отодвинулась.

– Если ты пытаешься меня «соблазнить» и спрашиваешь о короле именно поэтому, то дело не в боязни, а в брезгливости, – четко выговорил он последнее слово.

Амадея снова вскочила, но на этот раз из широкого испанского рукава, подрагивая, вылетел узкий клинок. Винсент чуть виновато улыбнулся и аккуратно привлек девочку к себе. От неожиданности она опустила кинжал.

– Обиделась? – тихо проговорил он у нее над ухом. – Зря. Просто мне надо было сфокусировать тебя на мне, а не на твоем заказчике.

Ее кто-то послал, но не объяснил, что делать. Вот ее маленькая пухлая рука с тонкими пальцами, привыкшая решать проблемы единственным способом, поползла вверх по его груди… а тем временем рука Винсента Ратленда с деловитой решительностью подняла лицо сеньориты Амадеи вверх. Гостья увидела, что он уже не улыбается, и узнала взгляд, которым он смотрел сегодня на короля: холодный и ровный.

– Как ты смеешь, – прошептала юная испанка, забыв об обоих вопросительных знаках, не понимая, на чьей стороне теперь находится преимущество, и не выпуская кинжала, упершегося острием в бок противника.

– Без особого труда, – с «подкупающей прямотой» признал Винсент, китайское прошлое которого помнило не одного нападающего с клинком, и зачастую из-за угла. – А сейчас будет вот что. Я скажу тебе неприятную вещь, ты снова дернешься и немедленно почувствуешь укол под правой лопаткой. Знаешь, что это?

Амадея узнала, потому что вышло по сказанному. Она действительно дернулась, а стилет в придерживавшей ее спину правой руке Винсента предупреждающе кольнул ее в спину. Ей пришлось выронить кинжал. Девочка носила с собой нож не для фасона, она умела угрожать и могла защититься, она никогда не сдавалась сразу, но до смерти напугавшее ее невидимое лезвие не ушло от ее спины. Видимо, для демонстрации своих способностей оно показательно разрезало часть шнуровки у нее на талии, и Амадея дель Соль поняла: в кинжальной дуэли она проиграла. Китайскому музыканту ничего не стоит заколоть женщину, причем в спину.

– Мне больно, ты, безродный выскочка, отпус…

Винсент перехватил девчонку свободной рукой за горло и наклонился поближе. Она его раздражала, ее последняя ремарка задела его куда глубже, чем он мог бы себе признаться, а ему хотелось спокойно подумать об этой местной тьме. Вдруг какой-то частью сознания он метнулся в Китай и немедленно вспомнил что-то, что заставило его отпустить и шею испанской гостьи, и ее спину. Он даже толкнул ее прочь, и она отлетела на диван. Он стоял перед ней, и руки его были пусты. «Куда подевался стилет?» – подумала королевская любовница.

– Говори, что собиралась сказать, или убирайся, – наконец сформулировал Винсент и поправился: – Впрочем, нет: говори и убирайся.

– Знаешь, чем закончится, толком не начавшись, твоя музыкальная карьера, если я пожалуюсь тем, кто меня послал? – прошипела Амадея. Furia española[47] наконец проснулась в ней в полной мере, и Винсенту было одновременно интересно и смешно наблюдать за ней.

– Колесованием? Сбрасыванием в колодец инициаций в Кинта де Регалейра? – вздохнул Винсент и пошел к двери. – Ночным нападением и полетом со скалы Круц-Альта? Пожизненным заключением в замке Иф? Галерами? Сколько стоят твои пятнадцать лет, милое личико и гладкие плечи?

Он открыл дверь и повернулся к ней, продолжая:

– Полагаешь, дороже моей музыки или знаний, привезенных из Китая?

Амадея видимо содрогнулась, но не сдалась:

– Глупый маэстро. Вот за «ту музыку», за то, что ты летаешь над землей, за то, что на тебя и только на тебя набросилась тьма с Круц-Альта, за все то, что ты привез из Китая, тебя и колесуют, предварительно выколотив то, чем ты не готов поделиться добровольно. Да, меня прислали. Люди из Кинта де Регалейра. Поделись с ними силой. Иначе тьма с горы настигнет тебя, и не потому, что они властны над нею, а потому, что ты над ней властен. Ты и еще один человек, которого они уже погубили.

Амадея подошла к двери и остановилась. Ратленд покачал головой.

– Ну и чехарда же у тебя тут. – Он указал на ее лоб с оскорбительной усмешкой. – Ты бы записывала свои бредни, девочка Амадея, чтобы не путаться…

Дабы не утомлять читателя, заставляя его выслушивать дальнейший диалог, скажем: вечер не закончился для двух молодых людей на пороге номера, где жили Байрон и Ратленд. Амадея попыталась влепить Винсенту пощечину. Винсент поймал ее руку. Во дворец она попала спустя довольно долгое время, чем, по-видимому, была весьма довольна, в отличие от ее негостеприимного хозяина, который провел следующее утро и день в самокритичных размышлениях о том, что все-таки нельзя трогать вещи и женщин, принадлежащих монархам, даже если последние тебя раздражают. Сидя в королевском экипаже, он думал, не ожидают ли его в конце пути каторга, галеры и колесование? «Не все сразу, – ответил спокойный внутренний голос, – и не так скоро, Винсент Ратленд. Пока играй».

## 9. Концерт Габриэли

Концерт должен был состояться в так называемой «Лебединой зале», расписанной по потолку белыми длинношеими птицами, заключенными в перегородки-октаэдры, – так захотела некогда одна из местных принцесс. Винсента не смущала перспектива играть под лебедями: он утешался тем, что эта птица нагружена высоким герметическим смыслом не меньше, чем змеи, крокодил или тритон[48]. Но прежде его провели в кабинет Карлуша. Сеньорита дель Соль уже не пряталась за занавеской, сидела на очередном диване в новом черно-белом испанском наряде и в мантилье и поигрывала веером, а на Винсента из-за королевской спины метнула огненно-ядовитый взгляд. Молодой музыкант, помнивший о возможности подвергнуться колесованию без суда и следствия, предпочел ответить учтивым полупоклоном. Король, бледный и затянутый во фрак, процедил пару приветственных слов и повел органиста в залу.

Там Ратленда ожидали новые неожиданности. В зале, уставленном роскошной, вычурной и веселой цветастой мебелью, напоминавшей о временах, когда Португалия накапливала богатства на Востоке, стояли, почтительно вытянувшись корабельными соснами, полтора десятка представительного вида мужчин во фраках, белых пластронах, белых вечерних галстуках и масках. То были не опереточные бальные полумаски, а почти венецианские бауты, только черные. Все глаза устремились на молодого музыканта, а тот слегка завороженно обвел взглядом эту, как сказали бы сейчас, сюрреалистическую картину. Последовала минута полной тишины. Затем король отошел к столику, вынул из ящика точно такую же маску, как у приглашенных, спрятал в ней лицо и опустился в кресло. За ним, сохраняя прежнее молчание, бесшумно расселись гости. Только сейчас Винсент понял, что маски были выполнены из черненого серебра, и пожалел их носителей, вспомнив бедного иерусалимского короля Бодуэна IV[49]. Карлуш сделал приглашающий жест куда-то к стене, и Винсент увидел, что дворец Пена и его Лебединая зала скрывают в своих недрах небольшой, но вполне сносный органчик. Это было даже лучше, чем рояль. Но почему его не предупредили? Думать об этом было некогда, да и незачем. Уже поворачиваясь к инструменту и садясь, он увидел краем глаза, что в залу проскользнул еще один человек во фраке и маске – невысокий и тонкий. Король оглянулся на опоздавшего через плечо, но ничего не сказал, а Винсент снова подумав что-то о склонности европейцев к играм, затем унесся мыслями к тайным обществам на другом конце земли и не заметил, что уже играл и сам. В конце концов, он находился здесь именно для этого, для игры на инструментах, а не в тайны.

Что имела в виду ночная гостья? Кого они уже погубили, какого человека? Почему тьма в лесу пыталась пожрать того, кого считала своим хозяином? Почему узнала его? Икого она узнала до него? Что они об этом знают? «Надо запереть эту залу, – подумал злой шутник, уживавшийся внутри Винсента с методическим собирателем знания. – Запереть и играть, пока они не скинут дурацкие маски и не раскроют свои тайны». «Нет, – подумало вслед за этим еще одно его «я», бесстыжее и шестнадцатилетнее, – надо было сделать это с испанской девчонкой вчера ночью без всякой музыки, она бы тебе сказала все, только ты вечно ищешь пути потруднее, да и не поверил ей». В этот момент Винсент, живший по особым часам и за пару секунд успевавший унестись мыслями то ли в прошлое, то ли в будущее, дал зарок, который не нарушал потом в течение всей своей долгой жизни. Он поклялся никогда не лезть в голову людям для извлечения серьезной информации. Почему? С миром следовало играть по правилам, и эти правила он устанавливал для себя сам.

«А ведь она говорила правду», – внезапно понял Винсент и тут почувствовал за спиной нездоровую тишину. Он открыл глаза и повел мелодию к завершению. Для начала с них было достаточно. Пьеса закончилась. (Пьеса? Срочно понять, что это за пьеса! Ведь у него даже не было при себе нот.)

Как принято у органистов, Ратленд поднялся, вышел из-за инструмента и наклонил голову. Судя по позам, после первой «пьесы» его аудитория не досчиталась по меньшей мере пятерых. Несколько масок лежали в креслах без чувств, остальные тяжело дышали. Сам король сидел, держась за горло. Опоздавшему «тайному брату», видимо из-за худобы, пришлось хуже всех: он и вовсе сполз на пол, а маска его сбилась. Ратленд метнул взгляд на полуоткрытое лицо и увидел посиневшие губы, которые немедленно и решительно узнал – не из них ли ему надо было добыть прошлой ночью секреты Синтры? «Чёрт, – подумал он, – чёрт возьми. Когда ты научишься, наконец, соотносить силу “той музыки” и силы слушателей? Научишься концентрироваться на игре, когда играешь, а не воспринимать музыку как аккомпанемент к жизни?»

К счастью, Карлуш оказался слушателем стойким. Король подошел к портьере и что-то сказал, открылись двери, и два дюжих камердинера с непроницаемыми лицами доверенных костоломов вынесли пострадавших прочь.

– Продолжайте, пожалуйста, маэстро, – промолвил Карлуш. Ратленд понял: идет игра на выбывание. Что ж. Король – молодец, а Винсенту пока везло.

– Джованни Габриэли, Jubilate Deo[50], – сообщил он и вернулся к органу. Теперь он вознамерился честно играть существующую музыку, а почему выбрал сейчас именно этот концерт венецианского органиста, творившего на стыке Ренессанса и барокко, не знал и сам. На вершине поросшей лесом горы Круц-Альта почему-то вспомнил наш герой холодные сине-стальные воды, разделявшие материковый Китай и Макао, корабль «Дом Браганза» и порт Белен, увидел воды лагуны, окутывающей Венецию, проникающие в нее, и венецианский концерт попросился в звук сам. Пусть будет существующая музыка. Нельзя так грубо расправляться с аудиторией, особенно когда в ней находится монарх.

Карлуш держался. Он смотрел в спину органиста и спасался тем, что думал – что с ним делать? Мальчишка явно понимает, каким оружием владеет. Это не Гамельнский крысолов, он не уводит детей к берегу моря – убивает на месте. Поглядывая в зеркальные полосы, разбросанные по стенам залы, Карлуш следил за музыкантом. Хищный профиль, высокий бледный лоб, закрытые глаза, непроницаемое выражение лица. Ни блаженство, ни мука не написаны на нем, как будто он существует отдельно от рук, извлекающих из инструмента эту нечеловеческую музыку. Габриэли почему-то дался Карлушу проще, чем первая композиция, которую он не смог узнать. Надо спросить… Почему…

…Это большая круглая комната с низким потолком, совсем плохо освещенная и полная старых сундуков. Зачем в центре стоит большой кольцеобразный стол с чадящими бурыми свечами. Почему между свечами сидят кривые фигуры в серых балахонах, а их лица закрыты личинами с гигантскими носами, из ноздрей которых торчит трава. Кто этот человек в глухой серебряной маске и черном одеянии, в кожаном дублете, ботфортах и перчатках, сидящий в центре площадки внутри стола на высоком табурете, окруженный адской коллегией инквизиторов. Почему в помещении тихо, воздух не движется, а люди говорят громче обычного. И Карлуш спрашивает:

– С какой целью приехал ты в Рэтлскар и откуда?

Раньше на этом человеке был плащ с капюшоном, закрывающим голову. Но теперь плаща на нем нет, как нет и оружия в перевязи, а каменный жернов, на котором стоит его табурет, дергается, обращая его лицом к инквизитору, задающему вопрос. Карлуш – Верховный инквизитор. Он защищает свой город от этого человека, а тот отвечает:

– Полюбоваться красивейшим и преславнейшим городом и замком во всем Уре. С Берегов. Я приехал с Четвертого Берега.

Карлуш поворачивается к соседнему инквизитору и что-то шепчет. Тот кивает и судорожно скребет по пергаменту пером. Король уточняет:

– Это дальний путь. Акведук доходит до острова Больших песков, дальше – Пребесконечный океан, а Берега лишь за ним. Ни один человек не ступал дотоле на Акведук. Как ты перебрался через него? И зачем?

Табурет делает полный оборот и снова дергается к Верховному инквизитору. Испытуемый поправляет левый рукав, туго скрепленный заклепками из серебристого металла, и отвечает почему-то грустно:

– Все верно. Был акведук, большие пески и всегда остается пребесконечный океан. И нас несло в большой воде… – Он вздыхает и долго молчит, не обращая внимания на растущее напряжение. – Как-то перебрался. Волной прибило меня к Акведуку, а дальше уж верхом.

Карлуш дергается и бьет сухой ладошкой по столу. Он понимает: это не его ладонь, тяжелая и мясистая, на всякий случай он даже смотрит на нее. Может быть, поэтому он говорит дрожащим голосом:

– Сними же маску!

И тут король приходит в себя и снова украдкой смотрит в зеркало. Он встречается взглядом с органистом, и его бьет холодная дрожь.

Музыкант доиграл и сорвал овацию. В ней не участвовали еще два отключившихся слушателя – их тоже вынесли из Лебединой залы.

## 10. Путь наверх и путь назад

Дверь в Европу открылась для Винсента. Он был признателен Карлушу за многое. За то, что у короля хватило выдержки или осмотрительности не пойти по пути колесования и галер, и за то, что, взвесив на чашах своих эзотерических весов вынесенных из Лебединой залы гостей и Ратленда с его странными «дарами», он решил, что чаша Ратленда тяжелее. Это было, впрочем, и не удивительно: король, как часто случается с персонами такого ранга, был заложником своего кружка, а опасный данаец Винсент, принесший ему сугубо нематериальные подарки – музыку и дальневосточное знание, – неожиданно усилил его позицию и придал ему веса. Однако насколько свежей и увлекательной по сравнению с китайским прошлым казалась молодому музыканту эта борьба за ухо и душу Цезаря, настолько же и… малозначительной.

А пока он получил доступ к закрытой библиотеке Карлуша (даже к обеим библиотекам – в Синтре, еще времен Фердинанда, и в Лиссабоне). Ратленд постепенно расширял масштабы своих выступлений, обучался соизмерять силы и лишь изредка вставлял в концерты, проходившие с неизменными аншлагами, «ту музыку». Он даже стал подумывать, что ее не надо играть публике вовсе. Наверное, его «подростковый бунт», толком не начавшись, начал клониться к концу, а Китай наконец остался позади – во всех смыслах. Европа и без того была расшатана, и не стоило добавлять ей потрясений, хотя бы и малыми концертными дозами. Вскоре прибыли его макаоские музыканты, подтянулись музыканты местные… Винсент собрал оркестр и, базируясь в том же отеле Лоренса, выступал с этим оркестром широко – по всем Пиренеям, «далеко на севере, в Париже», сделал и марш-бросок в Германию и Австрию, где успешно покорил тамошних вагнерианцев. На Остров, где, судя по всему, находилась Агнес, пока не заглядывал. Впереди была Италия.

Теперь Ратленд редко играл сам – только если его приглашали специально. Как и принято в концертах, слушатели видели лица музыкантов, а от дирижера доставалась им лишь спина. Но слухи было не остановить, и газеты разглядели в этой лаконичной спине «дирижера-убийцу» и «демона во фраке». Правда, Винсент рецензий не читал: музыка была для него работой, он лишь служил ее будничным жрецом.

Куда бы ни приезжал молодой музыкант, везде он продолжал свои изыскания. Располагая рекомендациями людей в масках, он получал доступ в частные библиотеки и изучал редкие фолианты, ведя минимум записей и не вызывая подозрений. Музыкант и музыкант. Пусть «гениальный», пусть молодой, пусть нервные барышни обоего пола падают от его музыки в обморок и ходят разные слухи. Ведь то было возбужденное время… Правда же, это мы говорим «пусть», ибо привыкли к сенсациям, а в начале прошлого века сенсаций вроде «Ратленд-оркестра» было не так много. Пропасть лежала между теми, кто повторял рассказы о концертах, и теми, кто попадал под их воздействие. Винсент учился держать музыку под контролем.

А еще он богател. Ничто особенно не менялось в нем, не прибавлялось свидетельств преуспеяния в его одежде или жилье. Как и раньше, выглядел он достойно – простой его гардероб стоил непростых денег – и в Синтре любили говорить, что он скоро выкупит половину города (к нему часто приезжали посетители, которых он щедрою рукою поселял в дальнем крыле «Лоренса»). Однако у него не копилось ни золота, ни драгоценностей (камень цвета цин не в счет), не удосужился он обзавестись ни личным экипажем, ни даже слугами, обходился тем, что предоставлял отель, и только украсил свой красивый, но холодный гостиничный быт кабинетным роялем, который был ему нужен «для работы».

Доходы молодого дирижера были велики. Концерты Ратленд-оркестра продавались очень дорого, и музыканты терпели его тиранство лишь за благосостояние, которого добивались под его руководством. Молодой дирижер относился к деньгам легко и мог позволить себе потихоньку переводить средства на разные цели, перечислить которые за давностью лет трудно. (Сейчас это назвали бы благотворительностью, однако то была благотворительность выборочная, и о ней мы, наверное, расскажем позже.) Но себя наш герой тоже не забывал, и после двух особенно удачных концертов в Лозанне и Берне финансовая сторона жизни по большому счету перестала его беспокоить.

С концерта в Лебединой зале прошло больше года, и в Синтре установился бездеятельный декабрь. Винсент сидел за роялем в своем номере и, разложив на закрытой крышке инструмента какие-то листы и толстый том в кожаном переплете, что-то черкал при свете свечей, горевших в фортепьянных подсвечниках. В его «доме» был кабинет, но, судя по всему, он заработался, и одно занятие плавно переросло в другое. Тут открылась дверь, и в полутемную гостиную вошел представительного вида человек, по зимнему времени года и ночному времени суток одетый в плащ с низко надвинутым капюшоном. Винсент повернул голову к двери, поднялся.

– Прошу вас, – сказал он и указал внутрь.

Посетитель избавился от плаща и тяжело опустился в кресло возле столика. Тишина окутывала его, как бывает, когда человек выжидает перед тем, как сделать что-то, на что решался уже давно.

– Я был бы благодарен, если бы вы что-нибудь сыграли, – наконец выговорил ночной гость. Винсент кивнул, освободил крышку инструмента от бумаг, сел и стал играть что-то соответствующее ночи и настроению посетителя.

– Я вообще-то собирался вас убить, – признался посетитель и, не дождавшись ни перебоя в мелодии, ни реакции, продолжил: – Не тогда, когда вы подумали, не год назад. Сейчас.

Ратленд продолжал играть. Человек поднялся, подошел к музыканту сзади и приставил к основанию его черепа пистолет. Винсент носил довольно высокие воротнички и довольно длинные волосы, но ни то, ни другое не помешало холодному металлу найти дорогу к его голове.

– Вы не стали играть музыку, которая остановила бы меня. Вы не боитесь? – почти прошептал ночной гость, а Винсент почувствовал, что руки убийцы дрожат. Тогда он все-таки развернулся к нему лицом.

– Ваше величество, почему вы так долго ждали? – спросил он. – И почему хотите сделать это лично?

– Потому что хочу посмотреть в твои глаза, наглец, – прошипел Карлуш (ибо это был конечно же он) и опустил пистолет к левой ключице Винсента. Тот аккуратно поднялся, ничего более не говоря. – Почему сам? – продолжил король. – Почему лично? Потому что это касается мужчин… двух мужчин – тебя и меня. И одной женщины. Я смотрю в твои глаза и вижу…

Тут Карлуш обессиленно опустил пистолет и с отрешенным вздохом вернулся к креслу: достоинство, которым насыщена королевская кровь, не позволило ему ввести себя в убийственный амок.

– Мужчины не отказывают женщинам, ваше величество, – сказал Винсент. – Даже если эти женщины – возлюбленные королей. Простите: я надеялся, что для вас эта связь значит меньше. Для меня она не значит ничего, да и для сеньориты дель Соль, надеюсь, тоже.

– Амадея покончила с собой, – ровно отвечал король. Он окончательно взял себя в руки. – Предупреждая ваш вопрос, – он даже нашел в себе силы вернуться к «вы», – она действительно покончила с собой сама, практически у меня на глазах. Ее не убили.

Винсент молчал.

– Вы ведь понимаете, из-за чего это… это… – Тут голос короля неприятно треснул, и он снова тяжело упал в кресло.

– Нет, я не понимаю, – пробормотал Винсент, совершенно не желавший ничего понимать.

– Так держите, – Карлуш достал из кармана листок. – Она просила передать вам.

Винсент машинально принял записку. Кажется, он объяснил ей, что до добра эта связь не доведет, и, кажется, она согласилась. Кажется, ее интересовала в нем лишь его молодость – по контрасту со зрелостью Карлуша, – а его интересовала в ней лишь связь с носителями масок; вообще же Амадея раздражала его. Но смерть? Самоубийство? Он убрал записку в карман.

– Я не понимаю, – повторил Винсент монотонно и принялся складывать бумаги.

– Понимаю все я, маэстро, – выговорил Карлуш как будто с усилием. – У меня… нет претензий к вам. А сейчас играйте еще, столько, сколько можете. Играйте вашу музыку.

Ратленд подчинился, а король закрыл глаза и увидел следующее.

V for Vendetta[51]

По этой стране нужно было передвигаться верхом. То была очень большая, но не пустынная империя, полная поселений и заливных полей, исполосованная дорогами и исчерченная каналами. Не величественными вроде Великого, имевшего транспортное и государственное значение, аузенькими змеистыми канальчиками, прорытыми для нужд простой ирригации. Верхом по этой стране перемещались лишь вооруженные отряды: солидные люди пользовались для езды не лошадиной спиной, а безопасностью экипажа или повозки.

Он передвигался верхом и один. Поначалу его останавливали – и представители властей, и лихие люди. Властей о ту пору в стране доставало. Центральная власть, местные власти, власти милитаристских клик, западных протекторатов, власть разбойников с большой дороги, власти вечно оборонявшихся ото всех крестьян и власть безвластного хаоса, порождавшего все власти помельче, – любые силы, сбивавшиеся в кучу. У путешественника почти не было шансов уцелеть: сметут и не заметят.

Но он ехал все глубже, верхом, один и невредимый. Где-то показывал бумаги, написанные иероглифами и скрепленные красной печатью, где-то переговаривался с «начальником», где-то передавал кораблик-другой серебра. Порой ловил взгляд собеседника и говорил ровно то, что должен был услышать обладатель взгляда, порой пускал вход оружие. Он часто пускал в ход оружие. Все было его оружием – и умение ловить взгляд, и деньги, и обман, и молчание, и то, что он не спал.

Первого он выследил в Чэнду. Прямо на базарной площади нашел взглядом узловатую руку, ухватившую клубень ямса, и успел мимолетно удивиться тому, как льдом сковало голову, почти как в детстве. На всякий случай всадник еще раз оглядел задубевшее лицо боксера, будто вырезанное из соснового корня, поймал на лету змеиный клубок его мыслей (ляны, дьяволы, опиум, бесы, вино, металл, бесы) и не совладал с собой, не стал ждать. Прошел через толпу, рывком развернул боксера на себя и всадил клинок ему в печень – не глядя в глаза, не дожидаясь узнавания, не подождав, чтобы тот упал… не получив никакого удовлетворения. Вернулся к коню без имени, поднялся в седло и уехал, еще до того как базарная площадь спохватилась, до того как закричал торговец арахисом, анисом и сычуаньским перцем, прямо в повозку к которому упал истекающий черной кровью человек, за секунду перед тем торговавшийся за цзинь соевых ростков.

Убийство не принесло всаднику облегчения, да он его и не искал. Почему мне настолько все равно? – думал он, вспоминая книги с захватывающими сюжетами и яростными героями. Ведь если тебе все равно, не нужно искать и находить, тратить время и рисковать жизнью, не нужно мстить. Это не по-христиански. Разве этому учили тебя в монастыре, разве оправдала бы тебя Агнес? «Мне все равно, – отвечал его единственный собеседник. – Просто так, как было, быть не должно. Надо сделать внутри себя чисто, потому что было грязно». «Смыть кровью кровь? – усмехался собеседник. – Придумай что-нибудь поновее». Собеседник был прав, а он – нет. Но не этот скептический собеседник управлял лошадью, и поэтому всадник ехал дальше и искал тех, кого запомнил так хорошо, так насмерть. Впрочем, убитый на рынке боксер как-то сразу испарился из его памяти, словно соскребли его с пергамента лезвием. «Перестань думать, – говорил ему второй, – делай, что делаешь, и не думай». «Хорошо», – согласился всадник и тыльной стороной руки, упрятанной в перчатку, стер кровь с левой скулы.

Чем дальше, тем труднее становилась задача. Как найти людей в огромной воюющей свалке, в которую превратилась страна? Но всадник не роптал, он ведь не только мстил, но и забирал из страны ее знание и выжидал: двигаться в Европу до того, как ему исполнилось хотя бы шестнадцать, не было смысла. Он сможет уехать, только когда тех, кто врезался в его память, – врезался, замерев на секунду, прежде чем расправиться с монахиней и мальчиком, как будто соотнося их с каким-то описанием, – больше не будет. Совсем. Их уже и было меньше – одного он убил на месте, а одного вчера на рыночной площади. Вчера?.. Или месяц назад? Как он жил эти два года, перемещаясь по чужой стране, по прихоти судьбы ставшей его родиной? Чем занимался, кроме кровавой арифметики и методического накопления знания? Было ли в нем место красоте, нормальной человеческой музыке, не той, которую он спустя год играл для короля, а той, которая не разрывала людям сознание? Но все это интересовало всадника лишь в последнюю очередь: сначала ему надо было сравнять счет и начать все с нуля.

Следующего он нашел в опиекурильне в Сиани – ему ведь приходилось пополнять изумрудную шкатулку. В этом городе его влекло к погребальному кургану над Цинь Шихуаном и к глиняным воинам, которых обнаружат лишь через добрых полвека[52] (он провел под землей в сломанных временем рядах древних солдат последнюю опиумную ночь – затем камень опустел). Он искал и то, и другое: и опиум, и продавца. Всадник не знал свои жертвы по именам. Он устанавливал эти имена, лишь чтобы найти их, но покупатель сои или куритель опиума не были для него Сяо Ваном и Шу Иньчжэнем, они были лицами, руками, телами, запахами и переломанной музыкой, они занимали тот участок его сознания, который не должны были занимать.

Перекупщик держал опиекурильню неподалеку от восточных крепостных ворот, на вечно темной улочке к северу от Дун-улу, где можно было купить все – от лаковой шкатулки и горсти рисовых зерен до девочки-рабыни. Всадник оставил коня у какого-то местного фактотума[53] и отправился в лабиринт переулков. В первый раз в стране попытались запретить опиум в 1729 году, тщетно. Британцы завалили империю зельем из Индии и навязали дальневосточному гиганту две Опиумные войны, во время которых неплохо взнуздали старого дракона – в 1840 и 1858 годах. А потом опиумный мак так хорошо прижился на китайской почве, что ко времени продвижения всадника в глубь Китая около четверти всех мужчин империи смотрели на желтый свет сквозь влажный дым опиумной трубки. Юный всадник никого не осуждал – ни британцев, ни китайцев, ни курильщиков, ни продавцов. Он двигался через страну, как нож полевого хирурга движется через больную плоть, – бестрепетно и неумолимо.

Идя по Дун-улу, молодой человек поневоле цеплялся взглядом за людей и пестрые товары. В одном месте покачал головой, любуясь огромными бутылями с заспиртованными змеями, и приобрел приглянувшиеся ингредиенты – жемчуг и лекарственные травы из реестра Сунь Сымо[54]. В другом купил пару бананов для большой грустной обезьяны в ошейнике, сопровождавшей старика в черном полотняном костюме, матерчатых тапочках и плоской шапке. Обезьяна отдала один банан старику, старик и пеший всадник скупо улыбнулись друг другу. Потом он остановился у лотка продавца шелка и, кажется, впал в транс, бесконечно разглядывая вышитых фениксов, драконов, узоры и цвета. Ему, привычно одетому в черное, нравился невозможный синий, как мечтавшее о закате небо в глубинах космоса, и столь же невозможный алый, как сердце, разорвавшееся от радости, и зеленый, торжествующий, победный зеленый, как рисовые всходы, как его камень. Он вздохнул, потому что ничто из этой красоты ему не было нужно – ни для себя, ни для кого-нибудь еще, – но все-таки купил традиционный крытый шитой тканью футляр для свитка. Не зря ведь так долго любовался, а футляр он заполнит. Потом он увидел мальчика, продававшего камелии. Они плавали в большой плоской вазе, живые, уязвимые и смертные. На таком цветке не усидел бы Будда или бодхисатва Гуаньинь[55]. Они показались всаднику простыми и неуместными здесь, в этом переулке. Поэтому он дал мальчику столько денег, что тот принялся лихорадочно ловить и доставать купленные цветы, пока всадник не остановил его. «Убери, – сказал он, указав на дом. – Просто унеси внутрь и больше не продавай». Один цветок он взял с собой.

В притоне всадник сразу прошел к хозяину. Никто не задерживал его: добравшийся сюда некитаец, видимо, знал, что делает, а опиекурильщики окружающим не интересовались. Не так вышло с одноглазым Шу Иньчжэнем.

– Дьявол! Дьявол! – завопил Шу к неудовольствию молодого человека, который не любил крика. Но никто не шел на помощь умелому, как все боксеры, Шу, ведь в каморке у него хранилось оружие и холодное, и горячее, стоял под рукой и чайник с кипятком. Страна, восставшая против заморских дьяволов, среди которых этот мальчишка был чуть ли не первым, простиралась вокруг Шу, словно шелковый халат богача, – усеянная, утыканная миллионами людей, ненавидевших его, этого выжившего дьявола.

– Не кричи. Дай мне хорошего опиума, – сказал молодой человек и положил на стол серебряный кораблик. – Дашь мне свой самый лучший опиум, и я уйду.

Шу подчинился. Он залез под стол, достал ящик, из ящика коробку, из коробки сундучок, из сундучка шкатулку, из шкатулки ларчик, из ларчика жестянку. Открыл ее, продемонстрировал содержимое, дождался кивка и передвинул жестянку по столу вперед. Молодой человек передвинул вперед серебряный кораблик. Шу протянул руку. Молодой человек в одно движение выхватил из-за спины прямой меч, который носил там по ихэтуаньской моде, и отрубил уже схватившую серебро руку. Затем он снес Шу голову, вместив в небольшую паузу между двумя проходами клинка короткое сообщение о том, что убивать за деньги, наверное, как-то можно, но женщин и детей – нехорошо.

Да, плохо. Убивать нехорошо, Винсент Ратленд. Но ведь ты сделал это, правда? Он сдержал обещание: взял самый лучший опиум Одноглазого Шу и ушел, оставив на столе серебряный кораблик и белую камелию.

Карлуш не помнил, как закончилась музыка. Он почему-то захотел камелию из черной вазы и взял ее. Музыкант, ненароком создавший в его голове обе картины, одинаково фантастические, – ту, где король был инквизитором в маске чумного доктора, и ту, где король смотрел на происходящее из-за спины всадника, убившего торговца опиумом, покачал головой, но останавливать гостя не стал. Карлуш ушел, вдев цветок в петлицу и не закрыв дверь.

Винсент Ратленд прошел по апартаментам, словно впервые осматривая свое жилье. Провел рукой по гладкому боку рояля, закрыл обе крышки – над струнами и над клавиатурой, отнес бумаги и фолиант в кабинет. Понял, что его присутствие в этих нескольких роскошных комнатах практически не наложило на них никакого отпечатка. Немного записей и нот в кабинете, футляр с сокровенным свитком, черная ваза, появившаяся здесь в момент его поселения, но без его участия, уже пустая. Все остальное было при нем, как всегда. Камень, стилет. Так и не прочитанная записка от мертвой девушки.

Он потушил все свечи, кроме одной, сел к столу и подвинул к себе вазу, вглядываясь в воду. Сначала на дне, ушедшем вглубь, как в воронку, показалось лицо, которое он немедленно узнал, словно покрытое перламутровыми ракушками, отливающее не утопленнической, а морской синью – голова с голым черепом и обнаженными в смехе зубами раба, раба-демона. «Я не возьму тебя в услужение», – почему-то подумал Винсент. Словно отвечая его мыслям, демон протянул из глубины руку с его китайским перстнем и поманил за собой, вглубь. Ратленд покачал головой. Нет, не так. Наоборот. И все равно, не сейчас. Сейчас надо идти дальше. Кажется, из Португалии он тоже взял все, что смог, включая чужую жизнь.

Ратленд достал записку Амадеи и протянул демону. Тот, по-прежнему хохоча, принял ее и исчез. Винсент поднялся, набросил на плечи и застегнул плащ, прикрыл за собой дверь и покинул отель Лоренса. Навсегда.

Он вышел из отеля незамеченным. Портье посмотрел сквозь него, не исполнив обычного поклона, сопровождаемого предложением предоставить маэстро экипаж. Швейцар тупо проследил, как открылась и закрылась входная дверь, подумал про сквозняк и поежился в своей непробиваемой ливрее.

Тьма встретила Ратленда выжидающим молчанием. Он чувствовал присутствие ее посыльных, но страха в нем не было. Он принадлежал им, был их хозяином. Сознание как будто отделилось от него и описало прощальный круг над Синтрой – ее многочисленными всхолмьями, дворцами, деревьями, парками, кинтами, лестницами и дорожками. Увидело высокого молодого человека, закутанного в плащ, практически не различимого во тьме, с лицом, почти закрытым волосами, – ветер был жесток. Проследило, как он спокойно и быстро движется под безлунным небом, будто знает точно, куда идти.

Он уверенно пошел прочь от города, прочь от Круц-Альта и двух замков – старого сарацинского и обманчиво нового, королевского. В лес и горы, которые были старше и первого, и второго, и третьего, но не отметившего месяц назад восемнадцатилетие Винсента Ратленда. В Синтре он впервые вступил в ход, пройдя который, вышел в незнакомом городе, где говорили на другом языке.

VR

Темнота, вобравшая Винсента Ратленда, не сразу выпустила его из цепкого черного плена, проведя через себя тайными тропами. С крайней точки утеса, высоко вознесшегося над неизвестными равнинами, лесами и реками, ему показали незнакомый и непривычный мир так деловито и беспечно, как хозяин представляет друг другу людей на праздничном вечере – зная, что только вновь познакомившимся решать, превращать это знакомство в связь или нет. Вот Эгнан, царство непобедимых холодных эфестов, обосновавшихся на берегах священной реки. Вот Корона, объединение всех царств гиптов, что сутки напролет неутомимо работают камень, как Пигмалион, высекая из него бессмертную красоту. Вот Камарг, величайшая столица этого мира, в нем живут люди – они читают книги, торгуют, обманывают и подчиняют своей воле других. Вот прекрасная Ламарра, чьи мраморные анфилады и вишневый цвет прославились на весь материк. Вот кудрявокрышая Медзунами, погруженная в кровавую и героическую междоусобицу. Вот Пребесконечный океан. Винсент наблюдает за всем этим с интересом и некоторой печалью, как будто предчувствуя, что его отношения с этим пространством, наполненным странной жизнью и событиями, не будут ни простыми, ни добрыми. Он видит, что мир, который ему показали сейчас со всех сторон, имеет свою внутреннюю логику и стройность, но не чувствует с ним никакого родства. Еще раз оглядев закованные в стены дороги, подводные глубины и город под морем, каверны и бездонные черные шахты, зубастые горные кряжи, ниспадающие террасы, гигантские статуи в лесу, дворцы и убогие домики, он поворачивается и уходит той же дорогой, которой пришел. Конечно же, он вернется.

## 11. Московские сплетни

– …И никто не знает, откуда он появился. Полли смело спросила, прямо у него, а он так отвечает: «Из Португалии» и вежливо улыбается – так, что никто больше и не желает спрашивать. Полли пренебрегла приличиями и сразу отошла.

– «Смело спросила»!.. Смелее было бы прямо справиться в жандармерии. Россия не граничит с Португалией, а по воздуху люди, слава богу, не летают. Уж не думает ли Полли, что он прошел подземным ходом?

– Не знаю, дорогой мой, я не могу с ним разговаривать, как с другими. Может быть, оттого что мы говорили по-французски, хотя он просто на глазах обучается русскому языку… Можно решить, что он слышал нашу речь или в роду у него были русские. Я попросила его выступить нынче у нас. И вправду, почему никому не пришло в голову навести справки? У Полли на столике в малахитовой гостиной, где ваза, лежат программки его европейских концертов. Она ведь мечтала услышать его еще с той поры, как из Парижа приехала Кэти и всё рассказывала прерывающимся от восторга шепотом, как ей повезло достать приглашение на выступление «Ратленд-оркестра». Подумать только, мы все о нем слышали, но как он оказался здесь? До последнего момента не шло речи о гастролях! Импресарио у него нет – он просто… соглашается дать концерт то тут, то там. То у великого князя, то у господина губернатора.

– Хм. Но почему же в довершение к тайнам, которые наверняка объясняются самым тривиальным образом, он объявился здесь без оркестра?

– Ах, не знаю, дорогой. Сегодня он возвращается из Петербурга – его незамедлительно прибрал к рукам двор. Юноша начал карьеру у Карлуша Португальского, так неужели государь, а вернее, императрица упустили бы возможность заполучить к себе европейскую сенсацию раньше всех?

– Ни за что. И потом, монархи ведь имеют обыкновение сноситься друг с другом посредством частной переписки. Все объясняется проще: какая-нибудь интрижка при дворе, мальчишку понадобилось убрать… Дамы склонны падать в обморок от вида демонических виртуозов с черными глазами и длинными бледными пальцами. Я просто уверен, что он лихо перешел дорогу какому-нибудь тамошнему барончику. Надо было замять скандал… переждать бурю. Отсюда таинственность прибытия, конфиденциальность и вежливые улыбки вместо ответов. Поверь, есть у него и документы, и рекомендательные письма. И жандармерии совершенно точно известно о его прибытии. И не от кого-нибудь, а от… *** – и тут господин граф ***, представить которого хотя бы при помощи звездочек уже пришла пора, многозначительно вздел перст вверх.

– Как справедливо ты рассудил, дорогой. И вправду. И чело его, с виду безмятежное, омрачено думами, и о прошлом он не распространяется. Я чувствую наверняка: за этим кроется страшная, роковая тайна… а ведь глупость какую говорили, будто бы вышел он посреди зимы прямо из ниоткуда тут неподалеку, в Крапивенском… в лаковых туфлях, с непокрытой головой, да в черной крылатке, по нашей зиме – так и вовсе никуда. Ни саквояжа, ничего. Шелковое кашне да тонкие перчатки.

– Дорогая моя, ты увлекаешься. Вспомни, до чего фантазии такого рода довели Татьяну Ларину.

– До чего же, дорогой? Всего лишь до удачного супружества.

– Но без любви, драгоценная Алина. Без любви.

На рассуждении о супружестве без любви мы и оставим этих мимолетных персонажей нашего повествования, ибо суть перемещений маэстро Ратленда между двумя российскими столицами отражена в диалоге сполна, а копаться в памяти занятого насущными делами Страттари, вполне способного приврать что-нибудь при передаче разговора начала двадцатого века, небезопасно. Винсент Ратленд впервые вошел в ход в Синтре: признав его особые права на себя, тьма довела его до входа, и по непонятным причинам вышел он в белокаменной и первопрестольной столице матушки-России.

Если разбудить нашего читателя посреди ночи неделикатным телефонным звонком и спросить грозным учительским голосом: «А ответь-ка ты как на духу: что происходило в России в 1904–1905 годах по Рождеству Христову?!», то гипотетический читатель, лихорадочно пролистав в уме учебник истории десятого класса, с облегчением выдохнет: «Революция!» А другой разбуженный, заметив в вопросе небольшой затакт, 1904 год, еще и дополнит: «И Русско-японская война! Гордый “Варяг”, Цусима и Портсмутский мир!» Дневник, пятерка, ложитесь на место.

Нам было интересно вспоминать начало состоящего из двух иксов века в Китае и в таинственной Португалии, но переписывать учебник истории России, которая подобно половине мира изготовилась вступить в эпоху перемен, – не очень. Русские читатели знают эту историю пусть не поминутно, но хотя бы на импрессионистском уровне: красные флаги, красная Пресня, велеречивый красавец Георгий Гапон, кричавший Кровавым воскресеньем «Нет больше Бога! Нет царя!» и отстригавший свои поповские патлы, политические убийства, Декабрьское восстание, царский Манифест, Госдума.

А что, были ли, жили ли где-то среди этих пересекавшихся, сливавшихся и разливавшихся кровавых потоков нормальные, далекие от площадей и выстрелов люди? Доживали, так будет вернее. Перевалившее через fin de siecle[56] столетие покатилось вниз быстрее, чем вперед, набирая обороты и не выбирая дороги, снося хилые заборы здравого смысла и калеча всех, кто попадался ему на пути, а на пути попадались все. Однако пока еще шел 1905 год, и столицы, хоть и волновались, все-таки продолжали жить.

В силу понятных причин нас в этой жизни более всего интересует ее культурный аспект, ведь шло время, в более благополучных странах называвшееся Belle Epoque[57]. Поэзия изо всех сил тянулась в Серебряный век, театр и живопись с успехом адаптировали европейский модерн, Мариинка и Большой могуче окучивали родную оперу, да и Дягилев был недалёко. Трескавшийся век питал и отравлял умы ядовитыми испарениями, поднимавшимися из разлома, а разве нужно искусству что-либо помимо измененного сознания? Разве может творец находиться в трезвом уме, сколько б ни говорили о процентном соотношении в гении труда и безумия? Без капельки безумия труд ваш, господа творцы, никому нужен не будет: можно его на рытье Великого канала в Китае или Беломоро-Балтийского в Советской России – где, заметим, все станет понятно и о роли, и о культе личности в истории – успешно… канализировать. Но мы отвлеклись.

Винсент Ратленд всегда держал глаза открытыми. С интересом он следил за революционерами (еще в Китае привыкнув не любить их во всех видах), но по роду занятий вращался в иных сферах, среди людей искусства. Вращался и здесь, впрочем, в свойственной ему отстраненной манере. За полгода, проведенные в Петербурге и Москве, он обзавелся несколькими «своими» музыкантами, большую часть которых вытащил из неизвестных глубин, если не глубинок. В Киеве добыл виртуоза-скрипача, а затем, пустив в ход несравненный дар убеждения, уговорил грузинских князей Микеладзе[58] выдавать ему «напрокат» княжну Полину, пронзенную, как Носферату осиновым колом, даром общаться с роялем. Полине было десять лет, и когда она играла, в кулисе прямо и горделиво сидел облаченный в безупречный фрак отец ее – князь-полководец Александр, обводивший медленным взглядом зал и готовый немедленно и с соблюдением всех приличий насадить на клинок любого, кто повернет в сторону Полины неосторожный глаз. Терпел князь Сандро лишь маэстро Ратленда, какие бы неосторожные движения тот ни делал дирижерской палочкой и какие бы слова ни говорил своим музыкальным рабам, невзирая на их социальный статус.

Винсент не знал, что та обычная лесная дорожка, куда он вступил в Синтре декабрьской ночью, ведомый тьмой, окажется ходом. Он считал, что вообще ничего не знает, и злился, не в силах избавиться от ощущения, что его судьба рисуется по некоему лекалу, известному кому-то другому. Ведь он сам вырвался из Китая, сам прошел его насквозь и не погиб, сам приехал в Португалию, а мог ведь отправиться и в Англию, и почему… почему его признала «тьма»? «Потому что ты показал, что принадлежишь ей, – отвечал он сам себе. – Европейская тьма не могла узнать тебя по китайским делам («По убийствам», – подсказывал все тот же веселый собеседник), она дождалась гибели девочки – любимицы Бога, и тогда признала своим, привела в ход». Дорожка в Синтре ушла под кроны деревьев, затем под нагромождения ледниковых валунов, потом в каменный коридор, потом в долгое ничто и выпустила его уже в городе, говорящем по-русски. Винсент, способный к людским наречиям, как любой человек с абсолютным слухом и такой же памятью, с облегчением узнал этот язык. Ну что ж, значит, Россия. А в остальном московские слухи были верны, разве что рекомендательных писем при нем не было.

## 12. «Могучая Кучка»

Загадочный дирижер жил и работал в обеих столицах Российской империи. В Петербурге обретался в скромной квартирке на Английской набережной (выбрав вместо Фонтанки, Мойки или каналов вид на «большую воду»), а в Москве так и поселился в Крапивенском переулке, в Константинопольском патриаршем подворье, к которому вывел его ход. Это странное бесконечное здание, граничившее с участком, принадлежавшим ресторатору Оливье, прославившему Россию салатом, было сложено в память о том, что Русь – наследница Византии, а Москва – Третий Рим. Архитектор Родионов выложил длинный терем подворья из красного, белого, желтого и даже черного кирпича. Дом подкупил Ратленда сочетанием внешней игрушечности с тем, что произрастал из щедрой толщи историеносных слоев московской земли.

Легенды гласили, что где-то здесь в незапамятные времена обосновался таинственный боярин Кучка, уступивший свою землю пришлой дружине Юрия Долгорукова, вскоре устроившейся буквально на соседнем холме – да вон там, в Кремле. Кучкова же вотчина располагалась на будущей Петровке. Винсент немедленно стал считать окрестности: Большую Дмитровку, Неглинку, Трубную и Театральную площади, Охотный Ряд, бульвары, Маросейку, Солянку, Пречистенку, Лубянку с их пренебрежительно-ласковыми суффиксами, даже Кремль, – своей землей. (Оглядываясь на молодого Винсента Ратленда, признаем: уже тогда он демонстрировал исключительно высокий уровень территориальности и все земли, куда ступала его нога, был склонен считать «своими»… со всеми вытекающими последствиями.)

Приближалась осень театрального сезона 1905–1906 годов. Летом Ратленд успешно обрабатывал свою музыкальную ниву, а двадцать девятого августа случилось пари.

Многие знают о легендарном московском театре-кабаре Николая Балиева «Летучая мышь», вслед за которым появились петербургские «Бродячая собака», «Привал комедиантов» и с пяток других[59]. Но «Летучая мышь» не была первой. В глубоком проходном дворе между Большой Дмитровкой и Петровкой неподалеку от Крапивенского переулка до сих пор стоит владение мебельщика Левиссона, выстроенный года за два до описываемых событий дом с волшебной пристройкой в уютном дворе. В интересующее нас время в пристройке имелся подвал, округлыми потолочными сводами напоминавший винные погреба прекрасной Франции. Вот в этом-то полуподвале, переходившем в подвал настоящий и посредством очередных подземных ходов сообщавшийся с Кремлем, и завелся сам собой, как жизнь в океане, артистический трактир «Могучая Кучка». Кучка с прописной буквы, в честь додолгорукого боярина. Местечко, располагавшееся поблизости от основных театров, быстро стало бомондным. Представлений там не давали, но встречались с целью их организовать, договориться об исполнителях, обсудить условия и прочая. Винсенту было до «Кучки» два с половиной неторопливых шага от Патриаршего подворья, и он стал одним из первых персонажей арт-трактира, превративших «Кучку» в укромный плацдарм для решения волнующих музыкально-театральных вопросов, московский извод Belle Époque. Вот и 24 августа 1905 года наш герой сидел за стилизованным под Русь Билибинскую дубовым столом напротив чахоточного вида юной барышни, в этом сыром подвале неимпозантно бледневшей под его незаинтересованным взглядом.

– …я свободно импровизирую, – лепетала барышня, нервно комкая в пальцах с характерно загрубевшими кончиками белый платочек с вензелем «О» и «Е».

Невыносимый Ратленд, выдержав паузу, во время которой платочек в руке чахлой барышни переместился к глазам, а потом и к носу, процедил что-то, явно переведенное на русский с другого языка:

– Разговоры ничего не стоят[60], мадемуазель Мари. А импровизирует в моем оркестре только один человек.

– Кто же?! – болезненно зажглась глазами мадемуазель Мари, вздернув худые плечики. Ратленд вздохнул и поднялся, собираясь идти.

– Пойдемте, – сказал он, – вам нельзя сидеть в этой сырости. Доберемся до арфы, вы сыграете на ней не «импровизацию», а какой-нибудь ученический этюд Альберта Генриховича Цабеля[61], и тогда будет видно.

Мадемуазель Мари последовательно вспыхнула, побледнела и пролепетала что-то о том, что готова, да, совершенно готова идти с маэстро даже к нему домой, если это нужно, и вообще… а маэстро, онемев, посмотрел на нее еще пару секунд, а по их прошествии сообщил следующее: в его доме присутствует лишь один музыкальный инструмент – рояль, ибо он нужен ему для работы. Мадемуазель Мари с облегчением закивала, решив, что ее повозка в этом разговоре выкатила на более твердую почву, но Ратленд кивки прервал, заявив, что и этот инструмент не нужен персонально ему. Музыка не здесь (и тут он отчасти даже страшно пошевелил пальцами в опасной близости от Мари, «не в руках», мол), а вот здесь (и один из этих наглых пальцев, указательный, легонько постучал по Марииному лбу). Так вот, инструмент нужен ему исключительно для посетителей, которые благодаря удачному стечению обстоятельств не могут слышать у себя в голове ту же музыку, что слышит он, и не всегда умеют читать ее с листа. Да и не всегда существует он в природе, этот лист, через который передается музыка слушателю. Мари стояла завороженная, как будто услышала… Зря.

– Так вот, – продолжил маэстро Ратленд, судя по всему, сумевший за время этой долгой прелюдии досчитать в уме до десяти. – В моем доме нет арфы. Нет в нем ни гобоя, ни шерлокхолмсовой скрипки (Мари непонимающе вздернула бровки, Ратленд отмахнулся – в России Холмса тогда почти не знали)[62]. Нет у меня ни виолончели, ни органа, ни аккордеона или, как это… русской тальянки. Но если вы хотите, мадемуазель, я немедленно найду… м-ммм… мастера? Нет, простите, деревщика? А! Красного деревщика, и он в мгновение глаза, за какие-нибудь два-три часа вырвет из моего рояля струны и приделает их к спинке, отделенной от ближайшего кресла. Надеюсь, это будет достаточно avant gardе для вашей импровизационной музыки.

Последние слова прозвучали, когда мадемуазель уже допятилась до выхода.

– В пятницу, в восемь утра у седьмого подъезда, – закончил Ратленд и без перехода обернулся к подошедшему сзади мужчине лет шестидесяти: – Да, Франц Георгиевич, слушаю вас.

Означенный Франц Георгиевич, приближавшийся к Ратленду со спины (ибо имел миссию и был подогрет ужасающей отповедью, прочитанной наглым мальчишкой бедной арфистке), внутренне споткнулся. Во-первых, они с мальчишкой не были представлены, а во-вторых, даже если несносный гастролер знал его по описаниям или, паче чаяния, по фотопортрету, то как это он сумел так быстро переключиться и почему не удивился явлению Франца Георгиевича? Но дело было делом, и Франц Георгиевич к нему перешел.

– Я вижу, вы знаете меня, маэстро, – проговорил он с обычными при общении с молодыми людьми покровительственными нотками в голосе. (Маэстро коротко наклонил голову – то ли приветствуя нового собеседника, то ли просто кивнул, констатируя: да, мол, знаю.) – Так вот, – продолжил Франц Георгиевич, плавно повышая голос.

Могучая Кучка уже давно молчала, впившись взглядами в две фигуры посередине помещения. Всем немедленно стало ясно, что крупный и осанистый Франц Георгиевич и высокий и тонкий московский португалец с английским именем стоят друг против друга неспроста. Мадемуазель Мари тоже не покинула поля боя, как магнитом притянутая сосущим предчувствием драмы.

– Слушаю вас внимательно, Франц Георгиевич, – подтвердил свою готовность к разговору Ратленд и сказал это… терпеливо. Терпеливо! Но все-таки раздраженный сверх всякой меры Франц Георгиевич пока находил в себе силы сдерживаться.

– Маэстро, у нас возник спор, предметом которого стали вы и ваши… способности.

Ратленд снова кивнул.

– Всем известно, что, несмотря на вашу молодость… – Франц Георгиевич помедлил, – так вот. Несмотря…

Ратленд ждал.

– Вы с легкостью завоевали взыскательную публику обеих наших столиц.

Дирижер обозначил признательный поклон, на полдюйма опустив чело, но не сводя внимательного взгляда с говорившего собеседника.

– Но ходят разные слухи.

Теперь молодой маэстро не совершил уже никаких телесных движений и даже бровью высокомерной не повел, а только всем своим безукоризненно заинтересованным видом как бы говорил: «Ну, а дальше-то, дальше?..» Но миссионер Франц Георгиевич принял темп, заданный заезжим собеседником, и решил в свою очередь отмолчаться, мол: «Ты ответь-ка мне что-нибудь, когда с тобой старший по возрасту да по чину господин разговаривает, да не делай из меня дурака».

Винсент поймал этот посыл на лету и послушно подыграл.

– Ах, Франц Георгиевич, – светски протянул он, то ли не осознавая, что вследствие некоторого акцента «светскость» его имеет зловещий, почти угрожающий характер, то ли не заботясь об этом, – вы же были на концертах, слушали музыку. Меня слышали, музыкантов моих… – Доверительную московскую разговорную инверсию Винсент освоил сполна. – Ну что, за спиной моею говорят, будто бы я нот не знаю? Так насвистите мне тут или наиграйте что-нибудь, или пластинку вон поставьте, так я вам партитурку мгновенно на салфетке распишу. Что еще? Что вместо моего оркестра играет граммофон? Нет, два граммофона, в левой и в правой кулисе? Что у меня связи в высоких местах? Так у вас, дражайший Франц Георгиевич, они выше. И места, и связи, – тут он показательно задумался.

Франц Георгиевич, наливавшийся кровью с такой же скоростью, с какой за минуту до этого бледнела мадемуазель Мари (теперь наблюдавшая происходящее, с увлечением кусая платочек, губы и щеки), молчал.

«Апоплексия, – подумал Винсент, с ужасом почувствовав, что снова заледенела голова, как в Китае во время охоты за ихэтуанями. – Расслабься, – сказал он себе и не послушался. – Он не хочет тебя убить. – Хочет. – Ты что, до сих пор не понял русских? – А китайских ты понял? – А португальских? – Он хочет убить тебя социально, унизить, это же у них принято, к позорному столбу и шпагу над головой сломать… у тебя нет шпаги, у тебя дирижерская палочка, а стилет не сломают… в тебе больше музыки, чем во всем этом континенте. Ты же сильнее. Но тут что-то, в этой стране… Здесь».

– М-ммм, извините, – вернулся Винсент в «Могучую Кучку», где отсутствовал, пожалуй, не больше пары секунд. – Что же я не угадал из ходящихся слухов, Франц Георгиевич? Надеюсь, вы не заставите меня придумывать непристойности – все-таки здесь дамы. (Мадемуазель Мари вспыхнула, попыталась скрыться за дверным косяком, но не ушла.)

– О, что вы. Что вы, что вы, молодой, выдающийся и европейски признанный маэстро! Ваши ноты разбирают в обеих консерваториях, достоверность концертов подтверждается ушами взыскательных слушателей, а их – концертов – великолепие подтверждается тем, что мы все – да-да, все! – тут Франц Георгиевич щедро обвел квадратной ладонью полуподвал, и напряженные кучковцы с облегчением зааплодировали, обозначив запятую в его речи, – большие поклонники вашего таланта. Даже гения!

Ратленд вздохнул. «Чего ж ты тогда хочешь от меня, старая крыса? – подумал он непочтительно и с определенной долей усталости. – Вижу ведь, что хочешь уничтожить или по крайней мере унизить. Что ж, не придумал как? Говори, наконец, а то я просто уйду». Естественно, ничего этого Винсент вслух не сказал. А сказал фразу, заставившую Франца Георгиевича снова налиться кровью:

– Я вас слушаю еще более внимательно, чем прежде, Франц Георгиевич.

– Опера! – бухнул Франц Георгиевич, как будто не перчатку даже кинул в лицо странному португальцу, а народовольческую бомбу.

Винсент все-таки был еще очень молод, и ему стало смешно. Поэтому он слегка оглянулся через плечо и спросил:

– Где?..

В Кучке засмеялись. Франц Георгиевич пошел пятнами. Ох дошутится мальчишка. Ох доиграется.

– В Большом.

– А-ааа, – с удовлетворением протянул Ратленд, – вы доверяете мне дирижировать оперой? Это большая честь для меня. Какой же именно?

– Своей собственной.

– Хм, – отозвался Ратленд, – наконец-то ясность. Но при чем же здесь слухи и вся эта таинственность?.. В чем вызов, дражайший Франц Георгиевич? С удовольствием напишу и поставлю эту оперу, хотя мне и не приходилось раньше работать с человеческими голосами. Со взрослыми, я имею в виду. И за гонорар.

Франц Георгиевич выставил ладонь.

– Пари?

Ратленд, не задумываясь, протянул руку:

– Извольте.

Держа тонкую кисть маэстро в своей, Франц Георгиевич провозгласил:

– Сим подтверждается заключение пари между маэстро Винсентом… не имею чести знать отчества… Ратлендом, дирижером «Ратленд-оркестра», и действительным статским советником Францем Георгиевичем Глебовым, Государственного банка России. Означенный маэстро должен сочинить либретто оперы на итальянском языке и написать к нему музыку к полудню первого сентября нынешнего одна тысяча девятьсот пятого года. Результат будет освидетельствован профессиональной комиссией из трех человек и останется в тайне до постановки оперы (буде комиссия сочтет ее пригодной) в Императорском Большом театре первого октября того же года. Согласны? – Франц Георгиевич уже торжествовал.

Первого сентября? Но сейчас двадцать четвертое августа, семь часов пополудни… В августе 31 день. Следовательно, у него неделя.

– Конечно, – легко и незамедлительно согласился Ратленд, правда, чуть поморщившись, потому что ему надоело держать руку в жаркой хватке действительного статского советника. – Вы могли бы, пожалуй, дать больше времени на постановку… – в зале зароптали, Глебов обвел помещение победным взором, – …вычтя пару дней из срока, выделенного на сочинение либретто и музыки, – закончил Винсент и позволил себе улыбнуться. Могучая Кучка, оценив нерв интриги, снова зааплодировала. – Что же стоит на карте? – поинтересовался дирижер.

– Если вы не напишете и не поставите оперу, если представите произведение, не достойное Большого, то покинете Россию и уедете на все четыре стороны. Об этом мы позаботимся. Если же вы каким-то образом ее напишете и поставите, – Франц Георгиевич хохотнул, – вы наш, русич, весь, с потрохами. Винсент Ратленд, русский композитор и дирижер. И такое в нашей истории случалось. А не хотите пари – так уезжайте. Хоть сейчас. Без всякого позора.

– Каков полет фантазии, – прокомментировал Винсент с определенным уважением. – Похоже, «слухи», с которых вы начали разговор, воистину пугающи. Но я уже согласился и, в свою очередь – пока еще вы столь милостиво разрешили моему имени быть неопозоренным – хотел бы внести в пари ответственность лично для вас, дражайший Франц Георгиевич.

– Для меня?

– Для вас. А то что же получается: я сочиняю, ставлю, рискую своей… музыкальной репутацией, а вы либо позволяете мне быть русичем с какими-то непонятными «потрохами», либо нет? Такого пари я не принимаю.

– Да как вы…

– Справедливо! Справедливо! – зашикали и застучали ботинками кучкари. – Пусть говорит!

– Благодарю, – утихомирил крикунов Винсент, в голове которого неумолимо тикали падающими льдинками уходящие секунды. – В случае если опера будет всем удовлетворительна, то вы финансируете ее постановку лично, не торгуясь и не оспаривая ни расходы, ни выбор исполнителей, которых мне будет угодно в ней занять.

Пауза. Падают льдинки. Ратленд продолжал:

– В случае же если я поставлю спектакль и он окажется успешным, вы пожертвуете пять тысяч рублей дому призрения одиноких и престарелых российских артистов. Если таковой существует. А если нет – …понимаете сами.

Взоры всей Кучки устремились теперь на статского советника. Франц Георгиевич кивнул. В арт-трактире раздался коллективный выдох.

Было велено всем шампанского. Призвали веселого полового Виталика, и тот со смачным хаканьем разбил сцепленные руки, подтверждая заключение пари. Мадемуазель Мари стояла в дверях, словно прибитая гвоздями, и, зажав открытый рот многострадальным платочком, смотрела на маэстро глазами, напоминавшими контурами открытый рот. Ратленд подошел к двери и отдал ей бокал с шампанским. Кучка возбужденно пила и гоготала, а Франц Георгиевич скрылся в темном углу и принялся шептаться с какими-то типами бандитско-антрепренерского вида.

– Вам, конечно, в принципе нельзя холодное и шипучее, мадемуазель, – признал Винсент, – но именно сейчас просто необходимо.

– У вас неполная неделя! Вы знаете итальянский?

– Все приличные музыканты знают итальянский, – заверил арфистку Винсент. – Плюс я неплохо знаю латынь, это может пригодиться.

– Что… что вы будете делать? Ведь это невозможно! Оперу за пять дней! Просто физически записать ноты на бумагу!

Винсент помолчал.

– Милая мадемуазель Мари, не беспокойтесь. Музыка у меня будет. А вот сюжет… – он подумал и повторил: – Что я буду делать? Спать.

С этими словами Ратленд отдал свой бокал Виталику и сделал шаг наружу.

– Стойте! – вскричала мадемуазель Мари и для верности даже ухватила дирижера за рукав. – Да стойте же!

Винсент развернулся.

– Вы… вы где-то поранились! – мадемуазель Мари без церемоний, но трепетно протянула руку с платочком к левой скуле Винсента, дотронулась до пореза и показала ему: – Кровь…

Ратленд забрал у арфистки многострадальный платок, пробормотал что-то об аудировании, по понятным причинам перенесенном на неделю, вложил ей в руку свой платок – чистый – и пошел домой, в Крапивенский. Его ждал камень цвета цин – первая остановка на пути к победе или к поражению.

## Либретто: I Due Giovanni

Либретто оперы I Due Giovanni восстановила из немецкого перевода чудом уцелевшей копии итальянского оригинала Мария Федоровна Ордынцева. Эта выдающаяся русская арфистка рассказала своему сыну, что после Октябрьского переворота копию привез в Париж один из скрипачей Большого театра, но кто выполнил перевод на немецкий язык и как он попал к М. Ф. Ордынцевой, неизвестно. Во время бурных событий времен Второй мировой войны немецкий экземпляр пропал из вещей сына Марии Александра, но тем не менее он счел своим патриотическим долгом переслать на Родину и перевод, выполненный матерью, принимавшей участие в легендарной постановке Большого, и принадлежавшие ей ноты. Сам Александр Ордынцев вернулся в Россию после войны при обстоятельствах, не имеющих значения для нашего рассказа.

Музыковеды полагают, что либретто было оформлено втекст литературным отделом Большого театра из пяти страничек набросков автора на итальянском языке и по его устным указаниям: главной задачей композитора в пари была все-таки музыка, а не тексты арий, в написании которых принял участие поэт, величие которого тогда понимали не все. Так же, как и композитор, он подписал свой труд лишь латинскими инициалами – «AB». Ввиду того что перед композитором с инициалами «VR» была поставлена задача написать «настоящую итальянскую оперу», либретто было переведено им же на язык Мандзони[63] и Верди (кроме сцены ссоры Джованни и Чезаре в конце первого акта, написанной по-испански). В лучших традициях итальянских опер действие мало связано с исторической правдой, но так как автор, по-видимому, был достаточно хорошо с ней знаком, опера имеет подзаголовок «Сон в трех действиях».

История создания «Сна» многотрудна, как и его судьба, – что неудивительно ввиду необыкновенной сложности музыки для исполнителей. До наших дней дошли лишь три граммофонные пластинки, хранящиеся в знаменитой Рэдклифф-камере – библиотеке Оксфордского университета[64]; музыковеды уверяют, что состояние пластинок не позволяет их прослушивать. Ноты, переданные Александром Ордынцевым на Родину, покрывают только арфовую партию «Двух Джованни».

В целом опера считается утерянной.


Два Джованни (I Due Giovanni)

Сон в трех действиях (Tragedia lirica in tre atti)


Libretto di AB

Musica di VR


Действующие лица и исполнители:

Александр VI (Родриго Борджа), Папа Римский – Федор Шаляпин (бас)

Джованни Медичи, кардинал – Аурелиано Пертиле (тенор)

Джованни Сфорца, герцог миланский – Жюль Пати (лирический тенор)

Чезаре Борджа, сын Александра VI, герцог Валантинуа – Луиджи Пьяцца (баритон)

Жуан (Джованни) Борджа, старший сын Александра VI – Геннадий Заволжский (драматический тенор)

Никколо Макиавелли, флорентийский дипломат, писатель, философ – Николай Гаев-Раневский (баритон)

Савонарола, флорентийский проповедник – Юрий Вишняков (basso profondo)

Лукреция Борджа, дочь Александра VI – Лючия Ваноцци (сопрано)

Адиле, турецкая принцесса, подруга Лукреции – Малика Эмир-Асман (контральто)


Инструментальные соло:

Фортепиано – княжна Полина Микеладзе

Арфа – мадемуазель Мари Ордынцева

Виолончель – граф Америго Росси

Концертмейстер – первая скрипка – Юзеф Войцеховский


Дирижер – Винсент Ратленд


Место действия: Италия (Ватикан, Рим, Феррара, монастырь Кольтибуоно)

Время действия: 1493–1507 годы

Увертюра открывается торжественной темой Рима – вечной империи. В парчовую музыкальную ткань вплетается чистая и лиричная любовная тема, которая вскоре почти исчезает под звоном беспокойных нот стальных клинков, гула войны, горечи предательства, поражения и неизбежности гибели. Однако темы смерти, столь же вечной, сколь жизнь, уступают место деликатной мелодии скрипок, зарождающейся в глубине музыкального действия. Скрипки как будто выносят слушателя на поверхность из глубины темных вод, затем поднимают выше, выше и заставляют взлететь.

Мы будто озираем с высоты жестокий век войн, заговоров и переворотов, век костров, проповедников, королей и князей – захватчиков и заложников, век слуг Божьих, служивших дьяволу, век по-настоящему красной крови и раскаленной добела страсти. Музыка не позволяет нам углубиться в гущу событий; слушатель, подхваченный ангельским пением скрипок, понимает: жестокий век породил красоту столь же совершенную, сколь невозможную и утерянную. Увертюра оставляет слушателя с ощущением этой загадки, и он выдыхает с облегчением, когда поднимается занавес, надеясь, что действие даст ответ на вопросы.


Сон первый: Фавориты судьбы

Двор папы в Ватикане, роскошные апартаменты Борджа, украшенные лучшими художниками полуострова. На одном из грандиозных пиршеств, каждое из которых могло оказаться для его участников последним, Александр VI приветствует гостей, празднуя победу над турками; угроза их нападения отведена от Рима совсем недавно. Звучит хор гостей, в котором выделяется голос флорентийского посла Никколо Макиавелли. Великий политик, вздымая золотой кубок, славит правление собирателя римских земель Александра, а когда его речи подхватывает хор пирующих, тихо поясняет ситуацию: Борджа установили настоящий диктат вПапской области, ведь им приходится бороться с местными князьками, не подчиняющимися Святому престолу. (Ария «Libertá va cercando»[65].)

Макиавелли восхищается целями семьи, сокрушаясь, что им с трудом удается противодействовать несговорчивой Венеции и заносчивому Милану. А ведь папа, рискуя собственной жизнью, защитил Рим и от турок, и от французского короля. Он обращает взор к прекрасной юной Лукреции, которой предстоит сделаться женой миланского герцога. Вэтот момент Лукреция Борджа покидает застолье, чтобы предаться грусти, сопровождаемая взглядами будущего мужа (Джованни Сфорца), брата (Джованни Борджа), молодого кардинала (Джованни Медичи) и отца.

Белокурая Лукреция подзывает наперсницу – благородную турчанку-заложницу Адиле – и делится с ней сомнениями и мечтами о бегстве. (Дуэт «Andiamo, Adile»[66], или «Дуэт белой и черной лилий».) Адиле разделяет грусть подруги, но говорит, что долг перед семьей превыше всего, что доказывает ее собственная покорность судьбе, забросившей ее из Константинополя в холодный неприветливый Рим. Лукреция удаляется пристыженная: она понимает правоту турчанки.

В залу врывается Чезаре Борджа – любимый сын папы. Отец сделал его кардиналом, но душа молодого человека не лежит к подвигам схимы. Он обращает к отцу страстную речь во славу ратных подвигов (Ария «Isoletta intorno ad imo ad imo»[67]), демонстрируя в качестве аргумента знаменитое копье Лонгина, прибывшее в дар папскому двору от султана Баязета II[68], отца Адиле, в знак примирения с Римом. Но покоя нет на италийских землях, и Чезаре готов добиваться единства и почитания папской власти любой ценой. Другой сын папы, военачальник Святого престола Джованни Борджа, с недовольством комментирует речи брата. Зная, что папа не только любит Чезаре, но и боится его, пытаясь играть на этой боязни, он предупреждает отца: этот меч надо держать в ножнах.

Александр лишь усмехается. Он делает Чезаре знак, тот отдает копье служителям, его уносят. Незаметно для других отец и сын переглядываются. Александр: «Не тем копьем, мой сын, достигнешь высшей власти». Чезаре: «Я не копье, но меч твой: Борджа будут править миром». Не замеченная никем перекличка отца и сына вновь уступает место голосам веселящихся гостей, среди которых выделяются Джованни Сфорца, Джованни Борджа и Джованни Медичи (будущий папа Лев Х). Герцог Сфорца, понимая, что получает Лукрецию как залог политического союза, скорбит, что берет в жены юную девушку вдвое его младше; она его не любит. Джованни Борджа мучим смутными предчувствиями. Молодой Медичи проклинает злую судьбу своей семьи, не оцененной неблагодарной Флоренцией, сравнивая ее с восходящей звездой чужаков-Борджа, завоевавших Вечный город так, будто это сарацинская крепость, взятая их предками.

Джованни Борджа покидает пир.

Танцевальный дивертисмент «Каштановый сальтарелло» – средневековый итальянский танец, исполняемый балетом Большого театра. Слуги составляют свечи со столов на пол, и мы видим, что пол усеян вызолоченными каштанами. Девушки в символических одеяниях и юноши, увитые виноградными лозами, танцуя, собирают каштаны и перебрасываются ими. Это гипнотическое действо как будто уплывает в глубь сцены, и мы видим двух братьев – Чезаре и Джованни, пылко выясняющих отношения. Разговор идет по-испански, причем Джованни говорит по-каталански, а Чезаре по-кастильски. Брат обвиняет Чезаре в беспутной жизни, не подходящей его кардинальскому сану, а Чезаре Джованни в неудачливости на военном поприще. В какой-то момент Чезаре отворачивается, а Джованни все продолжает обвинения. Чезаре разворачивается, восклицая: «¿Por qué no te callas?»[69], и рука его с быстротой змеиного броска летит к лицу Джованни. Опускается тьма, и мы не видим, что это было – пощечина или удар кинжалом.

Пиршественная зала опустела. Александр один. (Ария «Достиг я власти в Риме».) Ария прерывается явлением Лукреции, которая в слезах кидается на грудь отцу, сообщая, что ее брат Джованни погиб при невыясненных обстоятельствах. Труп обнаружили на мосту Сант-Анджело, Джованни стал жертвой грабителей: он был раздет донага, а на теле – следы от ударов кинжалом. Занавес.


Сон второй: Фавориты луны

Симфоническое вступление «Лунное интермеццо» с центральным арфовым рондо.

Ночь. Мучимая горем по утерянному брату Лукреция приходит к Чезаре и застает у него художника, пишущего его портрет. Лукреция недолго наблюдает работу художника, а потом решается побеспокоить брата, который обращает мало внимания на позирование, занимаясь какими-то письмами. Лукреция спрашивает Чезаре, знает ли он, что́ пишет художник. Чезаре заявляет, что это нимало его не волнует и лучше бы тот изображал Иисуса Христа. Лукреция отвечает, что именно Спасителя в эту минуту и пытается написать живописец. Чезаре смеется: «Я не Спаситель, о сестра, кто, как не ты, об этом знает». Он сообщает, что не собирается погибать в тридцать три года на кресте за недостойных людей, и теперь, когда жизнь Джованни так трагически оборвалась, перед ним открывается военная карьера: он наконец послужит престолу не крестом, а мечом.

Лукреция в ужасе, она падает на колени перед статуей Мадонны, умоляя ее вразумить брата и умерить его гордыню. Чезаре сдирает с себя алую кардинальскую мантию, оставаясь в светском костюме, вышвыривает за сцену художника и отправляет вслед за ним портрет, где он изображен в терновом венце. Лукреция умоляет его о благоразумии: ведь ей предстоит покинуть отчий дом, и некому будет обуздывать его бешеный нрав. Чезаре успокаивает сестру, уверяя, что никогда не оставит ее, где бы ни находился. (Ария «Сестра моя, жена моя…»)

Затемнение.

Торжественное венчание в соборе Святого Петра. Джованни Сфорца и Лукреция Борджа соединены узами брака (Хор: Месса си минор). Александр удовлетворен развитием событий, хотя сомневается, не прогадал ли с этим союзом: вместо Милана Лукреции лучше бы поехать в Арагон. Герцог Сфорца разрывается между страстью к молодой невесте и сомнениями в мудрости предпринимаемого шага. Лукреция думает, что смерть ей сейчас милей этого брака и расставания с братом, чувств к которому она не может вместить – она боится его, не понимает, но более всего страшится потерять. Чезаре полагает, что сестра не должна становиться разменной пешкой в политической игре, он не остановится ни перед чем, чтобы вернуть ее в Ватикан. Александр молит Бога дать ему сил удержать в слабеющих руках вступившую в кризис семью.

С противоположного края сцены юный Джованни Медичи, вступающий в квинтет последним, завершает сцену арией «Cortigiani, vil razza dannata»[70], в которой воспевает красоту и чистоту Лукреции, чье имя незаслуженно стало синонимом растленности. Джованни завидует Чезаре, сумевшему избавиться от монашеских обетов, он понимает, что Лукреция преследует его воображение, и дает зарок быть ее ангелом-хранителем. Сцена затемняется, и ария Джованни плавно переходит в пламенную серенаду, исполняемую им перед изображением Мадонны, в лике которой мы узнаем Лукрецию.

Однако Медичи не суждено добиться мира в душе: в его покои, еле держась на ногах, врывается Чезаре. Истекая кровью, он сообщает: их с отцом отравили на брачном пире. Александр умер, а сам Чезаре уцелел лишь потому, что молод и не собирается погибать, пока не отомстит за убийство отца. «Это ты!» – обвиняет он Джованни, пытаясь кинуться на него с кинжалом, но падает без чувств. Кардинал не торопится звать слуг или лекаря. Кажется, само провидение избавляет ангела-Лукрецию от тлетворного влияния убийственной семьи. (Ария «Un’ altra storia ne la roccia imposta»[71].) Занавес.


Сон третий: Фавориты войны

Феррара, Palazzo dei Diamanti[72]. Лукреция томится замужем за последним супругом – Альфонсо д’Эсте, герцогом Феррары. Она давно больна: злоключения и браки по расчету подкосили ее здоровье. (Ария «Mi scusi, Vostra Santità»[73].) Лукреция обращается к покойному отцу и к находящемуся в заключении брату, сетуя на злую судьбу, разрушившую величественные планы семьи, потребовавшие столько жертв и принесшие столько несчастий. В отчаянии она перечитывает письмо первого мужа – Джованни Сфорца. Мы слышим, как Джованни обвиняет ее в противоестественной любви к отцу и брату. Она смеется, когда он оглашает ей прижизненную эпитафию: «Здесь лежит Лукреция, скорее куртизанка Таис, дочь, жена и сноха папы Александра». Лукреции видятся кошмары. Вот враги убивают ее единственную подругу – турчанку Адиле (Адиле: «Изысканный цветок, увядший слишком рано»). Вот от той же неизвестной быстрой руки погибает ее второй, любимый муж Альфонсо V Арагонский. Вот и оставшийся без поддержки отца Чезаре, несгибаемый и гордый, как дьявол, потерявший владения и богатства, предан испанским королем Фердинандом и заключен в темницу на вершине неприступной башни Медина дель Кампо. Некому прийти ей на помощь, ее ждет бесславная кончина.

И мы слышим знакомый голос. От радости, волнения и слабости Лукреция теряет сознание, но приходит в себя, слыша: «Дворец в Ферраре называется Алмазным, потому что мрамор, которым он облицован, огранен в форме бриллиантов. Легенда гласит: среди камней есть и настоящий алмаз. Истинный бриллиант, заключенный в мраморном ларце дворца, – прекрасная Лукреция, герцогиня Феррары, столь же невинная, сколь огульно обвиняемая во всех смертных грехах» («Ариозо-бриллиант»). Да, это Чезаре. Лукреция кидается к брату и выясняет: как только до него дошли слухи о ее болезнях и несчастливой жизни, он бежал из заточения, спустившись из окна башни. За ним охотятся теперь все те, кого он некогда привел к покорности Риму, но война не страшит Чезаре, вступившего на путь кондотьеров – руководителей мощных наемных армий.

Лукреция умоляет брата поберечь себя хотя бы ради нее. Ее уже знают здесь как «добрую герцогиню», основательницу монастырей и домов призрения. Почему бы и Чезаре не последовать ее примеру? Чезаре смеется, но обещает внять мольбам сестры. «По слову твоему все будет завтра, – говорит он. – Но сегодня все будет по-моему».

Один вопрос остается у Лукреции, чувствующей, что наутро они расстанутся навсегда. Кто погубил их брата Джованни? «Цезарь, где брат твой, Жуан?» Чезаре отвечает со всей искренностью: «Я Цезарь, а не Каин». Их брата, злосчастного Джованни, не вернешь, но Чезаре обещает Лукреции странное: «Грядет другой, второй Джованни». Брат и сестра соединяются в объятии: во всем мире они одни любят друг друга. (Оркестровое интермеццо: «Прощание».)

* * *

Утро. Лукреция в смятении: не веря обещаниям брата, она беспокоится о его судьбе. Появляется флорентийский посол Макиавелли и пытается развлечь ее рассказами. Он вспоминает давние события, когда закатилась звезда Флоренции и город оплакивал кончину Лоренцо Медичи, вместе с которым поникла слава города (фортепианное соло «Река Арно весной»). Он вспоминает, как Александр отлучил Савонаролу от церкви, а тот на костре проклял весь его род (камея Савонаролы – ария «Segnor, fammi vendetta»[74]). Видя, как эти рассказы расстраивают добрую герцогиню, Макиавелли меняет тему, упоминая о книге, которую пишет. Она называется «Государь», и великий мыслитель ставит в пример правителям будущего не кого иного, как безнравственного Цезаря Борджа за его хитроумие и стратегический гений. Ведь именно он доставил чашу, признанную Священным Граалем, в храм Святой Марии в Валенсию, на родину дома Борджа!

Лукреция чувствует, что этот разговор неспроста. «Что с моим братом? Копье, чаша и книга не нужны мне. Мне нужен Цезарь!» «Чезаре более нет», – сознается флорентиец. Конечно, «Государь» обманул сестру, он не умел не рисковать. На следующий день после визита в Феррару он попал в засаду, в одиночку отправившись в расположение противника, и был убит (дуэт «Горькая правда, алмазная донна»). Лукреция в ужасе кричит. Затемнение. Оркестр: «Век войн и обмана».


Coda

Некто в плаще с капюшоном подходит в темноте к воротам небольшого высокогорного монастыря. Тема Лукреции и «Лунное интермеццо» сплетаются, перерастая в исполняемую за сценой монахами всенощную. Человек наклоняется и кладет какой-то сверток на землю возле входа. Слушатель понимает: эпоха Борджа закончилась, но жизнь продолжается. (Арфа: «Ночь в Ферраре».)

## 13. Китайский врач

Последние такты «Двух Джованни» отзвучали, и воцарилась тишина. Потом в правой ложе бенуара раздался тонкий женский «а-аах», и грянули аплодисменты. Занавес взлетел, исполнители совершили выходы и поклоны. Кричали «браво», кидали цветы. Опомнившись, заставили бисировать Лукрецию и Шаляпина. Упавших в обморок дам быстро привели в чувство: помогало осознание интриги, окружавшей эту премьеру, и тратить время на лежание в креслах без чувств было обидно. Публика даже позабыла о сплетнях, особенно активно просачивавшихся из театра после генеральной репетиции. Что якобы за выданный автору срок было написано две оперы – настоящая, для посвященных, и эта – бледная копия настоящей, но даже и в таком виде доводящая публику до экстаза. Что настоящую оперу и слушать-то нельзя, не будучи этим самым посвященным: музыка дьявольского португальца калечит слушателю душу и тело – из ушей и глаз течет кровь, человек бьется в конвульсиях и скоро в муках умирает. (Так, дескать, случилось с подслушавшим репетицию костюмером, посланным со шпионским заданием одним высокопоставленным лицом.) Что с композитором-дирижером лучше не иметь никакого общего дела: музыканты его находятся в самом незавидном положении – он затыкает им рты высокими гонорарами, а в случае неповиновения бьет хлыстом при всем оркестре (да вы посмотрите возле пюпитра, там и лежит!), заставляя играть настоящую музыку. Что музыкант тогда теряет слух, как случилось с несчастной арфисткой, которую ждет в Саратове старик-отец, возложивший на ее успехи все свои надежды. Что эта опера – издевательство над голосами певцов (и особенно певиц), но из-за гениальной – куда деваться! – музыки стала тем, чем стала, ах, браво же, маэстро, браво!

Мы уже сталкивались в российской части нашей истории с пышными московскими слухами. Все эти россказни были ложью от начала и до конца, особенно некоторые; правда же состояла вот в чем.

Партия Лукреции была неимоверно трудна. Дива, выписанная из Италии, из самого Милана, спела блестяще. Но театральный народ знал: партия мыслилась сложнее, красивее и еще богаче – просто не было голоса, способного ее… раскрыть. Ратленд молчал, шаг за шагом сглаживая музыку под натиском необходимости не сломать лучшему молодому сопрано Европы голос. Певица терзалась в гримерке, но ничем помочь маэстро не могла. На одной репетиции Шаляпин, глядя на все это, крякнул, спустился в оркестровую яму к дирижеру и, вдруг сгорбившись, опустил мощное тридцатидвухлетнее тело в стульчик первой скрипки. Ратленд снова черкал что-то на партитуре заключительной арии Лукреции.

– Правите, маэстро? – спросил Шаляпин.

– Ох и правлю, Федор Иванович, правлю.

– Лукрецию опускаете, да?

– Лукрецию. Вот опущу ее до ваших басов, то-то мы все посмеемся.

Посмеялись оба, без веселья.

– Беда ваша, маэстро, в том, что вы пишете слишком хорошую музыку, на нее и голосов-то таких нет. А ведь я вас понимаю.

– Правда, Федор Иванович?

– Понимаю, да только, в сущности, и объяснить толком не могу. Понимаете ли, как бы вам сказать… в искусстве есть… постойте, как это назвать… есть «чуть-чуть». И если это «чуть-чуть» не сделать, то нет искусства. Выходит около. Дирижеры в основном не понимают этого, а потому у меня с ними не выходит то, что я хочу… А если я хочу и не выходит, то как же? У них все верно, но не в этом дело. Машина какая-то. Вот многие артисты поют верно, стараются, на дирижера смотрят, считают такты – и скука!.. А вы знаете ли, что есть дирижеры, которые и не знают, что такое настоящая музыка… – Шаляпин помолчал, с неожиданной хитрецой посмотрев на Ратленда, а затем докончил со вздохом:

– Знаете, я все-таки не могу объяснить. Верно я вам говорю, а, в сущности, не то, все не то. Это надо чувствовать. Вот – все хорошо, но запаха цветка нет, все сделано, все выписано, нарисовано – а не то. Цветок-то отсутствует. Можно уважать работу, удивляться труду, а любить нельзя. Работать, говорят, нужно. Верно. Но вот и бык, и вол трудится, работает двадцать часов, а он не артист. Артист думает всю жизнь, а работает иной раз полчаса. И выходит – если он артист. А как – неизвестно[75].

Ратленд ответно вздохнул с кивком.

– Да, с запахом цветка дело туго. Вот и я ведь сознавался, что не работал с взрослыми голосами. А детские – что ангельские, все могут. Обидно. Человеческий голос – самый красивый инструмент… за исключением органа, пожалуй. Хотя ваш-то и орган перекроет.

Снова посмеялись. И снова что-то себе думали, тайно и параллельно.

– А возможности его ограничены.

– Ограничены, маэстро. Особенно у сопрано. У нас, у басов-то, – нет, ничем не ограничены, только оконными стеклами.

– Вы что хотели сказать мне, Федор Иванович? – Дирижер отложил перо и воткнул в волжского богатыря не по-русски кинжальный взгляд.

– Да ничего, маэстро. Хотел сказать, что уверен в успехе. Раз уж эти крысы из комиссии не смогли придраться… Труппа в восторге и воодушевлении. Расстраиваются только, что приходится вам арии нивелировать.

– И все?

– Все. Хорошо, что хоть оркестровки можно не трогать, – Шаляпин поднялся. – Лучше органа, говорите? – хмыкнул он и, качая головой, пошел на сцену.

– Лучше, Федор Иванович, – пробормотал Ратленд. – И уж точно лучше, чем все остальные исполнители вместе взятые. Но не лучше той музыки, которая была в начале. Не лучше той музыки.

Настоящие закулисные драмы до публики не докатились. Так, никто не был свидетелем сцены, происшедшей сразу после премьеры.

Вытребованный на поклон автор сдержанно поклонился, развернувшись к публике на дирижерском возвышении в оркестровой яме. Неприветливый белый свет софита ненадолго высветил его и вернулся на сцену, где наслаждалась заслуженным триумфом самая роскошная из мыслимых оперная антреприза. В какую неподъемную копеечку встала постановка действительному статскому советнику Глебову, представить было страшно. Но надо отдать должное старой школе – он принимал поздравления, поднимая очередной бокал с шампанским, и торжествующе гоготал так, будто выиграл пари, а не проиграл. О состоянии его… состояния на момент премьеры точных сведений не было. На вечер, однако, была назначена торжественная передача московскому губернатору Дубасову (заменившему на этом посту убиенного Каляевым великого князя Сергея Александровича[76]) чека для основания того самого дома призрения для актеров. Так что в целом из всей этой интриги участники выходили с достоинством и даже с триумфом. Но это вечером. А пока…

Ратленд пожал руку первой скрипке, освободившись от софита, поблагодарил оркестр, покинул оркестровую яму и через пару минут вошел в скромную гримерку. Там опустился на стул напротив мадемуазель Мари, в одиночестве заходившейся душераздирающим кашлем при убогом свете настольной лампы, и окинул ее участливым взглядом. На сцене и в зале продолжались восклицания, всплескивали аплодисменты, доставлялись цветы, корзины, послания и таинственные атласные и бархатные коробочки для актрис, но арфистка сидела в гримерке в одиночестве и тряслась, как осиновый лист. При появлении Ратленда она вздрогнула, не поднимая на него глаз, и прижала к лицу платок. Дирижер молчал и ждал.

Спустя значительную долю минуты Мари подняла, наконец, взгляд от пола, Ратленду показалось, что его как из ушата окатили стыдом и му́кой.

– Провалила, да?

Дирижер покачал головой и удивленно улыбнулся.

– Что вы, мадемуазель, – такая глубина чувств, да все не по адресу. Вы же слышали овацию. Было опасение, что после вашего соло публика вовсе сорвет спектакль. Вы знаете, что Кузьме пришлось ухватить поперек тела одного рьяного поклонника, готового спрыгнуть с тяжеленным букетом прямо вам на голову? Нет-нет. Вы с Федором Ивановичем спасли эту оперетку.

Арфистка всхлипнула.

– А потом вы пойдете к тенору и скажете то же самое ему? Будто они с Федором Ивановичем спасли «эту оперетку»?

Ратленд снова улыбнулся. Похоже, успех оперы все-таки немного согрел его сердце, каким бы льдом оно ни было объято в обычные дни.

– Отчего же вы полагаете меня такой двуличной… личностью? – он немного подумал. – Нет, так нескладно. Отчего же вы, мадемуазель Мари, считаете меня таким двуличным дирижером? – («Почему бы не сказать “человеком”?» – подумала Машенька.) – Никто ведь не слышал от меня в этом театре ничего, кроме правды, как бы горька она ни была. И потом, Федор Иванович и так все о себе знает, а я делал ему комплимент совсем недавно… Tenore – это tenore, спросите у дам, которые попадали в обморок, как цветы сливы под дождем, после ариозо Джованни. Кого надо бы и вправду поддержать, так это Лукрецию, но ей моя поддержка не нужна. Она либо срочно выйдет замуж и переедет в Петербург (где скоро, успешно и окончательно загубит голос), либо вернется в Италию. В любом случае сопрановая карьера ее завершена.

– Но ведь ее так приняли! Она восхитительно спела!

– Вот именно. Но речь не о ней.

Дирижер взял мадемуазель Мари за руку. Это было настолько неожиданно, что арфистка даже не успела удивиться – а когда осознала, что он взял ее не столько за руку, сколько за запястье и, положив на внутреннюю его часть пальцы, молчит, будто считая что-то, вырываться уже было поздно. Да и руку он вскоре отпустил, так что ток между ними если и пробежал, то лишь в одну сторону.

– Что? – пролепетала Мария.

– Все очень хорошо, дорогая мадемуазель.

– Что очень хорошо?!

– У вас нет никакой чахотки. Правда, вы содрали в кровь пальцы на последнем аккорде, что совершенно непрофессионально. Все это просто прекрасно.

– Как нет чахотки? Откуда вы знаете? Вы же дирижер! И почему вы не сделали вот этого… – тут Мари схватила себя рукой за руку, имитируя его жест и решив проигнорировать замечание о содранных пальцах, – …раньше? Вы представляете, насколько проще мне было бы жить?! И играть!

– Не уверен, что представляю, – Ратленд с легким вздохом поднялся и пошел к двери. – Но уверен, что вы уж точно не сыграли бы свое соло так, чтоб поклонники падали к вам в яму… как цветы сливы под дождем.

Он остановился, как будто открутив пленку разговора назад.

– Вы сказали, что я дирижер. Вы полагаете, я дирижер? – он замедлил взгляд на премьерной афише, висевшей на стене. – Да, верно. Тут так написано.

Мадемуазель Мари вскочила. Теперь негодование было написано не только на ее лице, но, кажется, на всей фигуре.

– А кто же вы? Колдун и целитель? Григорий Распутин? Перестаньте рисоваться!

– Рисоваться? Но зачем мне это… И кто такой Рас… А, это тот ваш новомодный старец[77] с бородой. Но он куда старше меня, и нет, я не он. В данном случае я китайский врач.

Произнеся эту фразу (прозвучавшую куда откровеннее, чем планировалось), Винсент почувствовал: сейчас что-то произойдет. Ему захотелось немедленно вернуться домой и забыться в объятиях опиума, но было никак нельзя. Опиума в эти дни случилось слишком много, и использовался он уже не для сна. И опиума было мало. Шкатулка практически опустела, а гоняться за чудодейственным содержимым в России ему не хотелось. «Что-то сейчас произойдет, уходи», – сказал ему разумный внутренний Винсент. К сожалению, он никогда его не слушался.

– Знаете, – сказал Ратленд, вместо того чтобы уйти, – хороший китайский врач ставит диагноз по шелковой нитке, привязанной к запястью пациента, лежащего за занавеской. Но здесь у нас нет ни нитки, ни занавески – разве что та большая между сценой и залом. У вас заброшенный… то есть запущенный bronchitis. Вам помогут распаренные в молоке фиги, тепло на грудь, радостные переживания и смена климата.

Услышав это перечисление, мадемуазель Мари почему-то смутилась.

– Я вообще… хотела вас поблагодарить.

Ратленд отмахнулся: пустяки, мол.

– Нет, не пустяки! – горячо вскричала арфистка. – Вы меня выслушали и аудировали и написали для меня рондо. И я исполнила это соло так, как никогда, никогда раньше не играла! Хотя вы и обманывали меня с чахоткой.

– Вот и умница. Вы же сыграли сами, и сыграли хорошо. А я просто имел достаточно смирения, чтобы с этим… смириться. – Ратленд вздохнул: разговор начинал ему наскучивать. – У вас очень сложный язык.

Мария помолчала.

– Все равно. Понимаю, что это никому ничего не даст, но я хотела кое-что вам сказать, потому что мне – женским моим чутьем, – тут ее собеседник изобразил на лице вежливый интерес, в котором человек, более искусный в чтении мимики, чем Машенька, признал бы искренний ужас, – кажется, что это было бы важно. Все молчат, и вам не говорят, и между собой не обсуждают…

Ратленд слушал, машинально считая пульс – на этот раз свой.

– Alors parlez![78] – сказал он нетерпеливо.

– Вот и скажу, – отозвалась арфистка. – Дело-то совершенно прошлое, а все-таки вдруг вы захотите поставить еще раз эту оперу…

– О чем речь, мадемуазель?

– У нас в Москве была певица, которая спела бы вашу Лукрецию. Пускай это было лет двадцать назад, но она была молодая и тоненькая… и сейчас вполне могла бы еще петь.

– Двадцать лет назад была молодая? – не вполне последовательно переспросил дирижер. Ему показалось, что лед, сковавший грудную клетку, пошел трещинами, но против ожиданий легче от этого не стало: в черных этих трещинах теперь в добавление к холоду зазмеился страх. Что-то надо делать с головой, «китайский врач». «Опиаты, – отозвался китайский врач. – Больше ничего ты со своей головой не сделаешь; можешь, впрочем, застрелиться». – Куда же она делась – ее что, тоже шантажировал господин статский советник с… со товарищи?

– Никто не знает. Это ведь было давно, старая история. Она была совсем-совсем молодая. Даже моложе вас. Говорят, когда она пошла на сцену, отец ее проклял. Знаете, эта наша русская аристократия…

– Не знаю, – отрезал Винсент, но осекся: – Простите. Как же ее звали, и почему о ней так упорно молчат за кулисами? Театральное табу? Ночами по театру бродит ее призрак? – «Вот что хотел сказать тебе Шаляпин, но не сказал, потому что не видел смысла в прошлом».

– Да, что-то вроде этого… Да и завершения у этой истории-то нет: ни фактов, ни развязки. Но звали ее Надеждой, а сценическую фамилию она себе взяла Холодова.

Тут Ратленд, уже не в силах более выносить шум, с которым кололся лед у него в мозгу, схватился за голову.

– Что? – испугалась Мари. – Что с вами?!

– Ничего, ничего, все хорошо, – он опустил руки. – Но это же… «старая история». Этой вашей Надежды нет, так что нет и… надежды, что кто-нибудь споет Лукрецию так, как написано.

Машенька стояла на месте и молча ломала руки в худших театральных традициях. Ей не было видно дирижера в том темном углу, где застал его короткий рассказ о неземном сопрано – ибо ни одно сопрано земное с этой партией бы не справилось, – но «женское чутье» ее подсказывало: что-то случилось. Протянулась и лопнула пауза.

– Как, вы говорите, ее настоящая фамилия? – переспросил Ратленд как будто безразлично.

Почему-то от этого наигранного безразличия Марии стало страшно. Что связывает его с этой сценической Надеждой? Почему бы ему не выйти на свет? Он действительно никакой не дирижер. Вон, и в углу стало как будто еще темнее.

– Не знаю. Никто не говорил. О ней обычно не говорят, даже если знают: считается плохой приметой.

Тут дверь в гримерку тихонько открылась, закрылась снова, и мадемуазель Мари осталась одна: дирижер ушел не попрощавшись.

## 14. My Mother, My Mother, My Mother

После фантастического успеха премьеры дела оперы, прозванной в театре «Два D», пошли странно. Сам автор как будто разом потерял к своему детищу интерес: пари выиграл, но даже на вечеринку, устроенную статским советником по случаю всех сопутствующих событий, не пришел, а вместо этого ограничился вежливым согласием присутствовать на собрании в театре. Там был торжественно зафиксирован исход пари, а его участники пожали друг другу руки еще раз, второй и последний.

– Я вам этого так не оставлю, русский композитор Ратленд, – пробормотал сквозь тщательно натянутую на зубы улыбку статский советник. – Вы же меня, почитай, по миру пустили.

– Да что вы, Франц Георгиевич? – проговорил в ответ «русский композитор» (улыбка далась ему куда легче) с искренней симпатией и обычным для него нездешним холодком. – Тогда рекомендую вам ехать в Европу: в Азии сейчас неспокойно.

Франц Георгиевич оскалился. Ратленд блеснул синим взором. Они расстались на дружеской ноте.

Удивительная опера продолжала собирать аншлаги, но автор на репетиции более не являлся, передоверив их штатному дирижеру Большого, и приходил только вести представления. В оркестровой яме глаз по-прежнему почти не открывал. Оркестр уже привык к этой его странной манере, хотя поначалу бледное лицо его, обрамленное прямыми черными волосами, пугало музыкантов, тем более что дирижер все-таки иногда поднимал веки и устремлял – за четверть ноты до того, как кто-то собирался сбиться с ритма или вступить не вовремя – недобрый взгляд в потенциальную жертву. Мадемуазель Мари, впрочем, заметила, что во время «Лунного интермеццо» маэстро устремил взор в левую кулису и что-то там высматривал… что-то увидел. «Неужели надежду?» – подумала мадемуазель Мари, чуть не сбилась, попытавшись понять, с какой буквы подумала слово «надежда» – с прописной или строчной, вовремя поймала взгляд дирижера, выправилась и больше за глазами маэстро не следила.

В городе о «Двух D» говорили всякое, причем, как это часто бывает, обсуждали в первую очередь самого дирижера, а не его детище. Будто бы Ратленд потерял интерес к опере, выиграв пари малой кровью и поняв, что нужных исполнителей, исключая Шаляпина, в мире не сыщешь. («Слышал из самых первых уст! Хотя как по мне, это чистое позерство: я в юности недурно музицировал и могу уверить, что эту партийку каждое второе сопрано осилит».) Что он вернулся в симфоническую музыку. («Ибо, что ни говори, а в этом с ним не поспоришь: пение есть в некотором роде предательство изначального музыкального замысла».) Что он заработал уже столько, что может остепениться, жениться на богатой наследнице и уехать в деревню. («Утверждаю: как любой гений, он знает, что достиг пика, и теперь триумфально и богато осядет на нашей славной земле. И точка».) Что он агент немцев. («Ратленд? Скорее уж Rheinland! Поверьте, все это неспроста – этот Монте-Кристо вскормлен золотом кайзера!») Что он агент охранки. («Хе-хе-с, без прямой санкции царя-батюшки в нашей стране ничего не делается, да-с, и всегда так было, говорю вам со всею ответственностию, но не для передачи: задумано таким образом выявить нездоровые симпатии в обществе, и, считаю, задумано верно и мудро».) Что он последний тамплиер, влиятельный масон и стоит за многими политическими убийствами этого ужасного кровавого года. («Такая уж у них древняя стратегия – держать русского человека за овцу, а вы вот подумайте независимо: эти Борджиа всякие и Медичи – одни черные отравители, а другие медики в белом… А у тамплиеров на флаге черное поле сверху, белое снизу, посередине красный крест. Глебов же – вообще известный масон».) Что он незаконнорожденный сын короля – страну подставить, – который отсиживается в России, набираясь сил, чтобы организовать дворцовый переворот. («Опера – это, друг мой, для отвода глаз. Не в силах человеческих за неделю оперу написать. А вот если у тебя в распоряжении собственный симфонический оркестр да пригоршня прикормленных композиторов, которых можно за это дело посадить, пока ты другими мыслями занят, – дело другое».) Последнее подтверждалось тем, что он лечит наложением рук и одним их прикосновением уже исцелил молодую арфистку (свою тутошнюю возлюбленную) от чахотки. Что ж, как и прежде, все эти слухи были почти верны.

Маэстро же занимался поисками: искал таинственную молодую певицу, явившуюся неизвестно откуда и исчезнувшую неизвестно куда. Себе самому он в минуты особенной неискренности объяснял это мучительным поиском абсолюта, желанием поставить оперу такой, какой она была задумана. Еще он искал книги и следы, как в Китае и Португалии. Со следами в России было гораздо сложнее: русские мифологизировали себя и свою историю – во много раз более короткую, чем китайская – во столько же раз более интенсивно. Но Винсента интересовала не история как таковая, а непонятный след, приведший его сюда. В ноябре наконец-то вступивший в третий десяток жизни Ратленд понадеялся, что навязчивый детерминизм отпустит его, ибо он вот-вот узнает, по какому пути идет и почему.

Он говорил с людьми – с разными людьми в разных местах – и слушал. С музыкантами и театралами, с великими рестораторами и старыми завсегдатаями «Крыма», персонажами столь темными, что история не сохранила их имен, с Зубатовым, с Козловым[79]… Наконец поиск привел его на Сухаревку, к знаменитой московской розовой башне, подаренной Петром заставе, помогшей ему бежать из Москвы[80]. Сухарева башня казалась Ратленду европейской ратушей, но на самом деле этот дерзкий карандаш побывал и Навигацким училищем, и обсерваторией Брюса, Петровского чернокнижника, и укромным местечком для всех тех, кто хотел быть во что-нибудь посвященным, с самых петровских времен. А у ног башни бушевал рынок. Винсент частенько заглядывал туда, вылавливая редкие книги, а знакомый букинист добывал для него издания из малоизвестных или пошедших в распыл коллекций, у наследников старых библиофилов и прочая.

– …А знаете, маэстро, – говорил книжник Семен Аркадьевич из глубин своей вавилонской лавочки, предусмотрительно закрытой изнутри на ключ от несвоевременных посетителей, – куда вам надо пойти за самой интересной книгой в городе?

– В университет? В Кремль? Искать под землей библиотеку этого вашего Иоанна Ужасного? Все это как-то повторно. Нет – вторично.

– Ну уж… – обиделся Семен Аркадьевич. – Скажете тоже, «повторно». О библиотеке царя Ивана разное говорят…

– Семен Аркадьевич, – свел брови нетерпеливый «маэстро», – что за всеобщая страсть, право слово, как будто во дворе не начало двадцатого столетия, а Темные века. Почему все ищут тайны и заговоры там, где многое уже давно известно? Ведь всплывали же разрозненные книги Иоанна-сыноубийцы… Забелин вон купил фолиант на Смоленском рынке, еще кое-что появлялось. Чего ж еще надо?

Семен Аркадьевич смотрел на клиента искоса и не отвечал.

– Впрочем, простите, – остановил себя Ратленд. – Где, говорите вы, надо искать самую интересную книгу в городе?

– У Брюса, – обиженно вымолвил букинист, поднимая глаза наверх, на башню.

– Но ведь нет больше Брюсов в России, Семен Аркадьевич, вышли все. Уж я первым делом поинтересовался этим королевским родом, столь много послужившим России и столь ею под конец обиженным.

– Знаете, маэстро, – вдруг заметил букинист, поправляя на груди старую душегрею, – много видел я на своем веку иноземцев, что приезжали в Россию, работали и оставались у нас… Но еще ни разу не было такого, чтобы человек явился сюда, скажем, зимой, не зная русского языка, а к следующей осени уже свободно на нем разговаривал. Вот как вы.

– Я довольно способный, – пробормотал Винсент, никогда не понимавший, как реагировать на комплименты, тем паче несвоевременные.

– Не бывает таких способностей, чтоб не путать падежей наших и спряжений, не учась. Я это вам говорю как бывший гувернер. В вас неизбежно есть что-то русское.

– Да что же? Может, загадочная душа? Но хорошо, воля ваша, предположим, у меня была русская бабушка. Теперь-то скажете, о какой книге речь и где ее искать?

– Так ведь вы сами знаете, если упомянули о Брюсах.

– Но ведь вы же не всерьез…

– Вот вам и не всерьез. А только видел я ее у них, еще когда был гувернером.

– Гувернером?

– У милой моей Наденьки.

Винсент помолчал.

– У Наденьки… которая приходится родней Брюсам и, соответственно, Мусиным-Пушкиным? – «Мало ли в Москве Наденек?» – подумал он.

– Приходилась. Отец, старый граф Брюсов, ее…

– Да. Я знаю.

В Москве была только одна такая Наденька. Найти место, где жили Брюсовы, было уже совсем не трудно.

* * *

Усадьба Девлетово, принадлежавшая графу Алексею Петровичу Брюсову, была старая и располагалась там, куда в то время городская Москва еще не добралась, – в Коломенском. С этим местом связывали появление в 1621 году из ниоткуда татарского отряда, принадлежавшего шестнадцатому веку и хану Девлет-Гирею. По приказу царя Михаила Федоровича и без того растерянных всадников захватили, учинили над ними дознание и, прежде чем запытать насмерть (раз уж начали), вызнали, что крымчаки, уходившие от преследования, спустились в таинственно туманный овраг, а вышли только через пятьдесят лет. Злосчастные захватчики даже не очень удивились жестокому отношению, потому что решили, что попали из колдовского оврага прямиком в ад. Историю эту Винсент выслушал от впечатлительного извозчика, а сам не впечатлился: он-то свой ад уже давно носил с собой.

Брюсов всегда тянуло к загадкам природы и человека. Главный русский Брюс, потомок шотландского короля Роберта I Яков Вилимович, самый высокообразованный человек петровской России (одних иностранных языков за душой у него было то ли шесть, то ли восемь), прославился не только ратными и дипломатическими подвигами, но и чудесами. Летом на озере в его подмосковных Глинках лежал лед, и гости катались на коньках, а посреди зимы в парке зеленели травы и расцветали японские вишни. Были и более странные вещи, плохо объясняемые химией, но распрекрасно молвой. По ночам обращался Яков Вилимович большой хищной птицей, срывался с Сухаревой башни (там, неподалеку от Малой Мещанской, он жил до переезда в Глинки) и обозревал Москву с высоты, ища жертв для своих дьявольских опытов. Якобы Яков вовсе не спал, днем служа царю и отечеству, накапливая знания, курируя науки и разведку недр, переписываясь с Лейбницем и Ньютоном, а ночами фиксировал добытые сведения задом наперед в своей страшной черной книге колдунов, которые потому и зовутся «чернокнижниками». Сам-то Яков звал ее непонятным хмурым словом «Гримуар»[81]. То ли самому царю Соломону принадлежала эта книга. То ли вся библиотека Грозного царя умещалась в ней. То ли из семи дощечек была она составлена, то ли написана на черной невольничьей коже, да только замуровали Гримуар в Сухаревой башне. Или не замуровали.

Яков Брюс умер бездетным и знания своего никому не передал. По легенде, умер он от той же жажды экспериментаторства: велел помощнику разрубить себя на части да полить живой водой собственного изготовления, только царь посмотрел, как слуга его срастается на глазах, и велел это сатанинство прекратить, а Брюса, так и не воскресшего, засыпать неосвященной землей. (И какого только царя имела в виду глупая молва? Брюс пережил Петра на десять лет, а умер в правление Анны Иоановны.) Услышав жестокий приговор, русско-шотландский Фауст открыл свои черные очи, да промолвил… нет, не успел – забили ему рот сырою глиной. Итак, королевский отпрыск Брюс детей не оставил, и его графский титул, чтоб не пропадать, перешел племяннику. Этот Александр Романович Брюс породнился с Долгорукими, и от того брака родился будущий главнокомандующий Москвы, оставивший дочь, которая наконец-то и вышла замуж за графа Мусина-Пушкина, отдав ему свою шотландскую фамилию. Высочайшим указом было дозволено Мусину добавить себе славное прозвание Брюс, но и это делу сохранения великой крови не помогло – умерли Мусины-Пушкины-Брюсы бездетными.

Брюсовы же, найденные Ратлендом по подсказке букиниста, не были какими-нибудь дворовыми людьми Брюсов. История о незаконном сыне Якова Вилимовича далеко увела бы нас от магистральной линии повествования, но пока генеалогия носилась с тем, что у бездетного Якова Брюса пропадали титул и фамилия, прекрасная амстердамская немка Маргарита воспитывала сына – плод любви, зачатый ею во времена Великого Петрова посольства 1697 года. Якову Вилимовичу, будучи гордячкой, о том ничего не сказала, и он уехал в неведении и навсегда. Долго ли, коротко ли, но Брюсова сына потянуло в Россию. Он добрался туда после смерти отца, царице Анне показал какое-то письмо с подписью, убедившей государыню в его сыновних правах (поговаривали, впрочем, что было там не только письмо, но и что-то более весомое), и получил фамилию Брюсов и статус царицына советника по деликатным научным вопросам. Шума и претензий от Брюсова племянника (унаследовавшего титул), а потом и от Мусина-Пушкина (унаследовавшего фамилию) не было. Официально-искусственная линия наследования Якова Вилимовича сошла на нет. Брюсы, как метко сформулировал Винсент, «все вышли». Но не Брюсовы – прямые наследники шотландского короля Роберта Брюса, не Брюсовы, породившие Надежду, Наденьку – обладательницу ангельского голоса, проклятую собственным отцом и закончившую жизнь в Китае.

Почему Алексей Петрович Брюсов принял Винсента Ратленда, неизвестно. Связей с внешним миром он давно не поддерживал, а Винсент приехал в Девлетово без всяких рекомендаций: просто явился в дом, сообщив камердинеру, что такой-то желает видеть графа Брюсова. Но он уже приходил так и к отцу Бенедикту в Макао, и к мажордому Карлуша в Лиссабоне, просто был он необременительно убедителен, и не было дверей, которые перед ним не открылись бы… Новость была не в этом, а в старом графе.

Старик сидел в кресле, стоящем как-то боком к камину, и не двигался. Кресло напротив было пусто. Камердинер ничего не объяснил посетителю, провел его в гостиную и закрыл двери. Старый граф посмотрел на визитера полумертвым взглядом и даже не шевельнул головой. Винсент понял: он давно и надежно парализован, и, может, хотел бы воспротивиться визиту незваного гостя, да не мог. Тогда дирижер молча прошел в комнату и остановился перед креслом, где сидел граф.

Граф был очень стар. Но тем не менее в его внешности было все, чего ожидал посетитель: сухие породистые черты, орлиный нос и властный взгляд, непримиримый в своей беспомощности. Убранные в косицу седые волосы, собственные, не парик, по прежней придворной моде. Изящный темно-синий сюртук и белоснежная сорочка. И снова: пронзительные, темные, ненавидящие глаза. Быстро окинув старика взглядом и обозначив приветствие наклоном головы, Ратленд перевел взор на семейный портрет над камином.

На портрете этот же мужчина, только лет на сорок моложе, был изображен с прелестной девочкой на коленях, волосы его были темно-русы, а за спинкой кресла стояла, положив одну руку ему на плечо, а второй придерживая дочь, прекрасная женщина, жена Алексея и мать Надежды. Девочка была беленькая, волосы ее завиты смешными взрослыми буклями, схвачены атласными лентами и перевиты жемчужными нитями, глаза сияли синим – темно-синим, почти черным, она была похожа на принцессу, готовую жить вечно, как в сказках. Вот и нашлась, значит, Наденька.

* * *

Она была единственным ребенком Алексея Петровича и Веры Ивановны Брюсовых. Алексей Петрович, женившийся поздно и дождавшийся появления ребенка, когда уже перестал надеяться на появление наследника, любил шутить про Веру, Надежду и любовь, только вот с матерью их мудростью-Софией вышло плохо. Девочку учили всему, чему положено учить благородную девицу, дома, подальше от нездоровых искусов пансионов и столиц. Отец обожал Наденьку, баловал и лелеял, при этом не замечая, что она выросла, и не допуская, что она сможет оставить просторы Девлетова и заинтересуется камнями и мостовыми столиц. Любящее родительское тиранство не помогло: пение Наденьки как-то услышали на благотворительном вечере и, пока родители выступавших беседовали друг с другом, юницу сманили в Большой – а она, хоть и любила папеньку всем сердцем, так же и боялась его, и потому не стала долго противиться. Все произошло неожиданно. Вечером семья Брюсовых еще сидела за ужином, а на следующий день Алексей Петрович уже искал дочь по окрестным оврагам и лесам, боясь обнаружить где-нибудь ее изуродованный труп или, что еще хуже, не обнаружить ничего: Голосов овраг-то – вот он, рукой подать. Вера лишь молча глотала слезы.

Совсем скоро выяснилось: буквально в то самое время, что Алексей Петрович лично прочесывал куст за кустом окрестные леса и банки, лютуя среди челяди, проморгавшей драгоценную Наденьку, драгоценная Наденька с блеском дебютировала на сцене Большого театра Джильдой из «Риголетто». Секрет продержался целый месяц – сработал театральный заговор, тайна, преданно соблюдавшаяся вокруг молодого сопрано всеми, кто понимал, какую жар-птицу удалось заполучить на сцену. Помогли нейтральный псевдоним певицы и густой сценический грим. Но утаить подобное шило в московском мешке было невозможно. Существовали завистники (вернее, завистницы), частный сыск (в сыск нечастный Алексей Петрович не обращался), газеты, и уже очень скоро граф Брюсов понял, что новоявленная дива императорского Большого, божественная Надежда Холодова, и есть его пропавшая дочь.

Она могла бы сказать! Но он бы никуда ее не отпустил…

Как она это сделала? Наверняка был сговор с матерью, с Верой. И Вера, и Надежда его обманули. Предали любовь. Кому он мог сказать это? Кто бы понял его? Никто, кроме Веры и Надежды, но они… уже предали. Тогда Алексей Петрович, не сказав ни слова жене, поехал в Первопрестольную и вечером пошел в театр. Давали «Аиду», ее и пела Надежда Холодова. Слушая оперу, сидевший в ложе Алексей Петрович с совершенным спокойствием понял, что его Наденька делает сейчас то, для чего создана, что никто не может делать это лучше нее, что ничего иного она делать не должна и что ее место – здесь и на других, еще более славных сценах. Наденька была проводником божественной гармонии, она не могла не брать ее там, наверху, и не отдавать ее здесь, людям. Она не светилась от счастья на аплодисментах, не растворялась в игре; Алексей Брюсов с ползущим по спине холодком наблюдал, как она играет, точно и профессионально, не «вживаясь в роль», не изображая из себя Celeste Aida[82], а воссоздавая необходимый образ ровно настолько, насколько он должен был дополнять звук. Он увидел, как она красива. Как похожа на Веру и на него. Увидел, что она выросла и понимает, о чем поет. С гордостью отметил в ее осанке поистине королевскую стать, как положено по роли и… Брюсову происхождению. «А как же я? – скользнула жалкая, одинокая мысль. После всего, что я для нее сделал, что я ей дал, после того, как я ее любил, – что, не вспомнит, не заскучает, не раскается? Ведь это же я, я главный человек в ее жизни, не этот Радамес, не дирижер и не какой-нибудь тенор, который… – Алексея Петровича пробило дрожью. Да не утеряна ли дочерью честь?! После того как он – он! – так ее берег!»

Захлебывающийся черной желчью, добела раскаленный от гнева и унижения, он явился за кулисы, раскидал пытавшихся придержать его театральных хлопотунов, в каждом из которых видел любовника молодой примадонны, ворвался в гримерку певицы Холодовой и… не сумел, не захотел и не стал играть в благородство. Надавал пощечин, прокричал, что она ему больше не дочь, что он проклинает ее и все, что она отныне произведет на свет – будь то музыка или дети, и что для него она умерла. Не одобрил бы такого губительного драматизма и недалекой поспешности великий предок, но слово – не воробей. И – как не было Наденьки Брюсовой…

Поначалу казалось, что отцовское проклятие не работает. Надежда снимала скромную квартирку на Трубной, ни с кем не откровенничала, романов не заводила, букеты принимала, а подарки – ни-ни, и жизнь ее проходила между Театральной и Трубной площадями. В театре ее берегли, но старались не беспокоить: все знали, что молодая примадонна оставалась такой же домашней девочкой, какой пришла в театр, только у этой девочки теперь не было дома. Она плохо сходилась с людьми, а на попытки ухаживаний отвечала столь недоуменным распахиванием синих глаз, что охотники за актерками скоро оставили ее в покое. Надежда стала настоящим ангелом Большого, будто абсолютной музыкой, воплощенной в голосе. Чистая, холодная, спокойная. Никто не узнал, что отец не пустил ее на похороны матери (Вера зачахла и сошла в могилу вскоре, после того как семью их расколола молния мужниного проклятия и, как будто в злую насмешку над дочерью, через десять дней после ее восемнадцатилетия). Вскоре стало ясно, что ничто не волновало молодую диву, помимо театра. Псевдоним был выбран на редкость удачно.

Прошел год, за ним другой. Надя все пела, порою выезжала за границу и выступала на великих сценах Европы, но неизбежно возвращалась. Потом – как всегда бывает, неожиданно и резко – все изменилось.

Давали рождественский концерт в петербургской консерватории. Стояли характерные для русской зимы нечеловеческие морозы, с которыми тогда умело боролись при помощи печного отопления. На концерте присутствовало много пышной публики, но нас интересует человек лет тридцати – тридцати пяти (точно неизвестно: в те времена люди взрослели рано, и ему с таким же успехом могло быть на десять лет меньше). Человек этот располагался в отдельной ложе, где на обитом бархатом бортике перед ним лежала оплетенная в парчу книга. Потом утверждали, что это был «Потерянный рай» Мильтона, который как раз собирался выпускать издательский дом Маркса[83], а иноземец, прибывший то ли из Великой Британии, то ли из не так давно объединенной Италии, имел к переводу прямое отношение – именно он-то об издании и договорился.

Иноземец внимательно прослушал номера, исполненные Надеждой Холодовой, но единственный из всех не аплодировал, а сидел, внимательно оглядывая московского ангела и задумчиво постукивая по бархатному бортику длинными острыми пальцами. Когда выступление Надежды закончилось и на сцену вышел сам Антон Рубинштейн[84], иноземец пропал из ложи, оставив в ней книгу, и больше никто его в Санкт-Петербурге не видел. Не видел более никто и Надежды – ни в Санкт-Петербурге, ни в Москве, ни где бы то ни было в пределах империи.

Как верно подметила Машенька, фактов в истории этой было маловато. Якобы загадочно-демонический англоитальянец немедленно предложил Надежде руку и сердце, а она, естественно, отказалась. Тогда он заставил ее молчать, затащил в экипаж и повез прямо в церковь, а она все отказывалась и отказывалась. Тогда, говорили злые языки, он овладел ею силой и пригрозил, что оставит своею рабыней на веки вечные, лишив голоса, – так или иначе, быть, мол, тебе моею. Говорят, был он при этом так убедителен, что Надежда в ужасе подчинилась. Говорят, угрожал он ей черным заговоренным стилетом о трех гранях, каким прежде добивали поверженного противника и поэтому называли мизерикордия. Тогда они бежали. Куда? Никто не знал. Говорили, что он был преступник и отчаянный человек. Будто бы за ним самим гонялись то ли тамплиеры, то ли фармазоны. Будто был он злой колдун и чернокнижник и погубил уже не одну девушку, и все сходило ему с рук. Будто бы на Наденьке он не женился, а, раздосадованный ее сопротивлением, взял-таки в рабыни, правда, голоса не лишил, а наслаждался ее ангельским пением в полном одиночестве. Будто бы из России им еще удалось сбежать, и скрывались они, колеся по всему свету, без малого год, но потом справедливые мстители настигли его и погубили обоих. Сначала убили его, но потом и она погибла, потому что – вот злой рок! – не было на всем свете у Надежды никого, кто бы защитил ее, кроме таинственного душегуба-похитителя. Вот и прервалась линия крови Брюсовых точно так же, как линия крови Брюсов. Проклятие графа сработало.

И хотя мы с вами знаем, что московским сплетням и пересудам нельзя верить – совсем, ибо кто были все эти люди, которым известны подробности пустых театральных лож, закрытых карет, темных комнат и уединенных предместий?.. а только нет у нас другой истории. Добавим лишь, что сам Алексей Петрович жил бирюком в почти полном вакууме и лишь голодно и жадно ловил из эфира любую весть о дочери, какую только мог найти. Парализовало его в 1885 году, 11 ноября, и было ему семьдесят три года. В этот день в городе Пекине умерла родами Наденька, от роду двадцати двух лет.

Все это увидел Винсент Ратленд в глазах Алексея Петровича Брюсова, располагаясь напротив него в кресле у камина и не отдавая себе отчета – откуда бы ему знать? – что сидит он ровно так же, как сидел неизвестный иноземец в ложе Санкт-Петербургской консерватории. Граф сам пожелал рассказать ему о дочери и ее гибели, поэтому Винсент наслаждался картинами прошлого – и идиллического, из времен Наденькиного детства, и трагического, из времен ее короткой оперной карьеры и падения, не отступая от своего правила не лезть в чужую голову без приглашения. Он «выслушал» старого графа и, прочтя последнюю мысль его, добавил про себя: «…и произведя на свет сына, которого монахиня-пекинка Агнес Корнуолл назвала Винсентом».

Эта внутренняя фраза закончила столь длинную, столь мучительную главу внутри него, что долгое время он сидел так же молча и недвижимо, как сам граф. И лишь спустя много, много минут он все-таки заговорил. Ему надо было сказать вслух то, что понял Алексей Брюсов.

– Это моя мать, – произнес он, просто чтобы услышать, как звучит это слово.

«Помоги», – подумал в ответ старый граф, и Винсент с ужасом понял, что тот рад: рад его видеть… рад, что он существует. Он подошел, аккуратно приложил руки к вискам старика, взял его за руку и, криво и больно усмехнувшись, сказал деду:

– Встань и иди.

Опираясь на руку гостя, Алексей Петрович поднялся.

– Болит, – с трудом выговорил он и приложил свободную руку к голове, а потом к сердцу. – Везде. Помоги.

Винсент достал камень цвета цин и вытряхнул на ладонь старику последний шарик опиума. Тот благодарно кивнул, отправляя его в рот.

– Это твое, – пробормотал граф Брюсов, указывая на раскрытую дверь в библиотеку, и с помощью гостя вернулся в кресло.

В библиотеке Ратленд нашел две книги – одну в черной коже, толстую, с переплетенными между страницами семью гравированными дощечками, и вторую в парчовой обложке. Утерянный рай. Когда он вышел в гостиную, Алексей Петрович Брюсов смотрел на него остановившимся взглядом и мирно улыбался. До девяноста четырех лет он не дожил всего лишь месяца – но так было лучше, ибо большой и дружной семьи вокруг него все равно бы не собралось.

Винсент не стал закрывать ему глаза и просто ушел.

* * *

Между тем в городе уже неделю продолжалось вооруженное восстание, которое потом так и назовут Декабрьским. В фабрично-заводской части город практически не работал, бастовал. Ратленд же только раздраженно морщился, когда ему стали рассказывать, что музы должны уступить место пушкам. «Если музыка не звучит в вас постоянно, вне связи с пушками, вам нечего делать в оркестре. Возвращайтесь в свой Саратов и шейте гладью», – отрезал он как-то в ответ на предупреждение мадемуазель Мари, решившей объяснить иноземцу, каков, по Пушкину, русский бунт. Мария вспыхнула и, чуть не опрокинув арфу, выбежала из репетиционного зала. Они работали над ужасающе сложным «Сотворением мира» Гайдна, похоже, специально выбранным дирижером в пику происходящему в стране. Ведь не сотворялся мир – рушился.

Впрочем, уйдя с репетиции, арфистка по своему обыкновению ушла не до конца, а бродила вокруг двери, кипя и слушая. Ей-то казалось, что они «подружились». Он вылечил ее… теперь и сама она верила, что это он подменил ее чахотку бронхитом, с которым она успешно боролась, применяя «тепло на грудь и распаренные в молоке фиги». Она открыла ему глаза на театральные суеверия, рассказала о Надежде, предупреждала об опасности, а он… И тут Мария услышала, что в зале звучит не Гайдн. На репетиции они играли ноты Гайдна, но эта музыка… она не знала ее. Ее нельзя было узнать изнутри, сидя за инструментом, потому что там ты репетировал ораторию Гайдна. «Господи, – подумала Машенька, – Боже милостивый. Что это? Ты это слышишь? Это нельзя играть смертным». Машеньке делалось худо. Ноги ее подкашивались, и она уцепилась за косяк, надеясь, что если взгляд ее вернется в зал, разум уцелеет. Конечно, Он это слышал, это же и была музыка творения… или еще до творения!.. Машенька из последних сил заглянула внутрь. Это была его музыка. Она вспомнила.

Настоящая, «та музыка». Как он заставлял их играть, не понимая, что́ они играют? Он действительно не дирижер, а злой колдун, а Григорий Распутин по сравнению с ним – деревенский фокусник. Музыка кончилась. Надо было уносить ватные ноги прочь, пока чертов португалец не уничтожил ее за то, что она вызнала его главный секрет. Но ноги не слушались. Машенька опустилась на банкетку у дверей, и отпущенные на рекреацию музыканты вышли, не заметив ее. Но не дирижер. Ратленд появился в дверном проеме, окинул мадемуазель Мари ледяным взором и спросил с искрившейся инеем неприязнью:

– Кто позволил вам покинуть репетицию?

– Но вы же сами отправили меня в Саратов!

– Тогда почему вы все еще здесь? У меня вы больше не работаете. Пришлите кого-нибудь за расчетом.

– Послушайте…

Но он уже вернулся в зал, и когда Машенька, кое-как придя в себя, все-таки заглянула туда напоследок, он стоял возле рояля и смотрел на клавиши, сложив руки за спиной. Она могла бы поклясться, что слышит музыку, но никто не играл в зале ни на одном музыкальном инструменте.

## 15. Трубная площадь

Разговор дирижера с графом пришелся на вечер 14 декабря 1905 года. Вернувшись из Девлетова, Ратленд не пошел в Крапивенский, благо Трубная площадь находилась в полутора шагах от его жилища. Она снимала квартиру на Трубной – но где же? Нет, конечно, он не стал бы обходить дом за домом, опрашивать жильцов и домохозяев, просто он наконец-то понял, что́ привело его именно сюда, в этот город, в это место. Он действительно отчасти был русским. Не то чтобы это имело большое значение. Но он нашел мать и, прежде чем найти отца, хотел расстаться с родиной матери по-хорошему, несмотря ни на что.

Наш герой выбрал для этого не самое удачное время. Вту ночь для подавления волнений по Николаевской железной дороге прислали из Петербурга две тысячи солдат Семеновского гвардейского полка полковника Мина. Приказ был «арестованных не иметь и действовать беспощадно». В основном Мин и повстанцы упражнялись на Пресне, где гремели выстрелы и бухала артиллерия, но и Трубная оказалась очень заманчивым местом для позиционных боев. Каково же было удивление Ратленда, когда в освещаемой скудными фонарями тьме он не обнаружил на площади элегической пустоты, присталой третьему часу ночи. Волновались кучки разночинцев, рыли копытами снег лошади, подхлестываемые ленивыми казачьими нагайками, то тут, то там вспыхивали потасовки, на скамейке что-то кричал вихрастый рыжий агитатор в фуражке и тужурке, а непременная, неуязвимая для времени и революций московская бабка торговала горячими пирожками. Летели листовки, народ прибывал. Только было Винсент решил, что это не его вечеринка, а русские ничего не понимают в бунтах и им не помешало бы выписать десяток-другой ихэтуаней для передачи опыта восстания, как все сорвалось с места и куда-то понеслось.

Конные поперли, окрикивая и охлестывая народ, на кучку студентов. Из группки, околачивавшейся у Страстного, полетели булыжники, предусмотрительно вынутые из мостовой, с Цветного донеслись выкрики о тирании, и что-то, взрываясь, полетело в казаков. Сверху, от Чистых прудов, скатились звуки выстрелов и крики, потом послышался топот сапог – то прибывали солдатики Мина. Ратленд понаблюдал происходящее и повернул к Неглинке, решив все-таки идти домой, когда услышал ужасающий вой и увидел бегущего в его сторону мальчишку с разбитым ухом. Гаврош наклонился, мстительно выковыривая булыжник, и Винсент не выдержал, ухватил его за шиворот и прошипел в целое ухо: «Иди отсюда, пока цел, оборванными ушами дело не кончится». Парень не столько внял совету, сколько испугался странного господина и быстро заковылял в сторону Сандунов. Винсент поежился, поднял воротник, потер, согревая, руки и во второй раз повернулся к Неглинке, когда сзади раздался надрывный женский крик, который он, конечно же, узнал.

– Отпустите его! – кричала мадемуазель Мари. – Отпустите, он тут ни при чем!

Кричала она недаром: какого-то особенно активного разночинца с листовками собирались пустить в расход прямо на месте. Судя же по тому, что в свободной от муфты руке мадемуазель Мари болтался саквояжик, она действительно собралась на родину, в Саратов, да только не тем путем. Винсент коротко выругался по-китайски и снова повернул к Трубной.

Он разрезал толпу, схватил Марию под руку и быстро объяснил ближайшему казаку, что вышло недоразумение: они с барышней повздорили, и она выместила досаду на непутевом брате, случайно свернувшем на Трубную по дороге к больному батюшке. Разохотившийся до рукоприкладства казак взмахнул уже плетью, но, не закончив движения, вдруг схватился за сердце и стал, медленно моргая, заваливаться набок. Мария тихо глотала нервные слезы, разночинец уже уносил ноги вверх по Цветному, а вокруг Винсента с Машенькой потихоньку образовывалась область идеальной стылой пустоты. Ратленд начал уводить арфистку поближе к домам и подальше от площади, когда его настиг выстрел из винтовки, угодивший, к счастью, в левое, свободное от мадемуазель Мари запястье.

В мозгу Винсента как будто скрестились и взорвались прошлые и будущие события, и он вдруг увидел себя стоящим в стылом одиночестве посреди пустой зимней площади, окруженным лишь клубящейся тьмой. Одетая в алый мундир Война вернулась к нему, привела своих ночных генералов, и будут они отныне лишь выгадывать время, но не отступят и не уйдут, пока сполна не насытятся смертью, не сметут его с дороги – единственную помеху. Он мог сделать не так уж много.

Увидев, что на них летит еще один казак, он неучтиво сбросил арфистку с локтя в ближайший сугроб, а затем, будто отыгрывая заранее известный сценарий, вытряхнул из рукава стилет, коротко всадил его в бедро замахнувшегося нагайкой всадника, вторым движением полоснув по крупу лошадь. Та взвилась на дыбы и кинулась прочь, волоча по снегу отчаянно ругающегося казака, зацепившегося ногой за стремя. Остановив сани, медленно катившие чуть поодаль, Ратленд отметил про себя, что ошибался насчет русского бунта, втолкнул Мари на сиденье и велел ямщику везти мадемуазель в театр, рысью.

Повторился давнишний сценарий бойни в монастырском саду. Правда, на сей раз в ней участвовало гораздо больше людей, и разрозненные очаги насилия сливались и разливались по всей площади и сходившимся к ней лучами бульварам. Винсенту уже не надо было защищать никого, кроме себя, но в стычке участвовали конные и вооруженные люди, и хотя китайский опыт, конечно, помог ему упасть не сразу, а перед этим нанести массу повреждений противникам, шансов победить у него не было. «А ведь это Яков Брюс придумал лучевую планировку Москвы», – некстати подумал Винсент с ранее незнакомой ему гордостью за предков, падая на залитый кровью снег. Он поднял глаза в черное небо с летящими иглами снежинок и увидел там уже знакомое девичье лицо в обрамлении шелковых локонов, переплетенных лентами и жемчугом. «Надо же, – подумал он с удивлением, – вот так и умру, ничего толком не узнав».

Потом Ратленд вернулся мыслями на землю и увидел странное: ту же зимнюю Трубную, сильно перестроенную, но всегда узнаваемую, заполненную моторизованными экипажами, похожими на те, что он иногда встречал в Европе – их выпускали люди с фамилиями Даймлер, Майбах и Бенц[85], но… так много? Сейчас, здесь, в зимней Москве девятьсот пятого года? Он успел увидеть: из одного экипажа выбежал молодой человек, и губы его тряслись. Прямо из-под колес другого несущегося по ледяной мостовой авто молодой человек этот выхватил ребенка в рыжей шапочке, что-то закричал, но его никто не услышал – кричали все. Молодой человек уложил ребенка на заднее сиденье в свой экипаж и сорвался с места.

«Хорошо, что у меня больше нет опиума, – успел подумать Винсент, и экипажи исчезли. – А как ты будешь справляться с…» – но вникнуть в проблему подробнее он не успел, потому что все те боли, которые накинулись на него, оттягивали внимание каждая на себя. В удивлении он понял, что справляться со всеми ними вместе гораздо проще, чем с каждой по отдельности. Понять, что было в нем сломано, что прострелено и что рассечено, не было возможности, понять, кого он утащил с собой, тоже. Но самым удивительным оказалось то, что внезапно обострившимся зрением, какое открывалось у него только в кромешной тьме, он увидел в крытом экипаже на другом углу Цветного бульвара двух людей, смотревших на него с напряженным вниманием. Ближе к окну располагался любитель итальянской оперы действительный статский советник Глебов, а за ним густобородый господин, имя которого, вспомнив, он даже произнес вслух, чтобы понять, способен еще говорить или нет. То был Антонио Августо Карвальо Монтейро[86], хозяин «герметического» поместья Кинта де Регалейра, один из тех людей в португальской Синтре, что так любили надевать маски и кого Амадея дель Соль называла «они». Дождавшись, что Ратленд двинулся, Глебов понял, что он жив, и повернул голову вбок. Тут Винсент увидел, что к нему направляется очередной конник, быстро набирающий скорость, а на Цветном, дождавшись другого знака, опустился на колено и прицелился в него из револьвера незаметнейшего вида человек в тужурке и фуражке.

«Рано, – почему-то подумал Ратленд с неожиданным гибельным восторгом, – не сейчас еще». Он кое-как поднялся, прислонился к стене дома Внукова[87], а потом сделал то, что надо было сделать с самого начала – когда он не пошел домой, а ввязался в бойню, – глубоко вдохнул холодный воздух, стянул перчатки и, развернув ладони к центру площади, наконец, отпустил на свободу настоящую музыку: ту, что все эти долгие годы мучительно билась внутри него, а вырывалась так редко.

Хор Вселенной ударил по Трубной, как бомба. Площадь и бульвары накрыла тьма и тишина, пока звуки, из которых прядут мир, длинные духовые, скрипичные, струнные, клавишные аккорды созидания проникали меж кладок, клеток и мыслей, разделяя их на части, хрустально и безжалостно расклинивая фальшь. Никого не было, только бесконечная музыка, надвигающаяся необоримой грядой, и бегущая перед нею, подобрав юбки, Война.

Только какой-то высокий и, кажется, нагой человек показался в центре площади прямо из земли, там, где в глубине, далеко под мостовой, в своем трубном русле тихо несла к Кремлю уставшие воды Неглинка, и удовлетворенно кивнул. Но в голове у Винсента было холодно и больно, почти как всегда, а теперь добавилась гулкая пустота, и в наличии на снегу голого человека он до конца уверен не был. Он не помнил, как дошел свои «полтора шага» до Крапивенского переулка и почему по дороге не истек кровью. Похоже, мадемуазель Мари была права: когда говорят пушки, музы умолкают. По крайней мере, музыка в нем наконец смолкла, и он с некоторым даже облегчением решил, что навсегда.

* * *

Последнего он встретил на дороге. Дорога тянулась меж заливными полями, как жилка на зеленом листе, сколько хватало глаз, и только редкими желтыми мушками были раскиданы по этому листу соломенные шляпы крестьян. Три четверти времени рис растет «в руке рисовода», поэтому работникам в поле было не до происходящего на дороге. Что рису от того, что по дороге едет всадник, а навстречу ему другой? Что с того, что съехавшись на расстояние, когда человеческий глаз начинает видеть и узнавать черты, оба всадника остановились? Один узнал другого с удовлетворением, как будто долго его искал. Второй узнал первого с ужасом и недоверием, как кого-то, кого не думаешь встретить никогда, потому что ты сделал все, чтобы его не было. Что с того, что посреди этого идиллического трудолюбивого пейзажа, полного воды, зеленых ростков и мирных людей, прозвучал выстрел, и второй, тот, что узнал первого без удовлетворения, закричал, упал с дернувшейся лошади и схватился за колено? Что с того, что тот, кто выстрелил, спешился, ударом ноги в висок лишил подстреленного сознания, связал, перекинул через лошадь и неторопливо удалился со своей добычей куда-то за горизонт – туда, где зеленела бамбуковая роща? Все это неважно для риса.

Через сутки первый всадник передал второго в управу в состоянии, к которому штатный уездный палач уже не мог добавить ничего интересного, а лишь по велению местных властей исполнил традиционную казнь лин-чи, куда менее гуманную, чем мог бы подумать пожелавший узнать в этом колесование европеец: отрезал от «второго» – ихэтуаня и преступника – тысячу кусочков.

Первый всадник стоял в толпе на площади и смотрел, как умирает последний ихэтуань. Он очень хорошо запомнил его глаза – не черные, как у большинства китайцев, а карие, с тягучими желтыми искрами, как тигровый глаз, и теперь смотрел в эти глаза без удовольствия, просто отдавая старый долг. Дождавшись, пока искры потухнут, первый всадник уронил на землю белую камелию и отправился в Кантон, чтобы отплыть в Макао.

Первым или вторым всадником был Винсент Ратленд?.. Сейчас, прислонившись к бесконечной стене Петровского монастыря в Крапивенском переулке и глядя на «свой» дом, он бы не поручился. «Нет, – сказал ему рассудительный Винсент, – это ты, ты был первым, все остальное тебе кажется, потому что тебе отлилось сейчас за твои зверства. Не сполна, так – чуть-чуть. И правильно. Пора браться за ум. Если тебе не выдали сна, не спи. Если в голове колется лед, значит, так надо, и даже хорошо, что кончился опиум. Если ты видишь будущее и чувствуешь прошлое, делай с этим что-нибудь полезное. И перестань уже лезть во все плохо лежащие революции».

Он смотрел на Пряничный дом Патриаршего подворья и видел, что его нет. Исчезла мрачно-веселая черная и красная фигурная кладка, окна были мертвы и, кажется, даже выбиты, колкий снег гулял в них, привольно влетая и вылетая в рамы, хлопая дверями, завихряясь куда-то вверх, вверх, где… росла к облакам, прямо на глазах, все выше и выше, будто протыкая черные, прошитые снегом московские ночные небеса еще более черная, чем ночь, башня-сталагмит. Сначала мозг Винсента ухватился за слово «башня», он подумал, что слишком многое произошло в эти два дня, и большая кровопотеря, и, наверное, ноги вынесли его к Сухаревой, а не домой… Какое «домой», почему он называет это место «домом»? Вот его дом – этот вертикальный черный камень, башня из базальта, не из слоновой кости.

«Встань и иди», – сказал себе Винсент, вытирая кровь со скулы. Он знал, куда попадет на этот раз, если войдет в башню.

Он оставлял в Москве 1905 года многое, гораздо больше, чем в Китае или Португалии. Приставку к фамилии: маэстро Ратленд больше не был маэстро. Саму фамилию – ее ведь дала ему Агнес. Бывший маэстро полагал, что мать дала ему какое-то другое имя, настоящее, а фамилии отца по-прежнему не знал. Он оставил здесь «ту музыку» и второй, последний рояль. Здесь оставалась его способность погружаться в сон и пустой изумруд – прямо у стены Петровского монастыря, на снегу. При нем были две книги и отцовский стилет с треугольным лезвием, о происхождении которого ему еще предстояло узнать. Тогда он вошел в башню и остался в ней навсегда, а о музыке даже не вспомнил.

* * *

«Переулок Изумрудной скрижали», – аккуратно вывела скрипучим гусиным пером на рукописной карте Москвы подтянутая дама в черном вдовьем одеянии и вуалетке с мушками. И зелеными чернилами нарисовала на карте большой изумруд в форме грецкого ореха.

## 16. Укажите мне дорогу

> «У меня всегда спрашивают дорогу. Спрашивали в Англии и в Америке… интересно почему. Не такое уж у меня и «простое открытое лицо». Сам я повсюду чувствую себя приезжим, в мире всего-то два-три места, по которым я ходил, практически закрыв глаза, глядя в свои каждодневные мысли, обдумывая диплом, статью или мечтая о других дорогах. Мои московские места: Арбат, Неглинка, Рождественка, Трубная, обе Дмитровки, Петровка, бульвары и Моховая, – то, что я называю “своим”. Там я не удивлялся, когда кто-нибудь спрашивал, как пройти на Маросейку или где находится Петровский монастырь. Но в Оксфорде? ВОксфорде, по которому я ходил, боясь слишком тяжело наступать на эти камни и с благоговением читая на них “Dominus. Custodiat. Introitum. Tuum: Et. Exitum. Tuum”[88], – откуда мне было знать, где там находятся “Все души”? Мне бы понять, где моя, Мити Дикого, заблудшая душа».

> Из Митиного блокнота

Посетителю было двадцать лет; люди приходят в Оксфорд и позже. Этого, впрочем, «позже» не устраивало. Он вообще производил впечатление человека, который не испытывал особого благоговения перед древним Бычьим Бродом[89] и не собирался запинаться и бледнеть перед лицом его выбеленных до кости камней. Ректор Линкольн-колледжа профессор Уильям Мэрри выслушал предложение со вниманием. Молодой человек не хотел терять время и просил принять у него соответствующие экзамены, чтобы поступить в магистратуру по специальности «История искусств». «Мне поздно учиться с ровесниками», – странно сформулировал он. Первый семестр миновал, и курс для него начинался на полгода позже. Шел конец декабря, через два дня вступало в права Рождество. Особый случай?

Молодой человек собирался должным образом компенсировать пропущенные четыре с половиной года последовательного обучения в Оксфорде и вообще все, что колледж счел бы нужным компенсировать в его (не таком сложном, как он считал) случае. Финансовую сторону дела специально не подчеркивал, было совершенно ясно, что этот вопрос его не волнует.

В университете Оксфорда тридцать девять колледжей. Известно, что заведение это, образованное в конце одиннадцатого века, в основном интересовалось теологией, вот и Линкольн-колледж, отросток Оксфорда с историей в без малого полтысячи лет, основал Ричард Флеминг, епископ Линкольна, назвавший свое детище «Колледжем Святой Девы Марии и Всех Святых». Поначалу Линкольн собирался быть «школой для истинных учеников, защищающих тайны Писания от невежд, своими свиными рылами оскверняющих его святые жемчуга», – так пышно и неполиткорректно выразился основатель, борясь с учением Джона Виклифа, первого английского протестанта и переводчика Библии. Таким образом, специализация колледжа позволила посетителю заявить, что он получил приличное католическое образование, и претендовать на дальнейшее обучение с прыжком через собственно университетские годы. Ректору же молодой человек сообщил, что выбрал Линкольн по причине упоительной архитектуры его библиотеки, потому что любит витражи и потому что геральдические цвета колледжа – самые приятные для глаза («оксфордский синий» и небесно-голубой). Как видим, то была достаточно свободная беседа.

В широком рукаве официальной мантии Уильяма Мэрри имелись определенные козыри. Сообщив, что перед допуском к экзаменам администрация колледжа должна рассмотреть прошение о зачислении, он назначил через две недели вторую встречу, попросив представить к этому сроку два академических труда – по ренессансному искусству и по собственному выбору соискателя. Соискатель не имел ничего против.

Пока тянулась последняя веселая неделя Адвента[90], профессор Мэрри не дремал. Был он широко образован, свободно владел латынью, был великолепным оратором, занимался классической литературой – то есть Гомером и Аристофаном, и очень живо интересовался всем, что касалось жизни вверенного ему колледжа, да и университета в целом. Поэтому, помучившись не дающим ему покоя сознанием, что он где-то уже видел лицо соискателя, он соотнес посетителя с не столь давними газетными заголовками и даже разозлился, что не узнал его сразу. Почему же он переключается на историю искусств, когда в соседнем Пемброкском колледже существует полноценное отделение органного мастерства? Куда он подевал свой легендарный оркестр, набранный на территории от Японии до Монако? Да не один оркестр, два! Не так уж и далеко эта Россия, чтоб не доходили из нее вести. Ректор пошел в фонотеку, располагавшую пластинками Ратленд-оркестра с фрагментами I Due Giovanni и с записями симфонической музыки.

«Что, – подумал Мэрри, – испугался взыскательной британской публики?» Тут он остановился, вспомнив, что парижская и венская публика ничуть не менее взыскательны, да и петербуржская, говорят, знает в музыке толк. Тогда он достал еще одну запись оркестра, возглавлявшегося соискателем, и прослушал Sinfonia Don Giovanni Моцарта в исполнении европейского состава оркестра, а потом – увертюру и интермеццо из «Двух Джованни» самого маэстро Ратленда, записанные уже с русскими музыкантами.

Прослушав всё, профессор Мэрри встал и немного походил по комнате, теребя себя за бороду (жена его не одобряла этой привычки, и поэтому он делал так, только когда оставался один и был в состоянии некой ажитации). Пластинки были выбраны произвольно, но уже сами названия показали ему то, чего дотоле никто не видел, – ироническую перекличку с Моцартом и разговор с ним на равных. Ректор не стал думать об открытии слишком долго, чтобы не будить лиха. В конце концов, какое ему дело, почему Ратленд, композитор, дирижер и органист, решил бросить музыку и заняться историей искусств? Истории за ним тянулись темные, но разбираться в них Мэрри было недосуг. Тут маячили тайны, к которым не был причастен ректор. Но были другие люди – люди, причастные тайн.

Тогда профессор отправился за подшивкой «Таймс», нашел ее, тщательно изучил колонку «Культурная жизнь» и наконец нашел, что искал. Статью написал ныне знаменитый Артур Фокс-Стрэнджуэйс (профессор Мэрри неплохо помнил этого студента по родному Баллиол-колледжу[91]), в основном занимавшийся музыкой Индостана и приехавший в Россию весной 1905-го с другими целями. Однако в России он написал о Ратленде – неожиданно страстно.

> Rutland the Shakespeare[92]

> The author of this attended a concerto of the Rutland Orchestra when its leader had already conquered both Russian capitals with his music. One must admit that one traveled to the Conservatory of St Petersburg with more than a sceptical seed in soul: the conductor was young, the Orchestra less than a year old; the ado around the new name was too great and the rumours far too silly to be believed. Sensation and true talent far rarer go hand in hand than is thought.

> We shall on purpose omit here the name of the particular piece that was played, though maestro Rutland’s Orchestra even in Russia turned out to be international. What mattered, rather, was that one heard a different orchestra. The reader may well cringe at this and say, ‘Different? Why all ensembles must by the author’s witty definition be different’. And the esteemed reader would be wrong: true, all orchestras play similarly when they play well, but Rutland’s Russian orchestra did not play well…

> Yes, to say that this group of musicians merely “played well” would be unfair, for it is not a specific musical piece that emanates from the Rutland Orchestra but its absolute. These masters of keys, bows and winds do not simply render Beethoven or Mozart; they do not invite you to interpret a score with them, but instead hold you by the scruff of the neck and force you into the painfully beautiful and awesome sanctuary of universal Harmony; and lo, the spectators together with the orchestra breathe – or not – at the wave of the conductor’s wand.

> However, the audience was not “as one body” with the orchestra and the conductor, because there was no audience; no orchestra; and no conductor – there was nothing, because nothing was permitted to occupy that space but music.

> And at a certain point, having understood this, one rebelled. You may well ask why – why fight epiphany, why not enjoy a unique experience but dissect it into parts? Because the duty to the reader, and to the work of musical criticism, moved your correspondent above all else. So therefore, having gained back the sight, he not only listened, but watched. What did he see? The conductor.

> Maestro is a discovery in its own right. All that was being done that evening was done by him: he extracted the music from the heart fibres of the world and gave it to the orchestra, and through the orchestra to the readers. Besides, one understood after a while that he could not have been quite as young as he seemed: a twenty-year-old can’t have had enough experience in life or music to conduct so the Symphony No. 5 (your correspondent’s tongue has slipped) – and so one must adjust one’s perception of the maestro. He must be much, much older. And though you may do well at this stage to suspect your correspondent of excessive and lasting exposure to Oriental mysticism, at least have the goodness to believe him when he says: he has listened to many an extraordinary orchestra of Europe and yet he was conceited enough to avoid listening to the Rutland Orchestra while they still toured inside the realm of Roman Empire. Well, partaking of it in Russia was even more interesting.

> Maestro Rutland behind his conductor’s stand puts one in the mind of a black lightning. His manner is unaffected, as one might expect of his age, and unhindered. He is precise and free, and it is doubly surprising: the conductor, you see, does not have the much-craved freedom of rehearsing at home. Apianist can play Fu#r Elise in the quiet of his house as many as a thousand times, whilst the conductor, to work, must every time go out to the orchestra. And if the reader suspects that an orchestra musician can be easily deceived by specious wand-waving, he is deeply wrong. A musician sees the orchestra leader for what he is already when the latter is only walking to his podium – and so the body that is the orchestra is only willing to obey a decent head. Our body surrendered itself to the orchestrator’s will entirely.

> Maestro does not only have an English name. He also speaks King’s English as if he grew up in Britain, but I chose not to ask him about that: Rutland’s past is quite unexplored, and your correspondent was there for the music, not mysteries. And the maestro confirmed his reluctance to discuss himself – for reasons of its being dull – and about the orchestra’s pursuits he only told me that those were known full well to music lovers, and there was scarcely anything he’d want to add: the music was to be played and listened to, not talked about. ‘Why Russia?’ I asked. ‘A lot of interesting things are going to happen here soon,’ he responded. ‘Why not discuss music, still?’ I persisted. ‘There are no secrets,’ he said good-humouredly, ‘here are the notes, there the instruments, there the scores. Everything else is here,’ he pointed to his head. ‘As for the dexterity of the performers, that comes and goes,’ he continued, surprising one with the uncharacteristic absence of piety to his profession. ‘The true value lies in the musical material,’ Rutland said, ‘Bach or, say, Russian Tchaikovsky are valuable, not those who perform them. We are all mere… transport.’

> The unexpected word was surprising. Transport? ‘Yes,’ said the maestro, ‘musicians are like readers of text, or actors. Shakespeare and Corneille are important, but not Mademoiselle Rachel or Mikhail Shchepkin, much as I may respect and admire them.’ ‘And you?’ I insisted. ‘I?’ here the maestro, for the first time throughout the discussion, it seemed, smiled thoughtfully. ‘I am a teacher of both listeners and… readers.’ ‘What about interpretations, ideas, renditions, readings?’ Here the author of this stuttered because he saw he was being ensnared in his interlocutor’s own philosophy. ‘Please, Mr Your Correspondent,’ said the maestro with some emphasis, ‘the author already has all that. Do you understand?’

> Your correspondent did, and yet I had a persistent feeling that, in some uncanny manner, it was the conductor in front of me who was the true author of the music that had been played, not Mozart or Beethoven. And, reflecting on his surname, I suddenly thought back to the now-famous Roger Manners, fifth Earl of Rutland, the King’s ambassador to Elsinore and school-mate of Rosencrantz and Guildenstern, whom some of the more sensationally-inclined heads now believe to have penned Hamlet. ‘The author has all that,’ says maestro Rutland? Very well. One understands.”

A. H. Fox-Strangways for The Times; April 1905[93]

Колонку снабдили рисунком дирижирующего Ратленда. Художник выполнил его пером, и Мэрри долго всматривался в острые, резкие чернильные линии, как будто подсознательно ожидая услышать хотя бы отголосок той музыки, что так поразила Артура Фокса-С. И он услышал ее.


* * *

Спустя неделю ректор отложил на край стола два эссе, представленные соискателем; одно было написано иероглифами (работа по выбору), а второе на латыни (работа о Джорджоне и обстоятельствах создания им не сохранившегося портрета венецианского дожа Агостино Барбариго[94]). Недолго посмотрев на посетителя, он спросил напрямик:

– Почему вы оставили музыку, мистер Ратленд?

Сидящий в кресле соискатель ничуть не удивился раскрытию своего несложного инкогнито и, слегка разведя руками, снова свел пальцы вместе.

– Она сама оставила меня, профессор, а удерживать уходящих я не умею.

Мэрри нахмурился:

– Я не понимаю. Вы потеряли слух? Этого не может быть.

– Вы правы. В отличие от Бетховена, я не пользуюсь в беседе с вами диалогическими тетрадками[95] и могу поклясться, что не читаю вашу речь по губам. Слух остался при мне.

– Вы просто решили сменить сферу приложения усилий?

– Я просто получил травму, – ответил бывший музыкант с таким бесконечным равнодушием, что по коже у ректора пробежали безнадежные мурашки. – А сфера… вы правы. Сфера приложения усилий у всех нас одна, надо просто иногда менять точки опоры. – Тут бывший маэстро вежливо улыбнулся.

Ректор подумал: «Хорош, ничего не скажешь. Посмотрим, как вы будете учиться, маэстро. И чему». Он улыбнулся мистеру Ратленду в ответ.

## 17. Совет Торн: переезд

Наверное, части наших читателей представляется, что если в определенный момент жизни человек достигает Оксфорда, этого вполне достаточно. По крайней мере, автору так кажется с удручающей постоянностью. Этот хрестоматийный ученый городок представляется ему благословенной заводью, прибыв в которую можно вытянуть ноги перед камином, откинуться на спинку кресла, с удовлетворением оглядеть перекинутую через спинку другого кресла широкую мантию и лежащую на краю стола магистерскую шапочку с кисточкой и больше уже никуда не спешить.

Можно написать эпопею о маленьких существах с большими мохнатыми ногами, о кольцах, волшебниках, ужасе глубин, эльфах и гномах. Это сделает здесь через двадцать лет знаменитый на весь мир профессор-филолог. Можно сочинять книги для детей – о львах, колдуньях, платяных шкафах и принцах с морскими именами. Это сделает здесь через пятьдесят лет лишь чуть менее знаменитый друг профессора-филолога, профессор-литературовед. Почему бы нет? Ведь за сорок лет до описываемых событий служивший здесь священником математик уже написал для одной девочки абсурдную сказку с кроликами, шляпниками, котами, фламинго, зеркалами и висящими в воздухе улыбками[96].

Древний Оксфорд, эта тихая гавань, был идеальным портом, из которого воображение с готовностью пускалось в плавание, направляясь в несуществующие страны и края, как бы они ни назывались.

А между тем снаружи Оксфорд зачастую хотелось видеть иначе. Слишком уж хорош был этот мир ректоров, профессоров, членов ученого совета, называемых несерьезным словом fellows[97], и студентов. Слишком спокоен. Просто невозможно, чтобы тихие воды этой заводи не скрывали каких-нибудь драм, чтобы кто-нибудь кого-нибудь не убивал в длинных коридорах или не сговаривался с кем-нибудь за толстыми стенами. С другой стороны, опутывать настоящих людей и настоящие колледжи беллетристическими паутинами было не совсем красиво, поэтому целому ряду авторов – как ин-, так и аутсайдеров, – приходилось придумывать новые колледжи (всего несколько десятков; то есть Оксфорд виртуальный, если бы кому-нибудь пришло в голову составить все эти вымышленные дома вместе, по размерам превзошел бы Оксфорд настоящий), чтобы фантазировать смелее. И чтобы не было страшно, что настоящие ректоры, профессора, студенты и fellows, возмутившись разгулом авторской фантазии, скажут: «Да у нас в Св. Магдалине такого отродясь не случалось!» И действительно, зачем выдумывать что-либо для Св. Магдалины, где учился, скажем, Оскар Уайльд, уже придумавший лучшее, что могло случиться с этим колледжем, – знаменитый листочек тезисов об искусстве? Изысканный Оскар отучился в Оксфорде за несколько десятков лет до описываемых событий, а в 1900 году, когда в Китае бушевали ихэтуани, а мир переваливал из века в век, умер в Париже, сражаясь с пневмонией и своими обоями[98]. «Всякое искусство совершенно бесполезно». Точка.

Мы же не станем размышлять о пользе искусства, а перейдем к одному интересному обществу, гнездившемуся в Оксфорде наряду с множественными дискуссионными кружками, спортивными клубами, театральными студиями и прочая, и прочая. Речь пойдет о совете Торн[99].

Обратим свой взгляд к величественному колледжу – коллегии Всех Душ в Оксфорде. Перед коллегией была поставлена задача помнить о душах всех усопших верных («Commemoratio omnium fidelium defunctorum»).

В 1658 году сэр Кристофер Рен, известный архитектор пятого собора Святого Петра в Лондоне, сконструировал для колледжа солнечные часы, которые разместили на южном фасаде часовни Всех Душ. Точность этих часов был столь высока, что не только обыватели, но и часовщики сверяли ход своей продукции по детищу сэра Рена. Через двести лет часовня, ключевая постройка колледжа, пережила десятилетнюю переделку в готическом стиле, и часы перенесли на новое место, разместив напротив библиотеки Кодрингтона. Решение вызвало недовольство до такой степени сильное, что оно, не потеряв в накале, прокатилось через столетие и нанесло удар уже в 2006 году. В этот год бывший член колледжа профессор Джон Симмонс завещал alma mater часть своего немалого состояния при условии, что колледж вернет часы сэра Рена на освященное историей место. Богатые и заносчивые Души, для приличия задумавшись, отказались.

Происшествие девятнадцатого века имело под собою серьезное основание: в 1870-х годах в All Souls[100] переехал наименее известный тайный совет Европы – совет Торн. В викторианской Англии состав его выглядел неординарно: не все его члены были британцами, а председательствовал в нем и вовсе француз, носивший странную и… ненастоящую фамилию де Катедраль.

Человек, называвшийся так, был последним настоящим алхимиком Нового Времени. Он основал Совет (вернее, видоизменил более старую организацию, о которой мы еще поговорим) и бессменно возглавлял свое детище. На момент передислокации совета в Оксфорд мэтр де Катедраль выглядел лет на сорок, но истинный свой возраст не афишировал. В сущности, и национальную принадлежность этого странного человека приходилось принимать на веру: его английский был столь же безупречен, сколь французский и разговорная латынь, одевался он с изысканным консерватизмом и, подобно всем островитянам, вежливо уходил от попыток перевести разговор в плоскости, с которых хоть отдаленно виднелись берега его inner sancta[101]. Де Катедраль был не из тех печальных искателей скрытых истин, что в этих поисках с радостным удивлением открывают себя, следуя юнгианскому принципу индивидуации. Он был алхимиком традиционным, построил своими руками не один атанор[102] и прекрасно знал, что научный метод познания, по распространенному заблуждению переломивший алхимии хребет, на самом деле объединился с нею в сакральный и нерушимый союз. Знал он и о других вещах, и это знание не давало ему покоя. Поэтому он создал совет Торн, снабдил его минимально необходимой таинственной атрибутикой и пригласил к сотрудничеству людей, которые могли помочь искать ответы.

Помимо самого мэтра в совет входило много замечательных персонажей. Вернее, они втекали и вытекали прочь, как бывает со многими предприятиями, в которых идее по-настоящему предан лишь один человек. Де Катедраль лишь терпеливо копил выводы, делал пометки на полях странных книг, считывал с астролябии положения звезд (хотя знал о несовершенстве этого инструмента) и наблюдал в телескоп сумрак мира.

Нашей истории, имевшей место в 1905–1906 годах по Рождеству Христову, предшествовал следующий эпистолярный обмен. В 1869 году де Катедраль написал письмо ректору колледжа Всех Душ и по совместительству вице-канцлеру Оксфорда Фрэнсису Лейтону:

> My dear Leighton:

> I trust you are keeping well and your office is flourishing. Since our last hasty exchange I have uncovered much that I considered altogether lost. Hence I must confess (with some alarm but not entirely without pleasant agitation) that my pursuit of Knowledge can no longer be contained in Paris. Some of the sources vital for my research must be – as I have now ascertained beyond doubt – located across la Manche.

> I will therefore need to intrude upon your hospitality as previously discussed, and for an indefinite term, unless, of course, you are fettered by Commitments that must needs force you to disavow our prior Arrangement. In hopes that this is not so I remain, my dear fellow,

> Your servant

> E. de Cathédrale

> P.S. Please see to it that the Sun Clock is removed. – E. dC[103]

Из повелительного постскриптума видно: де Катедраль не сомневался, что ректор пойдет ему навстречу. Ответ был таков:

> My dear Friend,

> That I should forsake our Agreement is, indeed, quite unthinkable. I would invite you to come at once, but before you do so, restoration works must be completed. Please be assured that thereafter you will have the Chamber of Thorn entirely to you. Your lodgings will be as agreed before, I will also endeavour to have Sir Wren’s clock removed from its current position.

> Your faithful ally

> F. Knyvett Leighton

> Warden, All Souls[104]

Отступление о колледже Всех Душ, палате Торн и ее руководителе, а потом и о часах было сделано здесь неспроста. Когда Винсент Ратленд приступил к выполнению программы магистратуры, так и продолжая вести две темы – искусство ренессансной Венеции (точнее, его прерывистую связь с Римом и Флоренцией) и изобразительную традицию китайской тантры, в Оксфорде по-прежнему обретались совет Торн и его глава мэтр де Катедраль, переселившийся туда после 1870 года.

Мэтру уже давно было не сорок лет, но ни один человек в здравом уме не дал бы ему, скажем… семидесяти пяти. Когда ректор Линкольна Уильям Уолтер Мэрри, изучавший смутное прошлое маэстро Ратленда, подумал о том, что неподалеку находятся люди, «причастные тайн», он имел в виду де Катедраля и его Совет. Поэтому в 1906 году, когда Винсент Ратленд успешно перешел на второй год магистратуры и его ожидало увлекательное английское лето, на свет появилось следующее письмо в этой истории. Приведем его здесь.

> Dearest maître:

> A lot of time has gone by since we spoke in the theatre and you lamented the lack of fresh blood in your Council, and here, lo, Providence brings a man to me who can clearly be of interest to you. The aspirant is very capable and has left behind a successful career in music. In addition to a number of European languages he is also fluent in Chinese. During the semester he performed brilliantly, and I do not doubt that his abilities will inevitably be manifested in some very active pursuits. It is to channel that manifestation that, for the Council of which you are a head, I recommend Rutland – as a pupil and as a weapon.

> Yours sincerely,

> W. W. Merry

> Rector, Lincoln College

> Oxford University[105]

Ответ последовал быстро:

> Dear William,

> Thank you for your kind letter. I have made some inquiries and judged that your recommendation is of the highest value. I can most certainly make use of your young man. I will find him myself.

> Your friend always,

> E. dC.[106]

## 18. Ратленд и Все Души

Люди связаны с людьми. Даже нынешние, не сбивающиеся в стаи и племена среди лесов и саванн. Люди цепляются к людям, сначала невидимыми узами родства, крови и крова, а позже – порой более прочными, хотя столь же невидимыми узами любви, дружбы и такой странной вещи, как привязанность. Люди привыкают к людям, как привыкают к домам, улицам, стенам и городам, к своей речи. Другие делаются их частью, им необходимо их слышать, видеть, осязать, знать, что они рядом. В этом человеческое. Человеку чего-то не хватает между землей, на которую он опирается ногами, и небом, в которое упирается его голова, если рядом нет другого человека. Того, кого он любит. Кто его интересует. Кого интересует он.

Оглядываясь на два десятка лет жизни Винсента Ратленда, автор вынужден признать, что банальное общее место, изложенное в предыдущем абзаце, не имело никакого отношения к нашему герою. Может быть, все было бы иначе, родись он в нормальной семье и располагай родителями, хотя бы матерью, чтобы вместе с материнским молоком в него вошла любовь – умение любви – и к матери, и к другим близким людям. Может быть, он полюбил бы бабушку, как Лермонтов, или няню, как Пушкин, брата, как Черепанов (любой), или сестру, как какая-нибудь из Бронте.

История не знает условного наклонения, и мы можем дедуцировать из монастырского прошлого Ратленда, что никаких привязанностей среди детей и взрослых у него не возникло – у него единственного из воспитанников Святого Валента, по долгу приютского детства привязывавшихся к монахиням, к воспитателям и друг к другу. Читатель, наверное, давно уже нетерпеливо треплет эту страницу, задавая вопрос: «А как же Агнес?» Вот вам и няня, и материнская фигура, и сестринская. Он защищал ее, рискуя жизнью, устроил ее судьбу и так страшно мстил за нее, в столь юном возрасте взяв на душу грех насилия и убийства. Не за себя же мстил – за Агнес.

Да, Винсент был привязан к Агнес, а она к нему. Он защищал ее от всего, в чем видел опасность, – от нерадивых учеников до ихэтуаней, а она спасла его в первый же день жизни и помогла уцелеть в монастыре, где он оказался один на один с музыкой, еще более убийственной, чем боксеры. Но что-то помешало нашему герою не только уехать из Китая вместе с Агнес, но и сразу по прибытии в Европу начать ее искать. Автору кажется, что неспроста: Винсент оставил в прошлом детскую зависимость и страшную сцену в монастырском саду, решил, что Агнес ему уже не нужна, а он не нужен Агнес, потому что он уже не был мальчиком, а она… ей тоже надо было оставить в прошлом монастырь и Китай. Поэтому, лишь хорошенько обосновавшись в Оксфорде (с его опытом врастания в новые места это произошло очень быстро), он решил, что настала пора проведать Агнес, и поехал в ее родное графство Ратленд. Но не нашел ее там.

Винсент вообще с огромным интересом исследовал Англию, язык которой оказался для него родным. В Святом Валенте вокруг него было много родных языков – пекинки происходили из разных стран, но между собой говорили по-французски. Французский был основным языком преподавания, латынь – одним из основных предметов и языком письменного общения, а по-английски со своим воспитанником говорила Агнес, единственная англичанка в монастыре. Поэтому наш герой, еще в Китае прочитавший об Англии все возможное и наслушавшийся от Агнес рассказов о родине, чувствовал себя на Острове своим. Почти. В Англии тридцать девять графств, столько же, сколько колледжей в Оксфорде, а Ратленд – самое маленькое историческое графство в Англии, даже девиз его («multum in parvo», «многое в малом») говорит об этом.

Винсент знал, где живет Агнес в графстве Ратленд. Родной ее городок Окем славится старейшим в Англии отдельно стоящим замковым залом – это все, что осталось от Окемского замка. Здание построили в двенадцатом веке, и обитал в нем кузнец самого Вильгельма Завоевателя. С тех самых времен сохранилась традиция, чтобы каждый владетель Ратленда, приезжающий в Окем, преподносил замку подкову. Более двухсот подков так и висят с тех пор по стенам окемского зала… но важно нам совершенно другое. В тот прекрасный июньский день, когда мэтр Э. де Катедраль остановил пролетку на улице Бомон возле дома номер24, где жил будущий магистр Ратленд, указанный будущий магистр беседовал с аккуратной седовласой леди перед домом номер пять на улице Ньюмаркет в городе Окем. Он спрашивал что-то туристическое о замке, зале, подковах и о дороге к здешней гостинице, а она охотно отвечала. Из разговора стало ясно, что у женщины есть муж (труженик почты), старшая дочь (приказчица в искомой гостинице «Двести подков»), младший сын (оболтус закончил школу и занимается неизвестно чем) и гордость родителей – средняя дочь. Она аккуратно пишет им из далекого Китая и когда-нибудь обязательно вернется, но она монахиня, и обеты сильнее дочернего долга.

Значит, Агнес не вернулась. Но если она слала родителям мистификаторские письма, она была жива. Почему она не поехала домой? Неужели так и не справилась со стыдом, со своей травмой? Не знала, что сказать родителям?

Винсент поблагодарил пожилую леди и откланялся. Пожилая леди долго смотрела ему вслед, качая головой: вежливый молодой господин не пошел в «Двести подков». На душе у нее сделалось неспокойно и, вернувшись в дом, она села за внеочередное письмо. Странно. Агнес так хорошо рассказывала о Святом Валенте, о переезде в Нанкин, о том, как гладко пошли там дела (само провидение уберегло их от ужасного бунта!), подробно спрашивала о домашних… Однако, получая материнские письма, она почему-то реагировала на маленькие новости из родного дома слишком расплывчато. Как будто мать писала в пустоту. Мать писала в пустоту.

* * *

Когда уже ближе к ночи Винсент явился домой, его ожидала записка, подсунутая под дверь квартирной хозяйкой:

> Dear Mister Rutland!

> An Imposing Gentleman paid You a visit and was Much Displeased that you weren’t at home Waiting for him all daye long and I wager also nighte. I told him that I was not Rutland’s Keeper and that You were a young man and were wont to Study and Amuse yourself as much as you liked. With that the Gentleman grew even more Displeased and left his Imposing Card and ordered that I should inform you that You go to him at once as soon as you are back, so please as soon as you are back go to him At Once. The Card is enc., I have not understood in it much.

> With the kindest of feelings

> Your land lady Fiona Tydlebee

> P.S. I feel I have to tell you what our Cromwell had done! He sat on the doorstep in front of your Door and would not let in either me or the Imposing Gentleman, and I will have you know that the accursed Anymal is a true spawne of hell, why I mean of course Cromwell and not the Gentleman. But only three days ago he, that is Cromwell, almost maimed Marjorie Clamsford’s three-year old brindle Great Dane, and Thowe you might say that Danes have long become a Decorative Breede, it is true that our iron fighter Cromwell is the true lord of the Beaumont street and the directest descendant of Kinge Richard Lyonheart’s favourite Cat who was borne in the very House where I am writing to you this unworthy note, to which I will say thus…[107]

Не будем утомлять читателя продолжением письма, потому что оно не имеет никакого отношения к повествованию. Мистер Ратленд сочувственно кивнул «стальному бойцу», зашедшему проведать его на сон грядущий перед предстоящей ночной прогулкой по улице Бомон, и выдал ему за беспокойство белый шелковый галстук-бабочку (тщательно завязав фрачным узлом, чтобы коту было удобнее играть). Затем квартирант миссис Тидлби принялся с интересом разглядывать визитку таинственного посетителя. На ней значилось только:

> All Souls

> E. de Cathedrale

> Adeptus[108][109]

«Вот так-так, – уважительно подумал Винсент, переворачивая матовый прямоугольник. – Де Катедраль собственной персоной и его алхимическая визитка. Неужели на обратной стороне не загорится Mene. Tekel. Upharsin[110] или по крайней мере Aleph?[111] Что могло понадобиться ему от скромного еще даже не магистра искусств?» Однако скромному немагистру было велено «идти, как вернется», поэтому, переодевшись и потерев левое запястье, которое с привычной периодичностью немело после удачного выстрела на Трубной площади, Винсент Ратленд отправился во Все Души: Магомет уже сходил к горе, и настала пора вернуть визит.

Здесь автор, немного утомленный тем, как повествовательно течет наш рассказ, предлагает читателю для разнообразия представить, что он находится в театре. Сядь в ложу бенуара, читатель, или в партер – ряд четыре, место одиннадцать – и посмотри, как перед тобою разыгрывается следующая сцена:

> Сцена: Adeptus v. Magus[112]

> E. de Cathedrale отрывает взгляд от записей и видит в дверях высокого молодого человека. Визитер стоит в задумчивой позе: обычно люди не проходят внутрь, потому что не решаются, этот же, кажется, пока просто не уверен, что ему будет интересно. Де Катедраль идет навстречу гостю. С улыбкой: Мистер Ратленд. Мне очень приятно, что вы решили почтить меня визитом. Прошу, располагайтесь. Указывает на кресло у стола.

> Vincent Rutland приветственно наклоняет голову. Мэтр де Катедраль, большая честь для меня. Ваш знаменитый трактат – увлекательное чтение. Пропустив адепта вперед, проходит внутрь, но не садится. А Все Души – завораживающее место; жаль лишь, что в них нельзя учиться.

> EdC, усмехаясь, опускается в кресло, прищемляет нос пенсне. Мне кажется, такой плотности озабоченных образованием людей, как здесь, в Оксфорде, и не встретишь. Чем же вас заворожили Все Души, мистер Ратленд?

> VR подходит к окну, смотрит на обширную лужайку внизу, почти черную в свете звезд. Легко: О, ничем особенным. Не вертикальными солнечными часами Кристофера Рена и не таинственными людьми, нашедшими здесь убежище. Всего лишь своей торжественной архитектурой, смешными готическими дымоходами и, пожалуй, этой лужайкой. Когда тень здания падает на траву, она похожа на очертания крыш другого города, в другой стране. Но это восприятие историка изящных искусств, а вы призвали меня говорить о других искусствах. Отворачивается от окна.

> EdC снимает пенсне и откидывается в кресле. Задумчиво: Призвал… Людей вашего типа не зовут, ибо они не приходят, если не имеют желания. Вы, мистер Ратленд, – не самая изученная возвышенность современного культурного ландшафта: на одних картах вы есть, на других нет, и хотя высота ваша как будто известна, известно и то, что она доселе никому не покорялась. Вы историк изящных искусств, выдающийся дирижер (пусть в прошлом, но прошлое охватывает нас, как кожа, навсегда) и лекарь, и… мало ли еще кто? Прикрывает глаза, мягко барабанит пальцами по столу. Значит, вы пришли, потому что заинтересованы. В противном случае, будь я хоть десять раз премьер-министром, мне пришлось бы посылать за вами с конвоем. Вы упомянули таинственных людей, нашедших здесь убежище. Они возбуждают ваш интерес? Я далек от мысли, что вы ищете тихую гавань. Вам интересно, какие корабли бывали в этой гавани до вас?

> VR складывает руки на груди и некоторое время молчит, словно осмысляя услышанное. Просто: Вы правы. Хотя мне и не чужда обычная вежливость, особенно в отношении философов вашего калибра. Мне очень интересно, что вы делаете, мсье де Катедраль. Любя учиться, льщу себя надеждой, что если вы решите поделиться со мной какими-нибудь знаниями из своих закромов, сумею отплатить вам чем-нибудь полезным. Садится в кресло. Мягко: Не надо посылать за мной с конвоем. Я мирный человек и никаким конвоям не интересен.

> EdC делает округлый жест и смущенно меняет позу, складывая руки на столе. Смотрит на свои бумаги. Моего калибра? Вы наградили меня статусом, совершенно мною не заслуженным. Без особого интонационного перехода: Вы мирный человек? Именно такие опаснее всего. Воинственные люди предсказуемы: и в быту, и на поле битвы они действуют одними методами, не соразмеряя их с пульсом Вселенной. Человек же просвещенный спокоен: настоящая война идет на полях, ведомых лишь способным на кропотливый труд, творящийся в оглушающей тишине времени. Великая работа. Со странной улыбкой: There was always War[113], мистер Ратленд. Вопрос – чем вооружаться? И вооружаться ли? Не отгородиться ли от мира стеной любимых занятий? Не сбежать ли от войны широкой парадной лестницей, ведущей прямиком на небеса, to take arms against the sea of troubles?[114] Машет рукой. На эти вопросы ответов нет, да и не может быть. Одно точно: вы сейчас находитесь в штабе сопротивления – уж простите мне этот милитаристский лексикон.

> VR: Вы говорите о Scala Philosophorum – лестнице алхимиков? Какой интересный разговор, мэтр. Можно вести его двумя путями – путем беспристрастной правды и путем вежливой лжи. Пока не знаю, какой путь был бы вам приятен, а какой полезен… для меня по ряду причин в разговорах такого толка возможен только путь лжи. Но если отрешиться от отвлеченных рассуждений, сознаюсь: война сама находит меня с удручающей периодичностью. Пробыв в Оксфорде около полугода, я вознадеялся, что мы с ней немного побудем вдали друг от друга, пока, скажем, я получу степень. Только ведь человек предполагает, а война располагает. Помолчав: Мсье де Катедраль, вы противитесь войне? Тогда я на вашей стороне и веду сейчас разговор путем правды. Вы ведь уже откуда-то знаете обо мне то, чего никто не знал.

> EdC вздыхает. Печально: Роль моя требует не только вдумчивого накопления знаний и опыта, освоения могущественных практик. Зачастую приходится заниматься суетливым аккумулированием информации о людях и вещах, способных послужить делу. В развитии мира, мистер Рэдклиф, есть пугающие тенденции. Мы можем игнорировать их с высоты своей осведомленности, можем не вмешиваться в них, но не учитывать не имеем права. Все равно что, рассчитывая положение планет, не задумываться о гравитации.

> VR, вкрадчиво: Мсье де Катедраль, вы последний настоящий философ[115] Европы. И хотя мои мысли о высоком искусстве Великой работы носят характер малопочтительный ввиду – уверен в этом – недостаточной осведомленности, мне казалось, что истинного алхимика не должна интересовать политика, даже столь увлекательная ее часть, как конспирология. Просто потому что эти два занятия требуют вовлечения совершенно разных черт личности. Но примем за данность: вы создали организацию людей, которым небезразличны угрозы, представляемые набирающим силу столетием. Реальные политики разобщены, вы пытаетесь противостоять этому, учитывая тенденции. Давайте противостоять вместе. Постараюсь помочь вам знаниями и умениями. Связей в высоких местах у меня нет.

> EdC, с некоторым отвращением: Связи преходящи. Сегодня на высоте сидит одна птица, завтра другая. Главное – ваши умения, таланты. Их достанет с избытком на нескольких людей. Как применить их? Останавливается, как будто это не вполне очевидно. Затем оживляется. Что же до Великой работы, то вы ошибаетесь, маэc… мистер Ратленд. Алхимия в своем апогее – изучение движения сущности от неодушевленной материи к человеческому и божественному. Оно немыслимо в отрыве от следствий. А следствия – повсюду вокруг нас. Прикрывает глаза, более ровно: Но довольно пустых речей. Я заболтался, как старик. Не хотите чаю, кофе или чего-нибудь крепкого?

> VR, внимательно выслушав, без перехода: А знаете, ведь китайская алхимия эстафетно участвовала в зарождении европейской, разве что золото их не интересовало… И благодарю вас за высокую оценку моих талантов и в особенности умений. Таланты выдаются нам природой, не глядя, а умения мы приобретаем сами… Пока даже не знаю, что именно вы имеете в виду. Разве что умение разговаривать с людьми. Без видимой причины вздыхает. Нет, благодарю вас, я ничего не хочу. В такое время суток можно захотеть только яду.

> EdC перегибается через стол, с неожиданно живым интересом: Как? Вы знакомы с трудами китайских алхимиков? В какой степени? Мои знания ограничиваются поверхностным прочтением «Баопуцзы»[116] и «Цяньцзинь яофан»[117]. Уверен: во многих аспектах китайская наука превзошла европейскую. Подумав: Боюсь, что утомлю вас своими рассуждениями, дорогой мистер Ратленд. Может быть, расскажете, что интересует лично вас? Вы ведь наверняка хотели бы найти что-то для себя в нашем клубе – так что же?

> VR, улыбаясь живости де Катедраля: Мне неплохо знакомы эти труды, приходится ведь даже немного заниматься этой темой здесь, в Линкольне. Я принесу вам один свиток… вернее, его перевод. Китайские даосы и тантрики иногда достигают бессмертия, и это мне глубоко симпатично. Они хорошо лечат. Но в принципе китайская алхимия – в такой же степени дыхательная гимнастика, в какой киноварь и красный лев Великой работы. Помедлив: В вашем клубе меня интересует необходимость принадлежать к нему. Потому что… я многое умею без реторт, сурьмы и серы и хочу использовать эти умения не в одиночку, как прежде. Кладет руку на стол ладонью вниз. Вскоре между его пальцами пробиваются зеленые ростки, тянутся вверх и выпускают листочки. Бестрепетно: Видите. Это мелочи. Но они символичны: это зеленые ветви мира.

> EdC широко раскрывает глаза от изумления, но все же на долю секунды позже, чем можно было бы ожидать. Негромко: Mon dieu, но это… весьма необычно, мистер Ратленд. Испытующе смотрит на гостя: Если я не сумею найти вам применения – грош цена мне и моим трудам. Прошу вас… кто-нибудь еще знает о том, что вы можете так?

> VR проводит рукой по столу, оставляя его нетронутым. Поколебавшись: Да… знали. Это было очень далеко отсюда, очень… давно отсюда. И уверяю, я не занимаюсь подобными фокусами постоянно – просто надо же было предоставить вам вступительный взнос. Некоторое время они смотрят друг на друга. Затем Ратленд прерывает молчание: Как его звали, мсье де Катедраль?

> EdC молчит. Через некоторое время это становится дискомфортным, и кажется даже, что часы тикают как-то неровно. Негромко: Давайте не будем торопить события, мистер Ратленд. Когда-нибудь я смогу точно сказать, понял ли ваш вопрос. А еще когда-нибудь, предполагая, что понял, возможно, сумею ответить.

> VR поднимается. Оставим это, мэтр. Я сам все выясню. Улыбается почти радостно. Располагайте мной свободно. Я не стеснен в средствах, умею проходить через закрытые двери и запоминаю тексты любой длины после одного беглого прочтения. Давайте остановим лавину.

> EdC также поднимается. Моя уверенность в нашем успехе возросла после этого разговора многократно. Я был счастлив познакомиться с вами, Винсент. Провожает гостя, затем закрывает за ним двери и прислоняется к ним с другой стороны. Его лицо выражает напряженную работу ума. Он садится за стол и быстро пролистывает потрепанный блокнот. Некоторое время смотрит на записи и закрывает книжку.

## 19. В лондонском тумане

> «Каждый год весной даю себе зарок наблюдать за ростом листьев. Едва деревья даже еще не начинают зеленеть, а только напитываются мыслью о листве, и ветки наливаются розовым, в садах и лесах уже витает дымка будущего цвета. Где-то вычитал, что у китайцев есть для него обозначение, цвет… не помню. Похожим слогом назвала себя последняя императорская династия… нет! В общем, у них есть название для цвета молодой, зародышевой зелени, которую я год за год за годом мечтаю проследить в росте – от изумрудной дымки вокруг розовых ветвей до маленьких острых листков. И никогда не успеваю. Сейчас, зимой, когда еще и думать о весне рано и мечтать следует о том, чтобы дожить до нового года, даю зарок: если Бог даст мне увидеть следующий май, каждое утро буду ходить к деревьям и смотреть на рождающиеся листья. Где бы я ни находился».

> – из Митиного блокнота. Город Ряжск

То был долгий и откровенный разговор без свидетелей. Конечно, никто не стенографировал его, и в стенах кабинета не было записывающих устройств. Никто не наблюдал за Винсентом Ратлендом из глаз портрета Генриха VI, основателя Всех Душ. Мэтр действительно дожидался в ту ночь гостя и не спал, и Винсенту это понравилось. Похоже, судьба наконец-то свела его с правильным человеком, не сделав их врагами a priori (тут он опять вспомнил убийственных «эзотериков» из Кинты де Регалейра). Великий адепт обладал мягкой и тихой манерой человека, который знает, что делает, и привык к тому, что все осознают: де Катедраль знает, что делает.

По результатам ночного разговора, похожего на древний боевой танец, когда противники долго кружат друг против друга, не торопясь сделать решающий выпад, Ратленд вошел в совет Торн. Вскоре он познакомился с его членами и пустился в свободное плавание: никто не давал тут никому никаких заданий. Члены совета порой встречались для обсуждений, но все нити сходились к де Катедралю. В одну из следующих встреч великий адепт провел своего нового ученика в лабораторию, и Винсент с интересом оглядел уставленный стеклянной параферналией стол, разноцветные составы, блестящие змеевики и рабочий атанор мастера. Это было ужасно интересно и совершенно не походило на рабочее место китайского алхимика-даоса, обходившегося без реторт и разноцветных составов. Адепту было интересно узнать о Китае: осознавать, что китайская алхимия повлияла на развитие европейской, ему показалось недостаточно – надо было проследить путешествие идеи в подробностях. А Винсенту было интересно узнать о Европе: по свиткам, ради которых он некогда уничтожил драгоценный чайный куст, он кое-что проследил, но не знал, до чего дошли параллельные исследования де Катедраля.

Нам еще придется остановиться на деятельности героя в совете Торн, а пока вернемся к транзитной линии повествования.

Шло время. Осознав, что Агнес исчезла, Винсент потерял покой и сон. Сон он потерял окончательно еще в России, а как обходился без него с тех пор, нам неизвестно. По крайней мере, в лаборатории мэтра де Катедраля он что-то успешно придумывал. Мэтру было ясно как божий день, что его новый рекрут не одобряет всю эту химию, причем не одобряет как-то неожиданно… свысока. Использует лабораторные занятия то ли как развлечение, то ли открывая для себя новую отрасль знания. А может, он изготавливал в его лаборатории какие-то составы, о назначении которых умалчивал? Впрочем, обоих такое положение дел устраивало. После первого разговора с главой совета будущий магистр держал свои соображения о «нашем искусстве» и своих способностях при себе. Он убеждался: подобных способностей больше не было ни у кого, и дело было даже не в том, что они были у него велики, а в том, что они у него были.

Их не было даже у Адепта. У последнего алхимика были золотые руки, блестящие способности и полная голова знаний, у него были связи, которые большинству заменяли способности или дополняли их, но даже он не умел созидать и преобразовывать. Продемонстрировав главе совета свое «умение», Винсент более нигде не показывал его, и обычно ему прекрасно удавалось скрывать свою сущность – так было куда спокойнее в мире нормальных людей. Он не умел обманывать лишь животных: со времен Лао Е все собаки от него шарахались (только некоторые подходили и с понимающим видом смотрели в глаза), а кошек он избегал сам. Впрочем, животные, признавая его, ничем его не выдавали, будто хранили какой-то одним им внятный секрет. Винсент с сочувствием относился к ним, памятуя о Старом Пастухе и его белоснежном потомке, но их узнавание его раздражало, потому что он не мог понять его природы. Кого они видели в нем? Зверя? Хозяина? Что за чушь.

Винсент как-то обходился без сна, но чтобы не превращать ночи в бесконечное сидение над книгами, часто уезжал в экспедиции – искать Агнес. Он был эффективным следопытом – если уж ему удавалось находить в Китае китайцев, то найти Агнес… Однако ему то ли не везло, то ли внутреннее око застили те же слепые пятна, что мешали ему искать родителей, – все было тщетно. В какой-то стылый момент Винсент решил, что Агнес все-таки привела в исполнение старый план и, написав пару сотен писем, оставила их какому-нибудь доброму человеку, чтобы пересылал домой, а сама свела счеты с жизнью. «Что ж ты не проследил за ней? Не поехал за ней сразу, хотя бы, как только оказался в Европе?» – спросил он себя и не смог ответить. «Потому что тьма», – коротко ответил второй, справедливый Винсент, никогда не дававший первому спуску, пусть в уме. «Ты хотел, чтобы с ней все было хорошо без тебя. Ведь там, где ты, хорошо не бывает».

Винсент Ратленд отправился искать Агнес в очередной визит в Лондон, который полюбил с первого же взгляда и насмерть, почувствовав в нем тот же нескончаемый запал преобразования, что жил в нем самом. Уже не надеясь найти ее в приличных местах, он отправился в Уайтчепел. О да, скажет читатель, конечно. Опозоренная Агнес пошла на панель. Да не на какую-нибудь, а на самую ужасную: ту, где серийный убийца, так и не идентифицированный не только в 1906-м, но и в 2020 году, длинным хирургическим ножом вершил правосудие среди бедных ирландских проституток. До какой степени Винсент должен был потерять веру в моральные ориентиры Агнес, чтобы допустить..? Но нет. Просто он так сильно хотел найти ее, что искал везде.

В Англии бывший маэстро Ратленд открыл для себя табак. Наверное, курение входило для него в общий фронт борьбы с отсутствующим сном. Знает ли читатель, что в Китае не понимают кофе? Конечно, Китай – чайная страна, это же не Турция и не арабский Восток. Винсенту везло: в Китае он нашел опиум, в Португалии и России к нему прибавился кофе, а когда в России закончился опиум, в Англии остался спасительный кофе и образовались сигареты.

Впрочем, все это был самообман. Никто не может обходиться без сна – пусть хоть плавает в кофейных озерах, питаясь кофейной кашей и закусывая кофейные волны печеньем из кофейной муки, а все равно умрет скорее раньше, чем позже, от отсутствия сна… и передозировки кофеина.

Винсент же не спал и не умирал, а тщательно обманывал себя потреблением кофе и «прочищал голову» сигаретами – не так давно и появилось это «Sobranie», но оно привлекло его русскими коннотациями, элегантным видом и хорошим вкусом[118]. В определенном смысле он даже поспособствовал введению курения этих длинных черных сигарет в моду в противовес вечным трубкам. И, хотя вопросы моды не имели для Ратленда никакого значения, все-таки, если посмотреть на улицу Гулстон, почти не освещаемую неверным светом фонарей (потому что это бедный, даже нищий район), именно прозрачное облако дыма подскажет: наш герой находится на этой улице.

Да, холодной августовской ночью 1906 года, глядя вдоль улицы Гулстон со стороны главной улицы Уайтчепела, Хай-стрит, мы видим… пустоту. Надо затаить дыхание и приглядеться, чтобы, преодолев ужас перед памятью Потрошителя, увидеть в полумраке, что от стены одного из домов в сыроватый ночной воздух поднимаются тонкие дымные кружева. Правда, человек, прислонившийся к стене поодаль от фонаря, не скрывался и никого не подкарауливал, иначе он бы не курил, а мы с вами не разглядели бы его на этой улице вовсе. Он просто ждал, и ждал уже довольно долго: не уставая и не наскучивая своим занятием, он стоял на улице Гулстон уже около полутора часов. Как раз к нашему появлению он и принялся курить с безмятежностью обитателя башни из слоновой кости, обдумывающего в кабинете концепцию многотомного исследования по игре в бисер. Спустя еще четверть часа в дальнем конце улицы появилась тень. Повадка у тени была вороватая, держалась она темных участков и часто оглядывалась. Человек у стены наблюдал. Он уже не курил и последние десять минут стоял, просто ожидая.

Вороватая личность заинтересовала нашего курильщика минимально. Следом появились три женщины, разглядеть лица которых в полутьме было очень сложно. Тут наблюдатель подобрался, окидывая внимательным взглядом скользкого мужчину и его дам, которым тот давал указания. Взгляд его выбрал из трех женщин одну и теперь неотступно следовал за ней.

Как догадался читатель, человеку, стоявшему возле стены дома номер одиннадцать, недостаток света не мешал: в темноте он видел отлично и облюбованную женщину разглядывал без помех и с особым тщанием. Ей, наверное, было за тридцать. Послушайте… может ли быть, что мы так и не описали ее? Все то время, что ее волосы прятались под платком монахини, а тело в монашеском платье, для нас были важны ее кротость, доброта, справедливость и сила. Ее трудолюбивые руки и спокойный голос, а вовсе не красота, которая, как говорили на ее родном острове, лишь «в кожу глубиной»[119]. А ведь она была красива всегда, просто не в красоте лица и тела была ее суть. Гладкие каштановые волосы, видные из-под аккуратной шляпки, изящные руки в тонких перчатках, маленькая ножка в туго зашнурованном сапожке, чуть больше, чем положено леди, выглядывающая из-под подола платья, которое было бы совсем приличным, если бы вырез на груди не был настолько же ниже добропорядочной нормы, насколько выше ее был подол. Она шла по улице, оторвавшись от распорядителя и двух подруг, медленно и тихо, как по пустой сцене, из-под опущенных ресниц оглядывая углы домов, и наблюдатель, к которому она неукоснительно приближалась, не видя его, подумал: все это сон, этого не может быть. Для полноты эффекта на улицу Гулстон должен был опуститься клубящийся туман, чтобы из него выскочил Потрошитель – вот же он, он уже здесь! – и как, оказывается, ей идет, когда губы накрашены киноварью… и тогда его рука вылетела из тьмы и схватила ее запястье, притягивая к себе, схватила крепко. Женщина вскрикнула.

– Пойдем со мной, красотка? – раздался тихий голос из тени; предложение более напоминало угрозу быть утопленной в яде, которым сочился голос.

– Кто… – начала женщина, пытаясь вырвать руку, но хватка железная, сомнения нет, это убийца, и вторая рука подбирается к горлу, а нет ножа, надо кричать, но где там Снежок, да он и не поможет… может, это просто садист, надо сказать, что она может и так, только подороже, и он отпустит тогда хотя бы горло…

И тут женщину посетило очень странное видение. Ей показалось, будто она стоит, чуть завалившись вперед, на отроге гигантского утеса, обращенного к заходящему солнцу, а под нею носятся небольшие желтые птицы. Она опустилась на колени и стала всматриваться: в калейдоскопическом мельтешении птиц было что-то гипнотическое, напоминавшее крутящиеся на ветру бумажные фигурки, что в детстве вырезала ей мать. Увидев ее, птицы собрались в неаккуратный клин и рванулись к ней, но – вот странно – все вместе ударились обо что-то прямо у ее ног, словно перед нею простиралось не темнеющее воздушное пространство, а невидимый стеклянный пол. Ударившись, они с грохотом ссыпались вниз глиняными осколками. Женщина вскрикнула. Внизу медленно волновались темные облака, но сквозь них видна была земля, а на ней город. Она захотела получше рассмотреть его и ступила на невидимую поверхность. Зря: никакой поверхности не было, а птицы исчезли; им пришло время.

Женщина устремилась к земле, обернутая в крики, и должна была погибнуть, но налетевший вихрь подхватил ее и понес по улицам странного темного города, словно вырезанного из живого камня. Из мостовой на нее смотрели немигающие красные глаза. Город вымер, дома ощерились пустыми окнами, оделись враждебным молчанием. Женщина почему-то знала, что город называется Рэтлскар и ночью он затаивает дыхание. Ветер отпустил женщину, кинув наземь, и она прислонилась к стене. Действительно, ночью здесь гулял страх, хлеща заблудившегося по душе влажными плетьми ужаса, вколачивая в тело отупение, заставляя опуститься на колени. Перед кем? Что происходит по ночам? Почему таились жители города перед лицом тьмы, будто не было в ней места человеческому? Внутри женщины заиграла музыка, тихая, вкрадчивая и мучительная. Кто таится во мраке?

Гигантский паук или иное страшное насекомое, готовое ловким движеньем челюстей вылущить из тебя позвоночник, как из хитинового покрова креветки зубы гурмана вытаскивают упругое тельце? Летучая мышь с пятачком, как у охочей до крови свиньи? Безволосые люди с бесстрастными лицами, вооруженные ножами, только и ждущие, как бы изувечить, разделать свои жертвы? Темнота скрывает много страшного для бедной женщины. Жизнь и так обидела ее. Неужели и ее пожрет Рэтлскар?

…Рука отпустила ее запястье, да не просто, а так, что женщина полетела на землю. Но человек из тени не ушел. Вернее, тень не отпустила человека: он опустился возле несчастной на колено и взял ее рукой за подбородок, а она пыталась увидеть его лицо и не могла, только синие острия кололи ее больно и бесстрастно. «Это не Потрошитель, – подумала женщина, – он страшнее, и на нем маска… серебряная маска войны». Человек (на котором, конечно, не было никакой маски, тем более серебряной) разглядывал ее долго, и ей было неудобно и страшно: если он хоть на полдюйма выше задерет ее голову, не выдержит и хрустнет позвоночник.

– Ты не она, – констатировал неизвестный наконец. – Твое счастье, иначе я бы ее убил.

Обойдясь так странно с местоимениями и логикой, человек бросил ее, поднялся и стал смотреть в начало улицы, где ночных леди распределяли на рабочие места. Поскуливая, женщина стала отползать. Обознавшийся господин о чем-то думал и все не уходил. Потом снова повернулся к жертве.

– Еще раз выйдешь на панель – попрощайся с жизнью, – заметил он, как будто сообщал рецепт приготовления черничного пирога: не вынешь из печи – сгорит. – И передай то же своим товаркам. С этим вашим… я поговорю сам.

Сказав это, человек пробормотал: «Прошу простить за беспокойство», кинул в женщину несколькими смятыми купюрами и не спеша слился с тьмой. Женщина дрожащими руками запихнула деньги за корсаж, успев разглядеть характерный рисунок «белой пятерки»[120].

– А как мне жить?! Чем мне зарабатывать?! – закричала она вслед страшному человеку, поняв, что убивать ее не будут. Никто не открыл ставни, никто не выглянул из окна, нигде не зажегся свет. Уайтчепел просыпа́л крики и похуже. – Слышите, вы? Что мне де-е-елать?!

Молчание. Потом где-то у нее над ухом, сзади, совсем близко, сказали:

– Советую вернуться в Ирландию и заняться овцеводством. Возможно, это не так интересно, но полезнее для тела и души.

Наконец женщина догадалась закричать и пуститься прочь бегом. Уайтчепел был мертв и полон тумана.

На следующий день в криминальной хронике «Таймс» появилось сообщение о безжалостной расправе над человеком среднего возраста и неопределенных занятий, происшедшей между четырьмя и пятью часами утра на площади Митры в Уайтчепеле. Как именно был изувечен неназванный человек, подозревавшийся в содержании крупнейшей в Лондоне сети уличных проституток, газета стыдливо умалчивала, но не преминула написать, что на лице его отразился «неземной ужас». Некая женщина, пожелавшая остаться неизвестной, заявила корреспонденту, что девушки теперь будут бояться работать: среди них распространилось убеждение, что «женщина не должна торговать этим». Откуда взялось это соображение, тем более странное, что оно вовсе не соответствовало сути продажной любви, она не знала, но, похоже, верила в справедливость сказанного всей душой.

Как бы то ни было, Винсент Ратленд не нашел Агнес Корнуолл в Уайтчепеле. К счастью для них обоих.

## 20. Как он ее нашел

В конце июня следующего 1907 года будущий магистр переместился в отдельный дом, сманив к себе экономкой прекрасную лендледи Фиону Тидлби. Как и в Синтре, ему нужно было встречаться с персонажами, не желавшими быть увиденными, а опыт проживания в гуще людей – обитание на улице Бомон в многоквартирном, пусть и старинном, доме посреди Оксфорда было опытом именно такого свойства – вышел у него скорее отрицательным. Его манили тишина, пустота и уединение. Дом, который он, махнув рукой на условности, просто купил (на всякий случай через третье лицо), не был черной цитаделью на скалистом утесе, это не был «Грозовой перевал», о нет. Ни сестры Бронте, ни Анна Радклиф с их бурными готическими героями и декорациями не вдохновляли Ратленда, некогда прилежно пытавшегося читать в этом направлении, но в результате в первый и последний раз в жизни поссорившегося с Агнес.

Здесь мы сделаем отступление, потому что происшествие вышло показательным.

Книгу Анны Радклиф «Итальянец» Винсент добыл для Агнес во время очередной самовольной вылазки в Пекин. Глаза монахини, когда она пересказывала ему перипетии сюжета читанного в отрочестве романа, горели так, что решение сделать ей подарок возникло само собой. Тогда он отыскал издание 1823 года на развале в Ванфуцзине[121], купил и принес. Агнес быстро проглотила роман и отдала книгу Винсенту: более ни с кем она не могла поделиться распиравшими ее впечатлениями. Вечером у себя в комнате двенадцатилетний Ратленд перебросил пару страниц в начале книги, тройку в середине и привычно выскользнул из монастыря. Последние пару страниц из конца книги он пробежал взглядом уже во дворе, по инерции зашел в грот с высохшим колодцем и прочел на странице 258 следующее: «Где ты впервые увидел Эллену ди Розальба? – вновь спросил уже знакомый голос». Затем он изучил сцену допроса Винченцо в инквизиции и сочувственно поцокал языком. Дочитал до какой-то удаленной страницы и, увидев там: «Известна ли вам Эллена ди Розальба? – продолжил Скедони, обращаясь к маркизу», разочарованно бросил «Итальянца» в гулкую пропасть колодца, сел неподалеку и сказал сам себе: «Не буду тратить время на поиски Эллены ди Розальба».

Вскоре неудавшийся читатель образцового готического романа был обнаружен. Последовало потрясенное молчание, приглушенные восклицания и почти слезы. Агнес с трудом удержалась, чтобы не отправить мальчишку в колодец за своей драгоценностью, зная, что он полезет, не потому, что послушается, а потому, что он всегда был готов куда-нибудь полезть.

– Тихо, Агнес, – неожиданно прервал ее возгласы Винсент, не повысив, а даже понизив голос, и монахиня задохнулась от такой наглости – дыхание у нее действительно перехватило.

Винсент тем временем уже лежал животом на бортике колодца и вглядывался в темную глубину, бормоча что-то отом, что если долго смотреть в бездну, то она рано или поздно отведет взгляд. Агнес с ужасом увидела, что хотя на губах у него играла мальчишеская, почти хулиганская улыбка, глаза его, устремленные во тьму, снова блеснули синим. Потом услышала шорох и метнулась к колодцу. В глубине появилось что-то светлое.

– Зачем лезть самому, – бормотал Винсент, напряженно вглядываясь вниз, – ни за чем никогда не надо лезть: можно позвать, и оно придет. Пусть обиженное дурным отношением… но придет… само…

Агнес, расширив глаза, смотрела, как книга, словно большая птица, чуть помахивая страницами и пытаясь удержать равновесие тяжелой обложкой, тихонько поднималась вверх. А Винсент все бормотал:

– Ничего не нужно для этого – никаких приспособлений или специальных слов, даже особой концентрации. Только же-ла-ни-е, – тут он перевел взгляд на Агнес, и книга, как будто обидевшись, что ею пренебрегают, покачнулась и направила корешок вниз, готовясь спикировать на дно. – Наверх, наверх, – помог книге словом Винсент, как будто намеренно не глядя на нее и для верности даже закрыв глаза. На дне колодца что-то угрожающе булькало. Книга взмыла вверх, потом, поколебавшись, поднялась к руке мальчика, не дождалась, чтобы ее взяли из воздуха, и, побалансировав немного над бездной, бессильно плюхнулась на бортик колодца, укрыв натруженные страницы обложкой.

– Ты… специально, – прошептала Агнес, – нарочно сделал так! Что я должна о тебе думать?!

Винсент взял книгу, провел пальцами по корешку, как будто погладил послушную собаку, пробормотал что-то о том, что вот какой интересный оказался в результате этот «Итальянец», даже больше, чем планировала Анна Радклиф, отдал том Агнес и наконец ответил:

– А что ты должна думать, Агнес? Я же вернул книгу. Вот если бы не вернул…

– Книги неприкосновенны!

– Скажи это императору Флавию Иовиану.

– Так ты из тех, кто жжет библиотеки?![122]

– Я еще не пробовал, но все ведь зависит от содержа…

Но Агнес, возмущенная происшествием до крайности, повернулась, со свистом разрезав воздух подолом, и ушла. Винсент, подумав, тоже ушел (на всякий случай в другую сторону). Выбираясь из прохода в город, он раздумывал о том, почему идея жечь книги может быть столь увлекательной. Ведь чтение – это зависимость, рассуждал юный книгочей, невзлюбивший любые зависимости с самых ранних лет.


…Итак, Винсент Ратленд поселился в пригороде Оксфорда Хэдингтоне, на большом холме над Темзой, где располагалась усадьба, которой он завладел. Через Хэдингтон проходит Ландон-роуд – тракт, соединяющий Лондон и Оксфорд. Эту первую настоящую недвижимость нашего героя мы опишем чуть позже, а для движения сюжета нам пока достаточно знать, что поиски Агнес и работа в палате Торн велись уже с нового плацдарма – из усадьбы Мерсия-мэнор.

Агнес нашлась в Уитби. Она решила, что ей нужен морской воздух. Это было бы правильно, если б только море было теплым, скажем, Адриатическим, а не Северным – тем, что омывает восточное побережье, поясницу сидящего льва, на которого похож остров Великая Британия. Она сидела в саду и шила, как почти всегда в свободное время, и Винсент, идущий от ворот небольшого сада, окружавшего домик, где жила Агнес, увидев прямую спину, не опиравшуюся на спинку легкого плетеного кресла, подумал: «Почему она сидит спиной к входу? Мало ли кто может войти? И почему любой может зайти сюда свободно, она же одинокая жен…»

– Питер! – позвала тут Агнес, и внутри Винсента как будто разбились башенные часы, будто остановилось, а потом понеслось вскачь время – назад, назад, дальше, дальше, какой красивый, ангельский у нее голос, единственный, который он может слушать, зная, что он резонирует с той, утерянной музыкой. Он остановился, не дойдя до нее, а лед в голове не просто кололся – взрывался. Питер. Понять, сколько ему лет. Из сада прибежал мальчик и, не дойдя до стола, где сидела с шитьем Агнес, встал, распахнув глаза и глядя на Винсента. Винсент смотрел на мальчика. Ему было около шести лет. Агнес медленно, медленно повернула голову, встретилась глазами с Винсентом, перевела взгляд на мальчика и сказала:

– Винсент, это Питер. Питер, это Винсент. Поздоровайся.

Винсент смотрел на ребенка – на его гладкие каштановые волосы, как у Агнес, на ладную фигурку, в его глаза – слегка раскосые – и с ужасом узнавал в них тягучие желтые тигриные искры, которые видел в глазах лишь одного человека – того, кого не считал человеком, с кем разделался с холодной, нечеловеческой жестокостью, кого отдал на мучительную казнь.

– Добрый день, – сказал Винсент, потому что всегда здоровался, входя к кому-нибудь в дом. – Твоя мама права, Питер, так меня и зовут. А теперь можно снова идти играть.

Агнес улыбалась, глядя на Винсента, который уже подошел и стоял рядом. Она не могла не слышать скрежет ледостава, заполнивший голову Ратленда, но ничем не выдавала этого.

– Да, Питер. Всегда слушайся Винсента. Винсент – твой старший брат. Он долго путешествовал, но теперь приехал к нам. Забеги к Пруденс и скажи, чтобы накрывала обед на троих.

Винсент машинально обошел стол и сел в плетеное кресло напротив Агнес. Некоторое время он молчал: вначале хотел сказать одно, потом другое, в итоге решил не говорить ничего. Тем временем кресло оказалось качалкой, и это его почему-то рассердило.

– Я не останусь на обед, – сообщил он с неудовольствием, будто ему больше нечего было сказать.

– Я знаю. – Агнес улыбнулась. – Мне всегда казалось, что, словно в отместку за то, что тебе не досталось в детстве материнского молока, ты решил не есть вовсе.

– Я ем, – возразил Винсент все с тем же упрямством, – просто… не надо устраивать из всего того, что было… и что стало – семейную встречу. Мы с тобой не родственники, Агнес.

– Конечно, Винсент, – радушная игла снова пустилась в путь по полотну, – конечно.

– И не разговаривай со мной так, как будто мне одиннадцать лет!

Будущий магистр не понимал, почему беседа развивалась так хаотично, поэтому они еще немного помолчали. Они довольно долго молчали. Вдруг он сказал, неожиданно для себя самого:

– Я горжусь тобой.

– Чем? – коротко вскинула на него глаза бывшая монахиня.

Винсент наконец разглядел, насколько женщина в Уайтчепеле была похожа на нее. Была бы похожа, если бы на Агнес Корнуолл остался хоть какой-то отпечаток тех семи лет, что прошли с Боксерского восстания. Все вышло наоборот. Сняв плат монахини и родив сына, она как будто помолодела и расцвела. Так красиво были очерчены ее глаза естественными тенями. И такой нежный розовый румянец окрашивал ее белую кожу, которой не позволяли грубеть под солнцем…

– Тем, что ты поступила как настоящая христианка. Видишь, какой хороший мальчик у тебя получился… Почему бы тебе теперь не вернуться к родителям? Представляю, на какие ухищрения ты идешь, чтобы они получали письма с правильной почтовой маркировкой. А ведь твоя мать была бы счастлива.

– Я не вернусь домой, Винсент, и это так же верно, как то, что я послушала тебя тогда, взяла ягоды витекса и выбросила их, потому что ребенок… ребенок не виноват. Но это не значит, что мне можно домой.

– Понимаю, Агнес. Ты все правильно сказала Питеру. Я приехал, и все будет хорошо.

– Да. Все так. Все будет хорошо. У меня все хорошо, Винсент.

– У тебя красивый дом. И сад. Я и не предполагал, что ты могла позволить себе…

– Ты дал мне целое состояние и не предполагал?

– Я дал тебе всего одну драгоценную вещь и, кажется, не очень много денег.

– У тебя в голове всегда гулял ветер, Винсент Ратленд.

– Вот уж неправда. Я прирожденный предприниматель.

Агнес принялась смеяться. Винсент внимательно смотрел на нее, но смеялась она искренне, и дыхание ее было ровным.

– Ты с первого вздоха был и останешься навсегда высокомерным поганцем, который даже не запоминает, что он делает – добро или зло.

Ратленд нахмурился:

– Подобные высказывания я готов терпеть только потому, что ты какую-нибудь пару раз спасла мне жизнь.

– Кстати, твой стилет с тобой? Как обычно? – спросила Агнес невинно, а ягненок на пяльцах под ее иглой тем временем приобретал особое изящество.

– Мгм, – отделался Винсент неопределенным междометием, изучая и ягненка, и вышивавшую его руку.

– А ты знаешь, откуда у тебя этот клинок? – продолжила бывшая монахиня, меняя иглу и со всей ответственностью приступая к зеленой травке.

Винсент помолчал, пытаясь понять, почему до сих пор не задавался вопросом о том, как стилет, который, как он выяснил в России, принадлежал его отцу, оказался в числе его личных вещей. У ребенка, найденного на паперти, личных вещей быть не могло.

– Нет, Агнес, не знаю. И не представляю, откуда он мог взяться. Мне казалось, он был у меня всегда. А что знаешь ты?

– В свертке, что я нашла перед церковью, был не только младенец нескольких часов от роду, но и клинок: одной рукой младенец вцепился в шерсть Лао Е, а другой держался за стилет. До сих пор не могу понять, кто додумался завернуть новорожденного ребенка в одну пелену с холодным оружием. Клинок был в крови – не удивлюсь, если им-то и перерезали пуповину… но ты ухватился за стилет так, как будто родился вместе с ним, и ты им не поранился. Поэтому я сохранила его и потом вернула к тебе в комнату, когда… когда ты отделился от других мальчиков.

Винсент представил эту картину и развеселился. Похоже, родители действительно верили в странные способности ребенка. А может, считали стилет и ребенка одинаково ценными, не имеющими смысла друг без друга.

– Спасибо, Агнес. Ты правильно сделала: стилет – вещь в хозяйстве очень полезная.

– Когда я поняла, распеленав тебя, что ты держишься за него и не ранишь себя, – продолжила Агнес, не обращая внимания на иронический тон своего бывшего подопечного, – я и назвала тебя Винсентом. Что значит, как известно, «Побеждающий».

– Спасибо, Агнес, – счел необходимым еще раз поблагодарить «побеждающий», подумав при этом, что слово «неуязвимый» в латыни имеет тот же самый корень, но неуязвимого из него не вышло. – Ты все очень хорошо сделала. И со стилетом, и с именем. Я не чувствую его чужим, и оно обязывает. Это отлично. Только зачем же ты отняла у меня клинок в младенчестве? Раз уж я им не поранился в первый день своей жизни?

Агнес помолчала.

– Наверное, я боялась, что ты останешься в комнате один задолго до того, как тебе исполнится пять лет. Я же еще не знала, что ты… не опасен для других детей. Кроме своей музыки, конечно.

Винсент подумал о степени своей опасности для других детей, пожал плечами и немного покачался в кресле туда-сюда. Конечно, он ни для кого не опасен.

– Я безопасен даже для взрослых, Агнес. Оставим это. Скажи все-таки, чем ты зарабатываешь на жизнь?

Тут из дома появилась милая старушка – видимо, та самая Пруденс, – успокаивающе переглянулась с хозяйкой, и стало ясно, что мальчика по имени Питер покормили и усадили заниматься. Получив дальнейшие указания, Пруденс ушла в дом и вернулась с кофейником, молоком и печеньем. Винсент поймал себя на мысли, что все это слишком хорошо. Он искал Агнес, объезжая город за городом, наводя справки, прибегая к почти разведывательной деятельности в мэриях и церковных приходах, готовый уже найти где-нибудь скромный крест над скромной могилой. И вот она, агнец Агнес, – сидит в тенистом саду возле милого домика, у нее чудесный сын и заботливая экономка, серебряный кофейник и свежее молоко и… что-то с левой рукой.

Агнес вздохнула.

– Ты помнишь, сколько денег дал мне перед отплытием?

– Сколько-то серебряных лянов и что-то около сотни фунтов, точно не помню. Я надеялся, что этого хватит, чтобы безопасно добраться до дому. Давать тебе ляны было не самой лучшей идеей, но добыть в Китае в условиях нашего бегства одни только фунты было довольно слож…

– Уже только это – очень много. И я предпочитаю не думать о том, как ты заработал эти деньги. Надеюсь, ты их не украл?

– Агнес, я же правоверный католик. Я соблюдаю заповеди.

Агнес вздохнула и отпила молока, в которое добавила немного кофе.

– Не смешно. Но прежде чем мы перейдем к разговору о том, что совсем не смешно, скажи, где ты взял ту золотую пайцзу, которую бросил мне в карман перед самым отплытием. Этот дом, этот сад и этот серебряный кофейник – все это было в ней.

Винсент по инерции полез в карман за сигаретами и остановился. Бог знает что подумает о нем Агнес, если он станет при ней курить. Решит, что он совсем сбился с пути. С какого пути?

– Золотая пайцза Хубилая?[123] Это подарок, Агнес. Ли Хунчжан подарил мне свой нефритовый перстень, а императрица Цы Си пайцзу Хубилая. Я и не думал, что здесь ее оценят так высоко.

– Цы Си? – наконец-то Агнес потеряла свое знаменитое спокойствие. Винсент быстро посчитал, и вышло, что всего лишь в четвертый раз на его памяти – считая происшествие с «Итальянцем», нападение боксеров и всю историю с витексом, – потеряла спокойствие Агнес Корнуолл. – Вдовствующая императрица Цы Си?! Куда ты еще добрался, Винсент Ратленд, пока числился в монастыре? До далай-ламы?

Винсент немного нахмурился:

– Ну и ничего особенного. Мы же выступали там, помнишь? Я познакомился с Ли Хунчжаном, вернее, он со мной познакомился и решил, что я способный не только к музыке, потом он решил, что из-за того что у меня черные волосы, я похож на китайца… я, впрочем, был недостаточно желт, хотя в монастыре можно было и позеленеть… потом попросил меня выполнить одну деликатную миссию в русском представительстве, и я выполнил. Потом он представил меня императрице Цы Си, и она тоже поручила мне деликатную миссию… в английской миссии. Я выполнил. Так это они подарили тебе дом и сад? Значит, все было не просто интересно, но и не зря.

– Ты убил его? – спросила Агнес без перехода. Было совершенно ясно, кого она имеет в виду.

– Не совсем, – честно ответил Винсент, опустил взгляд и только тут заметил в числе предметов сервировки изящный бокал на низкой ножке, а в нем одинокую белую камелию. Он не удивился. Не было смысла отпираться: они с Агнес связаны кровью. Камелия, и тот факт, что Агнес все понимала о нем, это подтверждали.

Пруденс убрала со стола чайную посуду, оставив на нем лишь бокал с цветком. Теперь, когда священное время файв-о-клока прошло, можно было поговорить и о настоящем. И он спросил:

– Левое запястье, правый локоть, правая нога, чуть выше колена. Это давно?

– Ты ведь не удивишься, что правый локоть заболел в ночь, когда ты подрался с троицей старших ребят в саду. Я… как раз пыталась избавиться…

– Я помню, – Винсент, на некоторое время расслабившийся было под пение птиц и всякие глупости вроде китайских воспоминаний, мгновенно сбросил умиротворенность, будто упавшую ему на плечо с ветки змею, наконец-то поняв окончательно, насколько серьезна ситуация. – Но тогда… запястье должно было пострадать полтора года назад… Как и колено.

– Да.

Агнес потянулась и взяла Винсента за левую руку. Эта рука была холодна.

– Музыки больше нет, ведь так?

– Так. Но это не имеет значения. Почему ты должна отдуваться за мои дурацкие травмы? Нет никакой связи…

– Значит, есть связь. Сказать по правде, странно было бы, если б ее не было.

Туберкулез костей и суставов чаще поражает детей. На сей раз он поразил их заступницу Агнес, и не зря ему казалось, что красивые тени возле глаз и нежный румянец на белых щеках – не к добру. Никаких слепых пятен. Винсент перехватил руку Агнес, и она вздохнула с облегчением.

– Так легче… намного. Но ты ведь не будешь все время сидеть рядом и держать меня за руку, правда? Ты уже сделал это однажды и не дал мне истечь кровью.

– Перестань, Агнес, сколько можно вспоминать прошлые ужасы. Я не смогу все время сидеть рядом, ты права. Но я…

Он поднялся. Как мало времени, как мало знаний. Обратиться к мудрости Сунь Сымо? Болезнь, похоже, в продвинутой стадии, и разве сможет что-нибудь из того, что он знает и умеет сам, помочь ему вылечить ее?

– Агнес, не бойся, пожалуйста. Я знаю, что ты не боишься, но мы успеем. Я же… не дал тебе истечь кровью, и я не дам тебе погибнуть из-за того, что кто-то там устроил так, что мои царапины превращаются в твои болезни.

Агнес поднялась. Она опиралась о стол. Правая нога болела и болит. У Агнес болит правая нога. Винсент выругался в уме на двух языках по очереди – по-китайски и по-русски. По-русски получилось лучше, но легче не стало.

– Плохо, что ты потерял музыку. Я слышу ее, но она перестала мучить тебя. Открылось другое, – она посмотрела на его руки. – Теперь ты умеешь пользоваться своим даром по желанию. Раньше тебе было просто не до того, – Агнес рассмеялась, вспомнив дверь, вросшую корнями в пол. – Прежде все силы уходили на то, чтобы уравновешивать музыку, а теперь они идут в мир. Только мне нельзя пользоваться твоим даром, Винсент. Почему – не знаю.

Винсент погладил Агнес по голове. Это было странно, потому что оказалось естественной и единственной реакцией, от которой обоим стало легко.

– Все это время дело было не во мне, Агнес. Дело в тебе. Дай мне немножко времени, пожалуйста. Обещаю: я найду способ. В конце концов, у тебя сын.

Агнес подняла голову и посмотрела на него.

– Обещай, что не оставишь его. Что будешь ему старшим братом – таким, каким ты можешь быть. Готовым его защищать.

– Хорошо, Агнес, – поморщился Винсент, совершенно не готовый ни к прощаниям, ни к обещаниям. – Обещаю. Я буду с вами, пока не надоем своей защитой. Не обязательно постоянно находясь рядом, впрочем.

Агнес опять дотронулась до его левой руки.

– Когда вернешься, мы пообедаем втроем, – сказала она почти угрожающе.

– Договорились, – серьезно пообещал Винсент, – только, пожалуйста, никаких fish and chips[124], а то ты больше не увидишь меня в городе Уитби.

И это был серьезный уговор.

## 21. Деликатный Ратленд

Что же за услуги оказал юный Винсент Ратленд китайским властителям? Сделаем-ка небольшую временну́ю петлю и вернемся в конец девятнадцатого века в Китай, чтобы разобраться с этим вопросом.

Российский дипломат граф Александр Петрович Извольский в 1899 году служил в Токио, а его английский дипломатический коллега сэр Артур Николсон, первый барон Карнок, – министром-резидентом в Танжере. Однако барона многое связывало с Пекином: в поздних семидесятых он был там послом. Следует ли удивляться тому, что в 1899 году русский из Токио, от которого рукой подать до Пекина, и англичанин из Танжера столкнулись в Запретном городе, в сердце столицы Цинской империи?

Извольский всегда смотрел на Запад. Россия должна на десяток лет заработать мирную передышку, интересы ее лежат в Европе. «Равноудаленность»! Ни к кому не присоединяться накрепко, ни к прогерманскому, ни к проанглийскому блоку. А еще надо заключить с обоими блоками нейтральные соглашения: и вашим, и нашим. Что еще? Разрешить противоречия на Дальнем Востоке, с Японией, согласовать с Австро-Венгрией действия на Балканах. Но если основу европейского равновесия видели в союзе России с Францией, то поддержки Англии с помощью «равноудаленности» добиться было нельзя. Ключ к взаимопониманию между Петербургом и Токио хранился в Букингемском дворце. Оппоненты Извольского не желали разворота к Острову: Россия вступала в революционный кризис, и надо было сохранять привычные дружественные связи с Германией и Австро-Венгрией. Направившийся в Токио Извольский оказался в гуще борьбы за сферы влияния в Китае, и хоть он выступал адвокатом урегулирования русско-японских конфликтов через размен этих самых сфер, большого понимания его позиция не встретила: великодержавники жаждали демонстрировать силу, которой почти не оставалось.

Имея все это в виду, в апреле 1899-го граф Александр Петрович тайно явился из токийской резиденции в пекинский Запретный город. Для переговоров с ним из Танжера не менее тайно явился барон Николсон. Вдовствующая великая императрица Цы Си и ее еще более великий царедворец, старый тигр-милитарист и большой друг и России, и Англии Ли Хунчжан желали вести переговоры о судьбах Китая непременно на китайской почве.

Для придания встрече дипломатов в Пекине неформального характера в императорскую резиденцию пригласили хор воспитанников монахинь-пекинок из приюта Святого Валента. Тогда-то Винсент Ратленд и познакомился с Александром Извольским и Артуром Николсоном; с Ли Хунчжаном он уже был знаком. Когда во вступительной беседе с Адептом Винсент заявлял, что у него нет связей в высоких местах, он лгал: связи у него были, просто он не придавал им отдельного значения и особо ими не пользовался. А вот имевшие власть китайцы воспользовались им – как оружием.

Ли Хунчжан давно заметил черноволосого мальчика из Святого Валента, управлявшего хором и игравшего на органе или на рояле, имевшемся во дворце среди сокровищ императрицы, любившей западные диковинки. Юный музыкант привлек его внимание: на нем как будто было написано слово «независимость». «Если по-китайски, то с Севера на Юг, по позвоночнику, – подумал старый тигр, наблюдая за органистом и усмехаясь, – а если по-европейски, то с Запада на Восток, по плечам. Интересно, как он собирается нести этот крест?» Ли Хунчжан был мудрым и хитрым человеком (в той же степени, в какой голубой кит большой, а секвойя высокая): культура царедворства и связанных с ним интриг появилась в Китае за тысячу лет до того, как Ромул начал размышлять, где бы разместить Рим, и, в отличие от Рима, успешно развивалась еще три с половиной тысячи лет.

После концерта сановник отозвал Винсента в сторону и некоторое время молча на него смотрел. Потом он похвалил «его детей», назвал его самого «большим мастером» и преподнес юному органисту яшмовый перстень с печаткой. Мальчик вежливо принял подарок, поблагодарил и бережно опустил в карман (перстень был рассчитан на пальцы Ли Хунчжана).

– Могу я попросить тебя об услуге? – спросил старый царедворец, отрешившись от обычной китайской кэци[125] – церемоний и экивоков.

– Смотря о какой, – ответил маленький органист с неожиданной прямотой (ему не пришлось ни от чего отрешаться).

Ли Хунчжан сказал. На вечер и ночь Извольский и Николсон останутся в Пекине: Извольский в резиденции друга, священника православной Пекинской миссии, хранящего приезд дипломата в тайне, а Николсон во дворце, в специально отведенных апартаментах. Надо проникнуть и к одному, и к другому. Мальчик удивленно взглянул на сановника.

– Почему вы об этом просите? – спросил он. – Вы же видите меня во второй раз в жизни. Я не китаец. Проникнуть нетрудно, но…

– Мне некого отправить к ним, – объяснил Ли. – Все выпускники Шаолиня сейчас заняты, и они не знают иностранных языков. – Начало этой фразы было шуткой.

– Я тоже не знаю русского языка, – слабо сопротивлялся Винсент.

– Извольский – аристократ, – возразил сановник, – так что по-французски и по-английски он объясняется лучше, чем на родном языке. Кроме того, речь идет о китайском языке, ты его знаешь.

Винсент тихо вздохнул.

– Мне всегда интересно куда-нибудь залезть, и чем дальше, тем лучше. Но я бы не хотел кого-нибудь подвести.

Ли Хунчжан молчал. Затем он опустил голову и указал гостю на темный угол за бронзовой курильницей, источавшей тяжкий аромат. Винсент окинул страдальческим взглядом чистую, наполненную светлым воздухом концертную залу и последовал за сановником.

– У русского посла есть письмо, написанное по-китайски. Но русский шэньши[126] не знает китайского и не может никому показать его. Письмо от женщины. Это не связано с политикой. Мне нужно знать, что там написано.

Если бы Винсент был на пару лет младше, он бы не сдержался и охнул. Как, великий тигр, победитель Тайпинов, создатель китайского флота, человек, которого слушалась вдовствующая императрица… интересуется какой-то женщиной? Каким-то письмом? Он помолчал, стараясь не вдыхать запах благовоний, но нельзя же не дышать вечно.

– Конечно, – сказал юный органист. – Почту за честь. Почтенный господин Ли будет знать содержание письма раньше господина посла. Я пойду.

Ближе к ночи Винсент вернулся во дворец, был проведен к Ли Хунчжану и вручил ему точную копию письма. «Как ты это сделал?» – спросил господин Ли (фотокамеры, как может догадаться читатель, при Ратленде не было). Мальчик пожал плечами: «Прочел, запомнил, записал».

Ли Хунчжан посмотрел на юного органиста очередным долгим и каким-то морщинистым взглядом. Органист помотал головой: «Я никому не скажу, мне неинтересно». Тогда Ли дал ему записку, где значилось краткое: «Аудиенция у Великой Будды». И Винсент пошел к императрице Цы Си.

Императрица потратила битый час на общие расспросы, разговоры и прочие церемонии, и Винсент за это время успел как следует разглядеть ее покои, подумать о происходящем и преисполниться ожидания. В конце беседы Великая Будда мановением руки с бесконечными ногтями, упрятанными в острые изукрашенные чехлы, выгнала челядь и попросила мальчика о срочной услуге. Вот так новости. Мальчик ответил, что будет счастлив выполнить любую просьбу повелительницы империи.

Нужно было проникнуть к Николсону. (Винсент внутренне усмехнулся: хорошо, что в соглашении не участвовало больше дипломатов – на всех его бы не хватило.) Повторился разговор с Ли Хунчжаном, только с Цы Си было куда тяжелее – одно неверное движение, и сам будешь молить о казни «тысяча кусочков». Не то чтобы Ли был намного мягче: просто он был мужчина, а значит, более предсказуем. Но, к счастью, и императрице не потребовалось ничего судьбоносного. Некогда Николсон пообещал ей редкую греческую камею с уникальными магическими свойствами, но, явившись в Пекин, привез… диадему, уверяя, что камею увел у него из-под носа какой-то музей. Надо проверить – не скрыл ли коварный англичанин желанную ценность, не готовится ли перепродать ее куда-нибудь.

Еще через пару часов Винсент принес императрице желанную камею. Не копию, как в случае с письмом Извольскому, – оригинал.

– Как ты это сделал?

– Влез, взял, ушел, – ответил юный органист.

– И что будет?

– Ничего, – ответил мальчик. – Оставил хозяину записку по-китайски. Написал, что надо выполнять обещания.

Тогда-то императрица Цы Си и даровала Винсенту Ратленду золотую пайцзу Хубилая (продав ее, Агнес Корнуолл купила себе дом в городе Уитби, серебряный молочник и многое другое).

Но суть ночного приключения заключалась не в этом и даже не в том, что Винсент, явившийся в монастырь под утро, был встречен отцом Иоахимом и с ходу отправлен в карцер. Дело в том, что историю похождений той ночи он пересказал своим сановным заказчикам не полностью. И именно то, что он не рассказал, помогло ему уже в 1907 году свести Извольского и Николсона в Петербурге для заключения англо-русского соглашения, позволившего составить Тройственный союз, вошедший в историю как Антанта.

## 22. Явление принца Руни

Читатель, подготовленный завихрениями воображения, захлестывавшими на протяжении нашего повествования невинных людей – то гипнотизера Садко, то журналиста Дикого, то португальского короля Карлуша, а то и лондонскую ночную пташку, уже не удивится, если мы скажем, что после встречи с Агнес главной мыслью Винсента Ратленда была вот такая: «Там. Все есть там». Мы сталкивались с агрессивной тьмой в Синтре и с ходом, приведшим героя сначала из Португалии в Москву, а потом из Москвы на остров Великая Британия, и неизбежно поняли, что это за «там». Туда ведут странные ходы.

Да полноте, ведут ли они куда-либо? Винсент уже знал, что ведут. Недаром с удручающей периодичностью видел он в забытьи непонятный и ненавистный город, обсидиановую башню-сталагмит, мощенные хрустальными полусферами улицы и острых желтых птиц. Если он настоящий преобразователь, а не просто способный шарлатан, набравшийся приемов в путешествиях по Китаю и знаний в книжных штудиях, он должен соединить способность входить туда со способностью использовать ту реальность как… управляющую.

Это не «параллельный мир», думал Винсент, перемещаясь по своей обычной ломаной траектории – от окна к письменному столу, от стола к камину и опять к окну. Кабинет у него был большой, и путешествовать по нему было удобно. Но этой ночью сторонний наблюдатель (буде нашелся бы смельчак, чтоб прильнуть к окну одинокого дома посреди обширного поместья), наверное, сравнил бы человека, мерившего шагами в ночной комнате неравносторонний треугольник, с запертым в клетке зверем. Время утекало, выходило, ослабляло его. Он не мог помочь даже себе, своей немеющей руке… Если он войдет туда снова, что он найдет для Агнес? Панацею? Пещеру Аладдина? Пещеры хранят золото, это он уже знал, – бесполезное золото, а не снадобья.

«Нет, – понял он. – Не поможет и снадобье. Я должен поднять ее усилием воли, наложением рук. Вот что должно произойти. Надо стереть чертовы слепые пятна, воздействовать на всех без исключения. На себя, на Агнес, на ее сына». Главное правильно поставить задачу, и задача наконец-то была сформулирована правильно. Поэтому будущий магистр быстро собрался: проверил стилет, положил во внутренний карман глухой черной куртки, напоминающей китайскую, гнутую серебряную фляжку с таинственным содержимым (мэтр де Катедраль мог бы им гордиться) и отправился к месту, через которое собирался войти «туда». Там, на лужайке перед колледжем Всех Душ, в тени, падавшей от его стен и крыши, он и вышел в Англии, явившись из России. «Управляющая реальность – Ур, – почему-то подумал Винсент о той земле. – Пусть будет Ур, как у шумеров[127], надо же как-то называть это «там». Имя важно». Вот и все, что он знал о «там», помимо приключения с гиптской царевной, Черным Пятном и матерью золота, но дальнейшее собирался узнать немедленно.

* * *

Представьте, что вы летите над спящим городом и озираете его с высоты. Вы скажете, город на то и город, чтобы никогда не спать. В любом городе должны быть круглосуточно работающие харчевни и заведения сомнительного толка, куда путник мог бы постучаться в любое время суток. Это справедливо для больших городов. Но тот город, над которым мы с вами летим, не очень большой и очень старый. Конечно, он полон шумных студентов и меланхоличных профессоров, а известно, что и те, и другие любят занимать свои ночи – кто весельем, а кто грустью, но есть такой час, когда затихает и первое, и второе. Утомляются студенты, сникают профессора. И даже если кто-то из них все-таки встречает предрассветный час при свете свечи, масляной лампы или лампы электрической, то и он, считайте, спит. В любом случае видит сны.

Вы медленно опускаетесь, приближаетесь к одному освещенному окну и видите, что в подобном состоянии утомленного полусна находится и уже знакомый нам мэтр Э. де Катедраль, загрустивший в пустой лаборатории настолько, что решил покинуть ее и вернуться в кабинет. Мэтр, чувствительный к наблюдаемому миру, как и положено алхимику, во всем видящему знаки, при помощи которых Создатель говорит с творением, ощутил еле уловимую странность в воздухе. Уж слишком недвижно было за окном. Слишком темно даже для безлунной ночи.

Не помогало делу и то, что с часами сэра Рена происходило невероятное – солнечные часы… начали тикать. Мэтр де Катедраль чуть холодел, думая об этом. Они тикали днем, ночью, в солнечную погоду, и когда небо было закрыто тучами. Они всегда, даже в пасмурный день, отбрасывали тень (просто более темную) и показывали время. А неприятнее всего было то, что метаморфозы с часами начались на следующий день после знаменательного «вступительного» разговора с Винсентом Ратлендом.

Конечно, замечали звук времени немногие, и феномен пока удавалось объяснять туманными рассказами об экспериментах физиков из колледжа Иисуса[128] (каким бы оксюмороном это ни выглядело), но было ясно, что долго так продолжаться не может. Через неделю-другую де Катедраль обмолвился о часах Ратленду, тот внимательно выслушал мэтра, признал, что ничего не знает о природе удивительного феномена и пообещал «сделать что может». Вскоре после этого часы перестали отбрасывать тень в непогоду и тикали практически неслышно… для тех, кто не знал, как слушать. Однако де Катедраль знал. Вот и сейчас для него было слишком темно и безветренно, как будто воздух заменили темным полотном, и в полотне этом путались какие-то нескладные скрежещущие фигуры. Адепт подошел кокну и посмотрел на лужайку.

Причудливая тень от здания лежала на траве. Словно на темное полотно положили бархатную аппликацию. «Это мне кажется, – подумал Адепт. – Я слишком плохо сплю». А потом увидел: на участок бархатистой тьмы опустилась еще одна тень. Постояла, как будто подняв голову вверх, кчасам сэра Рена, и вошла в ничто. Часы перестали тикать. Небосклон нерешительно зарозовел обещанием восхода. «Не может быть, – прошептал де Катедраль. – Я не хочу, чтобы подобное могло быть. Что же делать?» Автору неизвестно, что именно решил делать последний алхимик. Но нам известно доподлинно, что Винсент Ратленд той ночью снова вернулся в столицу основного царства Короны гиптов Тирда – в город Нунлигран[129].

Однажды мы уже проделали это путешествие вместе с Митей, который попал в сознание будущего магистра искусств из своего непонятного забытья в клубе «Jizнь» в2020году[130], и поэтому не станем пересказывать его заново – заметим лишь, что то путешествие пришлось на переход дирижера из Москвы в Лондон и стало слепой рекогносцировкой в неведомом мире. Посмотрим же, что произошло на сей раз.

У будущего магистра искусств пока не было карт тех краев, и он отказывался верить, что в Уре существует какая-либо топография, кроме топографии воли. Что было реальным там? Если странные гипты могли быть плодом его воображения, то ноги его и руки прекрасно помнили холод камня и твердость пола, а глаза – темноту бедного «Черного Пятна». Наверное, там, в Уре, он мог больше, чем здесь. Там он изобретательнее перемещался, наглее лгал и, кажется, не боялся вообще ничего, то есть… даже причинить зло, которое здесь старался причинять с оглядкой. Дела, вершимые им в Уре, оказывали какое-то воздействие на… настоящий мир.

«Надо было кого-нибудь там убить, а не гордо ходить, помахивая стеком, – подумал будущий магистр со злостью, вновь оказавшись в каменном проходе с теплой матерью золота в кармане. Абха то ли тихо урчала, то ли мурлыкала что-то и вообще напоминала ласкового кота, разве что не имела определенной формы и не двигалась. – Надо было придушить этого главного гипта или покидать в обрыв осмелевших стражников. Зачем мне их дурацкая реликвия, этот недофилософский камень…»

Тут его осенило, и он даже рассмеялся: «Вот так так! Незачем корпеть над ретортами в лаборатории, когда у тебя под землей есть такой смешной и трудолюбивый народец. Чеканят золотые монеты, словно оладушки пекут, выковыривают из недр золотые слитки, как изюм из булочки. “Мать золота!” – а ты еще иронизировал насчет пещер Аладдина. Так вот же они, пещеры с золотом. Только, в отличие от философского камня, мать золота рождает лишь золото, не здоровье. Иначе гиптская принцесса не умирала бы от силикоза».

Простиравшиеся перед ним извилистые переходы с высокими потолками пустовали и на сей раз были совсем темны: даже его способность видеть ночью не очень помогала, и, если бы не странный свет Абхи, который как будто лип к родным стенам, сориентироваться было бы очень тяжело. Винсент шел вперед быстро и аккуратно, как будто совершенно точно знал, куда направляется, но на самом деле он ужасно злился на себя. В походе не было ни грана смысла. Надо вернуться к Агнес и сидеть рядом, держа ее за руку. Он не способен вылечить ее усилием воли, но ведь можно постоянно отдавать ей немного своих сил… А так – где гарантия, что странный подземный мир поможет? Ивсе же он собирался попытаться.

Пройдя еще какое-то расстояние, Ратленд – вернее, фальшивый принц Руни́ – наконец неожиданно для себя вышел из горы наружу, под открытое небо, и оказался на небольшом возвышении. «Вот столица, – понял он, – а не то место, где я был раньше». Стояла ночь, но звезды были здесь низкие и яркие; кроме того, тьму Нунлиграна довольно успешно разгоняли то ли фонари, то ли светильники (их здесь было очень много), ярко отражавшиеся в реке, пересекающей город по диагонали и отливающей серебром. Винсент огляделся: что-то не давало ему покоя, что-то здесь было неправильно. Он спустился с возвышения по лестнице, выдолбленной в теле скалы (вся окрестность пестрела такими лестницами – они вели к уже знакомым ему глубоким ходам), и пошел к городу.

Довольно скоро он увидел, что именно было не так.

## 23. Шестнадцать тонн

Нунлигран находился не на открытом воздухе, как вначале подумал лжепринц. Весь город – а он был весьма велик – располагался внутри горы. То, что он поначалу принял за небо, было ее бесконечно далеким сводом, а то, что показалось ему звездами, – гигантскими скоплениями драгоценных камней, сквозь которые светили могучие огни. Одна лишь река оказалась настоящей: она не просто отливала серебром, но состояла из него. Жар, исходивший от реки, был страшен, но все-таки вдоль нее можно было идти. Путешественник удивился тому, что река не застывала (ибо, как он очень хорошо помнил, температура плавления серебра – около тысячи градусов по Цельсию), а также тому, что она была похожа на изначальный металл, а не раскаленно-красна. Он продолжал двигаться вперед. Абха тем временем наливалась глубоким золотым сиянием, как будто чувствовала что-то, и издавала все более громкое урчание. Но Винсент не обращал на нее внимания. Он проходил высокие набережные, вытесанные из камня, рощи, составленные из деревьев с каменными стволами и листьями, пронизанными кровеносными жилами драгоценных металлов, многочисленные дома из камня и редкие высокие терема из дерева. О, буйство красок Нунлиграна было неожиданным и ошеломляющим для подгорного царства, где должны бы царствовать пыль да тьма. Не так было здесь, где смешались души всего, что живет в камне: малахита и топаза, корунда и золота, молдавита (гипты умели обрабатывать и стекло) и алмаза, мрамора и песчаника, гранита и рубина, граната и меди, железа, агата и десятков других драгоценных камней, самоцветов и металлов. И хотя во многом город выглядел привычно – улицы, деревья, дома и фонари, – многое выглядело странно. Большинство домов стояли освещенными, но пустыми[131], то здесь, то там щерились окаймленными металлом отверстиями черные тоннели, уходящие в глубину земли.

Прошло много времени, а Винсент все шел. Наконец он прибыл к странному месту – здесь русло серебряной реки под прямым углом пересекалось другим руслом… или река весьма странным образом разделялась на три рукава. Из дна на месте пересечения острым клыком торчал черный обелиск, на котором чем-то вроде перламутра был выложен незнакомый Ратленду знак. Обтекая обелиск, густая река практически иссякала – на три полноценных потока ее было недостаточно, и выглядело это печально. Возле перекрестья рек имелась небольшая треугольная площадь, обрамленная фонарями, мерцавшими зеленым светом.

На площади кто-то был. Самозваный принц вздохнул и быстрым шагом приблизился к группе, расположившейся прямо над слиянием рек. При его приближении группа рассыпалась и окружила его. Это были, конечно, гипты, только одетые в тяжелые мрачные доспехи, и в шлеме у каждого на голове горел прозрачный желтый камень. Явление «принца Руни» они отметили неуютным поеживанием и перекладыванием оружия. Никто не поднял на него глаз и не сказал ни слова. Прямо перед пришельцем снова стоял Дэньярри, повелитель Тирда. Теперь на нем практически не осталось каменных пластин – он почти полностью состоял из плоти и был похож на страшноватого карлика с огромными запавшими глазами и отсутствующим носом. Говорил Дэньярри одышливо и тяжело.

– Ты вернулся, самозванец? – сказал он с неприятным хрустящим клекотом. – Я уж и не надеялся, что дождусь тебя. Удивительно, что ты с такой легкостью нашел нас. Сегодня моя последняя добыча.

Царь протянул вперед руку, в которой лежал маленький и довольно жалкий блестящий камушек, затем откашлялся и выкинул камушек за спину.

– Я прекращаюсь, и Тирд распадается на семьи, – продолжал Дэньярри, – за это мы можем благодарить тебя. Нунлиграну больше не быть столицей.

– Сколько прошло времени? – поинтересовался Винсент, ничуть не тронутый страданиями гиптского племени. Ориентироваться во времени будет полезно для будущих походов.

– Тебе не понять, – отвечал Дэньярри равнодушно, – потому что ты меришь время не так, как мы: мы отмеряем промежутки от окончания одной великой работы до другой. Но «кольцо времени», – он махнул рукой куда-то вдаль, где лжепринц, приглядевшись, увидел округлую инсталляцию, полную песка, – откатило совсем немного лет. Просто силы горы иссякли из-за тебя, и то же произошло со мною.

– Когда мы разговаривали в прошлый раз, ты неплохо ориентировался в общепринятой системе счисления, – заметил Винсент.

– То было раньше, – сказал Дэньярри. – Теперь алмаз в моей голове потух, и у меня больше нет сил. Как ты нашел нас?

– У вас тут много золота и блестящих камней, пройти мимо было тяжело, – ответил Винсент с легкомысленностью, которой не чувствовал. И вдруг его осенило.

– Где твоя дочь? – спросил он.

– Теперь она в Нунлигране, – ответил Дэньярри, – здесь полегче дышится. Ты наказал перевести ее к морю, но все теплые моря заняты врагами. Я решил, что на берегу реки ей будет лучше. Она все никак не умрет.

– Вели доставить ее сюда.

– Нет, – отрезал Дэньярри. – Все будет иначе. Сделайте, чтоб он прекратился, – повелел он своим подданным с совершеннейшим отсутствием эмоций – как камень… которым он и являлся большую часть жизни. Гипты сдвинулись и подняли топоры.

Тогда Винсент достал Абху из кармана и для пущего эффекта поднял ее над головой, как Данко собственное сердце. Золотое сияние Матери облило его и окутало гиптов ласковым облаком. Дэньярри начал что-то бормотать, и все гипты вокруг него тоже забормотали. Звук этот был неожиданно мелодичен и ритмичен, но представить себе, что производят его глотки живых существ, было чрезвычайно сложно. «Абха! – звали гипты все громче и громче, – мать золота, поющая ему, пой с ним, пой нам, – Абха, Абха, раскрой рукава правды!»

И Абха раскрыла рукава правды, и Винсент Ратленд, лжепринц Руни, самозваный представитель справедливого народа, прославленный органист и дирижер, оксфордский аспирант и историк искусств, в свободное время сотрудничавший с тайным европейским советом посвященных, услышал то, что, должно быть, слышали те несчастные, кому доводилось причаститься его настоящей музыки. Это было огромно, изначально и непонятно: в звуках этих и пении происходило что-то болезненное для него и одновременно на очень, очень далеком уровне… правильное, как будто древние боги элементов договаривались о том, как им расположиться в земной коре, как будто тектонические плиты прилаживались друг к другу, чтоб сформировать первые континенты.

Когда мать золота допела, Дэньярри взял ее у лжепринца и спустился в пустой средний рукав реки по ступеням весьма торжественного вида. Винсент уже догадался, что последует за этим, и действительно: дружина горного царя спустилась следом за ним. Дэньярри прижал Абху к груди и, недолго поколебавшись, вступил в течение расплавленного серебра, а его воины последовали за ним нерушимым клином. Ни звука не донеслось до пришельца – только клубы дыма обозначили то место, где мучительно расплавился верховный гипт со своей гвардией.

– Зачем он спалил Абху? – пробормотал Винсент, как видим, снова не особенно впечатленный страшной картиной массового самосожжения.

Прошло совсем немного времени, и второе русло, коротко осветившись, заполнилось расплавленным золотом. Раскаленная желтая река наполнила ложе и последовала своим курсом, ничуть не мешая реке белой делать так же. Золото волновалось, как вода, образовывало на поверхности волнышки и водовороты, – оно было живым. Винсент был глубоко равнодушен к нему (испытывая уважение к солнечному металлу за многие свойства, как химические, так и культурно-исторические, он не любил его за грязь: никто не поручится, что в золотой корпус ваших любимых часов на цепочке не вплавлена зубная коронка какого-нибудь ограбленного мертвеца), но ничего подобного ему наблюдать не приходилось. Наступила кульминация: по телу черного обелиска опоясывающей спиралью пробежала тонкая молния, коротким пунктиром ударила в небосвод города… и тот озарился сиянием бесчисленных алых звезд.

Ратленд, в первый и последний раз увидевший рубиновое небо Нунлиграна, покачал головой и улыбнулся.

– Nigredo, albedo, – сказал он, – но rubedo невозможно без citrinitas[132], которое я у них украл.

Пора было идти. Вопреки ожиданиям, гипты не «высыпали на улицы» в торжественной процессии по поводу зажжения рубиновых звезд и прощания с правителем, только около некоторых домов появились одинокие фигуры. Где же найти принцессу? Винсент задумался. Очевидно, слияние белой и желтой рек имело для гиптов сакральное значение, и логично было предположить, что дом правителя находится неподалеку. Он огляделся. Поначалу ничто не привлекло его внимания, но, обшарив местность взглядом второй раз, он обратил внимание на невысокий дом, сложенный из длинных некрашеных бревен. «Дерево, – сказал он себе, – конечно же дерево: доставить его сюда должно быть куда сложнее, чем добывать камни в тысячах шахт!»

Внутренние часы подсказывали путешественнику, что времени у него совсем немного; тогда он пустился к необычному meoduhealle[133] почти бегом и, войдя внутрь, обнаружил за столом приятного вида женщину средних лет. Она сидела без движения и смотрела в окно.

– This can’t be right[134], – пробормотал он, но потом, быстро произведя в уме расчет, подхватил женщину на руки (она не сопротивлялась, похоже, находясь в полузабытьи) и вышел из длинного дома… на холме прямо перед Мерсия-мэнор.

Было свежо и сумеречно. Узкий палец Темзы здесь не мог сравниться с великолепием алхимических рек Нунлиграна, но Винсент поймал себя на том, что в красоте хладнокровного английского осеннего пейзажа была спокойная честность, которой так недоставало тому придуманному миру. Женщина смотрела на реку во все глаза, и ветер трепал ее волосы.

– Это Маритим… или Ламарра? – прошептала она. (Она говорила на совершенно чужом всему земному языке, и Винсент с испугом осознал, что перестает его понимать.) – О, неужели это Камарг?

– Это… Англия, – чуть подумав, сказал он правду. – Раз уж я начал вас лечить, надо и заканчивать.

Он внес гиптскую женщину, по совместительству являвшуюся его женой, в дом и, отведя под ее содержание отдельную спальню, препоручил заботам миссис Тидлби.

## 24. Ангел Агнес

Полезность проделанного путешествия оставалась под вопросом, разве что Винсент отдал в Нунлигране старые долги. Он с болезненной ясностью понимал: видимой связи между происходившим в управляющей реальности и реальности настоящей установить не получается. Оставалось надеяться на какие-то неподвластные и непонятные ему механизмы и параллели: спас умирающую принцессу там – спас умирающую принцессу здесь. «Надо было сидеть и держать Агнес за руку», – зло сказал он себе, а потом понял: поздно, уже поздно, он никогда не умел хранить даже самое дорогое, что у него было, своего ангела Агнес. Никогда не был рядом с ней, когда надо было держать ее за руку, – когда она пыталась покончить с собой и когда ее пожирала болезнь. По его вине. Он не вспоминал тот день, когда спас ей жизнь, и правильно делал: причина нападения и тогда крылась в нем, а пунктуально сводить дебет с кредитом было не в его стиле. Агнес стала его ангелом, а он оказался ее проклятием. В общем, выйдя из Ура с почти пустыми руками, если не считать принцессу, он уверился, что не застанет Агнес в живых.

Поэтому поздним июльским вечером 1907 года у ворот знакомого нам дома над Темзой в окрестностях Хэдингтона остановился моторизованный экипаж. (То был уже легендарный Rolls-Royce «Silver Ghost», самая надежная по тем временам машина, первый «Роллс», появившийся на Острове, сначала для проверок на ужасающих трактах Шотландии, а потом для подобных же тестов на дорогах между Лондоном и Глазго. После возвращения «Серебряного привидения» из первой же успешной поездки в Глазго рекламная кампания сошла на нет, а «Роллс» пропал из поля зрения публики, потому что его купили. Именно эта машина затихла сейчас перед воротами Мерсия-мэнор.) Пригнавший экипаж человек поднялся из-за руля, коротко салютовал Ратленду, тот вернул ему приветствие, сел за руль сам и отправился в Уитби.

В Уитби Винсента встретили пустой дом и сад. Скорбная Пруденс, помнившая его по недавнему визиту, доложила, что мисс Корнуолл последнее время чувствовала себя «как обычно», да только на вторую ночь после визита мистера Ратленда тихо перестала дышать. Когда Пруденс вошла к ней в спальню наутро, Агнес, дескать, лежала в постели с открытыми глазами, озаряемая все той же ласковой и немного лукавой улыбкой, что отличала ее при жизни.

Но самым удивительным оказалось вот что. Когда Винсент справился о здоровье Питера, Пруденс, основной функцией которой в маленькой семье Агнес было следить за ребенком, удивленно округлила глаза: кто? Какой Питер, какой мальчик, какого 12 февраля 1901 года рождения? Умисс Корнуолл не было детей. Уж кто-кто, а Пруденс это знала наверняка. Ей вот Агнес и дом велела заложить по своей смерти, а деньги послать родителям, и только Пруденс разберется с домашней экономией окончательно, сразу этим займется. Винсент смотрел в честные глаза верной Пруденс, не один год кормившей и обихаживавшей пропавшего ребенка, и думал, что так, наверное, даже хорошо – нет никакого Питера, а есть только дом… А он будет искать мальчика, которого Агнес назвала его младшим братом, мальчика, зачатого в насилии и чуть не уничтоженного в зародыше, мальчика с искристыми тигриными глазами отца – убийцы и наемника, погибшего в муках от его, Винсента, руки. Он не ощущал ни близости, ни душевной связи с этим ребенком. Может быть, потому что и не было у него этой самой души.

Ратленд сходил на могилу Агнес. То был усаженный фиалками скромный холмик с крестом на приходском кладбище. Винсент постоял над этим холмиком; он стоял над ним довольно долго, то ли пытаясь почувствовать что-то, то ли не веря тому, что уже почувствовал, потом почему-то рассмеялся, сел в машину и поехал в Окем.

Там, припарковавшись в тени раскидистого дуба, он долго, долго наблюдал за одним домом и наконец увидел не только тот женский силуэт, который ожидал увидеть, но и тот, увидеть который лишь надеялся. Второй силуэт помедлил, прежде чем войти в дом, и посмотрел в том направлении, где ждал и надеялся Винсент Ратленд. Но «Серебряного приведения» там уже не было.


Забегая вперед, скажем, что через год, как и положено, на месте могилы Агнес появилась белая мраморная плита и скульптура прекрасной девушки в молитвенной позе, укрытой волосами, как плащом. То была святая Агнесса – покровительница агнцев. Черты лица Агнес узнавались в ней, и улыбалась она точно так же – кротко и немного лукаво. Памятник прибыл от скульптора, пожелавшего остаться неизвестным. В сопроводительном письме он сообщал верной Пруденс, что эскизы, деньги и мрамор для работы были получены им от неизвестного адресата, в краткой прилагавшейся записке выражавшего уверенность: лучше него, этого скульптора, никто святую Агнессу не изобразит. Неизвестный адресат был прав.

Вскоре могила стала объектом паломничества: сюда приходили бесплодные женщины, матери, потерявшие детей, скорбные дамы, никому не говорившие, что именно их мучает. Священник приходской церкви знал, что святая Агнесса – покровительница женщин, подвергшихся насилию, и вопросов скорбным дамам не задавал. Приходили сюда и совсем молодые люди, по их замкнутому виду судя, как будто не очень счастливые. Наверное, были они сиротами и выпускниками разного рода приютов. Паломники, взглянув в мраморное лицо Агнессы, получали утешение, а белый мрамор деликатно окрашивался теплыми розовыми тонами на закате и рассвете. Можно было подумать, что Агнес жива.

Да она и была жива, конечно. Один Винсент Ратленд знал, что памятник не имеет никакого отношения к смерти бывшей монахини-пекинки Агнес Корнуолл, и если что-то и похоронено под ним в городе Уитби, то только смертельная болезнь его сестры Агнес.

## 25. Дом на холме

Что ж, расставшись с Агнес теперь уже навсегда, Винсент Ратленд вернулся домой и поднялся в кабинет. Он недолго подумал о неожиданном успехе предприятия и пропаже ребенка, но делать уже было нечего, и наш герой занялся непосредственными обязанностями. Однако вскоре его увлеченная работа над источниками Раннего Возрождения была прервана: обеспокоенная миссис Тидлби сообщила, что порученная ее заботам странная леди не отвечает ни на голос, ни на стук, а входить в комнату она почему-то не решалась. Ратленд вздохнул, но не позволил себе роскоши закатить глаза, а немедленно направился к неожиданной гостье (помещалась она в дальнем крыле): действительно, давно пора уже было справиться о ее здоровье, объяснить, где она находится, и предложить различные варианты дальнейшего существования. Дойдя до комнаты гиптской принцессы, он постучал, затем громко позвал ее (словами «Моя дорогая гостья!»), затем постучал еще раз – все безрезультатно. Тогда он открыл дверь и заглянул внутрь.

В комнате горел ночник, но в остальном ничто не говорило о том, что помещение обитаемо. Хозяин усадьбы зашел внутрь, прикрыл дверь и повернулся к окну, где и увидел принцессу: она стояла чуть сбоку, видимо, вглядываясь в темную даль в поисках родины. Сказать точнее, что именно она делала, было затруднительно: даже привычный к необычайным зрелищам и событиям Ратленд был чрезвычайно озадачен тем, что его «дорогая гостья» превратилась в удивительного изящества скульптуру из какого-то яркого переливающегося камня, судя по всему, драгоценного.

Убедившись, что трансформация окончательна, Винсент попытался сдвинуть статую с места. Через некоторое время ему это удалось; статуя ощущалась гранитным монолитом и весила, как чугунный мост. Чуть сдвинув скульптуру набок и надежно прислонив к стене, Ратленд задумался. Ему внезапно захотелось посоветоваться с кем-нибудь по поводу подобного… бесподобного артефакта. Но с кем?.. Уж точно не с экономкой! Об этом размышлял он, неспешно возвращаясь в кабинет из дальнего крыла.

Здесь следует заметить, что пока Винсент учился и разыскивал Агнес, его отношения с советом Торн носили слегка отстраненный характер, как будто одно незаконченное предприятие не давало ему возможности всецело переключиться на другие. Когда же в «деле Агнес» была поставлена точка и наш герой что-то для себя уяснил, его желание приложить себя к активной деятельности резко возросло. У читателя, наверное, уже давно возник вопрос: какого рода должна была быть эта активная деятельность? Иными словами, к чему вообще стремился Винсент Ратленд, исполнение чего счел бы если не выполнением своей жизненной программы, то по крайней мере ее составлением?

Автор должен с некоторым смущением признаться, что ответить на этот вопрос не вполне в его силах. Винсент Ратленд относился к числу людей, всю жизнь движимых долгом, и всю жизнь, сколь бы наполненной свершениями она ни была, вкладывающих в его искупление. Долг этот не обязательно понимать как арифметическую совокупность долгов поменьше (хотя и таких, как считал Ратленд, у него хватало): скорее это некая струна, протянутая через все существо и непрерывно, тревожно вибрирующая. Человек, которому дано многое, с одной стороны, знает, что с него многое спросится, а с другой – не имеет ни малейшего представления о том, где и когда это произойдет, и потому спешит заткнуть все щели, как будто находится на тонущем корабле, зачастую с похожими результатами.

Как помнит читатель из осенних событий 1905 года в Москве (когда Ратленд выиграл пари у статского советника Глебова), Винсент был не чужд концепции благотворительности. Но мы не упоминали о том, что к деньгам, которые в призрение актеров вложил Франц Георгиевич, сам он добавил ровно такую же сумму. Жертвовал он на благотворительные цели и до, и после этого… и вообще – возможно, не вполне в соответствии со сложившимся образом, – крупнейшей своей задачей Ратленд считал уменьшение суммы страдания, накопленного миром. Основная же сложность его миссии заключалась в том, что, одной рукой борясь с этим страданием, другой рукой он сам же умножал его – и впрямую, убивая, как ихэтуаней, и опосредованно, как в случае с Агнес.

После того как второй сознательный переход в Ур увенчался успехом, бывший дирижер задался вопросом: если этот удивительный и непонятный мир связан с ним некой метафизической пуповиной – после происшествия со статуей связь эта стала совершенно очевидна – нельзя ли как-нибудь понять, откуда он взялся, и обратить его себе на службу?

Винсент решил, что ему может помочь сам председатель совета Торн. В конце концов, мэтр де Катедраль все чаще смотрел на ученика выжидательно. Поэтому Ратленд, обычно понимавший вопросы еще до того, как их задавали, через пару дней после обнаружения в спальне драгоценной статуи пригласил патрона из Всех Душ в гости в Хэдингтон, на высокий утес Мерсии-мэнор – к разговору, который, как он справедливо полагал, должен был стать полезен им обоим.

Старинная усадьба привлекла к себе Винсента неспроста, как неспроста привлекла его когда-то тьма Синтры и загадочное Патриаршье подворье в Крапивенском переулке. Люди (некий доисторический субстрат) жили на месте, которое позже стало Хэдингтоном, с каменного века, в веке железном устроили здесь организованное поселение, римляне обжигали здесь керамику, последовавшие за ними англосаксы хоронили своих вождей, а вождей никогда не хоронят где попало. С вот этих-то саксонских времен и шло название Хэдингтона, холма Хедены, где стоял охотничий замок королей Мерсии[135].

Подчинившее себе половину мира Соединенное Королевство, империя, над которой никогда не заходило солнце, ткалось медленно и долго, и до того, как ему собраться из Великобритании и Северной Ирландии, надо было из составных частей (Англии, Шотландии и Уэльса) получить эту самую Великобританию, а до того – сложить вместе гептархию, семь отдельных государств (Уэссекс, Суссекс, Эссекс, Кент, Восточную Англию, Нортумбрию и Мерсию), чтоб получилась Англия, известная нам всем. Мерсия располагалась в центре острова Великая Британия, и исторические особенности происхождения поместья, которым завладел Винсент Ратленд, пожалуй, объяснят нам, почему мэтр де Катедраль, высадившийся из экипажа, утвердительно кивал, медля у ворот, и окидывал окрестность задумчивым взглядом. Название было весьма уместным и территориально, и идеологически: именно здесь по Темзе пролегала граница между Мерсией и Уэссексом. «Где бы еще поселиться Ратленду, как не на границе?» – подумал Адепт и вошел в открывшиеся перед ним ворота.

Дом, простоявший заброшенным не меньше века, был велик, высок и окружен добрым куском довольно хмуро выглядящего леса. Мэтр решил обязательно посмотреть на него с другой стороны Темзы, снизу, где виден будет и мистический холм, и без успеха пытавшееся спрятаться в огромных буках строение. Удивительно, но Ратленду не бывало пусто или одиноко в больших помещениях, и единственным его «тесным жильем» была квартирка в Санкт-Петербурге, о которой мы даже и не упоминали – до такой степени она воспринималась им как что-то временное, перекладное. Остальные его жилища были обширны, и многие ночи и дни, не занятые поездками или обязанностями вне дома, заставали будущего магистра путешествующим из одной комнаты в другую, от камина в кабинете к окну в гостиной, от библиотечной полки к креслу возле другого камина. Притом что это было самое большое обиталище нашего героя за всю его предыдущую жизнь, в доме не находилось больше никого, кроме Винсента Ратленда и его экономки. Поддерживать порядок, когда хозяин находился в Мерсии, было просто: несмотря на то что Винсенту ничего не стоило поставить кофейную чашку на книгу, усеять окрестности стола разрозненными бумагами, а уличный плащ, вернувшись в дом, кинуть на первое попавшееся кресло, в целом вещи предпочитали его слушаться, и в Мерсии-мэнор царил порядок.


Винсент встретил своего гостя в дверях и провел в кабинет. Были произнесены необходимые вступительные фразы и подано строгое мужское угощение, после чего последний алхимик Э. де Катедраль и единственный созидатель Винсент Ратленд принялись анализировать события и подводить итоги.

…Очень много крушений пароходов, и гражданских, и военных. Причины иногда погодные, но часто, как сказали бы нынче, техногенные. Британские корабли гибнут наравне с американскими, австрийскими и французскими. «То ли еще будет», – замечает Ратленд, предполагающий, что на морских полях Марс с Нептуном вот-вот найдут себе новые развлечения. В сентябре сойдет на воду «Лузитания», и у Винсента нехорошее предчувствие по поводу всего, что намерено бороздить океаны в ближайшее десятилетие. Недалеко до подводной войны.

Есть и другие новости: некая Мария Монтессори открыла в Риме первую школу для неимущих детей – Casa dei bambini, в Лондоне набирают силу суфражистки, и нашим собеседникам это нравится: пора дамам вылезти из корсетов и влезть в синие чулки, а публика привыкнет. Лингвисты работают над языком всеобщего общения – эсперанто, и хотя ни Адепт, ни его ученик не ждут от проекта прорыва, все, что направлено на единение, а не разграничение, их удовлетворяет. Ратленд сообщает патрону о трудах Гульельмо Маркони – скоро, скоро радиоволны понесутся из ирландского Клифдена в Глейс-Бэй в Новой Скотии в Канаде. Кстати, об Америках: пятерка талантливых финансистов с Уолл-стрит успешно преодолела опасный финансовый кризис, создав двадцатипятимиллионный пул для инвестирования в акции Нью-йоркской биржи и тем самым задавив банковскую панику. В Америке вообще все хорошо. Развивается синематограф, и первого индейца с неиндейским именем Чарлз Кэртик выбрали сенатором. Но Америка далеко. Собеседникам важна Европа и Азия.

Ратленд – специалист по России. Поэтому он анализирует перспективы новой Думы, открывшейся там в марте. «Десять лет», – говорит он. Русские опять разгоняли сорокатысячную демонстрацию с помощью войск, эта страна еще долго не успокоится. Второй Гаагский мирный конгресс? (Собеседники, не глядя друг на друга, мирно курят: де Катедраль сигару, Ратленд сигареты.) Да, хорошо… хоть что-то. Однако набирают силу анархисты, готовящие конгресс в Амстердаме. «Ерунда», – отрезает ученик. Учитель согласно кивает.

Беседа неспешно текла второй час. По берегам ее остались крестьянское восстание в Румынии, словацкая трагедия, унесшая жизни пятнадцати застреленных при освящении католической церкви людей, новая индуистская секта, название которой, как и имя ее свами, мы опустим, чтобы драматически не увеличить объем повествования… В какой-то момент Ратленд прервался и, бросив на де Катедраля быстрый взгляд, спросил:

– Не хотели бы вы увидеть кое-что необычное… даже по вашим меркам?

– Конечно, – отвечал Адепт, – с удовольствием. Я вполне доверяю вашему вкусу!

– Прекрасно, – кивнул Винсент, пригласив де Катедраля следовать за ним, и направился в дальнее крыло – в покои незадачливой гиптской принцессы. По пути великий посвященный с удовольствием осматривался и комментировал то, что видел, а Ратленд отвечал ему редко и не совсем впопад: его внезапно охватило смятение. Правильно ли он делает, что собирается посвятить кого-то… чужого в секрет, со всей очевидностью открытый лишь ему одному? Но было уже поздно. Они дошли до комнаты, и Винсент, поколебавшись, распахнул перед своим гостем дверь. Адепт некоторое время смотрел на статую в молчании. Затем он обернулся к аспиранту и с всегдашней своей мягкой обходительностью сказал:

– Не могу понять, что это за камень: здесь слишком плохое освещение. Предлагаю снести этот великолепный chef-d’œuvre вниз, в залу, и там рассмотреть поближе.

– Эта… скульптура весит не менее четырехсот фунтов, – предупредил его Ратленд.

– Ничего, я делаю утреннюю зарядку, – отвечал де Катедраль.

«Только ли зарядку?» – подумал Винсент. Ситуация превращалась в комическую, но отступать было уже поздно. Он аккуратно подхватил статую за голову, де Катедраль с неожиданной для его конституции энергичностью ловко и споро подобрал ее ноги, и вместе они довольно быстро перенесли каменное изваяние вниз, где установили прямо под низкой и весьма яркой люстрой, освещавшей просторный и высокий входной холл. Здесь де Катедраль извлек из кармана очки-полумесяцы и стал с видом университетского профессора – кем и являлся, впрочем, в свободное от работы время, – изучать статую. Спустя пару минут он с неподдельным интересом спросил:

– Это вы сделали сами?

Винсент усмехнулся, чтоб не замяться (ибо этого с ним не случалось).

– Можно сказать, что я имел к этому самое непосредственное отношение, какое только возможно.

– Это один из наиболее любопытных артефактов, которые мне когда-либо приходилось видеть, – заметил де Катедраль. Он хотел вначале сказать «самый любопытный», но передумал, чтоб не придавать разговору ненужного драматизма.

– Так что же это за камень? – настаивал Ратленд.

– Не возьмусь, конечно, утверждать со всей точностью, – пробормотал де Катедраль, – так как, во-первых, геммологические мои дни остались далеко позади, а во-вторых, даже и в эти дни с предметами и камнями подобного характера мне сталкиваться не приходилось. Но судя по всему, это монолитное тело, совершенно непонятным мне образом сплавленное из разных полудрагоценных и драгоценных камней, преимущественно алмазов. Я неплохо знаком с работой, которую вот уже не первое десятилетие ведет вэтом направлении сэр Уильям Крукс (задолго до вашего и даже моего приезда в Оксфорд он был суперинтендантом Рэдклиффской обсерватории), и слышал, что он будто бы был близок к искусственному синтезированию алмаза. Но, мой дорогой Ратленд, перед нами нечто совершенно неслыханное: модель живого человека, состоящая из драгоценных камней…

Он снял с носа очки и протер их, продемонстрировав таким образом, что находится в смятении. Помолчав, Адепт продолжил:

– Жаль, что никакой практической пользы из этой статуи нам не извлечь, – от слуха Винсента не ускользнуло, что де Катедраль изящно вписал себя в происходящее, но решил никак не комментировать. Тот закончил:

– В самом деле, показывать это никому нельзя, так как такого рода вещь существовать не может, а распилить такую удивительную красоту и продавать по кускам, как можно было бы поступить с более вульгарным куском породы – кощунственно…

На этом их разговор был прерван странным звуком, как будто в далеко не тонкое основание древней стены Мерсии-мэнор кто-то всадил топор, как в дерево. Дом ощутимо вздрогнул. Де Катедраль озабоченно посмотрел на Ратленда. Хозяин дома недоуменно развел руками, извинился, отвел Адепта назад в кабинет, к коньяку и сигарам, и вышел.

## 26. Богатства и битвы

Побеспокоенный хозяин Мерсии спустился вниз и дошел до южной башни. Было темно, но уже издалека он увидел, как странные коренастые фигуры, вооруженные сверкающими топорами, деловито вырубают из Мерсии-мэнор доминанту. Быстро поравнявшись с агрессивно настроенной группой – это опять были гипты, конечно, – Ратленд холодно поинтересовался у них, отдают ли они себе отчет в том, что делают, изо всех сил надеясь, что его поймут. «В самом деле, – подумал он, – совершенно невозможно уже жить эдак на два мира».

От группы отделился один силуэт.

– Davmadrali Davmar guran, – сказал он весьма неприветливо.

Ратленд хотел ответить, что не знает этого языка, как вдруг… понял, что гипт сказал: «Корона ищет принцессу». Тогда, раздосадованный тем, что язык шахт нашел его вместе с носителями, Ратленд развернулся, ничего не отвечая, и пошел назад в дом (на языке крутились какие-то странные слова и обороты, но он твердо решил не давать им воли). Как гипты попали сюда?..

Тем временем непрошеные гости следовали за ним организованной шеренгой. По-прежнему обуреваемый сомнениями, практически негодуя, Ратленд открыл дверь и, подавив моментальный импульс пропустить гостей вперед, дошел до того места в зале, где свет пронизывал несчастную каменную принцессу и играл на ее прекрасных… гранях. До чего великолепна была эта статуя в своем безжизненном натуроподобии! Вот и гипты окружили свою бывшую соплеменницу и некоторое время стояли вокруг нее молча, как зачарованные… и вдруг, не говоря худого слова, опустили на статую свои сверкающие топоры – раз, и еще раз, и еще!.. Принцесса, которую просвещенный Катедраль предлагал сохранить в ее нечеловеческой и нетленной красоте, осыпалась на пол грудой ослепительных осколков.

У Винсента потемнело в глазах. Это случалось с ним крайне редко, но когда случалось, он потом не мог вспомнить, что натворил в минуту затмения, и потому чем старше он становился, тем реже позволял себе в упор смотреть на багровое солнце ярости. Однако сейчас произошло что-то особенное: что-то переломилось в нем. И вот, совершенно неожиданно для себя, он опять обнаружил вокруг каменный колодец, где ему уже приходилось бывать однажды – тот самый, где от несуществующего пола на две сотни футов поднимался по кругу бесконечный барельеф, бравший начало где-то возле земного ядра. И снова стояли здесь на посту стражи, и снова они охраняли Абху, мать золота, вовсе не погибшую в алхимическом потоке, а умытую и возродившуюся, сокровенно покоящуюся в грубой ванночке из малахита. Вновь, как и в первый раз, только теперь – борясь с головокружительным приступом дежавю, «принц Руни» взошел на каменный пьедестал. На сей раз никто не пытался остановить его, напротив: гипт, явившийся с партией в Мерсию, поднялся вместе с ним и провозгласил:

– Ты вернул Абху, и мы верим тебе. Ты истинный принц Руни, о Сияющий супруг, и великий кудесник, равный Уго, о чьем могуществе гремят королевства.

– Здорово, – согласился истинный принц Руни и обвел взглядом барельеф, мучивший его своей загадочной красотой еще с прошлого визита. – Что за сюжет изображен тут на стенах? – спросил он, ругая себя за неуместное искусствоведческое любопытство.

– Это изображение Talwādd, – ответил гипт, потупив топор, – то есть битвы, в которой драгоценный народ проводит все свое время: битвы за жизнь с телом горы. Talwādd– основа существования нашей культуры и нашего мира, ибо мы находимся в святая святых Тирда: в храме Работы.

Историк искусств в «принце Руни» быстро и высоко оценил барельефы в свете их художественной задачи, выключился и уступил место человеку, которому предстояло договориться с незваными гостями – да что там, со всем незваным миром! – об условиях дальнейшего сосуществования. Человек же с хорошим слухом в нем расслышал в Talwadd другую вечную священную войну и немедленно отключил в себе гуманитарное начало.

– Зачем вы раскололи принцессу? – спросил тогда принц Руни, который, как мы уже заметили, всегда задавал вопросы по существу.

– Она превратилась в камень и, значит, должна стать частью горы. Поэтому мы пришли за ней. Так хоронят всех дочерей, когда истекает их срок.

Винсент вздохнул, еще раз окинул взглядом монументальное резное полотно с застывшими как на критских росписях фигурами, изображение не имеющей начала и конца «битвы» гиптов. Нет, нельзя рассчитывать на помощь этого мира. И даже на его невмешательство рассчитывать не стоит. Если Ратленд не придет к Управляющей реальности с мечом, Управляющая реальность заявится к нему сама – стопорами. Она уже начала рубить его дом, а там, глядишь, дойдет дело и до чего-нибудь посерьезнее. Тут словно в подтверждение его опасений предводитель гиптского отряда поднял голову к краю резного колодца, и Винсент с ужасом увидел невероятное: кресло великого адепта де Катедраля хотя и стояло по-прежнему на трех ножках на полу кабинета Мерсии-мэнор, четвертая повисла над колодцем, внутри которого располагалась сейчас вся группа действующих лиц. На всякий случай еще раз посмотрев вниз, Винсент убедился, что колодец с бесконечной спиралью резных картин уходит прямиком к центру земли, теряясь в хтонической тьме, и мэтр, облокотившийся на левую ручку кресла и углубившийся в отчет о ситуации на Балканах, мог просто сменить позу и…

Чтобы сохранить лицо, принц Руни чуть-чуть помолчал, изо всех сил надеясь, что мастер алхимии не обернется, не сменит позу и в эти две секунды, за которые… надо было заставить этот мир бояться себя. Тогда он выхватил у гипта несокрушимый топор и, прежде чем охранники успели сообразить, что происходит, размахнулся и разрубил Абху надвое.

Гипты взвыли, вздрогнули огненные перья свечей. Пронзительно скуля, розовое яйцо попыталось срастись обратно, но не смогло – и, почернев и остыв, погасло. Пользуясь всеобщим шоком, лжепринц оглядел присутствующих и сказал:

– Если вы еще раз появитесь там, я уничтожу всё здесь.

После этого он бросил топор на землю и, не оглядываясь, влекомый все той же яростной срочностью, вернулся в зал своего дома, где сияющей грудой громоздились на полу останки гиптской принцессы. Сам не осознавая толком, что делает (темнота в голове потихоньку отступала, но все-таки отступила пока не до конца), он поднял несколько больших кусков, вышел и, прогулявшись до частично разрушенного угла замка, вплавил в него фрагменты подземной жены так скоро и так просто, как мог. После этой странной церемонии полупогребения, как будто уравновесившей убийство, совершенное им в подземном царстве, ясность мысли вернулась к нему – и потому он, в свою очередь, решился вернуться к своему гостю. Он понимал, конечно, что перемещаться между мирами так запросто больше не сумеет: Ур увидел в нем настоящего врага и больше не собирался ни пускать его внутрь без битвы, ни объединяться с его миром так наивно и очевидно.

К счастью, увлеченный бумагами мэтр де Катедраль не заметил, что в доме происходили противоестественные явления. Колодец у него за спиной затянулся, и через минуту сменивший позу Адепт остался сидеть на поверхности земли. Однако Винсент Ратленд пообещал себе, что еще вернется в Ур – посмотреть, как идут дела у его новых знакомцев.

* * *

Итак, Ратленд вернулся к гостю, сославшись на пустяк, вроде рухнувшего на стену старого бука, и разговор возобновился, аккуратно обходя вопрос об алмазной статуе. Надо было понять нечто более важное – политические перспективы. Слово «война» всплыло снова. Войны в Европе тянулись постоянно – очагово, краями, углами, то на вечно неспокойных Балканах, то в связи с никак не унимавшимися турками. Но сейчас дело шло к большему.

Мэтр не соглашался (он заметил, что у его гостеприимного хозяина кровоточит угол глаза, но тот оперативно стер кровь). Державы договорятся, не зря же они входят в тесный джентльменский клуб цивилизованных наций. Снова гонять войска по Европе? Времена Наполеона прошли, и кто в своем уме станет мечтать о мировом господстве? «Дело не в господстве, – сказал Винсент, – есть и помимо него заманчивые призы. Суть ведь в разделе планеты, в сферах влияния. После Александра, Цезаря, Чингиса и Тимура не может быть мира, лежащего у ног кого-нибудь одного. Вопрос лишь в том, кто будет стоять на вершине друг рядом с другом, пошире расставив локти; кто кого спихнет, кто потеснится, кто снова вскарабкается, чтобы встать рядом. Кто будет работать для кого противовесом. И договариваться на качелях, укрепленных на этой вершине, передельщики будут лишь о том, с каких земель кому снимать урожай и в каком порядке».

Де Катедраль вздохнул. Его ученик слишком много ездил, даже в течение академического года, слишком многое видел. Слишком решительные выводы делал он из того, что видел. Адепт догадывался: присутствие бывшего маэстро и будущего магистра в Китае на переломе веков и в России два года назад позволило ему узнать на практике то, что мэтр воспринимал из своего кабинета во Всех Душах в теории, а потому с определенной долей оптимизма. Ученик же поражал его тем, что оптимизма в нем не было вовсе, лишь бесконечная готовность что-то менять. Если бы мог понять мэтр де Катедраль, что именно… и как.

– Хорошо, – наконец согласился Адепт. – Видимо, время точечных рекогносцировок прошло. Составьте мне полный отчет о происходящем. Максимально полный, такой, который сможет подтвердить или опровергнуть ваши или мои предположения, и тогда мы поймем, что делать. Я. Вы. Совет Торн. Те, на кого совет может повлиять.

– Вы настолько мне доверяете? – улыбнулся ученик. – Не опасаетесь, что я преподнесу информацию так, что она подтвердит мой взгляд, а не ваш?

Де Катедраль тяжело поднялся из кресла.

– Я вам… доверяю, – сказал он, и Винсент отчетливо услышал пропущенную частицу «не». – Но еще больше, – продолжил Адепт, – я доверяю вашей гордыне: она не позволит вам подгонять выводы, полученные в ходе исследований, под начальную посылку. Ведь нас рассудит… даже не история, а современность.

– Вы, наверное, правы, мэтр, – не смутился будущий магистр и добавил: – Как удачно, что сейчас каникулы.

Де Катедраль прощально поклонился. Идя из кабинета к дверям и далее, к воротам, собеседники молчали. Внезапно гость вспомнил:

– Что же вы решили делать со статуей?

– Пожалуй, продам по кускам, – пожал плечами Ратленд. – Не могу сказать, что слишком дорожу ей.

Алхимик вдумчиво покивал головой, как будто по размышлении и сам пришел к тому же выводу. Уже выходя из ворот, Адепт снова оглянулся на дом и некоторое время с сомнением смотрел на участок угловой башни, странно выделявшийся цветом – как будто от серой кладки кто-то откусил кусок, а потом наскоро залатал похожим, но все-таки иным камнем… с золотистыми прожилками, тихонько поблескивавшими в темноте.

Если бы Винсент умел, он бы покраснел. Но он не умел и поэтому смотрел на прекрасный чужеродный угол дома вместе с мэтром, сохраняя полную невозмутимость.

– Неудачный образчик реконструкции, – наконец проговорил хозяин Мерсии, поняв, что оставлять незаданный вопрос без комментариев невежливо, – кладка совсем развалилась.

– М-да, – согласился Адепт. – Но это не самое страшное. У нас осталось два дела, мистер Ратленд. Во-первых, я хотел бы, чтобы, осуществляя сбор информации, вы минимально пользовались своими… другими способностями. Это опасно. Для вас и для людей.

Произнося свою первую просьбу, мэтр задумчиво устремил взгляд к Темзе и не увидел, что на лбу его собеседника, недовольного попыткой ограничения свободы воли, углубилась вертикальная складка между бровей.

– И второе, – продолжил де Катедраль как ни в чем не бывало. – Недавно похищенные сокровища ирландской короны[136] никому не нужны – это простые фамильные побрякушки. А вот шлем из Саттон-Ху, который, по слухам, прячется где-то в окрестностях Хэдингтона, а по другим слухам, даже в одном из здешних зеленых холмов… тот самый, что мы с вами в разговоре упомянули лишь вскользь. Не обнаружен ли он кем-нибудь, мистер Ратленд?

– Погребальный шлем англосаксонского короля Редвальда, упомянутого в хронике Беды Достопочтенного? Из Саттон-Ху? – уточнил Винсент задумчиво. – Железо, крытое бронзой… изукрашенной, насечки, выложенные алыми камнями тяжелые брови, полная лицевая маска, очень эффектная форма, смешные пшеничные усики из золота и длинные наушные пластины? Недавно обнаруженный в описях кладов англов.

Де Катедраль кивал. Таких подробностей о шлеме, действительно «недавно обнаруженном в описях», никто не знал.

– Нет, – заключил Винсент с доброжелательной растерянностью. – Ни этот, ни подобный ему шлем мне в окрестностях не попадался. Я же не искал погребальных кладов. Да таких у нас в Британии пока и нет. А жаль: уж я бы нашел ему применение.

– Не сомневаюсь, не сомневаюсь, – пробормотал последний алхимик, направляясь к экипажу. – Уж вы бы нашли. Что ж, прощайте!

Возвращаясь, де Катедраль не мог отвести от своего ученика мысленного взора. Очевидно, что способности его слишком необычны, а сам он слишком горд, чтоб обучение у кого бы то ни было пошло ему на пользу – и хоть он совершенно искренне полагал себя учеником Адепта, оба понимали, что научиться тому знанию, которого он жаждет, единственный преобразователь не сможет. Но бывший дирижер явно не считал себя всемогущим: напротив, алхимик чувствовал в нем желание приумножить свои силы как будто для какой-то решительной схватки. А как приумножает свои силы… достойный? Конечно, оружием, ведь суть оружия именно в том, чтоб сконцентрировать и увеличить энергию атаки в требуемой точке. Де Катедраль был абсолютно уверен, что мифический шлем Редвальда находится в доме, откуда он только что уехал, и не сомневался, что в обозримом будущем в нем окажутся и другие могущественные артефакты.

Тут таинственный председатель совета Торн вспомнил, как они несли по лестнице тяжеловесную статую, и засмеялся.

## 27. C’est ma guerre[137]

Великий алхимик был почти прав.

Проводив Адепта, будущий магистр вернулся в дом и, собрав драгоценные осколки статуи, перенес их в странную пустую комнату. В каждом его обиталище имелась такая комната – и в Синтре, и в Москве, даже в снимаемой квартире в Оксфорде, что уж и говорить о Мерсии-мэнор. Такие пустые и мрачные небольшие помещения будут потом у нашего героя и в других домах. Почему? Автор догадывается, а читатель может принять за данность. В комнате не было света. В ней не было очага. Не было стола, стульев, книг… ничего, кроме нескольких вещей на специальных подставках. Винсент Ратленд, еще молодой человек двадцати одного года, довольно давно решил для себя, что ему недостаточно собственных способностей; что если людская история, фантазия и поиск истины наделяли предметы и вещества мистическими свойствами, то с этим надо что-то делать. Киноварь, кровь, бумага, ртуть, сурьма, мышьяк, витекс, мандрагора, перстни, вода и чаша, омела, черный петух, корона, кинжал, погребальный шлем и редкий свиток, – все это в правильных руках работает.

Кто разделит истинную и добавленную ценность вещи? В поисках смысла Винсент был способен разобрать уникальный артефакт на крупицы и волокна. Посмотреть, где прячется Бог, подразумеваемые магические свойства, или какими там еще качествами люди наделяли предметы и вещества. Молодой преобразователь, подозревавший, что он «такой один», вскоре понял: сами по себе предметы не могут ничего, от них ничего не исходит. Любой человек не мог надеть шлем короля англов из Саттон-Ху и стать царицею морскою: максимум, что он получил бы, – головную боль при несовпадении формы черепа. Но он, единственный созидатель, мог поймать на руку снежинку и почувствовать скрип поворачивающегося вокруг своей оси мира, мог посмотреть на каплю дождя на оконном стекле и распознать в ней мысли сидящего позади человека, мог сжать в пальцах лезвие травы и услышать, как оно кричит от боли, увидеть, как желтеет только что бывшее зеленым поле. Дело было не в вещах, а в нем.

Это была комната настройки. Здесь Винсент Ратленд исполнял функцию камертона, а мир, на земле которого он стоял ногами, – функцию резонатора. Пропуская через себя чистые ноты творения, он вместе с ними пропускал (иэто было наиболее мучительно) и гармонические призвуки, в которых видел многое из того, что было нечисто и неправильно.

Винсент вошел в помещение и положил кончики пальцев на шлем, который они только что обсуждали с де Катедралем. В темноте коротко вспыхнуло, как будто что-то разорвалось в воздухе в геометрическом центре каменной каверны, и помещение наполнилось странным звуком. Как будто сам по себе зазвучал орган, тихо, но тяжело, тягостно, почти болезненно. Винсент развернулся к тускло отсвечивающей в темноте вещи. Он закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться на звуке, а может, еще и потому, что звук рвал, раздирал все его никуда не девающиеся боли, и ему надо было подождать, привыкнуть – к заледеневшей голове, к отнявшемуся запястью, к тому, что ноги не хотели его держать, как будто он опять находился на снегу Трубной площади, а не в своем доме. Ну что ж. Раз ноги не держали, он опустился на пол, взялся руками за голову.

Слушал и смотрел, как разбегаются от него рябью волны – в прошлое и в будущее, к небесным пастбищам и к огненным рекам Аида.

Он увидел солдат и офицеров, страшные механические машины войны, окопы и взрывы. Он услышал звук, с которым штык рвал ткань солдатских шинелей, а затем их тело. Он почувствовал, как впиваются пули – в этого юного француза, а потом вон в того белобрысого австрияка. Он вздрогнул, падая в ледяную океаническую воду, когда взорвалась несчастная «Лузитания», захлебнулся, идя ко дну вместе с экипажем субмарины, сначала немецкой, а потом английской. Он пронесся над сотнями тысяч погибших под французским городом Верден и вдохнул отравляющий газ под бельгийским городом Ипр. И наконец он закрыл глаза и погиб под городком Болимов неподалеку от Варшавы.

Ратленд поднялся на ноги, держась за стену, добрался до входа, вдохнул поглубже и пошел собираться. Можно ли отменить то, что он видел? Можно ли хотя бы сделать этого меньше? Винсент этого не знал, но был абсолютно уверен в том, что времени больше терять было нельзя: его и так уже потеряли довольно. Он привел себя в порядок, стер кровь с левой скулы, оделся, оседлал свой «Роллс» и отправился в путь.

* * *

Первой остановкой нашего героя стал оксфордский колледж Брэйзнос (названный так в честь дверного кольца, выполненного в форме бронзового носа), славное учебное заведение, известное в том числе самым старым в мире гребным клубом. Именно Бронзонос в свое время окончил сэр Артур Николсон, ныне посол Великобритании в России, кавалер орденов и носитель титулов без счету. Николсон сохранял весьма прочную связь с alma mater, и Ратленд не сомневался в том, что письмо ему передадут весьма оперативно. Вот что там было написано:

> Dear Baron:

> The contributor of this – who wishes to remain, for the present time, respectfully anonymous – must hasten you to bring to a culmination your discussions with Count Iswolsky. Your correspondent, who has the unseemly advantage of anonymity over you, must with mixed feelings of regret and relief advise you that he has access to facsimiles of certain private papers of your authorship in which you express disdainful doubt about the misguided and futile political… thrashing of some key figures of our age. While one does applaud the scalding wit and the merciless adequacy of your remarks, one also fears that among the people whom you have seen fit to chastise so, not everyone may be equally open to clever satire – especially some people rather highly placed; and so, albeit these papers are dated 1899 and addressed to a personal… acquaintance of yours, there is no doubt they will be read with a lot of interest today, with all the ruinous outcome to you personally that may reasonably be expected in such an instance of well-meant vivisection. Your servant attaches a sample of your enlightened prose herewith, and will without hesitation release the remaining papers into the public domain unless you, Sir Arthur, expedite the negotiations with all haste and, to that end, meet with Count Iswolsky in Saint Petersburg no later than September 5th 1907 (he will be instructed to do likewise). If, on the other hand, you do as you are wont to do – honourably and rightly – you may expect to be rewarded and the author of this letter to remain

> your faithful co-worker in the cause of peace,

> The Chinese Doctor of Li Hongzhang and Ci Xi[138]

Затем, сжимая сроки путешествия так, что Филеас Фогг[139] свалился бы со своего воздушного шара, будущий магистр пересек Ламанш и прибыл в Париж. Ему доводилось бывать во Франции, когда он жил в Синтре и ездил с оркестром по Европе, но сейчас Париж понадобился ему как плацдарм, с которого удобно как следует разглядеть Европу, топчущуюся в раздумьях о возможной войне. Разглядев ее и переговорив с разными таинственными людьми, наш герой переместился в Берлин (с 1871 года – столицу объединенной Германии). Там Ратленд действовал по той же схеме: рекогносцировка, встречи, отъезд. Следующая остановка случилась в Санкт-Петербурге. Там-то, в самой северной материковой столице мира, уже забывшей, что полтора месяца назад в ней стояли белые ночи, будущего магистра чуть не застали врасплох люди, решившие, что он связан… с теми, с кем он связан не был вовсе.

* * *

Август выдался промозглым и ветреным. Ветер трепал над столицей острые капли дождя, больно впивавшиеся в кожу, и жалко было того, кого выгнали во тьму непонятные дела. Чуть менее жаль было людей, ехавших на извозчиках или даже в редких авто, но и таких набиралось ночью двадцать пятого июля 1907 года немного. Над Фонтанкой сгущались грозовые тучи.

Прежде чем ступить на Аничков мост, люди, подъехавшие к Аничкову дворцу, выгрузились из обширного черного экипажа и в молчании, прерываемом редкими отрывистыми фразами, проверили разномастное оружие. Человек, собиравшийся вступить на мост с противоположной стороны Фонтанки, появился из ниоткуда. Был он безлошаден, одет в черное и плотно застегнут, судя же по тому, как по-мальчишески пришелец окинул взглядом вздыбленную скульптурную группу, он был не прочь взобраться на бессмертное творение Клодта.

– Chevaux de Marly[140], – пробормотал одиночка сам с собой по-французски и добавил по-русски: – За это и люблю Москву-матушку: после итальянского Кремля там ничего столь явно не копировали.

Но не для детских забав подкарауливали под луной человека, оглядывавшего знаменитую скульптурную композицию, четверо у Аничкового дворца. От группы отделился квадратный блондин в драповом пальто и подозрительной шляпе. Он уверенно вступил на мост и направился к середине, достав часы и посматривая вокруг. Его коллеги заняли выгодные позиции в начале моста. Им пришлось подождать: человек, укрывавшийся в тени клодтовского творения, не пошел навстречу подозрительной шляпе. Тщательно рассмотрев через мост противников, словно при свете дня, хотя было темно и беззвездно, неспешно докурил он черную пижонскую сигарету, в три быстрых мягких прыжка спустился на воду Фонтанки, перебежал по ней на другую сторону реки и там развернулся.

Оружием ходящий по воде незнакомец не пользовался. Постучав крышкой газетного окошка по двери дома 29/66 по Невскому, привлек внимание номера Первого, подождал у выхода, встретил подбегающего коротким ударом в кадык, разоружил, вытряхнул из него какие-то бумаги, быстро связал его же клетчатым кашне и заткнул рот извлеченным из кармана его тужурки носовым платком. Номера Второго, взявшего на мушку мост слева, нападавший развернул на себя, вышиб пистолет, обозначил обманный удар вниз и, когда Второй рефлекторно согнулся, защищаясь, отвесил ему с оттяжечкой локтем в челюсть, а потом прибавил коленом по месту, куда был нацелен обманный удар, и – уже, видимо, из чистого хулиганства – приложил лбом о копыто клодтовского коня.

С Третьим вышла неувязка: поискав глазами связного, тот решил проведать коллегу напротив. Человек в черном, по-видимому, решивший в эту ночь как следует размяться, отделился от парапета, похлопал противника, наклонившегося над лежащим товарищем, по спине, вышиб очередной дернувшийся в его сторону пистолет и, кинув Третьего куда-то через плечо, отправил его лететь на мокрую землю прямо под колеса ехавшего по набережной авто. Из окошка авто высунулось честное шоферское лицо, и над ледяной рекой понесся поток речи – впору стенографировать самому русскому датчанину лейтенанту Далю, Владимиру Ивановичу. Колеса вжикнули вблизи, по счастью, Третьего не задев.

Только теперь встреча на мосту пошла, как было условлено, один на один. Детина в подозрительной шляпе обернулся к разрушениям, произведенным человеком в черном, и осторожно протянул руку. Человек в черном полез в складки своего одеяния. Записная книжка поменяла хозяев.

– Вот, Елисей, – произнес человек в черном. – Передайте это Извольскому лично в руки – как вы это сделаете, меня не заботит. И попробуйте только не выполнить условия. Эти ваши реки, подобные морям, и романтические каналы держат на себе только меня. Явитесь в следующий раз опять с… друзьями – несдобровать вам.

На скулах курьера заходили желваки.

– Я понял, мистер, но, знаете…

Но человек в черном сделал неопределенный жест рукой и был таков.

## 28. Обретение Алмазной сутры

Но приключениями в Европе Винсент Ратленд не ограничился: он отправился в Тибет. Из-за этой таинственной упирающейся в небо страны Державы давно хмурились друг на друга. Англичане в Индостане и русские в Семиречье прекрасно видели сквозь нее друг друга. Однако, не убедившись в спокойствии мистической Шамбалы, надеяться на успех союза было невозможно.

Восьмого августа 1907 года в окрестностях города Дуньхуан, что в западной китайской провинции Ганьсу, лежащей на древнем Шелковом пути, появился человек. Он вышел из-за поворота дороги, и в руках у него не было ничего, кроме молодой ветки ficus religiosa – разновидности фиги, или смоковницы, ставшей важнейшим деревом сразу в двух религиях – буддизме и христианстве[141]. Откуда незнакомец добыл ветвь смоковницы в этой местности, нам неведомо: может быть, он появился на дороге, ведущей от Дуньхуана на юго-восток, из каких-то других мест, где растут такие деревья? Человек, помахивавший веткой и шедший по дороге без багажа, еды и воды, естественным образом вызвал интерес. Встречные почему-то кланялись и провожали его взглядами, а через некоторое время навстречу ему в клубе пыли выскочил всадник на гнедой кобыле с оседланным вороным жеребцом в поводу. Так и не дождавшись, чтобы человек уступил дорогу, всадник осадил лошадь, спешился и вручил повод вороного человеку с зеленой веткой. Тот признательно кивнул, взлетел в седло и был таков.

В следующий раз мы видим нашего путешественника у входа в Могао-ку – пещеры Тысячи будд под Дуньхуаном. Пятьсот гротов тянутся на двадцать пять километров и сплошь покрыты буддийскими фресками, которые наносили на стены в течение почти тысячелетия, начиная с середины четвертого века до новой эры. Пройдя несколько коридоров и проникнув в нужную лакуну, человек с ветвью, смотревший по сторонам с вниманием профессионала, расставляющего увиденное по полочкам, достиг центральной точки храмового комплекса. Там он пробормотал что-то вроде того, что скульптурная составляющая Дуньхуанского комплекса не менее сильна, чем живописная, и опустился возле стены на циновку. Выдохнул, каким-то невероятным образом сложил ноги и руки и закрыл глаза.

Нам неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем перед путником, в задумчивости принявшимся водить кончиком зеленой ветки по циновке, появился монах. То был Бегтсе, хранитель пещер. Между ним и пришельцем произошел диалог, часть которого нам удалось зафиксировать.

Бегтсе говорил:

– …и разве будет разница на лице горы от этого, или от того, или от тех, что приходят с востока? Вайрочана, Ратнасамбхава, Амогхасиддхи, Амитабха, Акшобхья, даже Майтрейя[142], – все они отдыхают здесь, приблизиться сюда нельзя, люди уйдут и унесут на себе печать…

Пришелец отвечал, разглядывая красно-золотой потолок, затянутый танка, расписанными изображениями татхагат, будд и архатов[143]:

– Пусть уносят, мудрейший. Зато уйдут. Уходить хорошо, особенно из мест, настолько полных святости, что можно и не успеть унести… ноги.

Бегтсе медленно качал головой:

– В другой жизни ты жил в Срединном царстве. Я могу взять свиток твоей жизни и посмотреть, где какая жизнь, их у тебя столько, сколько шкур у змеи.

Пришелец немного поежился и плотнее запахнул одежду:

– Неуютно у вас, мудрейший. Не нравится мне Дуньхуан. Мы с ним не подходим друг другу, слишком уж тут много будд на единицу…

Он замолчал. Бегтсе долго разглядывал свитки, издавая однообразный носовой звук – странную мелодию. Повернул колесо, дотронулся до погремушки-ваджры[144].

– Не знаю, как ты попал сюда, чужеземец. Вижу, пришел просто, ногами, верхами приехал, добрался по земле. А как вошел, понять не могу, войти сюда нельзя, а войдя, можно лишь погибнуть, – он посмотрел на чужеземца. – Может, ты погибнешь? Но и после этого ты не останешься у нас, не надейся.

Пришелец снова утонул взглядом в рисунках на потолке.

– А я и не надеюсь, мудрейший. И оставаться не намерен. И надежды оставил, как оставляют обувь перед входом в храм.

Тут он перенесся мыслями в другие места, а пока хранил молчание, Бегтсе водил пальцем по значкам на свитке и разглядывал на нем ветви какого-то растения. Незнакомец продолжил:

– Я пришел за будущим, Бегтсе. За еще более дальним будущим. Правильно ли рассчитал, не знаю. Но я должен получить сутру.

Человек провернул ветку в пальцах. Бегтсе наконец посмотрел на зеленую ветвь и снова покачал головой.

– За будущим. Ты сейчас растаешь в воздухе, чужеземец, вот и все твое будущее. Ты вошел к нам с помощью знания, частично нашего знания, но оно не живет в тебе, ты его приобрел. Оно сочится через твои поры, глаза, уходит из тебя дыханием, и Дуньхуан получает свое знание назад. Аты останешься там, – хранитель пещер указал на потолок. – Золотым рисунком на красной танка.

Пришелец встал, уронив ветку на циновку, посмотрел вверх.

– Останусь? Ну уж нет. Лучше замерзнуть на перевале, двигаясь в эту вашу Шамбалу, чем стать картинкой на потолке.

Он пошел к выходу.

– Алмазная сутра у тебя, Бегтсе. Я предложил обменять ее на ветвь с древа Бодхи. Не прошу оригинал, дай список, я и с ним управлюсь.

Чужестранец остановился, упершись взглядом в ритуальный кинжал пхурпу[145] на подставке у выхода. Он взял его и покачал в руке, а Бегтсе все ныл свою мелодию. Тогда путник кинул кинжал в стол перед Бегтсе, всадив его в свиток, который тот читал, и добавил тихо:

– Это за неимением парфянской стрелы.

Затем он исчез за дверью. Глядя на кинжал, который словно врос в свиток и превратился в часть узора, Бегтсе все мычал свою мелодию. Потом поднял голову к потолку:

– Ай, чужеземец, пошел в Тибет… Дойдешь – получишь сутру. Да только замерзнешь ты на перевале, синжэнь[146], замерзнешь.

Прошла неделя. Наш чужестранец в очередной неприветливой каменистой стране, выше которой нет в мире ничего. Он и в начале путешествия не выглядел особенно полнокровным и, казалось, движим был одним лишь упрямством, а сейчас больше походил на воспоминание о себе самом. Подаренный ему под Дуньхуаном конь не выдержал нагрузок и пал. Цель чужестранца и оставшиеся у него силы не позволяли ему перемещаться иначе, чем дорогами, теперь уже пешком. Однако к закату он добрался до городка Нгор и уже там – до незаметного буддийского монастыря, в который вошел, без слов отодвинув в сторону кинувшегося к нему монаха, затем еще одного, затем, видимо, как к последнему средству, прибег к демонстрации некоего шелкового футляра с таинственным свитком. Завидев футляр, монахи расступились.

Чужестранец прошел внутрь. Там, не дожидаясь указаний, прошел в комнату, где в одиночестве сидел мальчик лет семи в оранжевой хламиде и сложном головном уборе. Мальчик улыбнулся характерной улыбкой посвященного и протянул вперед лотосообразную ладонь. Чужестранец вложил в нее футляр со свитком. Мальчик повернул футляр и вернул его чужестранцу; в нем лежал другой свиток. «Ты помнишь все, – сказал мальчик. – Теперь ты будешь знать и то, что не помнишь».

Чужестранец кивнул, повернулся и, не теряя времени на обмен любезностями, ушел.

Опустим транспортные подробности, опасности пути, спешку, необходимость вернуться в Лондон до конца месяца – путешественник должен был успеть и поэтому успел. Выбравшись из Тибета, пройдя тесными горными перевалами и краем пустыни через холод и жар Центральной Азии, он где-то из последних сил среза́л дороги и ненадолго остановился в Константинополе, где во дворце Топкапы, пользуясь гостеприимством некоторых своих турецких друзей, развернул Алмазную сутру, чтоб убедиться в ее подлинности и… полезности.

Алмазная сутра датируется 868 годом. В этом буддийском документе нет ничего особенного: это далеко не первый произведенный ксилографическим способом документ, хотя и первый, снабженный датой. Она-то и подтверждает, что сутру напечатали за 587 лет до Библии Гутенберга – 13-го числа четвертого месяца девятого года правления императора Сяньтуна династии Тан. Осенью 1908 года великий английский востоковед сэр Марк Аурел Стейн отдаст этот пятиметровый свиток на хранение в Британский музей, сказав, что обнаружил его годом раньше в пещере Тысячи будд в Дуньхуане и приобрел у хранителя пещерного городка. Так история обнаружения Алмазной сутры приобрела современный вид, и из нее полностью выпали приключения нашего героя.

Это и неудивительно: Винсент не собирался оставлять сутру у себя. Познакомившись чуть ближе со знаменитым археологом и его работой, он решил, что тому она нужнее – Стейн в любом случае вел раскопки и исследования неподалеку от хозяйства Бегтсе. Нашему же герою сутра была необходима ненадолго. Он непочтительно расстелил пятиметровый свиток прямо на полу и уже в который раз начал читать со ставшей впоследствии знаменитой фразы: «Так я слышал», evam mayā śrutam.

Так он слышал. И видел.

Повторилась история с шлемом из Саттон-Ху. Только на этот раз рябь разбежалась куда дальше, и сотрясение ее поколебало, кажется, самую небесную твердь. Созидатель увидел и почувствовал на своей созидательской шкуре такое, что довольно долго был не в состоянии выйти из помещения без окон, а вывести его оттуда никто не мог, так как, во-первых, мисс Тидлби рядом не было, а во-вторых, привыкший функционировать в экстремальных условиях Винсент Ратленд устраивал дела так, что люди забывали о нем, как только он покидал их поле зрения. Никто не решался побеспокоить его в таинственном заключении во дворце Топкапы, и выходить из комнаты без окон ему пришлось самому. Покинуть заточение, перенеся мировую войну, он смог лишь через день, навсегда оставив внутри своего карцера некоторые юношеские убеждения, заблуждения, связанные с советом Торн, и остатки сил.

Винсент Ратленд, молодой человек двадцати одного года, с белыми нитями седины в волосах, с кровью на пальцах и на левой скуле покинул Константинополь, встретился с археологом Стейном и передал ему документ, точно описав, где нашел его, и посетовав, что по счастливому стечению обстоятельств опередил сэра Марка. Все это было неважно – важно было, что он наконец знал точно, что будет делать теперь, когда все-таки пережил Вторую мировую войну.

## 29. Пиквикский клуб

Прошло отпущенное время.

То ли сумерки, с готовностью сгущавшиеся в конце августа в лесу, окружавшем дом, были столь ненадежны, то ли по другим причинам, но человек, покинувший водительское сиденье, и сам был похож на привидение, только черное, а не серебряное. Он тихо прикрыл дверцу и пошел по дорожке к дому. Контур его тела при этом как будто слегка размывался, норовя слиться с сумерками: похоже, его немного «носило». Добравшись до кабинета, он упал в кресло, вытянул длинные ноги, откинул голову на спинку и вперил взгляд в потолок. Через минуту обессиленного лежания проснувшаяся правая рука принялась шарить по столу, затем в ящиках, затем успешно нашла сигареты, и тень, которая осталась от будущего магистра, закурила. Кажется, он не имел сил ни на что, кроме мыслей, и самой главной мыслью было: «Отключиться». Увы, способов отключаться у него не оставалось (разве что застрелиться, но такой вариант не рассматривался). Поэтому спустя некоторое время рука, уже избавившаяся от сигареты, нашарила телефон, и путешественник благополучно связался с Адептом, вполне твердым голосом сообщив, что вернулся, все выяснил, готов представить отчет, и что завтра будет важный день.

– Важный день? – переспросил Адепт.

– Отныне мы будем дружить с Россией, – пояснил Винсент. Если никто ничего не сорвет, с завтрашнего дня и до… – тут он вздохнул и ненадолго замолчал. Потом продолжил: – Как бы то ни было, Англия и Россия будут вместе стоять на той вершине, о которой мы с вами говорили. Надеюсь, Франция, соглашение с которой у России уже имеется, обрадуется такому соседству.

Теперь молчать настала очередь Адепту, причем ему показалось, что собеседник на другом конце линии за это время просто умер.

– Мистер Ратленд? – позвал де Катедраль. – Винсент?

– Да, – отозвался голос из Мерсии-мэнор.

– Каков ваш главный вывод?

– Да, – повторил голос. – Война будет. И судя по всему, не одна.


31 августа 1907 года, на следующий день после возвращения полуживого искусствоведа домой, в столице Российской империи встретились два дипломата: с русской стороны министр иностранных дел Александр Петрович Извольский, а с английской – посол Великобритании в России сэр Артур Николсон. Договорились эти двое об ужасно скучных вещах – о завершении нескольких тяжелых десятилетий Великой Игры между Россией и Англией и о разделе сфер влияния в мягком подбрюшье России – в Персии и Афганистане (в Тибете, впрочем, тоже). Недаром же обе державы посылали туда знаменитых первопроходцев – скажем, подполковника Николая Михайловича Пржевальского и полковника Фрэнсиса Янгхазбенда. Однако периферия эта была гораздо менее важна, чем основная цель соглашения – уравновешивание Германии. Созданная на переломе августа и сентября 1907 года англо-русская Антанта слилась в объятии с англо-французской Entente Cordiale (той стукнуло три года) и русско-французским альянсом 1892 года рождения. Давно пора, скажет читатель: тройственный союз напрашивался. Зачем было Ратленду тратить силы и торопить то, что произошло бы само собой?

Как бы не так: многие вещи в истории продолжают напрашиваться до тех пор, пока совершенно не потеряют актуальности. И пока тройственный союз расслабленно наклевывался, международная обстановка позволяла тому же Извольскому на стыке веков говорить в Токио, где он служил посланником: «Если Германия пожелает войны, она будет».

Но вот наступило и прошло 31 августа, Извольский и Николсон, наконец, благополучно договорились дружить странами. Вечером первого сентября учитель и ученик сидели во Всех Душах в кабинете Адепта и слушали секретную радиотрансляцию[147] из Санкт-Петербурга.

– Вы знаете сэра Артура? – воспользовавшись паузой в трансляции, спросил Адепт.

– Это посол Соединенного королевства в России, – не покривил душой Ратленд.

Де Катедраль стерпел, но отключил связь.

– Вы знаете его лично? – уточнил он.

– Минимально, – ответил ученик с уклончивостью, свойственной ему при обсуждении вопросов, связанных с собственным прошлым и с чужими секретами.

Адепт поднялся. Ученик тоже покинул кресло: было ясно, что де Катедраль встал не потому, что хотел размять затекшие члены, а потому что…

– Мистер Ратленд, мы подошли к решительному моменту в наших отношениях.

Мистер Ратленд молчал, хотя ему очень не понравилась формулировка про «отношения», которые он полагал крайне противоречивыми.

– Я ведь просил вас не использовать особые способности при выполнении задания.

– Вы просили, – повторил ученик вслед за учителем.

– Вы же… насколько мне удалось выяснить, не просто использовали их, но пользовались исключительно ими, – сформулировал де Катедраль обвинение, прозвучавшее как приговор.

Винсент смотрел прямо на Адепта, пытаясь прочесть на его лице что-то, чего не говорили его уста.

– Вас беспокоит мое… непослушание? – сократил он промежуточные связки.

– Нет, – ответил Адепт. – Я никогда не обманывал себя в этом отношении.

Ратленд провел рукой по столу. Жест, в исполнении другого человека выглядевший как проявление смущения, в этом случае привел к тому, что лежавшие на столе бумаги по делу об Антанте, стенограммы, расшифровки, копии и подлинники документов, привезенные будущим магистром из путешествия, исчезли. Перестали существовать. Де Катедраль задержал дыхание, глядя на стол. Он все-таки изучил своего ученика. Он… его изучал. И прекрасно понимал сейчас, что это была не ссора (ссориться ученик не умел, сразу переходя к практическим выводам), это было объявление войны. Это был конец, а ведь он надеялся… Тем временем Ратленд отступил от стола и пошел к двери: он собирался уйти без объяснений и претензий, без лишних слов, так же, как некогда пришел в ответ на предложение сотрудничества.

Адепт не мог этого позволить. Последний алхимик не мог позволить, чтобы из его кабинета пошло гулять по свету орудие массового поражения. Винсент Ратленд, Винсент… носитель фамилии, которую не знал он сам, но знал Адепт, не должен был покинуть совет Торн, выйти из сферы наблюдения, не мог считать, что ему позволено использовать свои способности – перемещаться, воздействовать, кроить мир, овладевать могущественными артефактами и использовать их как рычаги для вмешательства в политику и историю. Адепт пытался предупредить его, остановить, Адепт держал его при себе, рассчитывая переубедить, подействовать авторитетом. Переломить, наконец! Тщетно. Ратленд был уже в дверях.

– Винсент! – окликнул де Катедраль.

Тот остановился, явственно заставив себя обернуться.

– Ах да, простите, мэтр. Я не попрощался. Всего вам доброго, – сказал ученик, непривычно не глядя на учителя.

– Я не ожидал от вас не только неспособности выполнить мою просьбу… важную просьбу… но и неспособности выслушать единственный упрек за все время нашей совместной работы.

– Я сожалею, – произнес Ратленд, прилагая титанические усилия, чтобы оставаться в кабинете, который полминуты назад ушел для него в прошлое. В историю. Он тщательно осматривал какой-то портрет на стене. Адепт не мог понять, в чем дело, а зря: все было очень просто. Винсент был настолько зол, что боялся прочесть в голове Адепта последнюю, главную тайну, связанную с советом Торн и с ним самим. Он знал, что за тонкой перегородкой, состоявшей из лобной кости великого алхимика и его воли, хранился ответ на главный вопрос, мучивший его бо́льшую часть жизни. Он знал, что не задаст этот вопрос повторно, как во время первого разговора. Он знал, что Адепту все известно, но не мог позволить себе узнать это все так.

Адепт подошел к ученику, поймал его взгляд.

– Мистер Ратленд. Я преувеличил. Большую часть информации, собранной вами, восемьдесят процентов усилий, вами приложенных, можно отнести на счет ваших обычных человеческих талантов. Умение разговаривать с людьми, умение слушать, убеждать… проникать…

Лицо мистера Ратленда превратилось в маску лица мистера Ратленда. Но Адепт продолжал:

– Но это… то, что вы делаете, – это все равно что капля крови в стакане воды. Нельзя пить воду с кровью, Винсент: пьют либо воду, либо кровь.

– Простите, мэтр, – вежливо ответил Винсент, – я, конечно, занимаюсь в Оксфорде искусствами, но к ним не относится изящная словесность. Мне непонятны ваши метафоры.

– Цель оправдывает средства? – с горечью спросил де Катедраль, отказываясь вести непрямой разговор.

– Оправдывает, без сомнения, – согласился бывший ученик.

– Вы начинаете с использования магического артефакта… артефактов. Смотрите в будущее, не фигурально, а буквально… сталкиваете страны, как фигуры на шахматной доске, а закончите массовым гипнозом, убийствами и манипуляцией психикой людей?

– Не исключено, – согласился ученик и продолжил: – Но не будем обо мне, мэтр. Считайте, что это наш последний разговор, так проясните же и вы кое-что.

– Хорошо, – согласился Адепт. Он был слишком стар для того, чтоб испытывать горечь, но все-таки ему было очень неприятно. – Я не в силах вас удержать, но готов ответить на вопросы.

Де Катедраль вернулся за свой стол, Ратленд подошел кокну. Так начиналась их первая встреча в этих стенах.

– Скажите, почему ни вы, ни возглавляемый вами совет не сделали ничего, чтобы предотвратить надвигающуюся войну. Пускай другими, правильными средствами. В совете состоят несколько влиятельных людей. Выдающихся. Способных и влиятельных. Почему вы ничего не делали… и не делаете?

Адепт помолчал.

– Мы не масоны, Винсент, не розенкрейцеры и не всемирный Синедрион. Мы интеллектуальный клуб наблюдателей. Совет Торн носит консультативные функции.

– О господи, – странно отреагировал Ратленд. Он взялся за голову обеими руками и наклонил ее, упираясь лбом в стекло (выглядело это так, как будто тело силой удерживало голову, пытающуюся оторваться и улететь прочь). – Клуб. Как же я не догадался. Вы эзотерики-теоретики, конечно. Клуб джентльменов. Вроде дискуссионного клуба читателей. Простите, но я исчерпал свое участие в этом… кружке.

Де Катедраль молчал. Война. Снова война. Он мог бы рассказать о ней многое.

– Я хорошо знал вашего отца, – неожиданно для самого себя признал Адепт.

– Я догадался, – тихо промолвил Ратленд.

– Вы похожи на него, – продолжил де Катедраль.

– Не сомневаюсь, – отозвался Винсент, по-прежнему не задавая вопросов.

– Вы еще опаснее, чем он, – заключил последний алхимик. В голосе его слышались одновременно нотки досады и восхищения.

– Надеюсь, – ответил единственный созидатель и теперь ушел совсем, так и не попрощавшись. Учитель и ученик оказались по разные линии фронта.

## 30. Клинок и диссертация

Вот и все.

Винсент злился на себя, а не на великого алхимика. Он убеждал себя, что в полутора годах спорадических контактов с де Катедралем и палатой Торн было что-то полезное: он многому научился в лаборатории мэтра, ему нравилось находиться среди умных и интересных людей, для разнообразия не являвшихся его врагами. Он решил, что само по себе это нахождение – правильное и столь необходимое для него упражнение в смирении, ведь он с детства не умел петь в хоре, сразу заняв дирижерскую позицию. Если в мире и существовала «организация», к которой Винсент Ратленд со всем его прошлым и настоящим мог бы принадлежать, то это был именно совет Торн: интеллектуальные сливки Британии, философы и политики, объединенные ответственным отношением к действительности. Люди, смотревшие не только на лицо, но и на изнанку вещей. Он ожидал увидеть в них настоящих преобразователей, в глубине души надеясь, что все-таки окажется не единственным, что в ретортах де Катедраля и трактатах его соратников будет прятаться способность менять мир, способность, выданная ему просто так, ни за что, а кому-то из них за труды и знания, в конце правильно пройденного пути.

Но он ошибся дважды. Во-первых, таких людей больше не было. Во-вторых, осознав свое заблуждение довольно быстро, будущий магистр все же не выходил из совета до сентября 1907 года. Он понял, куда постарается направиться будущее, постарался поспособствовать тому, чтобы оно стало не уничтожительным, а несло хоть какую-нибудь надежду, дождался признания Адепта в том, что знал и без него, и ушел, унося злость на себя и чувство, что вместо путеводной нити ухватил в истлевшем клубке туманных намеков, связанных с прошлым, скользкий змеиный хвост. Ион был готов к тому, что змея извернется и вонзит в него ядовитые зубы. К счастью, Винсент достаточно много общался с «коллегами» в палате Торн, а главное – с Катедралем, и неплохо представлял, чего можно было ожидать от бывших союзников.

Поэтому для начала Винсент Ратленд удалился в свой чудесный дом и потратил трое суток, прореженных питьем кофе и двумя верховыми прогулками, на то, чтобы дописать две магистерские работы. Сделав это и отправив рукописи на перепечатку (почти-магистр сразу отмел возможность производить текст иначе как при помощи пера, решив, что станет нажимать на кнопки, лишь когда прогресс соединит их с более умелой машиной, а само нажимание не будет требовать нелепого размахивания руками), Ратленд отправился к профессору Мэрри, ректору Линкольн-колледжа. Здесь состоялся разговор, похожий на первое явление бывшего маэстро Ратленда в Оксфорд. Он сказал, что магистерская работа (любая на выбор или обе) завершена несколько раньше срока, и попросил назначить дату защиты. Мэрри взял неделю на раздумье. Ратленд согласился, хотя знал, что в течение тайм-аута последует неизбежная консультация с Адептом. Это его не волновало: сколь бы пристрастными ни оказались рецензенты, работы были безупречны, и тихая гавань Оксфорда отдалялась от него с той же скорой неизбежностью, что и палата Торн.

Теперь надо было понять прошлое. Ратленд вернулся ксебе, расчистил стол, положил перед собою книги, которые передал ему дед, свой… отцовский стилет – и стал слушать их, вытесняя все остальные звуки и восприятия.

* * *

…Сделав непонятный крюк на юг, в Высокую Порту, где они провели некоторое время, которое Надежда внутренне постановила считать медовым месяцем, новоявленные супруги вернулись в древние степные коридоры юга России, потом на обычные столбовые тракты и устремились на восток. Они двигались в глубь зимы. Зима, и в столицах ощущавшаяся как низшая точка года, время, которое надо было перемаяться, чтобы подготовиться к весеннему возрождению, по мере их продвижения делалась все более жестокой, все более мертвой и лишенной надежды. Они двигались в глубины Сибири.

Они перемещались тайно. Он ничего не объяснял, но она почему-то знала, что он убегает. Что их вторжение в зиму, взрезание снегов, дерзкий вызов морозу – бегство от чего-то более страшного, чем холод. Слепая стихия не пугала ее спутника. Не похоже было, что пугают его и люди, но он почему-то бежал от них. Куда? Она могла только догадываться, исходя из элементарных представлений о географии: за Сибирью лежала Япония, Америка, Китай… За Сибирью был ледяной океан.

Они ехали в молчании. Она не успела толком выучить родной для него итальянский язык, а он, конечно же, не знал русского и говорил по-английски и по-французски. Французский она знала прекрасно, как любая хорошо образованная девица, но язык как средство общения почему-то не давался им. Общаться же цитатами из итальянских арий ей не позволял хороший вкус. Чутье подсказывало Надежде: ему не о чем говорить с ней теперь, когда он добился своего, заполучил ее в свое владение. Когда она носила под сердцем его ребенка. Надежда приняла новый поворот в судьбе не только со смирением, но и с гордым сознанием, что путеводная звезда снова засветила ей, уже было потерявшей веру в осмысленность происходящего. Она спела и сыграла на сцене то, что мечтала, прожила чужие жизни, и ей оставалось только полюбить мужчину и родить ему сына. Она любила своего похитителя, ставшего ей настоящим, венчанным супругом перед Богом, и, конечно, она благополучно родит, – Надежда была совершенно здорова. То, что ее замужняя жизнь началась с бегства, бывшая дива воспринимала с определенной долей азарта: в наследнице шотландских королей был силен романтический дух.

О чем думал ее новоявленный супруг и похититель, никому известно не было. Окутывавшие его слухи были верны: он был опасный и непонятный человек, и то, что он убегал, да не один, а теперь еще и с молодой женой, не делало его ни менее опасным, ни более понятным. Похититель носил эффектное имя Гвидо, а фамилию свою молодой супруге не сообщал, благо для церковного венчания она не нужна. Однажды только, в Константинополе, куда завернул их путь в начале бегства, она услышала незнакомое острое слово: в комнате, предназначенной для приема важных посетителей, банковский клерк обратился к ее мужу: «Синьор Ланцол».

«Мой муж – Гвидо Ланцол», – думала Надежда ночами, с того дня как узнала его имя, но сделала вид, что ничего не услышала, а может – не поняла.

Больше предметы не могли рассказать ничего, как Винсент ни старался услышать их. Он вздохнул и убрал книги и стилет.

Через полторы недели случилась защита. Согласовав частности, ректор Мэрри сообщил соискателю Ратленду, что колледж готов рассмотреть одну из двух разработанных тем, а именно ренессансные артистические связи Венеции с Римом и Флоренцией. Специалисты по китайской тантре в это неурочное для защиты время доступны не были. В переводе это означало, что подобных специалистов в Европе не существовало вовсе, и Винсент защищался по своим Беллини, Лоредано, Джорджоне и Габриэли. За короткий срок, отведенный на ознакомление с работой, оппоненты с ней действительно ознакомились.

Предоставленные отзывы были сухи и положительны. На защите не задали бы ни одного вопроса, если б не Мэрри, который как глава колледжа, где готовил работу мистер Ратленд, и неофициальный коллаборатор палаты Торн прекрасно понимал важность соблюдения всех формальностей в этом конкретном случае и задал вопрос. Действительно ли портрет дожа Лоредано кисти Беллини был первым ренессансным портретом человека (не Христа) почти анфас? Соискатель бегло обрисовал историю вопроса[148], и заслушавшийся совет с облегчением выдохнул. Работа была ожидаемо блестящей, никто на иное и не рассчитывал (тезисы и статьи на протяжении этой усеченной магистратуры публиковались, и доклады на конференциях делались), а расхождение соискателя с советом Торн… было делом соискателя и совета. Винсент Ратленд не получил ни одного черного шара и вышел из зала заседаний магистром искусств. Оксфорд остался у него за спиной так же, как совет Торн. Впереди лежал Пролив и необходимость пройти по следам отца.

Но где должен был он искать эти следы? И что еще можно было сделать с его головой, чтобы извлечь из нее информацию? Опиум давал сон и сны, неправильные сны о будущем, о неведомой стране, поэтому опиум, единожды оставшись в прошлом, больше не рассматривался. Как еще он мог лишить себя сознания? Артефакты, требовавшие для работы столь радикального вложения энергии, что дело могло кончиться полным ее истощением, были полезны, но служили для демонстрации картин будущего. Причем, в отличие от ясновидящих, иногда стихийно появлявшихся в мире, Винсент видел то, что хотел увидеть, предельно ясно.

(Поясним: ясновидящий, пропустивший через себя несколько сотен вольт или полетавший на урагане вместе с молниями, шаман с ножом и бубном, потомственный деревенский колдун с пронзительным взором и красивым посохом, яркоглазая цыганка с картами и бабушкиными навыками гипноза – все эти люди работали с надсферами реальной жизни, с людской психологией и внушаемостью. Стихийные ясновидящие могли увидеть прошлое. Но понимает ли наш проницательный читатель, как они это делали? Представьте себе тонкий туман, накрывший замок в речной долине. Вы видите, что замок сер, и сообщаете об этом слушателям. Выглядывает солнце, и оказывается, что замок желт: тут подключается шаман, докладывающий, что видит какой-то «желтый дом». Солнце начинает клониться к горизонту, и замок розовеет всполохами заката, а цыганка видит «пожар в казенном доме». Тень перемещается, и оказывается, что у замка три башни, их и видит ясновидящий № 1. Тень ползет дальше, и в замке остается две башни – а шаман увидел «две трубы». И это еще неплохой вариант «ясновидения», в нем хотя бы есть картинки. Хуже, когда в голове загорается цифра – например, пять, и хоть ты тресни. Что «пять»? Пять человек? Пятого числа? Пять коров? Как это «пять» привязать к убийству, поджогу, злому наговору? Пять замко́в закрыла заговоренным ключом подкупленная ведьма, засунув их под матрас несчастной новобрачной, или пять лет бесплодия ожидают теперь женщину?..)

Нашему герою были неведомы сложности разглядывания и толкования. Картины прошлого он видел четко и последовательно, как в кино, мог мысленно облететь тот или иной разглядываемый объект, услышать диалог, тронуть человека за руку. Были у него и свои трудности, конечно, – он не всегда знал, что именно наблюдает. Скажем, не видя дневника с зафиксированным числом, он не мог знать, о каком годе идет речь, и лишь приблизительно определял эпоху по одежде. Если название населенного пункта не звучало вслух и поблизости не было письменных указателей, ему приходилось лишь по разговору догадываться, что дело происходит в Москве, в Монпелье или Хативе. Вступать в беседу он, естественно, не мог. Однако магистр очень четко знал, что способен видеть теперь три главных сюжета: прошлое – то, что он пытался понять о себе, отце и предках; будущее, куда он путешествовал в том числе при помощи шлема из Саттон-Ху и Алмазной сутры (к видениям будущего добавлялись и былые опиумные сны, но они касались его самого) и третий куст сюжетов, охватывающий то, что он называл для себя «Управляющей реальностью», Уром. После фиаско в Нунлигране Винсент знал: в Ур надо будет идти повторно, а пока необходимо закончить с отцом.

Магистр искусств уже узнал о нем кое-что, но этого «кое-чего» было бесконечно мало. Ему нужны были еще сведения.

## 31. О действии некоторых ядов

Тогда наш герой решил провести рекогносцировку собственными силами. Он знал, что Адепт уехал в Германию и не собирался возвращаться еще какое-то время, и, воспользовавшись его отсутствием, нанес визит в лабораторию де Катедраля – проникнуть туда не составило для него большой сложности.

Рабочее место алхимика выглядело, как обычно, аккуратно убранным и одновременно сердито-занятым. Были здесь какие-то реторты, бумаги, ручки и карандаши, фотографии и дагерротипы, досье, почему-то набор солдатиков. Внимание нашего взломщика привлек скромно стоявший в углу на персональной деревянной колонне полый шар размером с большую елочную игрушку, будто сплетенный из золотых нитей. Раньше он никогда не видел этого предмета в кабинете председателя – видимо, де Катедраль извлек его на свет уже после того, как учитель и ученик расстались. Странным образом какие-то из нитей в плетении шара выглядели яркими и совсем новыми, а какие-то тусклыми и позеленевшими. В кабинете было темно, но, приглядевшись, Винсент разобрал в плетении шара стилизованную фигурку котенка, держащего в зубах перышко. Внутри же сферы, как будто подвешенная на невидимой нити, горела буква L, заканчивающаяся стрелой, горела столь ярко, что казалось, сейчас захлебнется собственным светом.

Ратленд взял шар в руки, и тот зашипел. Тогда он положил странную елочную игрушку в карман пальто и поспешил удалиться.

Вернувшись в Мерсию-мэнор, Ратленд вначале попробовал поговорить с шаром в кабинете – как деловой человек, а потом, когда ничего не получилось, в комнате артефактов… Ничего не вышло и тут. Шар молчал, причем дознавателю казалось, что он каким-то необъяснимым образом смотрит на него со злобной ухмылкой. Магистр пожал плечами, отнес шар в спальню (на всякий случай спальня у него в доме имелась тоже) и отправился на верховую прогулку. Именно во время прогулки, пуская коня в галоп по-над Темзой-рекой, он и понял, что надо делать. Больше всего этот метод напоминал бы способ, которым пользуются взломщики кодовых замков на сейфах, стесывающие себе кожу на кончиках пальцев металлическим напильником для обретения максимальной чувствительности. Винсент сознательно уходил от контактов с людьми, знавшими его отца, но не играть в игры с собственным мозгом он себе не обещал и экспериментировал с ним вовсю. Мы уже неоднократно видели нашего героя удаляющимся в странный каменный мешок, где он запирался от мира и занимался опытами с объектами-отмычками и собственным сознанием. Кроме того, магистр особенно не появлялся на людях, никто не искал его, никто не приезжал в Дом на холме. Мерсия выглядела необитаемой, и в ней редко горел свет, даже ночью. Кажется, Оксфорд и Все Души с облегчением забыли о том, что в число этих душ не так давно входил соискатель по имени Винсент Ратленд. Поэтому, если бы какой-нибудь отчаянный человек забрел в приобретшую опасную славу усадьбу Мерсия, скажем, во время Рождества, он бы решил, что очутился в доме с привидениями.

Успокоенный этими соображениями, Винсент обратился к яду под названием la cantarella – мы упоминали его в самом начале книги. Это старинное борджианское изобретение убрало с политической сцены не одного противника страшного семейства, и не было никакой гарантии, что на сей раз легендарный яд (некогда составленный им в лаборатории мэтра де Катедраля с целями, толком не известными тогда даже ему самому) не убьет самого создателя. Но что-то подсказывало Ратленду, что именно la cantarella станет для него тем стальным напильником, которым он сдерет кожу с пальцев, прослушает замок таинственного шара и откроет сейф. Только работала Кантарелла не с пальцами, а с ледяной головой, и работала хорошо.

И Ратленд выпил яд. После этого магистр с некоторой даже торжественностью лег на кровать, взял в руки шар и стал в него вглядываться. Как только «жидкость престолонаследия» преодолела его биологическую защиту, сознание стало покидать его – неохотно, как вместе с кровью самоубийцы сама жизнь вытекает из ванны в сливную воронку… – но уничтожить Ратленда было не так просто. Теряясь и уплывая, видя, что голодный L-образный огонек странного шара разгорается все сильнее и, кажется, даже краснеет, он увидел и следующее.

## 32. Свет мертвых

Гвидо Ланцол, его отец, был Созидателем. Таким же единственным, каким стал после него Винсент Ратленд. Гвидо знал своего отца, тот своего, и так до самого начала, терявшегося в глубинах истории, до того первого Ланцола, рыцаря, сопровождавшего Хайме I Арагонского в походах эпохи Реконкисты (вокруг 1230 года) и в крусаде на Святую землю. Попавший в бурю король Хайме до места назначения не добрался, а приземлился на юге Франции вЭгю-Морте. Там он покрасовался перед трубадуром из тамплиеров Оливье ло Темплье и вернулся восвояси, «из любви к королеве своей Беренгарии» отказавшись от дальнейших крестоносных поползновений вдали от родных берегов. Не так обстояли дела с первым оставшимся в истории Ланцолом – Венсаном из галльского города Монпелье, входившего в юрисдикцию Хайме.

Венсан был большим авантюристом и совершенно не желал менять приключения в Палестине на какую бы то ни было любовь помимо любви к Спасителю. Видимо, поэтому корабль будущего Ланцола (ибо при Хайме его знали как «Де Монпелье») не заплутал в Средиземье, в отличие от корабля его сюзерена – как будто воды слушались франкского рыцаря – и он благополучно высадился в древнем галилейском городе Сафаде. Сафад раскинулся на холме, возвышающемся над морем на добрые две с половиной тысячи футов, и славился как центр каббалы, иудейского мистицизма. Почему кораблю де Монпелье повезло так метко пристать к берегу, никто за давностью лет не помнит – видимо, помогли ему звезды и волны.

В Сафаде имелась тамплиерская крепость, а в ней хранилось какое-то ценное копье. Было оно упрятано за семью замками и тремя печатями, и местные шепотом утверждали, что сделано оно из черного серебра. Этот непривычный для оружия металл удивительно крепко держал трехгранную форму, приданную ему изготовителем, и никогда не затуплялся. Древко копья давно истлело, а наконечник тамплиеры хранили пуще зеницы ока.

Венсан пробыл в Святой земле не очень долго, пару лет. Однако возвращаясь в неродной Арагон к великому Хайме, он вез с собой некое копье, ранее не входившее в его арсенал. Де Монпелье насадил черный трехгранный шип на древко и, по легенде, неоднократно пускал его в дело в бою. Стоит ли говорить, что он всегда побеждал. Побеждал так убедительно, что окружающие (а затем и король) забыли, что Венсан был Де Монпелье, и прозвали его «Ланцол» – копьеносец. Говорили о Венсане еще и то, что он не был человеком. Что якобы однажды ночью пировал Венсан со своим сюзереном Хайме, и поспорили два рыцаря о своем походе. «Обещаю человеческую свою суть, – сказал тогда якобы Венсан, – за то, что найду великую христианскую реликвию, ибо ничего выше крови Спасителя нет на земле». А Хайме якобы ужаснулся и сказал: «Любовь, Венсан, превыше твоего поиска, и моя человеческая суть со мной и ради моей королевы». Как видим, говорили рыцари сложно, и нельзя гарантировать, что сами понимали свои слова и друг друга. Но результат нам известен: Венсан обрел копье и с «человеческой сутью» его вне подвигов оружия все было сомнительно. Хайме даже не доплыл до нужного берега, но с человечностью и любовью был на «ты». Так зарождалась великая эмоциональная пустота Ланцолов, пустошь, на которой потом возникнет Белая земля. Так стало ясно: у других есть человеческое, essentia humana, и Ланцолы могут ее использовать, могут ее отбирать, как в пустой резервуар переливается жидкость из сообщающегося сосуда.

Куда подевалось всепобеждающее копье непосредственно после смерти первого Ланцола, никто не знал. Но из семьи оно не уходило, ибо в следующий раз мы находим его в Риме при дворе папы Александра VI, который, как известно, был Ланцолом.

Александр и Цезарь заложили основы этого творения, правда, один из них все больше моделировал, расписывал и даже расчерчивал; Александр был великий стратег, а Чезаре, при всей его гордыне, – скорее вдохновенный исполнитель отцовой воли. Когда Александр понял, что дремавшее в нем наследие Венсана де Монпелье, проявившись в видениях, которые нельзя было спутать с религиозными, позволяет ему воздействовать на людей и материю, он затаился. Поэкспериментировал с конклавом, благополучно сделался папой, принялся зариться на окрестные италийские земли. Дети у него появились еще раньше, и Родриго ревностно следил за их развитием. Увидев, как трехлетний Чезаре, игравший с божьей коровкой, взглянув на нее, превратил букашку в хищную алую птицу с черным подбоем, папа взял сына за руку и увел в дом, не заметив, что птица вспыхнула и осыпалась наземь пеплом. Значит, дар передавался… дар передался.

Через десяток лет они уже действовали вместе. Создали свой «алхимический дворик» и получили золото. Придумали, как должны были выглядеть и где могли располагаться «узелки», привязывавшие создаваемый ими воображаемый мир, изнанку ковра, к миру здесь-и-сейчас. Начертили карту этого мира, задумав его как человека, с мозгом и сердцем. Они не успели довести деяние до конца, но передали знание о нем дальше – от отца к сыну.

И Гвидо, отец Винсента, знал их всех до единого – отцов и сыновей… Знал он и то, что очень важное исключение случилось в этой безупречной линии передачи копья: Чезаре Борджа, сын Александра и брат Лукреции, стал отцом дюжины детей, но ни один из них не продолжил гордую и уже к тому времени совершенно проклятую линию дальше. Дыра зияла между Чезаре и неизвестно откуда взявшимся в городе Монпелье лет через тридцать после его смерти Джованни Ланцолом. То есть род Борджа после Александра продолжился вполне успешно – через невинно убиенного сына его Жуана (все думали, что к смерти его приложил руку лихой Чезаре). Потомки Жуана породнились с потомками знаменитого Фердинанда Арагонского, супруга Изабеллы Кастильской, и породили генерала ордена иезуитов Франциска Борджа, святого человека.

Только вот странные способности Венсана де Монпелье, передававшиеся от отца к сыну вплоть до Александра, а потом Чезаре и только ему, святому Франциску не достались. За гибелью Чезаре зияла созидательная дыра.

Эстафету получил Джованни Ланцол, не носивший фамилии Александра и Чезаре, и он передал ее дальше. Он сознавал: все не так просто. Как показала гибель отца и деда, один в поле не воин, будь он хоть трижды il Mago. Борджа крепче прочих духом и телом, они лучше выживают, но они все же смертны. Джованни продолжал ткать ковер Управляющей Реальности, надеясь, что когда-нибудь, когда – никто из них не мог предугадать, явится в роду Ланцол, который повернет ключ, наложит управляющую реальность на мир здесь-и-сейчас, подогнет его под себя. Копьеносцы будут править, раз уж им повезло владеть даром и передавать его, как и серебряное копье, от отца к сыну.

Нужно заметить, что все Ланцолы, начиная с Венсана де Монпелье, были лишены одного простого человеческого качества: они не умели любить. Ланцолы-Борджа были людьми талантливыми и яркими, это зачастую выражалось в извращенности и страсти к экспериментам самого разного рода, но помимо родственно-корпоративного чувства, любви к собственным детям, помимо исследовательского жара, характерного для них как для высокообразованных людей и детей своего времени (на дворе стоял Ренессанс), другой любви в них не было. Именно поэтому они и были I Magi. Ибо от Джованни до Гвидо, в конце девятнадцатого века явившегося по своим таинственным делам в Россию и покинувшего ее с молодой женой, передавали Ланцолы – отец сыну, отец сыну… не только трехгранное копье, но и слова: «Io sono il Mago». Других Magi на земле не было.

Зато были другие люди. То, что позже стало палатой, или советом Торн, создавалось без названия и не в Англии. Де Катедраль прибыл на Остров с материка неспроста: организация, символом которой стал идущий вперед котенок с птичьим пером во рту, возникла в конце пятнадцатого века в герцогстве Тоскана, куда слал из Рима свои письма кардинал Джованни Медичи, по-прежнему располагавший там поклонниками банкирского рода, породившего Ренессанс. Джованни был сыном Лоренцо Медичи, ровесником Чезаре Борджа, ненавистником папы Александра и с 1513 года, когда ни Александра, ни Чезаре уже давно не было в живых, – папой под именем Лев Х. Это он любил Лукрецию Борджа и никогда никому так и не признался в этом. Это он погубил Чезаре в засаде под Вианой в 1507 году. Это он обнаружил и идентифицировал в высокогорном монастыре Бадья а-Кольтибуоно подкинутого туда мальчика по имени Джованни и, не посмев уничтожить его, как чужими руками уничтожил его отца, лишь выслал его за пределы италийских земель, с тем чтобы тот появился позже во французском городе Монпелье под испанской фамилией Ланцол.

Вот этот-то Джованни-Лев, бывший скорее не львом, а котенком, создал совет, основной целью которого было наблюдение за потомками Александра и Чезаре, Ланцолами-Копьеносцами, созидателями. На этом история двух Джованни завершилась, перейдя, с одной стороны, к совету, ас другой – к Копьеносцам: совет должен был им противодействовать. Наблюдательный Джованни понял: силы I Magi по мере передачи от отца к сыну аккумулировались. Он не знал точно, что именно делают Копьеносцы, но знал: ни он, ни кто-то другой не хочет того же. Ланцолы, менявшие мир росчерком пера, практически никогда не проигрывающие в прямом бою – не только благодаря Копью, но и потому что вместе с Копьем они передавали по мужской линии несравненное умение пользоваться оружием, которым прославился еще Венсан, – эти Ланцолы должны были рано или поздно стать добычей котенка, безобидного котенка, умеющего ловить птиц.

Совет, получивший в какой-то момент название Gattamelata – «Медовая кошка», спустя пару веков наблюдений за своими врагами окреп, вошел в силу и начал действовать. Поначалу действовал он, правда, довольно скупо и по мелочи. Там подставят неугодного немецкого князька, здесь заиграют тысчонку дукатов, там протиснут своего человека в парламент, здесь поднимут народ на минибунт, там поэкспериментируют с расколом. Но руки с пульса Ланцолов Гаттамелата не снимала в течение всей их истории. Ведь даже хотя после ужасающего финала, постигшего Александра, Чезаре и Лукрецию, Борджа держались тихо и в дела престолов почти не вмешивались, они по-прежнему не давали спокойно спать Гаттамелате и прочим врагам. Копьеносцы словно ушли в подполье, но это не означало, что они бездействуют. Они создавали Ур.

…Голодный шар замолчал, рассказав все, что знал. Он явно ожидал чего-то от Винсента – ждал, что тот отдаст ему что-то важное, большое и насыщающее.

Вместо этого Ратленд со стоном поднялся с кровати и, держа злобно шипящий шар в нетвердых руках, покачиваясь, направился в кабинет. Там он налил в стакан холодной воды, сел в кресло и положил на угол стола странное охотничье приспособление, которое про себя окрестил «светом мертвых», Lux mortuorum[149] (хотя прекрасно понимал, что на самом деле обозначала буква L). La cantarella не убила его, и теперь он был совершенно спокоен: он нашел отцовскую линию крови и был уверен, что со временем избавится от всех оставшихся слепых пятен.

Кроме того, было необычайно полезно узнать, что у совета имелся аппарат для обнаружения Ланцола. Занимательным оказалось и переименование, происшедшее при де Катедрале. Винсент прекрасно знал безобидную староанглийскую букву «Торн», но не сомневался, что совет назывался так не по букве, а по давшей ей жизнь руне Thurisaz – «великан, сокрушающий врага». Что ж. Если «великан» считал Винсента Ратленда, последнего созидателя, своим «врагом», то Винсент Ратленд теперь знал этого великана в лицо. Даже в целый ряд лиц.

## 30. На опережение: акварелист и журналист

Вернув алчный lux mortuorum в кабинет алхимика, придя в себя и – уже под новый 1908 год – проведя некоторое время в попытках привести себя в сносную физическую норму, в конце января Винсент снова отправился в Португалию.

Он явился в королевскую резиденцию Вила-Висоза в окрестностях города Эвора и, в очередной раз воспользовавшись умением открывать двери, получил аудиенцию у сильно постаревшего Карлуша.

Разговор вышел напряженный. «Маэстро Ратленд», как называл его по старой памяти король, просил короля не ехать первого февраля в Лиссабон. Король не видел причин менять планы, а предупреждению маэстро верить не хотел. Тогда «маэстро Ратленд», которому, кажется, делалось физически не по себе, когда его так называли, кратко и доказательно поведал Карлушу о людях из Кинты де Регалейра и об их не вполне эзотерических связях с людьми из совета Торн. Карлуш не хотел верить. Это все были игры. Игры, в которые положено играть в Синтре. Именно эти люди подставили королю давно погибшую сеньориту Амадею, продолжал Винсент. Эта же милая группка следила за ним самим, повела его в России и под прикрытием восстания чуть не убрала вовсе.

«Но зачем им я?» – не мог поверить Карлуш, тревожно вглядываясь в своего гостя. Тогда гость рассказал о том, что «Медовые кошки» с перышком в пасти, обосновавшись под боком короля, готовили назавтра его убийство. Великан должен был сокрушить врага, Карлуш был мягким королем, и Гаттамелата решила, что настала пора республики.

Карлуш выслушал и спросил неожиданное:

– Амадея стала их жертвой… попала между жерновами? Люди из Кинта де Регалейра хотели заставить ее влиять на меня, а она…

– Не справилась, – заверил Винсент. – Вы ошибались, а она не хотела говорить правду. Дело было в ее верности вам.

Король поднялся и прошел по комнате. Магистр ждал решения короля.

– Она была верна мне, – повторил король и с улыбкой обернулся к «маэстро Ратленду». – Благодарю. Значит, и я буду верен себе. Я поеду туда, как и планировал. Я въеду в свою столицу первого февраля 1908 года в Кайш до Содре и поеду во дворец в открытом экипаже через Террейро до Пако, что на реке. Если при пересечении площади в меня выстрелят два указанных вами республиканца – Альфредо Коста и Мануэль Буиса… если я паду, сраженный пятью пулями, значит… вы были правы во всем.

Гордое решение короля не восхитило Винсента.

– Ваше величество, – пробормотал он с подавленным стоном, – речь не только о вас, но и о наследнике, принце Мануэле. Вы готовы подставить под пули своих детей и супругу? Ради какого-то непонятного гусарства?

– Да, – легко согласился король. – Короли не прячутся от своего народа…

– Особенно голые, – закончил «маэстро Ратленд» фразу Карлуша и, не сдержавшись, ушел не прощаясь.

Стоит ли говорить: назавтра Карлуш погиб, а прямой наследник трона был смертельно ранен. Португальская монархия была обречена: принцу Мануэлю, получившему в покушении пулю в локоть, предстояло стать последним королем династии Браганза[150].

Магистр решил для себя раз и навсегда: разговоры пусты. Хочешь что-то сделать – делай, не предупреждая никого, даже королей. Но оставим нашего героя на выходе из резиденции обреченного Карлуша Португальского и перестанем следить за ним с той же пристальностью, что раньше. Мы не располагаем исчерпывающими сведениями о его свершениях и будем надеяться, что когда-нибудь напишем о нем другие книги: в той, что держит в руках терпеливый читатель, важен не только Винсент Ратленд, как мы привыкли называть его, а Дмитрий Дикий, Алена Ордынцева и многие другие люди. Важно, что двадцатидвухлетний магистр покинул остров Великая Британия и плотно занялся полуостровом Апеннины, куда влек его след пап из рода Борджа и прочих Ланцолов, сменивших стены замка Хатива на стену Аврелиана, окружающую все семь холмов Вечного города. Но не забывал магистр и о другом. Увидев картины Второй войны при помощи «Алмазной сутры», он разглядел и то, кто именно будет находиться в ее сердце; дальнейшее было делом техники. И сейчас он отправлялся в Австрию разбираться на месте, удостовериться, что «ясновидение» его не обмануло.

* * *

В сентябре 1908 года господин Х. вторично попытался поступить в Академию художеств в Вене, где он кое-как перебивался, рисуя открыточного формата картинки и заполнители для рамочек, которые пытался продавать туристам и в мебельные салоны. Но ректор повторил приговор: «абитуриент не обладает качествами, необходимыми для занятий живописью», и лучше ему переключиться на архитектуру, недаром ведь он так любил рисовать здания, в деталях выписывая вычурные фасады. Здания не колеблются ветром и не движутся, в отличие от людей, на фоне абитуриентовых зданий выходивших диспропорциональными карликами. За неумение рисовать человека его не приняли в Академию и в первый раз.

Когда подавленный юноша с папкой отвергнутых работ вышел из кабинета ректора, его остановил секретарь. Любезно улыбаясь, он сообщил, что в Академию прибыл независимый историк искусств, которому крайне доверяет ректор, и что искусствовед этот попросил показать ему отклоненные работы абитуриентов. И господин Х. вошел в новый кабинет. Поначалу он никого не увидел. Письменный стол был завален папками с рисунками и необрамленными холстами, а на стульях громоздились горы монографий и журналов: то ли искусствовед относился к текущему рабочему месту кочевнически, то ли что-то искал. Вскоре временный хозяин кабинета обнаружился возле окна, где при косом предвечернем свете разглядывал какую-то литографию.

Магистр кивнул герру Х. от окна и указал на кресло с другой стороны письменного стола. Абитуриент сел, искоса украдкой оглядывая иностранного эксперта. Не немец, хотя череп нордической лепки. Англичанин, что ли? Судя по одежде, похож. Судя по лицу… Но додумать молодой художник не успел, хотя и отметил с беспокойством седину в темных волосах человека, кажется, всего-то на пару лет старше его самого, – художественный порыв налетел на него, он сдернул со стола кусок угля и, перевернув один из пейзажей, начал лихорадочно набрасывать на обороте профиль человека, стоявшего у окна. Он увлекся настолько, что перестал смотреть на модель и очнулся, лишь когда обнаружил, что англичанин стоит у него за плечом и с интересом следит за доводкой рисунка. Художник опустил уголь и вздохнул.

– Люди у меня получаются плохо. Но ведь не каждый художник должен уметь изображать людей, правда?

Искусствовед обошел стол и сел. Опустил на стопку рисунков литографию.

– Не соглашусь с вами, герр Х., – возразил он. – Истории искусств, конечно, известны два-три чистых пейзажиста или автора натюрмортов, способных поддержать вас в этом заблуждении, но в целом подобное рассуждение настолько же верно, насколько, скажем, убеждение, что математик обязательно должен уметь складывать, вычитать и умножать, но не обязательно – делить. Даже полотно «Девятый вал» не может существовать, если на расстоянии хотя бы полумили от этого самого вала не подразумевается присутствие человека.

Абитуриент невольно усмехнулся. Он был довольно мрачный человек, а жизнь не спешила поворачиваться к нему светлыми сторонами. Не так давно умерла от рака груди его сорокасемилетняя мать, и хотя ему начислили вспомоществование по сиротству, а потом подоспело и наследство от кстати скончавшейся тетки, жизнь его была борьбой. Его борьбой. Мало кто видел его улыбающимся или смеющимся. Но английский искусствовед был прав, а акварелисту понравилось, что он не стал давить на него авторитетами, а высказался просто, понятно и по существу. Неудачливый художник расслабился в своем кресле и оглядел литографию, которую изучал приезжий. То была какая-то вычурная, с ума сводяще подробная средневековая карта из тех, чьи авторы как будто соревновались с изобретательностью природы, населяя выдуманные земли еще более выдуманными существами. Он улыбнулся еще шире. Англичанин поймал его взгляд.

– Да, это интересная литография, – заметил он, – до недавнего времени считавшаяся утерянной. Один из редчайших источников знаменитого «Theatrum Orbis Terrarum» Авраама Ортелия. Называется просто «Terra Blanca».

– Белая земля! – восхитился господин Х. и устремил на заезжего искусствоведа немигающий взгляд светлых глаз. – А почему вы не любите Вагнера?

Настала пора улыбнуться, скрывая некоторое удивление, хозяину кабинета.

– Он по большей части скучен, – ответил он, не пытаясь поинтересоваться, почему гость сделал такой вывод, или как он понял, что…

– Я помню вас… – начал акварелист, но «англичанин», кивнув, перебил его.

– Это очень приятно, – сказал он. – Действительно, как ни странно, многие до сих пор вспоминают наш скромный оркестр. Но разговор о музыке нам с вами не поможет. Вагнер путешествовал дорогами старинных европейских легенд, но оперы его невыносимо затянуты, тяжелы, и даже популярный среди неудовлетворенных подростков «Полет валькирий» годится исключительно на то, чтобы аккомпанировать работе двуручной пилы в солнечный полдень.

Абитуриент даже слегка приоткрыл рот, услышав этот неожиданный приговор любимому композитору. Этот человек явно не поможет ему поступить в Академию. Художник протянул руку, чтобы взять папку с рисунками, хотя искусствовед отрицательно покачал головой.

– Я пойду, – сказал акварелист, вставая. – Значит, это не моя стезя. Ректор сказал, мне стоит попробовать себя в архитектуре…

– Сядьте, – скомандовал заезжий искусствовед и поднялся с места.

Абитуриент послушно сел, а бывший маэстро снова отправился к своему наблюдательному пункту – но на этот раз по сложной траектории. Она пролегала через книжный стеллаж с заинтересовавшим его альбомом Рудольфа фон Альта (Х. побелел: именно фон Альту он подражал, рисуя небо; как проклятый англичанин это понял?), мимо двери (Х. не видел, чтобы гость до нее дотрагивался, но замок явственно щелкнул) и, наконец, минуя камин (туда бывший маэстро с неподражаемой небрежностью уронил литографию, которую только что изучал), уперлась в окно.

– Вы пишете по две-три акварели в день? – спросил магистр искусств таким тоном, будто акварели Х. учитывал специально нанятый счетовод.

– Да, – растерянно подтвердил господин Х.

– То есть за весь «венский период» вы произвели что-то около… семисот листов? – Похоже, бывший маэстро все-таки любил арифметику.

– Н-наверное… – протянул акварелист неуверенно. Кто считал эти открытки? Акварель – не масло, покрывает бо́льшую поверхность за меньшее время…

– Знаете, – заявил тут заезжий искусствовед с подозрительным воодушевлением, – вас тут явно недооценивают. Увас… м-ммм… твердая рука, прекрасное, воистину вагнерианское чувство экспрессии – собственно, в изображении неба оно и проявляется. Вы трудолюбивы. Если вам немного помочь пробить этот академический заговор, вы прекрасно сможете зарабатывать на жизнь искусством. Мне очень понравились ваши собаки. Люди… – в этом месте речи бывший дирижер вздохнул вдруг слишком тяжело для человека, говорившего столь утешительные вещи. – Люди – нет. Не ваш конек, особенно обнаженные натурщицы. Подозреваю, с женщинами у вас будут проблемы… с натурщицами, я имею в виду, – поправился он, отчего анализируемому стало еще хуже, – если вы не научитесь разглядывать их свободнее, заставлять их чувствовать себя свободнее.

Herr Х. открыл рот, чтобы сказать что-то, но искусствовед продолжал:

– Вернемся к перспективам. Итак, я бы принял вас учиться хотя бы за вот этот натюрморт с рябиной или за поистине средневековый рисунок растения, словно только что со страниц манускрипта Войнича[151]. Это… маргаритка? Хорош и флюгер с ведьмой. Я бы даже… просил, чтобы вас приняли в Венскую академию художеств.

– Д-да? Но я больше не хочу здесь учиться; не хочу, это унизительно, – выговорил абитуриент, помолчав. – И потом, почему? Почему вы хотите это сделать? Я же вижу, вы правы. Я верю вам, вашим глазам и даже вашей лжи: наверное, время мне пришло посмотреть на себя честно. В моих работах нет чувства, у меня неверная рука, я не люблю людей и боюсь женщин, просто… даже зайца можно научить бить в барабан, если бить зайца, вот и я иногда попадаю в такт… музыке творения. Собачьей мордой, рябиной или этим цветком.

– Ну-ну, – притушил самобичевательный запал собеседника благосклонный визитер. – Хоть мы с вами оба в детстве были причастны хоральному пению, все-таки не приписывайте мне собственных мыслей, особенно если я с ними не согласен. Пройдет каких-нибудь сто лет, и аукционисты выстроятся в очередь за вашими «открытками». Не хотите учиться в Академии? Что же, я готов предоставить вам меценатскую поддержку; да, пожалуй, так будет даже лучше.

– Но как же? И почему? – только и смог спросить потрясенный молодой человек.

– Обыкновенно, – пожал плечами дирижер, неожиданно превратившийся в арт-дилера. – Я завел на ваше имя счет и буду периодически класть на него деньги. Вы должны будете просто… просто рисовать.

– Но почему? Вы настолько богаты, чтобы спонсировать без… бездарность? – выговорил акварелист с каким-то отвращением.

Искусствовед вздохнул.

– Вы уже в третий раз спрашиваете «почему», и всякий раз с одной интонацией. Не волнуйтесь. У меня в кармане всегда лежит миллион на непредвиденные расходы, – сообщил он доверительно и слегка похлопал по левой стороне груди, обозначив внутренний карман сюртука.

– Я в третий раз спрашиваю, а вы в третий раз не отвечаете, – не сдавался абитуриент. – Создается впечатление, что я для вас – расход вполне предвиденный и осмысленный.

– В этом есть доля правды: я о вас… наслышан, – проговорил магистр тихо и слегка наклонил голову набок, неожиданно чуть сменив тон и разглядывая своего собеседника так, как будто размышлял о том, как его получше приготовить – изжарить или сварить. Это было неприятно. Художник внезапно вспомнил звук щелкнувшего дверного замка.

– Что происходит?.. – прошептал акварелист севшим голосом, вставая и пятясь к двери от странного благодетеля. – Что вам обо мне сказали?

Магистр искусств как будто с усилием расцепил сложенные на груди руки и, вздохнув, закатил глаза, цитируя.

– Экзаменационный рисунок неудовлетворителен. Зубосводяще неоригинальные эскизы и архитектурные планы, помпезность которых столь велика, что ею можно пользоваться для надувания баллонов имени братьев Монгольфье. Артистический темперамент не подкреплен ни талантом, ни созидательной энергией. И я смотрю на это, – продолжил англичанин, – и думаю: «Что, если? Что, если этот человек поступит в Венскую академию художеств? Что, если он будет спокойно учиться писать пейзажи и придумывать здания? Что тогда изменится?»

– Вы предлагаете мне выбор? – неуверенно протянул молодой художник, по-прежнему понимавший куда меньше, чем хотел бы. – Принять вашу помощь или… идти навстречу какой-то неясной судьбе, о которой вам что-то известно?

– Нет, – ответил Ратленд слишком быстро. – Предлагаю лишь принять мое предложение. Заниматься любимым делом и получать за него деньги уже сейчас, не дожидаясь своих magna cum laude[152]. Выбора нет, это ваша судьба. Кроме рисования вы ничего не умеете.

Художник постоял, глядя в пол, потом вернулся и аккуратно собрал рисунки.

– Я не знаю, почему вы так пытаетесь навязать мне этот якобы отсутствующий выбор. Вы, наверное, настолько высоко цените искусство, что готовы защитить его от меня любой ценой. Поэтому… – Тут он внезапно сорвался на крик: – Выпустите меня! Я не могу здесь находиться! Немедленно откройте дверь!

Магистр, казалось, оторопел на долю секунды, но быстро взял себя в руки, дошел до двери, открыл ее, отступил на безопасное расстояние и жестом пригласил Х. наружу. Тот топтался на месте, сожалея о своей вспышке.

– Простите, – сказал он недовольно и тихо. – Но я должен попытаться делать то, что считаю правильным, а вы хотите посадить меня в золотую клетку.

Тут его собеседник широко открыл глаза и улыбнулся до такой степени криво, что улыбка эта походила скорее на гримасу боли. Взгляд его ввинтился в юношу, и тот при всем желании не мог уйти и лишь стоял, бессильно опустив руки и прижимая стопку рисунков к боку.

– У Фирдоуси в «Шахнаме», – сказал тем временем искусствовед, – есть вот какие строки:

Ищи спасенья, чтоб избегнуть зла.
Судьба тебе вручила перстень власти,
И всей земле твое сияет счастье.
Ты под печатью перстня, царь царей,
Всех духов держишь, птиц, людей, зверей…

– Но не любой царь царей озаряет землю счастьем; не любой, кто носит перстень власти, ищет спасения и бежит зла.

– Я не понимаю, – прохрипел юноша.

– Да что вы? Тогда постарайтесь хотя бы запомнить: ввашей жизни наступит еще время, когда вам будет казаться, что вашими устами говорит Создатель, а вашими руками движет Его замысел.

Абитуриент молчал.

– Но это будет не он, – безжалостно закончил Ратленд. – Свой шанс пожать руку Богу вы упустили сегодня, я боюсь, навсегда.

– Вы безумец, – пробормотал Х., отступая мелкими шагами и отирая свободной рукой пот со лба. – Вы безумец, как вас только пустили сюда? Безумец, безумец!

Ратленд пожал плечами и закрыл дверь. «Look who’s talking[153]», – сказал он с невеселой усмешкой. Злое чувство, что он играет на опережение с течением событий, знающих эту игру лучше него, не просто не оставляло его, но становилось все сильнее.

Тем не менее магистр продолжал путешествовать, учиться, порой учить других. Не умея останавливаться на достигнутом, он недолго поработал в знаменитой первой Alma Mater западного мира – Болонском университете, а через пару лет спорадических наездов туда получил степень доктора права. С учетом того, что права и обязанности всегда располагались немного в стороне от системы координат Винсента Ратленда, это довольно странно, и следующее происшествие служит тому иллюстрацией.

29 июля 1883 года в области Эмилия-Романья, столицей которой является краснокирпичная Болонья, в городишке Довиа ди Предаппио родился мальчик, которому было суждено оказать огромное влияние на судьбы Италии и мира. Назвали мальчика целыми тремя именами: Бенито в честь мексиканского президента, а Андреа и Амилькаре в честь итальянских социалистов. Отец его был кузнецом, а мать учительницей, и жила семья бедно.

К 1910 году Винсенту Ратленду исполнилось двадцать четыре года, и он занимался социальными науками и… своими делами. А Бенито исполнилось двадцать семь, он работал в отделении соцпартии города Трента, находившегося под контролем Австро-Венгрии, и редакторствовал в газете L’Avvenire del Lavoratore – «Будущее рабочего».

Бенито готовил себя к большому будущему, мечтал увлечь речами всю Италию, уничтожить унижения бедности и бороться с клерикалами. У крепыша был сильный характер. В школе его темперамент пытались умерить, прописав стояние на коленях на кукурузе по четыре часа в течение двенадцати дней, а он выстоял и прощения не попросил, хотя уже на третий день содрал с колен кожу. Из школы «Бена» (как позже называла его любовница, разделившая с ним казнь и позор) выгнали за то, что он воткнул перочинный нож в зад какого-то ученика. А еще будущий дуче как-то наелся ворованной вишни и устроил прихожанам представление: улегся перед церковью и пустил алую слюну.

Бенито шел от испытания к испытанию и от приключения к приключению. Где-то его арестовывали, где-то он подрабатывал каменщиком. Он жил в Швейцарии, его несколько раз выставляли, он возвращался. Он голодал и давал зарок смести ненавистную монархию и уничтожить богатых. В общем, Бенито Андреа Амилькаре был «социалистом» и никогда не упускал возможности встать в красивую позу.

Однако сейчас мы видим Муссолини человеком букв – журналистом, редактором, репортером. Осенью 1910 года газета отрядила его в Болонью, где красным был не только кирпич… Там борзописец, в карманах которого зачастую не было другого металла, кроме брелока с портретом Карла Маркса, отправился на лекцию недавно получившего докторскую степень английского правоведа. Выступление широко разрекламировали, потому что работу англичанина собирались переработать в закрытый аспирантский спецкурс, и это была единственная возможность поговорить о том, как его идеи могли пригодиться для решения проблем Италии.

Лекцию молодого доктора выслушали в тишине, тщательно конспектируя. В конце было отведено время на дискуссию, и обсуждение шло конструктивно, пока из-за стола в первом ряду не поднялся крепкий молодой человек в визитке, темной рубашке и галифе, в белых гетрах, припудренных тальком и прикрывавших поношенные альпинистские ботинки. На столе перед ним помимо блокнота и авторучки лежала и черная шляпа-котелок. Когда он встал, зал затих. Английский доктор, покинувший кафедру и отвечавший на вопросы, перемещаясь по залу, остановился перед крепышом в обшарпанном одеянии, сложил руки за спиной и слегка наклонил голову набок, готовясь слушать.

И крепыш не заставил себя ждать. Все больше отдаляясь от тем лекции, он заговорил о большом количестве -измов: национализме, корпоративизме, национальном синдикализме, экспансионизме, практическом антикоммунизме… Особенно он заострил внимание на своем понимании социального прогресса, остановившись на необходимости введения усиленной цензуры и расширении госпропаганды. Только другого государства – не савойской монархии Виктора-Эммануэля III, а идеального государства, каким видел его журналист. На третьей минуте речи англичанин вежливо приостановил оратора, задав пару вопросов по существу и попросив вдаться в практические подробности. Крепышу не понравились ни вопросы, ни просьбы, он принялся рубить воздух кулаком, громкость его голоса полезла вверх, и до него, наконец, дошло, что стоящий перед ним правовед улыбается. Крепыш налился кровью и угрожающе замолчал.

Доктор же права, нимало не смущенный гробовой тишиной в аудитории, в ответном спиче слегка проанализировал выкладки страстного оратора и, почему-то вздохнув, заявил, что его, оратора, идеи, увы, с большой вероятностью обрели бы большую популярность в народе. Крепышу не понравилось ни слово «народ» (вернее, то, как англичанин его произнес), ни слово «увы». Еще меньше ему не понравилось, что правовед от его громогласного возмущения просто отмахнулся, как от досадной глупости. Лектор же сделал следующее. Изящнейшим образом, как человек, завязывающий на ком-нибудь шнуровку, он соединил идеи, высказанные им в лекции, с итальянскими проблемами, обрисованными, как понял наш читатель, Бенито. В тишине, ставшей уже не гробовой, а загробной, доктор права перечислил необходимые действия: программы публичных работ (например, осушение Понтиннских болот между Анцием и Таррациной), способы увеличения занятости населения и развития транспорта. Прошелся по экономической ситуации в колониях и под занавес объяснил: бороться с коммунизмом при помощи социализма – все равно что бороться с чумой при помощи проказы. Объединять же страну на основе национализма – все равно что соединять танцоров столь любимого синьором Муссолини романьольского вальса, исполняемого с ножом в зубах, по принципу отсутствия слуха.

Синьор Муссолини слегка вздрогнул, когда прозвучало его имя, но увидел в не менее черных, чем у него самого, глазах английского правоведа что-то неприятное, что заставило его предпочесть версию, будто тот знает его по газетным публикациям. Еще он отметил, что глаза эти были длинными, как у фараона, и холодными, как антрацитовая шахта зимой. Удивившись своим наблюдениям, синьор Муссолини, обладавший характером парового локомотива, продолжил с еще более явным вызовом. Он говорил о ненависти к богатству… англичанин замечал что-то о ненависти к бедности. Он утверждал, что выведет нацию в число мировых лидеров, а доктор права, согласно кивая, уточнял, что это произойдет не раньше чем через полстолетия после его, синьора Муссолини, смерти. Он кричал о нетленной славе Рима, а англичанин напоминал о возможности решения Римского вопроса (после объединения Италии папы считали себя в Ватикане заключенными) через договор между королевством Италия и понтификами…

Аудитория, поначалу возбудившаяся, как бывает, когда «свой» имеет достаточно смелости, чтобы противодействовать «чужаку», принялась поглядывать на господина Муссолини с сожалением, а доктор права пробормотал под нос странное: «Те из вас, кто будут еще живы в сороковые, уйдут в партизаны» и… как-то потерял к неубедительному оппоненту интерес. Но если подобное развитие событий и могло удовлетворить аудиторию, оно не удовлетворило синьора Муссолини, и он выкинул козырь: вышел из-за стола и бросил англичанину в лицо:

– Вы чужак и подлец, которому наплевать на мою страну! Если бы я ею руководил, я бы вас повесил!

За козырем последовало неожиданное. Лектор – безупречно сдержанный англичанин – внезапно оскалился, как волкодав, и, недолго думая, провел оппоненту короткий правый в угол челюсти. Совершив эту неожиданную операцию, он процедил странное (и снова с совершенным спокойствием):

– Я итальянец в большей степени, чем вы, синьор Муссолини, можете надеяться стать в ближайшие десять поколений, так что не кормите меня этой кашей для инвалидов патриотического фронта.

Слушатели повскакали с мест: оскорбление было слишком серьезным и комплексным. Собрав себя со стола, куда отбросил его удар, синьор кинулся в драку, но англичанин каким-то образом удержал оппонента на расстоянии двух футов от себя, протянув в область печени синьора Муссолини тонкую кисть. Было в руке что-то или не было, аудитория не видела.

– Сожалею, что не сдержался, – проговорил англичанин с искренним раскаянием и продолжил:

– Устроим же так, что никто не запомнит этот досадный инцидент. Только вы, синьор, уж будьте добры в будущем последовать хотя бы моей экономической программе. А вот с программой политической придется разбираться отдельно, иначе висеть вам, дуче, вниз головой на мясном крюке. И не лезьте, пожалуйста, в Ливию, а то выйдет там для Италии Четвертый берег[154]. Поверьте, зрелище это удручающее.

Все вышло по сказанному. И все-таки Ратленд остался недоволен собой. «В благословенной Италии для меня многовато эмоций», – сказал он себе. Воистину, простая степень магистра искусств подходила ему куда больше, чем драматический сан доктора права.

## 31. Вопросы вмешательства. Daemonomania

Главным вопросом жизни и смерти Винсента Ратленда был вопрос вмешательства. Будь он более склонен к рефлексиям, он бы передвигался по миру, декламируя в такт шагов известный монолог о бытии и его противоположности. Но, зная, что ожидает Европу в близком будущем, и уже единожды вмешавшись в развитие событий, поспособствовав установлению хоть какого-то равновесия сил через вовлечение России в Антанту, наш герой остановился и оглянулся. Любой историк искусства в первую очередь – историк. Любой историк знает, что сколь бы ни была велика роль людей, выталкиваемых на поверхность событий, будь то Цинь Шихуан, Александр, Чингис, Наполеон или Ульянов, они бы не встали на магистральный путь истории, если бы этого магистрального пути не существовало, если бы мир так и не шел упорно куда-то вверх – от войны к войне, от завоевания к завоеванию, от резни к резне, с узорами в виде Каролингского[155] или итальянского возрождения, с лирическими отступлениями на философию, теологию, искусства и мистику. Кого и когда именно надо останавливать? И надо ли? Не вытолкнет ли взбудораженный национальный субстрат наверх не упрямого крепыша-Бенито, а второго Савонаролу? И какого нового фанатика, какого Иоанна Лейденского[156] вознесут на вершину ницшеанского копьеискательства судьба и какой-нибудь колбасно-кровяной путч, если, скажем, неудачливый акварелист из Браунау на Инне случайно упадет в канаву и сломает шею?

Ратленду не было интересно посвящать свои усилия Бенито или Адольфу. Он не собирался изображать из себя Прометея, и вообще был скорее равнодушен к людям и судьбам мира, чем наоборот. Но он был искусствоведом – хотя бы по одной из профессий – и как таковой терпеть не мог системного уродства.

Винсент Ратленд, человек деятельный, любознательный, неутомимый экспериментатор и, как мы уже поняли из его истории, большой любитель попасться на пути какой-нибудь лавины, недаром занимался искусствами. Он довольно давно понял: лучшее, что есть в людях, – производимая ими красота. Совершенно не важно, каков каждый отдельный человек. Каков был Гомер: добр, мелочен, ласков с друзьями, склонен к возлияниям? Какая разница? Какая разница, кем и каким был автор фаюмского портрета юноши в золотом венке? Вы скажете, они наверняка были добры, мудры, трудолюбивы и воздержаны?

Да полноте. Ответ на пушкинский вопрос о гении и злодействе – да. И если человек букв обязан быть хотя бы умным, если не мудрым, то человек кисти не обязан даже этого. Автор «Юноши в золотом венке» вполне мог быть сварливым египетским ремесленником, торговавшимся за каждую меру зерна и бившим подмастерьев шпателем для растирки красок. Поэтому Ратленд, невысоко ставивший собственные душевные качества, не считал себя вправе использовать свой дар как инструмент для срезания сучков на древе мироздания. Надо было изучить ветви, из которых получались сучки. Посмотреть, нельзя ли исправить ковер истории, вытаскивая петли с изнанки.

К высоким исканиям добавлялись поиски мальчика по имени Питер – сына Агнес. Мы обошли этот момент стороной, потому что описывать тут почти нечего, но Винсент искал Питера с тем же упорством, с каким некогда искал его мать. Он чувствовал: дело нечисто, недаром ведь Пруденс напрочь забыла о мальчике. Недаром никто не узнавал Питера по портрету, который Ратленд в досаде набросал на листе бумаги лично, ведь другого способа разыскивать пяти-шести-семилетнего и так далее мальчика по имени Питер Корнуолл у него не было. Питеров Корнуоллов искомого возраста в мире не существовало как будто ни одного, хотя по отдельности такие имя и фамилия не были на острове Великая Британия редкостью. Никто не видел нигде кареглазого ребенка с каштановыми волосами, милым носом и удивленно приоткрытыми губами. Домой в городок Окем, к Агнес и ее матери, никакой ребенок не возвращался. Ратленд, умевший быть упорным, продолжал поиски в Европе. Тщетно.

Зато в процессе поисков названого брата Винсент Ратленд нашел демона – Демона с большой буквы.

* * *

На дворе стоял 1914 год. Война уже началась, первая война человечества, названная Мировой.

В годы, что прошли с того момента, когда мы кратко взглянули на Винсента Ратленда и его дела во время стычки с синьором Муссолини в Болонье, он продолжал свои перемещения и многое сделал. Призовем читателя взглянуть на разворачивавшийся в Европе конфликт свежим взглядом.

Чем были войны до Мировой? Двух-, в крайнем случае, трехсторонними и непременно локальными конфликтами (исключая генеральную репетицию – спровоцированную великим реформаторским расколом Тридцатилетнюю войну). Одна страна хотела кусок земли, принадлежащий другой, а лучше два куска (например, Эльзас и Лотарингию). Или же одна страна хотела сохранить в своих владениях некогда завоеванную территорию и планировала избавиться от живущего там населения, исповедующего какую-нибудь неправильную религию – особенно, если это такая неприятная территория, как Балканы. Или две страны не могли поделить жирную колонию. Или еще какой-нибудь стране делалось ясно, что нет ей жизни без выхода в Средиземное море через Босфор и Дарданеллы.

А теперь представьте, что все эти страны решили разделаться с указанными противоречиями кучно, не так, как если бы один джентльмен пошел стреляться на дуэли с другим джентльменом, а еще два джентльмена шли с первыми двумя рядом секундантами, в случае чего, постоять за честь друга. В августе четырнадцатого года джентльмены разных национальностей прыгнули на один ринг и с воодушевлением принялись бить друг другу морду кто как умел. Все думали победить решительным наступлением. Кое-кто колебался, не зная, на чьей стороне выступить. И если мы были свидетелями того, как Извольский, Николсон и закулисный Ратленд повернули Россию к Антанте, примите на веру: первоначальной своей «ориентации» в войне не знали ни Турция, ни Италия, ни Румыния. Поворот Италии к странам Антанты в 1915 году и через год Румынии к ним же произошли при непосредственном участии одного из трех фигурантов дела Извольского-Николсона, известного нашему читателю, но неизвестного широкой публике.

Знает ли читатель, что под ружье в воюющих странах встали более шестидесяти миллионов солдат? Осознает ли, что, несмотря на «роль личности в истории», бойню эту нельзя было остановить через ликвидацию кого-нибудь одного – скажем, Мустафы Кемаля Ататюрка, Рамона Пуанкаре или Франца Иосифа I? Понимает ли, что «плохой» прогерманский Ататюрк, будь он уничтожен в военном зародыше, не стал бы отцом нации, поднявшим Турцию к вершинам процветания и демократии?

Конечно, наш читатель понимает это. Понимает он и то, что хотя в верхах Первой мировой не было ни Гитлера, ни Муссолини, в ней тем не менее погибли сорок миллионов человек. Наш герой, некогда жестоко разуверившийся в Совете Торн, действовал. Не позволяя себе задумываться о причинах и стараясь действовать обычными методами. Иногда он говорил себе: «Почему ты не пользуешься своими способностями? Не устраиваешь инфарктов генералам и не насылаешь эпидемии на армии?» Смешно задавать подобные вопросы. Выходит, де Катедраль был прав? Нет, не был. Иначе Ратленд ничего бы не сделал, аон сделал многое: при том раскладе сил, которого он добился, Великая война могла опустошить Европу, но все-таки не уничтожала ее.

В конце лета 1914 года нашему герою двадцать восемь лет, и через пару месяцев будет двадцать девять. Он объездил полсвета и побывал в Западном полушарии (как же – в1917-м на стороне Антанты в войну вступит Америка, – скажет осведомленный читатель и будет прав; вспомним некоего старого негра по имени Сэм, подружившегося с принцем Руни еще в прошлой книге. Черный дядюшка Сэм вышел из статуса Черного пятна на родину не только здоровым человеком, но и весьма влиятельной фигурой). Он сидит в гостиничном номере во Флоренции и наблюдает за началом войны, глядя в картину «Битва при Леньяно» кисти Амоса Кассиоли[157], скромно прислоненную к спинке стула. Это подлинник. На полотне и поле битвы присутствует увенчанная знаменами флорентийская кароччо – боевая колесница Бога, символ мощи тосканской столицы, танк веры, поддерживающий воинственный настрой горожан. Но магистр искусств смотрит на полотно так, как мы смотрели бы в монитор, и видит битву не конца двенадцатого[158], а начала двадцатого века.

К началу войны наш герой изменился еще больше, чем, скажем, к тибетскому путешествию. Раньше мы часто видели его с людьми – с Агнес или среди воспитанников монастыря, с оркестром, поблизости от окружения короля или среди университетских коллег. Сейчас все изменилось. Теперь он был один постоянно, сообщаясь с другими представителями человеческого рода, только когда ему было что-нибудь от них нужно. Он как будто перестал существовать. Его поручения выполняли подставные лица, где-то работали его деньги, он получал массу корреспонденции, не говоря уже о характерных для него способах добывания информации через удобные в использовании вещи вроде картин, чаш с водой или старинных манускриптов. Но, пожалуй, нам не удастся назвать никого, кто, начиная с 1913–1914 годов, мог утверждать, что знаком с молодым мужчиной по имени Винсент Ратленд. Винсент Ратленд пропал, не из одной страны, чтобы объявиться в другой, а совсем. Башне преобразователя не нужно стоять на уединенном утесе, преобразователь всегда носит ее с собой, как улитка домик. И нет, башня нужна не для уединения, это выходит само. Она нужна для достижения неба.

В один из дней осени 1915 года, стоя на мосту Сант-Анджело в Риме, Ратленд особенно глубоко задумался, как будто делаясь, как всегда в подобные моменты, невидимым для окружающих. Облокотившись на парапет, он, вместо того чтобы разглядывать круглый замок Святого Ангела[159], смотрел в неглубокую зеленоватую воду Тибра и жонглировал горящими мыслями. Воротник его редингота был поднят, а к ограждению моста прислонялась головой легкая трость с серебряным набалдашником – мифическим китайским цилинем. Ратленд уже все знал об этом городе и о следах своей крови в нем. В рионе Борго[160] – Львином городе некогда жил Чезаре, а собор Святого Петра и замок Сант-Анджело сообщались тайным Passetto di Borgo, которым пользовался Александр.

Ратленд был вхож в апартаменты Борджа в Ватикане (вспомним вложенный в голову Бенито план решения Ватиканского вопроса), но не как потомок пап (кроме совета Торн никто об этом факте не знал), а как специалист по «решению вопросов». Только теперь он решал их, не соотносясь с Ли Хунчжаном, Цы Си или Адептом; решал по собственному усмотрению.

Одиночество не очень изменило нашего героя. Кажется, он находился в мире с собой, а черты его лица заострились, просто потому что он «много работал». Сейчас Ратленд уперся подбородком в сомкнутые руки и пристально вглядывался в воду: не машинально, пытаясь сфокусировать ум на чем-то абстрактном, а вполне осознанно, пытаясь понять, кажется ли ему… Но нет, ему редко что-либо казалось, и он не настолько много работал и «мало спал». В воде действительно ходила большая темная тень. Рыб такой величины в реках не водилось, и потом, природа, кажется, не наделила рыб руками. И хвост у них располагался перпендикулярно поверхности воды, в отличие от водных млекопитающих, хвост которых сконструирован так, чтобы выталкивать носителя на поверхность, за воздухом. Разобраться в казусе хвоста тени, барражировавшей под мостом Сант-Анджело и не уходившей ни в сторону Ватикана, ни в сторону вилы Боргезе, было трудно. Обладатель рук и, как наконец-то разглядел Винсент, великолепной сине-зеленой чешуи пользовался хвостом художественно, разворачивая его, как взбредает в голову: судя по всему, вопрос пополнения запаса воздуха его не заботил.

Магистр узнал хозяина тени. Именно эта зеленоватая рука поймала китайский перстень, брошенный им в океанические воды на подходе «Дома Браганза» к устью реки Тежу. Это она поманила его за собой в глубину из опустевшей чаши с камелией в Синтре и забрала записку Амадеи дель Соль. Ратленд видел тень демона и в Москве-реке, и в Темзе, и в Босфоре, и всегда откупался, кидая в воду то письмо, то драгоценность. Винсенту было ясно, что водный дух почему-то должен служить ему, но он долго противился этому служению, не желая принимать его. Теперь он знал: дух вод Венеции, с которым обручались поколения дожей, некогда подчинился Чезаре Борджа.

Винсент поддался импульсу, стащил с левой руки перчатку, привычно сомкнул и разомкнул пальцы, разгоняя кровь в застывшей ладони, и почти не удивился, увидев на безымянном пальце вычурное изделие из золота и каменьев. Перстень он узнал сразу: квадратный кардинальский аметист Родриго даже и в окружении цветолучивых бриллиантов спутать с другим камнем было непросто. Впрочем, через секунду перстень все равно уже находился во внутреннем кармане редингота Ратленда: украшений на себе он не выносил, даже «магических».

Податель кольца тем временем выбрался на мост. Демон был очень велик, наг и, судя по виду, довольно нагл. От него пахло морем и мокрым парусом. Магистр оглядел его с плохо скрытым недовольством: сцена выглядела гротескно и смутно напоминала сюжеты из арабских сказок. Утешало Винсента в развитии событий лишь то, что прохожие, которых почему-то сразу стало меньше, по-прежнему предпочитали вежливо не видеть необычный тандем. Состоялся диалог.

– Кто вы? – спросил Ратленд с максимальной приветливостью, которую смог вложить в этот вопрос, чтобы демон хоть что-нибудь сказал.

– Sono Strattari; si, sono Rodolfo Strattari[161], – ответил демон так, будто это объясняло все на свете. Жаловаться было не на что, на короткий вопрос был дан короткий ответ.

– Вы знаете, кто я? – зашел Винсент с другой стороны.

– Sei il Mago[162]. Я подчиняюсь i Magi из Папской области, хотя и не всем. Теперь подчинюсь тебе.

Винсенту очень хотелось уйти с ветреного моста, от этой внезапно ставшей холодной реки, уйти одному, но он не мог. Мы ответственны за тех, кого приручили… наши предки, даже если эти «те» буквально не от мира сего.

– Мне не надо подчиняться. У меня нет дел для вас. Я обхожусь сам.

Страттари пожал голыми сине-зелеными плечами, на которых уже не блестела чешуя. Ратленд отметил, что он был сух и горяч. Магистр поднес руку к плечу демона и почувствовал исходящий от него жар.

– Теперь уже нельзя изменить, – констатировал водный дух со странным печальным удовлетворением в голосе. Чувствовалось, что ему давно не доводилось упражняться в применении социальных навыков. – Многое, что нужно, не существует, а многое, что есть, не нужно. Вы кинул мне перстень, еще когда был «ты», совсем почти мальчик. Я уже лежал в ожидании много лет… столетия. Яшмовый перстень катайца. Теперь вы отыскал своих всех, без помощи и без родителя… и я должен исполнять.

Демон говорил на чистом венето, языке Венеции (или, как вам могли бы сказать почти не существующие великодержавные италийские шовинисты, венецианском диалекте итальянского языка), и Винсенту было довольно сложно понимать его.

– Хорошо, – пробормотал Ратленд, знавший европейские легенды, в которых маги пользовались подручными-faerie; только Страттари не был… феем. Винсенту порой доводилось экспериментировать со стихиями, и вполне успешно, однако вплетать в свои проекты океаническую силу, воплощенную в Страттари, было страшновато. Скажем, за неделю до встречи с демоном наш герой накрыл двухчасовым ураганом Флоренцию, на сутки оставив город парализованным, ибо в нем перевернулось все… кроме произведений искусства. После этого «случая» премьер-министр Антонио Саландра[163] резко повел курс на выполнение обязательств перед Антантой. По сравнению с какой-нибудь цунами, какой мог стать Страттари, двухчасовой ураган, аккуратно обходящий галерею Уффици, был просто детским утренником. Даже единственный созидатель на земле не смог бы остановить второй Великий потоп.

– Вы не хочет, – констатировал Страттари. – Я понимаю, это естественно: я широк и плосок, так как изначально возлежу с землею, а вы остер, высок и намерен наткнуть на себя небосвод. Кажется, нам нет полезного пересечения; но это лишь кажется: голубой горизонт наполнен водою. Вы привыкнет, и Страттари привыкнет.

Винсент усмехнулся.

– Похоже, у меня нет другого выхода, кроме как поверить вам и принять вас… за данность, – сказал он, сам удивляясь пролетевшему мимо него по касательной чувству радости. – Что ж, для начала облачитесь во что-нибудь, чтоб вас не приняли за представителя угнетенного малого народа, и – с той же целью – перейдите… по возможности, конечно… на более современный вариант итальянского языка.

Страттари коротко поклонился. Ратленд так же коротко поклонился в ответ и, развернувшись, пошел прочь.

– И стала золотая рыбка у меня на посылках, – бормотал он по-русски, идя мимо замка Сант-Анджело. – И стал Винсент Ратленд влады… владытчиком морским.

## 32. Verdun: ils ne passeront pas[164]

Наши записки стали разрозненнее, и взгляд автора выхватывает из темноты, укутавшей жизнь и деятельность магистра, лишь эпизоды, как будто свет фар на секунду освещает длинную ночную дорогу, а до рассвета еще целая вечность. Все так. Отправимся же под французский город Верден, где состоялась самая длительная и одна из самых кровопролитных битв в истории человечества, тянувшаяся с февраля по декабрь 1916 года и унесшая четверть миллиона жизней. Воевали французы с немцами.

Лотарингский город Верден занимает стратегическое положение на реке Мёз, утекающей из Франции в Бельгию и Голландию. Для Франции Верден – то же, что для России Брестская крепость: он сторожит северные подступы к Шампани и путь на Париж. О древний галльско-римский Веродунум, «Сильную крепость», обломал зубы еще Аттила, а после Франко-прусской войны 1870 года, корни которой пустили зеленые ростки в Первой мировой войне, Верден встроился в пару важных оборонительных линий, и они понадобились ему в 1916 году.

Винсент Ратленд, ожидавший от Верденской битвы того, чем она и стала, – чудовищной, необъяснимой и непредставимой по масштабам катастрофы и бессмысленной кровавой мясорубки, бросил свои столичные дела и отправился в гущу событий. Он собирался встретиться еще с одним старым знакомым по Китаю, главнокомандующим французскими войсками Робером Нивелем[165], в свое время успешно воевавшим против боксеров. Сейчас артиллерийский генерал планировал знаменитое наступление, обещавшее закончить войну за сорок восемь часов при потере «всего» десяти тысяч солдат. Надежды на то, что он узнает в человеке, готовом разменять четвертый десяток, четырнадцатилетнего подростка, некогда явившегося в его пекинский штаб, было мало. Но Ратленда это не смущало: любую память можно освежить, даже память очень занятого военного.

А еще час назад магистр шел среди старых домов возле древней верденской цитадели. Озабоченные люди спешили по делам, а промозглый февраль не добавлял жизнерадостности ни спешке, ни делам, прошитым войной, как стеганый халат. Под Верденом уже началась драка, и город за линией фронта держался лишь благодаря «Священному пути» – Voie sacreé, соединявшему его с Бар-ле-Дюком. Дорога жизни позволяла надеяться, что в Лотарингии получится то, что не вышло у немцев под Ипром, у англичан под Нёв-Шателем и у французов в Шампани: выиграть одним ударом.

Наш герой, как всегда, работал на ниве сближения союзников. В конце 1915-го он снова появился в Петербурге, встретился с наследниками Извольского (сам Александр Петрович пять лет как служил послом в Париже), и уже в январе российское верховное командование отправило на западноевропейские фронты экспедиционный корпус. Слать корпус через Балтику, где свирепствовали немецкие подлодки, командование не решилось, хотя Ратленд, заручившийся поддержкой Страттари на морях, пытался уверить начальника Первой бригады Лохвицкого, что опасности Балтика не представит. Он не мог сказать военным правду о причинах, а русские не решились рисковать ста восьмьюдесятью офицерами и десятью тысячами солдат в самом начале операции. Корпус выдвинулся через Дальний Восток, порт Дальний-Далянь, миновал Гонконг, Сингапур и Коломбо, Красное море и Суэц, вошел в Средиземное море и прибыл в Марсель. «Что ж, хоть так, – думал магистр, – для начала хоть так». Последующие бригады отправлялись помогать союзникам уже из Архангельска – Страттари действительно успокоил Балтику.

Занятый подобными мыслями, магистр направлялся мимо цитадели Вердена к машине, собираясь в ставку Нивеля в поселение Сюлли, откуда тот (а вслед за ним и Петен) командовал армией. Во все стороны беспорядочно летел дождь со снегом или снег с дождем, неулыбчивые верденцы прятали носы в воротники, и тут Винсент увидел старика. Тот направлялся к парку, но остановился и стал радостно махать рукой кому-то в окне третьего этажа серого доходного дома. Ратленд почему-то замедлился и поднял голову, решив посмотреть, кто машет пожилому мсье в ответ. Старик опустил руку и, улыбаясь, подошел к высокому молодому человеку с ранней сединой в темных волосах. Тот приветственно наклонил голову.

– Добрый день, мсье, – сказал старик. – Вы единственный заинтересовались, кому я машу рукой.

Молодой человек счел необходимым извиниться.

– Простите мое неуместное любопытство, мсье, – сказал он. – Вы показались мне первым жизнерадостным человеком на этой хмурой улице.

Старик посмотрел прямо на собеседника яркими голубыми глазами и тут же отвел их, смущенно улыбнувшись.

– Вы, наверное, смеетесь, мсье.

– Ничуть, – удивился Ратленд и предложил: – Кстати, если хотите, могу подвезти вас куда-нибудь, у меня есть свободные полчаса.

– Хочу, – с воодушевлением согласился старик и, бодро подтрусив к автомобилю, уселся на пассажирское сиденье, с искренним удовольствием наблюдая, как садится за руль его собеседник. Они немедля взяли с места.

– Куда же мы направляемся? – спросил Винсент, на которого почему-то, словно дождь со снегом, налетела тревога.

– Куда хотите! – воскликнул старик. – Куда глаза глядят! Вот вы… вы похожи на хотя и молодого, но уже успешного и нужного человека. Повезите меня куда-нибудь, где нужны люди. Мое имя…

– Нет, – неожиданно для себя сказал Винсент. – Не говорите, как вас зовут.

– Почему? – неуверенно улыбнулся старик, как расшалившийся мальчишка, которому не дали нашкодить до конца. Он повернулся к любезному молодому человеку с непонятными волосами. – А вы? Как зовут вас?

– Я не хочу знать, как вас зовут, потому что у вас никого нет, – ответил Винсент на первый вопрос, игнорируя второй. – Вы махали рукой пустому окну в пустой квартире. Вы один. В вашей семье кто-то умер? Погиб?

Он сам не понимал, как выговаривает эти слова. Ему казалось сейчас, что голубоглазый старик – острие его собственного кинжала, и что он без предупреждения вошел… нет, не в сердце, оно никогда ничего не чувствовало, а прямо в мозг, с хрустом ломая черепную кость и кроша привычный лед в голове. Однако что бы ни сделал старый верденец с ним лично, он этих вопросов не заслужил; с людьми нельзя так разговаривать.

Ратленд ошибался. Именно так надо было говорить с этим стариком.

– Да, у меня погиб сын, – с готовым и каким-то водянистым добродушием подтвердил безымянный человек. Они уже подъехали к Священной дороге и пробирались среди бесконечных грузовиков с припасами и товарами для фронта. Священная дорога, ввиду своей невероятной востребованности обслуживаемая восемнадцатью батальонами и несколькими тысячами человек, почему-то пропускала машину, в которой сидели человек в штатском и голубоглазый старик. Как будто автомобиль был соткан из ветра. – Но что тут поделаешь? Ведь сейчас такое время: у всех умирают дети, да и в мое время войны были… А потом умерла жена. Ужасно. Не пережила, значит. Но тоже – дело житейское. Она ведь не очень молодая была. Так что вот уже месяц мне никто не машет из окна. Но я машу, потому что важно, чтоб махали хотя бы с одной стороны.

Старик улыбался, абсолютно уверенный в том, что изрекает истину, а Ратленд молчал, одновременно пытаясь осмыслить услышанное и подбирая в уме город и место. Он уже придумал, что пошлет его в Рим, а может, в Испанию? Он даже знал, кто поселит у себя старика без имени… нужно все-таки спросить имя.

– Примите мои соболезнования, мсье, прошу вас, – сказал Винсент, стараясь не смотреть на своего спутника. – Мы сейчас приедем в Сюлли, я отведу вас в одно прекрасное заведение, вы подождете меня… может быть, долго, но вас будут развлекать, поить горячим и кормить домашним и, если понадобится, даже определят на ночлег, а потом вы скажете, куда вам хотелось бы уехать из Вердена. В Рим, в Париж или, например, в маленький городок в Испании.

Старик развернулся на сиденье и буквально уставился на молодого человека за рулем, распахнув радостные голубые глаза.

– Правда? – спросил он звонким голосом. Ратленд вдруг подумал, что простота и безобидность его собеседника делают его пугающе похожим на модель некогда живого существа, из которого аккуратно достали позвоночник вместе со всеми костями. – Неплохо! Звучит совсем неплохо, мой дорогой друг! Вы и правда хотите подарить мне другую, новую жизнь? Просто жизнь?

– Правда, – пробормотал Ратленд. Он за последнее время совсем отвык от того, чтобы его видели, и поэтому столь пристальное внимание давалось ему тяжело; ему захотелось куда-нибудь деться.

– Но нет! – снова живчиком развернулся на месте старик. – Я же вас узнал.

Пришла пора развеселиться Ратленду.

– Наверное, я вам кого-то напоминаю, – предположил он. – Мы вряд ли встречались раньше.

– Вы тот дирижер с английской фамилией. Мы вас слушали, все трое, – еще тогда, до того как вы пропали.

Винсент подумал, что день явно перестает быть удачным, и промолчал. Но старик выжидательно смотрел на него и чего-то ждал.

– Угадали, – признал Винсент. – Хотя это и странно. Я-то надеялся, что все давно забыли о симфонической музыке, особенно когда заговорили пушки.

Старик радостно кивнул:

– Вы-то мне и поможете.

– Да, – согласился Ратленд, – о том и речь.

– Вы должны помочь мне умереть, – уточнил старик, продолжая смотреть на него, как на прекрасный вид или на удивительную картину: с радостью и некоторым восторгом.

– Вы сошли с ума? – вежливо поинтересовался Винсент, еле удержав руль, который, почуяв свободу, попытался увести машину на обочину.

– Нет, – сказал старик и без всякого перехода принялся плакать. Он плакал молча и мучительно, похоже, впервые после того как в его жизни произошло то, что произошло, и магистр наконец-то понял: начальная живость безымянного старика была не какой-то формой безумия, а полным и бесконечным героизмом.

– Я не убиваю невинных пожилых людей, – сказал Винсент, сознавая, что не дал старику назвать имя, именно потому что знал с самого начала – так все и повернется. Старику была нужна смерть. Если положить на одну чашу весов жажду забвения, овладевшую этим человеком, а на другую нежелание Винсента Ратленда убивать несчастного старого француза, то первая наклонилась до земли, вознеся вторую к небесам.

– Не убивай меня, сынок, помоги, – сказал старик, вытерев слезы; Винсент от греха вывел машину на обочину, затем подальше в поле, бросил руль и вышел в снежное месиво. Все было ледяным. Руки, голова, тело, ноги. Давненько с ним не бывало так, с самой Трубной площади.

Голубоглазый верденец проворно выбрался из машины вслед за водителем.

– Просто я не могу больше мучиться, – сказал он, подойдя к Ратленду. – Сделай что-нибудь, ты можешь. Я знаю, я слушал твою музыку. И я пойду к ним. К Франсуа и к Мари.

– Сентиментальная французская чушь, – пробормотал магистр, стягивая левую перчатку. – Будьте мужчиной… вам же сказали, Верден не везде. Есть другие города, другие люди. Я, например. Мы же говорили с вами. Вы будете говорить с другими людьми, кто-нибудь будет махать вам рукой из окошка, я даже знаю, где оно, это окно.

Старик подошел ближе.

– Меня зовут Жюльен Шатель. Запомни, мальчик: Жюльен Шатель. Отпусти.

Винсент больше не мог смотреть в эти глаза. Он победил вторую перчатку и приложил пальцы к вискам старика.

– Мы еще встретимся, мсье Жюльен Шатель, – пробормотал он, видя, как тот начинает улыбаться, теперь настоящей, расслабленной улыбкой человека, у которого перестало болеть все, что находится под кожей. – Не знаю, где и когда, но мы еще встретимся.

Магистр вернулся к машине. У дверцы он помедлил, глядя на поле, но там не осталось ни Жюльена Шателя, ни следов его. Зато левая рука магистра почему-то была в крови, как тогда, на Трубной, будто одетая в алую перчатку. Он вытер кровь снегом, сел за руль и поехал в Сюлли, где в мэрии располагался штаб командования французской армией, возглавляемый генералом Робером Нивелем. В городишке было не пройти от солдат, офицеров, медицинских людей и всяческой техники.

Магистр посидел в машине, поглядел в бритвенное зеркальце, которое держал при себе именно для подобных случаев (в полевых условиях было сложно работать с картинами старых мастеров). Отметим мимоходом еще одну особенность нашего героя. Характерная для внешности Винсента Ратленда гладкость лица (за исключением открывавшегося иногда пореза на левой скуле) и не меняющаяся длина волос сохранялись таковыми сами по себе, не заставляя его бегать по куаферам. Так что вот и зеркало показывало сейчас Ратленду не его отражение, а того, кого он искал, – адъютанта генерала Нивеля, – щедро начав обзор с вселенских глубин. Кто сказал, что бездна внизу? Глядя в то зеркало, можно было совершенно точно понять, что именно так смотрит Создатель в котел творения, иногда вдумчиво помешивая в нем ложкой и добавляя того или иного семени… и перцу. Вот и мы смотрим в эту бездну вверх, видим мельком некий остров-замок и ведущий к нему бесконечный акведук, а затем картинка настраивается и показывает сначала вид с высоты птичьего полета на Верден и окрестности, а потом и Сюлли.

Ратленд увидел: адъютант побеседовал с каким-то полковником возле машины Красного Креста и повернулся, направляясь в штаб, но из отданного под госпиталь здания за ним выбежала медсестра и, догнав, вручила какой-то документ. Наблюдатель собрался было всмотреться в лицо девушки, смутно напомнившей ему кого-то давно знакомого, но умное зеркало, помнившее изначальное задание, повело взгляд зрителя вслед за адъютантом, и Винсент, убрав свой аппарат слежения, покинул машину и отправился на перехват адъютанта, которому предстояло привести его к Нивелю.

Разговор с командующим, как и ожидалось, вышел долгим. Ратленд не мог сообщать собеседникам о своих странных способностях, не мог объяснить, почему его идеи могли быть осуществлены и как именно. Он не мог постоянно вводить всех подряд в гипнотический транс – это было не только неприятно, но и… неэтично. Поэтому Винсент пользовался старым добрым даром убеждения и ссылался на владение той информацией, которой действительно владел. Никто ни разу не задал ему вопроса «Почему я вообще с вами разговариваю? Кто вы?» Никто не знал даже, что Винсент Ратленд – магистр искусств и доктор права. Магистр разговаривал с людьми так, как будто они не могли с ним не говорить, и они говорили.

Поэтому спустя хороших часа полтора беседы генерал Нивель вышел из кабинета, бормоча свое историческое «Они не пройдут», «Ils ne passeront pas», слова, родившиеся только что, при обсуждении плана действий под Верденом. Слова пошли гулять по свету, а Ратленд, дав себе зарок найти медсестру, напомнившую ему прошлое, вернулся в заснеженное поле, где освободил от бремени земного существования Жюльена Шателя, и ушел в Управляющую реальность. Пора было воспользоваться ею всерьез, как прядильным станком действительности. Он знал, что будет делать.

* * *

Чего они хотели? Того же, чего все Александры и Цезари до и после них, – власти. Известно, что всякая власть отравляет, а власть абсолютная отравляет абсолютно; реже говорят о том, что всякий правитель рад быть отравленным, всякий правитель знает и хочет сделать как лучше, и ни один Александр или Цезарь не идет в поход во имя торжества зла. Мы уже упоминали общехристианскую систему координат, в которой действовали средневековые и возрожденческие политики, добавим же к ней особые способности и владение великой христианской реликвией, передававшейся по наследству от Венсана де Монпелье. Что знали о себе и о мире Александр и Чезаре? Что вся традиция созидания, описанная в многочисленных трактатах, – лишь мечта о созидании, основанная на чудесах великого и единственного пророка. Чудеса Христа не были фокусами, не были и целью Его, то была окраина, периферия Его божественной сущности. Почему способность менять мир передалась дотоле безвестному дворянину из Монпелье и усилилась после получения им драгоценного копья, они не знали. Они знали только, что мир был полон материала для созидания, он был готов взаимодействовать с преобразователями, и поэтому из глубин венецианской лагуны пришел к ним на службу Страттари – квинтэссенция сил природы, сполна оценить которые не могли даже они.

А мир бесконечно стремился к преобразованию, не к обычному, эволюционному, а к магическому, тому, что досталось Ланцолам по Божьей милости. Маги, алхимики, прорицатели, колдуны и шаманы думали, что́ могут втиснуться между реальностью, Светом и потусторонним миром, в лучших традициях Гермеса безнаказанно сшить их, до бесконечности продлевая свое существование здесь. Где же еще? Здесь, где есть люди, готовые признавать, славословить, заглядывать в глаза… здесь, где синее небо, терпкое вино, вкусная дичь, яркие каменья, тяжелый бархат и тонкий расшитый шелк, гладкие женщины с алыми губами, смех и слезы.

На этом стремлении к волшебному преображению поднялось культурное тесто столь высокое, что уже к шестнадцатому веку стремящиеся вполне всерьез поверили, что носителей магических способностей много, что многое уже было достигнуто, а еще большего можно достичь. Кто-то летал, кто-то возносился, кто-то кому-то являлся во сне или даже наяву и что-то говорил, кто-то двигал что-то при помощи мысли, а кто-то при помощи слов кого-то вызывал и что-то ему поручал. Каково же было разочарование кардинала Джованни, когда он понял, что истинная преобразовательская сила сконцентрирована в одних руках – вернее, в двух парах рук – и ничего с этим не поделаешь. У всех остальных были мелкие фокусы, а у Ланцолов… Джованни всю жизнь потом снилась одна сцена, свидетелем которой он нечаянно стал. Гуляя вдоль Тибра как-то ночью и размышляя о прелестях папской дочери, он увидел на мосту Сант-Анджело две фигуры – папу и папского сына, ненавистного Чезаре. Двое стояли, мирно опершись локтями о перила, и смотрели на Тибр. Постояв, старший распрямился и указал рукой вдаль, а младший кивнул. Затем Джованни увидел идущую по реке флотилию; корабли были огромны. Тибр в Риме – река судоходная лишь условно, поэтому Джованни, проследивший, как мимо него и сквозь мосты проходит корабль размером с ветхозаветный ковчег, потерял сознание. Очнувшись, он был готов поверить, что его попутал бес, без сомнения, всегда находившийся поблизости от чертовых Борджа, но через несколько дней пришли известия о важной договоренности с турками, сделанной под каким-то совершенно смехотворным с виду предлогом. Джованни смешно не было.

Оставалось пустить по следу Копьеносцев медового котенка с пером в пасти.

Странное благословение было и ограничением. У Ланцолов не было и не могло быть ни «совета», ни «организации». Они были одиноки, и в своих всеобъемлющих планах могли, как египетские фараоны, рассчитывать только на неизвестное будущее, которое им, впрочем, иногда открывалось. В этом будущем они видели великие сражения, грандиозные войны и возможность наконец-то закончить их, чтобы объединить мир так, как они пытались объединить вокруг Папской области Италию, – под властью носителей Копья. Под властью Ланцолов. Они ткали свою управляющую реальность, как Парки, аккуратно пришивая ее к реальности современной.

Правда, то было довольно кривое зеркало, а как же иначе. Ведь оно было создано людьми Средних веков с их представлениями о географии, химии и астрономии, сколь бы многими знаниями они ни владели. И если были в их создании относительно простые идеи, вроде алхимического дворика по производству золота и драгоценных камней (ставшего Короной гиптов), то большая часть Ура оставалась для их потомка загадкой. Да, Ратленд понял принцип «работы» Ура: чтобы бисерины, которыми заткана картина истории, отлетели, освободив ткань, узелки надо срезать с обратной стороны. Но где расположены эти узелки, и какие нитки они держат? Винсент подозревал, что даже первые созидатели понимали это не слишком хорошо. Потому они и не стремились в свой мир, как не спускаются банкиры к сейфам с сокровищами. Так или иначе, они как-то черпали оттуда богатство, и этим дело ограничивалось: слишком много усилий уходило на бои с Гаттамелатой. Иони довольно благополучно отбивались вплоть до Гвидо Ланцола, чуть не повернувшего ключ, – до Гвидо, на котором линия Копьеносцев почти оборвалась.

Магистр бросил автомобиль поблизости от Священной дороги, посередине пустынного снежного поля на полпути между Верденом и Сюлли, и вошел в ничто, а вышел в неизвестной местности на бесконечной дороге между высоченных стен. Вернее, не вышел, а выехал: под седлом его шел мрачный вороной жеребец, словно родившийся уставшим, а из-за плеча на вполне ихэтуаньский манер выглядывала рукоятка прямого меча, в которой взблескивал кровью в свете неведомых звезд алый глаз драгоценного камня.

## 33. Всадник

Все города в Уре, кроме Эгнана, окружали стены, а кое-где они тянулись и вдоль дорог. Путешествовать в горах, как говорили, было безопасней, но то была палка о двух концах: порою с гор сходили лавины и неподконтрольные люди, иногда вместе с лавинами, но всегда с убийством на концах ножей. Именно поэтому сообщение между независимыми владениями Ура было весьма затруднено. Кому хочется рисковать головой, путешествуя по загнанным в стены трактам?

В давние времена немногих и особенно ценных путешественников, караваны и даже военные отряды вели когда тайными, а когда явными дорогами магистры, носившие на левой стороне груди характерного вида орден, но работа у них была опасная, да и между собой они жили не очень мирно. Говорят, сами они постепенно друг друга и выбили, а может, не справились всадники-орденоносцы с дорогами и лавинами. Среди современных людей никто уже толком и не знал, как выглядел этот магистерский орден: где-то в архивных документах Камарга, конечно, пылились описания, но какая простому человеку польза от тех архивов? Поэтому говорили об этом ордене и о людях, которые подставляли под него левую сторону груди, как обычно говорят про богатых и знаменитых: рассказывают истории, делая таинственные глаза, а сколько в этих историях правды – вопрос второй. Было известно точно, что все люди ордена, сколько бы их ни было, ездили верхом, а еще, конечно, именно в их руках и была сосредоточена вся власть в мире: они решали на своем тайном совете, кого снять, а кого назначить наместником, правителем, королем или военачальником.

### Колыбель в океане

Один из особенно важных заказов орден получил в Камарге. В то время, о котором мы рассказываем, город этот находился на пике красоты и богатства, и кризису власти еще нескоро суждено было изувечить его.

Всадник проехал по прямой широкой аллее через священную рощу правителей Камарга, спешился возле монументального дворца, отстегнул плащ, бросил на седло и вошел в открывшиеся перед ним двери, оставив позади, в саду, щебечущих горных скворцов и журчание песка, пересыпающегося в «кольце времени». Взору его открылся залитый светом неф с высоким скругленным потолком, сбегающим к пустоте. Прямо напротив вошедшего наборный мраморный пол смыкался со сводом в некоем подобии пасти (для пущего сходства с нею там искрились зубы из горного хрусталя); в проеме было темно, только колыхался отсвет далеких огней. В нескольких местах свод поддерживали деревья, искусно вырезанные из камня, расписанного киноварью. Присмотревшись, всадник увидел, что в ветвях деревьев расквартированы малозаметные люди, вооруженные арбалетами.

Из-за одного из таких деревьев навстречу посетителю вышел старший советник Высокого тарна, великий визирь по имени Джонар сед Казил. Джонар был одет в удивительное платье с длинными разноцветными перьями, торчащими из-за спины на манер павлиньего хвоста. Советник вежливо поклонился:

– Пусть Хараа-Джеба возьмет тебя за руку, орденоносный доктор Делламорте. Ты готов встретить Высокого тарна, что прозван Жестоким?

Оглядев советника, пришедший также поклонился и ответил:

– Пусть мчит тебя к схождению вод и земель Перегрин-Ристан, о Джонар. Я явился во дворец по зову Высокого тарна и поэтому вполне готов его встретить.

– Тогда следуй вместе со мной, орденоносец, – улыбнулся Джонар.

Он двинулся, мягко ступая, к проему-выходу, на который сразу обратил внимание визитер. Всадник шел за ним, не отставая. Вокруг было тихо, лишь шелестело что-то в саду, да иногда из-под пола доносились гулкие тяжелые удары. Дойдя до отверстой пасти, Джонар дернул себя за два нижних пера, и за спиной у него распахнулись странного вида крылья, словно усыпанные блестками. Сед Казил еще раз посмотрел на гостя, приветливо и приглашающе улыбнулся и… вышел вон.

Человек, названный орденоносцем, без колебаний последовал за ним, и они провалились в лишенную света шахту. Джонар взмахнул крыльями, тормозя падение, и магистр догнал его, вроде и падая, а вроде и держась на воздухе сам по себе. Джонар постепенно набирал скорость и слетал еще ниже, сопровождаемый странными всполохами на темных стенах.

Спустя недолгое время Джонар вынес всадника на свет: они вылетели из скалы, и далеко внизу под ними искрился на солнце океан. Вот они стремительно спустились к воде, и всадник сумел, наконец, в деталях рассмотреть то, что увидел издали: качающуюся на волнах гигантскую колыбель. Видимо, конструкция имела низко посаженный центр тяжести… заглянув внутрь, орденоносец понял, что это был за центр: в колыбели лежал, тяжело и зло вспыхивая желтыми глазами, огромный румяный ребенок. Легко взмахивая пестрыми крыльями, Джонар спустился ниже и приземлился на перила монструозного сооружения. Орденоносец встал на воду рядом. Джонар провозгласил очевидное:

– Высокий тарн, Тот, кого Перегрин-Ристан поставил гонфалоньером священного Истока; милостью Хараа-Джеба повелитель Камарга, а также повсеместных вод и колоний.

«За исключением тех, что давно уж не считают себя частью Камарга, а также вод, что никогда не были его частью. Гонфалоньер Истока, не иначе», – подумал всадник, но вслух сказал:

– Пусть придерживает твое чело Праптах, Высокий тарн. Ты звал, и я готов тебя выслушать.

Тарн ухватил Джонара огромной розовой пятерней, заставив того скривиться от боли, и запищал:

– Стрекоза прилетел! – тут он перевел взгляд на всадника, и глаза его потемнели, будто налившись рубиновым светом. Голос тоже изменился, став тяжелым и глухим: – Орденоносец. Всадник. Ты готов помочь мне?

Магистр чуть повел плечом:

– Это то, что делают всадники, Высокий тарн. Мы помогаем людям, особенно богатым.

– Ха! Богатым. А сможешь ли ты помочь мне, властителю сердца мира? – рассмеялся тарн, неприятно присвистывая. («Сердца мира здесь пока нет», – подумал всадник, но и эту мысль не стал озвучивать.) – Может быть, ты знаешь, почему я заперт в теле младенца? Почему вынужден лежать в этой колыбели между землей и океаном? Я не люблю океан. Я хочу знать, что он кончается. Для этого я позвал тебя. Какова будет твоя плата?

– О, о, о, властитель, не так быстро, – ответил магистр с улыбкой. – Орден знает об Уре многое, но не все, поэтому мы и беремся за интересные поручения. Я готов выполнить твою просьбу, – тут всадник ненадолго замолк, мягко и бесшумно спрыгнул вниз и опустился на подушку возле тарна. – Расскажи, почему ты заперт в этом теле и вынужден лежать, где лежишь? Может, мне нужно не искать край океана, а просто… расколдовать тебя?

Великанский ребенок перекатился набок и выкинул Джонара за борт, как надоевшую игрушку, а тот, привыкший к подобному положению вещей, спокойно расправил радужные крылья и отлетел на почтительное расстояние.

– Меня нельзя расколдовать, доктор, – молвил тарн мрачно. – Поэтому привези мне доказательства того, что за моей землей ничего нет. А если за моей землей есть еще края, то… – глаза его опять стали желтыми, и он завопил: – ХОЧУ КРАЯ! ХОЧУ КРАЯ! ДАЙ КРАЯ! – после чего глаза лежащего в колыбели правителя вновь изменили цвет, и заговорил он теперь с глухой ненавистью: – Завоюй их для меня.

Магистр задумчиво повертел в руках огромную золотую погремушку с рыбьим пузырем, внутри которого безнадежно грохотал одинокий лунный камень размером с булыжник. Такой погремушкой можно было убить.

– Одного «хочу» недостаточно, о тарн, – сказал всадник тоном взрослого, объясняющего ребенку элементарные истины. Он откинулся, прислонясь к стене «колыбели», и прикрыл глаза. – Убить кого-то – одно дело, а завоевывать… Это, знаешь ли, потребует вмешательства… всех оставшихся всадников. А их не так много, и все они сейчас заняты.

Тарн смотрел на магистра, не мигая:

– А чего достаточно? Я дам тебе корабли и людей. Иплату, конечно.

– Мне нужно знать причины. Мотивацию. Зачем тебе «края»? – всадник открыл глаза. – Что ты будешь делать с ними? Велишь нарисовать большую красивую карту, на которой их закрасят синим, как Камарг? – тут магистр обреченно вздохнул, как будто поняв, что не так уж его и интересуют ответы на эти вопросы. – Впрочем, устав предписывает нам браться за любой заказ, если он исходит от человека, который может его оплатить. Я согласен.

Гигантский ребенок пожевал губами и недолго подумал.

– Хочу. Хочу, чтобы весь край земли был моим. Может быть, тогда что-то изменится? Разве ты не хочешь, чтобы этот мир стал не таким скучным?

– «Скучным»? – вежливо удивился всадник. – Я совсем… совсем не нахожу его таким. Впрочем, учитывая недостаток обзора, предоставляемого тебе этим убежищем… – он поднялся. – Орден еще не получал заказов в тех краях воды, так почему бы и нет. Naviget[166].

Тогда Высокий тарн подозвал Джонара и продолжил:

– Ты не назвал плату, магистр. Скажи, и сед Казил выдаст тебе положенное. Потом я задам тебе вопрос. После чего я буду спать: желтые глаза устали.

Всадник дождался, пока секретарь вернется на край колыбели.

– Я хочу твой доспех, Высокий тарн. Взрослый доспех. Я заберу его потом, когда вернусь. Задавай же свой вопрос.

– Взрослый доспех? – напряженно переспросил тарн. – Откуда ты знаешь о нем? – гигантская младенческая рука натянула одеяло, и тарн повторил: – Откуда знаешь? А? – ответа не последовало, поэтому тарн продолжил: – Так вот же мой вопрос. Кто ты и чего хочет твой орден?

Всадник помолчал, потом, видимо, решив что-то про себя, ответил с самого начала:

– Откуда знаю? Это тайное знание ордена, Высокий тарн, – тут всадник сделал неопределенный жест. – Будущее знание о прошлом. И потом, я его видел, – он подкинул в воздух и поймал огромный деревянный кубик размером с голову нормального ребенка. На гранях кубика были нарисованы пугающие люди с коровьими ногами. – Но я всадник, а потому о том, чего хочет орден, мне говорить нельзя. Всадники ведь не знают, чего хочет орден, они просто выполняют заказы и берут плату.

– Что ж, ты не скажешь. Я знал, – вздохнул ребенок и увесисто продолжил: – Ты получишь доспех. Но будь осторожен: никто не знает, что ждет тебя.

– Очень хорошо, Высокий тарн, прозванный Жестоким, – завершил беседу всадник и легко взлетел на парапет, едва коснувшись его рукой. – Пусть твоя… м-ммм… армада ожидает меня в Бархатном порту через пять дней, а там уж будет видно. Toodle-pip[167].

Выдув губами прощальный пузырь, гигантский ребенок устало кивнул и закрыл жуткие нечеловеческие глаза. Магистр и крылатый советник вернулись во дворец тем же путем, и Джонар сед Казил довел гостя до входа.

– Я благодарен ордену за посещение, – сказал визирь с вежливым смирением. – Уверен, что миссии твоей сопутствует удача.

– Да, да, – отсутствующим тоном сказал всадник, внимательно глядя на «кольцо времени», в котором песок исполнял удивительные фигуры, отмеряя время. – Скажи, Джонар, а каковы нынче отношения Камарга с Короной гиптов?

– Добрососедские, не более, – отвечал Джонар с улыбкой. – Как тебе известно, орденоносец, Камарг и Корона никогда не дружили, после того как наши войска завоевали один из трех Великих дворцов, Твар, а это было уже очень давно. Но мне удалось купить лояльность Короны в обмен на лучшие образцы наших… искусств. Старые часы, на которые ты смотришь, всадник, – свидетельство их доброй воли. Я должен заметить, впрочем, что наша сделка состоялась уже после преображения Высокого тарна, иначе, я думаю, он не был бы доволен мною.

– Без сомнения, – проговорил всадник. – И напрасно: гонфалоньеру Истока повезло с советником. Что ж, прощай, Джонар.

Сказав это, всадник взлетел в седло и покинул место власти.

### Слепой соленый океан

Бархатный порт шумел и бурлил: всюду сновали торговцы парчой, виссоном, каменьями и прочими дорогими тканями и товарами. Не протолкнуться было между тяжелыми гружеными телегами и летними парусными санями, а по втекающим в порт улочкам расхаживали, навьюченные ценными грузами, птицы-носильщики с адресными табличками на шее. Двигавшийся верхом посреди всей этой суеты к самому дальнему причалу орденоносец рассекал толпы, как блеск оружия разделяет сборище рабов. Уже издали он увидел ожидавшую его флотилию, составленную из тринадцати кораблей. Флагман из самого темного дерева, которое можно было бы назвать черным, если бы в языках Ура существовало понятие об этом цвете, выделялся и размером, и горделивым изяществом, а нос корабля был выполнен в виде головы хищной птицы. Завидев всадника, с палубы в своей стрекозиной манере спорхнул ему навстречу вежливый Джонар сед Казил.

– Пусть Хараа-Джеба возьмет тебя за руку, магистр. Вот твой корабль, а остальные пойдут за ним. Вся флотилия оснащена гиптскими паровыми котлами, полностью укомплектована людьми, топливом, оружием и провизией. Корабли выстроены из легкого негорючего дерева. Высокий тарн приказал назначить тебя военачальником, а тебя попросил назвать твой корабль.

И это была вся информация о плавании, которой обладал Джонар. Всадник спешился и, оглядев корабль, промолвил:

– Что ж, пусть зовется «Скифом», это коротко и ясно.

Коротко сказанное военачальником не было ясно Джонару, особенно слово «скиф». Но странностям всадников было не принято удивляться: если бы они не знали особых слов и понятий, они бы не могли подминать под себя дороги со стенами, справляться с неподконтрольными людьми и выполнять полученные заказы. Тем временем всадник отпустил жеребца, и его бешеноглазый вороной, снова заставив толпу разойтись, нашел мостки и поднялся на корабль. Взойдя, конь вскинул гордую голову, одобрительно заржал и победоносно ударил копытом в палубу. Всадник наблюдал за этими проявлениями энтузиазма с некоторым скепсисом.

– Хм-мм… – протянул он. – Ну что ж. Значит, в путь?

Проговорив эти слова, он принялся обходить все тринадцать кораблей, тщательно осматривая конструкции, мачты, котлы, отсеки, людей и припасы, но ничего более не комментируя. Трем людям он дал отвод, никак не объясняя своего выбора, на четырех кораблях велел, скривившись, проверить обмуровку котлов, а все деликатесы, припасенные совсем в небольшом количестве и только на флагмане, велел вернуть на берег, после чего прошел на нос флагмана, еле слышно вздохнул и посмотрел в далекую синь. Джонар сед Казил все это время неотступно следовал за ним и теперь вступил с некоторым смущением:

– Людям надо тебя как-то называть. Может, примешь какое-нибудь имя?

Тут магистр слегка развеселился и даже показательно задумался.

– Подчиненным совершенно не обязательно обращаться ко мне по имени, Джонар, – заявил он наконец. – Твой тарн произвел меня в военачальники, значит, так тому и быть – считай это личным именем.

– Хорошо! – заверил Джонар, кивая с пониманием и ища ответного понимания в глазах всадника. – Так тебя и назовут в летописи, Военачальник.

Всадник кивнул, аккуратно высвободил попавшее в снасть и смявшееся на морском ветру крыло Джонара, и корабль, повинуясь его команде, с сухим шелковым шуршанием расправил паруса и выскользнул из гавани. За «Скифом», имя которого уже сияло травленым металлом на борту, бесшумно, как тени, скользили еще двенадцать кораблей, мачты которых были украшены вымпелами с изображением летящей вперед темной стрелы на серебряном фоне (знак этот принадлежал не тарну). Взгляд всадника уже поглощал океан, и поэтому, лишь только они достигли большой воды, он сказал советнику прощальное:

– Возвращайся, Джонар: тебе далеко лететь.

Джонар повиновался и взлетел, зависая над палубой. Всадник посмотрел на него с некоторым любопытством.

– Надеюсь привезти назад победу, – сказал он. – А в летописи можно записать правду: отбыл, мол, всадник с тринадцатью кораблями, флагман назывался «Скиф», и отсутствовали они.

Но корабли и советника, воспользовавшегося своими удивительными крыльями, уже разделило море, и Джонар-сед-Казил не услышал, что в последней фразе не было многоточия.

* * *

Очень долгое время спустя мы снова видим двенадцать судов армады, образовавших круг посреди океанических вод. Носы кораблей повернуты к «Скифу», расположившемуся в центре. Всадник обводит их взором, отмечая, что с виду они по-прежнему целы и невредимы. Но опытному глазу видно: суда держатся вместе одной лишь созидательной силой и волей капитана: не будь его, два лежали бы, наткнувшиеся на Большой Блуждающий риф, три потонули бы, дав течь, а еще один – сгорев после взрыва котла, два стали бы добычей пиратов, а четыре вернулись бы восвояси. Корабли несли на себе людей обоего пола, хотя и трудно различимых с виду: все участники экспедиции были крепко сбиты, довольно низкорослы и одеты всхожую одежду, пригодную для работы, – широкие штаны и удобные рубахи. Военачальник прекрасно знал: на полотно в случае необходимости можно быстро надеть доспехи. Месяцы, проведенные в море, наложили на лица и руки людей загар, одежда многих, не успевавших справляться с усталостью, уже была кое-где разрезана или прожжена. Ничто из этих напастей, впрочем, не коснулось военачальника, казалось, не утомляемого ни изнуряющим солнечным жаром, ни атаками стихий. Разве что сторонний наблюдатель, взглянувший ему в лицо, отметил бы, что глаза его обрамлены красным – судя по всему, всадник не только не спал, но и не смыкал глаз, вглядываясь в слепой соленый океан.

Оглядев корабли, военачальник негромко обратился к людям, а ветер доносил его слова до каждого, словно распространяя их во все стороны.

– Дети мои, – говорил магистр, – вы отправились в это путешествие по доброй воле. Вы хотели найти новые земли и подчинить их указующему персту своей страны. Минули неиcчислимые дни, мне удавалось кормить и поить вас, заставлять море благосклонно принимать и не губить нас, договариваться с ветрами, чтобы они дули в наши паруса. Пришло время сказать: мне неведомо, что находится дальше, там может быть ничто; и я не знаю, насколько хватит моего договора со стихиями – его срок мог уже истечь. Но я не собираюсь терпеть в экспедиции мечты о мятеже. Поэтому те, кто останется со «Скифом», должны будут дойти до конца. Те, кто хочет назад, домой, могут вернуться. Я выпущу корабли возвращенцев из круга и пожелаю им, чтобы Перегрин-Ристан безопасно домчал их до Истока. После этого мы поговорим с теми, кто останется.

Всадник замолчал, и молчание повисло над кораблями. Через некоторое время на одном судне вперед вышел молодой человек, как будто вытолкнутый строем. В отличие от военачальника, юношу было слышно не очень хорошо, так что ему приходилось надсаживаться.

– Военачальник! – кричал он. – Но мы плывем уже так долго! А земли все не видно! Откуда нам знать, что не приплывем мы в мифические страны, где запрещено бывать человеку? Или что не упадем с края Ура!

Выглядевший так, будто только что взошел на борт, всадник тем не менее чувствовал себя чудовищно уставшим, а потому на долгие разговоры настроен не был. Не меняя позы и не повышая голоса, он сократил торг:

– Hear, hear[168]. Итак, Красный Нард захотел назад. Попрошу капитанов тех кораблей, что согласны с ним, перейти ко мне на палубу для… прощального напутствия.

Никто не двинулся. Военачальник усмехнулся.

Красный Нард растерянно оглядел суровый строй кораблей и закричал, что назад не хочет:

– Я лишь хочу… прошу объяснить нам! Поделиться знанием!

– У меня нет знания, Нард, – ответил всадник устало, – и еще меньше объяснений. Впереди может не быть ничего, даже пресной воды. Однако обещаю: те, кто доплывут до земли, образуют там семьи и станут основателями колонии. Они смогут построить новые корабли и послать их за новыми поселенцами, дабы удовлетворить свою тягу к богатству и приключениям. Те же, что хотят объяснений, – повторяю в последний раз – могут вернуться.

Корабли молчали. Внезапно раздался отчаянный крик: какой-то рыжеволосый человек с «Мацуты» перевалился через борт и, нырнув в светлую воду, отчаянно поплыл прочь. Лениво поводя плавниками, из воздуха медленно опустилась большая рыба. Рыба примерилась к плывущему, схватила его ртом и, с густым звуком нырнув, тенью ушла на глубину, после чего вынырнула где-то вдалеке и так же безмятежно поплыла по воздуху. По кораблям пронесся вздох.

– Прощай, несчастный Сосла́н, – проговорил военачальник с некоторой печалью и продолжил: – Ему все равно пришлось бы ответить за подстрекательство к бунту. Небеса и воды меня опередили.

Всадник повернулся спиной к людям. Как ему это удалось, учитывая, что корабли окружали «Скиф» со всех сторон, неизвестно, но никто уже ничему не удивлялся. Дойдя до трапа, он остановился.

– Двенадцать – нехорошее число, – заметил он, – но меня это не смутит. «Мацута» заберет всех, кто хочет домой. Остальные пойдут вперед. Даю всем час.

С этими словами военачальник покинул палубу. Через час за «Скифом» по-прежнему шли все суда, ибо никто так и не решился возвращаться домой без лидера, а мысль о том, чтобы принудить вернуться его самого, покинула головы людей. Тринадцать кораблей, включая мятежную «Мацуту», продолжили плавание.

### С острова на материк

Через несколько недель вдали показалась земля, а вода начала темнеть. Объятые ликованием люди прыгали и обнимались, не в силах дождаться, когда пристанут к тверди. Через день стало ясно: земля была не материком, но островом, и лишь дальше за ним тянулась береговая линия неизвестного континента. От острова устремлялась вбок стрела неведомого акведука, исчезавшая в водяной дымке, однако других следов древних строителей видно не было. Когда корабли подошли к берегу, стало ясно, что остров не так велик, а акведук очень стар. Когда-то он вел прямо к старинной крепостной стене, но теперь от нее остался лишь один поросший мхом серый кусок. Военачальник не стал исследовать акведук, понимая, что люди слишком устали от далей. Он оставил экипажи десяти кораблей на острове и велел им разобрать грузы и демонтировать корабли, а затем заняться укреплением крепости и реконструкцией кружной стены. Остальные три судна (в их числе была бунтарка-«Мацута») он забрал с собой дальше, на материк. Очертания земли виднелись в туманной дымке с противоположной акведуку стороны острова, пока не получившего названия.

Некоторое время отряд двигался в глубь материка, оглядывая пустую гористую местность, лишенную каких-либо следов жизнедеятельности. Пропустив лавину, сорвавшуюся с гор, экспедиционный корпус въехал в очередное ущелье и наткнулся на завал. Военачальник спешился и велел людям отойти назад, не теряя бдительности.

Идя к завалу, магистр пробормотал что-то об обманчивой несложности завоеваний после бесконечности слепого плавания и принялся разглядывать бревна, обломки камня, пласты дерна и прочий природный мусор, плотно переплетенный ветвями проросшего через все это кустарника. Тут он услышал стрекот. Стрекот был громче звуков, издаваемых насекомыми, но всадник не стал вынимать меча, а поднял с земли камень и принялся ждать. Стрекот усилился, а потом… из-за завала поднялось нечто похожее на ветку с шишкой на конце и как будто принялось оглядывать спокойно взиравшего на нее военачальника.

– Во имя шкуры Хараа-Джеба, – зароптали и без того уставшие воины, – что это за звуки? А эта штука… как будто у нее на конце глаз!

Военачальник бросил камень на землю и сделал переселенцам знак отойти еще дальше и не вмешиваться. К прутику же с глазом он, поклонившись, обратился так:

В местности этой, о друг, с тобой повстречался я с первым.
Здравствуй! Прошу я тебя, не прими меня с сердцем недобрым.
Вот что скажи мне вполне откровенно, чтоб знал я:
Что за земля? Что за край? Что за люди его населяют?
Остров ли это какой-нибудь, издали видный, иль в море
Мысом далеко врезается здесь материк плодородный?[169]

Эта странная речь была встречена с другой стороны баррикады благосклонным хрустом, за которым последовал приглушенный обмен стрекочущими звуками. Затем из-за завала донеслись слова, которые можно было бы переложить на наш язык так:

Род мой в земле этой странной издре́вле прижился уютно,
Стоило Куколке Желтой проклюнуться, мы появились.
Тучны здесь воздухи, пищей богаты уютные щели.
Речи внимая твоей, в волосках я не слышу знакомого
Трения звуков: с другой стороны ты приходишь.
Из-за престарой трясины и влаги прекраснобескрайней
Что привело тебя к месту, запретному для тебе равных?

Совершенно в тон обращению военачальника монолог этот произнес большой жук. Он появился на перевале на задних лапах и не переставал особенным образом тереть передние ножки друг об друга, имитируя речь. Явление Жука, поистине достойного писаться с прописной буквы, вызвало ужас среди камаргитов. Они отступили от военачальника еще дальше и в ужасе прижались к стенам ущелья. Всадник же, как и положено всадникам, не испугался, а лишь слегка наклонил голову, внимая необычному собеседнику, доходившему ему почти до груди. Разговор продолжался на неизвестном наречии, но мы переведем его на человеческий:

– Ты необыкновенно умен, о Жук, если, едва увидев меня, знаешь, откуда я, и с такой легкостью говоришь, как я. Мы пришли узнать о вашей земле, – продолжил всадник почтительно. – Я не планировал чинить здесь насилия – если нам не будут чинить препятствий.

Из-за завала показались любопытные головы еще двух жуков. Однако Жук, вылезший первым, был не только спикером, но и Главным Жуком; он продолжил:

– Вам нет препятствия в нас, – произнес он. – Однако тут неправильная земля – для вас слишком горячая, слишком быстрая. Иди со мной. Я расскажу.

В противоречие сказанному Жук некоторое время простоял без движения, как настоящее насекомое (которым он и являлся). Всадник терпеливо ждал, осознавая, что существо располагает иным метаболизмом и как-то по-своему должно переварить впечатления от контакта с пришельцами. Воины уже отошли так далеко, что не видели ни своего лидера, ни его собеседника. Отстоявшись, Жук опустился на все шесть лап и исчез с другой стороны завала.

Военачальник же, поняв, что его люди разбили бивак на берегу и ждут исхода событий, оставил жеребца пастись на желтой траве, перебрался через завал и последовал за Жуком. За завалом обнаружился охраняемый двумя другими жуками ход в земле, куда и устремился жук-спикер. Рослые жуки-охранники, фланкировавшие вход, производили устрашающее впечатление, но выражение того, что у жуков соответствует лицу, было у них довольно приветливым. Вместе с провожатым магистр углубился в толщу холма.

– Это Ход. Здесь живем мы. Здесь живут жуки, – не оборачиваясь, объяснял Жук, ведя всадника под землей. – Уже давно. Раньше Ход был под всей землей. Уводил далеко. Позволял вылезать к разным травам, разной земле. Теперь не ходим в дали. Там враг. Похож на тебя. Но текучий, иначе шуршит.

– Ход?.. Ах, ход, – тихо вздохнул военачальник. Через несколько поворотов он продолжил сам с собой, ибо Жук деловито шел вперед, уверенный, что гость следует за ним. – Когда-то давно я нашел ход, это было до. Или после?

Не найдя ответа на собственный вопрос, всадник догнал Главного Жука и вежливо постучал ему по надкрылку у плеча:

– Прости, Жук, а как тебя зовут?

Жук задумался, не переставая быстро перебирать тонкими ножками.

– Меня? Меня зовут Жуки. Жук. А тебя? Тебя зовут чем? Именно тебя? – тут жесткокрылый проводник добавил непереводимое: – Щхррт-хррт.

– Тебя зовут «Жуки»? – улыбнулся военачальник, как ребенок, нашедший новую игрушку. – А знаешь, в китайском языке тоже нет единственного числа, только множественное. Ты, похоже, скарабей. Хм-ммм… – всадник обошел Жука и пошел дальше вперед. – А меня зовут по-разному, в зависимости от времени и места. Так что, пожалуй, зови меня «человек».

Тут Главный Жук резко шарахнулся вправо, припечатав всадника к стене блестящим крылом, превосходящим по величине и твердости гоплитский щит[170] (неуязвимый всадник при этом бесшумно охнул): подобная мера позволила насекомому Вергилию и его гостю пропустить бегущий навстречу караван жуков, тянувших за собой гигантскую гусеницу. Они пошли дальше.

– Где твои лазы? Ход привел тебя? Те Человек – это тоже ты? – с сомнением спросил Жук. – Зачем человек пришли сюда? Что-что искали? Бхрр-хрт.

Жук остановился: они достигли помещения с высокими сводами. Ближе к потолку по периметру располагались ячейки с еще не вылупившимися жуками. Военачальник оглядывал стены с интересом, но без особого энтузиазма. Если бы Жук разбирался в выражениях человеческих лиц, он бы понял, что Человек не был большим поклонником насекомых, особенно в стадии окукливания. Жук указал лапой:

– Это… Лупильня. Вон там свежие Жук. Еще более новые я. Когда вылупятся, будем уходить насовсем. Хочешь Ход?

– Хочу. Хочу Ход, – ответил военачальник, и в его тоне прозвучала обычно не характерная для него беспомощность. – Только скажи сначала, что вы такое? Куда уходить? Что здесь… как я, только текучее?

Жук долго думал, не двигаясь. Вокруг слышалось тихое шуршание, на всадника никто не обращал внимания – все занимались своими делами. Жуки помладше, размером с подрастающий комод, обкладывали яйца мягкой розовой травой, монументальные воины деловито сновали в боковых проходах, на ходу поправляя рога свободными от оружия лапами, строители укрепляли размягчившуюся стену, потревоженную корнями дерев, провизоры заготавливали еду, упаковывая ее в листья и прочные сетки из паутины. Через некоторое время Жук решил:

– Надо зарыться, – он быстро вырыл яму и залез в нее; сверху остались лишь часть туловища, две верхние лапы и голова. Затем он деловито продолжил: – Очень давно вокруг было пусто. Везде был только Жук. Был большой ход на многие стороны земли. Жук ходил всюду. Но не за большую мокрость, за древнее болото. Туда не ходил – слишком глубоко рыть, и что-то внутри мешает нехорошо. Но здесь было достаточно. Давно, но потом. Пришли по-другому ходящие. Либо или были всегда, но затаились. Не знаю сказать. Стали бороть Жук. Говорили большие слова. Горячие, сухие слова. Но Жук вылуплял новые жуки, многие новые жуки. Наконец, оттеснили других и сухие слова. Так время прошло еще. Довольно значительное. Когда закончилось, опять пришли другие. Теперь не просто бороли Жук, но – хррт, хррщ, хррщ!! – ели жуки! Во многие разы набрасывались и поедали жуки! Распространяли яд, и нельзя хоронить. Жук стал терять. Стал не прежний Жук, стал маленький, стал высыхать… – тут Жук остановился – то ли передохнуть, то ли чтобы соотнестись со своим слушателем. – Так понятно? – спросил он.

Военачальник, поначалу оглядывавший владения жуков с высоты своего роста (в ходе ему было неудобно и приходилось пригибаться везде, кроме «Лупильни»), дождался паузы и как будто сложился в несколько раз, усевшись рядом с Жуком на выстеленную чистой травой землю.

– Не вполне, – признал он. – Объявились враги жуков. Первые, терпимые (строители акведука?), и вторые, нынешние, ядовитые. Замечу кстати, что факт существования здесь мыслящих жуков меня не удивляет. Меня не удивило бы, даже если б люди ходили здесь по небу, а солнце каждый день падало с дерева в корзину. «Человек» пришли сюда с разведкой, о Жук. Если на этой относительно пустой земле нет никого, кроме вас, мы как-нибудь уживемся. А если здесь есть враги таких разумных, мирных и трудолюбивых существ, как вы, скажи кто. Мы готовы их побороть.

– Сложно понять и Жуку, – отвечал Жук грустно, подпирая лапой голову. – Но так есть. Не должно быть смерть Жука слишком много. Поэтому Жук должен уходить. Кто это?

Жук потер лапы друг о друга, и в воздухе между ним и магистром возникло мерцающее изображение фигуры в хламиде и капюшоне.

– Такие, – пояснил он. – Но не только, потому что это как будто часть, и неважно. Жук не понимает как. Есть другая часть, которая ест жуки! Хрррщ! Это враг. И все вместе цело, как Жук, но иначе и нехорошо. Жук нельзя есть, он строит ходы. Нельзя есть! – жесткокрылый философ беспокойно поерзал. – Время закончилось. Готов Окончательный Ход.

Всадник аккуратно погладил разволновавшегося Жука по голове и согласился:

– Конечно, нельзя. Жук катит и землю, и солнце. И на нем… можно сказать, есть доспех. И даже крылья, – он замолчал, раздумывая и тоже подперев голову рукой. Подумав, магистр продолжил: – Вторая часть – это ужасная, нечеловеческая часть? Кто же ест жуков? Змеи?

– Тррщ, тррщ, – с удовольствием принял поглаживание Жук, присвистнув. – Не…человеческая? Жук не знает человеческая, нечеловеческая. Знает – жукская, нежукская. Знает, что нужна одна часть. Если не одна часть, пусть. Но один разум. А как – один разум, одна часть, другой разум, другая часть? Вместе третий разум? Так нельзя, нежукско. Человеческо?

– Ох, ну, что тут скажешь? – коротко рассмеялся военачальник. – «Человеческо» – это как угодно и иногда даже немного «жукско». Но что же вас поедает? Можешь описать получше?

Тогда Жук показал всаднику жутковатый гибрид человекоподобного существа и крылатой змеи, атакующий Жука с воздуха и вгрызающийся в его голову.

– Такой, – мрачно подтвердил Жук. – Съел части Жука. Если бы не… – он подумал. – Хррщт, прхрррт. Трение? Шурш? Стрекот. Если бы не специальный стрекот Жука, съел бы всего. Зачем? За Ход? Что ты думаешь?

Военачальник всматривался в видение, пока оно не исчезло.

– О, вот как… – протянул он, поняв, что безногие змеи не похожи на драконов. – Что ж, существуют два базовых мотива, о Жук: борьба за еду – примитивная форма борьбы за жизнь, и борьба за власть и территорию. Второе теоретически вытекает из первого. У вас же все может быть иначе. Вдруг им не нравятся Жук чисто эстетически? Хотя будь моя воля, я бы вас обожествил, – тут всадник переключился: – А что Ход? Вы роете, эти летают. Зачем им Ход?

– Жук не ведает, – ответил насекомый рассказчик, подумав. – Они не могут знать про Окончательный Ход. Жук думал. Жук думает, что наездники… – внезапно он закончил мысль глубоким и ровным, человеческим голосом: – это персонификация окончания мира.

Всадник вздрогнул и посмотрел на Жука, словно пытаясь проникнуть взглядом под хитин.

– Что?.. Хм. Что ж, солипсизм – тоже философия, – непонятно прокомментировал он. – Придется выкурить их из ваших ходов, – он поднялся. – Боюсь, все то время, что я пользовался ходами, это были одни и те же ходы, ваши и мои. И если не прищемить хвосты твоим змеиным наездникам, мир кончится не для одних только Жук, – магистр посмотрел в глубину бесконечного коридора. – Что до всадников, то им положено ездить на лошадях, а не на змеях.

Но Жук еще не закончил. Немного порыв землю, он продолжил:

– Не уходи еще. Ты должен знать про особенный стрекот Жука.

– Не ухожу, – согласился всадник. – Что за стрекот, он не сведет меня с ума?

– Человек запомнит особенный стрекот, – продолжал Жук с устрашающей уверенностью. – Человек приобретет связь с Первоначальной Кладкой. Станет навсегдашним.

И Жук принялся стрекотать. Вначале в этом мерном звуке не было слышно ничего особенного, но постепенно всадник увидел: Ход распадается, а реальность раскладывается на все более мелкие детали. Сквозь трещины между кусками мозаики начал пробиваться свет, он становился все ярче… но стрекот прекратился. Все тем же странным человеческим голосом Жук констатировал:

– Такой стрекот Жука.

Военачальник очнулся от морока и выговорил:

– Хорошо. Больше не надо. Теперь пойдем наверх. Пора наверх.

– Пойдем, – согласился Жук покладисто. – Человек слышал, запомнил. Жук пойдет в Окончательный Ход, – он вылез из ямы и деловито засеменил прочь. – Ход оставит Человеку. Человек близок Жуку. Хотя так и странно.

Всадник шел за Жуком, глубоко задумавшись, а в конце коридора спросил:

– И все-таки скажи, где гнездо этих… симбионтов. Итогда, пожалуй, уходите, только укажи направление.

Жук поднялся на вершину холма и показал лапой на восход.

– Там, – сказал он спокойно. – Видит Жук пыль; в воздухе вращается туман. Так это они идут, – помолчав, он философски заключил: – Рано. Но так лучше. Жук поможет тебе в этот раз. В другой раз Человек поможет Жуку.

Когда всадник посмотрел вверх, в руке у него уже был меч, секунду назад укрытый плащом за спиной.

– Жаль, что я правша, – процедил он сквозь зубы. – Пожал бы тебе лапу.

### Рэтлскар: обретение Родины

Видимо, летучие змеиные наездники установили, где именно находится доступ к логову Жука, и решили взять его приступом. Военачальник не собирался концентрироваться на особенностях нападавших – хотя если б захотел, сконцентрироваться было бы на чем.

Они справились с наездниками. Схватка получилась некрасивой, без плана и без особой тактики. Наездники, как гигантские осы из сказки про Синдбада, не кончались, а всадник методически рубил им то ли головы, то ли какие-то другие части. К сожалению, этого не всегда хватало, потому что осыпавшиеся на землю агрессоры оперативно преображались и продолжали атаку; приходилось рубить их еще и еще. На помощь приходил Жук, споро и деловито расплетавший нападавших по ниточке, как мотки шерсти.

Так продолжалось долго: наездников, состоявших из змеиной и человеческой части, было слишком много. Люди, отошедшие к побережью, видели, что в воздухе и на земле за завалом идет какая-то бойня. Но ведь военачальник велел им не двигаться, и они очень хорошо знали: всадников надо слушаться, тем более не каких-то абстрактных, а того, что привел их через пустоту воды к новой земле. Ослушаешься, попадешь под горячую руку… под холодную руку да горячий меч, не снесешь головы. Да и не видели они раньше такого ужаса, как летающие со змеями, и поэтому сами не рвались в схватку. Переселенцы отступили к кораблям.

Военачальник и Жук разделались со столькими, со сколькими смогли, но к утру в их противостоянии наступил перерыв. Военачальник стоял, опираясь левой рукой на воткнутый в камни меч, и смотрел в небо – оно все так же не было чистым, но пока никто больше не решался нападать. Жук успел увидеть, что всадник все-таки стоит, а не лежит, и перестал стрекотать. Он был мертв.

Тогда перед всадником опустилась с неба змея толщиной с теленка, и с нее сошла высокая фигура в островерхом черном капюшоне.

– Открой путь, – сказала она военачальнику.

– Вы не пройдете, – ответил военачальник спокойно-буднично. Он не знал, сколько еще этих тварей ему предстояло разделать, но понимал почему-то с отчетливостью, что никуда отсюда не уйдет, что именно эта битва важнее, чем бесконечное плавание через океан; что он будет здесь до тех пор, пока все жуки не уйдут, и Ход не закроется. Ине потому, что так важно было защитить странных жуков от странных наездников, а потому что это противостояние символизировало нечто большее: он находился на границе между правильным и неправильным, тем, как могло быть, и тем, как не должно.

Фигура откинула капюшон. Под капюшоном было гладкое лиловое яйцо, лишенное черт. «Ноппэрапон[171]», – с удовлетворением узнал всадник.

– Зачем тебе вставать между враждующими кланами одной семьи? – благодушно спросил наездник, говоривший, как всадник понял с немалым омерзением, откуда-то из середины тела. – Это не твоя война.

– Любая война – моя война, – ответил военачальник приветливо. – И Жук – не ваша семья. Я всадник и основатель ордена всадников, военачальник, известный как доктор Делламорте, я тот, кто несет гибель этому миру. Убирайся прочь, пока я не раскроил тебя на заплатки для чемодана.

Он перехватил меч поудобнее и приготовился защищаться.

Фигура атаковала молниеносно, и так же молниеносно парировал и контратаковал доктор.

Тогда они договорились, что переселенцы могут остаться на обретенном острове и контактировать с частью материка. Наездники будут считаться верховной властью над островом, который военачальник, почему-то усмехнувшись, предложил назвать Рэтлскаром: они будут владеть им по ночам, днями же новый город-и-остров будет подчиняться военачальнику, который присягнет на верность камаргскому правителю. Они скрепили договор: на хребте владыки наездников остался шрам в форме буквы V, военачальник же, уходя, припадал на левую ногу; видимо, эта рана была еще неприятней, чем на правой руке.

Однако он собрался с силами и заставил камни, землю и дерево сдвинуться, воздвигнув над Жуком курган.

* * *

В Полотняной книге спустя некоторое время было записано: «По истечении пятого дня мятежники, взбунтовавшиеся на новой земле, вновь окружили Военачальника, привязанного к древу Основания, требуя построить новые корабли и отправиться назад; однако он упорствовал и молчал».

Когда магистр очнулся, он был привязан к дереву. Не у земли, а довольно высоко, там, где начинались развилки. Все-таки «драка» с наездниками (всадник не жаловал слов вроде «битва», «сражение» или «схватка» и пользовался внутри себя этим пренебрежительным словом) не прошла для него даром. «Всадники ошибались, работая поодиночке, ха, ха, ха» – так думали мятежники. Всадник же, работавший в одиночку, подумал сразу много всяких вещей. Во-первых, что что-то подобное с ним уже случалось. Только тогда его звали иначе, он был почти совсем мальчишкой и не был связан. Во-вторых, что в очередной раз доигрался, что гидре революции надо рубить сразу все головы, и что тогда, на корабле, надо было не высокомерно делать вид, что с бунтом покончено в зародыше, а действительно… покончить с бунтом в зародыше, не оставляя за спиной тех, кто боится. В-третьих, он подумал, что у него в рукаве не осталось ни одного козыря и что такое тоже уже было. В-четвертых, он подумал, что ему всегда очень везло. Ему везло.

Вперед вышел Прайя с той самой «Мацуты». Он сказал, что они не хотят оставаться на этой земле, а всадник заставил их разобрать корабли, и на трех кораблях им всем не вернуться. Сказал, что даже если б они и поплыли назад, то не знают дороги. Сказал, что они набрали достаточно сокровища, валявшегося среди камней, и хотят теперь вернуться короткой дорогой, – а всадник знает короткую дорогу через воды! – и стать богатыми и счастливыми.

Прайя замолчал, ожидая ответа. Военачальник меланхолически подумал, не ответить ли, но, к сожалению, не мог: у него не получалось открыть рот и пошевелить языком. Он еще подумал: «Хорошо, что у меня такое невыразительное лицо, как застывшая маска, иначе они бы поняли, что я не могу говорить. А так они будут думать, что я не хочу говорить. А я хочу, потому что Прайя, самый умный из них, настоящий кретин, и мне не терпится сообщить ему об этом». Думать было очень хорошо, потому что когда человек не может двигаться и говорить, ему приятно осознавать, что он может думать. И потом, это занимает его время.

Остальные одобрительно зароптали. Прайя сказал, что всадник долго водил их по воде, как будто специально, чтобы все забыли рабство страны, откуда они приплыли. Всаднику стало смешно, и ему удалось улыбнуться. Они ничего не знали о Моисее и пустыне, а он знал, он пересекал ее, чтобы добраться до Алмазной сутры; они не знали, что рабы всегда рождают рабов, и никакая пустыня им не поможет. Они не знали: те, кто бунтуют, автоматически утверждаются в рабском статусе. Противодействие тирану – лишнее подтверждение того, что он тиран. Прайя и остальные затихли: похоже, улыбка военачальника им не понравилась.

Тогда вышли вперед несколько арбалетчиков и выстрелили в него. Несколько стрел достигли цели.

В Полотняной книге значилось: «Одна стрела пронзила плечо военачальника, а вторая бедро. Но он молчал и не говорил ничего».

Он тогда подумал: если после драки с наездниками ему казалось, что он устал, то это прошло. Плохо было лишь то, что он все еще не мог говорить и что святой Себастьян из него вышел весьма посредственный. Ну что ж, придется подождать. И он ждал.

В Полотняной книге значилось: «На шестой день с ночным приливом Жук источил оковы военачальника, и он высвободился, но не бежал под покровом тьмы, а, превозмогая боль, двинулся к лагерю повстанцев».

Если у него и оставались какие-то силы, то он их стремительно терял, как и сознание. Его никто не освобождал: Жук был мертв. На шестой день… вернее, на шестую ночь возле дерева оставались только двое стражей – Пиреш и Невеш, все с того же мятежного корабля. Тогда он понял, что либо не увидит следующий рассвет (не то чтобы ему так хотелось увидеть очередной рассвет, просто заканчивать свои дни и ночи на этом дереве было бы слишком глупо), либо как-нибудь освободится. Сейчас, ибо другого времени не было. Он не мог покинуть человеческую оболочку: сознания в нем было так мало, что оно бы не вернулось, а оставаться до конца времен волком или туманом ему не хотелось. Оружия (даже тайного, в рукаве) на нем не было, об этом бунтовщики позаботились, когда прикручивали его к дереву, и его красноглазый меч стал их главной добычей.

Поэтому он обозрел себя насколько мог. Убедился, что кровь, вытекшая из ран, нигде не попала на путы. Воспользовался тем, что левая рука его была привязана ближе к телу, и – конечно, не выдернул из левого бедра стрелу, потому что тогда он уж точно потерял бы свое драгоценное сознание, но немного потревожил ее. Кровь пролилась, и он велел ей действовать. Веревки, удерживавшие ноги, медленно разошлись. Он еще подумал, «как хорошо, что я такой ядовитый», и все-таки потерял сознание. Но потом, потом-то уже было проще.

Убив Пиреша и Невеша, он двинулся к лагерю повстанцев, в этом Полотняная книга была права.

Далее из Полотняной книги: «Но, хоть в лагере горели факелы и костры, кипел жир в горшках с едой и сушилась одежда на веревках, там не было людей».

Люди в лагере были. Они ждали – что он умрет или что поведет их назад. Правда, на второе они надеялись мало, потому что знали кое-что о всадниках и ордене в целом и об этом конкретном всаднике в частности. На самом деле они гордились им. Никогда ранее никто не исполнял такого – не пересекал Пребесконечный океан, не обходился без сна и отдыха, не разговаривал с гигантскими жуками и не бился с летающей нечистью. Никто не мог, получив столько ран, выжить, а выжив, еще и отказываться говорить с теми, кто требовал объяснения, требовал возвращения, – с теми, кто стал сильнее. Они гордились его упорством, но другого выхода не видели. Они боялись военачальника. Они боялись острова, океана, наездников и жуков и хотели домой.

Они ни на что не надеялись, но все-таки ждали, а утром они бы пришли и убили его или удвоили бы усилия и заставили подчиниться. Но он вернулся сам. И вот тут Полотняная книга не обманывает: хотя через некоторое время в лагере при горящих кострах и факелах по-прежнему кипело и сушилось все, что положено, людей там не оставалось, кроме нескольких женщин. Всадник вернул себе свой клинок.

Из Полотняной книги: «Военачальник вошел в центральный шатер и сел перед костром, и сидел, пока утро не затопило светом эту часть страны. Вместе с отливом пришли ладьи, и военачальник вернулся на Остров. Он победил Врага».

Никакие ладьи не пришли. Оставшиеся на острове обживались, не имея понятия о том, что происходит на материке. Всадник провел в лагере два дня и две ночи, вынул из себя все лишнее железо, наскоро залечил раны и на утро вернулся на остров сам, решив, что для первой рекогносцировки на неизвестном континенте с него достаточно.

Вернувшись, военачальник сообщил людям, что десанта больше нет, не утаил и происшедшее с бунтом. Объяснил, что никто и никогда не вернется отсюда в Камарг, потому что такова его воля. Сам же он отправится назад, сообщить тарну о выполнении заказа. Может быть, он когда-нибудь вернется в Рэтлскар. Первый военачальник вернется, сказал он, не веря в это: он твердо решил для себя, что это его последнее задание, он получит доспех и покинет Ур. Но люди запомнили: он вернется.

Отныне ими будут править Военачальники, ибо Рэтлскар – военное поселение, спаянное дисциплиной и жесткой субординацией. Ночи же будут принадлежать наездникам, и это не обсуждается. Он выбрал им в наместники самого сильного, самого спокойного, самого честного. Самого ли умного? Всадник ничего не понимал в их умах, как и они в его. Его интеллект был для них холодным стальным шаром, непроницаемым и чуждым разумом наемного убийцы, подчинявшегося только таинственному ордену… Но и умы поселенцев были для первого военачальника непонятны, и он не хотел касаться их, как не хотел бы притрагиваться к розовой сахарной вате, липкой и бесформенной.

Наведя таким образом порядок в завоеванной земле, магистр однажды ночью ушел в скалы Мастго, начертив там стилетом на скале таинственный знак, и никто больше не видел его в военном поселении Рэтлскар.

### Сожженный заживо

Высокий тарн открыл глаза после дневного сна и увидел знакомую фигуру в одежде неведомого цвета… отсутствия цвета. Где-то вдали, для порядка методически взмахивая крыльями, висел в небе Джонар сед Казил. Тарн удовлетворенно блеснул рубиновыми глазами:

– Ты вернулся, всадник? Скорее расскажи, как выполнил миссию!

Всадник спрыгнул с края гигантской колыбели на воду и пошел в обход убежища гигантского младенца, ведя по бортику рукой.

– Я выполнил заказ, Высокий тарн, – сказал он. – Дальние края завоеваны и приведены под твой скипетр. Правда, в определенных местах сохраняется напряженная пограничная ситуация. Погибли все жуки, возникли новые боги и страхи, однако и то и другое держится в узде. Дальше они как-нибудь сами.

Стена люльки распахнулась перед магистром дверью. Он вошел внутрь и положил на мягкий пол Полотняную книгу, взятую в корешке в твердую зеленоватую кожу и проклепанную медными скобами.

– Эту вещь сделали основатели смиренного товарищества писцов острова… Рэтлскар, – сообщил всадник. – Здесь все записано в подробностях, и на каждую страницу наложена печать преобразования. Я вернулся, выполнив задание, и готов взять у тебя плату.

Высокий тарн перекатился набок, к всаднику. Круглые младенческие глаза, каждый размером с тарелку, смотрели со злым любопытством.

– Слишком быстро, – сказал титанический ребенок недоверчиво, выдувая огромные слюнявые пузыри. – Расскажи подробнее. Что за жуки? Почему погибли? Откуда взялись смиренные писцы, и что такое печать преобразования? Что еще может подтвердить твой рассказ, кроме книги? Наверняка твой искусный орден может создать что угодно, не только книжку.

Всадник опустился на подушки, привычно сложившись в неудобном пространстве, и утомленно вздохнул:

– Ты прав. Я отсутствовал слишком долго, а тебе полезно слушать сказки. Да и кое-какие сувениры у меня с собой есть, – он кинул на перину большую золотистую чешуйку с ладонь размером, пояснив: – Это часть страхов Рэтлскара. Змеиные наездники, носители таких вот чешуек, полностью извели жуков – коренное местное население, странных существ, наделенных не только оригинальным интеллектом, но и другими качествами, которые мы обычно приписываем лишь людям.

Почему-то всаднику не хотелось рассказывать Высокому тарну, что он дал значительной части жуков уйти в Ход. Он продолжал:

– Что же до писцов… мы долго плыли, и твои безграмотные люди научились письму. Печать преобразования – это знак, модифицирующий реальность при помощи правильно направленного мыслительного процесса. В вашем… в этом мире всегда верили в преобразователей.

Помолчав, всадник извлек из кармана кусок покореженного и обожженного железа.

– Есть еще вот это. Только это я тебе не отдам, – заметил он непоследовательно. Было ясно: комментировать металл он не собирается.

Глаза тарна пожелтели, и, недолго поборовшись с собой, младенец начал плакать, вначале негромко, а потом все более оглушительно и раскатисто, для пущей убедительности катаясь туда-сюда и стуча огромными кулаками по дну люльки. Но охрана – видимо, привычная к этим проявлениям, – никак не реагировала. Не реагировал и всадник: сидел молча и невозмутимо ждал. Пугающая сцена продолжалась довольно долго, пока, наконец, тарну не удалось овладеть своим странным непослушным телом.

– Что это? Темное железо старого мира? – спросил он, медленно выговаривая слова. – О нем написано в Священном Брахатане? Из него сделан столб, поддерживающий Небо? – помолчав, он констатировал:

– Ты и правда доплыл до края мира.

Всадник тоже молчал, озирая горизонт.

– Это железо я не хочу обсуждать, – наконец сообщил он, разжав губы.

– Что же, ты и о нем знаешь больше, чем говоришь? – подозрительно спросил император-младенец и продолжил недовольно: – Прежде чем отдавать плату, я хочу знать, кто ты. Правду об ордене. Как жаль, что мне никогда не увидеть землю, что ты открыл для меня!

И опять лицо его исказила злобная гримаса, словно бы в отражение шторма, собиравшегося на море, где плавала колыбель, но и это не нарушило доброжелательной безмятежности всадника.

– Было бы очень… – всадник помедлил, но все же нашел мягкое слово, – неприятно добиваться у тебя положенной платы после всего, что было сделано, – магистр поднялся. – Мы должны исполнить договор. Если бы орден не прекращал на этом своего существования, я бы взялся за твою проблему, вернул тебе взрослое тело и направил в Рэтлскар размяться. Но увы. Сейчас я покину эти воды и Камарг, унося твой доспех, вернусь в штаб-квартиру всадников в Свинцовом дворце, и ордена в Уре больше не будет, – всадник сложил руки на груди и повторил: – Доспех, о Высокий тарн.

– Не будет? – удивленно повторил тарн. – Но почему? Хм-мм… – он ухмыльнулся, открыв беззубый рот. – Не будет. Вполне возможно. Что ж, Джонар отдаст тебе доспех чуть позже, а пока разреши задать еще один вопрос. Скажи, ты помнишь дело Красных грибов?

Всадник добродушно улыбнулся, как это принято между взрослыми, любующимися милым младенцем (выглядело это довольно зловеще), и ответил:

– Да, конечно, я помню дело Красных грибов. Один из всадников выполнил заказ и получил вознаграждение, как и положено. Лично я тогда был в Хуцау.

Внезапно всадник заметил, что бури теперь было не избежать: волны выросли до угрожающих размеров, а колыбель раскачивалась все сильнее. Где-то высоко в сгущавшихся грозовых облаках парил безмятежный Джонар сед Казил со своей гвардией.

– В Хуцау? – переспросил тарн. – Что ж, тогда ты не знаешь, что Красный гриб попал в руки Джиетаана Боголикого, с которым я воевал. И он, уже приготовившийся к краху, все-таки использовал его напоследок, чтобы вызвать Красного Онэргапа. Тебе ведь должно быть известно, о всадник, что Онэргап, единожды явившись, не уходит просто так, – тарн вздохнул и замолчал. Стало совсем темно, и в небе блеснули молнии. Магистр внимательно слушал, пока ум его наполнялся темным подозрением. – Я выиграл ту войну, – продолжил тарн неприятно ровным голосом. – И поэтому… поэтому Онэргап стребовал долг с меня. Результат ты видишь перед собой.

Тарн помолчал, потом сказал печально:

– Я не могу винить его. Онэргап – продукт древних верований, дитя наших примитивных оправдавшихся надежд. Не виню и Джиетаана – он проиграл и был скормлен ежам так давно, что это уже и неважно. Но ты, – теперь зловещий младенец с трудом подавлял болезненный гнев, – как ты допустил это? Ты, глава ордена… и – если не обманывают меня наблюдения, а лежа столетиями в колыбели, мало что можно делать, кроме как наблюдать и думать, – его единственный всадник?

Магистр усмехнулся.

– Ты хорошо полежал в своей колыбели, Высокий тарн, – спокойно ответил он. – Как бы то ни было, всадник получил тогда заказ от Джиетаана и выполнил его. Кодекс ордена не был нарушен. Осложнения, возникающие у заказчика с врагами, орден не заботят. А с Онэргапом у нас свои дела.

К этому моменту, видимо, разговор утомил магистра, потому что он немного наклонился к большому розовому уху огромного ребенка и сказал шепотом:

– Да, я глава ордена, я его единственный всадник, и я не делаю ошибок. Все произошло так, как должно было, – он выпрямился вновь. – Можешь наблюдать дальше.

Тарн попытался что-то сказать, но захлебнулся от гнева, и лишь глаза его изменили цвет, снова став желтыми. Перетерпев атаку ярости, он перешел на бешеный шепот:

– Так, как должно было? Как должно?! Ну что же. Пусть так и будет.

Тогда тучи разошлись, но вместо ясного неба за ними появилось титаническое огненное лицо, вперившее раскаленный взор прямо в магистра.

– Вот твоя плата, Красный Онэргап! – взвизгнул тарн. – Возьми свою плату, Красный Онэргап!

«Вот так-так, – подумал всадник, – предательский сосунок все-таки устроил мне засаду, да практически по всем правилам беллетристики».

Вслух же он ничего не сказал, а вместо этого посмотрел на небо, протянул руку в сторону, взял из воздуха матовую серебряную маску и скрыл за нею лицо, не отводя взгляда от огненного образа. Лик в небе открыл рот – темную дыру, и жар, направленный на магистра, стал нестерпимым до такой степени, что воздух вокруг раскалился и начал дрожать. Высоко в небе под сенью разошедшихся, но не уплывших туч к Джонару присоединились летучие фигуры, вооруженные луками с длинными горящими стрелами. Они окружили колыбель и прицелились.

– За дело, мои убийцы! – вскричал тарн прежним тяжелым голосом.

Лучники выстрелили, и все стрелы достигли цели, но всадник продолжал стоять, лишь тьма разбегалась вокруг него. Фигуры перезаряжали луки и стреляли, опять и опять. Всадник опустился на одно колено и как будто начал мерцать, то ненадолго пропадая из виду, то вновь появляясь, однако лицо его оставалось обращенным к Красному Онэргапу, и в глазах серебряной маски светились синие огоньки, похожие на острия иголок, которые не может потушить жар. Затем тучи разошлись, и рядом с лицом Онэргапа появились руки, с которых на всадника стал стекать огонь. Магистр оказался как будто в центре пламенной колонны, куда беспрестанно втыкались стрелы слуг Высокого тарна. Всадник опустился еще ниже, прислонился спиной к стене узилища тарна, но не снял маски. Синие огоньки в ее прорезях постепенно тускнели, и силуэт военачальника стал совсем призрачным. Лицо в небе расплылось в улыбке, жар постепенно опал. Фигуры приблизились, держа луки на взводе.

Наконец магистр упал и, почти конвульсивным движением сдернув маску, упер остановившийся взор в торжественный лик Онэргапа.

– Ха! Ха-ха-ха!! – истерически завопил тарн. – Он мертв! Орден мертв! Он перестал существовать! Он расплатился за все!

Тогда всадник сжал маску пальцами и, прежде чем в него впилась еще одна порция стрел, а огненное лицо в небе удивленно подняло красные брови, разлепил обескровленные губы и, собрав по углам крупицы оставшихся сил, повторил звуки, которые просил его запомнить Жук.

Реальность раздалась в стороны. Все перемешалось – звуки, запахи, цвета и функции. В центре, на ложе из тьмы, лежал человек, и было неясно, жив он или мертв. Онэргапа, колыбель, горы, море и лучников окутало сдавленными криками и безжалостно унесло прочь. Сквозь призрачное облако магистру открылись приглушенные разговоры в празднично оформленных гостиных, ровный гул бесконечной череды машин, таинственные лампады, зажженные в храмах, следы, оставленные процессиями на подлунном песке, – все это и тысячи, тысячи других картин миновал магистр, пока с закрытыми глазами и скрещенными на груди руками плыл по течению. Картины менялись слева от него, а справа и дальше не было ничего, кроме пребесконечного океана тьмы.

Прошло время – год, десять лет, век, и всадника прибило к берегу. Он уперся ногами в камни, открыл глаза и увидел луг, на котором пасся конь. Прямо за лугом вновь лежала вода, а чуть поодаль было видно начало стрелы акведука, уходящей вдаль, насколько хватает глаз.

– Wrattlescar, Wrattlescar, – пробормотал всадник, с трудом поднимаясь, –

The best of the water isles.
Strong are your walls, and far
The aqueduct arrow flies[172].

Впрочем, когда он добрался до начала пути, он обнаружил себя в прохладном предвечернем сентябрьском поле между городами Верден и Сюлли. По Священной дороге ехали грузовики с боеприпасами, на нем снова был серый редингот с бархатным воротником, а правая рука сжимала тонкую трость с серебряным набалдашником в форме мифического цилиня, – то ли летучей змеи, то ли китайского льва, поблескивавшего в скупом ноябрьском солнце рубиновым глазом.

## 34. В маковом поле

> «Посреди весны вспомнил осень. Вдоль трамвайных путей вдруг становятся заметны рябины, печально разводящие зелеными рукавами с кружевными манжетами. Сжимающие пригоршни коралловых бусин. «Один лист – уже осень».

> Это не твое воспоминание, Митя. Это не твои образы: ты человек слов, а это картина. Ты смотришь на рябины глазами художника и испытываешь… ностальгию. По Москве. Ты в Москве, Дмитрий Дикий. Нельзя испытывать ностальгию по дому, будучи дома. Кто же вспоминал сейчас рябины перед Троицей на Самотеке? И почему у тебя такое ощущение, будто ты Марсий, Митя, Марсий с содранной кожей, а не мельник?»

> – Из Митиного блокнота, весна 2020 года

– Кажется, я жив, – бормотал себе под нос Винсент Ратленд, направляясь к дороге и прилагая массу усилий, чтобы не упасть. – Благодарю вас, о Жуки.

Случилось странное. Когда магистр искусств обнаружил себя ровно в том же поле под французским городом Верден, откуда он ушел в Ур стылой зимой 1916 года, вокруг не изменилось ничего. Как будто вырезали из трехмерного пространства участок по форме Винсента Ратленда и держали его незанятым, пока он не вернется. Вот он и вернулся.

В глазах у магистра искусств было горячо и красно, но он стоял на ногах и, с изумлением оглянувшись, увидел: зима кончилась. Прошли весна и лето. Он стоял на все еще цветущем лугу, усеянном поздними маками, и ничто не напоминало о войне и Жюльене Шателе, кроме Дороги жизни. Ратленд сделал усилие и сошел с места, осознав только в этот миг, что в руке у него уже не прямой меч Делламорте, а трость. Он не увидел, что место, с которого он, наконец, сдвинулся, сделав шаг к дороге, с облегчением сравнялось с остальным полем. Снег растаял, и участок зимы покрылся травой и усеялся маками, словно каплями крови. Не так далеко от Дороги жизни стояла и машина магистра, целая, невредимая, словно минуту назад оставленная. Магистр в задумчивости смахнул с ветрового стекла ледяную порошу и скорее упал, чем сел на водительское место. Ему показалось, что он поймал отражение чьего-то радостного голубоглазого взгляда в зеркальце, но это было просто летнее небо.

Далее в нашем повествовании образуется провал. Не стандартный разрыв, вызванный необходимостью перенестись из одного эпизода в другой, а провал в памяти Винсента Ратленда, который автор может лишь попытаться восполнить самостоятельно. Нам известно, что машина героя выехала на Дорогу жизни и направилась к Сюлли, где магистр собирался получить свежую информацию о развитии событий в войне в целом и под Верденом в частности. Известно нам также и то, что не было известно магистру, а именно, что штаб-квартира французов к тому моменту покинула Сюлли, потому что Верденская мясорубка подошла к концу, и кошмар, длившийся многие месяцы, начал заканчиваться. Фронт разбирал трупы, раненых… Всущности, и герой наш был среди них – среди раненых и почти трупов, хотя он бы, наверное, очень удивился, если б ему это сказали. И тем не менее произошло невероятное: Ратленд отключился за рулем, машина потеряла управление и врезалась бы в противопоток, возглавлявшийся в тот момент тяжеленным грузовиком с красным крестами на бортах, если бы в последнюю секунду уже почти отсутствующее сознание магистра не дало его рукам команду вывернуть руль вбок. Аварии не случилось, но Винсент Ратленд, находившийся в автомобиле, так своевольно ведшем себя на Дороге жизни, теперь сидел без движения с запрокинутой головой.

Грузовик с крестами, постояв пару секунд, поехал дальше, оставив в усыпанном маками поле у обочины медсестру, направившуюся к вильнувшей на обочину машине. Мы поднимаемся вверх, к пасторальным облакам, и видим веселый пестрый луг, пересеченный дорогой пополам, как циферблат стрелками, показывающими ровно шесть часов. Видим, как осторожно, с опаской приближается к недвижимой машине девушка в белом одеянии медсестры, как играет солнце бликами в ее светлых волосах. Мы почему-то чувствуем, что ей страшно. Она не кидается к водительскому месту, как должен кинуться к месту происшествия обычный тренированный войной медработник, а идет, словно борясь с собой, будто не потерявший сознание человек с закрытыми глазами сидит внутри странной машины, а неведомое чудовище, затаившееся в ожидании неосторожной жертвы. Она все-таки подходит и заглядывает внутрь. Потом она садится в машину. Через минуту машина трогается, осторожно выруливает на дорогу и едет прочь от Сюлли.

Что произошло между Машенькой Ордынцевой и Винсентом Ратлендом там, куда они приехали, и куда именно приехали они? Как бывшая русская арфистка вытащила своего бывшего дирижера из небытия, черным огненным языком выплеснувшегося из Ура и попытавшегося утащить его назад, в смерть, случившуюся там, в огне несущих гибель стрел посреди океана? Как он позволил ей себя спасти? Может быть, просто не мог не позволить? Может, в дело пошел морфий? Мы не знаем, а знаем лишь, что ближе к полуночи уже знакомая нам машина подъехала к небольшому двухэтажному дому, стоявшему у кромки леса и пустовавшему ввиду обычных происшествий военной поры. Из этой машины вышли двое, причем на медсестре уже не было опознавательных медсестринских знаков – лишь простое серое платье, а человек, покинувший водительское место, шел самостоятельно, хотя и слегка прихрамывал. Тишина, окружавшая заброшенный дом и поглотившая ночной лес, не была нарушена ни единым словом; двое вошли в дом, причем на пороге, где человек с тростью придержал дверь, пропуская давешнюю медсестру вперед, она помедлила и попыталась разглядеть что-то в его лице. Дверь закрылась, луна ушла за тучи, упала ночь, а утро не застало возле дома ни машины, ни людей.

По сути, нам точно известно лишь, что машина нашего героя, вернувшегося из Управляющей реальности, успешно выехала на Дорогу жизни, а через некоторое время он объявился в другом месте. И все.

* * *

Здесь прошло меньше полугода. Там… Там ему не удавалось считать время, потому что там оно шло по своим законам: то замедлялось, то неслось галопом.

При самоотверженной помощи русских французы победили немцев под Верденом. «Они не прошли». Через несколько дней после возвращения, вечером, Ратленд сидел в ресторанчике небольшой гостиницы, закрытой для публики с улицы, при частном музее со странным названием «Старинный флорентийский дом» в доме номер 13 по Виа Порта-Росса, естественно, во Флоренции. Наш герой успешно добрался до благословенной Тосканы из макового поля под Сюлли, использовав свой знаменитый дар убеждения и стратегически разбросанные по Европе источники денежных средств, за что поставил себе в уме маленький плюс. Он выбрался из Ура скорее мертвым, чем живым, и надеяться, что доберется хотя бы до дороги, а не до отеля во Флоренции, не мог. Более заслуженные плюсы надо было ставить за мучительное изучение Управляющей реальности. И хотя происходило оно на ощупь, все было не зря. Постоянный и порой неоправданный риск (даже жизнью), непонятный аутсайдерский статус, как будто его кто-то нарисовал в разноцветном Уре тушью, положение кондотьера-убийцы – единственное, дававшее возможность перемещаться по всему этому фантастическому миру, быть для него связующей и удушающей нитью… Все работало.

Медленно, страшно и мучительно, но все получалось. Он цеплял нити, разрезал узлы, исправлял рисунок на ковре. Не напрасным было его невероятное, бесконечное пребывание в этом ненавистном и непонятном месте, закончившееся ужасной смертью в огне, которую, как и полусмерть посередине ледяной Трубной площади в Москве, он так и помнил каждым своим нервом.

Но Верден закончился, пусть с трудом. Они все-таки не прошли. Японцы как по мановению волшебной палочки отозвались на зов истекавшей кровью Британии, где уже заканчивались деньги и ушедшие на войну мужчины. В ответ на признание притязаний на Маньчжурию и кое-какие территории в Тихом океане они для начала послали к Мальте крейсер «Акаси» и восемь эскадренных миноносцев, а позже добавили еще девять и так и охраняли потом британские корабли от немецких подлодок, подарив спасение почти семистам тысячам человек.

«Что я делаю?» – думал Винсент, сидя возле низкого гнутоногого столика на диване кофейного цвета под торшером, источающим ласковый свет. Он располагался в углу обширного зала и с некоторой нежностью поглядывал на людей, гревших – как и вся обстановка флорентийского дома – его восприятие абсолютной нормальностью. Недавний всадник пил кофе, курил и чертил на листе почти прозрачной белой бумаги иероглифы. Он не любил Флоренцию. Он любил Рим и Лондон, а Флоренция, медицейский город, породивший Возрождение и кардинала Джованни Медичи, Льва-котенка под номером десять, ощущалась им как… декорация. «Что есть что?» – думал он. Если бы удалось разыскать их записи, а еще лучше книгу или переписку… А может, книги? Где были бы аккуратно зафиксированы соответствия стран и народов, а фантастические звери средневековых бестиариев располагались бы на еще более фантастической карте. Если бы атлас Ура существовал, ему бы не приходилось постоянно перемещаться и ввязываться в выморочные приключения, чтобы понять, где что находится, где, в конце концов, кончается тот мир, чтобы заглянуть за его край. Хорошо бы в руководстве по эксплуатации Управляющей реальности было написано, пусть смутным и запутанным языком – да хоть клинописью! – как это все работает, где включается и выключается, почему впускает в себя его и, судя по всему, никогда не впускало других, почему… чтобы выйти оттуда, он должен был умереть, а чтобы войти – кого-то убить. Но книг не было, ни одной, ни нескольких. Даже в Ватикане.

За годы обитания в Синтре и путешествий по Европе Ратленд собрал внушительную и ценную библиотеку, которую методически пересылал в оксфордскую Рэдклиф-камеру. Поскольку он обладал фотографической памятью и вел кочевой образ жизни, для работы ему нужны были только бумага, перо и чернила; покончив с книгой, он отправлял ее в Англию. Договор был следующий: Рэдклиф-камера собирает эти книги в отдельное хранилище, предоставляя туда доступ тем, кто по каким-либо причинам разыскивает конкретную публикацию из числа единиц хранения «Кабинета VR № 1». В кабинете вели строжайший учет этих искателей, а Ратленду пересылали список их имен. (Таким образом он довольно скоро составил себе полное впечатление о боевом отряде совета Торн.) Книги хранились в«№ 1», ожидая явления владельца, буде он решит вернуть себе библиотеку.

Все продолжилось во времена визитов дирижера к букинисту Семену Аркадьевичу под Сухаревой башней: приобретенные книги заканчивали свои путешествия в Оксфорде. При себе Ратленд хранил лишь китайский свиток учителя Жэня и две бесценные книги, полученные от… деда, передавшего ему «Потерянный рай» и гримуар Брюса. В сухом остатке, после того как он отдал свиток Жэня в Тибете и получил взамен Алмазную сутру, а ту вручил Стейну, в путешествиях с ним оставались лишь Мильтон и Брюс. Мерсия-мэнор обладала собственной библиотекой, и через какое-то время магистр понял, что это ему нравится. Что он начинает пресыщаться аскетизмом и что если у него когда-нибудь будет совсем свой дом, он соберет под его крышей все брошенные книги, как покинутых детей или забытых женщин.

Однако стоило ему лишь допустить в голову подобную мысль, как ссора с советом Торн и неумолимо приближавшаяся война отодвинули «свой дом» и приют для брошенных книг в необозримое будущее. Ратленд отдал Мерсию очередным монахиням, призревавшим сирот, во множестве производимых войной, и своего дома у него опять не стало. Он ненавидел сирот, ненавидел честное беспримесное детское несчастье, и если бы он знал, какой город в Уре нужно уничтожить, чтобы их больше не было, он бы сровнял его с землей с особым удовольствием. Отсутствие же недвижимости его не тяготило – мир полон хороших отелей, а башня преобразователя всегда была при нем, как Брюс и Мильтон.

Иероглифы на листе показывали, что отдаленное Царство летающих змей предки-созидатели соотнесли со Священной Римской империей, с германцами, но тут у магистра возникали огромные сомнения. Он чувствовал: земли по ту сторону вод, остров и материк, открытые и завоеванные им, не были задуманы таковыми ни Александром, ни Цезарем. Откуда там вообще оказалась земля? И что за развалины остались на острове, получившем название Рэтлскар? Куда и откуда тянулся акведук? Кто строил их? Что имели в виду Ланцолы?

«Ничего», – отвечал он себе, потому что интуиция еще никогда не подводила его, сколь бы мало он ее ни слушал. Они не имели в виду большей части того, что теперь происходило в этом мире, а о существовании острова, названного им Рэтлскар, вместе со всем этим континентом даже и не подозревали. И поэтому о Рэтлскаре ничего не было понятно, лишь то, что он сам – основатель этого города – ненавидел это фантасмагорическое поселение всем, чем мог, так, как не ненавидел прежде ничего и никого в своей жизни, включая насильников-ихэтуаней и детей-сирот. Город этот мучил его с китайских времен, с опиумных снов – то есть еще до того, как он создал его! – и он всегда хотел только одного – уничтожить его, разрушить окончательно, разобрать по камешку до основания. Основания, которое, судя по всему, закладывалось в его снах.

## 35. Надежда Гвидо Ланцола

И вот молодой человек с не по возрасту обильной сединой в волосах, в одиночестве сидевший на удобном диване под торшером (мы ведь продолжаем наблюдать за ним), медленно откинулся на спинку и еще медленнее вытянул длинные ноги (угол, где он сидел, позволял это сделать без риска поставить кому-нибудь подножку). Он тихо выдохнул, пару минут посмотрел сквозь палевую ткань на искусственный свет, сложил руки на груди и закрыл глаза. Однако на сей раз увидел не Рэтлскар.

…По мере продвижения в глубь заснеженных русских степей Надежде становилось ясно: ее нареченный выбрал этот холодный путь неслучайно. За ним охотились люди, о существовании которых ей лишь доводилось читать вполных тайн романтических книгах, – похоже, иностранцы. Супруг же ее вместо того, чтобы что-то ей объяснить, с огорчающей периодичностью делал следующее: нежно (хотя недолго) посмотрев Надежде в глаза, заставлял ее провалиться в забытье. Она не знала, что происходит во время этого очарованного сна.

Во время ее сна он отбивался. Почему он поступал с ней так, было неясно: то ли берег юную супругу, ничего не понимавшую в происходящем, то ли не желал, чтобы она ему мешала. Гвидо Ланцол, как и все его предки, начиная с Венсана де Монпелье, умел и успел многое. Но, как и они, он был один – не одинок, а просто один. Созидатели, вразрез с расхожими представлениями о них, не делали эффектных жестов, направляя на врагов жезлы или посохи, не выпускали из них огненных шаров и молний, а если и прибегали к какой-нибудь популярной атрибутике, то пользовались чем угодно. Вчера это была ивовая ветка, брошенная на землю и ставшая ручьем, сегодня – чаша с водой, завтра зеркало, послезавтра взгляд в чьи-нибудь глаза. А еще предки Гвидо научились извлекать из людей человечность. Никто не знал как. То ли они просто были «магнетичны», то ли пили из людей человеческое, как вампиры, тогда, под занавес Средневековья, толком еще не придуманные, пили кровь своих жертв. Но если человек, отработанный вампиром, превращался либо в вампира, либо в труп, то люди, выпитые потомками Борджа, оставались такими же людьми, только чуть более пустыми, чем раньше. Полученную Essentia humana Копьеносцы использовали для создания любимого детища, своего собственного мира, вечной родины и вотчины, напоминавшей им о подвигах мореплавателя и солдата фортуны Венсана де Монпелье. Создающий свой мир, пусть выморочный, уподобится Богу и сможет вывернуть Божий мир наизнанку, пусть не сейчас, пусть через век, другой. Третий. Четвертый. Неважно. Иногда они думали, что стали созидателями именно потому, что в них существовала эта дыра, этот вакуум, позволявший высасывать человеческое из других человеческих сосудов. Но истинных причин никто не знал.

Не учли Копьеносцы только одного: в созидании, как в любом ремесле, нельзя работать с материалом и не заразиться им, не испачкаться, сохранить руки чистыми. Малые, гомеопатические частички человеческого приставали к ним, как пыльца с лепестков остается на руках торговца цветами, складывались, суммируясь при переходе от отца к сыну, и Гвидо оказался уже привитым этой чумой. Гвидо, которому полагалось просто взять себе безупречную женщину, чтобы она произвела на свет его сына, и пойти дальше, увидев Надежду, забрал ее с собой навсегда. Гвидо, к зрелости которого Ур был почти готов, выстроен и ожидал только, чтобы в нем провернули ключ и вывернули мир наизнанку, отправив под власть идеального борджианского Рима – объединили под пятой диктатора, облеченного властью всех поколений преобразователей… Гвидо вдруг понял: он гораздо более близок к остальным людям, чем его предки. Почему?

Потому что Надежда не была для него лишь способом продолжить род. Когда он смотрел на нее, он хотел, чтобы она была счастлива обычным человеческим счастьем, а не «счастьем» Царицы Ночи, попирающей расшитой звездами туфелькой гекатомбы оболваненных подданных. Поняв свои желания, он понял и ужасное: что провалил миссию, испортил линию крови, потерял способность довести дело Копьеносцев до конца. Из чистого упрямства он продолжал свои занятия – создал, приближаясь к Дальнему Востоку, страну Медзунами, вписывал в этот мир события и битвы… Да, карта Ура существовала, как и подробные пояснения к ней; эта бесценная борджианская реликвия, как и Копье, передаваемая от отца к сыну, всегда была при нем.

Из того же упрямства, не желая признаться даже себе, что попался, и скорее всего насмерть, Гвидо двигался с молодой женой все дальше от преследователей, ко двору китайского императора, ожидавшего его для консультаций, в надежде повернуть ключ там, в Запретном городе, за стенами, внутрь которых не сможет проникнуть Гаттамелата и Совет Торн. Но холодная земля его супруги не была его землей, она не питала его, он терял силы, и отбиваться делалось все сложнее. Все сложнее было Гвидо Ланцолу ронять экипажи преследователей в придорожные канавы, заставлять их хоть на час-другой забыть о том, кого они преследуют и почему, все сложнее давалась ему круговая оборона. В очередной раз брошенная на землю ветка ольхи, вместо того чтобы расколоть дорогу обрывом, зашипела и изогнулась ядовитым аспидом, который кинулся на него, а потом рассыпался черными льдистыми осколками.

Тут-то до Гвидо и долетела первая в его жизни меткая пуля. Он вернулся в экипаж (они уже подъезжали к Пекину), и когда через полчаса Надежда очнулась от сна, она ничего не заметила: ее муж, как и все Копьеносцы, умел лечить себя. Но на это ушли почти последние его силы.

Стоял ноябрь. Они на полном ходу влетели в немедленно закрывшиеся за ними ворота Запретного города. Подскочившая стража помогла спуститься на землю женщине, с ног до головы укутанной в серебристый пушистый мех; это было сокровище – и мех, и женщина. Они попытались было помочь и мужчине, но не посмели. Прибывших почтительно повели к выделенным гостю покоям, когда случилось непонятное: в страже произошла рокировка. Стало ясно, что иноземцев ведут не в покои, а в застенок. Сверкнуло оружие, и холодное, и огнестрельное. Женщина тихо застонала: у нее начались схватки. Мужчина кинулся к ней, да так эффективно, что все оружие, и горячее, и холодное, вдруг принялось плавиться в руках стражи, и холодный ноябрьский воздух цинской столицы наполнился сдавленным рычанием терпеливых к физической боли маньчжурских солдат. Потом иноземцы пропали. В тот момент Гвидо закрыл Надежду и плод их любви от всех, даже от взгляда сына, смотревшего на них из начала двадцатого века.

Затем Винсент понял, что Надежды не стало. Он не знал, почему она должна была подарить ему жизнь, заплатив своей, но думать об этом ему было некогда: он видел отца, одного, в темноте, идущего по пустой улице Сианьмэнь Дацзе. За Гвидо крались тени, не решавшиеся подойти ближе. В руках у него что-то было, какой-то сверток, он бережно прикрывал его полой тяжелого зимнего плаща. Рядом шел огромный мохнатый пес – старый бернский зенненхунд Лао Е, которого Винсент смутно помнил по первым детским годам. Гвидо подошел к ступеням обители сестер-пекинок, недолго постояв, снял плащ, завернул в него сверток и опустил на камни. Кажется, он вложил что-то внутрь. Затем прошептал пару слов, которые Винсент не расслышал, и медленно развернулся к «зрителям». Винсент увидел: на Гвидо было так много ран, что… надежды не было. Как он шел, и почему вообще стоял? Тени приближались: им нужен был последний Ланцол и его ребенок, но Гвидо и Лао Е не для того дошли до обители, чтобы допустить подобное, и дали последний бой.

Нападавших не осталось, кроме одного, который был либо при смерти, либо не хотел атаковать. Не осталось на месте последнего сражения и Гвидо: отбившись, он вошел в тень и пропал. Только теперь Винсент понял, что Лао Е тоже был ранен, но он почему-то подполз к свертку и замер рядом. Он не двинулся, когда ближе к утру кто-то, крадучись, подошел к младенцу, поднял сверток, забрал плащ и вернул дитя на землю в одном лишь тонком полотняном коконе. Наверное, у Лао Е не было сил защищать еще и плащ. Тогда из свертка появилась младенческая рука, ухватила Лао Е за шкирку, да так и не отпустила…

Винсента не интересовал младенец – он все о нем знал. Но он изо всех сил вдумывался в ту тень, куда вошел его отец, потерявший в эту ночь все – с трудом обретенную человечность, любимую женщину, новорожденного сына, цель жизни и самое жизнь. «Нет, – подумал Винсент Ратленд, открыл глаза и медленно поднялся из кресла. – Он не погиб там, в Пекине. Он же Копьеносец. Он ушел… ушел в Ур. Я просто не нашел его, я не знал, что его можно и нужно там искать. Не знал, где его искать. Он где-то там».

Куда делась карта? Куда делась кровь, пролитая на Сианьмэнь Дацзе? Как будто Гвидо Ланцола и все, что с ним связано, стерли из реальности ластиком. Нет нужды обманываться: его отец погиб. От него, как и от Надежды, не осталось ничего – ни надгробия, ни цветка. Если бы он ушел в Ур, если бы он смог, успел… Всадник почувствовал бы это. Встретил бы его. Гвидо был бы там не менее чуждой фигурой, чем он сам. Гвидо Ланцол погиб, торновцы загнали его в угол и по непонятным причинам оставили жить его сына. Его, Винсента Ратленда, в отличие от отца, – неуязвимого, идеального преобразователя, напрочь лишенного того человеческого, что накопилось в Гвидо.

Теперь он знал о своих родителях и о себе все. Даже то, например, что Надежда любила Лермонтова и голубой цвет, а Гвидо был левшой и, в отличие от своего сына, при желании умел спать. Винсент сидел за столом, вглядываясь в иероглифы, и думал, как удачно все сложилось. Гвидо не повернул ключ и не стал владыкой мира. Он сумел полюбить и, наверное, погиб счастливым. Надежда успела родить сына от беззаветно любимого мужа. Он сам выжил. Все получилось к лучшему.

Наш герой погрузился в свои размышления так глубоко, что обнаружил себя уже возле реки Арно. Когда Винсент наконец оторвал взгляд от течения реки, на Понте Веккьо, в том месте, где магазинчики, обрамляющие мост, раздвигаются, чтобы образовать проем для желающих посмотреть на реку, он увидел Страттари. Страттари, ставший с римских времен совершенным франтом, хотя и с неистребимыми элементами эксцентричности, чуть взмахнул рукой, приветствуя «повелителя» и продемонстрировал Винсенту забытое им во флорентийском доме пальто. Было одиннадцатое ноября 1916 года, и даже на Тоскану опустилась осень. Холодная осень.

## 36. Кингс-Кросс. Дух собора

Прошел еще год, и Россия разорвала себе сердце октябрьским переворотом. Перевороты не происходят без причин, и Винсент Ратленд всё пытался устранить закономерности, приводившие к возникновению этих причин. Россия была страной его матери, и хотя с Москвой 1905 года у него был связан ряд неприятных воспоминаний, ему не хотелось отдавать эту страну на откуп самому опасному теоретическому заблуждению в истории – иллюзии о возможности равенства.

Но магистр искусств не был всемогущ. В стране, изнуренной войной, нищетой, голодом и беспросветностью, переворот был неизбежен, и Ратленда уже не хватило на то, чтобы сделать его безрезультатным. Как его отец когда-то, он терял силы, потому что они не были бесконечны. Прежние Ланцолы мудро не вмешивались в политику: увлеченно прокладывая по Уру тосканские серпантины, они выступали почти кабинетными учеными, придумывавшими то, что когда-нибудь, когда-нибудь, но не в их время… вывернет мир наизнанку, как атомная бомба. (Чудовищный ядерный гриб и его жертвы Винсент увидел явно и ярко после обретения Алмазной сутры.)

Утром 12 января 1917 года Ратленд появился на лондонском вокзале Кингс-Кросс в удивительном одиночестве – никто, кроме него, не встречал поезд, прибывший от Пролива. Немолодой джентльмен в котелке и солидном плаще, выходивший из вагона номер три на платформу, с удивлением отметил то же: пассажиры активно покидали поезд из всех дверей, кроме его собственной. Он слегка нахмурился, кивнул оснащенному прусскими усами проводнику и, удобнее устроив в руке саквояж, направился к выходу, не доходя до которого и оказался лицом к лицу с Винсентом Ратлендом, стоявшим посередине платформы в ожидании именно этого человека. Пассажиры обтекали его, как будто не видя, но мэтр Э. де Катедраль увидел своего бывшего ученика и остановился перед ним. Ратленд молча протянул руку, предлагая взять у учителя саквояж, и тот, не колеблясь, отдал ему свою небольшую ношу. Они постояли друг против друга.

– Винсент. Я рад вас видеть, – сказал Адепт, подумав, что говорит правду.

Бывший ученик, у которого порой портились отношения с традиционной вежливостью, задумчиво кивнул.

– Не сомневаюсь, – наконец признал он, – мало кто видит меня в последнее время, а для вашей организации это большое упущение.

Адепт вздохнул и посмотрел в сторону. Некоторые вещи он никогда не смог бы объяснить ни ему, ни себе. Он был рад его видеть. Он был рад, что некогда, уже довольно давно, один ребенок, оставленный холодной ноябрьской ночью у ворот монастыря в Пекине, выжил, что он добрался до мэтра де Катедраля, учился у него и снова к нему пришел… Он был рад.

– Мэтр, – продолжил Ратленд, так и не двинувшись с места, – в России грядет переворот. Мои возможности воздействия исчерпаны. Если не удержать Россию над пропастью, за этой Великой войной последует другая, еще более разрушительная, убийственная. Давайте соединим усилия.

Де Катедраль вновь посмотрел на ученика. Подумал было что-то вроде: «Представляю, чего ему это стоило – прийти ко мне с предложением мира и просьбой о сотрудничестве», но понял, что не стоило ничего. Просто он решил, что это подействует, и его гордость, способная навести затмение на солнце, при этом ничуть не пострадала, потому что ее превосходило лишь одно качество – умение идти к цели по прямой. Они всегда смотрели на цель так, будто она находилась на кончике копья, отцы и сыновья.

– Откуда вы знаете? – все-таки спросил Адепт, чтобы протянуть время.

– Вам все прекрасно известно о моих каналах, – ответил Ратленд, и де Катедраль подумал, что эти слова дались ему трудно. Ему вообще тяжело давались разговоры об очевидном.

Адепт опустил глаза: в этот момент ему показалось, что его относительно молодой ученик старше него лет на сто.

– Я ничего не могу поделать, – пробормотал он, – вы не пожелали меня понять тогда, но с тех пор ничего не изменилось. Совет Торн не вмешивается в политику. Наших возможностей гораздо меньше. Вы созидатель, а мы – так. Наблюдатели.

В голосе и словах де Катедраля сквозила неподдельная горечь. Однако Ратленд не ушел и после этого.

– Мэтр, – продолжил он, – зачем вы… раскачиваете лодку? Понимаю, никому не нужна сильная Россия, но она не слишком и сильна сейчас, а когда падет Николай, пострадает не она одна: повторяю, через двадцать лет бомбить будут не только поля сражений, но и столицы. Лондон. Даже если у вас мало сил, направьте их на противодействие войне, а не на разжигание ее.

– Я не разжигаю войну, – сказал де Катедраль и протянул руку за своим саквояжем. Ратленд не двинулся.

– Мэтр, – тихо повторил он, – кажется, я обязан вам жизнью.

Де Катедраль вскинул глаза на бывшего ученика и уже не мог их отвести.

– Да, – продолжал Ратленд медленно. – Тем, что мне дали вырасти, тем, что никто не попытался убить меня в младенчестве и детстве, – я обязан лично вам. То, что охотникам на Гвидо Ланцола не удалось уничтожить меня в первую ночь моей жизни, впрочем, заслуга не ваша. Впротивостоянии «Медовых кошек» и Ланцола победил Ланцол… так, как сумел. Но потом – потом вы меня не трогали. До самого перелома веков, когда отец Иоахим Бове получил письмо, открывшее ему глаза на мою истинную сущность.

Адепт молчал, вглядываясь в глаза магистра. Даже несмотря на то, что он слышал сейчас – несмотря на то, что он знал, чем это закончится, – он все равно был рад его видеть.

– Мэтр, – повторил Ратленд снова, каждый раз при помощи этого обращения как будто встряхивая учителя прямо за позвоночный столб, – я не виню вас, потому что все понимаю. Но если вы ничего не сделаете, чтобы остановить переворот и бойню в России, чтобы предотвратить вторую войну, я перестану понимать… в чем смысл гибели моих родителей и попытки уничтожить меня самого в возрасте четырнадцати лет. Перестану понимать нежелание отвести угрозу уничтожения от миллионов людей.

– Винсент, – проговорил де Катедраль очень тихо, – есть вещи, которые важнее, чем одна жизнь. Моя жизнь. Ваша жизнь. Для мира важнее не трогать его. Предоставить ему возможность идти, или катиться, туда, куда он идет сам. Хранить право мира на выбор – моя задача. Ограждать мир от тех, кто способен создать точку опоры, чтобы его перевернуть, – моя обязанность. Я ничего не могу и не буду делать. We do not have terms[173].

Ратленд кивнул и отдал Адепту саквояж.

– Знаете, – сказал он, в свою очередь глядя в сторону, на соседнюю платформу, – есть мнение, что Кингс-Кросс построен на месте, где захоронили королеву иценов Боудикку, или Боадицею, погубленную римлянами[174].

– Нет, – глухо ответствовал де Катедраль, совсем не заинтересовавшийся этой новостью. Он лихорадочно думал о том, что́ мог бы сделать, чтобы остановить этот тайфун, этого, черт побери, неубиваемого Винсента Ратленда, ради достижения цели способного пойти даже на примирение с организатором убийства его родителей. – Я не знал. Это вы у нас знаток и ценитель археологии.

– Однажды я удержал вас на краю пропасти, мэтр, – пробормотал Ратленд, повернувшись лицом к человеку, которого некогда считал патроном, и вспоминая ночь, когда к нему домой явились гипты, – потому что всему свое время. Время удерживаться на краю, и время падать в пропасть. Время рыть яму, и время сталкивать в нее врага… Разрешите, я задам вам три вопроса.

– Целых три? – спросил де Катедраль с улыбкой. Он, конечно, понимал не хуже читателя, куда клонится разговор, но, в отличие от читателя, последний алхимик прожил очень, очень длинную жизнь и поэтому не боялся. Он знал, что собеседник захочет узнать об отце, перед тем как… закончить их сотрудничество. – Пожалуйста, конечно.

– Что такое «Э.» в вашем имени? – спросил Ратленд. – Сколько вам лет? И… чем помешали вам часы сэра Рена?

Де Катедраль вздохнул. Похоже, Ратленд не собирался разговаривать с ним о семье.

– Je suis l’Esprit de Cathedrale[175], – ответил он. – Я родился третьего апреля тысяча восемьсот третьего года в деревне Рюскюмюнок[176] – это почти самая западная точка Франции. Там нет ничего, кроме нескольких домов, песка и воды. Часы сэра Рена надо было убрать, потому что они слишком точны: некоторые рукотворные вещи, если их правильно расположить, имеют столь совершенное строение, что угрожают проткнуть ткань человеческой реальности. Тогда в этот мир войдет светлый туман божественного замысла, который для людей губителен.

– Понятно, – кивнул Ратленд, немного помолчав.

Но мэтр Эспри де Катедраль не услышал последней фразы. Он уже летел вниз, ниже уровня, на котором лежали под платформой останки королевы иценов, к центру земли, в ад, в последний круг ада, прямиком в пасть Дита[177], терзающего в зубах предателей. По крайней мере, так казалось последнему мастеру ордена Медовой кошки, – мастеру, который никого не предавал, а всего лишь не позволил миру превратиться в игрушку Копьеносцев. Дух собора не услышал слов Ратленда о том, что ему понятно, но зачем бы они были ему? Последний алхимик не просто понимал, он знал.

## 37. Дорога на Монтеверджине

Прошли годы.

Униженная и обездоленная Версальским договором Германия мечтала о реванше. Бравый австрийский ефрейтор, хватанувший во время третьей Ипрской битвы горчичного газа и едва не ослепший от этого, так и не дослужившийся до офицера за недостатком лидерских качеств, готовился вознестись вверх на мутной пивной волне. Как на дрожжах поднимало его из ниоткуда в лидеры страны, героикой которой он всегда восхищался. Как у любого недостаточно и тенденциозно образованного человека, уши его впитывали преимущественно теории, возвеличивающие людей по принципу принадлежности к той или иной нации. «Той» нацией в подобных случаях становилась нация приверженца теорий, а «иной»… Иные всю историю оказывались ниже. Они были ниже и для древних греков, которые свысока смотрели, скажем, на «варваров»-персов эпохи великих Кира и Дария, и для китайцев, с неприязненным пренебрежением относившихся, например, к кушанам, создателям третьей величайшей империи древности времен Рима и государства Хань; ниже для любого народа, считавшего себя этнически единым и глядевшего на окружающий мир с высоты этого единства. Но в истории никогда не существовало ни единства, ни непокоряемой высоты, и лучшая сталь выходила из плавильных котлов народов – сталь, способная разреза́ть границы, сносить соломенные головы, перерубать глиняные ноги.

Лидер партии, носившей шипящее название Nazi, предпочитал задумываться о другом, ведь он хотел отыграться здесь и сейчас. Великая война прошла по Европе как чума, обездолив практически каждый населенный пункт, по непонятным причинам оставив нетронутым лишь несколько деревень в Великобритании, в том числе в графстве Ратленд, где даже родилось такое понятие, как «благодарные деревни» – поселения, не потерявшие в войне ни единого человека.

Ратленду (а он еще в 1918 году оперативно побывал в военно-полевом госпитале в городишке Пазевальк и ознакомился там с медицинской картой одного пациента, в которой был указан диагноз: «истерическая амблиопатия[178]») со всей ледяной ясностью было понятно, что́ происходило в Европе после Первой войны. Еще одно небольшое усилие воображения, и вот мы видим бравого, но недалекого австрийского парвеню, кокаиниста и мечтателя, баловавшегося акварельками и мужественно проявившего себя на полях сражений, почти абсолютно пустое место на полотне интеллектуальной и политической жизни Германии. Отравление горчичным газом в пылу героической битвы? Нервическая слепота? Вряд ли первое, а одного второго недостаточно. Что-то начало твориться с ним. Как будто какие-то умело направленные ветра подули в его сшитые из солдатского сукна паруса. Как будто кто-то протащил его экстерном через специальный ораторский курс, колол в вену патриотической эссенцией и втыкал перед митингами в электрическую розетку. Как будто… за спиной его стояли другие, гораздо более умные люди, люди, привыкшие манипулировать, сделавшие на него ставку, выставившие его вперед, вверх, над затянутой тем же солдатским сукном загородкой перед зрителями, несложным чаяниям которых отвечали его несложные речи. Он отвечал на мысли о нищете, унижении, врагах и Великой Германии. Он обещал величие, благосостояние и победу.

Мы уже упоминали, что за века борьбы с плетущими потусторонние интриги Ланцолами Гаттамелата и сама пристрастилась плести интриги – свои, посюсторонние. Борджа алкали власти дурной (никто не забывает наследие Александра), а Гаттамелата, конечно, доброй. Как же иначе? Они ведь не просто действовали «от противного», они привыкли спасать мир. Вот они и спасали его, как могли, но если магистр предпочитал уменьшать сумму несчастья по слагаемому, то его оппоненты решили дать этому несчастью самовоспламениться и сгореть очищающим пламенем.

Ратленд теперь понял, что совершил огромную ошибку, уничтожив де Катедраля – единственного человека, пытавшегося с ним уживаться. Адепт, хотя и не мог прекратить преследование своего ученика полностью (отчасти потому он не давал добро на растерзание последнего Ланцола, что осознавал его исключительные способности к выживанию, сулившие смертельную опасность преследователям), все же полагал, что живой Ратленд под наблюдением – лучше, чем война с ним. В открытой войне Медовые кошки могли потерять слишком многих, и тогда – кто будет заниматься судьбами мира? Но мэтра не стало, и его место занял другой. Функции последнего алхимика перешли к новым людям, знавшим простую аксиому: последний Ланцол должен быть убит. Ситуация вышла из-под контроля, и годы, последовавшие за переворотом в России, были сложными годами и для Ратленда, и для палаты Торн.

При всем своем умении бить прямиком в сердце проблемы магистр был один. Он уже не мог добиться в Германии того, чего некогда добился беседой с молодым Бенито Муссолини, послушно выполнявшим сейчас заложенную в него экономическую программу. Теперь нашего героя подстерегали буквально повсюду, и его передвижения превратились в открытую войну.

* * *

Мы уже упоминали, что наш герой с поистине коллекционерской методичностью собирал некоторые артефакты, которые успешно использовал. Отработав, он помещал их в надежные места, полагая, что артефактам лучше находиться у него, чем в неумелых и непочтительных руках. В швейцарском банке хранился тщательно изменивший свою древнюю внешность шлем из Саттон-Ху. В малоизвестном хранилище в Монако дожидался будущего непобедимый меч пророка Мухаммеда. В испанском городе Овьедо в ковчежце из кедра под личным присмотром супруги генерала Франко отдыхал от путешествий прямоугольный кусок льняной ткани с преинтересными пятнами крови, полностью совпадающими с рисунком на гораздо более знаменитой Туринской плащанице. В 1934 году плат из Овьедо попытаются уничтожить взрывом бомбы и не сумеют. А вот в муниципалитете французского города Аржантёй без помпы и огласки содержался коричневатый шерстяной хитон, отличительной особенностью которого являлось отсутствие швов.

Все эти нагруженные многовековыми верованиями вещи, прошедшие опасные приключения, помнившие звон мечей крестоносцев и воинов ислама, стоны распинаемых рабов и руки апостолов, наш герой со свойственным ему хладнокровием использовал. Да только со свойственной ему же трезвостью он знал: ни один артефакт, сколь бы несравненной «электропроводностью» он ни обладал, не умел ничего сам по себе. И то Копье судьбы, за которым гонялся австрийский ефрейтор, наконечник, постоянно находившийся в опасной близости от правой ладони Винсента Ратленда, сам по себе не мог ничего. Обладание копьем Лонгина, ставшим копьем Ланцола, не гарантировало его владельцу ни дополнительной неуязвимости, ни неотвратимости победы.

Магистр был один, и даже связи со здравомыслящими политиками Северного полушария уже почти не работали: по мере продвижения в глубь двадцатого века мир слишком уверенно увяз в кризисе. Знакомые российские дипломаты давно погибли или переместились в Европу, а среди большевиков у него друзей не было. Ратленд не мог распутать все узлы нового мира, как бы ни старался и какими бы нетривиальными методами ни пользовался. И все же он следил за артефактами. Поэтому когда некая христианская реликвия, принадлежащая дому Савой, по личному указанию короля Италии Виктора Эммануэля III отправилась поездом в высокогорный монастырь Монтеверджине близ Неаполя, чтобы укрыться от волнений нестабильных времен в тайнике, Ратленд отправился за ней.

Но прежде чем мы расскажем о приключении при Монтеверджине, объясним, почему магистр больше не предпринимал попыток войти в Ур. У него возникли новые соображения о принципах допуска, и он решил держаться «на поверхности» до последнего. Подозрения же были вот какие: Ур брал за вход жизнь. Система это была сложна и не до конца понятна. Для себя он посчитал так: первое же его – неудачное – вхождение погубило сына Агнес. Ратленд не знал, как именно забрали мальчика и куда спрятали, не знал, жив он или мертв, но факт оставался фактом: Питера нигде не было. Поэтому спустя полтора десятка лет он перестал его искать.

Переход из Португалии в Россию – всего лишь переход, давший ему возможность найти следы родителей, был оплачен самоубийством Амадеи дель Соль. Верденская эпопея и мучительная победа Антанты в Великой войне забрала не только голубоглазого старика Жюльена Шателя, но и потребовала уже на выходе его собственной смерти, ощущавшейся как вполне реальная. Риск был высок. Кого потребует та сторона в следующий раз? Выпустит ли его назад? Ур не был лондонским метрополитеном, в который можно спуститься, доехать до нужной станции и спокойно выйти наружу. Чем серьезнее была задача, тем большая плата требовалась за возможность ее решить. Поэтому магистр оставил свой решающий козырь – Ур и созданный им Рэтлскар – на самый последний случай.

* * *

Южная Италия. Снова осень – конец октября 1924 года. По узкой горной колее среди разноцветных лиственных лесов на плато, раскинувшееся на высоте тысячи трехсот метров над уровнем моря, трудолюбиво взбирался веселый красный поезд. Состав, заполненный паломниками и людьми, ехавшими по своим делам, рутинно миновал город Авеллино и направился в долину Сабато. Именно там с середины двенадцатого века красовался под роскошным, вечно весенним солнцем области Кампанья храм Святой Марии в Монтеверджине, заложенный на Горе Непорочной Девы отшельником Гульельмо да Верчелли, основавшим вильямитскую ветвь бенедиктинского монашества. Не обошлось и без вдохновенного паломничества: Гульельмо-Вильям посетил святилище Сантьяго ди Компостела, для пущих мучений плоти заковав себя, словно бочку, в железные обручи. Все это помогло будущему святому, вернувшись и основав в горах обитель, стать чудотворцем, а озабоченному судьбой Христовой плащаницы королю Виктору Эммануэлю III решить, что именно к вильямитам должна отправиться величайшая святыня, хранившаяся уСавояров[179].

В дороге магистр мирно набрасывал в карманном скетчбуке в форме книжечки, трогательно скреплявшейся черной резинкой (резинка почему-то была ему дорога), какие-то женские головки с волосами, укрытыми покрывалом. На конечной станции он вышел, окинул умиротворенным взглядом вытекшую из поезда публику, окрестную растительность и…

* * *

Вернемся в тот театр, где мы уже однажды просили читателя занять удобное место. Мы демонстрируем еще один акт – скорее заключительный, с необыкновенной сценографией и спецэффектами. Третий звонок.


> Епископ Джузеппе Рамиро Марконе, бормоча, выходит из кельи, проходит через храм в алтарь и долго молится перед Madonna Nera – иконой Богоматери византийского происхождения, выполненной в полный рост и изображенной в черном хитоне. Вполголоса: Пречистая Дева, не дай свершиться злу, пусть наша обитель будет достойна того великого дара, что прибудет сюда с минуты на минуту. Слышит шаги в пустом зале.

> Граф Алессандро Тиччине склоняется перед настоятелем, прикладываясь лбом к тыльной стороне его ладони; тот благословляет его. Padre. Мы прибыли, и священная реликвия здесь, в наших руках. У меня письмо от его величества. Мне приказано отдать письмо, и лишь после этого – плаща… реликвию. С поклоном вручает конверт. Обеспокоенно: Впрочем, времени у нас мало, и мои люди уже в стенах монастыря.

> Епископ, быстро пробормотав благодарение Господу, почтительно принимает письмо, пробегает его глазами. Немного бледнеет. Граф Алессандро, его величество предупреждает о возможных опасностях, угрожающих реликвии, как и всем нам, жаждущим укрыть ее от вандалов. Скажите, как прошла дорога? Не заметили ли вы чего-нибудь… кого-нибудь подозрительного? И у кого, у кого же драгоценный мандилион?[180]

> Тиччине разводит руками. Синьор епископ, в Италии сейчас все небезопасно, а уж тот груз, что мы привезли, постоянно находится под угрозой. Поспешу успокоить вас: нас не преследовали. Последний покров Спасителя у меня. Вы готовы принять его на хранение?

> Епископ, еле сдерживая волнение: Конечно! Скорее, пройдемте в крипту. Надеюсь, ваши люди следят за подступами к монастырю, да святится имя святого Гульельмо, что заложил его в горах! Ведет Тиччине в алтарь. Тот колеблется: прибывших всего трое, и оставить снаружи ему некого. Следом за Тиччине входят еще двое, они несут небольшой ларец, закрытый на несколько замков и выглядящий очень тяжелым.

> Генрих фон Зауберер, пригнувшись, добирается до первого ряда деревьев, окружающих монастырь, выглядывает из-за ствола. Шепчет человеку за соседним деревом: Donnerwetter![181] Говорил, надо брать их прямо в поезде. Других дорог сюда нет, не пешком же они пришли! Сидели в лесу три дня! Все эти разглагольствования про «союзника-Муссолини» – scheisse[182]. Эти типы не имеют отношения к дуче, а король Виктор – такой же Победитель, как я бенедиктинец. Надо брать эту лавочку штурмом, Франц.

> Франц Умвельт, с сомнением: Как-то чересчур это, Генрих, размахивать пушками в доме Бога. Мы все-таки искатели истины, а не головорезы без чести и совести. Давай подождем. Или, по крайней мере, поговорим с ними. Нельзя штурмовать монастырь.

> Зауберер, хмуро: Какой Бог, Франц? Они же католики, никакого Бога у них нет! Из-за беззаконий чертова папы Александра VI наша Реформация и получилась. Ладно, будь пока по-твоему. Помолчав: Ты его видел? Он должен быть здесь. Это так же важно, как мандилион.

> Умвельт, не менее хмуро: Не видел и, признаться, не страдаю. Я бы предпочел скинуть на него с крыши что-нибудь тяжелое, а не силами мериться.

> Зауберер, приглядевшись: Вперед. Выходят люди короля. Рванувшись было, останавливает Умвельта резким жестом и указывает на другую сторону площадки перед конусовидной лестницей, ведущей в монастырь. Оттуда, со стороны железной дороги, бегут военные; их шестеро. Люди Муссолини! Черт побери! Их только не хватало! Из монастыря выходят сопровождающие плащаницы и видят людей Муссолини.

> Умвельт, негромко: Стоим, Генрих. Этим ребятам сейчас будет чем заняться. Надо зайти с другой стороны, пока заварушка только начинается. Будем умнее, чем эти маслиноголовые. Неприятно улыбается.

> Люди Муссолини бегом пересекают площадь и берут на мушку людей короля. Их что-то беспокоит: один из группы, только начав движение, вскрикивает, взметнув руки, роняет пистолет и падает на камни. Крови не видно, но человек либо без сознания, либо мертв.

> Сержант Бомбарди, целясь в Тиччине: Где плащаница, предатель?

> Тиччине, вкрадчиво: Это я предатель? Я рою землю носом за процветающую Италию, а вот ты кому служишь, ищейка? Своему безродному Бенито? Выхватывает револьвер и стреляет в ногу Бомбарди. Презрительно: Набрали плебеев! Вчера у плуга, а сегодня, смотри-ка, – сержант! Всеобщее замешательство. Оставшиеся пятеро военных не решаются стрелять в Тиччине и его спутников, ощетинившихся пистолетами. Пятеро против троих, за спиной которых монастырь, набитый историей и чудотворными реликвиями, и Туринская плащаница – перевес небольшой. В конце немой сцены еще один человек Бомбарди без видимой причины вскидывает руки и падает, снова без следов крови. После короткой ожесточенной борьбы противники короля захватывают Тиччине, застрелив его спутников.

> Бомбарди, фанатично блестя глазами и держась за раненую ногу: Где реликвия, Тиччине? Говори, или муки Спасителя покажутся тебе материнской лаской!

> Тиччине, спокойно: Ха, так ты, должно быть, и есть тот самый Бомбарди из Калабрии? Прославился тем, что за дуче родного брата запихнул под виноградный пресс? Думаешь на своей ретивости в рай въехать? Издевательски: Я и не вспомню, где она: куда-то положил, а куда – бог весть. В монастыре. Спросите у монахов, если они не запамятовали. Подручный Бомбарди припирает Тиччине к стене, не убирая пистолета.

> Бомбарди, ковыляя, подходит. Жарко дыша в ухо Тиччине: Я б тебя давно пришил, малыш, если б не знал: епископ не скажет, где покров. Монахи эти – святые все как один. Так что скажешь сам. Чем быстрее, тем лучше.

> Совместная группировка нацистов и Совета Торн тем временем обошла монастырь через лес и проникла в здание через служебные помещения; к ней присоединился невысокий плешивый человек со странными мучнистыми глазами. Он держит полый шар, будто сплетенный из золотых нитей, какие-то из них яркие и совсем новые, а какие-то – тусклые и позеленевшие. В орнаменте плетения можно разобрать повторяющуюся букву L и стрелу, напоминающую копье. Внутри горит огонек, он делается все ярче.

> Альберт Файнс, негромко: Ланцол совсем рядом. Надо торопиться.

> Епископ стоит на коленях перед изображением Богоматери в своих покоях. В какой-то момент, почувствовав постороннее присутствие, он, вздрогнув, оглядывается, но убеждается, что дверь закрыта, лишь чуть покачнулась портьера у окна. Справившись с собой, он продолжает молитву, даже когда дверь вылетает от удара. Епископ не оборачивается, хотя слышит немецкую речь. Сохраняя полное спокойствие, заканчивает молитву, медленно поднимается и смотрит на людей, возглавляемых плешивым человеком с шаром в руках. Что вы делаете в моей обители, синьор?

> Файнс, склонив голову набок: Составляю карту местности для зажиточных туристов. Приближается к епископу. И наношу на нее любопытные достопримечательности. У вас, как мне напела птичка, объявилась Туринская плащаница? Улыбается, но его мучнистые глаза не синхронизируются с улыбкой; впечатление, что его потянули за углы рта. У нас мало времени, нет охоты участвовать в шумных мероприятиях с массовкой и очень много желания получить плащаницу. Демонстрирует шар. Знаете, что это за огонек? Он означает, что сюда идет враг, который не оставит камня на камне от вашей обители, а священную реликвию христианства пустит на носовые платки.

> Епископ, нахмурившись: Я не понимаю, о чем вы. Даже если бы монастырь владел реликвией, способной заинтересовать светские власти Германии или… базирующуюся в Великобритании иную силу, я никогда не отдал бы ее. Мы под защитой Господа, синьор. И ваши электрические фокусы…

> Речь епископа натыкается на гробовое молчание. В покои входит большой ухоженный волк, причем идет он так тихо и аккуратно, что только хвост, опущенный с характерным недобрым обещанием, и взблескивающие невеселым желтым светом глаза не дают принять его за собаку. Волк обходит Файнса, приближается к епископу и садится рядом. Епископ сдерживает удивление и возносит в уме благодарность небесному покровителю обители: Вот видите.

> Файнс видит в шаре вместо огонька уже полноценную шаровую молнию и роняет шар. Повернувшись к спутникам: Ланцол здесь. Готовность номер один. Умвельт, следить за дверями, Зауберер, не спускать глаз с волка. Тише: Забери его дьявол, этот парень неразборчив в средствах. Не думал, что у него достанет духу поставить себе на службу святых покровителей… Достает из-за пазухи небольшую ветхую палку и очерчивает вокруг себя сложную фигуру. Извлекает книгу и готовится читать. В этот момент, характерно вскинув руки, падает человек, заслонявший Файнса от волка; на нем снова нет ни капли крови. Волк, не тратя времени на предупреждающее рычание, прыгает на Файнса и, выбив у него книгу, роняет его на спину, упершись лапами в плечи. Он поднимает голову и, ощерившись, дает понять: то, сколько секунд осталось жить его жертве, зависит от действий совместных сил нацистов и торновцев.

> Епископ протягивает руку; взволнованно: О ком вы говорите? Почему вы все время вспоминаете Копьеносцев? В обители никого нет! Оглядывается на портьеру, но ничего не видит. Быстро: Я не хочу кровопролития. Идите к тем, кто приезжал сюда по поручению монарха, но наши дела с ними не касаются никого из вас! Немедленно покиньте монастырь: святой Гульельмо посылает нам на защиту волка, своего заступника.

> Файнс опять улыбается. Этот волк ничего мне не сделает, ребята. Святой не натаскивал его перегрызать глотки верным христианам! Видит, что шар катится к окну. Быстро: Умвельт, Зауберер, – портьера!

> Умвельт и Зауберер без раздумий превращают подозрительную портьеру в марлю для процеживания морса. Когда заканчивается грохот и немного оседает пыль, видно: епископ Марконе держится за полку камина, ему плохо, но он молчит. Волк оторвал изрядный кусок плоти от Файнса и вцепился теперь в Зауберера. На сцене появился еще один человек – с виду лет тридцати пяти, одетый в цивильное. Этот новоприбывший поднимает шар, с интересом его оглядывая.

> Епископ наконец справляется с собой: Что вам здесь нужно? Разве мало событий потрясло этот монастырь за последние полчаса? Что вы здесь делаете… непонятно почему добавляет: монсеньор?

> Ратленд пускает шар катиться в угол. Прекрасно осознавая, что все оружие в помещении нацелено на него, епископу: Ваше преосвященство, мне не принадлежат титулы, носившиеся моими предками. Простого «синьор» вполне достаточно. Меня лишь интересуют произведения искусства. Жаль…

> Умвельт нажимает на спусковой крючок, но ствол автомата оплавился, поэтому оружие в его руках взрывается, и он летит на пол. Сводный отряд нацистов и торновцев оказывается почти выведенным из строя.

> Ратленд продолжает: Так вот. Жаль только, что столь многие из этих произведений пострадали во время визита этих господ. С сожалением вертит в руках осколок старинного кубка из непрозрачного венецианского стекла.

> Люди Муссолини вбегают и открывают пальбу по всему, что движется. Как минимум две пули попадают в волка, который обиженно взвывает и становится немного более прозрачным, в дальнейшем не принимая участия в действии. Файнс отползает в сторону, следя за Ратлендом.

> Бомбарди, громко: Эй, вы, быстренько руки вверх! Стрельба довершила разрушения: епископ зажимает раненую ногу, а правый рукав Ратленда окрасился кровью. На этом пальба приостанавливается: в комнате находится единственный человек, знающий, где реликвия.

> Ратленд опускается на колено возле епископа, загораживая его от людей с оружием. Тихо: Ваше преосвященство, здесь и сейчас может решиться, разразится ли новая война. Скажите мне, где покров. Обещаю: я воспользуюсь им, чтобы не допустить дальнейшего кровопролития.

> Епископ с ужасом смотрит на правую руку Ратленда, с которой капает кровь. Зачарованно: Копье при вас? Две такие реликвии под одной крышей…

> Ратленд, так же тихо: Понимаю. Поэтому и прошу вас…

> Епископ слабеет телом, но не духом. Теряя сознание: Мандилион спрятан. Я не могу сказать вам, Копьеносцу… я не верю вам. Уходите… Отключается.

> Ратленд поднимается; Файнсу и Бомбарди: Не стану мешать вам, господа. У вас, кажется, дела друг к другу. Направляется к двери во внутренние покои.

> Файнс дотягивается до своей книги и читает. Это на странном языке, похожем на смесь старого итальянского, валенсийского и среднеанглийского. Слушатели не узнают его, ибо это язык создания Ура. Негромко: Это должно подействовать на него, он ведь часть того мира. Что он чувствует? Это как если бы его разбирали по клеточкам, наверное.

> Ратленд замедляется, ощущая, что его кровь словно превращается в жидкий свинец. Останавливается в дверях, схватившись правой рукой за косяк, поворачивает голову к Файнсу. С тщательной небрежностью: Ваше счастье, мэтр, что вы располагаете лишь подделкой. Иначе мне пришлось бы уничтожить вас и перебить следом весь ваш обширный клуб охотничьих котят. Когда наиграетесь, пришлите эту безделицу мне, велю читать ее перед сном кухаркиным детям. Успешно справившись с этой тирадой, вытряхивает из правого рукава тонкое треугольное лезвие, проводит им по левому запястью, после чего клинок снова исчезает в его рукаве. Исчезает в коридоре и сам Ратленд.

> Файнс качает головой. Ай-яй-яй. Следовало бы ему меня убить. Мы, идейные люди, весьма опасны. С трудом поднимается и, держась за ногу, покалеченную волком, собирается двигаться следом за Ланцолом.

> Бомбарди наставляет на него пистолет: Это куда это ты направился? Никто отсюда не выйдет до выяснения обстоятельств!

> Файнс, негромко и вежливо: Вы что, больны? Какие обстоятельства вы собрались выяснять и с кем? Обводит рукой помещение, полное изувеченных людей, лежащих без сознания. Пропустите меня. Бомбарди обрушивается на пол: сзади его ударили по голове чем-то тяжелым. Файнс вздыхает. Похоже, теперь я наконец отсюда выйду. Видит, что за спиной Бомбарди стоит истекающий кровью, но дееспособный Алессандро Тиччине, не ожидавший, что столкнется с новым антагонистом. С сомнением: Или нет? Бьет Тиччине своей странной палкой и скрывается в коридоре. Хотя удар не очень сильный, Тиччине падает, словно сраженный рухнувшим дубом.

> Ратленд стоит перед Черной Мадонной, тщательно оглядывая образ. Сам себе: Ай да епископ, ай да… кхм, нет, Пушкин здесь не подойдет. Что же можно сделать? Аккуратно прикасается к доске, на которой написан образ. От золотого нимба его бьет молнией, и он отлетает, едва удержав равновесие. Хватаясь за последнюю надежду: Хорошо. А если изъять из этого уравнения копье? На время? Вытряхивает стилет, откладывает на подставку для Евангелия. Видно, что чувствует он себя при этом так, будто отложил в сторону собственную руку. Осторожно подбирается к Мадонне.

> Файнс подходит в Ратленду сзади, но остается на почтительном расстоянии. Повествовательно: В 1722 году при содействии Великого мастера Ньютона совету Торн удалось заполучить кое-какие материалы Создания Ланцолов. Этот текст… не звучит знакомо для вас? Продолжает читать тот же текст, что и прежде, но с бо́льшим напором. В конце коридора появляется Тиччине, готовый отомстить Файнсу за удар.

> Совместное действие чтения Файнса и прикосновения к Мадонне действует на Ратленда неожиданным образом: он разворачивается от Богоматери в обычно нехарактерной для него ярости, глаза его вспыхивают синим, и кровь, капавшая с его рук, как будто срывается с пальцев вперед, по направлению к преследователям. Алый вихрь сметает и Файнса с его книгой, и уже поднявшего было пистолет Тиччине, по пути обдирая стены и ломая церковную утварь. Когда книга Файнса падает и воцаряется тишина, из Ратленда как будто уходят все силы; он опускается возле алтаря на пол и сидит молча, глядя вниз. Затем неверной рукой достает из внутреннего кармана перетянутый резинкой скетчбук, аккуратно, стараясь не запачкать, раскрывает, смотрит на два женских лица, нарисованных в поезде. Слева видит Наденьку Холодову, справа Черную Мадонну, возле которой находится. Это одно и то же лицо, только голова Мадонны закрыта темным покровом. Поднимает голову к образу и видит, что покров на Мадонне цвета слоновой кости. Еле слышно: Даже она не хочет, чтобы я вмешивался. Почему? Дотягивается до своего клинка, прячет его в рукаве.

> Епископ выходит из алтаря, тяжело опираясь на какой-то обломок. Ратленду, печально: Что вы наделали? И зачем все это?

> Ратленд пытается встать, вскоре это ему удается. С упрямством: Я должен получить плащаницу. Если я соединю ее действие с копьем, новой войны не будет. С последней надеждой: Ваше преосвященство, попросите Ее отдать мне покров. Иначе… обводит взглядом разрушения: …все было зря.

> Епископ, со смирением, своей необъяснимостью способным вывести из себя даже оконную раму: Значит, все было зря. По-вашему. Я же уверен: все происходит, потому что на то есть Высшая воля; и если вы не получили плащаницу, существует причина. Чуть мягче: Думаю, вам лучше уйти.

> Ратленд снова поднимает глаза к лику Богоматери. Тихо: Я не понимаю. Епископу: В обители все будет восстановлено. Кроме людей, конечно. Идет к выходу. В дверях: Но я пойму. Уходит.

> Епископ опускается на колени перед Мадонной. Ему в руки медленными волнами опускается плащаница, обнажая черный покров Богоматери.

## 38. По Испанским ступеням

Все стало совершенно ясно под занавес 1924 года – вначале этого года умер Ленин, а в самом конце его выпустили на свободу уже знакомого нам певца германского величия; из назначенных пяти лет тюремного заключения он отсидел лишь восемь месяцев. До войны оставалось еще почти пятнадцать лет, но ее неизбежность была совершенно очевидна магистру. Он сказал себе, что «если бы был честным человеком, то застрелился бы». Но во-первых, он не был честным человеком, а во-вторых, застрелиться было просто, а снова отправиться в Ур – ибо теперь-то уж точно не оставалось другого выхода (и это было пострашнее, чем застрелиться) – сложно.

Не надо было выпускать молодого акварелиста из кабинета в Венской академии художеств. Все нужно было делать иначе. Надо было везде успевать и воевать не со сворой отвлекавших на себя его силы и мысли торновцев, висевших у него на руках и ногах, как борзые на волке, а с экономикой, политикой и правительствами еще упорнее, чем он это делал, продираясь через противодействие Гаттамелаты. Отказаться от дурацких ограничений, меньше рассчитывать на «невидимую руку» экономистов там, где существовала лишь одна невидимая рука – исторического кризиса. В противостоянии «Ратленд против истории» Ратленд проиграл. Поэтому ему оставалось только застрелиться метафорически – отправиться туда, где с ним уже произошло много интересных вещей, включая смерть.

Теперь, когда магистр точно уверился, что за вход в Ур так или иначе требуется заплатить кровью, он с беспокойством провел внутреннюю инвентаризацию. Он «был молодцом» все это время после своей огненной смерти в Камарге и до декабря 24-го: так и не завел ни друга, ни постоянной женщины, которые могли бы послужить Уру подобным залогом. Чья-то смерть как входной билет? «Перебьется», – думал Ратленд по-русски и самоуверенно считал, что теперь, наученный роковым приключением в Камарге, он и сам больше не попадет ни в какую ловушку. Управляющей реальности придется подчиниться. И если Гвидо Ланцол собирался, но не успел создать там центр, его сердце, чтобы взять выморочный мир под полный свой контроль, то Винсент Ратленд создал это сердце, чтобы его поразить и сделать что-то с этой войной. И он отправился в Рим – напоследок.

Магистр сидел на скамейке на Лунготевере (пешеходной дорожке, так и называемой – «вдоль Тибра») в тени старого платана и смотрел на реку. Ему иногда казалось, что он и сам отчасти был водным демоном, потому что реки, моря и океаны всегда манили и завораживали его. Если бы не это, если бы он не любил океан, а боялся его, не было бы никакого Рэтлскара, созданного им сердца Белой земли. Мысли о демоне были не праздными: Страттари в задумчивости бродил по речной глади, склонив буйную головушку, сегодня покрытую галеро – широкополой кардинальской шляпой почему-то с фазаньим пером за лентой на тулье. На остальном Страттари было большое количество различных видов драгоценного меха: он обычно мерз и старался закутаться в теплое. Ратленд покачал головой. Он делал вид, что привык к Страттари, но это было не так. Это в Уре было место разумным жукам и гигантским младенцам, лежавшим в колыбели посреди океана, но здешняя жизнь была нормальной. В нее не вписывались лишь двое – он сам и венецианский демон. Почему? Никто не знал.

Магистр докурил последнюю сигарету «на этом берегу», поднялся и… как передать это одним лишь многоточием? Обнаружил, что находится лицом к лицу с Машенькой Ордынцевой. Мадемуазель Мари стояла перед ним, как некогда, подняв голову, чтобы удобнее было смотреть ему в глаза, и от неожиданности совершенно очаровательно приоткрыв губы.

Машенька стала, безусловно, старше, чем в 1905 и 1916годах, но… Ратленд с удивлением понял, что она почти не стала старше, как и сам он. Он практически не менялся после тридцати–тридцати пяти лет, как будто достигнув какого-то идеального для себя физического состояния, вот и Машенька… Неужели Машенька достигла идеала тогда, в Москве? Или тогда, под Верденом?

– Mademoiselle Marie, – наконец произнес Ратленд с неожиданной для самого себя торжественностью, понимая: нельзя было рассчитывать, что ему удастся с ней не встретиться. Хотя бы потому, что он увидел ее тогда под Верденом в зеркале в костюме медсестры и дал зарок ее найти. А нашла-то его она, да не просто нашла. Это потом он дал себе зарок больше ее не искать, и вот…

– Maître Rutland, – прошептала в ответ Машенька, как будто признав, что называние человека по имени вполне успешно заменяет приветствие.

Магистру очень захотелось демонстративно посмотреть на реку и проверить, находится ли там Страттари, краснеет ли на реке его несуразная кардинальская шляпа, и какое выражение лица преобладает сейчас под ее широкими полями. Но делать этого было нельзя: чем черт не шутит – Машенька могла проследить взгляд и увидеть эту картину. Да и Страттари был бы слишком доволен своей проделкой, потому что хотя наглый демон еще и не был на посылках у Ратленда во время его революционного «московского периода», он, кажется, знал о магистре все. То, что сейчас ноги привели мадемуазель Мари именно к этой скамейке над Тибром, было его рук делом.

– Вы так и не поехали к родителям… в Саратов, – констатировал Ратленд, ненавидя себя и все-таки не в силах удержаться. Воспоминание о встрече с Машенькой под Верденом вырезало из его памяти, словно ножом. Вот именно. Он не помнил Вердена. – Правильно сделали.

– Да, – подтвердила Машенька, улыбаясь, – вы даже не можете представить, насколько правильно. Большевики устроили охоту на наших оркестрантов… Ваших оркестрантов. Но, насколько мне известно, все музыканты уцелели и хорошо… неплохо устроились в Европе. Один только Кузьма – помните, тот, что ловил поклонников, которые прыгали в яму с букетами? – так вот, Кузьма куда-то пропал. Не хотел бросать театр, защищал его как… как барс. Ну, – наклонила голову Мария, – как медведь. Раскидал кучу народу и ушел в леса. В партизаны.

– «Кучу народу», – повторил Ратленд, будто пробуя забытый язык на вкус. – Спасибо за рассказ, мадемуазель Мари. Я очень рад за наших коллег.

Осенью в Риме тепло, что бы ни говорил вам Страттари; собственно, в Риме, любимом городе демонов, тепло даже и в январе, но все-таки налетевший ветер был прохладным. Мария поежилась, запахнула легкий плащик, вздохнула, секунду подумав, взяла Ратленда под руку и вымолвила с неожиданной смелостью (правда, на всякий случай глядя на Тибр, но не видя там Страттари – он ушел по делам):

– Послушайте, маэстро, давайте вы уже научитесь, наконец, подавать руку даме, не только когда вокруг холодная декабрьская ночь, стреляют и ей угрожает смертельная опасность.

– Давайте без «давайте»? – Ратленд просто на крейсерской скорости входил назад в полузабытый язык и сейчас вдруг заподозрил, что вошел слишком далеко. Чем входить, нырять в эту… материнскую речь, не лучше ли срочно отправить Марию куда-нибудь подальше отсюда, немедленно, прямо сейчас?

…Они уже сидели за круглым чугунным столиком с шаткими ножками в стиле ар-деко возле кафе «Трастевере», и мадемуазель лакомилась клубникой со сливками. Она периодически прерывалась на рассказ о войне и революции, и опять о войне, о госпитале, о своей жизни в Париже, о работе с Дягилевым и об уроках музыки, всегда почему-то нужных детям во всех странах мира. Рассказывала Мария так, что события выглядели непрерывной цепью увлекательных приключений – благословенное юношеское ощущение собственной бессмертности, слава богу, так и не оставило ее.

– А вы что ж, всё как прежде? – вдруг прервала она себя, устремив на своего бывшего дирижера такой прямой и бескомпромиссный взгляд, что Ратленд еле удержался, чтобы не отпрянуть. Он очень отвык от русских.

– Что «как прежде»? – переспросил он опасливо. – Если вы о музыке, то я бросил ее так же, как и вы («как и вас», – исправила за него фразу Мария). – Иначе вы бы обо мне слышали, – все-таки не удержался он.

Мария рассмеялась, пробормотав: «Ну, конечно, как я могла забыть…», а потом вдруг обиделась.

– Я не бросала музыку, – заявила она. – У меня есть…

– …фортепиано, – закончил Ратленд, успевший взять ее руку и повернуть ладонью вверх. – Какое счастье, что вы отказались от арфы. Мало того, что вы так и не научились на ней как следует играть, да еще и щеголяли всю дорогу этими ужасными профессиональными загрубелостями на пальцах.

Он отпустил ее руку.

– Да… – протянула Машенька, потупив взор, и потянулась освобожденной рукой к его левой скуле, но бывший маэстро снова перехватил ее.

– Нет, – сказал он. – Нет, милая Машенька, на мне уже давно нет никаких порезов, и кровь по мне не течет.

– Это вам так только кажется, – прошептала мадемуазель Мари, снова опуская взгляд в вазочку с клубникой. – Есть вещи, которых не видит никто, кроме меня. Даже вы.

Ратленд вернул ее руку назад во второй раз, никак не комментируя это заявление. Неловкая пауза попыталась воцариться, но потерпела фиаско.

– Так я имела в виду – вы все так же питаетесь только кофе и бессонными ночами? – вернулась Машенька к своему неверно понятому вопросу (перед Ратлендом стояла чашка кофе).

– Машенька, Машенька, дорогая моя мадемуазель Мари, ну что за беда такая у русских женщин, почему вам всегда надо о ком-нибудь заботиться? Право, обо мне заботиться не надо, и сейчас еще больше… не надо, чем тогда. Я совсем забыл русский язык.

– Не только русских женщин, – пробормотала ничуть не обескураженная Машенька, берясь за горячий шоколад. – И надо, маэстро, еще как надо. А то ваша Трубная площадь так и ходит вокруг вас, как тень вокруг солнечных часов.

– Солнечные часы, в отличие от меня, стоят на месте, Машенька, – возразил Винсент с каким-то сюрреалистическим чувством – подобные разговоры в подобном антураже были в его жизни раньше совершенно немыслимы. – Ваше эффектное сравнение хромает.

Машенька пила шоколад, стараясь по ошибке не взглянуть в сторону его прислоненной к спинке стула трости с таинственным серебряным зверем вместо рукояти. Он никогда не хромал, но она прекрасно помнила про его простреленное запястье и откуда-то знала о раненой ноге, и как бы умело они ни избегали в разговоре случая в маковом поле, прекрасно помнила, в каком состоянии обнаружила его на водительском сиденье машины, съехавшей с Дороги жизни. Ну, что ж…

Ратленд отдал купюру подскочившему трастеверскому юноше в длинном переднике и с несколько подчеркнутой предупредительностью помог мадемуазель Мари подняться, подал руку. Они немного прошли вдоль Тибра.

– Машенька, – нарушил элегическое молчание бывший дирижер, – я был очень рад вас видеть. Позвольте, я посажу вас в такси, и вы поедете в отель. У меня, к сожалению, остались еще кое-какие дела.

– Нет, – сказала Мария.

Ратленд вздохнул и повел ее к ближайшей улице, откуда доносился шелест шин. Не тут-то было: Мария заступила ему дорогу.

– Смотрите, – сказала она. – Смотрите мне в глаза и видьте то, что вы там можете увидеть. Я хочу, чтобы вы знали то, что должны знать.

– Машенька, дорогая, не будем снова…

– Маэстро Ратленд, это не «снова». Это все совсем другое. Ну, видите?

– Я вижу… – чуть нахмурился Винсент, вглядевшись, – мальчика лет десяти. Это ваш ребенок?

– Да. Это мой ребенок.

– Кто же счастливый отец? – подумав, спросил Ратленд.

– Я вам не скажу, – в тон ему ответила Мария.

– Ну, как же не скажете? – инерция диалога пронесла этот обмен репликами еще на какое-то расстояние. – Дирижер обязан знать о своих музыкантах всё. Даже то, от кого они рожают детей, – вы ведь сами показали мне сына.

– Вы не знаете его. Этот человек умер. Сын носит мою фамилию.

– И вы ничего мне об этом не рассказали. Сколько же в точности ему лет?

Мария начала говорить и осеклась. Нет. Достаточно того, что он знает – в принципе. Неважно, когда он родился. Пусть будет десять. Мужчины ничего не понимают в детях, какая им разница.

– Не уходите пока, пожалуйста, – попросила она тихо и пошла дальше. – Я счастливая мать, у меня здоровый, умный и красивый сын, и мне хотелось им похвастаться. Но речь даже не об этом.

Она смотрела на его острый профиль, обрамленный черными волосами, прорезанными частыми белыми нитями, и думала, как он мало изменился. Она не удивлялась тому, что он ни слова не рассказал о том, чем занимался все эти годы, только открестился от музыки. Мадемуазель Мари ни минуты не сомневалась: бывший музыкант Винсент Ратленд свернул за это время некоторое количество гор и собирался отправить вслед за ними еще пару нагорий. Какие? О, у нее были догадки.

– …Тогда в декабре на Трубной я думала, что вы погибли.

– О, право же, – поморщился Ратленд. – Такие негодяи, как я, не погибают, вам это прекрасно известно.

– Да, действительно, – она выдохнула. – Это ведь вы погубили эту несчастную женщину… Эту Гертруду, актрису и шпионку. Я не стану разубеждать вас в том, что вы негодяй.

– С чего вы взяли? – искренне изумился Ратленд. – Как и многие ценители восточного танца и поклонники самоотверженной работы некогда прекрасной голландки в тылу врага – то одного, то другого, – я был потрясен расстрелом этой героической женщины.

– Я тогда работала на французов, оказалась в круге людей, занимавшихся ее делом, и она умолила меня спрятать несколько писем.

Ратленд молчал.

– Она была в отчаянии.

– Это неудивительно. Трудно не впасть в отчаяние, когда тебя собираются расстрелять…

– Прекратите!

Как он мог?!

– Ее навели на вас… вас почему-то почти никто тогда не мог обнаружить, как будто не видели. Но кто-то ее направил, и она…

– А, припоминаю. Она с большим упорством предлагала станцевать для меня что-то очень яванское и крайне приватно. Как приличному человеку мне пришлось уступить.

– И вместо того чтобы она вызнала у вас то, что ей было поручено, все о ней узнали вы.

– Увы. Так порой случается.

– И это ее погубило.

Ратленд пожал плечами:

– Я никому ничего не говорил о ее двойной сущности: негодяйствовать ради самого акта негодяйства всегда казалось мне скучным и пошлым. Более того, милая Машенька, как крикнула сама Гертруда палачам во время расстрела: «Шлюха – да, предательница – никогда!» Она такая же шпионка, как я… как это… Еруслан Лазаревич, русский богатырь, иранского, заметьте, происхождения. И потом, что вы Гертруде, что вам Гертруда?

Мадемуазель Мари молчала. Иногда она его ненавидела.

– Я не сдавал Гертруду союзникам, – помедлив, добавил Ратленд. – Можете не верить этому сколько угодно. Если б я счел необходимым, я бы ее сам убил, да так, что она бы только охнула от удовольствия.

Мари молчала, стоически преодолевая дрожь (у нее была хорошая память).

– Ну, хорошо, чего вы от меня хотите? – он немного раздражился и ее молчанием, и тем, что сам, по-видимому, никак не мог счесть тему в достаточной степени закрытой. – Хотите, поклянусь на «Paradise Lost», что Гертруда Зелле была расстреляна не из-за меня? Никакой двойной шпионки не было, потому что Гертруда Зелле, она же Мата Хари, была лишь запутавшейся женщиной, жаждавшей внимания к своей особе.

– Я читала ее письма, – повторила Машенька. – Она писала их сама себе. Она… специально попалась, потому что устала. А после того как «станцевала» вам, уже больше не могла жить с этой усталостью.

– Что ж, – заметил Ратленд, безуспешно оглядывавший, как назло, совершенно опустевшую улицу в поисках чего-нибудь похожего на такси, – давно известно, что гильотина – лучшее средство от головной боли…

Машенька почти влепила ему пощечину. Он поймал ее руку и, снова положив к себе на локоть, провел ее еще несколько шагов.

– …а расстрел – от сердечной, – методически довел он до завершения ужасную и не очень смешную шутку. – Дорогая мадемуазель Мари, неужели судьба свела нас вместе спустя столь многие годы, чтобы мы снова ссорились? Все было так хорошо. Кофе, клубника, Трастевере, прогулка и ваш милый сын. Почему между нами вдруг пробежала какая-то драная голландская кошка?

– Знаете… Винсент, – вдруг назвала своего бывшего дирижера по имени Мария. Она говорила теперь каким-то сдавленно-холодным голосом. – Да. Винсент. Война меня очень изменила. Великая война. Теперь я могу сознаться, что все эти годы было у меня большое желание: видеть вас тогда там, на Трубной. До самого конца. Видеть в каком-то пограничном состоянии – на грани смерти, истекающим кровью. Мы встретились, и я поняла, что это… были просто странные мечты, сформированные войной, медицинской службой. Но когда вы ведете себя так, как сейчас, я понимаю: дело не в войне и не во мне. Дело в вас. Мне понятно, почему многие хотят вас убить. Вам наплевать на себя и наплевать на всех. И хотя мужчинам свойственно думать, будто женщины любят вот так мотыльками лететь на безразличное обжигающее пламя, мы делаем это не потому, что мы такие дуры, а потому что в глубине души надеемся, что именно нам удастся это пламя обуздать, чтобы оно обогревало, а не бушевало по коврам и гардинам бессмысленной смертью. Но вы так говорите об этом, будто… это все только игра и шутка, всегда игра и шутка, ничего, кроме игры и шутки, и мне теперь кажется, будто внутри у вас вовсе ничего нет. Не понимаю, почему вы до сих пор не удалились на необитаемый остров посреди океана: я бы вам настоятельно рекомендовала это сделать.

К концу этой шокирующей тирады они дошли до Пьяцца ди Спанья и ненадолго разделились, обходя и разглядывая берниниевский фонтан Старой лодки. Уже совсем стемнело, и на площади зажглись фонари. Бывший дирижер перевел взгляд на бесконечные Испанские ступени.

– Увы, не могу позволить себе лежать с кокосом на пальмовом берегу, пока еще так многое не сделано, – ответил наконец Ратленд и, проигнорировав остальные признания Марии, продолжил непоследовательно: – Интересно, почему Scalinata считают самой длинной лестницей в Европе, если испанских ступеней всего сто тридцать восемь, а в Воронцовской лестнице в Одессе их двести? Однако, так или иначе, мне туда, – он указал наверх. – Давайте я все-таки посажу вас в такси – у меня еще целых десять минут.

– Не надо, – отказалась Мария. – Вы ведь уже договорились с водителем, когда я смотрела на фонтан-Баркаччу. Вы забыли, что я все замечаю? Меня отвезут в отель, как только я подойду к вон тому автомобилю. Идите спокойно, со мной все будет хорошо.

Ратленд кивнул и снова взял руку Марии, уже упрятанную в перчатку. Совсем чуть-чуть подумал и легко коснулся губами ее лба.

– Это пастырский поцелуй, – пояснил он и вложил ей в руку сияющий кусок погибшей гиптской принцессы. – Это вам на домашнее хозяйство; Страттари объяснит. Ведите себя хорошо: бог знает, когда еще доведется свидеться. Берегите сына.

Мария сжала пальцы, не глядя на то, что ей дали, прикрыла глаза в знак согласия и, сделав над собой усилие, отошла назад на шаг. И еще на шаг. Махнула рукой и сказала совсем без голоса:

– Прощайте, маэстро Ратленд.

Он наклонил голову, развернулся и пошел вверх по ступеням. Мария смотрела, как он поднимается, на его спину и на то, как Испанские ступени омывал свет фонарей. Вэтот момент ей показалось, что не может быть ничего красивее этого высокого темного мужского силуэта, фигуры в черном пальто с прямыми плечами и поднятым против ночной прохлады воротником, на залитых медовым светом ступенях, выхваченных из тьмы. Он и сам был осколком тьмы в этом, пусть искусственном, свете.

«Я хочу, чтобы он обернулся, – подумала Машенька. – Ну хоть это желание, маленькое, можно мне исполнить? Но нет, такие люди не оборачиваются… – немедленно возразила она себе и сама же переспросила: – Такие люди? Это Винсент Ратленд не оборачивается».

Винсент Ратленд остановился на сто одиннадцатой ступени и обернулся; исполнилось маленькое Машенькино желание. Дирижер нашел взглядом так и не двинувшуюся с места Марию, посмотрел на нее, потом отвел глаза, как бы собираясь уходить, но вместо этого улыбнулся, опустил воротник и, вновь найдя ее взглядом, неожиданно помахал ей рукой.

То, что он обернулся, было хорошо, потому что в него выстрелили спереди, а не сзади, и, увидев стрелявших, пускай слишком поздно, он смог что-то сделать с ними. Что именно, Мария не успела понять, но их стало гораздо меньше… и все равно слишком много: прежде чем рухнуть на камни, последний нападавший развернулся к застывшей в ужасе женщине, зажавшей обеими руками рот, и выстрелил в нее.

Винсент Ратленд падал по Испанским ступеням к Пьяцца ди Спанья, напоминавшей городу Риму об испанцах-Борджа, текла кровь, и Машенька, опускаясь на камни Вечного города вслед за своим бывшим дирижером, думала: «Как это прекрасно. Я хотела это увидеть и увидела. Только теперь я умерла вместе с ним». И так исполнилось ее большое желание.

Теперь на Пьяцца ди Спанья не осталось ни одного живого человека. Только равнодушная вода в «Старой лодке» журчала как ни в чем не бывало, и что-то красное и тягучее, стекая с Испанских ступеней, где упал Ратленд, коснулось напоследок руки бывшей русской арфистки.

Тогда раздосадованная ночь опустилась на Рим, заправила день за пояс заката, упрятала людей в дома, как надоевшие игрушки в старый сундук, и наказала им спать мертвым сном. Страттари, объятый ужасом от смерти своего сюзерена, влился в жилы города, который так и не стал ему родным, и повел свою воду войной. Вот уже человека нет на ступенях, он лежит в лодке, и лодка эта, как ее деревянная предшественница триста лет назад[183], тронулась с места: фонтан обратился в ручей и понес мраморный кораблик к Тибру; и все исчезло: непонятные люди с оружием, странный шар с вплетенной в него светящейся и наконец-то сыто побагровевшей буквой «L», совет Thorn, «Медовые кошки»… и мадемуазель Мари, милая Машенька Ордынцева, исчезла, как не было ее.

Все дальше и дальше несет торжественно-печальный дух воды старую мраморную лодку, которую держит в руках, и почерневший Рим расступается по обе стороны от него траурными холмами и склоняет голову. Человека в этой лодке видно лишь едва: он лежит на дне, голова его откинута на бортик скульптурной посудины, а отсутствующий взгляд устремлен в черное небо.

Вскоре кровь перестала течь из его груди: вода вымыла ее почти всю. Осталось только нечто похожее на алую розу слева, там, где людям положено сердце. «Вот, значит, почему там все время так болело, – думало что-то, что оставалось в убитом человеке, – вот почему был этот «орден». Потому что он теперь у меня есть. А я-то не понимал… я-то сомневался, все думал, что же не так… а там нет связи… нарушены все связи…»

Тут кто-то всадил ему в грудь – справа, между ребрами – что-то страшно острое.

Он сразу пришел в себя, но не смог понять, что происходит. Это опять было Древо основания и кошмар, который, казалось, уже кончился, но потом выяснилось, что он все-таки не привязан, и человек, проткнувший ему бок его же клинком, очень похож на него. Вернее, услужливо подсказало сознание, обрадованное тем, что живо, и склонное пренебрегать любыми страданиями плоти, лишь бы быть, – это ты на него похож, Винсент Ратленд, потому что это твой отец.

– Зачем? – пробормотал неживой Ратленд, отчетливо ощущая во рту вкус крови. – Меня ведь уже убили, зачем это?..

Гвидо поднял клинок острием вверх и принялся рассматривать его с каким-то вививисекторским интересом. Пока он читал на серебряном лезвии непонятные истории, Винсент поспешил разглядеть и его, и место, где они находились.

Место, вопреки ожиданию, не производило впечатления потустороннего. Это были немного избыточные в своей роскоши средневековые апартаменты, где преобладал бархат цвета бордо, позолота и такая концентрация произведений искусства на единицу площади, что у Винсента заломило в висках. Впрочем, и этому он обрадовался: раз заломило, значит, было чему болеть. Это… был Ватикан?

– Да, – опустил копье Гвидо Ланцол, – вода принесла тебя в Ватикан. Ты ведь бывал в апартаментах Борджа, я видел тебя.

– А я не мог увидеть вас? – спросил Винсент насколько мог твердым голосом и как-то встал. «Господи, – подумал он, – Боже милостивый. Сделай, пожалуйста, так, чтобы я не чувствовал себя, как подушка для булавок».

– «Вас», – повторил Гвидо ровно и отдал сыну клинок. – Конечно нет. Пока не умер там, в жизни.

– Значит, теперь я все-таки совсем умер, – констатировал Винсент и подумал, что было бы в таком случае очень здорово, если бы наконец перестало все болеть и на нем не было крови. Вот ведь на Гвидо не было никаких следов насильственной кончины… Чтобы отвлечься, он перевел взгляд на фреску, которую приписал бы, пожалуй, Рафаэлю, если б не знал, что тот не украшал апартаментов Борджа. На фреске была изображена то ли половина лодки, то ли нос корабля – понять, что именно, не представлялось возможным: зритель как будто стоял за спиной человека, укутанного в черный плащ, а судно направлялось к берегу, погруженному в туман. Сюжет был нетипичный, и поэтому над изображением вилась услужливая надпись «La quarta sponda»[184].

– Теперь ты настоящий mago, – отвечал Гвидо с некоторой радостью, и Винсент с непонятным удовлетворением увидел в нем свои собственные отсутствующие социальные навыки – Гвидо говорил то, что хотел сказать, тогда, когда хотел это сказать, минимально соотносясь с тем, что чаял услышать собеседник. – Я и не надеялся, что мне удастся тебя инициировать.

– Ну да, конечно, – пробормотал Винсент и только тут понял, что можно не держаться за проткнутый бок, потому что кровь из него вытекла вся, а болеть он будет все равно… всю смерть, – мы не могли носить копье просто так, не расплачиваясь постоянно за него… и отцы, и сыновья. Какое счастье, что у меня никогда не было и уже не будет сына, – он немного подумал и добавил: – А если и есть где-нибудь… никто уже не передаст ему ни копье, ни способности: на мне Ланцолы кончились.

– Да, – согласился Гвидо печально, а Винсент все не мог отвести от него взгляда.

Только сейчас он понял, что всю жизнь искал этого человека не только потому, что должен был знать, кем он был, почему отсутствовал в его жизни, а искал, потому что Гвидо… был прекрасен. Винсент, привыкший по роду деятельности постоянно соотноситься с высокими образцами, никогда еще не видел мужчины, которого настолько хотелось бы поставить перед целой академией художников и скульпторов, чтобы они разобрали его на серию портретов и статуй. «Хорошо, что ему не удалось дожить до старости», – подумал Ратленд и ужаснулся, поняв, что Гвидо Ланцол не стал бы хуже с возрастом. Дело было не только в том, что Ланцолы всегда брали себе самых красивых женщин, и те рожали им красивых детей, и даже не в вековом семейном знании и способностях к воздействию на мир, добавлявшим одухотворенности лицу и ленивой грации телу. В случае с Гвидо это сочетание черт и качеств, которое Винсент безуспешно пытался разъять на составляющие, как будто освещалось изнутри обретенной им человечностью. «Первый Ангел, самый любимый ангел», – подумал он, вспоминая странную отметку на полях отцовского экземпляра «Утерянного рая».

– Ты хочешь что-нибудь спросить? – поинтересовался Гвидо, который все это время изучал Винсента с той же пристальностью, что сын изучал его.

– Нет, – отвечал его сын, хотевший спросить все, но в ответ на подобный вопрос способный сказать только «нет».

– Ты не хочешь узнать у меня, где твоя мать?

– Нет, – ответил Винсент еще более твердо, решив, что будет произносить теперь вслух только те слова, без которых ведение разговора совсем невозможно.

– И ты не хочешь узнать, что будет дальше? – спросил Гвидо, взгляд которого входил в сына с не меньшей эффективностью, чем серебряный треугольный клинок, их копье. То ли разочарование, то ли удовлетворение слышалось в его голосе – разобрать было невозможно.

– Нет, – сказал Винсент уже совершенно безмятежно. – Благодарю, я разберусь.

– Как всегда… – пробормотал Гвидо, как будто завершив какой-то предписанный ритуал. – Что ж, проходи, – заключил он, опустил голову, отдал сыну копье и двинулся прочь.

Он уходил по дворцовой анфиладе куда-то в бесконечную даль, и Винсент понимал, что другого случая не будет. Что единственный отпущенный им разговор друг с другом был истрачен на посвящение в Копьеносцы. Что Гвидо, наверное, мог бы и, может быть, даже и хотел бы сказать другое и о другом. Может быть, он хотел не ударить своего мертвого сына клинком, пусть самым важным в истории, а просто прикоснуться к его руке. Может быть, он хотел сказать, что рад его видеть. Или наоборот, что последнему Ланцолу не надо методически уничтожать мир, созданный его предками. Уже никогда теперь нельзя было узнать, чего хотел или не хотел Гвидо, а Винсент наконец понял, что остался совсем один – только теперь, когда отец, бывший с ним на протяжении нескольких фраз, ушел.

– Как всегда, – повторил он последние слова отца и с некоторой растерянностью оглянулся. Вокруг не было ничего. Тогда он опустился на землю, сложил руки на груди и закрыл глаза.

## Благодарности

Авторы хотели бы выразить благодарность всем бойцам видимого и невидимого фронтов, верящим в бумажные книги и превращающим цифровые рукописи в поистине драгоценный материальный объект.

Наша неизменная признательность Сергею Чередову и литературному агентству Nova Littera, редакторам Вячеславу Бакулину, Евгении Лариной и Яне Плигиной, незаурядным художникам и терпеливым корректорам Издательства «АСТ», воплотившим книгу в жизнь.

Спасибо нашему «внутреннему кругу» болельщиков и вдохновителей – художникам Татьяне Мальцевой, Светлане Стретович, вебмастеру и аниматору Марианне Суздалевой и автору дизайн-концепций Светлане Катрач. Спасибо Марии Федотовой за придирчивую редактору и веру в успех. Всегдашняя благодарность Надежде Холодовой за помощь с примечаниями и за то, что не испугалась совпасть с одной из героинь книги именем и фамилией. Екатерина Галкина, Татьяна Гейхман, Любовь Ройтман и Леон Розенблюм были с нами на протяжении всех долгих лет подготовки рукописи – спасибо вам. Эту книгу ждут Елена Харламова, Ольга Куприна, Светлана Воронова, Юлия Прохорова, Салтанат Сулейманова и еще целый ряд людей, терпеливо поддерживавших нас на ненадежных интернетных полях. Наталья Ефремова, Наталья Возианова-Иванова, Дмитрий Иванов, Петр Налич и Джанлуиджи Майорино подарили нам свои голоса, образы, время, талант и поддержку.

Мы благодарны всем людям, поделившимся с нами своими мыслями, словами, идеями и историями: авторы бережно использовали их и отныне считают своими. Но более всего авторы благодарны друг другу за знакомство с Магистром.

# Примечания

1

– Музыкант.

– Который?

– Тот (исп.).

2

Авиньонское пленение пап (1309–1378) – период сотрудничества семи французских (окситанских) пап с сильными французскими королями, мало напоминавший «плен»: в Риме в то время бушевали поистине шекспировские страсти, а Папское государство и вовсе распалось.

3

Схизма 1054 год не была в истории христианской церкви первой, но стала Великой, расколов конфессию на римско-католическую (Ватикан) и православную (Константинополь). После того как в 1517 году папа Лев Х (Джованни Медичи) опубликовал буллу об отпущении грехов и продаже индульгенций для «Оказания содействия построению храма св. Петра и спасения душ христианского мира», Мартин Лютер сочиняет свои знаменитые 95тезисов с критикой церкви («Диспут доктора Мартина Лютера, касающийся покаяния и индульгенций»). В октябре 1517 года он прибивает их гвоздями к двери Замковой церкви в Виттенберге, запуская тем самым еще один церковный раскол – теперь уже на католицизм и протестантизм.

4

Манок, дудка (ит.).

5

Итальянские, или Ренессансные войны – серия военных конфликтов итальянских городов-государств друг с другом, с Папской областью, с большинством крупных европейских держав и Оттоманской империей. Велись с 1494 по 1559 год.

6

«Песни Бойерна» (лат.) – средневековый сборник 254 монашеских песен, в 1836 году прославленный кантатой Карла Орфа.

7

Представители благородного флорентийского рода Пацци (Pazzi), отличившиеся еще в первом крестовом походе, в 1478 году стали участниками заговора, направленного на устранение от власти во Флоренции своих давнишних соперников Медичи. За Пацци стояли родственники папы Сикста VI (Франческо делла Ровере) банкиры Сальвиати. В результате покушения Джулиано Медичи погиб, а Лоренцо был ранен.

8

Джулиано Медичи (Guiliano Medici; 1453–1478) – любимый младший брат фактического правителя ренессансной Флоренции Лоренцо Великолепного (1449–1492), хорошо известный по портретам кисти Сандро Боттичелли.

9

Екатерина Медичи (Catherine Medici; 1519–1589) – французская королева, супруга Генриха II, стоявшая за печально известной Варфоломеевской ночью (1572), когда в Париже было вырезано более пяти тысяч гугенотов.

10

Мария Медичи (Marie Medici; 1575–1642) – супруга французского короля Генриха IV, отказавшегося от протестантизма ради «мессы» и Парижа; мать слабовольного Людовика XIII.

11

После покушения 1478 года Лоренцо Медичи устроил во Флоренции настоящую резню. Картины расправы над врагами семейства запечатлели Боттичелли и Леонардо да Винчи.

12

Франциск Борджа (Francis Borgia; 1510–1572), внук папы Александра VI Борджа и сын Жуана Борджа, герцога Гандии, генерал ордена иезуитов (1565), причисленный к лику святых.

13

Джованни Медичи (Giovanni Medici; 1475–1521) – будущий папа Лев Х (1513–1521), второй сын Лоренцо Медичи Великолепного.

14

Историки объясняют восхищение Макиавелли политическим цинизмом Борджа тем, что в описываемые времена методы семьи выглядели для современников естественнее, чем для нас, а римские испанцы просто преуспели в них лучше всех. Подала убедительно написанная книга и дурной пример, вызвавший к жизни многие государственные преступления двадцатого века. А вот историки искусства уверяют: некоторые изображения Христа, произведенные во времена Чезаре, не дожившего до возраста Сына Божия двух лет, писались с прекрасного лицом и телом папского сына, повлиявшего тем самым на иконографию Спасителя раз и навсегда.

15

В 1500 году венецианский дож Агостино Барбариго умер, и на его место заступил дож Леонардо Лоредано. В 1938 году итальянцы отправили под воду субмарину, названную именем Агостино – «Barbarigo». Через пять лет она, как сказал бы второй (и четвертый) российский президент, «утонула».

16

Герцогство Валантинуа (Valentinois) в 1498 году было создано Людовиком XII французским именно для Чезаре Борджа. Владение с центром в Валансе находится на юге Франции, в исторической Окситании, и с родной для семейства Борджа испанской Валенсией связано лишь созвучием.

17

«Я маг» (итал.).

18

Вдовствующая императрица Цы Си (1835–1908) – жена императора Сяньфэна, мать императора Тунчжи и тетка императора Гуансюя маньчжурской династии Цин в Китае, негласно контролировавшая политику империи в течение почти полувека начиная с 1861 года. Через три года после ее смерти двух с лишним тысячелетняя империя в Китае пала.

19

«…и два ляна серебра на полотно для сорочек. Юани используют уже одиннадцать лет, но никто не берет у нас ни юани, ни фыни, все хотят серебряные лодочки. Смотрю на своих детей, и сердце мое обливается кровью. Все равны перед Создателем, и уж насколько несчастнее нищие китайские дети, но эти – не могу отогнать мысли, что моим детям особенно трудно. Наши воспитанники попали из ада в ад. Нечего делать ни им, ни нам в этой чужой стране, не понимающей, что она уже давно не пуп земли, а кусок, который европейцы, капая слюной, то так, то эдак подносят ко рту, не зная, как поудобнее откусить. Дети – сдача с политики, летящие от пирога крошки. Разве этот приют, пусть достаточно теплый зимой, относительно прохладный летом, почти защищенный от песчаных бурь с Лессового плато, каменный и не способный взрастить ни нормальную зелень в саду, ни их, этих детей, – не Ад? Они отгорожены от опасностей желтыми стенами, здесь нет ни голода, ни бытовой жестокости. Лишь изоляция. Почему же ад, Агнес? Или ты судишь по Винсенту?» (англ.)

20

Changeling – по английским поверьям – ребенок, оставленный эльфами взамен похищенного, «подменыш» (англ.).

21

«Господь мой, тебя вижу!» (лат.)

22

Граф Артур Павлович Кассини (Cassini; 1835–1919), в 1891–1897 годах – посланник России в Китае. Наследник древнего итальянского рода, внук Виктора Ивановича (Витторио-Мария-Джоакино) Кассини, приглашенного на российскую службу еще Григорием Потемкиным-Таврическим.

23

Сэр Клод Максвелл Мак’Доналд (Claude Maxwell Mac’Donald; 1852– 1915) – британский посланник в Китае (1896–1900), сыгравший значительную роль в приобретении Британией Гонконга.

24

Восстание ихэтуаней, или Боксерское восстание – антизападное народное движение в Китае, негласно поддерживавшееся маньчжурским двором и самой императрицей Цы Си. В 1900 году боксеры в течение нескольких месяцев осаждали квартал, где располагались представительства западных держав.

25

Император Гуансюй (1871–1908) – племянник Цы Си, посаженный ею на трон в обход порядка престолонаследования. С 1898 года находился под домашним арестом в результате дворцового переворота, организованного Цы Си для прекращения инициированного Гуансюем курса на прозападные реформы.

26

Спущенный на воду в 1894 году броненосец «Сисой Великий» (названный именно так, в отличие от трех своих предшественников – линейных кораблей с названием «Сысой Великий») погиб в Цусимском сражении в 1905 году.

27

Ли Хунчжан (1823–1901) – одна из ключевых политических фигур конца XIX века в маньчжурском Китае, отец политики «Самоусиления», военачальник, усмиритель Тайпинского восстания и крупнейший игрок при дворе.

28

Нанкинское соглашение 1842 года знаменовало конец Первой Опиумной войны (1839–1842) Британии с Цинской империей, в результате которой англичане получили массу торговых привилегий и открыли для своей торговли ряд китайских портов.

29

Тайпинское восстание (1850–1864) – гражданская война в Цинском Китае, один из кровопролитнейших военных конфликтов в мировой истории. Под руководством китайского христианина Хун Сюйцюаня, считавшего себя братом Иисуса Христа, восставшие создали собственное Небесное государство со столицей в Нанкине.

30

Потеряйся, Буржуа (англ.).

31

Вариации на тему «мальчик-крыса». В конечном счете Антонио останавливается на «крысе со шрамом» (англ.).

32

Генерал-майор сэр Альфред Гезэли (Alfred Gaselee; 1844–1918) – глава британских сил в рамках Альянса восьми держав, во время Боксерского восстания первым подоспевший на помощь осажденному дипломатическому кварталу в Пекине.

33

Генерал Чжэн Хэ (1371–1433) – китайский Колумб, совершивший семь крупномасштабных морских экспедиций во времена китайской династии Мин. Грандиозные корабли-сокровищницы дипломатического флота Чжэн Хэ достигли даже восточного побережья Африки.

34

«Сон в красном тереме» (Цао Сюэцинь, XVIII век) и «Речные заводи» (Ши Найань, XV век) – известнейшие китайские романы, входящие в четверку классических.

35

По некоторым эзотерическим сведениям, Священный Грааль, чаша, из которой Спаситель пил во время Тайной вечери или чаша, в которую святой Иосиф Аримафейский собрал кровь Христа во время распятия, была сделана из изумруда.

36

На самом деле, кунг-фу отнюдь не переводится как «искусство пустой руки», и не всегда эта рука в китайском единоборстве бывает пуста. Но речь действительно идет о китайских практиках, плавно превращающих искусство правильно дышать в искусство больно защищаться.

37

Криптомерия – вечнозеленое дерево, произрастающее в Китае и Японии.

38

«Война была всегда» (кит., англ.).

39

Книжный формат, где высота книги равна обычно тридцати восьми сантиметрам, а ширина тридцати.

40

USS Oregon (BB-3), американский броненосец додредноутной эпохи, спущенный на воду в 1890 году и с 1903 по 1906 год несший службу в азиатских водах.

41

Брюс Чатвин (Charles Bruce Chatwin; 1940–1989) – знаменитый британский тревел-журналист, широко использовавший в путешествиях блокноты с резинкой типа Moleskine. Биограф Чатвина по фамилии Шекспир писал, что тот «говорит не половину правды, а правду с половиной».

42

Нетинебудет (Never Never Land) – сказочная страна Питера Пэна из одноименного романа Джеймса Барри.

43

Байрон писал своему другу Фрэнсису Ходжсону: «Должен заметить, что деревушка Синтра в Эстремадуре – самая красивая в мире».

44

Мануэлино (порт. Manuelino) – архитектурный стиль Португалии XV–XVI веков, названный по имени короля Мануэля I Счастливого (1495–1521). Мануэлино сочетает элементы готики, мавританского стиля, Ренессанса и даже индийское влияние. Самый знаменитый элемент мануэлино – высеченные из камня орнаментальные канаты, завязанные в узлы, – символ королевского дома Браганза.

45

Кинта да Регалейра (порт. Quinta da Regaleira) – знаменитый дворец в португальской Синтре, выстроенный итальянским архитектором Луиджи Манини для бразильского миллионера Карвальо Монтейро. Названа по имени семьи баронов Регалейра – богатых купцов из Порту, владевших участком до Монтейро, превратившего дворец в пышное сочетание всевозможной эзотерической символики, загадочных зданий, колодцев инициаций, отсылок к алхимии, масонству, тамплиерам и розенкрейцерам. Строительство шло с 1904 по 1910 год.

46

Сунь Укун – знаменитый царь обезьян, герой книги У Чэньэня «Путешествие на Запад», в которой он сопровождает монаха Сюань Цзана (вполне историческую личность) в сложном путешествии в Индию. Сунь Укун – популярнейший персонаж китайского народа, известный всему миру благодаря прекрасной серии мультфильмов.

47

Испанская ярость (исп.).

48

Великая работа алхимиков имела и «птичий» символизм, где черная фаза нигредо символизировалась черным вороном, белая, альбедо – белым лебедем или орлом, быстрая циклическая смена цветов – павлиньим хвостом, а красная фаза, рубедо – пеликаном, кормящим птенцов собственной кровью (это издавна было символом жертвы Христа на кресте). Совершение работы символизировалось фениксом, восстающим из огня.

49

Знаменитый «Прокаженный король» иерусалимский Бодуэн IV (1161– 1185) был вынужден постоянно носить маску, чтобы скрывать изуродованное лицо. Особенно известна его серебряная боевая маска.

50

Пьеса названа по первой строке 99_го псалма «Jubilate Deo, omnis terra», – то есть в русском Псалтыре: «Воскликните Господу, вся земля»(лат.).

51

V значит «вендетта» (англ.).

52

Подземная Терракотовая гвардия, охраняющая гробницу первого императора – объединителя Китая Цинь Шихуана (259–210) под Сианью была обнаружена лишь в 1974 году.

53

Фактотум – слуга всех господ, мастер на все руки, в общем, – Фигаро.

54

Сунь Сымо (Сунь Сымяо; 540–682) – знаменитейший китайский травник и алхимик, врач, отец китайской медицины, о котором ходили слухи, что он достиг бессмертия.

55

Бодхисатва Гуаньинь – любимая буддийская и даосская фигура в Китае, воплощение будды Авалокитешвары, символизирующая милосердие и бессмертие.

56

Конец века (фр.).

57

Прекрасная эпоха (фр.).

58

Микеладзе – грузинский княжеский род из Имеретии, ведущий свою историю с XIV века. Мы не знаем точно, какой князь Сандро фигурирует в тексте, но хронологически нам вполне подходит, скажем, Александр Платонович Микеладзе (1867–1928) – русский генерал.

59

Закрытое кабаре артистов МХТ «Летучая мышь», организованное в доме Перцова напротив храма Христа-Спасителя Никитой Балиевым в 1908 году, считается первым в России. Открытое к десятой годовщине МХТ, оно стало домом знаменитых «капустников». Позже началась настоящая «кабаретная эпидемия»: открылись заведения Бориса Пронина «Лукоморье», «Привал комедиантов» и «Бродячая собака», «Дом интермедий» Мейерхольда в Санкт-Петербурге.

60

Ратленд, по-видимому, перевел на русский английское выражение «Talk is cheap».

61

Альберт Генрихович Цабель (Albert Heinrich Zabel; 1834–1910) – русско-германский арфист, композитор, профессор арфы Санкт-Петербургской консерватории. Работал в Мариинском театре, консультировал по вопросам арфовых соло Чайковского.

62

Перевод Дойловского рассказа с непривычным названием «Пестрая банда» (!) увидел свет в России в 1893 году в петербургском журнале «Звезда», через год за ним последовали «Изумрудная диадема» и «Голубой карбункул». К 1905 году стараниями издателя Петра Петровича Сойкина Россия получила переводы еще четырех рассказов «Конена Дойла», а полное на тот момент собрание произведений Дойла было издано им же уже в 1910–1911 годах.

63

Алессандро Мандзони (Alessandro Manzoni; 1785–1873) – итальянский поэт и новеллист, автор романа «Обрученные» (1827), считающегося образцом современного итальянского языка.

64

Рэдклифф-камера (разговорное Rad-cam, Radder) – здание-ротонда в палладианском стиле в Оксфорде, вмещающее главное книгохранилище Оксфорда – Рэдклиффовскую научную библиотеку (RSL). Рэд получает экземпляры всех научных изданий, выходящих в Великобритании.

65

«Свободы жажду» (ит.).

66

«Пойдем, Адиле» (ит.).

67

«Островок, что затерян на краю земли» (ит.).

68

Оттоманский султан Баязет II (1447–1512) – сын и наследник султана Мехмеда II, завоевавшего Константинополь и, таким образом, завершившего тысячелетнюю историю Византии. Баязет был плотно вовлечен в европейскую политику того времени, являясь, в частности, мощным игроком на территориях, подчинявшихся Венеции.

69

«Почему бы тебе не заткнуться?» (исп.)

70

«Придворные, проклятое племя» (ит.).

71

«Другая история, высеченная в камне» (ит.).

72

Бриллиантовый дворец (ит.).

73

«Простите, Ваше святейшество» (ит.).

74

«Господь, отмсти за меня» (ит.).

75

Этот монолог Ф. И. Шаляпина – практически точная цитата из воспоминаний о нем художника Константина Коровина.

76

Московский градоначальник, великий князь Сергей Александрович, сын императора Александра II Освободителя, погиб от бомбы террориста Ивана Каляева в феврале 1905 года. Генерал Федор Васильевич Дубасов был назначен Московским генерал-губернатором в ноябре 1905 года. Он возглавил подавление Декабрьского вооруженного восстания и положил конец беспорядкам при помощи жестких методов. В июле 1906-го Дубасов оставил должность в Москве и стал членом Госсовета.

77

Григорий Ефимович Распутин (1869–1916) приехал в Петербург в 1904 году, а при дворе появился именно в 1905-м, в ноябре.

78

Так говорите же! (фр.)

79

В северо-восточном углу площади между Цветным бульваром и Трубной улицей до 1981 года стоял трехэтажный дом Внукова, на первом этаже которого в середине XIX века располагался имевший дурную славу трактир «Крым», где собиралось городское «дно». Подвалы трактира носили название «Ад» и «Преисподняя». В XX веке в доме расположился магазин, после сноса уступивший место Дому политпросвета МГК КПСС, где в 1991 году разместился уже Парламентский центр России. В 2004-2011 годах на месте бывшего «Крыма» построили современное здание столь великого уродства, что москвичи с ностальгией вспоминают о временах «Крыма» и Гиляровского, описавшего страшные притоны «Трубы». Сергей Васильевич Зубатов (1864–1917) – начальник Московского охранного отделения, затем глава Особого отдела Департамента полиции, создатель системы политического сыска дореволюционной России. С 1903 года находился в отставке ввиду конфликта с министром внутренних дел Плеве, но через полтора года был реабилитирован. Застрелился в 1917 году, узнав об отречении царя. Александр Александрович Козлов – Московский генерал-губернатор (14 апреля – 15 июля 1905 года). С ним связано восстановление института московских генерал-губернаторов, приостановленного Высочайшим указом 1 января 1905-го.

80

Сухаревская (Сухарева) башня была построена в конце XVII века на месте старых деревянных Сретенских ворот Земляного города на пересечении Садового кольца и Сретенки. Сооружена по инициативе Петра I по проекту архитектора М. И. Чоглокова и названа в честь Лаврентия Сухарева, возглавлявшего стрелецкий полк, охранявший Сретенские ворота. Когда в 1689 году Петр бежал от царевны Софьи в Сергиеву лавру, этот полк стал на защиту будущего императора. В благодарность Петр велел построить на месте старых ворот новые, каменные с часами. Позднее в этом здании размещалась морская («навигацкая») школа, а затем Московская контора Адмиралтейской коллегии. В 1870-е годы архитектор А. Л. Обер провел реставрацию башни.

81

Гримуар или гримория (фр. grimoire от фр. grammaire) – учебник по магии, книга, содержащая описание магических действий и заклинаний для вызова духов или демонов, различные колдовские рецепты.

82

Божественная Аида (ит.).

83

Адольф Федорович Маркс (1838–1904) – основатель (1869, Санкт-Петербург) издательского дома «Товарищество издательского и печатного дела А. Ф. Маркс». «Потерянный рай» Мильтона вышел у Маркса в 1895 году в переводе Павла Алексеевича Каншина (1833–1893).

84

Антон Григорьевич Рубинштейн (1829–1894) – прославленный русский композитор, пианист и дирижер, открывший в 1862 году в Санкт-Петербурге первую русскую консерваторию.

85

Готтлиб Вильгельм Даймлер (Gottlieb Wilhelm Daimler, 1834–1900), Вильгельм Майбах (August Wilhelm Maybach, 1846–1929) , Карл Фридрих Михаэль Бенц (Karl Friedrich Michael Benz, 1844–1929), – немецкие изобретатели, инженеры и автомобилестроители, наладившие выпуск автомобилей соответственно в 1890-м, 1909-м и в 1888 годах.

86

Антонио Аугусто Карвальо Монтейро (Antуnio Augusto Carvalho Monteiro,1848–1920) – португальский миллионер-промышленник родом из Бразилии, хозяин «эзотерического поместья» Кинта де Регалейра в Синтре (см. выше).

87

Дом Внукова – см. выше комментарий о трактире «Крым».

88

«Господь хранит вход твой и выход твой» (лат.).

89

«Господь хранит вход твой и выход твой» (лат.).

90

Адвент – англизированная форма от латинского adventus – «приход» – время ожидания Рождества Христова, с воскресенья которого начинается западный литургический год (в отличие от восточных церквей, где литургический год начинается с первого сентября).

91

У. У. Мэрри (W. W. Merry, 1835–1918), ректор Линкольн-колледжа в Оксфорде, специалист по античной классике. Один из ректоров Линкольна (Вивиан Грин) был выведен выпускником этого колледжа Джоном Ле Карре как наставник шпионов, тогда как другой ректор Линкольна – сэр Морис Шок служил в британской разведке. Все это послужило причиной того, что Линкольн порой считают школой будущих шпионов. Артур Генри Фокс Стрейнджуэйс (Arthur Henry Fox Strangways, 1859–1948), английский музыковед, критик и издатель. Выпускник Баллиол-колледжа в Оксфорде. Специализировался на музыке Индии, выступал муз.критиком в The Times.

92

Автор обыгрывает здесь название известного эссе Стендаля «Расин и Шекспир».

93

Ратленд и Шекспир

Автор сего попал на концерт Ратленд-оркестра, когда его руководитель уже покорил своей оперой публику обеих российских столиц. Признаю: я отправлялся в Петербуржскую консерваторию с определенной долей скепсиса – дирижер молод, оркестру нет и года, шум вокруг этого имени слишком велик, а слухи столь нелепы, что им невозможно верить. Сенсация и истинный талант ходят рука об руку куда реже, чем принято думать.

Специально не станем указывать, что именно исполнялось в концерте, хотя оркестр маэстро Ратленда и в России оказался интернациональным. Важно, что передо мной оказался другой оркестр. Читатель вправе спросить: «Как это другой? Все оркестры, по меткому выражению автора, “другие”». Читатель будет неправ. Да, правда, все оркестры играют одинаково, когда играют хорошо, но русский оркестр Ратленда играл не хорошо…

Да, сказать, что эта группа музыкантов просто «хорошо играет», было бы несправедливо: от Ратленд-оркестра исходит не конкретная музыка, а ее абсолют. Эти мастера клавиш, смычков и духовых не трактовали Бетховена или Моцарта, не предлагали вам интерпретацию нотного листа, а делали вас участником мистерии, хватали за шкирку и насильно втаскивали в мучительно прекрасное, пугающее святилище мировой гармонии, и вот зал вместе с оркестром дышал или не дышал по мановению дирижерской палочки.

Однако же слушатели не были единым организмом с оркестром и дирижером, потому что ни зала, ни оркестра, ни дирижера, ни композитора не было – не было ничего, потому что в зале не было позволено занимать место ничему, кроме музыки. В какой-то момент, поняв это, я воспротивился. Вы спросите, зачем? Зачем противиться блаженству, зачем, поняв, какой уникальный опыт выпал на мою долю, я взялся разымать его на атомы? Лишь затем, что ответственность перед читателем и перед музыкальной критикой двигала вашим корреспондентом. Я прозрел и стал не только слушать, но и смотреть. Что же я увидел? Я разглядел дирижера.

Маэстро оказался отдельным открытием. Я понял, что все это делает он, и увидел: именно он извлекает эту музыку из ткани мира и отдает ее оркестру, а через оркестр слушателям. Кроме того, я понял, что он совсем не так молод, как кажется: двадцатилетний человек не может иметь достаточного жизненного и музыкального опыта, чтобы дирижировать Пятой симфонией (проговорился ваш корреспондент), и, значит, надо изменить что-то в восприятии маэстро. Ему больше, много больше лет. И хотя вы можете заподозрить вашего корреспондента в чрезмерном увлечении восточным мистицизмом, поверьте ему хотя бы вот в чем: он, переслушавший многие лучшие оркестры Европы, был слишком самонадеян, когда отказывался слушать Ратленд-оркестр, пока тот был доступен в пределах Римской империи. Что ж, услышать его в России было еще интереснее.

Маэстро Ратленд за дирижерским пультом похож на черную молнию. В его манере нет ни аффектации, ожидаемой от его молодости, ни скованности, ожидаемой от нее же. Он точен и свободен, и это вдвойне удивительно: в отличие от других музыкантов, дирижер не имеет возможности репетировать дома. Пианист может сыграть Fur Elise в тиши собственного дома хоть тысячу раз, а дирижер, работая, должен каждый раз выходить к оркестру. И если читатель полагает, что оркестранта можно обмануть размахиванием руками, он жестоко ошибается. Музыкант видит дирижера, когда тот только идет к пульту, и то музыкальное тело, которое представляет собой оркестр, всегда подчиняется только достойной голове. Это тело подчинялось воле этого дирижера полностью.

У маэстро не только английское имя. Он говорит на королевском английском так, словно вырос в Англии, но я не стал спрашивать, откуда он его знает: прошлое Ратленда малоизвестно, а ваш корреспондент пришел приобщаться к музыке, а не искать загадки. Маэстро подтвердил нежелание говорить о себе – дескать, это неинтересно, – а о деятельности оркестра сообщил лишь, что она прекрасно известна любителям музыки и добавить к этому нечего: музыку нужно играть и слушать, а не говорить о ней. «Почему Россия?» – спросил я. «Здесь скоро будет много интересного», – ответил он. «Почему бы все-таки не поговорить о музыке?» – спросил я более настойчиво. «Нет никаких секретов, – ответил он благодушно, – есть ноты, инструменты, партитура. Все остальное вот здесь, – он указал себе на голову. – Что же до мастерства исполнителей, то это преходяще, – продолжил маэстро, и я поразился нехарактерному для известных музыкантов отсутствию трепета к своей профессии. – Настоящая ценность – это музыкальный материал, – пояснил Ратленд. – Ценность – это Бах или, скажем, русский Чайковский, а не те, кто их исполняет. Мы все просто… транспорт».

Это неожиданное слово удивило меня. Транспорт? «Да, – объяснил маэстро, – исполнители – все равно что чтецы текстов, актеры. Важны Шекспир и Корнель, а не актриса Рашель или… Михаил Щепкин, как бы я ни уважал их вместе и по отдельности». «И вы?» – не успокаивался я. «Я? – Кажется, впервые за время разговора маэстро улыбнулся и задумался. – Я учитель. И чтецов, и слушателей». «Но как же трактовки? Идеи? Прочтения?» – Тут я запнулся, поняв, что использовал слово из его понятийной системы. «Прошу вас, – более настойчиво повторил маэстро, – все это уже есть у автора. Понимаете?»

В результате этого разговора у меня осталось, кажется, впечатление прямо противоположное тому, которое хотел произвести дирижер: что автор всей музыки, исполняемой оркестром, – это он сам, а не Моцарт и не Бетховен. Раздумывая о его фамилии, я почему-то вспомнил пятого графа Ратленда, королевского посла в Эльсинор и соученика Розенкранца и Гильденстерна, которого некоторые горячие головы считают возможным автором «Гамлета». «Все это есть у автора», – говорит маэстро Ратленд? Что ж. Я понимаю.

A. Фокс-Стрэнджуэйс для The Times; Апрель 1905

94

Необычайный дар венецианского художника Джорджо Барбарелли да Кастельфранко (Джорджоне) был распознан очень рано: в 1500 году, когда ему было всего двадцать три года, ему поручили написать портреты дожа Агостино Барбариго, упомянутого в главе «Букентавр», и кондотьера Гонсальво Ферранте (или его капитана). Вазари утверждает, что Джорджоне выполнил и портрет дожа Леонардо Лоредано, однако ни один из этих портретов не сохранился.

95

Полностью потерявший слух Бетховен (он начал глохнуть к двадцати шести годам) пользовался при общении специальными тетрадками, в которых ему писали то, что хотели сказать, а он зачастую также отвечал письменно. Композитор был вынужден повернуться к залу, взорвавшемуся аплодисментами после исполнения его Девятой симфонии, т.к. он не слышал ни звука. Увидев овацию, он заплакал.

96

Джон Рональд Руел Толки(е)н, автор эпопеи «Властелин колец», был профессором англо-саксонской литературы в Пемброк-колледже Оксфорда в 1925–1945 году и профессором английского языка и литературы там же в 1945–1959 годах. Клайв Стейплз Льюис, автор «Хроник Нарнии», преподавал в колледже Св. Магдалины в Оксфорде в 1925–1954 гг., Льюис Керролл (Чарлз Латвидж Доджсон), автор «Алисы в зазеркалье», занимался математикой, писательством, фотографией и проповедью христианства в колледже Крайст-Черч (Церкви Христа) в Оксфорде с 1849 года практически до смерти в 1898 году.

97

Парни (англ.).

98

Оскар Уайльд сказал о своих парижских обоях: «This wallpaper will be the death of me–one of us will have to go» («Эти обои меня убьют: кто-то из нас должен уйти»). Часто эти слова считают последней фразой знаменитого острослова.

99

Торн – Thorn, руна англо-саксонского футорка Турс, называемой еще Турисаз (терний, жало).

100

Все души (англ.).

101

Внутренних святилищ (лат.).

102

Атанор – алхимическая печь.

103

Дорогой Лейтон, надеюсь, что нахожу Вас в добром здравии, и дела Ваши процветают. После нашего разговора я обнаружил многое, дотоле считавшееся утерянным. Поэтому должен признаться (обеспокоенно, но не без радости), что мой поиск Знания более не привязан к Парижу. Некоторые источники, необходимые для моих исследований, находятся на Островах.

На неопределенный срок мне придется воспользоваться Вашим гостеприимством, если Вы не связаны Обязательствами, способными принудить Вас разорвать наш первоначальный Договор.

Остаюсь Вашим слугой, Эспри де Катедраль

P.S. Пожалуйста, проследите, чтобы солнечные часы убрали с нынешнего места. – Э. дК. (англ.)

104

Дорогой Друг, позабыть о нашем Соглашении совершенно невозможно. Я бы пригласил Вас прибыть незамедлительно, но нам следует завершить реставрационные работы. Примите уверения, что сразу вслед за этим Палата Торн поступит в Ваше полное распоряжение, вместе с Вашими апартаментами; я отдам распоряжение вернуть часы сэра Рена на прежнее место.

Ваш верный союзник, Ф. Найветт Лейтон, хранитель Всех Душ (англ.).

105

Дражайший мэтр:

Прошло много времени с нашего разговора в театре, когда Вы сетовали, что совету не хватает свежей крови, и вот провидение привело ко мне человека, явно способного Вас заинтересовать. Соискатель обладает весьма высокими способностями и оставил позади успешную карьеру в музыке. Помимо ряда европейских, владеет китайским языком. За семестр показал себя превосходно, его способности неизбежно найдут выход в активной деятельности. Подсказать этот выход лучше всего может возглавляемый Вами совет. Вручаю Вам Ратленда – как ученика и как оружие.

Искренне Ваш,

У. У. Мэрри. – (англ.).

106

Дорогой Уильям,

благодарю за Ваше любезное письмо. Я навел некоторые справки и рассудил, что Ваша рекомендация крайне ценна. Нет никакого сомнения в том, что я найду применение Вашему молодому человеку. Я сам его разыщу.

Всегда Ваш друг,

Э. дК. – (англ.).

107

«Дорогой Мистер Ратленд!

К Вам заезжал Роскошный Господин в шикарной пролетке и был Недоволен, что Вы не сидели дома и не Ждали его с утра до вечера. А наверное, еще и ночью. Я ему сказала, что я не Сторож Ратленду, что Вы люди молодые и Вам положено Учиться и Гулять сколько заблагорассудится. Господин сделался еще более Недоволен, оставил свою Роскошную Визитку и велел передать на словах, чтобы Вы шли к нему сразу, как только вернетесь. Так что, как вернетесь, Сразу Идите. Визитка внутри, я в ней ничего не поняла.

С самыми добрыми чувствами,

Ваша квартирная хозяйка Фиона Тидлби

P.S. Должна рассказать Вам, что мой Кромвель учудил! Уселся перед Вашей дверью и не пускал внутрь ни меня, ни Пышного Господина! А ведь это проклятое Животное – сущее исчадие ада. Третьего дня он чуть не покалечил мраморного дога-трехлетку Марджори Клемс-форд. Вы скажете, доги, мол, давно превратились в декоративную породу, а наш стальной боец Кромвель – настоящий хозяин улицы Бомон и прямой потомок любимого кота короля Ричарда Львиное Сердце, родившегося в том самом доме, где я пишу Вам эту Записку, а я Вам на это скажу, что…»

108

Адепт – человек, далеко продвинувшийся на пути изучения оккультных наук; часто используется для обозначений алхимика. Слово встречается в оккультизме и в форме adeptus и в форме adept.

109

Все Души

Э. де Катедраль

Адепт (англ. и лат.).

110

Полностью: «Mene, Mene, Tekel u-Pharsin», или «Peres» – вариант написания последнего слова, означает: «Подсчитано, взвешено, разделено» – (арамейск.). Надпись, выведенная горящей рукой на стене во время пира вавилонского царя Валтасара.

111

Алеф – первая буква протоханаанитского алфавита, важнейший символ в герметических науках, нагруженный массой эзотерических коннотаций.

112

Адепт против мага (англ.).

113

Война была всегда (англ.).

114

«Ополчась на море смут, сразить их противоборством» – цитата из монолога Гамлета «Быть или не быть», перевод М. Л. Лозинского (англ.).

115

Философ – в герметических науках синоним алхимика.

116

«Баопу-цзы» – «Мудрец, объемлющий пустоту», энциклопедический трактат даоса Гэ Хуна, созданный в 317–320 годах.

117

«Бэйцзи цяньцзинь яофан» – «Рецепты ценой в тысячу золотых на случай крайней необходимости», китайский медицинский трактат, отредактированный Сунь Сымо в 652 году. Сунь писал: «Человеческая жизнь важнее всего, ценнее тысячи золотых монет; спасти ее одним предписанием – выказать величайшую добродетель». Название трактата идет от этого высказывания.

118

Sobranie of London (The Sobranie) – одна из старейших марок сигарет в мире, основанная в 1879 семейством Редстоун (Redstone) на заре европейской моды на сигареты. Считается, что «Собрание» поначалу делалось вручную по русскому рецепту. Сигареты поставлялись к ряду королевских домов в Европе.

119

Beauty is only skin deep (англ.).

120

Четыре white fiver-a, то есть двадцать фунтов, в 1906 году были эквивалентны где-то полутора тысячам сегодняшних фунтов.

121

Ванфуцзин – главная торговая улица-развал в Пекине, в районе Дунчэн (Восточный город).

122

В 364 году римский христианский император Флавий Клавдий Иовиан приказал сжечь целиком антиохийскую библиотеку, содержавшую большое количество «языческой» литературы, накопленной там его предшественником, императором Юлианом.

123

Пайцза – в Pax Mongolica – небольшая табличка из металла (часто драгоценного) с выгравированным текстом, выдававшаяся сановникам и послам. Пайцза была не только универсальным «проездным документом» по всей империи, но и позволяла ее обладателю требовать содержания и выполнения приказаний у представителей населения и местных чиновников. Типичная надпись на пайцзе гласила: «Властью бесконечного Неба, это приказ Императора. Любой, кто не выкажет уважения [подателю сего], виновен в преступлении». Не правда ли, это напоминает знаменитую бумагу кардинала Ришелье: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства»?

124

Жареная рыба с жареной картошкой – традиционное английское блюдо.

125

Вежливость (кит.).

126

Благородный муж, обычное название образованного человека. (кит.).

127

Ур (шумер. – Урим) – древнейший шумерский город-государство в южном Междуречье V тысячелетия – IV в. до н. э. Находился в южной Вавилонии, на западном берегу Евфрата. Библия называет Ур родиной Авраама. VR – так мы записали бы Ur латинскими буквами, в древности латынь не располагала строчным шрифтом, а U и V писались одинаково. По совпадению, VR – аббревиатура королевы Виктории, Victoria Regina.

128

Колледж Иисуса в Оксфорде был основан королевой Елизаветой I и прославился выпускниками, среди которых были премьер-министр Великобритании Гарольд Уилсон, Лоуренс Аравийский и ряд других выдающихся лиц. С ХХ века в колледж стали принимать женщин и преподавать дисциплины, не связанные с богословием.

129

Автор отдает себе отчет в том, что читателю пока не вполне очевидна география того места, которое Винсент Ратленд решил назвать Управляющей Реальностью, и поэтому осмелится предложить разъяснение. Все царства гиптов были издавна объединены в Корону, в числе прочих включившую и три первых дома гиптов, так называемые дворцы основания – Тирд (дословно «центр»), Т[э]вар («великолепный») и Динани («черный камень»). В течение всего существования Короны Тирд, управляющийся из столицы – Нунлиграна, – был ее центральным царством.

130

См. главу «Сон Мити о гиптах» в первой части нашей трилогии.

131

Это связано с тем, что большинство гиптов живут в ходах внутри горы. Столица их Нунлигран имеет ритуальное значение, но не практическое, и каждый дом в ней – это в некотором смысле памятник гиптского клана, но не родовое гнездо.

132

Черная, белая, красная и желтая фазы Великой алхимической работы, целью которой является создание «льва» – философского камня или эликсира бессмертия (латинизир.).

133

Медовый зал – длинный дом викингов для празднеств (др.-англ.).

134

Что-то тут не так (англ.).

135

Мерсия – донорманское государство на территории острова Великая Британия, входившее в англосаксонскую гептархию наряду с Нортумбрией, Восточной Англией, Эссекесом, Кентом, Суссексом и Уэссексом.

136

Королевские сокровища Ирландии – богато украшенные драгоценностями ордена и знаки отличия (звезда и подвеска) ордена Св. Патрика (Most Illustrious Order of St Patrick) – ирландского эквивалента английского ордена Подвязки и шотландского ордена Чертополоха. Драгоценности (украшенные бразильскими бриллиантами, рубинами и изумрудами) надевались королем при возведении в рыцарское достоинство этого ордена. Похитители драгоценностей из экспозиции в Дублинском замке в 1907 году до сих пор не найдены.

137

Это моя война (фр.).

138

Глубокоуважаемый барон,

Податель сего, при всем уважении к Вам желающий покамест оставаться неизвестным, должен поторопить Вас привести к кульминации переговоры с графом Извольским. Ваш корреспондент, имеющий перед Вами неблаговидное преимущество анонимности, считает своим долгом известить Вас со смесью сожаления и облегчения, что в его распоряжение попали факсимиле некоторых частных бумаг за Вашим авторством, в которых Вы высказываете презрительное недоумение по поводу малоинформированного и тщетного политического… агонизирования некоторых ключевых фигур нашего века. И хоть обжигающему острословию и безжалостной уместности Ваших замечаний можно лишь аплодировать, задаешься все же вопросом – все ли среди тех, кого Вы сочли достойными столь изощренного избиения, в равной степени готовы обрадоваться умной сатире, – а особенно некоторые высокопоставленные адресаты? Потому-то, даже при том, что бумаги эти датированы 1899 годом и обращены к лицу… частному, нет сомнения, что и сегодня прочтены они будут с большим интересом с тем разрушительным результатом, какого только и можно ожидать от такого акта доброжелательной вивисекции. Ваш слуга прикладывает к настоящему документу образец Вашей просвещенной прозы и без колебаний обнародует и оставшиеся материалы, если только Вы, сэр Артур, не ускорите переговоры со всей энергией и если в достижение этой цели не встретитесь с графом Извольским в Санкт-Петербурге до 5 сентября 1907 года (графу будет наказано поступить так же). Если, с другой стороны, Вы поступите так, как и следует только ожидать от Вас – то есть по чести и справедливости, – не сомневайтесь, что заслуженная награда Вас найдет, а автор сего останется

Вашим верным союзником в деле установления мира,

китайским доктором Ли Хунчжана и Цы Си

139

Филеас Фогг – герой романа Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней».

140

Сюжет с «Укротителями коней» был известен в скульптуре с античности, где таковыми служили Кастор и Поллукс, в форме гигантских статуй укрощавшие лошадей на Квиринальском холме. Николя Кусту (Nicolas Coustou) изваял для Людовика XIV пару таких скульптур в западном пригороде Парижа Марли-ле-Руа (Marly-le-Roi). В годы Великой Французской революции лошади с триумфом были установлены на Елисейских полях. Еще в 1640 году бронзовые реплики лошадей Марли фланкировали вход в Лувр. Ныне оригинальные композиции находятся в Лувре. В Россию же лошади впервые попали, когда Паоло Трискорниа (Paolo Triscornia) сделал их копии для украшения входа в санкт-петербургский манеж. Любимый скульптор Николая I барон Петр Клодт фон Юргенсбург сделал для царя целых четыре конно-спортивные композиции, которые любой может увидеть ныне на Аничковом мосту.

141

Дерево бодхи – так называемая баньяновая фига, а притча о бесплодной смоковнице – одна из самых выразительных у Христа.

142

Будда Грядущего – Майтрейя – единственный будда-бодхисаттва, которого признают все направления буддизма, буддисты считают его будущим буддой, преемником Шакьямуни: прежде чем снизойти на землю с небес Тушита, чтобы стать Буддой, Просветленный указал на бодхисаттву Майтрейю как на своего наследника и возложил на его голову свою диадему бодхисаттвы.

143

Танка (тхангка), (тиб. свиток) – тибетское изображение религиозного характера, выполненное красками или отпечатанное на ткани (шелке или хлопковой ткани). Татхагата – одно из прозваний Будды Гаутамы: «тот, кто так пришел», исторически самоназвание Гаутамы. Впоследствии стал применяться в значении «архат» – человек, достигший полного освобождения от страданий и вышедший из колеса перерождений, но не обладающий всевидением Будды.

144

Ваджра (санскр. – молния, алмаз) – ритуальное и мифологическое орудие в индуизме, джайнизме и буддизме, символ силы, власти и твердости духа, оружие бога грома Индры. Ваджра венчает рукоятку кинжала пхурба.

145

Тибетский ритуальный кинжал пхурба или пхур-пу (кила) – трехгранный кинжал, традиционно ассоциирующийся с индо-тибетским буддизмом, религией и ведической традицией.

146

Путник (кит.).

147

К 1907 году Реджинальд Фессенден передал по радио звук, основываясь на наработках Теслы, Маркони и Брауна.

148

История изображения лица человека пространна, поэтому мы можем только посочувствовать Винсенту Ратленду, которому, видимо, пришлось объяснить, что изображения лиц анфас можно увидеть еще в фаюмской традиции погребального портрета (не говоря уж о китайском придворном портрете, выполнявшемся анфас, скажем, во времена династии Мин). В Европе же фронтальный вид был зарезервирован искусством для Христа и святых, пока не явились Ганс Гольбейн Младший, сделавший несколько портретов английского короля Генриха VIII (с 1536 года), Джованни Беллини с его чуть развернутым в три четверти портретом дожа Леонардо Лоредано (1501 год) и, конечно, великолепный в своем художническом высокомерии Альбрехт Дюрер с фронтальным автопортретом 1500 года, где он изобразил себя почти Христом.

149

Свет мертвых (лат.).

150

Карлуш I Дипломат (или Мученик) был убит первого февраля 1908 года, на пути из дворца Вила-Висоза в Лиссабон. Два республиканца, один из которых был отставным сержантом и снайпером, поразили выстрелами короля, наследника трона Луиса Филипе и принца Мануэля. Королева не пострадала. Король умер немедленно, наследник через четверть часа. Несколькими днями позже принца Мануэля провозгласили королем; он стал последним португальским монархом.

151

Манускрипт, названный по имени его покупателя (в 1912 году) и продавца Уилфрида Войнича, считается самым таинственным в мире и был создан в начале XV века в северной Италии. Выполненный доселе не расшифрованным шрифтом, манускрипт полон изображений таинственных растений, обнаженных женщин в странных трубах и т.д.

152

Почести при выпуске (лат.).

153

Кто бы говорил (англ.).

154

В 1939 году Муссолини назвал побережье Ливии Четвертым берегом (La Quarta Sponda) Италии и присоединил ее к метрополии. Термин происходит от представления о географии Италии, где Первый берег Апеннин тянется вдоль Адриатики, а Второй вдоль Тирренского моря. Берег Адриатики, расположенный напротив берегов Балкан (Далматия, Черногория и Албания) виделся для итальянской экспансии Третьим берегом, таким образом, Ливия превращалась в Четвертый берег, южной частью Большой Италии, какой она виделась в начале сороковых годов в фашистском проекте о расширении границ Италии вокруг Маре Нострум.

155

Каролингское возрождение – одно из трех средневековых возрождений, выделяемых медиевистами до итальянского Возрождения, связано с ученой деятельностью при дворе Карла Великого.

156

Иоанн Лейденский – (Jan van Leiden, Johann von Leiden; 1509–1536) – вождь мюнстерских анабаптистов, прославившийся своим фанатизмом, многоженством и мученической смертью.

157

Амос Кассиоли (Amos Cassioli; 1832–1892) – итальянский художник-баталист.

158

В битве при Леньяно (Battaglia di Legnano; май 1176 года) силы Священной Римской империи под предводительством Фридриха Барбароссы противостояли войскам Ломбардской лиги итальянских государств, одержавшим победу.

159

Замок Сант-Анджело – бывший мавзолей императора Адриана, папская тюрьма, шесть лет содержавшая в себе Джордано Бруно, а потом и несчастного оперного Каварадосси.

160

Рион Борго в Риме (Rione Borgo) – исторический район Рима, примыкающий к Ватикану с запада и упирающийся в Тибр на севере.

161

Я Страттари, да, я Родольфо Страттари. (ит.).

162

Ты маг. (ит.).

163

Антонио Саландра (Antonio Salandra; 1853–1931), консервативный итальянский политик, тридцать третий премьер-министр Италии (1914–1916).

164

Верден: они не пройдут (фр.).

165

Генерал Робер Жорж Нивель (Robert Georges Nivelle, 1856–1924), главнокомандующий французской армией в Первой мировой войне. Нивель служил в Индокитае, Алжире и в Китае во времена Боксерского восстания. Во время Верденской битвы Нивель был главным помощником Петена, вскоре став командующим Верденского сектора.

166

«Пусть плывет», или «надо плыть» – фраза из «Энеиды» Вергилия («Naviget, haec summa est» – «Пусть плывет, в этом все дело») (лат.).

167

Баюшки-баю (англ.).

168

Так, так (англ.).

169

Сокращенная цитата из Песни XIII «Одиссеи» Гомера.

170

Гоплит – тяжеловооруженный греческий пеший воин, названный так по тяжелому круглому щиту гоплону. Первые гоплиты появились в Спарте.

171

Ноппэрапон, Ноппэра-бо – в японской мифологии оборотень, днем похожий на человека, а ночью имеющий вместо лица гладкий лиловый шар.

172

Рэтлскар, Рэтлскар,

Лучший остров в воде.

Стены крепки, далёко

несется стрела акведука

Со мной Рэтлскар мой везде (англ.).

173

Мы не договорились (англ.).

174

Боудикка (кельт. Boudic(c)a, неточная римская передача – Боадицея, Boadicea) – жена короля бриттского племени иценов на востоке Англии. После смерти мужа римляне заняли ее земли, а Нерон лишил ее титула. Боудикку прилюдно высекли плетьми, а ее дочерей изнасиловали. Королева иценов, о которой писал даже Шекспир, возглавила быстро подавленное антиримское восстание 61 года.

175

Я Дух Собора (Эспри де Катедраль) (фр.).

176

Рюскюмюнок (фр. Ruscumunoc) – местечко недалеко от побережья в Бретани. Мэтр прав, это не самая западная точка Франции: таковой считается Пуант-де-Корсан в той же Бретани.

177

Греческий Аид, Гадес, римский Плутон и Дит (лат. Dis или Орк) – бог подземного царства мертвых и само название этого царства. Данте называет Дитом Вельзевула, вмерзшего в лед адского озера Коцит в самом низу воронки.

178

Амблиопатия (правильно «амблиопия»), так называемый «ленивый глаз» – не поддающееся коррекции ослабление зрения, не вызванное структурными нарушениями зрительного анализатора.

179

Савой – династия наследников иерусалимских королей – царств Крестовых походов, к ней принадлежали короли Италии, в частности, Виктор Эммануил II.

180

Мандилион – плащаница, от греч. «шерстяной плащ».

181

Черт возьми! (нем.)

182

Дерьмо (нем.).

183

Fontana della Barcaccia – прежде чем великий Джан-Лоренцо Бернини поставил на Пьяцца ди Спанья мраморную «старую лодку», наполовину затопленную водой, на площади стояла настоящая, деревянная. До того как Тибр забрали в набережные, он часто выходил из берегов и однажды вода затопила площадь на целый метр. Когда вода схлынула, на площади осталась стоять старая лодка. Живший в Риме неподалеку от площади Джон Китс на смертном одре с удовлетворением прислушивался к звуку текущей воды фонтана. Он говорил, что звук напоминает ему строчки из пьесы Френсиса Бомона и Джона Флетчера «Филастер, или Любовь истекает кровью» (Philaster, or Love Lies a-Bleeding,1611). Эпитафия Китса гласит: «Здесь лежит тот, чье имя написано водой» (“Here lies one whose name was writ in water”).

184

«Четвертый Берег» (ит.).