# Амфитрион

Анна Одина, Дмитрий Дикий

Москва 2020. В мире начинают происходить вещи столь же удивительные, сколь и невероятные. Недавно уволенный молодой журналист Митя встречает странного человека, прошедшего залитые кровью дороги Боксерского восстания в Китае, первой русской революции и мировой войны. Этот во всех отношениях загадочный господин делает Мите предложение, способное не только полностью перевернуть размеренную жизнь москвичей, но и изменить ход истории. Ведь химеры семейства Борджа уже обрели сущность, а демону Страттари по-прежнему больше нравится Рим…

> To Irene, with love everlasting.


## Пролог

### Митя

– И что же статистика? – ровно поинтересовался рыжеволосый человек в серой костюмной паре. Черты лица его были подвижны, а взгляд золотистых глаз неуловим словно мед, что плывет и плавится в чае. Рыжий извлек из тощего портфельчика журнал с пугающе серьезной глянцевой обложкой и принялся отвлеченно листать его, не глядя на страницы. На обложке был изображен скучного вида радостный менеджер, спешивший куда-то, и это в сочетании с удобным глубоким креслом делало рыжего похожим на предпринимателя, летящего бизнес-классом из Лондона во Франкфурт-на-Майне.

– Неутешительна, – проговорил второй участник совещания – гигант с голым черепом, более похожий на ифрита из сказок Шахразады, чем на человека, рассуждающего о статистике. Несмотря на теплый сентябрь (а в Европе, даже в не очень известном городке Окем на острове Великая Британия, в сентябре довольно тепло), его могучий корпус был закутан в подбитую лисой пелерину, крытую тяжелой парчой, а матово-жемчужное ожерелье на шее отливало морем. Или так только казалось в мертвенном свете монитора, беспокойно диссонировавшего современной формой с тяжелой дубовой столешницей стола рыцарских времен.

Находился в обширном зале с колоннами и третий человек. Он не обращал внимания на прелюбопытные стены, почтительно увешанные несоразмерно большими старинными подковами, а вместо этого молча смотрел через стрельчатое окно, вырубленное в толстом камне, на неинтересную зеленую лужайку. Расположившиеся за рыцарским столом рыжий в костюме и гигант в лисе докладывали именно ему.

– Не-у-те-шительна, – эхом пропел рыжий и, усердно поворачивая журнал то вправо, то влево, неожиданно принялся изучать заметку об ирландском рагу – видимо, чтобы получше разглядеть ингредиенты и посуду. – Так сколько же их, коллега?

Заказчик (так мы назовем стоявшего человека) оторвал взгляд от записной книжки, где его остро отточенный карандаш обвел в идеальный овал какое-то имя, и посмотрел на гиганта. Тот что-то прикидывал, не торопясь отвечать любителю рагу.

– Пара дюжин, – вступил тогда в разговор Заказчик и закрыл блокнот. – Из них два десятка нам не подходят по разным причинам… вы найдете их в файлах… а из оставшихся четырех-пяти мне симпатичны лишь двое.

– Трое, – уточнил гигант, поднял лысый череп, взглянул в сторону стрельчатого окна, наткнулся на странно пустой взгляд Заказчика и поправился: – Что ж, двое.

Воцарилось недолгое молчание.

– Значит, Нинья возвращается в Москву? – нарушил тишину рыжеволосый. Заказчик молчал, и ответил гигант:

– А мы и не оставляли ее, Реджи. Мы же не Наполеон.

Рыжий кивнул, свернул журнал в трубочку и посмотрел через нее на сияющий череп ифрита.

– Вы ведь будете любезны поставить старину Худвинкла в известность о развитии событий, коллега?

– Dimitry, – проговорил гигант тяжким голосом голливудского рассказчика из фильма об апокалиптических событиях.

– Wilde, – кивнул рыжий.

– Значит, Дмитрий Дикий, – сказал заказчик по-русски и добавил по-английски, ибо именно на языке Адама Смита и Бернарда Шоу вели разговор в городке Окем:

– So Mitya it is[1].

### Магистр

Замок Хатива нервировал молодого человека, парализовал сознание, беспомощно метавшееся среди камней толстых тысячелетних стен. Он кинул тонкую черную папку на стол.

– Вот, – сказал он, тщательно выговаривая слова, будто надеясь найти в этом процессе успокоение и замедлить бег мыслей, – здесь все, о чем вы просили, и еще кое-что. Он взъерошил волосы левой рукой. Правую как магнитом присосало к заветному карману. – Должен заметить, – продолжил он, – что ваша организация и впрямь мастерски заметает следы.

Его собеседник чуть приподнял брови и еле заметно склонил голову. Манера эмоционально бросать вещи на стол его положительно не устраивала, но пока было интересно посмотреть на развитие событий.

– Необычайно лестно слышать такую характеристику из ваших уст, Фуке. Однако, как вы выразились, «заметание следов» всегда казалось мне малодостойным и скучным занятием. В первую очередь, пожалуй, из-за формулировки – она слишком напоминает популярные сказки о лесных животных. Что до… нашей организации, то она просто чисто работает. Ничего не приходится «заметать».

Молодой человек, названный Фуке, нервно улыбнулся.

– Видимо, так оно и есть, господин магистр, – признал он. – И все же мне удалось кое-что разузнать о вашей компании. Соблаговолите ознакомиться с первыми страницами в папке.

– С радостью сделаю вам приятное, Фуке, – искренне согласился человек за столом, – и соблаговолю, – последнее слово он произнес так, что молодой человек невольно поежился.

Магистр пробежал глазами по диагонали первые две страницы, после чего закрыл папку и, сложив домиком тонкие пальцы, поднял безмятежный взгляд на своего гостя.

– Проницательно, – признал он с весельем в голосе. – Чего же вы теперь ожидаете? Все это, милейший, дела давно минувших дней.

– Последнее описанное там «дело» произошло всего лишь год назад… – пробормотал молодой человек.

– У всех разные отношения со временем, – философски заметил магистр. – Для вас год – это недавно, а для меня – иная геологическая эпоха. Все дело в насыщенности жизни.

– Вы циник, манипулятор и убийца! – закричал молодой человек, внезапно потеряв контроль над собою с такой легкостью, как будто с горячего молока сдернули остывшую морщинистую пенку. Выхватив из-под полы револьвер, он четыре раза выстрелил в хозяина замка.

Магистр с аккуратным изяществом повел рукой, а затем показал ее Фуке. Тот увидел: меж пальцев его противника, сложенных на манер ладони Будды, зажаты пули. Фуке шумно вдохнул.

– А ведь вы так хорошо шли, – с сожалением сказал человек за столом и выпустил в воздух голодно жужжавшие кусочки свинца.

Фуке упал.

### Уго

Кто-то утверждает: до того как в основании Библиотеки появился красный камень, истории не было. Другие возражают: как это, мол, не было? История была всегда – должен же красный камень откуда-то взяться. Вовсе не обязательно, возражают первые: в начале ничего не было, а потом появился камень, только и всего. Так говорят в Камарге. Ученые люди предпочитают отмалчиваться – вернее, у обеих теорий есть сторонники.

Гиптов будто бы создали первыми: они любят говорить об этом и готовы продемонстрировать свои самые старые постройки, да только никто не проверял. Эфесты же (вообще-то не особо общительные) утверждают: когда люди первых поселений расширяли владения, никаких гиптских дворцов там не было. Ну как, в самом деле, миновать эти громадины?

Да не так уж и важно маргитам, кто был первым. Важно, что всем, приезжающим сюда, что-то нужно – что-то, что только в Камарге и можно найти, а больше нигде. Старые маргиты, конечно, ворчат: что это такое, человеческого лица на улице не увидишь? Но они всегда ворчат. Такая работа у стариков – ворчать, вспоминать старые дела, говорить, как раньше было хорошо. Вообще же Камарг живет торговлей, обменом – он как гигантская поляна, где собираются все страждущие, все ищущие, как огромная воронка, в которую со всего света стекаются разнообразные люди со своими причудливыми запросами, интересами, безумиями. Камарг всем дает искомое, а тех, кто упорствует в нежелании принять его таким громогласным и пестрым, попросту переваривает и выплевывает кости.

Одним солнечным днем Учетный совет Камарга, как обычно, заседал в тайном зале библиотеки, разбирая книги. Далеко не все члены совета понимали цель этой благородной комиссии. У них хватало ума не высказывать сомнения вслух – книгочёты, как их с опаской называли на улицах, пользовались множеством привилегий, и не в последнюю очередь – возможностью получать нужные вещи без шума, унизительной торговли и душных очередей. Учетных в Камарге уважали и побаивались.

Теперешнего главу Совета звали Уго. Он был нелюдим, жил в башне, почти ни с кем не общался, и ничего толком о нем известно не было. Конечно, на рынке только и разговоров было о том, откуда он вообще явился, да кто он такой, и что, мол, Хьюго-Уго этот – вовсе не маргит, а древний колдун невесть какого рода-племени, да только всякий здравомыслящий человек знает: на рынке что ни говорят, все к тому, чтоб продать подороже.

Что ж, Уго сидел во главе стола и разбирал книги. Прочие тихо переговаривались, а он молчал, перелистывая фолианты – страницу за страницей, книгу за книгой. Наконец он заговорил, и все вздрогнули – так неожиданно прозвучал его голос:

– В наших книгах нигде нет упоминания об акведуке. Откуда он? Кто построил его?

– Акведук?.. – спросили его.

– Да, да, – нетерпеливо ответил глава совета. – О том, что ведет к Рэтлскару, острову на востоке.

– К Рэтлскару?.. – спросили его.

Уго вздохнул и больше не промолвил ни слова.

## 1. Меланхолия и князь Андрей

> Il y avait toujours la guerre.

> Merlin. Michel Rio[1]

Порой случается, что день не заладился вовсе. Как будто перечитываешь книгу, которую в детстве любил, и вдруг оказывается, что персонажи на самом деле ведут себя не с непринужденным изяществом, как привык думать, а криво, некрасиво и глупо.

Митя вздохнул и, перевернув страницу, зачем-то посмотрел через плечо в окно вагона. Там был все тот же унылый метротоннель, но Митя-то знал, что снаружи, на поверхности, стремительно набирала обороты московская ночь, с каждыми сутками жиревшая от приближения зимы, и это, на Митин взгляд, располагало к неспешным рефлексиям с уклоном в грусть.

– В самом деле, – пробормотал себе под нос наш герой, – что за времена года? Зима, зима, зима, потом немножко лета и опять зима. Когда зима, кажется, и уехал бы отсюда, особо не сожалея. На дворе двадцатый год третьего тысячелетия, а ничего не изменилось.

Побормотав немного, Митя устыдился слабости духа и вспомнил о работниках нефтяных приисков – или, как нынче говорят, месторождений – в Сибири. Только того и ждавший внутренний голос услужливо напомнил, как люди эти вахтовым методом, не жалея сил и здоровья, обеспечивают национальное богатство при температурах, и в лучшие-то времена не поднимающихся выше минус двадцати, а обычно предпочитающих ласково колебаться вокруг минус сорока. И хотя Митя не имел отношения ни к каким приискам, соображения внутреннего голоса немного помогли ему утолить острую жалость к себе. «Есть страны, между прочим, – прибавил он мысленно для закрепления эффекта, – где средняя продолжительность жизни не превышает тридцати лет, люди не знают, что будут есть на завтрак и не придется ли отбивать его у какой-нибудь гориллы».

Митины проблемы были обыденного свойства: его уволили, и, как для любого уважающего себя человека, эта новость стала для него серьезным ударом. Дело было так. Придя утром на работу в редакцию журнала, который мы назовем, скажем, «Солдаты гламура», Митя увидел, что за его компьютером по-хозяйски расположился незнакомец, оснащенный непривлекательно-склочной наружностью. Быстренько сориентировавшись в офисном пространстве по сторонам света и удостоверившись, что стоит перед своим столом, Митя решил выяснить причину оккупации.

– Здравствуйте, – начал он вопросительно. – Знаете, это вообще-то мое место.

Не меняя положения тела, оккупант повернул голову к Мите – совершенно как сова – и сказал неожиданным скрипучим баритоном:

– Ой, не знаю. Не знаю. А вы думаете, я сюда сам сел?

Митя задумался. И правда, судя по неподвижности незнакомцева туловища, можно было предположить, что его закрепили в кресле специальными шурупами, оставив лишь голову болтаться на длинной шее.

– Хм, сложно сказать, – смущенно проговорил Митя. – Кто же вас сюда водрузил?

– А Юрий Львович, – с отталкивающей готовностью ответил субъект. – Он и посадил. Вы пойдите, узнайте у него: мало ли.

Сочтя на этом свою социальную функцию выполненной, привинченный джентльмен отмотал голову обратно и принялся тупенько тыкать пальцами в клавиатуру.

Сердце Митино скакнуло. Юрием Львовичем звали главного редактора. Был он апоплексического склада человеком, коротенького роста, невоздержанным, скорым на расправу, и сотрудники старались не общаться с ним больше необходимого минимума, что того вполне устраивало. Пройдя несколько роковых шагов, Митя аккуратно постучал в хищно приотворенную дверь главного кабинета.

– Что? – отозвался кабинет и повторил, громко и с готовностью нервно: – Что?!

Митя сглотнул и отворил дверь. Юрий Львович сидел перед компьютером и истово жал на клавиши, будто делая бедному компьютеру прямой массаж сердца.

– Здравствуйте, Юрий Львович, – начал Митя.

– А, Митя, – ответил главред таким тоном, будто сию секунду уже объяснил Мите все, что мог, да не единожды. – Да. У меня для тебя, как говорится, плохие новости.

– Я сяду? – спросил Митя не совсем впопад, предварительно похолодев.

– Да думаю, нет надобности, – сокрушенно покачал головой Юрий Львович, глядя куда-то в окрестности корзины для бумаг, где вместо добропорядочного офисного мусора почему-то эпатировала посетителей пустая бутылка из-под молдавского коньяка.

Тут Митя подумал про себя нечто, приличнее всего передаваемое словами: «Ах ты, сволочь краснолысая!» Казалось бы, тут же ему и уйти, но вместо этого он стал малодушно мяться на месте и ловить взгляд Юрия Львовича, дабы вызвать его на более откровенный разговор. Через пару секунд стало очевидно: попытки тщетны. Митя принялся таращиться вниз. На углу начальничьего стола, как будто отодвинутая подальше от бумаг, лежала странная карточка – слишком большая для визитной и слишком маленькая для поздравительной. Карточка тяжело отливала разными цветами, будто сделанная из бензина. Было на ней что-то витиевато выписано, что Митя не разобрал.

Тем временем Юрий Львович, поизображав озабоченность срочными компьютерными делами, исторг как будто не без сожаления:

– Уж не обессудь, Митя, а только придется нам с тобой распрощаться.

– Почему?! – воскликнул бедный Митя.

– Э-э… – Юрий Львович замялся и произвел необходимый извиняющийся выдох, – видишь ли, ты недостаточно хорошо справляешься со своими обязанностями.

– Что за бредовое клише? – возмутился Митя, словно услышав кавычки вокруг этих слов. – Да я месяц назад в конкурсе среди репортажников приз взял…

Юрий Львович отреагировал на вопрос странно – ему нечасто приходилось увольнять людей лично, и делать это гладко он не умел. Главред встал, подошел к Мите и, аккуратно взяв его под руку, вывел из кабинета.

– Послушай, Митечка, – сказал он почти просительно, – не обессудь, а? Когда-нибудь ты меня поймешь и простишь.

– Само собой, – язвительно отвечал Митя, – и, в гроб сходя, благословлю.

Юрий Львович снова посмотрел в какую-то нетематическую точку.

– Ну чего ты от меня хочешь, а? – вдруг сказал он как будто жалостливо. – Сказали, надо уволить, я и уволил. Не от меня зависит. Что за человек такой!

Последний вопрос уместнее прозвучал бы в исполнении Мити, а не его бывшего начальника, но делать было нечего. Раздосадованный и униженный, Митя вырвал обратно руку у негодного Львовича, подошел к своему бывшему столу, потеснил длинношеего, достал из ящика пластиковый пакет, смел туда вещи и, не обращая внимания на взгляды недавних коллег, направился к выходу, ни с кем не прощаясь. Проходя мимо главреда, он негромко сказал: «Сатрап чёртов», но и то больше для себя.

Так и получилось, что наш герой ехал домой в препаршивейшем настроении и в аскетической компании пакета с вещами и романа Гюисманса «Бездна». Представить, что придется возвращаться на улицу с собачьим названием Полковая за трудовой книжкой, было больно: все издательство, начиная с длинного унылого здания и кончая человеческой начинкой, ему опротивело. Однако его ожидала более тяжкая повинность: найти хорошо оплачиваемую работу, да побыстрее. «Буду перебиваться переводами, – решил Митя горестно, заново переживая унизительный день, – а там, глядишь, и подыщу что-нибудь. На этой дурацкой шарашке, в конце концов, свет клином не сошелся».

Уволенный быстро поймал себя на том, что с нездоровым пристрастием изучает составленные по классической схеме объявления, без особой щепетильности предлагающие абстрактному человеку заработать от девятисот до двух с половиной тысяч фунтов в зависимости от степени занятости. Объявлениями пестрел весь вагон, но Митя, тряхнув головой, прогнал упрямое наваждение: поиски горшка с золотом на конце радуги обычно хорошим не заканчиваются.

Выйдя на «Смоленской», все еще витавший среди своих мыслей, Митя наткнулся на миловидную девушку, раздававшую листовки с крупными желтыми буквами на синем фоне: «Работа молодым». Девушка вела себя как небольшая карусель.

– Работа, работа! – задорно голосила она, оглядывая довольным глазом пеструю толпу. – Молодым работа! Кто молодой сердцем и душой – подходи, не будь лапшой!

Подавив конвульсию, Митя подошел к девушке и взял листовку.

– Спасибо, – негромко отозвалась девушка и, набрав в легкие побольше воздуха, продолжила свои сомнительные речи.

– А что за работа-то? – не ушел Митя.

– Все написано! – не меняя тона, ответила девушка. – Все в ваших руках, на ваш риск и страх!

– Вы что, – удивился Митя, – со всеми в рифму разговариваете?

– Есть вопросы, задаем! – парировала девушка, между делом всучив какой-то женщине полпачки флаеров. – Нет – проходим по одному и вдвоем!

Митя хмыкнул и двинулся переулками домой, на ходу изучая лист. Там было написано следующее: «Вы молоды, умны, привлекательны? Считаете, что способны править миром, но никак не складывается? Мы поможем! Нам нужны такие, как вы, – уверенные, амбициозные, быстрые нейроном! Такие, как Вы, Митя!» Тут Митя протер глаза и вновь посмотрел на флаер, но надпись не пропала; приглядевшись, он заметил, что все слова до имени были отпечатаны типографским способом, и лишь слово «Митя» – аккуратно вписано в просвет между запятой и восклицательным знаком. В свете этого и многострадальное «Вы» выглядело почти уместным.

– Дьявольщина какая-то, – пробормотал он. – Что еще за совпадение?..

Заинтриговав таким образом читателя, оставим Митю размышлять о причудливо тасующейся колоде, а сами перенесемся на несколько километров дальше от московского центра.

* * *

Алена подняла взгляд на лектора. Игорь Христофорович был довольно молод и вполне привлекателен, только на Алену никогда не смотрел, хотя она и сидела всегда в первом ряду. Это папа вечно говорил Алене: «Сиди в первом ряду, записывай, смотри в глаза лектору – четверка на экзамене обеспечена». Алена подавила вздох и ткнула тонкой палочкой в экран наладонного компьютера. «Это сомнительно, – сказал князь Андрей. – Monsieur le vicomte <77>»[2] – отозвалось электронное письмо, предлагавшее в приложении посмотреть на картинку под названием beaver.jpg[2].

Алена внутренне покраснела, но, кинув быстрый взгляд на спину Игоря Христофоровича (тот чертил на доске схему расстановки русских колонн на Шипкинском перевале), кликнула стилом по картинке. Не то чтобы она коротала лекции за разглядыванием голых женщин… просто ей надо было иногда это делать для поддержания себя в рабочей форме.

Конечно, Алена никому не отдавалась за деньги и никого не эскортировала. Она лишь танцевала два раза в неделю в обнимку с блестящим хромовым столбом, и все. «Доброго времени суток!» Проклятые идиоты, как сказал бы Митя, – можно подумать, человек обидится, если увидит «добрый день» или «здравствуйте».

Алена переложила ноги поудобнее. Ей было неуютно: сидеть в первом ряду, конечно, хорошо, но Алена была длинная, и все из-за ног. Она даже довольно долго сутулилась, пока родители не отвели ее в школу фигурного катания. Из-за роста ее поначалу не хотели брать, но взяли, когда Аленин отец приватно поговорил с начальником. Ничего драматического, просто Вот Такая отцова харизма в паре с бутылкой коньяку подействовали безотказно: многие и по сию пору предпочитали безвкусным взяткам испытанный временем душевный бартер. Так и пошло: Алена встала на коньки, коньки встали на лед, и осанка тоже встала – куда ей было деваться.

И все-таки Алена комплексовала и на катке, и вне его из-за своей слишкомдлинности: слишком длинная шея, слишком длинные ноги! Пришлось отрастить волосы, потом пришлось их, бесцветные, осветлить, потом – научиться завивать… За куаферскими тревогами незаметно прошло время, и случился дефолт 2008–2012 годов. Слово, похожее на проколотый шарик. Отец цепко держался за харизму, но без особенных результатов. Коньяк весь вышел. Мать же по патриархальному обыкновению держалась за отца и верила той хтонической верой, какая бывает лишь у женщин, что коньяк вернется, а вместе с ним и кризис они как-нибудь переживут. Алена, слава богу, в это время уже была в средней школе, не сутулилась и умела ненавидеть свою длину молча.

Так что же писал Алене Джургали Джугаевич с изысканным e-mail’ом makemaker@check1check.com? И почему так долго молчит Митя? Митя, который каждый час слал ей СМСки: «Малыш, я скучаю», «Аленушка, сегодня у нас фильма про Джеймса Бонда», «Ты ведь доехала? И не пишешь, потому что на лекции?», «К тебе никто не приставал в метро?» Если же Мите случалось забыть телефон или зарядное устройство, он слал с работы или из ближайшего интернет-кафе письма приблизительно такого же содержания: «Ты не пишешь, потому что у тебя отключен мобильный, потому что ты на лекции, а СМСки слишком громко пищат, да?»

«Как-уменьшить-расходы-на-рекламу», – писал Джургали Джугаевич, а на кроваво-бордовой картинке с нарисованными стразами добавлял для наглядности: «Предлагаем e-mail рассылки. Только бызнес-аудитория». Ох, «бызнес» Алена ненавидела. А вот Митю любила, и на каждую его СМСку тщательно отвечала: «Митечка, зайчик, все в порядке. Скучаю» или: «Как дела у моего деловара?», или: «Не про Джеймса Бонда, а о Джеймсе Бонде». У Алены была врожденная грамотность, и потому спеллчекер программы Word был включен у нее обычно больше для веселья, чем для помощи.

Игорь Христофорович почти незаметно зазвенел голосом, рассказывая, как Белый генерал ак-паша Скобелев[3] велел солдатикам, «серым скотинкам», таскать с собой сухое бревно, чтобы тысячами не гибли они от обморожения на Шипкинском перевале, и Алена подняла на лектора одетые в голубые линзы глаза. Сидеть в первом ряду, преданно смотреть, записывать. Скоро сессия. Только сначала – Новый год. Что же не пишет Митя?

## 2. Следы Трисмегиста

«Что такое действительность? – думал Митя, сидя на кухне и доедая салат «Столичный», оставшийся со вчерашней продуктовой закупки. – И чем бы она ни была, укладываются ли в нее рифмующие девушки, раздающие листовки с моим именем?» Тут он подпрыгнул: «Надо же было взять у нее еще один листочек! Если бы там тоже было мое имя, стало бы понятно, что это просто совпадение».

– А если нет? – спросил кто-то сзади.

Митя резко обернулся.

– Что? – нервно спросил он. Сзади молчали. Митя встал, зачем-то взял с плиты пустую сковороду, подошел к входной двери и выглянул в глазок. Заглянул во все три комнаты и на всякий случай в ванную, но квартира была пуста. Пушистый белый кот Рагнарёк[4] с интересом смотрел на хозяина, высчитывая, причитается ли ему что-нибудь со сковородки.

– Это же не ты сказал? – на всякий случай уточнил Митя. Рагнарёк пожал плечами и язвительно ударил себя лапой по уху. Митя вздохнул, отнес сковороду на место, взял трубку и набрал номер, указанный в объявлении. Вопреки ожиданиям, на том конце сразу же ответил «приятный женский голос»:

– Корпорация «Гнозис», добрый день.

– Добрый день, – поздоровался Митя и зачем-то переспросил: – «Гнозис»?

– Да-да, «Гнозис», – отозвался приятный голос. – Чем могу быть полезна?

– «Гнозис», – повторил Митя, внутренне поражаясь несмазанности своих разговорных навыков, – это по-гречески, кажется, «будущее».

Девушка на другом конце улыбнулась.

– Вообще-то мне казалось, что «гнозис» по-гречески – «знание», – заметила она деликатно. – Как-то довелось подслушать разговор двух профессоров на филфаке.

– МГУ? – зачем-то спросил Митя.

– МГУ, – подтвердила девушка. – А вы зачем звоните?

– Я вообще-то по поводу работы, – с готовностью замялся Митя. Он вдруг понял, что прекрасно знает, как переводится слово γνοσισ.. – Я… а вас как зовут?

– Меня зовут Салли, – ответила девушка. – В оригинале – Александра. Но мне никогда не нравилось это мужское имя. Так что я пошла в паспортный стол и его поменяла.

– На Салли? – удивился Митя.

– Да, чтобы людям особенно не надо было переучиваться.

– Скажите, Салли… а я могу прийти на интервью?

– Конечно! Приходите сегодня, хотите?

– Но ведь уже пять часов вечера!

– А у нас ненормированный рабочий день.

– И у отдела кадров? Я думал, так не бывает.

– Вполне вероятно. Но у нас нет отдела кадров.

– В корпорации?

– Как вас зовут?

– Э-э… Дмитрий, но мне не нравится, что-то есть в этом большое и обязывающее… от митрополита как будто. Так что можно просто Митя.

– Митя… Как у Бунина[5]. Так вы придете?

– Что же, все-таки сегодня?

Девушка нетерпеливо вздохнула.

– Ну хотите – завтра. Приходите завтра в двенадцать, хорошо? Да?

– Хорошо, – ответил Митя, немного ошарашенный темпом диалога, – да…

– Ну вот и чудесно. Буду вас ждать. Пока! – с этими словами быстрая Салли повесила трубку.

Митя отдалил переговорное устройство от уха и опять посмотрел на кота, на сей раз в поисках поддержки, но Рагнарёк, верный своей природе, поддерживать хозяина не стал, а вместо этого положил голову на лапы и закрыл глаза. Тогда Митя задумчиво упер взгляд в декоративную разделочную доску на кухонной стене, а потом подцепил объявление с гладкой клеенки и еще раз изучил его на предмет адреса. Адреса не было.

– Как у Бунина, – задумчиво повторил Митя и опять набрал телефон.

– Да, – отозвались на другом конце провода с торопливым придыханием.

– Это Митя, – представился Митя и, опомнившись, продолжил: – Я только что разговаривал с Салли.

– Понятно, – угловато согласился мужской голос и крякнул. – Спешите поделиться радостью?

– Нет-нет, – неловко усмехнулся Митя, – я, собственно, узнать адрес.

– А-а-а, – как будто с некоторым разочарованием сказал мужчина. – Адрес простой. Переулок Изумрудной Скрижали, дом 4.

– Но в Москве нет переулка Изумрудной Скрижали! – удивился Митя.

– В Москве есть Фруктовая улица, есть Изумрудная улица, есть Заповедная улица, есть даже улица Кирпичные Выемки, – тоном смертельно раненного краеведа ответил голос. – Хотя, казалось бы, все выемки должны быть одинаковыми. Сиреневый бульвар – и тот есть. Я вот, хоть убей, не понимаю, что надо сделать с бульваром, чтоб он стал сиреневым, – душить его, что ли?

– Может, там сирень растет? – Митя, неоднократно бывавший на Сиреневом бульваре, почувствовал, что должен его защитить.

– Хм… – голос замолчал. – Остроумно. Как бы то ни было, переулок Изумрудной Скрижали в Москве есть. Он маленький, но вы найдете. Главное – найти правильную карту. А как найдете, приходите в дом четыре. Салли сказала, когда приходить?

– Да, к двенадцати.

– Приходите к одиннадцати.

– Почему?

– Пусть это будет нашим маленьким секретом.

Митя не нашелся что ответить. На том конце ухмыльнулись и, немного подождав, повесили трубку. За окном было уже темно. Митя взял карандаш, отметил в блокноте: «11:00 – корпорация “Гнозис”» (как будто следующий день ожидался настолько богатым событиями, что без этой записи у встречи не было шанса удержаться в памяти), вздохнул и пошел в гостиную смотреть телевизор. Надо еще понять, как рассказать об этом Алене.

Кот Рагнарёк вскарабкался на подоконник и стал водить лапой по стеклу.

* * *

На следующее утро Митя встал в восемь, спортивно подумал, не сделать ли зарядку, умылся, создал бутерброд с ветчиной и огурцом и снарядил джезве. Пока кофе собирался на плите с силами, Митя истово откапывал в залежах книг какой-нибудь атлас Москвы поновее, но под руки ему попадалось все не то – переулка Изумрудной Скрижали нигде не было. Митя решил уж было, что его разыграли, и даже забеспокоился, не следует ли понаблюдать за квартирой, вместо того чтоб уходить черт знает куда, но любопытство и желание найти работу победили. Тут и находка подоспела: отодвинув в сторону том обязательного в каждой уважающей себя квартире «Советского энциклопедического словаря», он обнаружил странную брошюру под названием «Карта книжных магазинов Москвы». Митя хмыкнул, сел на пол, раскрыл брошюру и принялся читать…

Очнулся наш герой, лишь когда обоняние бежало перед сокрушающим натиском выкипевшего и сгоревшего кофе. Митя рванулся в кухню, спас джезве, схватил губку, вытер плиту, пробормотал несколько неприличных слов и поставил вариться новый кофе.

– Вот так чудеса, – проговорил он себе под нос. – Ладно еще все остальное, но как вам «Магазин настоящих книг»? А остальные каких книг магазины? Древесно-стружечных или, скажем, литий-ионных? А?

С этими словами он повернулся к коту, тщательно изобразившему на лице отсутствие интереса.

– Ты видел? – спросил Митя. Рагнарёк, привыкший к частым монологам сожителя, кивнул и, протянув лапу, попытался что-то уточнить. Митя вздохнул.

– Боюсь я тебя, – признался он и перевел взгляд на настенные часы. Было без четверти девять. «Ахх!» – всшипел Митя, выключил конфорку, сложил и запихнул в себя бутерброд, быстро накинул одежду и вышел на улицу.

Было довольно светло. Мимо Мити ни к чему не обязывающими силуэтами проплывали жители супергорода: кто с наушниками в голове, кто – читая на ходу книгу в броской обложке, и сам он тоже по привычке отключил восприятие, дотек в утреннем киселе до метро и отправился на станцию «Чистые пруды». Там Митя вышел и, разогнавшись на длинных ногах, углубился в переулки вокруг Сретенки, где они любили гулять с Аленой. Митя ходил быстро, но и Алена была ему под стать – иногда даже, когда она его обгоняла, в исследовательском порыве телепортируясь от одной мемориальной доски к другой, он не без легкой досады называл ее штангенциркулем и призывал не торопиться. Однако в этот раз Митя и сам спешил.

Дойдя до Последнего переулка, он замешкался было, заглядевшись на странный трехэтажный дом, о котором, несмотря на нейтральную гранитную облицовку, проще всего было подумать: «черный какой-то дом», но почти сразу увидел на одном из соседних домов, в остальном ничем не примечательном, вывеску с названием «Книжный магазин». Подойдя ближе, Митя разглядел и строчку ниже, где было написано – «…Оли Луковой и Ч. Песочного». Он хмыкнул и зашел внутрь.

Убранство магазина было весьма нехарактерным. Строго говоря, понять, почему Оля Луковая и ее Песочный партнер решили, что это магазин, было невозможно. Все предприятие умещалось именно здесь – в гигантской круглой комнате с дубовым паркетом, посреди которой одиноко стояло глубокое кресло порочного кровавого оттенка. Увидев кресло, Митя, большой любитель созерцания дорогой мебели, сразу решил, что непременно должен в него сесть, и незамедлительно исполнил задуманное. Тут же в неосвещенной части залы кто-то принялся кашлять и кашлял до тех пор, пока Митя смущенно не встал и не отошел от кресла на безопасное расстояние. В теплом свете ламп появилась высокая пожилая женщина, опирающаяся на зонтик. Снежно-седые волосы у нее на макушке были стянуты в тугую луковицу.

– Добрый вечер, – сказала она сурово и будто бы с легким прибалтийским акцентом. – Добро пожаловать к магазину. Я Оля Луковая.

Последние слова г-жа Луковая произнесла быстро, так, что из-за акцента получилось «Олелукая».

– Очень приятно, – ответил Митя и вежливо улыбнулся. – Меня зовут Митя. Это книжный магазин, да? У вас очень… необычно все устроено.

Женщина помолчала и потеребила зонтик.

– Это была идея него, – наконец прокомментировала она. – Я не думала, что нужно магазин. И это все равно не совсем честно.

Митя замялся, не зная, что ответить. Молчание рисковало затянуться, но на выручку ему подоспел небольшой человек с веселым лоснящимся лицом.

– Честно, честно, моя дорогая! – с готовностью вскричал он, демонстрируя удивительные интонации; Митя никогда не подумал бы, что во вполне обычных предложениях можно так причудливо расставлять эмфазы. – Зачем ты отпугиваешь клиентов? Продавец не загадывает загадок – закон маркетинга! Итак! Мой дорогой друг. Вы пришли сюда за книгой, так садитесь. А мы с сестрой найдем ее. И принесем вам!

С этими словами небольшой человек повернулся и собирался уже уйти, но Митя остановил его.

– Скажите, пожалуйста, а вам не интересно, какую именно книгу я ищу? – неуверенно поинтересовался он.

– Конечно! – закивал человек. – Конечно, интересно! Сейчас я принесу вам ее, и мы поговорим об этом!

– Seer du, han seer slet ikke slem ud, som i Billedebøgerne…[3] – пробормотала женщина.

– Что? – повернулся к ней Митя.

– Я только сказывала, он не такой уж и плохий, – строго сказала г-жа Луковая. – Не какого рисуют в книжках.

Мите стало не по себе. Ненормальность происходившего с ним на протяжении последних двух дней внезапно влажной тряпкой хлестнула его по лицу.

– Знаете, – слабо сказал он, – пожалуй, я пойду… у меня встреча назначена.

– Что? Нет! – запротестовал небольшой человек, успевший сбегать куда-то в тень и вернуться. – Вот же ваша книга. Я прекрасно пойму, если вы не хотите сидеть. Вы молодой человек. А у нас спертый воздух. Вам надо гулять. Ступайте. Ступайте, ступайте. – С этими словами Ч. Песочный чуть ли не силой вытолкал Митю из магазина; тот успел лишь услышать обрывок недовольной реплики, обращенной к женщине и сказанной на том же непонятном языке.

Оказавшись на улице, Митя глубоко вздохнул и прислонился к стене. Он вспомнил, что так и не выпил кофе, съел лишь один наскоро набросанный бутерброд, ночью толком не выспался… что следующий платеж за машину ожидал его уже через пару недель и что «выходного пособия» журнала надолго не хватит. Приведя себя таким образом в чувство, он решил, что готов, и опустил взор на книгу, ради которой столько пережил.

Вопреки ожиданиям ничего сверхъестественного он там не увидел – в руках у него был томик в стандартном серо-коричневом переплете с довольно неблагозвучным названием: «Ваши самые полезные страницы». Наскоро пролистав книгу, Митя не нашел в ней ничего, что привлекло бы его внимание, и, вздохнув, отправился к метро. Дойдя до площади, он взглянул на часы и с сожалением понял, что опоздал на собеседование, – было уже без чего-то одиннадцать, а он так и не нашел переулок Изумрудной Скрижали. Ехать домой не хотелось – это означало бы расписаться в неудаче, но и спрашивать у прохожих, уподобляясь мало что приезжему, но еще и язычнику, ему тоже не улыбалось. Митя вздохнул и спустился в метро.

Усевшись в вагоне на свободное место, он не стал слушать музыку – все равно железный шум поезда заглушал деликатные наушники, а решил еще раз проглядеть книгу. И с интересом узнал неожиданное.

«Герметическая, или, говоря шире, эзотерическая традиция, – писал неизвестный Мите автор, – распространена и укоренена гораздо глубже, чем принято считать. Таинственных причин тому искать не следует, ибо причины эти лежат на поверхности; не зря ведь в одном из наиболее популярных религиозных текстов указано, что во многом знании многая печаль – сколько же тогда печали должно быть в знании, укутывающем, подобно одеялу, все, с чем соприкасается человек? Приведем, – продолжал непоследовательный автор, – в иллюстрацию наших слов небольшой пример. Если спроецировать с незначительными поправками улицу Гермеса в Лондоне на карту Москвы, кончик карандаша исследователя уткнется в загадочный и практически правильный пятиугольник, образованный пересечением Крапивенского переулка, Петровского бульвара, Неглинного переулка и др.

В одной из вершин этого пятиугольника можно найти удивительной красоты Пряничный дом, не встречающийся более нам нигде, а в центре этого пересечения улиц – пустота, которую в некоторых книгах принято называть полостью Изумрудной Скрижали[6]; хотя почему это так, автор, к несчастью, сообщить не может».

Здесь Митя глубоко вздохнул, подскочил, поднялся и встал около дверей. «Начало двенадцатого, – подумал он, – а встреча у меня была назначена все-таки с девушкой, а не с тем, другим, так что вполне возможно, они меня и примут».

Добравшись до Крапивенского переулка, Митя быстро нашел Пряничный дом (он действительно нацепил табличку с номером четыре, хотя об Изумрудной Скрижали там не упоминалось). Строение и вправду весьма необычного вида выглядело необитаемым, хотя как такой чудесный дом мог простаивать без жильцов, Митя не представлял. Он долго ходил вокруг да около, пытаясь понять, в какую из страшноватых дверей надо стучать, как вдруг одно из окон открылось, и из него высунулся молодой человек.

– Что? – спросил он.

– Что «что»? – спросил в ответ Митя.

– Ну, вы тут ходите, – пояснил человек, – вот я и решил, может, потерялись.

– Хм, – задумался Митя. – Видите ли, я ищу корпорацию «Гнозис», – тут Митя мысленно закатил глаза и мрачно расхохотался.

– Да? – с непонятной интонацией сказал человек, еще немного помедлил и пропал.

Митя решил уж было, что диалог подошел к концу и собирался, несолоно хлебавши, попытать счастья с другой стороны пятиугольника, как вдруг молодой человек вышел то ли из арки, то ли из не замеченной Митей двери и помахал ему рукой.

– Эге-гей, – заорал он, словно их разделяло футбольное поле. – Сюда! Сюда!

– Да я понял, понял, – смущенно пробормотал Митя, – зачем кричать-то?

Он подошел к молодому человеку и переступил порог корпорации «Гнозис», крепче сжимая свои «Самые полезные страницы». Молодой человек нырнул следом и жизнеутверждающе щелкнул замком.

– Кофе? – спросил он. – Кстати, меня зовут Андрей. Но я предпочитаю, чтоб меня называли Антоном. Некоторые здесь вообще зовут меня Крекером.

– Очень приятно, – сказал Митя устало. Создавалось впечатление, что за минувшие два дня он приобщился к разнообразию мира в большей степени, чем за последнее десятилетие. – А я Митя.

– Знаю! – радостно заявил Андрей-Антон-Крекер. – Неинтересно, почему Крекер?

– Наверное, – вяло попытался угадать Митя, – потому что вы крекеры любите?

– Нет! – торжествующе вскричал Антон.

– Крекер, – прозвучал сзади знакомый мелодичный голос, – отстань от гостя. Ступай на рабочее место.

Митя обернулся, увидел Салли (каким-то нулевым мужским чувством он сразу понял, что это она) и тут же почему-то покраснел; потом вспомнил Алену и покраснел еще больше, так что пришлось глупо и неестественно посмотреть на лампу, а потом – на тихо шуршащий агрегат в углу.

– Э-э-э, здравствуйте! – воскликнул он с преувеличенным энтузиазмом. – Я вам вчера звонил!

– Я вижу, вас тоже восхищает наш воздухоочиститель? – ехидно заметила девушка. – Представьте, иногда смотрю на него часами и не могу оторваться, все слушаю тихий треск, издаваемый гибнущими частичками пыли.

– Дзэн, – помолчав, сказал Митя, потому что ничего лучше не придумал.

– Дзын в чан! – сказал Антон-Крекер, расхохотался и исчез.

– Это был культурологический каламбур. Дзэн и чань[7], – объяснила Салли.

– Я понял, кажется, – покивал Митя, тщательно наводя на нее взгляд.

– А вы что же – раньше? – поинтересовалась девушка, заложив одну бесконечную ногу за другую и перекладывая бумажки из стопки в стопку.

– Я… – сказал Митя, а сам подумал: «Зачем ей такие глаза, а?», но опять вспомнил Алену и немножко расслабился, – я… вообще-то опоздал, кажется.

– Нет-нет, – успокоила его собеседница, – того, кто будет с вами разговаривать, пока нет. Так что вы проходите и выпейте кофе.

– Хорошо, – покорился Митя.

Он последовал за Салли, и, ожидая, пока она приготовит кофе (в этом акте он, как ни старался, не увидел ничего секретарского), скорее достал телефон и отстучал: «Как ты, деточка? Как твоя лекция? Ты же у меня самая умная, покажи им там всем». И, немного успокоившись, принял чашку из рук Салли.

## 3. Очень хороший профессионал

Мите не пришлось мучительно долго развлекать себя искусственными занятиями: вот дверь щедро отверзлась и впустила высокого человека в длинной шубе черно-желтого меха и весьма экстравагантного кроя. Митя и сам был далеко не низкого роста, но вошедший был выше него на добрую ладонь. Кинематографично сопровождаемый снаружи боем колоколов человек кивком поприветствовал Салли и прошел дальше. Митя бросил вопросительный взгляд на девушку, та еще больше раскрыла огромные глаза и сделала знак: ступай, мол, за ним! Митя повиновался. Проходя мимо стола, за которым что-то старательно оцифровывал сотрудник, вошедший, не глядя, положил перед ним перчатки и головной убор (странную шапку, которую можно было бы назвать петушком, если бы она не была расшита жемчугом и из нее не торчали длинные разноцветные перья) – тут, кстати, выяснилось, что он лыс, как Юл Бриннер. Митя удивился всей процедуре, но, как воспитанный юноша, промолчал. Не поворачиваясь, человек спросил:

– Как вы нас нашли?

В его голосе была какая-то естественная тяжкость, и Митя напрягся. «Впечатление, что с тобой разговаривает хор басов», – подумал он.

– Я… нашел соответствующую книгу, а потом еще одну.

– Умеете управляться с книгами? Это полезное качество, ныне незаслуженно отодвинутое в тень, – говоря все это, человек продолжал двигаться, как ртуть, между столами, офисной техникой и людьми. – А что еще вы умеете? Знаете языки?

– Хорошо знаю английский, – отвечал Митя, – немного… со словарем, что называется, ориентируюсь в основных европейских языках. Изучал китайский, но давно не практиковался.

– What makes you think we will offer you employment? – не меняя интонации, поинтересовался мужчина в шубе. Они дошли до узкой винтовой лестницы в неожиданно темном углу и теперь поднимались на второй этаж. Митя перевел дыхание.

– A girl in the street gave me a leaflet with my name on it, – пояснил он. – I figured I would take my chance.

– I see[4], – пробормотал человек и замолчал.

На втором этаже никого не было, да и вообще он отличался от первого приблизительно настолько же, насколько картинная галерея отличается от подземного перехода. Иллюминация здесь была приглушена до минимума, так что комнату, особенно не погрешив против истины, можно было бы назвать темной, если бы не горел камин. На мраморной его полке располагался странный фолиант несолидного желтого цвета. В противоположном углу возвышались башенного вида часы. «Массив красного дерева», – почему-то описал их про себя Митя фразой, уместной лишь в каталоге дорогих предметов обихода. У стены напротив камина стоял монументальный стол (все в этом помещении было старым, основательным и незыблемым) – так, что даже скупой свет от огня особенно не освещал лежавших на столе документов. Кроме них, на столе находилась ушастая сова, с собачьим ожесточением грызшая куриную косточку. При виде Мити сова повернула голову и покосилась на него заранее с неодобрением. Где-то Митя как будто уже видел эту сову? Но не успел он сконцентрироваться, как размышления его были прерваны.

– Итак, – проговорил высокий человек, усаживаясь за стол.

«Интересно, – подумал Митя, – а шубу он так и не снимет? Неужто ему не жарко?» Сам Митя разделся еще при входе и теперь стоял рядом с камином, не зная, куда ему деться. «Главное, не складывай руки на груди, – напомнил он себе, – так стоят либо байронические герои, либо капитаны дальнего плавания».

– Итак, – повторил хозяин второго этажа, постукивая белыми пальцами по столу, – вас зовут Дмитрий, но вы предпочитаете называться Митей, так как, на ваш взгляд, это звучит классически. Лет вам двадцать восемь, из которых вы уже шесть работаете в основном на поприще журналистики. На предыдущей работе ничем особенным себя не зарекомендовали, кроме, пожалуй, определенной остроты слога, – а нынче даже это считается достоинством, – и способности подавать сюжет с неожиданной стороны.

Митя скривился. Слышать подобное от человека, которого он видел в первый раз в жизни, было неприятно. Что же до странной осведомленности в подробностях Митиной биографии, то ее объяснить было несложно: связались с издательством, выяснили детали. Дальнейшее, впрочем, показалось Мите более странным. Интервьюер вздохнул и как будто отложил в сторону воображаемый листок.

– Все это в конечном счете неважно, – пробормотал он. – Будете работать у нас успешно, так все у вас получится, и автомобиль оплатите, и, как тут принято шутить, на хлеб с икоркой хватит… а если нет, то и белый свет вам станет не бел.

Затормозив предложение, как вписывающийся в поворот болид Формулы-1, человек в шубе перевел глаза на Митю и некоторое время молча буравил его взглядом.

– Не поймите превратно, – наконец сказал он, не спуская с Мити мерцающих глаз, – я вам не угрожаю. Сложные дела творятся, Митечка, – тут сова, будто в подтверждение слов хозяина, клюнула беззащитную книгу. – И нужна нам будет ваша помощь.

Тут, будто откликнувшись на Митин мысленный зов, человек встал, стянул шубу и комком кинул ее на пол. Под шубой обнаружилась вольготно расстегнутая на груди белая сорочка с кружевными манжетами, а на шее – нитка то ли жемчуга, то ли какого-то молочного стекла. Митя с трудом сдержался, чтобы не охнуть, а наглая сова – привычная, видно, ко всем этим экстравагантностям, слетела на пол и с уханьем спряталась в шубе.

– Ах, да, – скучающим тоном сказал работодатель, – надо нам, хотя бы pro forma, договориться о тестовом задании. Испытательного срока устанавливать не буду – это безвкусно, а вот в удовольствии проверить вас отказать себе не могу. Скажите-ка, в чем вам видится основная проблема современности?

Рассуждать в столь глобальных категориях Митя не любил и подобных спекуляций в обычных обстоятельствах старался избегать, но выбора не было.

– Боюсь показаться тривиальным, – сказал он осторожно, – но таковая, пожалуй, заключается в утере умений и замене их на представления об умениях. И, возможно, даже на их следующую производную.

– Разве не в этом суть эволюции? – не слишком тщательно удивился собеседник. – Ведь что-то должно отличать homo, да еще и дважды sapiens, от его собрата habilis?

– Думаю, – возразил Митя уже уверенней (он вовремя остановился, чуть не сказав «осмелюсь возразить»), – что ошибка именно в этом. Эволюция должна происходить… накопленным итогом. У нас же каждая следующая ступень является достижением в себе. А ведь человек двадцать первого века должен быть суммой эталонов – технологического двадцатого века, этического девятнадцатого, трепетно-исследовательского восемнадцатого, экспансионного семнадцатого и так далее. На практике же все не так.

– Хм-м-м… А вы не задумывались, почему? – спросил человек с интересом. Чувствовалось, что Митина теория ему по душе.

– Задумывался, и не раз, – быстро сказал Митя, – но, по-моему, это один из тех вопросов, на которые ответ найти нельзя.

– А вот и нет, – с неожиданной игривостью ответил начальник фирмы «Гнозис», – найти ответ можно на любой вопрос, надо только его правильно поставить. Так вот вам, Митя, ваше задание. Через неделю буду ждать вас здесь же в то же время с известиями о том, что вы восстановлены на прежней работе в должности главного редактора. Не сомневайтесь, я проверю. Задание, конечно, сложное, поэтому вам разрешено один раз обратиться сюда за помощью. Но лишь единожды – в противном случае вы не справились.

Митя молчал. Плотность чувств, мыслей и эмоций, разом надавивших мозолистыми пятками ему на мозг, была такова, что какое-то время ничего сказать он не мог физически. Промолчавшись, Митя не без горечи спросил:

– Кому же это нужно? Даже если допустить, что у меня получится, что потом?

– Пускай вас это не тревожит, – ответил безволосый человек и устало вперился взглядом в огонь. – Если получится, все будет хорошо, я же сказал. А вообще, юноша, имейте в виду, что жить будущим так же неправильно, как принимать опиаты. Ступайте.

С этими словами человек откинулся на спинку кресла и перевел взгляд на часы, которые, посопротивлявшись для вида, принялись отбивать какое-то некруглое время. Сова выбралась из-под шубы и вразвалочку двинулась к камину. Митя кивнул, дошел до двери, попрощался с хозяином кабинета (тот не ответил), спустился на первый этаж и, миновав ожесточенно сражавшихся с делами служащих, оказался у выхода.

– Ну что? – спросила Салли, как показалось Мите, с легким беспокойством.

– Не знаю, – ответил он отупело. – Дали задание, сказали прийти через неделю. Я, наверное, еще позвоню… А кто это вообще был?

– Это генеральный директор, – пояснила Салли. – Довольно эксцентричная личность, но очень, очень хороший профессионал.

От несовпадения этой рекрутерской формулировки с персоналией на втором этаже Митя содрогнулся.

– Я пойду, – слабо сказал он. – До встречи.

– Пока! – помахала рукой Салли.

Митя вышел на улицу. Моросил дождь, переулок был пуст. Отчего-то Мите захотелось зайти в церковь по соседству, но вместо этого он нахохлился и, петлями огибая лужи, сердито зашагал к метро «Цветной бульвар». Как выполнить порученное, он не представлял совершенно, и теперь еще больше укрепился во мнении, что все это – гигантский спектакль, в котором ему почему-то отвели центральную роль. «С другой стороны, – спросил себя Митя, шагая по мокрому гравию Петровского бульвара, – что я теряю? Время? Ну потеряю неделю, погоды это не сделает. А если допустить на минуточку, что это не шутка?» Внутренний голос, испуганный такими рассуждениями, перешел с холодного скепсиса на крик, потом затопал ногами и даже кинул в Митю подушкой, но молодой человек был – неожиданно для себя самого – непреклонен и, спустившись в метро, вновь расчехлил удивительную книжку.

На сей раз ничего вспомогательного Митя в ней не отыскал, довольно быстро отчаялся и, нацепив наушники, прибегнул к любимому многими способу эскапизма. «Саундтрек для жизни, – подумал Митя. – Очень удобно, главное только, чтобы мелодии совпадали с ситуациями». На сей раз ему попалась какая-то трудно определимая психоделика. Проезжая очередную станцию, Митя вдруг с ужасом понял, что совершенно забыл об Алене, и, порывисто выхватив телефон, набрал номер.

– Алё! – ответил шепот на том конце.

– Это ты? – спросил Митя на всякий случай.

– Да! – прошептали там. – Куда ты запропастился? У меня лекция! Я под столом, поправляю чулок! Но если я его еще долго буду поправлять, решат, что я умерла.

– Слушай, – протянул Митя, – ты… ты домой скоро придешь?

– Вечером! – с готовностью ответила Алена. Каким-то образом ей удавалось, даже разговаривая очень тихо, помещать на конце каждого предложения восклицательный знак. – Когда – не знаю! Все, пока!

И отбой. Как же стать главным редактором?

## 4. Оле-Лукойе и его сообщники

Когда Митя проснулся, было уже темно, а часы показывали почти девять вечера. «Что же это меня так отрубило?» – удивился он, поднялся, и, хрустнув позвоночником, выглянул в гостиную. Там располагалась облаченная в халат Алена, тщательно красившая ногти на ногах. «Вот ведь, – подумал Митя, – женщины считают это необходимым, амужчины не удосуживаются сделать ни разу в жизни».

– Привет! – поздоровалась Алена, не оборачиваясь. – Ятебя вижу в зеркале и еще в стекле. И не стоит забывать о закрывании дверей. Хорошо, что в квартиру вошла я. Аесли бы пришел голодный злобный мужик?

– Яхххр, – ответил Митя, откашлялся и поправился, – ох, я случайно. Сморило меня, прямо как вернулся, представляешь.

– «Сморило»? – Алена повернулась к нему и смешно сморщила нос. – Зашло светило, и меня сморило…

– Ну не совсем, – не согласился Митя, – скорее уж, меня сморило, и зашло Ярило[8], – он подошел и сел в кресло напротив Алены.

– Это сообщает всей последовательности событий некий фольклорно-эсхатологический оттенок, – возразила Алена. – Как будто Рагнарёк.

Одноименный кот тут же поднял голову и укоризненно посмотрел на Алену, как будто говоря: «Если я безответный, можно мое имя трепать?». Но Алена невозмутимо выдержала взгляд и вернулась к ногтям. Митя некоторое время в отупении наблюдал за процедурой, а потом поинтересовался, как прошел день у Алены.

– Хорошо, хорошо, – ответила Алена с готовностью. – Правда! Теперь рассказывай.

Митя вздохнул и вкратце пересказал Алене происшествия минувшего дня, утаив от нее пока лишь коду разговора с человеком в шубе.

– Ну и как тебе? – спросил он с опаской.

– Откровенно говоря, довольно странно все это, – согласилась Алена. – Но тебе же нужна работа. Вот и carpe diem[5]! Почему бы и нет? Зато будешь всем рассказывать. Мне вот рассказал, и мне уже интересно! Особенно эта Олелукая! Ты же понял, кто это?

– Кто? – быстро поморгал Митя.

Алена отложила лак и подняла глаза на Митю.

– Да ладно тебе, Митечка, – осторожно протянула она, – скажи, что ты шутишь.

– Не шучу я! – с готовностью обиделся Митя. – Чего ты там уже напонимала?

– Тс-с-с, – примиряюще помахала рукой Алена, – хорошо, хорошо. Оля Луковая – это Оле-Лукойе. Слышал о таком?

– Нет, – ответил Митя твердо. – Не помню.

– А исполненные драматизма сказки ты разве в детстве не читал? – настаивала Алена. – Ганса Христиана Андерсена? «Дюймовочка», «Стойкий оловянный солдатик»?

– Читал, – сказал Митя упрямо. – Но про Оле-Лукойе не помню.

– Ага, – поняла Алена. – Хорошо. Пойдем на кухню, выпьем чаю.

Они переместились на кухню. Выждав для приличия две минуты, следом явился Рагнарёк, автоматически запрыгнул на стол и был не менее автоматически сметен на стул.

– Оле-Лукойе, – сказала Алена, производя манипуляции с электрическим чайником и сокрушаясь по поводу неизменной московской накипи, – персонаж, показывавший спящим детям зонтик с картинками. Хорошим детям он показывал хорошие картинки, а плохим детям ничего не показывал, и они спали, как чурбаны. Вообще, это своеобразная сказка, с глубокой фрейдистской подоплекой.

– Значит, я плохой ребенок, – угрюмо констатировал Митя. – Мне снится что-нибудь максимум раз в месяц.

– Думаю, для двадцативосьмилетних мальчиков у Оле-Лукойе есть зонтик с другими картинками, – хитро заметила Алена. – Но есть у него еще и alter ego – Смерть.

Митя задумался.

– Очень обнадеживает, – кивнул он. – А кто такой Песочный? Расскажи и про это.

– Расскажу, – покорно кивнула Алена.

Она нарезала лимон на весу, чему Митя всегда ужасался, положила по дольке в каждую чашку, выдавила ложкой сок, потом побольше заварки, налила кипяток и, придвинув чашку к Мите, сказала страшным голосом:

– Пей! Только ложку достань.

Митя положил в чай меда, размешал и послушно принялся пить. Алена взяла из вазы конфету и сунула в рот.

– Ч. Песочный – это, видимо, Человек Песочный, то есть Sandmann, прототип Оле-Лукойе, – пробормотала она. – Приходит, так же сыплет детям в глаза песок, они спят и видят хорошие картинки. Что ж они всё детям-то всякую дрянь в глаза суют?

Митя обжег язык и поэтому ничего отвечать временно не мог, но покивал в знак согласия.

– Но это риторический вопрос, а еще, – продолжала Алена, – есть сказка Э.Т.А. Гофмана. В смысле не «это»… – тут она характерно закатила глаза и абстрактно пощелкала пальцами, – а Э-Тэ-А Гофмана[9].

Митя улыбнулся:

– Второй раз слышу сегодня смешной культурологический каламбур.

Сказав это, он напрягся. «Зачем ты так сказал? – спросил его внутренний голос, который только и ждал подходящего момента, чтобы взять реванш. – Это ведь Салли сказала про культурологический каламбур. А ты мог бы сказать по-другому». Слава богу, Алена продолжала, перебив так некстати сбившийся ход Митиной мысли:

– Так вот, у Гофмана есть сказка Der Sandmann. Там этот персонаж толкуется иначе – он швыряет песок детям в глаза, они у них наливаются кровью и лезут на лоб, потом он складывает детей в мешок и тащит на Луну, где живут уже его дети. А дети эти не простые, а с клювами, которыми они выклевывают вкусные глаза у тех, кого приносит им папочка, – договорив, Алена замолчала и стала пить чай.

– Все это очень интересно, милая, – сказал Митя устало, – жизнеутверждающе и странно. Но зачем устраивать настолько масштабный розыгрыш? И что следует из сказок авторов с неблагополучными судьбами? Я не рассказал главного: этот шубастый человек захотел, чтоб я вернулся к нему через неделю в должности главного редактора!

– Главного редактора чего?! – воскликнула Алена.

– Журнала, откуда меня выставили, – развел руками Митя.

– Но как же ты должен это сделать?

– Да я вот хотел у тебя спросить, – виновато сказал Митя, – вдруг будут идеи.

Алена помолчала, а потом спросила:

– А этот твой Юрий Львович, вообще, впечатлительный человек?

– Не знаю, – честно признался Митя. – If you ask me[6], скорее, циничный…

– Системный циник? Или спорадический?

– Системный, пожалуй, – подумав, ответил Митя.

– А-а-а, хорошо, – обрадовалась Алена, – значит, не изжил юношескую неадекватность восприятия, а прячет ее за цинизмом. Иными словами, впечатлительный.

– Алена, – тут Митя от избытка чувств даже поднял руку, как в школе, – подожди, пожалуйста! Я не успеваю!

– Ну что непонятного? – сказала Алена, похлопав ресницами. – Надо ведь тем или иным способом убрать Львовича из картины. Устранить. А впечатлительного человека устранить проще.

Митя отшатнулся.

– Как это – устранить? – Тут Рагнарёк запрыгнул ему на колени и, высунув голову из-под стола, тоже укоризненно посмотрел на Алену.

– Не из пистолета, – успокоила Алена Митю. – А вот как – сейчас решим.

Какое-то время они сидели в молчании. Митя пил чай и пытался думать о задании, но на ум лезли почему-то совершенно неподходящие картины. Вот сидит на полу Юрий Львович, прикованный к батарее, а Митя склонился над ним с утюгом; вот Юрий Львович лежит перед подъездом с проломленным черепом, а Митя, мрачно хохоча, с кинематографической неспешностью убегает, отбросив отрезок железной трубы; вот…

– Гипнотизер, – сказала Алена. – Гипнотизер, гипнотизер!

– Откуда? – тупо спросил Митя.

– Ну… – слегка смутилась Алена, – э-э… к нам ходит.

– А ты откуда знаешь, что он гипнотизер? – спросил Митя ревниво. – Он тебя гипнотизировал, что ли? Может, ты ему и отдалась уже, сама того не зная…

– Молчи, наглец! – чуть повысила голос Алена. – Да, пытался он меня загипнотизировать, но не смог.

– Ну вот, – Митя встал и пошел мыть чашку, чтобы немножко остыть. – Вот тебе и ответ. Гипнотизер, пф!

– Меня очень сложно загипнотизировать – семейная особенность. Но вот всех остальных, кто просил, он погружал в транс.

– Хм-м-м-м…

– Ну перестань, не ворчи! Попробовать вполне можно. Надо только выяснить, где у твоего Львовича слабое место.

– Хорошо.

– Например, родственник или что-нибудь такое. Или тайная женщина с ребенком где-нибудь на Урале, которой он каждый месяц деньги переводит за счет получателя.

– Хорошо.

– Митечка. Ну, не обижайся. Меня, правда, сложно загипнотизировать.

– Я понял.

– Митя!

– Что?

– Надоел.

– Хорошо, хорошо.

– Все. Завтра пойдешь и выяснишь про него все.

– Не крути мной, женщина.

– Это вместо спасибо?

– Спасибо.

– Пожалуйста. Я свою чашку сама помою.

Митя отошел от раковины и посмотрел на Алену. «Действительно, – подумал он, – она молодец. Она умная». «Уменя», – прибавил внутренний голос.

## 5. О котах и людях

Как порою бывает, следом за ненастоящей размолвкой из-за гипнотизера между Митей и Аленой пробежала кошка, и не шарообразный красавец типа Рагнарёка, а всклокоченная черная дикарка с желтыми глазами. Если продолжить исследование популярных метафор, на дотоле безоблачные отношения наших героев легла непрозрачная тень от тучи – серо-буро-малинового грозового монстра с предательской бледной подложкой, как брюхо у змеи. Такие тучи стреляют поначалу не в землю, а в соседей – тонкими одиночными молниями, сопровождая их приглушенными, но многообещающими утробными разрядами. Митя и Алена не поссорились в прямом смысле слова, но копили напряжение.

Алена слишком уважала Митину гордость, безмерно пострадавшую в истории с увольнением, чтобы педалировать идею о помпезном знакомом из «Резинового гуся» (так назывался клуб, где она танцевала). Митя же переживал очередной пик бунтарства Против Всего. Бунтарство это добрых полтора десятка лет было его недобрым симбионтом (с тех пор, когда это полагалось по возрасту), а еще через десяток грозило перерасти в кризис среднего возраста. Об этом свойстве знали немногие: Митя был слишком ответствен, деятелен и хорошо воспитан, чтобы носить характер подкладкой наружу. Соученики из Уэльского университета в Кардиффе, где Митя получил бакалавра по Political Science[7], коллеги по «Солдатам гламура» и знакомые видели перед собой высокого складного юношу с аккуратной темно-русой шевелюрой и приветливым лицом. Лицо это имело явный отпечаток благополучной стажировки в Америке (была и такая) и выдавало в Мите не только вдумчивого читателя отечественной классики, но и верного студента новейшей европейской истории.

Вы спросите, как все это может отразиться на внешности человека? Всячески. Ведь лицо – не фоторобот и не натюрморт из носа, рта и подбородков; не сочетание генов бабушки Полины и дедушки Григория, не фенотип, не уход и увлажнение… Лицо, выдаваемое человеку расой, родителями, средой и возрастом, – не более чем лист, который обладатель заполняет письменами сам, если только не ухитрится потерять его.

Отметим: автор любит лирические отступления, и читатель, не желающий тратить драгоценное время на то, что не прибито к сюжету кровельным гвоздем, может пропускать эти рассуждения со спокойной совестью. Обязуемся честно предупредить читателя в следующий раз, когда представится возможность пойти короткой дорогой.

Вернемся же к Мите с Аленой. Как получилось, что наш герой и его девушка были предоставлены сами себе?

Митин отец, как нарочно, был во всем крепкого среднего уровня. Словесник-американист и специалист по Потерянному поколению[10], он вначале написал занудную диссертацию о Хемингуэе и Фицджеральде, а потом решил не останавливаться на этом и написал о них же занудную монографию. На родине героев этот труд приняли с большой благосклонностью – обрадованные зарубежным трудом потерянноведы не стали проводить грань между занудством и академизмом. Папа тем временем огня не терял и методически вспахивал ниву – то на филфаке курс прочтет, то в литинституте расскажет о том, почему ночь нежна, но праздник не всегда с тобой, а то и вовсе напишет сценарий. И все бы ничего, но Митя, войдя в возраст, когда дети начинают подмечать слабости родителей не с эмансипирующим удовольствием, а с нежным огорчением, научился распознавать и ненавидеть в трудах отца тот характерный вырвавшийся из темницы академической и возрастной зажатости эротизм, что свойствен только унылым дядечкам со склонностью к нравоучениям. Кажется, что такие люди ненавидят «юношество», а они лишь боятся его, отчего и компенсируют комплексы попытками это юношество наставлять. Митин отец был знающим и порядочным человеком, но в какой-то момент Митя понял, что не способен это ценить, потому что вечно зудящее эго отца, входившее в дверь вперед него, как нос Сирано[11], перекрывало его прочие прекрасные качества; в конце концов делалось понятно, что нужен был Алексею Васильевичу не Хемингуэй и не Фицджеральд, а только он сам, да побольше. Да мало ли вокруг таких людей?..

Как бы то ни было, в стране демократии, победившей свободу, сценарий заметил какой-то средней руки университет на Среднем Западе, Митиного папу пригласили почитать лекции сценаристам-кинематографистам, там же скромно сняли по его сценарию немейнстримовый фильм, а после на небольшом междусобойчике дали лауреатство среди таких же самодеятельных шедевров. Папа прижился на кампусах[8], до Голливуда не добрался, но бросать Америку-кормилицу ему не хотелось. На Мид-Весте они расстались с Митиной матерью, но не вернулась в Москву и она – ей предложил сердечную дружбу изголодавшийся по живому общению сотрудник Apple, хороший человек с дочкой от неудачного первого брака. Так необычно и устроились обычные жизни Митиных родителей. Где уж в таком водовороте уследить за взрослым сыном?

Наш герой тоже ездил в страну, увитую с востока университетским плющом[12], на стажировку и даже написал за два семестра большую статью об американском присутствии в Европе между Первой и Второй мировыми войнами, но оставаться в колыбели свободы не захотел. Проведал папу, проведал маму, понял, что «стал совсем большой», да и, вздохнув, вернулся в родной город. И жил в родительской квартире один.

Впрочем, однажды в холодный зимний вечер в его дверь постучал мягкой лапой (или позвонил? Этого Митя вспомнить не мог) степенный круглый кот необычной снежно-белой окраски, и два одиноких мужчины с тех пор так и обитали в «сталинском доме с башенкой», что напротив бывшего СЭВа[13]. К 2020 году дом пережил капитальный ремонт, а здание СЭВа, как и остальные книжки и коробки Нового Арбата, снесли как аварийно опасные. То-то было ликования среди оголтелых защитников исторического наследия! Все, все изменилось. Однако дом с башенкой стоял, и Мите не было тесно в трех комнатах на одиннадцатом этаже. Правда, ему все чаще бывало одиноко.

А про одинокий образ жизни Алены читателю и не надо ничего объяснять. Упоминавшиеся родители благополучно проживали в Марьиной роще и с переменным успехом сражались с воспитанием подростка-сына, мечтавшего о карьере Русскаго Хакѣра. В процессе реализации мечты Николенька Ордынцев (такой была фамилия семейства) значительно продвинулся по пути к инкарцерации: первым обрушенным им «проектом» стала гостевая книга сайта компании Disney Productions. Однако испытания проходят, а успех окрыляет, и великое счастье, что спящие родители так и не узнали: как-то ночью их тихий сын с мечтательным взглядом ботаника чуть не погасил веселых электрических светлячков, но на сей раз не за океаном, а в родном городе – в ЦПКиО имени Чехова. Если сын – такая бедовая голова, где уж тут уследить за прилежной взрослой дочкой?

Аленина семья жила довольно тесно, и, поступив в МГУ, Алена не без труда устроилась в общежитие. Начав работать в «Гусе», сняла однушку в Крылатском и вздохнула свободно, хотя и не слишком громко. Алена тоже была воспитанной девушкой.

* * *

После кухонного совещания прошло несколько дней.

– Я не понимаю, как ты собираешься его уговаривать. У нас нет на него денег, ты же понимаешь! Нет, нет. Подожди… дай я закончу! Алена! Он работает с богатыми толстыми бабищами, которых кодирует от еды… с организациями, с магнатами, с актерами какими-то! Я же посмотрел в сети! Он Курдову голос поднял на полторы октавы за четыре сеанса, а потом всеми силами его, так сказать, опускал, чтоб не получился Фаринелли[14]… Да, я знаю, знаю, ты не веришь, что в Интернете правда, а я верю! Я… Алена! Да послушай же! – Линия возмущенно задышала. – Ты представляешь, сколько это может стоить? – продолжил Митя, проигнорировав дыхание, – не говоря уж о том, что это незаконно, он просто не станет рисковать!

– Не ори, – шепотом прокричал Аленин голос, и Митя поменял телефонную руку.

– Тут ветер! – неубедительно оправдался он, ввинчиваясь в проходной двор между Петровкой и Неглинкой. Ветер засвистел еще хлеще. «Если это получится, – подумал Митя, с неприязнью наблюдая за тем, как из темно-синего “бентли” высаживается дама в белом меховом манто из кого-то мягкого, при жизни так и не узнавшего, как драгоценна его шкурка, – так вот, если все получится, я… приду в ювелирный магазин, куда идет эта дама, прямо из «Гнозиса» и куплю Аленке драгоценность». Как это намерение сочеталось с его теперешней обозленностью на Аленину рассудительность, он и перед расстрельным взводом не сумел бы сказать, и потому реалистическая его часть обреченно вздохнула.

– Митечка, дорогой, ну не нервничай заранее, пожалуйста! – зашептала Алена, кажется, укрывшаяся за собственной узкой спиной в углу институтской курилки. Алене всегда было неудобно говорить: то она училась, то ехала, то работала, и везде были люди, и перед всеми было неудобно. Митя кивнул. Алена будто увидела кивок и продолжила: – Ну, понимаешь, у него ведь есть личные научные интересы, а наша ситуация такая нетипичная. Надо просто его правильно попросить, правильно поставить задачу.

– Да-да, Шопенгауэр нервно курит под лестницей, – прошипел Митя, снова кидаясь в схватку с ветром и передвигаясь кишкой проходного двора к Неглинке.

– Причем тут Шопенгауэр? – удивилась Алена, невероятным образом сочетавшая в характере восклицательную эмоциональность и мудрое терпение в отношении Мити, который платил ей за это совершенно нестабильной любовью.

– Потому что это именно он написал книгу «Афоризмы житейской мудрости», – кипел Митя, не в силах успокоиться. – Ты думаешь, даже если этот Геннадий будет в состоянии отличить тебя от других голых тел у столбов…

– У шестов, – тихо поправила Алена.

– Да-да, терминологическая точность нам сейчас необходима! Тем не менее вряд ли он захочет вообще иметь дело с твоим… с твоим…

– Любимым? – тихо подсказала Алена с еле уловимой вопросительной интонацией, которая как бы говорила: «Но я не настаиваю, если что». Митя прошел, наконец, проходной двор и вышел к бульварчику. Напоследок его еще разок хлопнуло по затылку краем ветряной простыни, и наш герой притих, и сказал терпеливо ожидающей трубке:

– Да, милая Аленушка. Да… Но если ты уверена, просто скажи ему, что я подъеду в удобное время и объясню свою просьбу.

А дело было вот в чем: Митя никак не мог смириться с тем, что его любимая девушка работает в стрип-баре.

Они познакомились по электронной почте. СГ делали репортаж об университетских модах, и кто-то из коллег порекомендовал Мите бойко пишущую Алену, таинственным образом прославившуюся на весь гумфак статьями в новый «Вестник МГУ», где она вела колонку о повседневной жизни собственно гумфака. Колонка называлась Faculty[9] и подписывалась неким Гением Местовым. Так и получилось, что знакомство их было овеяно дыханием Страшной Тайны – Алена писала под псевдонимом не из расчета когда-нибудь эффектно раскрыть его и прославиться, а пряча своих персональных бесов. Однако Митя с изумлением обнаружил, что этим бесам скромная второкурсница обязана умением говорить мало, но по делу, богатым словарным запасом, остроумием… Митя взял почитать ее тексты и понял, что нашел. Они посотрудничали так два-три месяца, а потом Митя приехал в университет, вызвал Алену с лекции и решительно отвел в буфет. Там, зажав свое сердце в руку, как Данко, он неуклюже сформулировал желание «встречаться не только по работе» и предложил отправиться прогуливать грядущий семинар вот прямо сейчас.

Алена, к чести ее, лишь ненадолго распахнув глаза, согласилась. Потом, где-то в продуваемом ветром Нескучном саду, когда многие важные вещи (о родителях, об учебе, о журнале, истории и журналистике) уже были переговорены, Алена встала столбом посередине дорожки и твердо сказала: «Есть одно “но”». Митя немедленно помрачнел, обиделся и, взяв себя в руки, как умел, сухо спросил, в чем дело, параллельно расстраиваясь, что чудесная девушка не сказала своего «но» сразу. А, что там! Двадцать первый век на дворе – никто никому ничего не должен, и наверняка у нее уже кто-то есть, и она пошла с Митей гулять сегодня, просто чтобы не обидеть, а еще потому, что хотела сравнить; понятно, что у такой красивой… Алена набрала воздуха и выпалила:

– Ятанцуювстрипбаре.

Митя открыл рот, выдохнул, произнес (про себя) ряд междометий, снова открыл рот, а Алена терпеливо ждала, защитно скрестив перед собой опущенные руки с груженой учебниками сумкой. Мите очень хотелось ее обнять, но это было бы непоследовательно.

– И что? – наконец выдавил из себя Митя.

– И… и ты можешь думать об этом что угодно, – сказала Алена на всякий случай чуть агрессивнее, чем необходимо.

– И?.. – протянул Митя, совершенно не представляя, что думать, но зная, что если это серьезно – в смысле, если ее там кто-то, э-э… трогает, не говоря уж о том, если после танцев на сцене начинаются другие танцы, он этого не выдержит. Как точно, неважно, но не выдержит, и лучше всего остановиться сразу, прямо сейчас, не запуская проблему.

– Сам подумай, – сказала Алена, впервые проявив редкое для нее упрямство. «Ну что, – говорили ее сведенные руки и сошедшиеся брови, – что я тебе должна сказать? Что я порядочная девушка? Справку принести?»

Вот так все и началось. Алена была порядочной девушкой. И он никогда не жалел, что у него хватило ума и характера взять ее за руку, отобрать тяжелые учебники (он никогда не порывался носить сумочки своих дам, но то была холщовая рабочая торба с тяжеленным ноутбуком, весившая килограммов пять) и повести по дорожке. В процессе преодоления дорожки выяснилось, что девушка из стрип-бара не умеет даже целоваться.

Тем больше бесился Митя, что не знал, как развиваются события в «Резиновом гусе». Алена между тем стала еще красивее, позволила себе чуть женственнее одеваться, завела линзы вместо очков, на факультете стали ее замечать, особенно преподаватели. Митя еще больше любил ее и, как следствие, задавал все больше вопросов о ее странной работе. Алена ровно отвечала, что все в порядке: у них охрана, все ее знают, никто «не посмеет», а Митя, если не верит и беспокоится, может прийти и убедиться.

Митя не мог. Он не верил, что это «тоже своего рода искусство», хоть и корил себя за ретроградство. Как-то раз он, не сдержавшись, заявил ей, что все это задумано исключительно для возбуждения недостойного сладострастия у представителей сильного пола, чья сила по каким-то причинам иссякла (а вообще-то дословно он сказал: «Конечно, давайте разбудим похотливое начало, если уж не получается разбудить похотливый конец»). Алене можно было бы, продолжил он, не заметив, как напряглась девушка от этого незамысловатого каламбура, заработать те же деньги более приличным способом. Если уж так надо. Вообще же, Митя был из редких молодых людей, чей кошелек всегда открыт для любимой. Алена спорить не стала (и это вначале рассердило Митю, а потом напугало): просто кивнула, и потом как-то так получилось, что у нее «скопились дела», и они толком не виделись почти месяц. Митя сжал зубы и больше не заводил разговора о «Резиновом гусе». Разве что вот сегодня. Хорошо – быстро опомнился.

Теперь мы, кажется, изложили все, что понадобится нам для рассказа. Вперед же! Нас ждет сюжет.

## 6. Ученик чародея

А теперь дело происходит в небольшом помещении, вход в которое обнаружить не очень просто, если только не знать точно, куда идешь и зачем, – в одном из переулков, находящихся в почетной близости от золотой мили Москвы – Остоженки. Убранство помещения своей вежливой нейтральностью сразу наводит на мысль о том, что неплохо бы расслабиться – даже не спонтанно, а из ответственности перед комнатой, которая так старается. Ведь тут все спокойно – и выдержанные в рассветно-голубой гамме искусственные цветы в вазах дымчатого стекла, и светлая обивка по-современному легкого мебельного гарнитура, и даже профессионально растерянные картины на стенах, не вполне уверенные в том, что на них изображено. На прозрачном столе обычным аккуратно-небрежным веером разложены журналы о садоводстве, моде и прочих ни к чему не обязывающих вещах. Рядом с дверью, находящейся прямо напротив дивана (а дверь эта не глухая, чтобы не расстраивать посетителя страхом неожиданного, но и не совсем прозрачная, чтобы не открывать всей полноты врачебной тайны), укреплена табличка: «САДКО Геннадий Баррикадович». Ах да, дело происходит на втором этаже, и в кабинете Геннадия Баррикадовича французское панорамное окно от пола до потолка. Сложно сказать, в какую копеечку ему влетела установка этого чуда, однако содержится оно в образцовой чистоте и способствует еще большей релаксации посетителя.

Открывается дверь, и в пустую приемную с лестницы заходит человек. Он садится на диван, открывает первый попавшийся журнал на первой попавшейся статье и прочитывает ее один раз, после чего откладывает журнал и проговаривает статью про себя от начала и до конца. Глаза его при этом с профессиональной уверенностью скользят по картинам. Он удовлетворенно хмыкает и переводит взгляд на мутностеклую дверь. Проходит минута, и из двери показывается Геннадий Садко. Это худощавый человек среднего роста, очень коротко стриженный, в хорошем сером костюме. Лицо его, хотя и сосредоточенное, излучает доброжелательность и, кажется, только и ждет возможности осветиться понимающе-ободряющей улыбкой. Геннадий Садко – психотерапевт, один из лучших в своей области. Он не обижается, когда друзья детства и пациенты называют его гипнотизером – Геннадий Баррикадович владеет гипнозом. Он неплохой человек и никогда не делал ничего, что припомнили бы ему при взвешивании сердца[15].

– И вы, должно быть, Роман? – говорит он так, будто заранее уверен в ответе, но как воспитанный человек считает своим долгом уточнить. В его словах таится улыбка.

– Во имя Имхотепа, нет, – отвечает посетитель тяжким апокалиптическим голосом. – Уж кто-кто, но точно не Роман.

Странный гость поднимается и легким шагом перемещается в кабинет гипнотизера, к окну. Геннадий Садко, несколько оторопев, возвращается в кабинет и закрывает дверь. Ему кажется, что на плечи ему положили гигантского теплого питона. Визитер же, дойдя до окна, оборачивается, и кажется, что ты с высшей точки колеса обозрения вдруг обрушился в кабинке вниз, успев еще все увидеть напоследок, и Геннадий Садко от неожиданности падает в кресло для посетителей, в ушах у него стучит кровь и в стенах, он слышит, играет музыка. «Что это еще за музыка?! – возмущенными облаками всплывают мысли в голове Геннадия Баррикадовича, – я бы никогда такую не стал слушать!» И правда, это агрессивная музыка, музыка армий, проходящих через города; и посетитель Геннадия Баррикадовича – нехороший, нехороший, черный человек и, возможно, вовсе не человек – почему-то за спиной его окно покрывается инеем. Свет – ведь Садко Геннадий Баррикадович… включал свет до того, как вышел… в коридор? В коридор? Кто вышел в коридор? Коридор, куда смотрит посетитель? Что это за музыка, свет? Свет, где свет? Что это за свет? Нет, что это за огни вдали? Это дома? Сквозь дверь… Это угли – как угли, горят огни на лице… да, да! Огни на лице человека пришедшего. Homo… visitus. Итак. Я – Геннадий… Баррикадович… Садко… он тоже гипнотизер, черт бы его побрал… – да, бром, двадцать раз – но какой мощный, какой сильный гипнотизер, великий гипнотизер, я тоже гипнотизер и-и раз, и-и-и два, и-и три! Ха-ха! Генка!.. Нет, Керн была Анна Петровна, и именно к ней – «чудное мгновенье», ф-ф-ф-ф… Подумать только, он чуть было не сломал самого Геннадия… Геннадия Геннадия. Геннадий часов двадцать минут. Геннадий, стронций, палладий – редкоземельные металлы, вставки из них… чрезвычайно украшают… чрезвычайно редкие земли. Земли на юге – чернозем, соль земли. Земли. Гена, встань с земли, Гена, встань с земли, Гена, мой руки, садись за стол, Гена, у тебя грязные руки, садись за стол, Гена, мама накрыла, садись за стол, Гена, папа сердится, садись за стол, Гена, иди быстрее, садись за стол, Гена, не шали, садись за стол… не сдавайся, пожалуйста… Крокодил Гена. Крокодил. Всё. Гена, Гена, Гена. Всё. Нет сил.

Тикают часы, очень громко тикают, прямо в кость. Перестали. Легче. И открылись дырки во времени.

– Слушайте меня.

– Вы хороший врач и хороший гипнотизер. Вы станете в два раза лучше.

– К вам придет юноша, назовется Митей. Вы поможете ему; наблюдайте за ним.

– Вы сделаете это, потому что не можете сопротивляться моей воле; никто не может.

– Вас отпустит ворон.


…способность без страха выходить в слепой, соленый, темный океан.

…способность без страха выходить… Без страха. A handful of dust[10].

Геннадий Баррикадович открывает, а вернее, понимает, наконец, что видят его глаза. А они видят следующее: абсолютно черная фигура страшным зрачком проходит насквозь его любимое окно от пола и до потолка и схлопывается вороном, как будто гигантская кошка закрыла глаз. Конец. Титан повержен. Геннадий Баррикадович поднимает трубку и говорит: «Леночка, – каждую букву ощущая на вкус. – Леночка», – мятно, кругло.

– Леночка, – как удивителен глубокий аромат алфавита, как разлаписто-елочны звуки, издаваемые его буквами, хрустальный звон, благодать колокольная, устало ползут нейроны, – Леночка, я на сегодня все. Пойду домой.

Он закрывает дверь. Он проходит помещение. Он закрывает дверь, он проходит помещение, он закрывает дверь. Он выходит из здания. И с каждым шагом на него опускается священная прохлада свободы. Но с каждым шагом все-таки Митя – Митя, Митя – Митя.

Но слабее и слабее. Until then, then[11].


* * *

Со времени визита «ворона» прошло два дня. На третий день вечером в квартире Геннадия Садко прозвенел телефон. Психотерапевт в это время размещался в джакузи,

где перечитывал одну из любимых книг Ялома[16]. Приученный к тому, что пациенты настигали его в неурочные часы, он вынужден был с клекотом встать, недовольно ощущая, как по телу бегут стремительно холодеющие капли, накинуть спасительный халат из махры, покинуть размеренное тепло ванной, в очередной раз проклиная себя за то, что забыл трубку, и все же выйти навстречу звонку. Когда он ответил, наблюдатель узнал бы в голосе Садко профессионально-приветливую улыбку из приемной.

– Да-да, – веско произнес он со спокойной доброжелательностью, – Геннадий Садко слушает.

– Геннадий Баррикадович! – несерьезно обрадовались втрубке. – Это Алена!

– А-а-а, Аленушка! Рад вас слышать, очень рад! По какому же вы делу? – Геннадий Садко вовсе не удивился, что одна из танцовщиц ночного клуба, где он был завсегдатаем, позвонила ему домой вечером – с Аленой они были знакомы давно и испытывали друг к другу нежность, характерную для признанных профессионалов в несмежных областях.

– По странному, Геннадий Баррикадович, – призналась трубка. – Мне, а вернее, нам, потребуется ваша помощь, ине совсем по профилю…

Геннадий Баррикадович почувствовал легкое дуновение северного ветра. Заставь его поклясться под присягой, что это был именно северный ветер, – и он бы пошел на это. Ветер пошевелил волосы психоаналитика Садко и потревожил его халат; кроме того, как и полагается ветру, обнаружившему себя среди четырех стен, вместе с холодом он принес ощущение тревоги и неправильности. Геннадий Баррикадович понял, что к чему.

Он еще какое-то время слушал, что говорит трубка. Наконец, мероприятие было назначено на утро следующего дня. Геннадий Баррикадович устало кивнул в ответ на предложение встретиться в девять и, вежливо попрощавшись, разъединился. «Спать, – стучало у него в голове, – спать немедленно, о да, спать, вот где безграничная сладость». Внезапно кровать приобрела для психотерапевта столь большую притягательность, напоила его такой уверенностью в осуществимости всего – но только после сна! – что он не откладывая направился прямо в опочивальню, где, едва укрывшись, заснул с отчаянием человека, бросающегося в водопад. Поначалу он не видел снов, и какая-то часть его ума – та, что даже самой мертвой ночью бодрствует и тихонько складывает в столбик, – порадовалась этому; но ближе к утру ему приснился удивительный сон.

Садко мстилось: он то ли вмерз в гигантское озеро, то ли сам – необъятных размеров замкнутый водоем, по льду которого проносятся в одном и том же направлении бессчетные всадники, облаченные в тяжелую броню и вооруженные странным холодным оружием. Все в этом сне было холодно, теплых тонов не было вовсе; сам психоаналитик (ныне озеро) ощущал себя прозрачно-синим, конники были в титаново-ртутных доспехах, лошади их были серо-голубыми, а в воздухе трепетал микроскопический лед.

Войско, скакавшее по многокилометровому телу нашего врача, было настроено, судя по неприветливым кличам и уверенному фырканью лошадей, весьма решительно и двигалось вперед с какой-то целью и в построении, и в уме. Но, насколько можно оценить время во сне, наступление продолжалось недолго. Затем происходило странное – холодные лошади, слепо вращая большими глазами, бежали прочь в противоположном направлении. Многие из них влекли своих недавних всадников, но те были уже мертвы. А с той стороны света, куда еще совсем недавно мчалось войско, надвигалось что-то черное, несущее гибель и конец всего. Озеро-Геннадий пыталось увидеть из-подо льда, что же это такое, напрягалось, перемещалось к краю, но все-таки не видело, а ощущение присутствия и неизбежности нарастало. Гипнотисту померещилось – во сне, во сне… – что студеные облака, подумав, тоже решили направиться восвояси, не рискуя. Ведь там была тень, что-то… что-то черное. Внезапно с той определенностью, какая бывает только в кошмарных снах, пришел иррациональный ужас и захлестнул Геннадия Баррикадовича лихорадочным пожаром. Он резко открыл глаза и поднялся на постели. Сердце его стучало, а эффект, произведенный сном, был как у больных в температурном бреду.

Это очень не понравилось Геннадию Садко. Он встал, прошелся по темной квартире и, почувствовав, что все же хочет спать, не без опаски вернулся в кровать; однако больше снов ему не показали.

На следующий день Садко с Митей условились встретиться в районе станции метро «Савеловская». Алены не было – исполнив роль посредника, она умыла руки и не стала создавать дополнительной суеты: известно ведь, как мужчины не любят, когда женщины берут под контроль завершение дела. Геннадий ожидал приближения Мити с благожелательной улыбкой: понятно было, что молодой человек нервничал, не особо верил в себя, вовсе не верил Геннадию, сомневался в своей девушке, в успехе предприятия и его необходимости, но отступить не мог. Сам же Митя полагал, что приближается к гипнотизеру расслабленной походкой человека, которому «не очень-то и хотелось». Лицо Садко в точности отражало перцепции Мити: ничего особенного не происходит, встречаются двое пусть не старых, но хороших заочных знакомых, сейчас состоится легкий деловой разговор двух мужчин, а Алена, что ж… просто свела настоящих партнеров, которым осталось лишь договориться. И Митя с готовностью клюнул. Рукопожатие гипнотизера было крепким и энергичным, а наш герой относился к людям, которые верят, что крепкое энергичное рукопожатие – синоним искренности.

– Дмитрий! – с энтузиазмом начал Геннадий Садко. – Наконец-то вы расскажете мне, что надо делать. Кто есть кто, когда на работе больше всего народу…

– Больше? – удивился Митя. – Зачем больше?

– Чтобы взять сразу всех, и когда вы станете тем, кем станете, не обрабатывать каждого по отдельности и post factum.

Митя смотрел на гипнотизера с изумлением. Всех? Сразу? Как удав Каа и бандерлоги? Гипнотизер кивал.

– Да, Митя, да, – Садко приходилось объяснять это каждый раз (хотя и нечасто он занимался массовым гипнозом… строго говоря, впервые). – Все должны быть на одной волне, в одном ритме, это ведь очень просто, сходите на любой рок-концерт. А потом… Раз! И они наши. Все равно как косой косить раскрытые ромашки.

«Косой косить раскрытые ромашки! – восхищенно подумал Митя. – Да, этот человек знает, что делает». Они еще поговорили, и Митя решился.

– Меня беспокоит вопрос об оплате. Боюсь, у меня сейчас «нет ни единого су»[17]…

– Ничего, Дмитрий, ничего. Не думайте, пожалуйста, что я делаю вам одолжение. Ваш, – тут Садко сделал многозначительную паузу и повторил, – ваш журнал – прекрасная площадка для адресной рекламы.

Митино лицо прояснилось.

– Вы не ошиблись, – продолжил умный Садко, – не моей рекламы: я могу позволить себе закулисность… – Тут внутренности его сжались, и закулисная личность окунулась в тень чего-то стоявшего не за сценой даже, но, казалось, еще дальше, за театром, за… ледяным океаном… в управляющей… Садко покачнулся и ухватился за Митю, но тут же совладал с собой и обратил все на выгоду. – Да, – страстно воскликнул он, нагибаясь к Мите, – рекламы моих выдающихся клиентов! Все они по-солдатски дисциплинированны, когда дело доходит до сибаритства, и образцово гламурны. И не сомневайтесь: вам ни-ког-да не придется ставить в номер то, что вам будет не по нутру.

– Спасибо, – выдавил Митя. – Спасибо. Давайте попробуем.

– Не «попробуем», – заверил Геннадий. – Не попробуем, но победим.

Обменявшись подобными вводными, врач и журналист бодрым шагом углубились в переулки и через десять – пятнадцать минут, проведенных за общеобразовательной беседой, достигли искомого здания. Проникнуть внутрь им удалось без особенных хлопот – Митю знала охрана, а Геннадий Баррикадович нацепил такое выражение лица, что сошел по меньшей мере за налогового инспектора, а скорее, и вовсе за иностранца, готового инвестировать в российскую свободу слова.

Своеобразная атмосфера воцарилась в редакции, когда эти двое вошли в офис. На кого бы ни посмотрел Геннадий Баррикадович, все его удивительным образом узнавали. Все присутствовавшие видели в нем своих давних знакомцев или родственников, а сам факт его наличия среди людей не только не вызывал вопросов, но провоцировал радость и восторг. Ответсек Роберт Ованесов, трепетно похлопав его по руке, пообещал сей же час угостить чаем с пастилой, а секретарь редакции с универсальным именем Олечка кокетливо отбросила с лица прядь волос и в характерной манере изогнулась… «И среди этих людей я работал!» – подумал Митя, но перескакивать к поспешным выводам не стал.

Тем временем наступил момент истины – Геннадий Баррикадович вошел в кабинет главного редактора. Митя, поколебавшись, последовал за ним.

– Саня, – покровительственно-сочувственным тоном сказал Садко. На лбу у него выступили крупные капли пота, совершенно не вязавшиеся с манерой разговора.

Юрий Львович отвлекся от компьютера и посмотрел на вошедшего.

– Вы еще кто такой? – поинтересовался он с оттенком деловито-неучтивого любопытства. Митя всполошился.

Гипнотизер перегнулся через стол и как будто всосал в себя немножко света из лампочек. Монитор компьютера вспыхнул. Митя не видел лица Юрия Львовича, но успел заметить, что лицо его бывшего начальника на долю секунды исказилось так, как будто с него содрали кожу. Оставалось только догадываться, что показал ему психотерапевт.

– Са-ня, – повторил Садко. Какое-то время оба молчали. Мите показалось, что он слышит, как бьется его сердце. Впоследнем слове «Саня» ему совершенно отчетливо послышалась какая-то каменно-ужасная музыка, которой нельзя было не повиноваться, даже стоя вот так, сбоку и сзади. Молчание. Молчание. Митя тихо втянул воздух. Что же, он даже кулончиком не помашет перед носом для приличия? Еще молчание. Вдруг:

– Вениамин! – взвизгнул Юрий Львович. – Веничка! Веничка, родненький, не узнал тебя! Сколько лет, сколько зим! Как Настя?

«Кто все эти люди?!» – подумал Митя.

– Настя хорошо, Санек! – радостно сказал Геннадий Баррикадович и откинулся назад. Митя увидел его лицо, обычно привлекательное тонкими чертами и утонченным выражением. Сейчас и то и другое терялось на фоне общей красноты и натуги, проступившей во всем существе гипнотизера. Складывалось впечатление, что психотерапевт уподобился фокуснику, вдруг обнаружившему, что вместо податливого тела партнерши, упрятанной в хитроумный сундук, ему предстоит распилить связку железнодорожных рельсов. Садко продолжал: – Но отец совсем плох. Надо ехать, Санька.

– Да ты что?! – ужаснулся Юрий Львович и вскочил, заламывая руки. – Так плох?

– Да, да. Езжай, говорят тебе, прямо сегодня. Вот и билет, – с этими словами Геннадий выложил на стол билет. – Купе, нижняя полка, все, как ты любишь…

– А… – тут главред напрягся, – а… журнал? – Слово далось ему не без труда, как будто он пытался обозначить им нечто предельно чуждое.

– А журналом вот Митя распорядится, – быстро подсказал психоаналитик, – вот же он, Митя. Митя.

Юрий Львович перевел взгляд на Митю. Во взгляде этом, равно как и во всем лице, не было ничего юрий-львовичевского, а был там, и правда, какой-то Санька, которого Митя никогда не встречал (и ничего не потерял от этого); кроме того, взгляд выражал гигантское облегчение – ненавистный журнал можно было, наконец, кому-то сбагрить.

– А и то, – с озадаченной радостью протянул Юрий-Саня. – А и впрямь. Дело говоришь.

– Так по рукам! – подскочил Геннадий. Они вольготно, с рабоче-крестьянской отмашечкой хлопнули ладонями. – Так я тебя жду, – закончил Садко с улыбкой, в добродушии которой было что-то упырское.

– Да, да, – согласился Юрий Львович. – Давай. Вот я сейчас уже пойду сам, только напишу заявление и приказ…

Он погрозил Мите пальцем, а на глазах у него выступили слезы.

– Папка, эх, не зря я переживал, а… Эк ты! – улыбнулся он Мите. – Давай, поработай тут за меня хорошенько – кто знает, доведется ли вернуться… Ты парень талантливый, я всегда знал, с пониманием, со смекалкой…

Митя больше не мог этого выносить. Он дернул психотерапевта за рукав. Они как-то скомканно попрощались с Юрием Львовичем и вышли, а тот сел за компьютер и принялся по обыкновению мощно толочь клавиши. Голова у Мити шла кругом.

– Что же, думаете, сработает? – жадно спросил он у Геннадия Баррикадовича, впитывая прозрачный свежий воздух улицы.

– Сработает непременно, – надтреснутым голосом сказал Садко. Он прислонился к стене и ошарашенно моргал. – Ваш Юрий Львович уедет и не вернется – я ему организовал диссоциативную фугу[18]. Хм-м, хм. Это уже даже не гипноз, милый мой, это насильственное вмешательство в те области психики, куда обычному человеку попасть не дано органически.

– Как же вы это тогда сделали? – удивился Митя. «И где он будет жить там, куда вы его посылаете?» – хотел добавить он, но передумал.

Гипнотизер опять хмыкнул и ничего не ответил. В данный момент Геннадия Садко больше всего занимал вопрос: от чего же все-таки бежали конники? Что двигалось с севера? Было ли это войско? Или горы пошли на них грядой?

Все это было очень странно. Кроме того… ему показалось, или во сне под озером и горами был какой-то город? Геннадий Садко и сам не заметил, как попрощался с Митей, сел за руль и вернулся на Остоженку. Митя же, обуреваемый разнообразными чувствами, спустился в метро и поехал в центр. Почему-то он уверился, что ему требуется поговорить с Ч. Песочным. Того на месте не было: магазин был неубедительно закрыт на перерыв. Что ж, погуляв немного и порефлексировав, через два часа Митя вернулся на бывшую-новую работу. Осторожно, стараясь не привлекать особенно внимания (хотя все его, конечно, увидели), он чуть ли не прокрался в кабинет Юрия Львовича.

Офис был пуст: все, что могло намекать на неповторимую индивидуальность бывшего хозяина, из него исчезло. Пропала сумка из черной искусственной ткани, исчезли фотографии жены и детей, не осталось и следа от кактуса, непримиримого борца с радиацией, и от кофейной чашки с веселой надписью «Задумайся, а то ли ты пьешь?!». Не было даже карточки с тяжелым отливом, свидетельницы Митиного позора. Митя трепетно включил компьютер, ввел свои прежние данные… и вошел в систему. Но теперь, как он быстро обнаружил, ему были доступны все ресурсы – включая и те, о которых раньше он слышал лишь краем уха от коллег.

Митя действительно стал главным редактором «Солдат гламура».

## 7. О насущности хлеба

Карен Святославович Пересветов и Генрих Федорович Ослябин дружили с самого детства. Родились они каждый где сумел: Карен Святославович, которого мы для краткости будет называть Кареном, – в Орджоникидзе (бывшем-будущем Владикавказе), а Генрих – в Петрозаводске. Это отнюдь не означало, что там же родились родители Карена и Генриха или что, родив Генриха и Карена, они остались на месте: у Карена родители были геологами и перемещались с экспедициями по следам что-тоносных пород, а у Генриха – военными, и двигались, как прикажет командование. Так вот они и оказались в соседних квартирах в городе Йошкар-Оле. И хватит об этом.

Чернявый и кудрявый Карен рос быстрым и смышленым. Росту он всегда был недостаточного, но это компенсировалось возвышенными устремлениями, и ни Владикавказ-Орджоникидзе, ни Йошкар-Ола этих стремлений удовлетворить не могли. Лучше быть первым в провинции, чем последним в Риме? Скажите это кому-нибудь еще: Карен твердо решил, что будет первым в Риме, и стал печь хлеб. (Щадя читателя, мы опускаем подробности становления характера Карена и не рассказываем, как он колотил ни в чем не повинный начальный капитал.)

Белокурый и жидковолосый Генрих рос тихим, бледным и тонкогубым. Было это довольно ожидаемо: человек с фамилией Ослябин и не мыслится широким, как шаляпинская масленица, русским богатырем, пускай он и Федорович. Да и к тому же во всем Ослябине победил Генрих, причем захудалый: не королевских кровей, а невротик из тех, что делаются завсегдатаями кожаных кушеток и пишут сложные подростковые книги, где называют себя «саванными койотами». Пускай этот койот никого не обманывает.

И все-таки при всей голубизне ногтей и недостатке гранатов в организме Генрих был сообразительным юношей и пришел к мысли о том, что, «если выпало в империи родиться, лучше жить в столице Родины, у Бори»[19] (Боря о ту пору в этой самой Родине царил) приблизительно тогда же, когда и Карен. Так и получилось, что и Карен, и Генрих почти одновременно оказались в столице. Мы не сказали, что привело Генриха в метрополию? Всё тот же хлеб.

Да, так получилось, что оба наших негероя занялись одним и тем же делом. Должен же кто-то кормить русского человека тем, что ему всего привычнее? Кормить, скажем, картошкой прибыли мало: этот человек недорого возьмет, да и начнет «садить» ее у себя на шести сотках, на приусадебных участках или вдоль железнодорожных полотен. А потом, картошка, как ни тужься, картошка и есть, а вот хлеб…

О хлеб! Ты – всё. И заслуженно забытый полный тугого теста «батон за тринадцать», и добрый черный бородинский, пахнущий то ли тмином, то ли кориандром, и честная буханка, об аппетитный зазубренный гребень которой можно порезаться, и новомодная итальянская чиабатта, от одного запаха которой может сойти с ума борец сумо, это кладбище бифштексов, которому два ужина назад запретили по ночам лазить в холодильник. Слово «хлеб» объединяет в себе множество упоительных явлений, на которые мы не станем тратить пространство нашей истории, ибо каждый читатель, возвращаясь с работы, проходил мимо прилавков, где теснились батоны, багеты, палочки, хлебцы, сухарики, баранки, сушки, плюшки, булки, круассаны, пирожки, эклеры и кольца с творогом… и каждый говорил себе: «Не вечером и не с моим образом жизни», потом говорил: «Эх, да разве мне будет что от одной слоечки?», а потом тянулся к хлебу. А уж про пончики – горячие, раздухарившиеся, в сахарной пудре – мы и упоминать не станем.

Ко времени нашего рассказа и Карен, и Генрих были уже взрослыми, большими людьми. У Карена были пекарни, у Генриха – завод. И жили они в Москве, в старом добром Кунцеве – не совсем на заезженной во всех смыслах Рублевке, но на том же московском западе. Хлебопеки купили старый детский сад и отдали его на растерзание модному итальянскому архитектору и турецким строителям, а в полученном доме поселились. Вход (белый) там был один, было три этажа настоящих и – со стороны Генриха – один ложный, подземный и снаружи невидимый. Встроили даже и лифт. Вот так они и поселились: слева от лифта на всех трех этажах Генрих с женой и тремя детьми (им, впрочем, в подвал опускаться было запрещено: ход туда был только у Генрихова доверенного помощника со странным именем Морфирий), а справа – Карен с домохозяйкой и бурными попытками устроить личную жизнь. Тут уже, пожалуй, можно внести ясность: Карен и Генрих были друзьями и смертельными врагами.

Еще Генрих пил. Карен, конечно, тоже пил – куда без этого, – но Генрих пил прямо-таки самозабвенно, а Карен так, скорее, попивал. Кроме этого, были у них, ясно, и другие занятия: ведь два хлебодела кормили столицу Родины тем, без чего нет жизни, и делали это с тем большим азартом, что в этом кормлении состояло их соперничество. В костный мозг странных пекарей было зашито: «Мы братья». Но содержался там и более глубокий message[12]: «Один из нас – Авель». Такая уж это была старая игра.

В субботу повторился очередной сюжет: Пересветов и Ослябин ужинают в ресторане «Ерофей Палыч», Карен поит Генриха. Пили-то они вместе, только Карен спокойно мог выпить если не море, то уж, по крайней мере, Бискайский залив, а Генрих быстро и с удовольствием начинал тонуть.

«Покупаем б/у поддоны», – Генрих не без труда составил слова из букв, раскиданных по цыплячье-желтой рекламной подложке, ярко выделявшейся на серой газетке, которую он по привычке оставил на краю стола. Генрих до сих пор верил в личный мониторинг случайных возможностей. В конце концов, именно так он когда-то купил за бесценок свой первый склад в районе улицы Кирпичные Выемки и закрепился в Москве. Карен же мыслью не отставал: успевал и другу подливать, и себя не забывал.

– Да брось, братушка, – усмехнулся он. – Сколько можно… Детство это…

– А помнишь, как ты меня с забора толкнул? – поинтересовался Генрих с нетрезвым добродушием, способным в любой момент дать ростки ссоры. Но не так-то просто было переиграть Карена Пересветова:

– А ты мне в морду дал перед всем строем на физре, – он очень правдоподобно изобразил на лице неизжитую юношескую травму и позор поражения. – А я всего-то хотел с тебя трусы сдернуть!

– «Всего-то», – проворчал чрезвычайно довольный Генрих. – Посмотрите на него. Это перед всеми девчонками, среди которых, между прочим, была и Лида.

Имя «Ли-и-и-ида» Генрих протянул длинно и, насколько это возможно для человека, интересующегося «б/у поддонами», трепетно. Лида стала позже носить фамилию Ослябина, чему в немалой степени способствовала абортированная попытка унижения Генриха перед физкультурным строем. Каренова рука питоном метнулась к резинке Генриховых спортивных трусов и… дернула, Генрих взвился, как помесь овода с аспидом, развернулся и крайне неумело, но с восхитительным плескучим звуком шлепнул Карена вялым кулаком по щеке. Строй охнул. Лида кинулась к… Карену, который то ли от неожиданности, то ли взаправду потеряв равновесие, рухнул наземь и пребольно стукнулся затылком, но сознания не потерял и, что самое удивительное, не обиделся, а сделал какие-то выводы. Дело было в девятом классе.

Много воды утекло в Малой Кокшаге с того дня. Карен прогулял с Лидой девятый и десятый классы и ушел в армию. А когда пришел, Лида была замужем за Генрихом.


Я верю в силу слова. Я верю в то, что оно было в начале, иэто слово было Бог. Это слово было; я верю.


Пролетел негромкий ангел, прерываемый лишь щелканьем глоток, жеванием и шелестом сизокрылого оперения. Что это было, что-то про Слово? Как будто обрывок чьей-то чужой мысли, столь уверенной и всеобъемлющей, что не остановить ее было ни холодному воздуху улиц, ни ресторанным стенам. Да и то сказать, они ведь когда-то давали друг другу какое-то слово… то ли быть братьями до гробовой доски, то ли довести друг друга до нее же?.. Последнее – вряд ли. Не вслух.

– Знаешь, Хайнрихь, – Карен прервал полет ангелического шмеля, налил Генриху и себе, выпил, налил опять – Генриху и себе, – знаешь, пацанское братство не продается.

Водка, которую часто наряду с другими близкими сердцу продуктами величают уменьшительно-ласкательно «водочкой», – напиток, с которым вступают в священное взаимодействие, именуемое «попить водочки», как, скажем, «покушать икорки» или «послушать музыку»… – так вот, эта водочка проскользнула, как Христос пяточками, в хрустальные горлышки наших друзей-врагов, и все тихие ангелы спикировали наземь, одурманенные алкогольными парами: ангелы, судя по всему, – изобретение не русское.

А Карен, вздохнув, сделал то, ради чего и пришел: достал из кармана пару небрежно сложенных листков.

– Выпьем еще, братушка, – крякнул он. – Выпьем-ка за жизнь, за детство непростое, за то, что взяли мы с тобой этот город за жабры и кормим его нашим хлебушком, прямо в горло засовываем…


– Да-ааа, – протянул Генрих, все еще блаженно купавший уставшие мозговые извилины в спиртовых волнах. – Да.

– «Да?» – подобрался Карен. – Тогда подмахни паршивую бумажку, – он тщательно разгладил лист, жалкое состояние которого как бы кричало о никчемности его содержания. – Сколько ей у меня на столе валяться? Дело, братушка, дело-то не ждет.

Генрих обреченно простер вялую руку к бумажонке, а Карен почему-то покраснел одной щекой. Видимо, организм вспомнил, как получил по этой щеке вот этим самым вялым кулаком. И уступил Ли-и-и-иду.

Ослябин тем временем подтянул к себе бумажки и, прямо на скатерти в крошках настоящей итальянской чиабатты, поверх подозрительных винных и масляных пятен, которые успел насажать за этот ужин, не глядя, подмахнул документик в двух экземплярах. Откуда только ручку взял? Словно из рукава.

– Подписал я, братушка, – все так же пьяно пробормотал Ослябин, толкая бумаги назад к Карену. – Будешь ты теперь, Карен Пересветов, совладельцем хлебозавода, – Генрих чуть закашлялся и запил кашель водочкой, как водичкой. Карен сидел ниже травы, тише воды, смирнее сивки-бурки. – Только помни, братушка: обманешь Генриха – убью.

Так закончил свои речи Генрих Ослябин, аккуратно сложил жидковолосую худую голову на руки, руки – на стол и закрыл глаза. Карен же холодной твердой рукой распрямил заветные бумажки, методично втряхнул каждый экземпляр в прозрачный файлик, оба файлика – в непрозрачную папку, быстро и отрывисто прозвонил какого-то алхимика Леню, договорился с ним о химическом пилинге ценных документов, вызвал доверенного официанта и с его помощью бережно транспортировал бессознательного Ослябина в свою машину, на заднее сиденье. Генрихов богатый «брабус» с охраной был отпущен (жили-то братушки, напомним, в одном доме), а Карен уселся на переднее пассажирское место своего флагманского «кайена» и вперил бесстрашно-задумчивый взгляд в ночной Кутузовский проспект. Водитель по имени Женис сурово молчал, будто держал в руках не руль автомобиля, а судьбу всей пищевой промышленности России. Знал он, что балагура Пересветова лучше не трогать, когда он сам с собой, без свидетелей. Надо будет – сам тронет. Пересветов невесело хмыкнул:

– Еще неизвестно, кто кого, друг мой, Генрих, кто кого… – повторил он. – Одно запомни, братушка: Карен Пересветов вторую щеку не подставляет. Так-то вот.

## 8. Встреча героя с Героем

Был вечер, отстоявший от дня победы ровно на неделю.

Митя вышел из редакции. Все получалось: родной журнал был в кулаке, Юрий Львович потерял актуальность уверенно и бесповоротно, и унизительная сцена с увольнением уже целые две ночи не определяла ему содержание ускользающих снов. Вместе с ней ушла мерцающая бессонница и желание дать хоть кому-нибудь в морду. Дорога в таинственную корпорацию «Гнозис», кажется, лежала открытой. И потому-то, едучи к Алене в маршрутке, Митя решил, что настала пора расслабиться. Ведь все время перед этим – между увольнением и перед восстановлением в столь неожиданном качестве – он, напротив, пытался сосредоточиться, а теперь можно было дать себе передышку.

«Как же я устал», – подумал Митя, прислоняясь краем лба к холодному стеклу. Лоб не был горячим, и стекло не несло никакого облегчения, а только мерзко холодило. «Устали? – вкрался, переспрашивая, мягкий голос прямо в многострадальный остывший Митин лоб. – От чего же, позвольте?»

Если в начале фразы Митя и был настолько доверчив, что счел голос своим собственным, внутренним, то на слове «позвольте» его доверчивость поперхнулась, сошла с маршрутки и уступила сидячее место тревоге. Голос хмыкнул, и в голове воцарилось молчание: бархатное, впитывающее мысли.

Между тем лихая маршрутка, привычно икая на ухабах (где-то их находил водитель на ровной дороге?), неслась в темноте по так называемой Дороге смерти в Нижних Мневниках мимо несуществующей уже деревни Терехово навстречу микрорайону Крылатское, который за четыре десятилетия, прошедших со славной памяти Олимпиады, из невнятных прихолмовых выселок, вспоенных серебряным источником, в котором, по преданию, мыл руки после совершения своих кровавых злодеяний Иван Грозный, превратился… Нет, тпру! Начнем еще раз. Так вот – микрорайон Крылатское из безвестного веера дорожек, окружавших останки птицефабрики и олимпийские сооружения, превратился в место, лежащее одесную самой Рублевки. Здесь сияла сапфировым светом наполненная серебряными изделиями в человеческий рост галерея Zar, мигало лас-вегасовскими огнями казино «Третий Рим», собирал позолоченную молодежь кинотеатр «Матрица», а по-над атомным бомбоубежищем, поросшем травой и березками забвения, между простыми многоэтажками крылатчан и разлапистым «чазовским домом» отечественных кардиологов, не доходя буквально пяти минут до кромки леса, скрывавшего Центральную клиническую больницу, долго теоретически проживал российский президент № 1. Теперь мимо темных окон, перекрывая узкую Дорогу жизни, что соединяла микрорайон с миром, гонял с работы на дачу президент действующий, недавно под овацию автолюбителей пересевший на Stealth-вертолет.

Митя сидел загипнотизированный (привлечение профессионального месмериста не прошло для него даром) и лихорадочно записывал в блокнот приходившие в голову образы. Он описал аметистовое свечение мегабайка у врат в рокерский вертеп Sexton, ресторанчик а-ля рюс «Ермак Тимофеевич», подумал, не тиснуть ли в статье каламбурчик «рюс-таран», но устыдился: что это на него нашло? Он никогда не писал раньше городской лирики, гиляровщинкой, при всем уважении к великому певцу Москвы, не увлекался… В чем дело? Перо опустилось, на Митю упала тишина.

«Ну что, довольны?» – снова проснулся в голове черный бархатный голос.

«Чем?» – почти панически подумал Митя в ответ и все-таки сообразил обвести взглядом товарищей по маршрутке. Никого. Женщина в куртке цвета старой оливки (или спелой фисташки? Митя никогда не различал оттенки цветов). На голове мягкий бежевый платок с коричневыми цветами. В черных брюках и желтых носках, уходящих в почти мужские плоские туфли. Лет шестидесяти пяти. Нет, не может быть… Налево – развеселая парочка… «Телок да ярочка», – подсказало что-то в голове тем же самым бархатным и каким-то чужим тоном: человек, говоривший эту фразу, похоже, в первый и последний раз встречался с ней на страницах словаря Даля. Мите захотелось начать громко говорить что-нибудь, чтоб заглушить голос, но он сразу понял – бесполезно: только уронит лицо в грязь перед таинственным голосом из бархата, в который обернут обнаженный черный клинок. В голове усмехнулись.

«Образно, – сказал бархат. – Так что ж?»

Перед Митей сидел относительно молодой человек в черной бейсболке с гнутым козырьком, на котором уютно разместились темные очки; его ноги в джинсах и красных кроссовках как будто независимо от владельца привольно разлеглись в узком проходе маршрутки. Молодой человек смотрел в пространство перед собой и, похоже, что-то там видел. Насмотревшийся на Настоящего Гипнотизера Митя с негодованием отринул возможность вещания ему в голову кем бы то ни было в красных кроссовках, но для очистки совести наклонился к молодому человеку и, подумав, спросил:

– Простите, а до «Якитории» далеко еще?

Молодой человек перевел на Митю спящие глаза и сказал бы, наверное, «Чего?», если бы в голове у Мити не засмеялись сухим коротким смехом: «Ну уж… обижаете».

Митя отшатнулся от красных кроссовок, и его слегка подбросило без всякого ухаба. В тоске он перевел взгляд на стекло маршрутки и на секунду поймал за окном выхваченный вспышкой фонарного света острый профиль мужчины, сидевшего на пассажирском сиденье проезжавшего автомобиля. «Это он», – сказала ему собственная голова. Бархат молчал. Тогда Митя заговорил, вернее, задумал в ответ: «Ну и как? – для верности повторил он вопрос. – Здорово, мне понравилось. Впервые в жизни я пошел совсем уж против обстоятельств. Может, у меня и появились временные проблемы с Аленой, слишком уж велико было напряжение, но это пройдет. Алена умная. Она сама мне и помогала. Вот сейчас приеду к ней, и все опять будет хорошо. В сущности, если бы я был циничной скотиной, я бы сказал: пошла она, эта корпорация “Гнозис”!..»

«Ну-ну», – коротко остановил голос Митины мысли. Приобнажился черный клинок, и Митя благоразумно замедлился. «Я мог бы остановиться на достигнутом», – перефразировал он сам себя. «Вот как? – удивились у него в голове с чуть большей, чем хотелось услышать, толикой разочарования. – Редакторство в этом «Солдате» – предел ваших мечтаний? Даже если забыть о том, что ваше карьерное… телодвижение было сделано исключительно с подачи “Гнозиса”. Вы что же, неблагодарны, Митя? Печально».

Митя ахнул, очнулся и оглянулся. Вокруг чернели склоны Москвы-реки, потемневшей в ожидании зимы. Маршрутка тусклой янтарной каплей, по-прежнему подпрыгивая на любимых ухабах, неслась через мост, а Дорога смерти, приближавшаяся к слиянию с Дорогой жизни, совершенно опустела, и Митя остался наедине с рубцами, получившимися от черного клинка. Конечно, он был порядочен и благодарен.

Кроме того, он был весьма напуган, но отступить уже не мог.

* * *

На следующий день, зачем-то в семь часов утра и зачем-то в субботу, Митя был в корпорации «Гнозис». С Аленой они в минувшую ночь помирились окончательно, но по завершении процесса заснуть он уже не смог. Мите иногда нравилась бессонница – в остальном упорядоченной жизни она сообщала легкий оттенок мученичества, ведь человеку так сложно бороться с гравитацией, когда все вокруг наслаждаются горизонтальностью. И Митя решил: поеду-ка вновь к Изумрудной Скрижали, посижу рядом в кафе, чтобы у Алены кофейной посудой не греметь…

Приехал быстро, на такси, уютно и споро прошуршавшем по полуспящей мокрой Москве. Вчера на карточку как раз упал первый большой главредовский аванс, и Митя принялся его вдохновенно тратить, купив Алене роскошную пашмину на грядущие морозы (писк вернувшейся моды, якобы, вот бы послушать, как она пищит!) и скромное с виду колечко с кораллом и жемчужиной, покорившее его сердце сочетанием развратного алого и чистого белого. Так что можно было теперь и на такси… Предполагаемое утреннее кафе тоже было продолжением возросшего Митиного благополучия. И как не хотелось думать, что будет дальше! Que sera, sera[13]: копейки-то считать стыдно.

Как назло, присмотренное в прошлый раз заведение под названием «Скрипка и немножко нервно» (где-то во дворах вокруг Большой Дмитровки), напиравшее на свою круглосуточность, оказалось закрыто – на листе бумаги было написано дрожащей рукою: «Пожалуйста, приходите позже, нас аудируют!». Было, однако же, холодно. Ни один сознательный офис в Москве еще не открылся по доброй воле, и только бесстрастные ночные охранники, как деревянные солдаты Урфина Джюса, бороздили вверенные им стеклопластиковые пространства. В поисках прибежища Митя как-то бесцельно прибрел к входу в «Гнозис» и, к своему удивлению, обнаружил, что за матово-стеклянной дверью, обозначавшей один из входов в Пряничный домик корпорации, горит свет, а сама дверь приоткрыта. Неподалеку от входа стоял лиловый плимут Prawler – наиболее необычно выглядящая машина из всех, какие Мите доводилось видеть, – с немосковским номером S4CFW. Напомним, стоял ранний ноябрь – то есть светлело поздно, темнело рано, улица была негостеприимна, – поэтому миновать дорогой желтый свет, лившийся на темный пока Крапивенский переулок, было совершенно невозможно. Митя зашел, почтительно хмыкнув Prawler-у. У него не было «назначено», он пришел сам. С другой стороны, в активе у Мити было выполненное задание, и это сообщало ему гладиаторской бодрости.

Свет ненадолго вспыхнул поярче. Никого не было внутри. Ни охранника в черном костюме с карточкой на лацкане, ни оснащенной длинными ногтями Салли, ласкающей клавиатуру подушечками пальцев, ни веселого бестолкового Крекера, ни незнакомого ночного портье, ни удивительного лысого человека в неописуемой дохе, дававшего Мите первое тестовое задание. Пусто. Открыто. Только свет.

Митя миновал приемную, робко оглядел где закрытые, где приоткрытые двери офисов. Ни одного open-space[14] не встретилось ему в ответвлениях коридоров, и Митя порадовался. Хотя наш герой и считал себя добродушным экстравертом, в работе он был существом норным и вмешательства заплечных наблюдателей в сокровенное взаимодействие с компьютером не любил так же, как вуайеризм.

«Какой большой этот “Гнозис”, – подумал Митя. – В первый раз показалось, что Пряничный дом невелик, а тут, гляди-ка – куча дверей, и на всех дверях таблички: скромные, но недвусмысленно бронзовые». На одной из табличек было написано: «Эсмеральда Воробей, Бей Смелее Не Жалей». Митя удивился, потому что в этой беспощадной рифме ему почудилась рука развеселой девушки, всучившей ему памятную листовку. Сомнений быть не могло: девушка работала на «Гнозис», в «Гнозисе», здесь, в этом офисе, а не «в полях», она была послана персонально за ним, она его поймала… Митя потянул за ручку. Дверь была закрыта.

– Заходите, – сказали сзади. Митя едва не подпрыгнул: это был тот же голос, что говорил с его мозгом нынче ночью. Он оглянулся. В конце коридора под потолком зажглась изумрудом простенькая стрелочка с надписью «Выход». «Так выход или вход? Зависит от ракурса?» – удивился Митя, но пошел, куда показали. Выяснилось, что в направлении «Выхода» двери не было вовсе: в кабинет, если так можно было назвать помещение с потолком на уровне третьего этажа, вели широкие и высокие ворота в арке, обложенной по краю камнями, как будто в этрусском стиле. И даже если предположить, что арка оставалась здесь от глубоко дореволюционных времен, это выглядело слишком авангардно… или, наоборот, чересчур доисторично. Митя помедлил и, вежливо поколебавшись, как пристало визитеру на пороге предполагаемого руководителя, шагнул в кабинет. За ним что-то сочно и крупно щелкнуло.

– Вот вам и ракурс, – произнесли от окна, выделив последнее слово явным ненашим курсивом.

Митя резко обернулся. Арка оставалась на месте, но деревянные ворота были закрыты – и неудивительно было бы, если б перед ними обрушилась на каменный пол еще и опускная решетка. Этого не произошло, и все же бросаться назад и судорожно дергать дверь Митя не стал: зачем по любому поводу ронять лицо?

Возле окна деликатно молчали, давая Мите возможность продуматься, а Митя тем временем досадовал на свое неумение оставаться хладнокровным в таких пустяковых ситуациях. А ведь пока не начались эти чудеса с дверью, он намеревался твердо сказать обладателю проникающего голоса, что он против этого самого… проникновения: нельзя так ни жить, ни работать, если у тебя постоянно копаются в голове, если ты постоянно голый, со всем своим подсознанием, страхами, любовью, неуверенностью, фантазиями!

У окна негромко вздохнули.

– Все неправильно, – сказал голос. – Никто не подглядывает за Митей в ванной и не считывает сокровенные картины любви. То, что вас так беспокоит, – просто продвинутый способ взаимодействия, не зависящий от расстояния и занятости собеседников. И даже сохраняющий их право на ложь и умолчания.

Возле окна, кажется, пошевелились. Митя безмолвствовал.

– Правда, вам, дорогой Митя, не следовало бы злоупотреблять этим правом.

Митя слишком мало спал в последнее время. Наверное, менялось над Москвой атмосферное давление, и, наверное, Митино артериальное давление менялось вместе с атмосферным; наверное, надо было не бояться громыхать на Алениной кухне кофейной посудой и выпить кофе…

– Ах, кофе! – понимающе отметил Голос. – Конечно. Сейчас будет кофе, и жизнь вернется к вам во всей полноте. Садитесь.

Кофе был хорош (плохой не вязался бы с Голосом). Хозяин кабинета переместился от окна к журнальному столику и, не садясь сам, указал Мите на одно из кресел. Митя покорно опустился в гостеприимную шоколадную кожу и, пользуясь тем, что привычный запах утреннего напитка как будто развернул его глаза из мозга наружу, стал осматриваться. Стало ясно: кабинет обставлен с солидным английским шиком. Все было тому подтверждением: глубокие неяркие краски на полу и стенах, стройные спартанские контуры мебели, бювары и паспарту из толстой кожи. Выделялись разве что подставка под ручки, стакан для карандашей в форме удивительной круговой венецианской маски, и кофейный столик, выполненный из какого-то экзотического дерева. «Квебрахо и альгарробо», – выплюнула блестяшку Митина сорока-память, неизвестно почему напомнившая о скульпторе-самородке Степане Эрьзя[20], что во времена превращения России в Советский Союз прославился портретами знаменитостей и голыми женщинами, изготовленными как раз из этих пород дерева.

– Это Эрьзя, наверное? – безнадежно спросил быстро обучаемый Митя.

– Метко, – промолвил интервьюер с удовольствием. Исчел необходимым уточнить: – Это его ранние работы.

Митя наконец-то сфокусировался на собеседнике. Это был высокий худой человек, практически седой, но до седины бывший черноволосым. Глаза его оставались черными, а тонкие губы были какими-то опасно бескровными; казалось почему-то, что они способны совершенно внезапно окраситься кровью. «Дракула!» – подумал Митя, не успев ухватить невежливую мысль за хвост. Человек был немолод, и Митя не сказал бы точно, сколько ему лет. Пятьдесят пять? Шестьдесят? Семьдесят? Вроде и не высохший, но уж точно не отяжелевший. Лицо гладкое, если бы не вертикальная морщина между бровями и не резкие носогубные складки… да он и весь был такой – слишком острый, можно порезаться. Спасибо, смягчали это впечатление голос и солидный серый твид костюма – или, пожалуй, просто отводили взгляд. В общем, непонятно. И еще он почему-то не спешил садиться, усадив Митю.

– Скажите, – решился Митя, наконец, – кто вы? Салли сказала, что человек, с которым мне довелось поговорить вначале, – генеральный директор. Но вы, видимо, его начальник? Как вас всех зовут?

Собеседник усмехнулся и немного склонил голову набок, изучая Митю.

– Генерального директора… так и зовут. Он сообщит вам свое имя, когда сочтет нужным. Я же – заказчик. Единственный акционер корпорации «Гнозис». Знаете, как над главным редактором журнала бывает издатель, так и у нас. Генеральный директор выполняет заказы. Мои.

Заказчик-издатель наконец-то опустился в кресло, но не за кофейный столик из квебрахо в форме фигур, держащих толстую хрустальную панель, похожую на кратерное озеро, а за свой письменный стол. Никакой скованности в его движениях Митя не заметил и подумал: «Хотел бы я так состариться!»

Заказчик сморщился как-то болезненно и выдержал паузу.

– Не советую, – сказал он. – Да, впрочем, у вас и не получится.

Звякнула серебряная кофейная ложечка, опущенная Митей на блюдце; выбили по столу несколько сигналов Морзе пальцы Заказчика. Митя благоразумно промолчал.

– Спрашивайте все сейчас, – сказал Заказчик наконец. – Дел много, и не думаю, что нам доведется еще встретиться. Что же до моего имени, его вам знать не обязательно.

Отступая ненадолго от нашего повествования, скажем, что Митя был, хм, интеллигентным молодым человеком. Родители хорошо воспитали его: спустившись первым с подножки автобуса, он помогал спуститься не одной своей даме, но и другим женщинам. При приближении дедушки или бабушки с палочкой к сиденью, где он читал своего Сервантеса, он неизменно вскакивал. Он открывал двери и пропускал в них старших и дам; вставал, когда разговаривал с женщиной или с начальником, знал, кого кому следует представлять и кто первым должен протягивать руку при приветствии… Чтением Митиного детства были не только Пушкин, Чуковский, Гиляровский и – куда без этого – эскимосские сказки, но и менее популярные источники: «Как себя вести» Орлика и Крижана, базовый Карнеги и отцовская брошюрка «Как написать отличный голливудский сценарий» (откуда Митя впервые и узнал понятие «месседж»). Митя был воспитанным и образованным. Кроме того, он не был трусом: ему приходилось бить в морду, выкидывать из транспорта хулиганов и заступаться за Аленину честь…

Что же подсказывали сейчас ему все эти положительные качества? Как отреагировать на не самую учтивую репризу Заказчика: встать и уйти? Сказать возмущенно: «Почему вы так со мной разговариваете»? Так как будто, да не так. В первую очередь Митя был умен, и потому-то борение всех замечательных сторон натуры внутри него закончилось в пользу ума, а тот сказал: «Молчи, Митя. Похоже, он просто говорит правду. И имя свое не говорить имеет право, мог бы назвать фальшивое». Митя хмыкнул в кофейную чашку и отставил ее.

– Не обязательно… Но неудобно. Что ж, называть вас «господином Заказчиком»?

– Как угодно, – пожал плечами Заказчик. – Это вполне похоже на истину.

Митя покивал, а Заказчик продолжил:

– Вы выполнили тестовое задание и можете быть приняты в штат, если захотите. Если нет, просто будьте главным редактором. Вы ничего не должны «Гнозису».

– Постойте… Я могу отказаться от работы у вас и оставить работу… у себя? – изумился Митя.

– А вы думали, – дискомфортно понизил голос Заказчик, – тут трепетно поджидают вас, рассчитывая, что вы кровью подпишете контракт на пергаменте? Думали, вы Фауст, а не мельник?

Тут Заказчик с присущей ему сухой краткостью рассмеялся, а в голове у Мити неожиданно включился вечный, как гора, Федор Иванович Шаляпин и пропел пассаж из оперы Даргомыжского «Русалка»: «Како-о-ой я мельник? Говорят тебе, я ворон! Ворон, а не ме-е-ельник…» Митя какое-то время молчал, но потом все-таки нашел главный вопрос:

– Я не понимаю, господин Заказчик, нужен я вам или нет. Пока похоже, что вы со мной играете. У вас чужие мысли, этрусские арки, офис в нескольких измерениях, развеселая Салли, мистическая девушка с листовками, не говоря уж об иррациональном генеральном директоре. Ау меня только обычный я – как будто не ваш масштаб! – «И Алена», – добавила совесть. «И Рагнарёк, Рагнарёк еще!» – напомнила часть ноосферы, отвечающая за мировую любовь к кошачьим.

Заказчик свел пальцы домиком и поверх них взглянул на Митю. Митя на всякий случай сдвинулся, чтоб, если что, увернуться от взгляда и дать ему возможность сшибить со стены ни в чем не повинное «Привидение блохи» Блейка[21], на которой ужасающая креатура только что с удовольствием разделалась с плошкой человеческой крови.

– Нам нужны все, кто приходит сам, Митя, – сказал Заказчик с подозрительной проникновенностью. – Пустых совпадений не бывает.

– А какие же бывают? – поинтересовался Митя.

– Такие, которыми никто не сумел воспользоваться, – отвечал Заказчик.

Митя задумался, а Заказчик продолжал говорить.

Выяснилось, что «Гнозис» работал с человеческими отношениями, и Заказчик недаром так лихо обходился с сознаниями людей – был крупным специалистом. Митя узнал, что «Гнозис» занимается чем-то типа HR coaching[15] (сказано это было вполне по-английски), прикладной психологией, а также, если на то пошло, кризис-менеджментом, широкого профиля консалтингом, аутсорсингом и в целом всем, что заканчивается на нерусские «-инг» и «-мент», но чем давно уже никого на русской земле не удивишь. Занимается с привлечением странных людей. В том, что Заказчик с неозвученной фамилией был странным, Митя не сомневался ни секунды. Но он, Митя? Просто у него была открытая Заказчику голова. Что ж, ему стало интересно – он поверил… и согласился.

– Так по рукам, – вымолвил Заказчик, не двигаясь с места, и снова так, будто и это выражение прочел в книжке про купцов. Мите показалось, что его собеседник, во-первых, не представляет себе, что значит «по рукам», а во-вторых, что ему это совершенно не интересно. – Ваше первое настоящее задание – Карен Пересветов и Генрих Ослябин.

Тут из недр письменного стола с неприятным вжиком вылетел какой-то ящик, блеснула, как черная молния, солидная тонкая папочка с замком, хлопнула об стол. Заказчик опустил на папку узкую живодерскую ладонь. Слюна отлила из Митиного рта.

– Но… они же конкретные воротилы, – прошелестел он. Тягостная власть, которую имели над умами простых граждан тонированные БМВ, короткие стрижки и хриплое немногословие, с девяностых годов прошлого века обрела пугающую мощь фольклора.

– Простите, что? – спросил Заказчик чуть холоднее, чем было бы приятно. Высоковольтным зигзагом мелькнули секунды неудобного молчания. Заказчик смотрел на Митю, чуть наклонив голову. – Все мы как будто конкретные люди, даже… воротилы. В папке небольшие вводные, чтобы вы не сбивались с ног. Мало, но конденсированно.

– Что же с ними надо сделать? – спросил Митя, тщательно превозмогая сухой пластилин в горле.

– Помирить.

Митя горемычно подпер щеку рукой (хвататься за голову было бы совсем несолидно) и для верности поставил локоть на стол. Помирить Пересветова и Ослябина – это все равно, что въехать на самокате между армиями Мамая и Дмитрия Донского в развилке Дона и Непрядвы и помахать белым носовым платком. Трюк с гипнотизером уже не пройдет: Митя с ним не расплатится. Хлебные короли не лыком шиты – в два счета «пробьют» вначале гипнотизера, а потом и голову. Тут от Митиного позвоночного столба отделилась Гордость и, поднатужившись, подняла подбородок вверх.

– Хорошо, – Митя встал. – Я берусь… то есть возьмусь.

Он помолчал, понимая, что, наверное, не увидит больше своего Заказчика и не услышит странный голос среди ночи в каком-нибудь неожиданном маршрутном такси. Заказчик тоже поднялся. Митя с печалью заметил, что и этот начальник был заметно выше него, а может быть, просто куда прямее.

– Это не вызывало сомнений, – как-то странно промурлыкал Заказчик, словно кот, разглядывающий особенно аппетитную мышь.

– Почему вы меня сегодня ждали? Вы что, всегда так рано приходите на службу… в субботу? – решил спросить Митя под конец.

Заказчик вышел из-за стола, подошел к Мите и аккуратно похлопал его по предплечью.

– Не забивайте себе голову деталями, дорогой Митя. Считайте, что к встрече с вами я готовился заранее и не ложился спать.

Митя отступил, склоняя голову, как рыцарь, получивший задание на крусаду, и, не оглядываясь, пошел к двери, открывшейся навстречу. Выходя, он осознал, что за весь разговор Заказчик ни разу не улыбнулся. Да вряд ли Митя и хотел увидеть его улыбку.

Выйдя из по-прежнему пустого «Гнозиса», Митя отправился гулять и, проходя мимо расположенного неподалеку ювелирного магазина, затормозил перед выставленным в витрине кольцом из белого золота с аккуратным бриллиантом. Цена кольца не просто кусалась, а валила наземь и тренированно вцеплялась в горло. Тем не менее Митя сказал себе: «Куплю Алене. Будет обручальное».

## 9. Интермедия: Лондон – Москва

Испытаем терпение читателя, вынужденного разглядывать недалекое будущее (удивительным образом не превратившееся ни в технологическую помойку, ни в китайскую провинцию, ни в кибернетический ад, а оставшееся таким же безумным и беспокойным, как обычно) в течение ровно одной главы. Уподобившись рано погибшему русскому классику, вежливо предупредившему в тексте, что он собирается описывать природу Кавказа, скажем и мы: написанное в этой главе для сюжета неважно… почти.

Наше повествование происходит в недалеком будущем – человечество ушло вперед всего на десяток лет. И хотя можно живописать тут расслоение и окитаивание бедной России, а равно и ввести в повествование слова: «тунчжи», «сюйси», «цзяоцзы», «бу кэци», «элосы гаобицзы» и даже «лаоцзиба»[16], стоит ли, если все вышло не так?

Москва, где происходит значительная часть нашего повествования, действительно теперь изобиловала китайским фаст– и слоуфудом. Фаньдяни, лапшевни, вонтонные и чайные обосновались на каждой второй улице, как до Октябрьского переворота, когда процветали китайские прачечные и разносчики мелочевки—ходя. Работавшие в нынешнем московском общепите китайцы привычно улыбались, кивали, складывали ладошки, говорили: «Нали! Нали!» и изо всех сил пытались выучить русский язык. Смотреть на тонкослухих харбинцев и шанхайцев, вынужденных по сотне раз в день выносить одни и те же «сесе» и «цзайдянь»[17], было мучительно, но они терпели.

Да не просто терпели, а кормили добрососеднюю нацию уткой, лапшой и рисом, торговали электроникой: универсальный омнитек-напульсник[22] придумали именно шэньчжэньские умники и патентов никому не продавали. Половина населения планеты ходила в омнитеках на запястье. Иблагодаря тому, что все омнитеки связывались с глобальной китайской спутниковой сетью, стало меньше пропадать взрослых и детей; а ввиду того что они ежесекундно снимали жизненно важные показатели здоровья носителей, меньше оказывалось не схваченных вовремя инфарктов и инсультов. Все чаще можно было увидеть человека, уткнувшегося взглядом в экран на внутренней стороне предплечья или быстро клацающего по нему специальным съемным когтем на указательном пальце правой руки. И хотя многие предпочитали мобильные телефоны, омнитеки вытесняли их стремительно, как некогда CD вытеснили видеокассеты VHS.

Митя и Алена могли позволить себе по омнитеку, но по разным причинам не имели их. Алена хотела оставить в отношениях «хоть минимум беспокойства и неизвестности», а Митя из гордости решил не настаивать и тоже ходил с мобильным. Правда, ему, от природы любителю тревожиться, это решение далось трудно – особенно с учетом Алениных танцев в мужском клубе, где защищал ее, казалось, один только железный шест.

* * *

Президентом страны в результате последних выборов стал Петр Владиславович Óдин; двух предыдущих молодых лидеров сменил человек скорее пожилой. Пресса металась от восторгов к уничижительному сарказму, наиболее смелые переносили в фамилии президента ударение на второй слог, слагали частушки, где Один стоял рядом с неизменными двусложными правителями, подшучивали над гуманитарностью Петра Владиславовича (до президентства рядовой членкор по филологической линии), но сам ПВО по-академически не обращал на это внимания, уйдя в управление страной.

Конечно, за шумом инаугуральных торжеств и последовавших за ними решений[23], никто не обратил внимания, что ровно в то же воскресенье 18 марта 2018 года, когда был приведен к присяге мудрый Один, открыло двери предприятие Gnosis, дочерняя компания транснационального гиганта Niña. Да мало ли совпадений такого рода? Вречи на восшествие президент коротко, но – насколько возможно было для такого ученого сухаря – прочувствованно говорил о знании и его роли в настоящем и будущем страны, Знании с прописной буквы. Все смотревшие и слушавшие трансляцию из Георгиевского зала Кремля только что не плакали, глядя на старого академика. Романтик и мечтатель! Знание! В международном плавании среди акул, когда не просто державой быть уже не модно, но и сверхдержавам едва хватает на прокорм…

Но ПВО был профессиональным златоустом и пронял-таки слушателей своей строгой и высокой риторикой, подслеповато поглядывая из-за плюсовых окуляров большими удивленными глазами. Речь его была заслуженно утоплена в аплодисментах.

Правда, как минимум один человек слушал обращение президента совершенно бестрепетно. Этот человек, располагавшийся в удивительном кабинете, неожиданно для своего немаленького возраста и строгого твидового костюма закинул длинные ноги на стол, курил черную сигарету с золотым фильтром и наблюдал за движениями ПВО на мониторе, опасливо высунувшемся из стола, без умиления и улыбки. Даже когда президент еще раз произнес слово «Знание» с большой буквы и посмотрел в камеру.

Курильщик загнал монитор в стол, вернул ноги на ровный серебристо-серый ковер, поднял трубку телефона (омнитеки человек в твиде не признавал и предпочитал стационарные аппараты) и позвонил кому-то, кому сказал лишь одно слово: Aksios[18].

Спустя почти год, в феврале 2018 года, произошло еще одно важное событие. Английская исследовательская мини-субмарина «Георг III» загуляла в океане чуть севернее, чем планировалось, и столкнулась с неидентифицированным подводным объектом, о который разбила гребной винт. После этого лодку снесло Норвежским течением, бывшим той осенью необычайно сильным, под арктические льды и айсберги, откуда, неуправляемая, всплыть сама она уже не могла. Бритты, конечно, не падали духом, продолжали изучение флоры и фауны и шутили, что всплывать пока все равно рано: столько рыб и водорослей не получили еще ласковых имен. Они даже один раз вылезли в подводную лакуну и попытались своими игрушечными инструментами раздробить ледовую пробку – безуспешно. Вооруженные силы Ее Величества, прослышав о ЧП, выслали на помощь дистанционно управляемый модуль «Скорпион», оказавшийся совершенно бесполезным: он не мог ни разбить ледяной барьер, ни оттащить «Георга». Бурить лед сверху было бессмысленно: слишком толстый. Тогда к месту происшествия двинулась АПЛ Королевского флота Artful, призванная торпедировать ледяной заслон, а затем взять «Георга» на буксир. Но драгоценное время было потеряно на безмятежные манипуляции со «Скорпионом»: кислорода у подводников оставалось на тридцать часов, а «Искусник» был на расстоянии двух полных суток хода – и это при идеальных погодных условиях. Мир беспомощно стукнулся лбом о бесстрастное и жестокое могущество стихий.

Великобритания попросила о помощи мировое сообщество и сжала зубы, считая каждый вдох и выдох вместе с подводниками. Всем было ясно: за сутки никто ничего не сделает. Ночью 23 февраля второй морской лорд (начальник главного управления личного состава ВМФ Ее Величества), переводивший грустный взгляд с экранов компьютера на кружку с кошмарным кофе и не спавший уже вторую ночь, потому что на «Георге III» в эту экспедицию пошел младший брат его жены, услышал в наушниках тихо и без выражения сказанное: «Hey, I’m bringing home a matroshka»[19]. Он решил, что ученые начали сходить с ума от гипоксии, и тяжело вздохнул: вот она, развязка.

Однако все развязалось неожиданным образом.

Выяснилось, что британский SOS с самого начала перехватила русская подводная лодка пятого поколения «Девлет Гирей» (на таком нехарактерном имени настояла консервативная Казань, где собирались ключевые узлы новой машины). Российский флот не проинформировал об этом никого, кто мог бы разгласить информацию о тактико-технических характеристиках прогрессивного агрегата, и со свойственной военным циничностью поставил безопасность военного секрета выше душевного покоя подводников, приготовившихся к мучительной смерти. Так и получилось, что пока «Девлет Гирей», укомплектованный вольнонаемными подводниками, на скорости семидесяти узлов обходил периметр северных льдов и стремился к месту трагедии, весь мир кусал локти и пил валерьянку.

Как только «Гирей» занял боевой пост, из него выплыли двое людей почти в таких же гидрокостюмах, что у исследователей на «Георге», раскрутили какие-то мрачного вида вентили, торчавшие из боков субмарины, и скрылись внутри. Затем приемник британцев, поскрипев, сказал на русском английском с честными интонациями, знакомыми любителям советского кино:

– Attention, British! Attention, British! Close eyes and place hands on eyes. I repeat. Close eyes and put hands on eyes. KEEP EYES CLOSED! Countdown to «Ближний пар»: three, two, one до <…> You may now open eyes[20].

В промежутке между «Go» и «Можно открыть глаза» произошло нечто, что младший брат жены второго лорда потом описывал в ближайшем в дому пабе вот как:

“I swear, I have never seen or experienced anything like this. There was no sound – none at all – but lots of light, and I mean really lots. How about this: even though my eyes were closed, and I had my hands on them, it seemed like a star gone supernova right at the tip of my nose. It went through every cell in my hands. I think “Ближний пар” stands for something like Close Melt, well, I sure as hell don’t want to know what Far Melt is like[21]” Это заявление помощник министра обороны России прокомментировал лаконично: «Пар – экологически чистое оружие, очень эффективное».

Операция «Ближний пар» в течение доли секунды уничтожила пробку, запершую «Георга» подо льдом (подозревали сверхсильный лазер, но технология так и осталась секретом). Сразу после этого «Девлет Гирей» взял британцев на буксир и вытащил на поверхность, сделал круг почета и ушел на глубину. Ну а потом подошел один из кораблей, спешивших на помощь, и начались положенные в таких ситуациях ритуалы: оборачивание шерстяными пледами, горячее какао, рукопожатия, крупным планом серые лица подводников, чудом спасшихся от смерти, жадно дышавшей им в затылок. Еще некоторое время они плохо видели, но потом восстановились.

Двор Ее Величества, запросив имена подводников «Гирея», присвоил всем ордена Британской империи. Петру Владиславовичу Одину больше никто с тех пор не говорил, что вольнонаемная армия может быть неэффективной. Мир медленно, но верно двигался в сторону демократической утопии и конструктивного международного сотрудничества.

В дни кризиса, который пресса в итоге окрестила White Russian Miracle[22], в Лондоне открылся штаб транснациональной корпорации Niña, куда вскоре была перенесена вся их деятельность. И по закону, почему-то именующемуся «законом парных случаев», именно там в кабинете находился знакомый нам острый человек, только одетый не в твидовую пару с галстуком, а в почти черный костюм с шейным платком. И развитие событий вокруг «Георга» он наблюдал не на мониторе: на ухе у него сидел маленький микрофон, спрятанный за довольно длинными волосами. Наблюдатель располагался не в кресле, а двигался по ломаной траектории от окна через пятачок перед камином мимо письменного стола обратно к окну. Когда кризис завершился, человек аккуратно снял микрофон, сжал в пальцах, превратив в пластиково-металлическую крошку, отряхнул руки и куда-то позвонил, произнеся в трубку одно слово: Anaksios[24]. На волне кризиса никто не удивился тому, что британский министр обороны ушел в отставку. Но вернемся в Москву.

В 2020 году в Москве по-прежнему считались с L. Конечно, никто не мог похвастаться, что видел бывшего столичного мэра лично, да и сменилось их со времени L. не менее двух, но дух его в Первопрестольной жил и как-то неявно влиял на всё – в этом сомнений не было.

Где-то лет за десять до описываемых событий L. с треском пропал из публичной сферы, а потом правительство города переизбрали, и в кресле силы воздвигся Пелузин. Но одновременно с Пелузиным к старинному зданию на Советской площади со стороны двора незаметно прибавился пентхаус. Тут-то, как бы из-за того, что L. больше не был актуален, его физическое состояние стало фигурой государственного умолчания. Но что больше обсуждают в России, чем то, что не обсуждается? По-прежнему отчаянно боялись мэра московские дорожники, по-прежнему ругались и завидовали мэру крепнущие регионы; в городе появились еще деловые районы, которые назвали, памятуя о слабой англофилии мэра, City-что-нибудь (скажем, City-Бутово); Москва, как и при мэре, продолжала пропускать через себя золотой поток страны, ненавязчиво позолачивая об него свои дома и висящие в воздухе мостовые… и мэром этим был не Пелузин, но L.

В зависимости от уровня обсуждения говорили разное. Сохранен только мозг L., да еще кепка! От имени L. городом правит тайный совет энергомагнатов, бензозаправщиков и туроператоров! L. умер, да здравствует эмулятор L.!

Автор не в силах прояснить ситуацию, ибо не вхож в высшие сферы столичной власти, да и прямых свидетельств, что L. продолжал воздействовать на московскую жизнь, у него нет. Для коллекции приведем еще пример легкомысленного обсуждения. В коридорах МГУ кто-то вдруг обмолвился между парами, что L., мол, «чуть-чуть опоздал». «Как опоздал?» – спросил собеседник обмолвившегося. «Да так, – объяснил первый охотно, – болел он сильно, ну и нашли ему хорошего врача, не то китайца, не то француза». – «И что?» – «А то! Вот он его и спас». – «Ну!?» – «Вот и ну. Умереть не дал, а вылечить совсем, чтобы ходить и все такое, уже нельзя было: поздно». – «И что же?!» – «Да вот то. Жив L., соображает, дает через механический аппарат советы Пелузину, да плавает в физрастворе и вместо еды пьет эликсир. Ясное дело, бессмертия». Тут собеседники рассмеялись, похлопали друг друга по плечам и разошлись: один – читать лекцию по соматологии человека, а второй – вести семинар по химии порфиринов и их аналогов. Удивительно: самые образованные люди иногда удовлетворяются обсуждением, которому место разве что на кухне.

Странные политические перестановки происходили не только в Москве. Раз уж мы назвали главу «Москва – Лондон», упомянем и о событиях в столице Британии.

На острове все шло своим чередом, а неожиданность случилась одна: потихоньку принялась восстанавливаться империя. Конечно, никто не производил переворотов и не ставил в Индии вице-короля, не вводил войска в Канаду, не пытался завоевать Австралию при помощи экспедиционного корпуса авианосцев, не собирал дань с африканских племен и не тщился поучаствовать в разделении Китая, даже не зарился вернуть Гонконг.

Однако в здании на Вокзале (то есть в районе Vauxhall), где располагалась служба MI-6, – в одном из тех зданий, иными словами, связь которых с правительством обычно не афишируется, – появился новый кабинет без таблички, а в кабинете этом, в свою очередь, появился обитатель. Это был небольшой рыжий и очень веселый шотландец неопределенного возраста и весьма странного свойства: хоть внешность у него была самая приметная, запомнить его было совершенно невозможно. Работал он как будто без штата, и одна только неприступная секретарша охраняла доступ в его странный ромбовидный офис. При этом он пропускал через себя огромное количество посетителей (судя по виду, со всех сторон земли), а уж какое количество электронной информации протекало через его тонкие руки, и подумать страшно.

Этот человек успешно сносился с Канберрой, с Гонконгом, с Оттавой, с Ла-Валеттой и даже с Нью-Дели, и везде-то ждали от него вестей. От него в бывшие британские колонии, а также и некоторые, казалось, совсем посторонние земли приходили документы со странной ромбовидной печатью. Ну а ему каких только документов ни приходило: и со слоном, и с кенгуру, и с мальтийским крестом, и с канадским листком, и со стилизованным трехмачтовым корабликом.

Что же, и довольно на этом о 2020 годе.

## 10. Простуженный демон

Митя вспомнил, что странный начальник «Гнозиса», с которым он встречался в первый день, предлагал ему воспользоваться помощью фирмы, правда, единожды. С учетом того, что вопрос с редакторством Митя решил успешно и без помощи человека в шубе, обратиться к нему на сей раз было бы только естественно. Однако, прежде чем ехать в Пряничный дом, Мите надлежало проверить, как идут дела в подшефном хозяйстве. Производство актуального креатива в «Солдатах гламура», конечно, было поставлено на поток, но в занятиях такого рода одного потока мало: нужен еще кто-то, периодически вылавливающий из него багром дохлых собак и пластиковые пакеты с мусором. Уже стоя на лестничной клетке, Митя решил, что не станет сегодня удостаивать редакцию личным присутствием, а вместо этого позвонит, и набрал номер телефона.

– Редакция журнала «Солдаты гламура», здравствуйте, – сказала девушка на том конце.

– Да, здравствуйте, – проговорил Митя и, заходя в лифт, задумался. Что полагается говорить дальше, если ты главный редактор и не пришел на работу? Уж точно не извиняться… Наверное, подойдет общеначальственный тон, решил Митя. Правда, он никогда так ни с кем не говорил, но надо же когда-то начинать?

– Э-э, это самое, Леночка… – катнул пробный шар Митя.

– Оля, – холодно поправила его телефонная девушка. – А кто это?

– Это, кхм, Дикий, – извиняющимся тоном представился Митя, стремительно потерявший обороты, как юла, которую ткнули пальцем в бок.

– Какой Дикий? – на том конце уже хотели было засмеяться, но, видимо, вовремя что-то сообразили, и уже начавшееся просачиваться было в трубку хихиканье внезапно сменилось странным бульканьем. – Ах, это вы, Дмитрий Алексеевич! Простите, пожалуйста, не узнала. Вас с кем-то соединить?

– Да, пожалуйста, с Робертом, – Митя уже выходил на улицу и постепенно вживался в роль. Робертом звали ответственного секретаря – человека, как нельзя лучше подходящего на роль энциклопедической иллюстрации обоих этих слов. Ованесов был очень ответственным и очень секретарем; он, по необходимости бывший по-настоящему, по-кавказски остроумным, вел дела редакции с той исключительной, возведенной в ранг искусства занудностью, которая доступна только наиболее просвещенным и опытным адептам издательского дела. Роберт Саркисович жил флэт-планами, отставаниями, поднажиманием и штрафными санкциями и не мыслил себя вне своей надсмотрщической функции. Остальные сотрудники с уважением относились к тому, что эту важную нишу в пищевой цепи кто-то заполнял, и искренне сочувствовали Роберту Саркисовичу, когда план по чьей-либо вине пытался сорваться. Однако в некоторые особенно жаркие рабочие часы на передний план у всех членов трудового коллектива выходило лишь одно чувство к Роберту Ованесову – желание, чтобы он поскорее умер.

– Ованесов слушает, – ответили Мите.

– Здравствуйте, Роберт Саркисович, – Митя попытался сделать голосу инъекцию энтузиазма, но безуспешно, – это Митя… э-э-э… да.

– Вы, Митя, не переживайте, – сказал Роберт Саркисович спокойно (как же Митя был благодарен за то, что тот не стал его называть Дмитрием Алексеевичем!), – работа идет, статьи пишутся… Вот только заминочка выходит небольшая с венерианским грунтом, боюсь, можем не успеть… – На заднем плане Мите послышался неопределенный звук, как будто принялся закипать большой возмущенный чайник. Ованесов продолжал с душераздирающей неспешностью: – Правда, вот Се-ме-о-н меня уверяет, что все успеваем, все сделаем… – Имя «Семен» он произносил так, как будто слог «Се» лежал у него под ногами, а за «меном» приходилось лезть на ветку.

– А в портфеле есть что-нибудь? – спросил Митя автоматически. Роберт Саркисович покряхтел.

– Да вроде бы есть, – пробормотал он спустя полминуты. – Про подиум военной исламской моды в Милане. Странная какая-то статья, правда…

– Ну как бы то ни было, – поспешно и не без раздражения согласился Митя, – если что, поставим этого гибрида, а Семену скажите, я передал, пускай не расслабляется.

– Та-ак точно, – как-то необязательно ответил Роберт Ованесов, – все сделаем, Митя, не беспокойтесь…

– А я и не беспокоюсь, – вдруг зло и как-то нехарактерно отрывисто сказал Митя. Он хотел добавить еще что-то, но фраза закончилась сама по себе, и в воздухе повис тревожный подтекст – «не сделаете, пеняйте на себя». Ответсек крякнул. Митя помолчал и, распрощавшись, погасил линию. Что-то во всем этом разговоре ему не понравилось – то ли как сам он говорил с Робертом, которого до этого побаивался точно так же, как и все остальные, то ли интонации Роберта… Не додумав, Митя мысленно махнул рукой и решил не заниматься самокопанием, а разобраться во всем на месте. Завтра.

И вот, зажав папку под мышкой, Митя лавировал меж бесстрастными человеко-потоками в метро по пути в «Гнозис» и размышлял, какая же податливая вещь человеческая психика. «Вот вчера, – думал он, – я с ними работал, но не знал, и они меня не знали, и мы были друг другу безразличны, как кирпичи в стене… хотя также поддерживали видимость добродружеских отношений. А стоило подняться, хоть и волей случая, над ними, и сразу же проснулся в них и зашевелился целый омерзительный клубок чувств: звонит, чего-то требует… без году неделя, а туда же… Но и я к ним уже отношусь иначе, для меня теперь Дело, получается, важнее людей, а все потому, что люди эти ничего собой не представляют вне этого Дела – их поместили, как кариатид, поддерживать своды журнального благополучия, а на самом деле убери их – ничего не изменится. А и вообще – представляют ли люди собой что-нибудь вне Дела?». Внезапно Мите показалось, что он роется совсем рядом с каким-то высоковольтным кабелем вселенских истин, и его охватила легкая тревога – а ну как он сейчас ткнет лопатой куда не надо и приобщится к какому-нибудь пониманию, которое пробьет его насквозь и выйдет через макушку? Так размышлял он, пока не пришел к зданию «Гнозиса».

Дверь была открыта, у входа стояли Салли с Крекером, курили что-то приятно пахнущее, и при виде их Митя с облегчением осознал, что здесь он не главный редактор, а всего лишь один из исполнителей. Он скомканно поздоровался и спросил у стены между Салли и Крекером, не знает ли она, где генеральный директор. Ответила девушка:

– Он плавает в бассейне.

Митя в очередной раз оторопел.

– Где? – переспросил он довольно тупо. – Тут еще и бассейн есть?

– А почему бы ему здесь и не быть? – с непонятным выражением поинтересовался Крекер. – Мы же серьезная фирма, не пирожками торгуем!

Митя хотел было ответить, что совершенно не представляет себе, где в Пряничном доме можно было бы разместить бассейн, с пирожками было бы проще, но вовремя остановился. Действительно, компании с такими разносторонними интересами, как «Гнозис», наверное, было бы несложно организовать себе всего лишь какой-то жалкий бассейн. Мало ли?..

– Да ты прямо спускайся к нему, без комплексов! – неожиданно перешла на «ты» Салли, беззаботно ломая окурку шею о стену. – Он не запрещает. Я покажу, куда идти!


Они зашли в здание, но двинулись не направо, как обычно, а налево. «Не запрещает? – подумал Митя. – Так ему и не нужно запрещать… кто в здравом уме попрется к начальнику фирмы, когда он в бассейне?.. Мало ли какие у него там дела, в бассейне-то».

– Салли, – начал было Митя, и тут вдруг кое-что отвлекло его внимание. – Мне кажется или пол как будто идет под уклон?

– Не кажется, – усмехнулась Салли. – «Тем, кто знаком с пятым измерением…»

Митя понимающе хмыкнул, хотя не мог отделаться от все усиливающегося ощущения, что он – Алиса, следующая за Салли-Белым Кроликом известно куда.

Они шли довольно долго и миновали не один уходящий вбок коридор, однако Салли, видимо, работала в «Гнозисе» уже давно и ориентировалась без особого труда. Несмотря на это, Митя чувствовал себя довольно дискомфортно, а в особенности не прибавляло ему радости то, что, чем больше они удалялись от входа, тем отчетливее ощущалась сырость, как будто они спускались в подземный грот. Он уже хотел сказать Салли, что, пожалуй, вернется и просто подождет директора, но тут она остановилась, как вкопанная, не доходя двух шагов до каменной арки, и сказала:

– Ну что же, вот мы и пришли. Отсюда просто прямо, вниз по круговой лестнице, а я, пожалуй, пойду – столько корреспонденции накопилось!

Она стукнула Митю кулачком в бок и стремительно удалилась. Митя остался один. Он поднял голову и оглядел очередную арку – высокую, сложенную из монументальных каменных кубов, и неуловимо, тревожно неправильную. Подумав, Митя понял, что именно ему не понравилось – арка отнюдь не выглядела так, как будто была построена во дни дикого капитала по прихоти обеспеченного заказчика, уверенного в том, что если кладка лежит крупная, основательная – то это богато. Напротив, этот проход с выщербленными камнями, местами поросший странным желтым мхом, как будто обозначал некую веху, столь древнюю, что она срослась со временем и стала его веткой. Митя понял: чтобы пройти и в эту арку, ему потребуется сделать над собой усилие.

Он уже совсем было сделал шаг внутрь, когда надпись, выдолбленная над аркой, привлекла его внимание. Там было написано:

> Per me si va ne l’etterno dolore[23]


Митя поколебался, поскольку надпись показалась ему знакомой, переписал ее в свой блокнот, после чего, глубоко вдохнув, нырнул в арку и принялся спускаться вниз по каменной лестнице, идущей широким кругом и окаймляющей что-то внизу. Здесь тоже было сыро, но уже не гнетуще-душно, как раньше, а просто влажно. Подойдя к краю лестницы, Митя посмотрел вниз и понял, что Салли назвала бассейном, – это было небольшое прозрачно-голубое озеро по виду естественного происхождения, в котором что-то происходило. Митя постоял некоторое время, вглядываясь в воду, но не увидел в ней ничего, что хоть отдаленно могло бы быть генеральным директором «Гнозиса». Он подумал, что уж теперь-то возвращаться точно глупо, и решил спускаться до конца.

Достигнув каменной площадки практически у самой воды, Митя, уже слегка свыкшийся с той неожиданной формой, которую принимали в «Гнозисе» самые обыденные вещи, понадеялся увидеть рядом – хотя бы для приличия – какой-нибудь прозаический шезлонг с небрежно брошенной на него одеждой и полотенцем, столик с коктейлем… Иными словами, он катастрофически жаждал обновления связи с реальностью. Однако ничего такого не было и в помине. Вообще, убери оттуда Митю, и картина заиграла бы классически-ренессансными красками, пусть и с оттенком меланхолического безумия – пустой каменный грот, опоясывающая его лестница и озеро, пронизанное неведомо откуда берущимися солнечными лучами. Митя перевел взгляд на озеро, ожидая увидеть там мускулистую фигуру плывущего щедрыми саженками топ-менеджера. Как выяснилось, гендиректор плавал не кролем и даже не баттерфляем.

Прозрачное озеро внезапно начало ходить ходуном, приподнимая то один край, то другой, как бывает с водой в стакане, ездящем по столику в купе поезда. Затем Митя увидел, что под водой против часовой стрелки быстро движется какая-то тень, и сине-хрустальная тень эта была заодно с водой, как если бы все озеро было ее жидким хвостом. Вот по озеру пошла волна, она отталкивалась то от одной стены, то от другой, гигантские брызги срывались с поверхности и обрушивались на все вокруг, включая Митю; и, наконец, в качестве кульминации прямо из центра озера на пенном хвосте поднялся могучий человеческий силуэт, переливающийся, как стеклянная форма темно-морского цвета, каким-то чудом застывшая в воздухе, и, покачиваясь, уставился куда-то в даль.

– Э, – каркнул Митя, – здравствуйте… я, наверное, не совсем вовремя?..

Ответа не последовало. Каждая новая секунда, втыкаясь в окружающий мир, как иголка врача в податливую подушечку пальца, усиливала холодное ощущение чуждости. Торопливо подумав (как ему показалось), Митя задал еще более странный вопрос:

– Генеральный директор – это вы?.. Мне сказали, что можно к вам сюда прийти.

И вновь никакой реакции не поступило; вместо этого странная фигура, покачавшись, громко и водянисто вздохнула и, плавно выгнувшись назад, растворилась в озере. Митя растерялся приблизительно так же, как теряется ртуть из разбитого градусника, – охотно, быстро и окончательно. «Что же делать? – только и успел подумать он, как голодным червячком влезла в мозг фобия увольнения. – А ведь не далее как вчера, – напомнил себе Митя несчастно, – ягордо раздумывал, не отказаться ли от всего»…

Впрочем, пока он так думал, ноги, послушные надчеловеческой тоске по простым и понятным местам, уверенно несли его прочь от странного озера вверх по каменной лестнице к арке. Общая взвинченность нервов заставила Митю всерьез испугаться, что нет-нет, а услышит он позади шум осыпающихся валунов, а то и какой-нибудь взрыв, и придется ему, торжествующе по-голливудски выбежав из-под негостеприимных и непонятных сводов, осуществлять медленный и драматический прыжок в воздух, расставив руки и ноги, как человек Витрувия[25]. Но ничего такого не произошло. Озерный обитатель, кто бы он ни был, не стал преследовать Митю, и никаких сотрудников на пути ему не попадалось: видимо, всем остальным было вполне очевидно, что ходить к начальству, пока оно расслабляется в бассейне, – идея не самая удачная. Впрочем, пройдя знаменательную арку, Митя все-таки обернулся и увидел, как позади него упала большая решетка, которой при обычных обстоятельствах место было бы на въезде в толстобашенный средневековый замок на отшибе цивилизации. Поверх решетки была укреплена табличка со сварливой надписью: No appointment – no entry[24]. Митя покраснел и мелкими перебежками вернулся в знакомую часть офиса. Салли сидела за компьютером и что-то мерно отстукивала на клавиатуре.

– Ох, Салли, – укоризненно покачал головой Митя, – что ж вы меня подставили?

Девушка вздернула брови, но взгляда не перевела. Сбровями, изогнутыми червячком, она Мите понравилась еще больше… да, признаемся! – Салли Мите нравилась, и он не знал, что и думать по этому поводу, но он все равно был на нее зол.

– Подставила? – переспросила она, и Митя услышал вее голосе холод.

– Ну, хорошо, – замялся Митя, – я неправильное слово употребил, простите…

– Да называй ты меня уже на «ты», наконец, – рассердилась Салли, встала и профессиональным секретарским движением подхватила со стола какие-то разномастные папки. – Можно подумать, мы на рауте! А что, не удалось поговорить?

– С кем?! – воскликнул Митя, автоматически перегораживая ей дорогу и складывая руки на груди. – Нет, с кем я должен был разговаривать? Со спецэффектами в озере?

– А-а-а… – понимающе протянула Салли, но больше ничего не сказала, только аккуратно обошла Митю и пошла по своим делам.

– В каком это смысле «а-а-а-а»? – недовольно крикнул Митя ей вслед. Но Салли уже скрылась за шеренгой копиров и принтеров.

Поразмыслив, Митя решил довести неудачно начатое дело до конца и отправился по знакомой лестнице на второй этаж, к генеральному директору в самое логово. «Посижу, подожду», – думал он смиренно. Но все опять вышло иначе.

Комната, пахнувшая горячей сосной и почему-то морем, была едва освещена – скромного света от очага еле хватало на то, чтобы выхватывать из темноты самые важные силуэты. Генеральный уже сидел за столом, на сей раз спиною к Мите, и был облачен в какой-то немыслимый темно-шелковый халат, изукрашенный витиеватыми узорами. Ноги его покоились в кадке, от которой поднимался пар. Угрюмая сова, еще в прошлый раз показавшаяся Мите излишне суровой, стояла на столе и, тщательно балансируя на одной ноге, другой, в которой было зажато огромное перо, что-то писала неровным почерком под диктовку сидящего. По крайней мере, такую картину увидел Митин мозг – но Митя, в силу понятных соображений, не особенно поторопился этому верить. Идеально было бы, конечно, потрогать эту сову и определить, настоящая ли она. С другой стороны, делать это без предварительной подготовки не хотелось – окажись сова аутентичной, она бы наверняка пресекла неумелые попытки подружиться одним метким клевком.

– Митя, – поздоровался директор, повернув голову ровно настолько, насколько было необходимо, чтоб вошедший понял: его присутствие замечено. – Я, кажется, в прошлый раз вам не представился; простите мне эту неучтивость. Меня зовут Страттари. Излагайте, пожалуйста. Только скажите, вам тепло?

– Даже жарковато. Хотя на улице-то довольно холодно, – признался Митя, с радостью пикируя на погодную тему – вечное и безотказное пристанище самого безнадежного диалога.

– А я вот что-то продрог. Переплавал, видимо, – тут генеральный директор по ему одному ведомым причинам мрачно расхохотался. – Боюсь, не простыть бы тут у вас. Вы ведь встречались с владельцем компании?

– Да, – сказал Митя коротко. – Встречался.

– И что он вам сказал? – полюбопытствовал его собеседник.

– Ничего особенного, – ответил Митя. Говорить о Заказчике почему-то не хотелось – при малейшем приближении мысли к сумеречной зоне разум начинал суетливо махать руками и всячески давал понять, что сюда думать не надо. Митя откашлялся. – Дал сложное задание, о котором, без сомнения, вам известно.

Директор непонятно хмыкнул:

– И что же?

– У меня есть план. Я хотел его обсудить, – предложил Митя. Он помассировал комнату взглядом и, обнаружив рядом одинокий табурет со странными несимметричными ножками, уселся. Табурет оказался мягким. «Осталось поставить на колени видавший виды черный портфель, неуверенно ухватиться за него с обеих сторон бледными пальцами – и готов униженный проситель», – подумал господин Дикий не без веселья. – И, кстати… если помните, вы предлагали мне помощь, чтобы вернуться в «Солдат гламура», а я справился сам. Можно ли будет прибегнуть к этой помощи теперь?

– Можно, – директор, без особого энтузиазма кивнув (он, кажется, сейчас вообще на все так реагировал), повернулся к Мите. – Могу ли я услышать, в чем состоит план?

– Только у меня есть вопрос, – неожиданно для себя самого осмелел Митя.

– Ответ на этот вопрос – «да», – сказал директор устало.

Митя помолчал.

– Я так и думал, – кивнул он. И принялся излагать свой план.

Изложение продолжалось недолго, минут десять. Директор молча слушал, а сова, пытаясь с достоинством манипулировать щипцами, подкладывала горячие головни из камина под кадку, в которой он парил ноги. По мере того как рассказ близился к завершению, часть Митиного разума как будто вылетела наружу и принялась, независимо от той части, что ответственно надсаживалась перед директором, бесстрастно оценивать происходящее и расставленное вокруг. «Красивый стол, ничего не скажешь, – давала свое одобрение эта часть, или: – Очень уж тут жарко, того и гляди закипишь!» Митя, удивившись этому двоемыслию, решил сворачиваться и довольно быстро закончил. Довольно долго директор сидел молча и ничего не говорил. В какой-то страшный момент Мите даже показалось, что тот заснул, и он принялся соображать – как же деликатнее выйти из этой ситуации? Но Страттари не спал.

– Ваш план не лишен смысла, – проговорил он наконец. – Вы хотели заручиться поддержкой фирмы, и вы ее получите: отправитесь в наш лондонский филиал, заодно, как принято говорить, «познакомитесь с людьми»… И все же вы не подумали как минимум об одной критической вещи.

– О какой же? – спросил Митя. Внутри у него все с готовностью ухнуло.

Страттари встал из-за стола и, утопая босыми ногами в пушистом ковре, который как будто гладил его ворсом, подошел к камину и принялся греть руки.

– О лицах, – ответил генеральный директор с какой-то странно-аппетитной интонацией. – Эти ваши Пересветов и Ослябин – дельцы с низов, – эту фразу он как будто выронил из чуть приоткрытого рта, – а значит, не могут позволить себе иметь плохую память на лица. А это означает, что они вас запомнят и немедленно идентифицируют. Сделать это несложно: все надежные клиники, делающие операции по I-quaking, наперечет. Я знаю, потому что профессионально интересуюсь сменой лиц, – директор мрачно усмехнулся. – А установление личности приведет… к чему? – Тут очередной язык пламени высунулся из камина и, жадно лизнув руку странного человека, с недовольным шипением втянулся назад. – К краху вашего плана, который еще даже не успеет начаться.

– Вы думаете, это для них так важно? – вопреки здравомыслию Митя вдруг заартачился. – Мне кажется, при наличии нормальной легенды…

– Жизнь, безусловно, совместима с легендами, но вот легенды с жизнью – не всегда, – заметил генеральный директор. – В той ситуации, которую вы предлагаете смоделировать, на определенном этапе обнаружить вас, удостовериться, что они имеют дело с настоящим человеком, станет для них делом чести.

«Настоящий человек» вздохнул. Мир внезапно оперативно перекрасился в оттенки серого.

– Вы правы. Что ж, план не имеет смысла?.. Не делать же пластическую операцию.

– Конечно, нет, – подтвердил Страттари. – О если б люди только помнили: нет таких дел, ради которых можно потерять лицо! – Он вздохнул, как будто имел в виду что-то болезненно конкретное. – Но есть и другие способы.

Митя поднял взгляд, уже успевший под собственной тяжестью опуститься к полу, на Страттари. Генеральный директор смотрел на него в упор, и Митя вдруг поймал себя на том, что ищет у того в глазах что-то, чего там не хватает или вообще нет.

– Другие способы?..

## 11. Как правильно потерять лицо

Тогда произошло вот что: сова перевела взгляд на Митю, на Страттари и, повинуясь какому-то невидимому сигналу, взлетела в воздух и с налету, прицелившись, перевернула цепкими когтями кадку с водой. Горячая вода разлилась по всему полу, угли рассыпались, Митя в ужасе вскочил на ноги, но все тотчас изменилось. Они теперь были не в кабинете и вообще не в здании, а в лодке. Говоря по совести, был Митя в лодке один, да еще стояла на носу какая-то молчаливая фигура, облаченная в длинный темный балахон. Было светло. Лодка плыла, безмятежно рассекая спокойные воды, и лишь иногда поскрипывала.

– Где я? – спросил Митя непонятно у кого и не надеясь особенно на ответ. Как всегда бывает, когда делаешь что-то без уверенности в результате, реакции не последовало. Митя вздохнул и сиротливо сложил руки на коленях. Вдруг какое-то мельтешение привлекло его внимание, и он стал всматриваться в воду за бортом. Водоем был спокоен и чист – не было в нем ни рыб, ни водорослей, ни крабов или медуз. Но что-то все-таки виделось Мите на глубине, на некотором отдалении, как будто песчаное дно этого странного вместилища воды – озера или моря, Митя не знал, – было украшено большими вкраплениями перламутра, и чем дальше они плыли, тем ближе к Мите поднималась непонятная мерцающая поверхность. Устав вглядываться, Митя решил, что все равно не сможет повлиять на ход вещей, улегся на дно лодки и закрыл глаза. «А вот перламутр, – вспоминал он про себя не спеша, – происходит от слова pearl, что значит жемчуг, и слова mutter, что значит мать, не зря же по-английски это будет mother of pearl, то есть мать жемчуга… она же что? Ракушка». Не успел он додумать это нежное слово, как лодка ударилась о берег, и Митины глаза раскрылись сами собой. Он встал и увидел, что фигура на носу перешагнула борт лодки и вылезла на берег, составленный из такого же фонтанирующего цветом и оттенками материала. Вылез вслед за фигурой и Митя, и уже когда нога его готовилась упереться в землю, он понял, что принял за перламутр. Он вздохнул и схватился за грудь. Странный спутник повернулся к нему, и Митя узнал Страттари – однако верхняя часть его лица была прикрыта маской.

– Что это? – спросил Митя неровным голосом.

– Это отмель Масок, – ответил Страттари, улыбнувшись той странной улыбкой, которой улыбается Венеция вот уже больше тысячи лет. – Выбирайте себе лицо.

– Я не… могу, – жалобно сказал Митя. – У меня уже есть.

Страттари замолчал. В его молчании было что-то схожее с молчанием Заказчика. Но когда переставал говорить тот, создавалось впечатление, что стоишь перед летящим на тебя поездом с отключенным звуком. Когда же замолкал Страттари, казалось, что ты во всем мире остался один. Это ощущение Мите не понравилось. Кроме того, у него появилось острое подозрение: чтобы попасть в привычный мир, ему придется выбрать маску из тех, что лежали под ногами. Митя вылез из лодки и опустился на колени.

– Я не хочу топтать их, – пожаловался он. Страттари подошел на шаг ближе, и что-то под его ногой издало негромкий, но душераздирающий треск. Он улыбался.

– В таком случае я могу лишь предложить выбирать быстрее. Не переживайте, Митя. Все равно все эти маски мертвы: их владельцев давно уж нет.

– Неправда, – покачал головой Митя. – Вы специально так говорите… вы демон. – Он сказал это без обвинительных интонаций, как бы просто констатируя факт. Страттари пожал плечами, а Митя поднял одну маску и посмотрел на нее. Не наполненная лицом и лишенная тела, которое бы двигало ее в богатстве трехмерного пространства, маска все равно не выглядела жалкой, а, напротив, усмехалась так, как будто поставила ногу на горло какому-нибудь королю. Она была белой, на треть расписана удивительной красоты серебряно-алым узором и обрамлена фонтаном искр и огненно-красных перьев. Митя приложил маску к лицу. Страттари удовлетворенно кивнул.

Митю закрутило, в голове у него взорвались тысячи воздушных шаров, его понесло с головокружительной скоростью по уходящим под гору тайным дорогам, меж неизвестных верстовых столбов истории, и он увидел, что…


…Стоял февраль. По меркам других, менее избалованных стран этот февраль мог считаться теплым и располагал бы к ворчливым рефлексиям о необратимых изменениях климата. Но сюда второй месяц зимы принес слишком много холода, снега и хитрых невоспитанных ветров – они затаивались в узких косых улицах и атаковали внезапно, с присвистом, вздымая холодную порошу. Венеция замерзала – некоторые каналы у берегов облепила наледь, и лишь благодаря мастерству гондольеров похожие на скользких угрей лодки по-обычному бесстрастно ныряли под низкие мосты и входили в крутые повороты.

– C’est une hiver rigoureux[25], – покачал головой Страттари и потер руки. Они стояли на мосту и смотрели на Большой канал. Спутник Страттари был в маске-бауте. – Иногда мне кажется, что я вижу в воде кристаллы льда, а стены домов покрыты еловыми полосами инея.

– В таком случае, – неожиданно охотно отозвался его спутник, – вы, мой друг, должно быть, смотрите в будущее, и, как бывает с любым прорицателем, слова ваши не найдут в моем сердце отклика. Лишь потом, возможно, когда стужа усугубится и хрупкими иглами пронзит даже самые теплые сердца, я взгляну на холодные фасады наших домов, что слепой чередой выстроились над каналом, и со стоном скажу, хрустя замерзшими суставами: «О, дьявол Страттари был прав! Венеция, ты замерзла». Скажите, Страттари, отчего у домов вваливаются глаза?

Страттари обернулся и, встав к каналу спиною, облокотился о стену моста, и сложил руки на груди.

– От того же, от чего и у людей, – ответил он, помедлив. Под ними по каналу прошелестела гондола.

– А от чего у людей? – упорствовал человек в маске.

– Человеку в маске нельзя говорить самого главного, – улыбнувшись, сказал Страттари. – Вы же знаете.

Bauta замолчала. Молчал и Страттари. Так прошло несколько минут. Мимо них по мосту проходили люди, и многие были в масках или даже в костюмах, а спутник Страттари уверенно здоровался с некоторыми встречными, как будто ему не составляло труда видеть сквозь маски.

– Пойдемте же, – через некоторое время предложил он. – Я стекленею. Уверен, мы стоим с вами на самом ветреном месте в Венеции. – Он обернулся, но Страттари пропал. Человек остался на мосту один. Тишина атаковала его, окружив призрачным конвоем. Поежившись, человек поискал Страттари глазами, и, не найдя, счел за лучшее оставаться на месте. Уперев замерзшие ладони в перила, он принялся вглядываться в далекие фасады, освещенные разнообразным многоцветьем балов, дружеских попоек и просто ничему не обязанного веселья.

Человеком был Митя, которого, впрочем, звали здесь совсем иначе. Он стоял на мосту над Большим каналом совсем один и мирно размышлял в неприкосновенности того холодного покоя, который сообщается человеку тремя составляющими: маской, вечером и зимой. Однако ему было суждено недолго оставаться в одиночестве. Уже через минуту тот, кем он стал, с ленивым удивлением поймал себя на том, что непринужденно беседует с кем-то, чье лицо закрывала маска чумного доктора. Говорил в основном собеседник, и, судя по все нарастающей громкости его восклицаний, он был чрезвычайно недоволен. Человек в довольно непринужденных выражениях обвинял бауту в том, что он, bauta, то есть Митя… не имеет никакого права вмешиваться в его семейную жизнь, которую он наладил с таким трудом, утверждая, что талант, по Митиному мнению, оправдывает любые безобразия и любую безнравственность. Митя опомнился и принялся защищаться – говорил, что любовь есть чувство зыбкое и нежное, как предгрозовая тишь, и что он никогда не стал бы опускать столь возвышенное и эфемерное явление до таких грязных проявлений, как подозревал собеседник. Видимо, он рассуждал без особенного энтузиазма и сам особенно не веря себе, ибо разозленный человек в мерцающем лиловом костюме с золотом явно не был убежден его аргументами – до такой степени, что, не дав Мите закончить и трех предложений, сверкнул стилетом и вонзил его Мите в бок. Митя закричал и конвульсивно выбросил вперед руки. Руки ударились человеку в грудь, тот потерял равновесие, упал в холодную черную воду и даже не попытался всплыть. Гондол рядом не было, как никогда не бывает под рукой в нужную минуту свободного такси.

– Поделом мерзавцу, – сказал голос сбоку. Bauta застонала. – Да, да, – продолжал упорный голос, – будет знать, как поднимать руку на великого художника. Любовь, видишь ли, подвигла его на это благородное дело – творца кромсать. Однако это символично… Доктор чума, значит?..

– Страттари! – хрипло простонала маска, оползая на негостеприимные камни, – я ранен, спасите меня!..


…Митя лежал на отмели Масок и, оторвав злополучную маску от лица, смотрел в небо. Страттари, стоя поодаль, с интересом наблюдал за ним.

– Хорошее лицо? – спросил он.

– Кто… это? – проклекотал Митя.

– Чья это маска? – уточнил Страттари. – Вам повезло, это Джорджоне… Но будьте осторожны, он умер в тридцать три года от чумы. – Высокий человек неприятно улыбнулся. – По крайней мере, по некоторым источникам[26].

Обратного путешествия не было, Страттари упростил логистику до предела: сразу по окончании краткого информационного блока о художнике Джорджоне Митя обнаружил себя стоящим у подножия лестницы, ведущей на второй этаж, к кабинету директора. Он понимающе кивнул и, развернувшись, пошел прочь, надолго выбитый происшедшим из колеи. Проходя мимо Салли, он остановился.

– Ну как? – спросил Митя. – Я сильно изменился?

Салли вежливо, но осторожно отъехала на стуле от стола и предостерегающе подняла пальцы.

– Простите? Разве мы знакомы?

– Салли, – монотонно забубнил Митя, – вы назначали мне эпойнтмент, рассказывали про паспорт, про то, что зовут вас… тебя на самом деле Сашей, провожали меня к бассейну, жрали, м-м-м… хлеб изгнанья, не оставляя корок?..

– Простите, – повторила девушка. – Все это мне очень сильно что-то напоминает, но, право же, я вас не узнаю.

– Хорошо, – сдался Митя. – Зеркальце можно у вас попросить?

Последовавшая продолжительная пауза почему-то напугала Митю гораздо больше, чем все, что Салли сказала и изобразила лицом до этого. Если девушка искренне колеблется, давать ли ему зеркало, значит, она действительно его не узнает?..

– Да, конечно, – наконец со вздохом сказала секретарь «Гнозиса». Она залезла в сумочку и, достав оттуда массу предметов, связь которых с повседневными человеческими функциями была в лучшем случае условной, наконец, отрыла зеркальце и передала его Мите. Митя раскрыл его, заглянул внутрь и не смог сдержать вопля. Зеркальце выпрыгнуло из его разжавшейся руки и, с готовностью спикировав на пол, разбилось на чуть меньше чем тысячу осколков.

– Семь лет несчастья, – услужливо напомнила девушка. – Но только вам, а не мне. Мне-то как пособнику – года два дадут, наверное.

Митя опустился на стул.

– Что, – сочувственно поинтересовалась Салли, придвинувшись поближе к компьютеру, – с ума сошли?

– Не знаю, – пробормотал Митя. Он потер глаза, нос и щеки. Они действительно каким-то неуловимым образом теперь расположились не там, где им полагалось бы. Даже уши стали более извилистыми и сложными на ощупь. – Похоже, да. – Он перевел взгляд на Салли. – А у вас вообще… вообще…

– Что? – нетерпеливо спросила девушка.

– Лицензия есть? – выпалил Митя.

– На что? – удивилась та.

– Неважно, – ответил Митя, хотя все его существо кричало: «На издевательства над людьми, вот на что!» Он поднялся и уже в дверях сказал, не оборачиваясь: – Зеркальце я вам новое куплю, вы не переживайте.

– Да пожалуйста, пожалуйста, – ответила девушка с тем непринужденно-равнодушным дружелюбием, которое только женщинам и доступно, и которое заставляет мужчин внутренне трепетать от ощущения космических масштабов своего бессилия.

Так вот трепеща, Митя в очередной раз покинул здание «Гнозиса». Выйдя на бульвар, он позвонил Алене.

– Алена? – спросил он на всякий случай.

– Да, милый, – отозвалась Алена. – Привет!

– Привет. Алена, мне сделали новое лицо, – ужасающимся шепотом сказал Митя. – Алена, это не мое лицо! Это лицо какого-то средневекового венецианского мужика!

– Да ты что?! – воскликнула Алена. – Как это сделали лицо, маску, что ли?

– Нет, нет… – пробормотал Митя. – Настоящее лицо.

– А мое лицо куда дели? – гневно спросила Алена.

– В каком смысле мое? – не понял Митя. Потом понял и, улыбаясь непривычными губами, сказал с кретинской интонацией: – Не знаю…

– Ладно, – твердо сказала решительная Алена. – Давай до вечера. Приезжай ко мне.

Митя повесил трубку. Все это было настолько ужасно, неожиданно и ненормально! Впрочем, практически все девушки, проходившие мимо, нет-нет, да и кидали на него оценивающий взгляд. Это немного утешало. Митя фыркнул и слегка приободрился; он хотел уж было сказать про себя: «Врешь, не возьмешь», но потом понял, что вроде бы и не врали особенно, а вот ведь – взяли как миленького.

* * *

Конечно, Алена была удивлена. Нет, будем придерживаться истины. Вначале, когда Алена увидела Митю, она без особенных усилий взяла – и весьма убедительно – одну из тех нот, которыми специалисты колют стаканы, и, взмахнув указательным пальцем, предупредила его, что сейчас вызовет MEnT-ов[26]. Поэтому Мите пришлось, как говорят, успокаивающе поднять руки и (как и в случае с Салли, но только в этот раз существенно дольше) перечислять все те эпизоды, которые теоретически должны были быть известны только Алене и ему. Это, конечно, подействовало, хотя испуганное выражение с лица Алены так и не ушло. Она-то подумала, что Митя хотел ее разыграть… А выяснилось, что изменили не только лицо, но и вообще все – комплекцию, цвет кожи, волосы, походку, и если раньше он был безобидного нейтрально-славянского дизайна, то теперь получился скорее южанином – благородного вида, впрочем, одно слово – итальянец. Да не какой-нибудь генуэзец, а венецианец, белая кость.

Читателю не следует думать, что Митя отнесся к смене фасада, с которым прожил двадцать восемь лет, совершенно бестрепетно. Хотя мы и пишем о будущем, находящемся от нас на небольшом отдалении, все-таки и тогда, в 2020 году, среди уважающих себя людей все еще принято было просыпаться и засыпать с одним и тем же лицом спереди черепа. Поэтому наш герой терзался из-за потери привычного облика. Единственным соображением, скрашивавшим его муки и дискомфорт пребывания в чужом теле, была неизвестно откуда взявшаяся уверенность, что фирма «Гнозис» не стала бы так бесцельно и жестоко шутить с ним, не имея возможности вернуть status quo.

Когда Митя передал имя прежнего владельца своего облика Алене, она ахнула. Достала из книжного шкафа альбом, полистав, раскрыла на нужной странице и ткнула пальцем в автопортрет загадочного Джорджоне, и Митя, уже несколько раз украдкой мявший себе лицо перед зеркалом, незамедлительно узнал в нем себя. Конечно, наш герой был не настолько темен, чтоб не знать Джорджоне, просто именно Алена получала в школе высшие отметки по предмету «История искусств» – да, такой предмет появился в школах наравне с «Историей религий» и «Историей войн» после школьной реформы 2015 года. Особенно долго они разглядывали приписываемый Джорджоне портрет венецианского дожа Агостино Барбариго, выполненный в 1500 году, на переломе важных веков. Дож в этот год умер, а Джорджоне было всего 23 года. Все это увлекло наших героев, и они долго качали головами, разглядывая картины и читая великого певца великих – Джорджо Вазари. Да, пожалуй, лицо Джорджоне, увековеченное живописцем на двух автопортретах, устраивало Митю… и совсем ничто теперь не мешало ему начать выполнение плана, изложенного Страттари.

Вернувшись на Новый Арбат, Митя быстро собрался и, тщетно попытавшись выспаться, рано утром следующего дня позвонил в кассы British Airways и заказал билеты в Лондон. Митя не любил нематериальные интернет-билеты и получал прямо-таки доисторическое удовольствие от прохода через стойку с элегантными аэроклерками. На сей раз это предприятие немного нервировало его, ведь ему предстояло миновать иммиграционный контроль с новым лицом, и, несмотря на то, что идентификационный процесс теперь был полностью сориентирован на узнавание его генов (а в них, как надеялся Митя, приключение на отмели Масок ничего не изменило), совсем расслабиться он не мог. Потому и билеты он взял не на завтра, а с некоторой отсрочкой.

## 12. Гиляровщинка

«Я хочу написать книгу, сюжет которой уже придумал. Единственное, что для этого надо, – писать ее безостановочно, вкладывая в процесс не больше сомнений, чем в перепиливание дерева, разве что больше труда».

Из Митиного блокнота


Митя, из-за хаотического рабочего графика пересевший за руль, вынужденно прохлаждался в безнадежной пробке. Затор сковал его на подъезде к Рождественскому бульвару по внутренней стороне Садового кольца, возле «Театра-студии барочной пьесы». Чтобы хоть как-то скоротать время, Митя нервно чирикал в блокнотике – со времен учебы и стажировки у него появилась привычка носить в каком-нибудь кармане блокнот Moleskine, удобно перехватываемый резинкой. Уже давно он понял, что идеи и слова, приходящие в голову в неподходящее для работы время, как назло, самые ценные, и быстрота их выветривания прямо пропорциональна этой ценности. Потеряв в громокипящем безмолвии города пяток идей и десяток-другой тысяч слов, Дикий сдался и обратился к записным книжкам, которые называл «запасными».

Чего только не было на линованых страничках! Вот, скажем, повстречался ему бородатый мужичище с волосатыми руками, нежно обхвативший изрядно изданную кичеватую книжицу на церковнославянском, а Митя, как бы ни любопытствовал, что это там так крупно пропечатано, да с алыми буквицами, преодолеть своей воспитанности не смог и в чужую книгу заглядывать не стал. Тогда в молескине появилась скупая запись:


«11 июля 2017 года. Иже херувимы с бородой и руками такелажника, а держит книгу нежно, как фарфоровую. Жаль, не получается рассмотреть издание. Рядом человек мясной породы в перфорированной майке сложенным метробилетом задумчиво гнет ретивый черный волос на голом бицепсе, тянется толстыми согнутыми пальцами его вырвать. Отвернулся от греха подальше».


Или:


«11 июля 2020. …обгоняет меня и, шаркая шлепанцами, говорит в омнитек: «Дай эй ключи, пусть красит бэлим, она меня заибаль савсем», сначала подумал, что надо ввести для чейнджпатриантов[27] обязательный экзамен по русскому матерному, потом испытал нежность. Армен, как говорится, Ашота узнал – пусть! (дальше без пробела и абзаца) нет, ну как она вздыхает! (подчеркнуто, дальше отчаянной скорописью: видимо, автору пора было выходить из маршрутки). И в маршрутном телевизоре! Снимаю наушники, а там она! Какая она простая!..»


Однажды Митя даже наваял в блокноте целую статью о писательском ремесле в стиле имажинистской журналистики (статья начиналась со слов, вынесенных в эпиграф этой главы). Конечно, обычно записи не нужны были для работы, а просто унимали зуд писательства, служили словесным аллохолом: упрощали переваривание бытия, чтобы оно хоть как-то усваивалось сознанием. Помогало через раз. Поэтому-то спустя неделю-полторы после обретения итальянского лица Митя, стоя в пробке, ожесточенно писал:


«Пропали. Странно я как-то у них работаю. Сейчас бы лето, жару с ветерком… (а когда бы НЕ лето?!) – а тут опять гололед… Странно, слева поток вдруг двинулся. The Centurions играют Zed’s Dead. Так… теперь не просто двинулся, а словно рванул с места… Набирает скорость на небольшом пятачке возле Трубной. Мы стоим, а слева – как будто понеслась по пневматической трубе сорвавшаяся шампанская пробка. Милые детишки, круглые. Шагают в ярких шапочках, смешные песни поют, вроде говорят слова, а звучит почему-то: «тяп-тяп, тяп-тяп», можно бы… что это?!..»


Телефоны имеют обыкновение разряжаться в самый неподходящий момент, и теперь-то Митя, наконец, решил, что настала пора завести омнитек. Вот только выйдет он отсюда, разберется с этим всем и купит, а следом сделает предложение Алене. Пригласит ее в самый правильный для этого ресторан «Вертинский» и с замиранием сердца передвинет по столу коробочку синего бархата с обручальным кольцом… Но по порядку.

Мальчику было три года, и вскоре выяснилось, что его зовут Петр (почему-то он пробормотал в забытьи свое полное имя, сказав фразу, которую, видно, слышал от взрослых: «Пётл, иди сюда!»). Он не то чтобы сильно пострадал, но впал в какую-то необъяснимую кому, в нездоровый беспробудный сон. Вообще, каша на Трубной в тот день получилась невероятная, и никто не мог ни в чем толком разобраться. Неясно было, куда подевалась воспитательница номер два – та, что шла сзади с Петром и Павлом. Непонятно было, что за локальное безумие с гололедом сошло на Трубную площадь, откуда взялся тот раздолбанный деревенский вездеход из популярных некогда «рейндж роверов», что задел хвост тяптяпской вереницы крылом. Воспитательницы сзади уже почему-то не было, и только рыжий флажок замыкающего вырвало из руки Павла, немедленно погнавшегося за флажком и, к счастью, отцепившегося от Петра, не то в Склифе собирали бы по частям не одного, а двух мальчиков. Пока все кричали и бибикали, пока визжали женщины и срочно клацали по виртуальным клавишам мягкие когти омнитеков, пока воспитательницы собирали разбежавшихся перепуганных тяптяпов, Митя, не самый быстрый, но самый близкий к незаметному без слетевшей оранжевой шапочки мальчику, уже достал его из-под колес, втащил на заднее сиденье и, отметив, что вездехода уже и след простыл, рванул в Склиф.


«Создание текстов похоже на стирание пыли с картины. Для книги больше ничего не нужно. История существует, надо просто ее обнажить».

Из Митиного блокнота.


Программа называлась A. Orange, и придумал ее кто-то лукавый. Кто-то, знавший, что означает Agent Orange[28], но сделавший вид, что имеются в виду простые радости – оранжевое солнце, оранжевое небо, свежевыжатый оранжевый сок. В теплое время года на улице дети таскали на себе самую оранжевую розетку из возможных – взрослую циннию[29] (словно специально названную так, чтобы контрастировать с благотворительной сутью программы), а в холодно-слякотные дни цвели оранжевыми шапочками, шарфиками, варежками и ботиками. Благотворителей не останавливало то, что оранжевый – маркий цвет, их слоган гласил: «Будь марким – будь ярким».

А дети-то были сиротами. Да, в 2020 году в стране оставались сироты, не всех вывезли бездетные иностранцы, да и не всем было так хорошо жить, как нашим «тяптяпам», попавшим в «Оранжевого агента», но все-таки был и Агент. И он пожирал детские дома с неспешной планомерностью, как шелкопряд пожирает тутовую плантацию, охватывал вездесущими цинниевыми лепестками все больше и больше обездоленных детей, массированно, аккуратно, деликатно и эффективно социализируя их и обеспечивая необходимым. Так вот, мы-то с вами знаем, что у Петла не было родителей, но в Склифе почему-то с ходу решили, что Пётл – Митин сын. Никто же не возит в больницы документы на своих детей, когда случается несчастье на улице, а терпеливо выяснять у перевозбужденного папаши («спасите, срочно, сотрясение, амнезия, клятва Гиппократа») родословные и совпадения резусов не было ни времени, ни желания. Да и детского отделения в Склифе нет. Митя же тем временем, дабы не прогнали взашей, махал везде, где мог, зеленым международным удостоверением PRESS, делился разномастными купюрами и в целом пытался вести себя так, чтобы не допускать возражений.

Ночь он провел в коридорчике возле бокса, где на большой и высокой, как античное ложе, кровати умостился Пётл. Несколько раз услышав краем уха фразы типа «ненормальный отец» и «не связывайся с прессой», придумал наш герой и гениальный план действий: Петла взять себе, а потом что-нибудь сообразить. На следующий день Митя схватил в охапку Петла и, не сказавшись никому, отбыл. Его не искали.

* * *

Поверить в Петла было невозможно. Событие относилось к разряду тех, что осмысливаются только по кусочкам, но не отвлеченно и целиком: единым айсбергом пропихнуть их в мозг так же невозможно, как нельзя продеть таксу сквозь обручальное кольцо. В статусе обладателя свежего подрощенного ребенка Митя, и так-то живущий на втором облачном слое, вообще выпал из жизни: его, как на палубе корабля в шторм, кидало от страха быть пойманным к страху за мальчика, от абстрактного осознания огромной ответственности к не менее абстрактному осознанию неготовности к ней.

Он старался не думать о последствиях похищения, о том, что, может быть, ребенка «не долечили». Да и как можно кого-то долечить за неполные сутки? Вроде доктор Врублевский сказал, что в целом с ребенком все в порядке, что у него, конечно, шок, растяжения, синяки, легкое сотрясение мозга, но квадратный метр Склифа занимать больше незачем: все это, и даже сотрясшийся мозг, лечится лежанием в темноте и покоем. («Наверное, я получил сотрясение мозга прямо при рождении, – подумал тогда Митя, – моя бы воля, я бы все время так…». Параллельно какой-то другой, глубинный, быстрый и решительный Митя, происходивший от охотников, а не от собирателей, уже кивал со сдержанной озабоченностью мужественного отца и направлялся к палате Петла.)

Найти частного врача? Но мистер Уайльд еще не успел в своем благополучии завести такого, не думал, что возникнет необходимость. Подумал было о Садко; допустил, что Садко, если и не выведет Петла из шока лично, то наверняка знаком с дюжиной лучших мозго́логов, или как правильно называются специалисты по землетрясениям в черепе?.. и все же заключил, что не тот случай. Слишком ушлый Садко, пускай и большой профессионал. Не надо, чтоб кто-нибудь такой лечил Петлу голову.

Обратиться в «Гнозис» Митя теперь тем более не мог. На данный момент подлая «консалтинговая компания» ограничила взаимодействие с ним пополнением его банковского счета, и напряженная работа с казусом Пересветова и Ослябина не принесла ему ни кабинета в Пряничном домике, ни приближения к тайнам компании. А они с течением времени стали мучить его только больше. Обернувшийся вокруг дверного косяка маленькой шестиметровой комнаты Рагнарёк понаблюдал за хозяином, задумчиво почесал нос белой лапой, отошел и лег возле входа в квартиру в позу сфинкса, как собака.

– …Алена! – осенило Митю. Женщина придумает. В них же это заложено – они даже если и не знают, что делать, все равно рассчитаны на детей.

Тем временем Пётл спал не как трехлетка, большая часть жизни которого по детскому ГОСТу и так должна проходить во сне, а как зачарованный принц из сказки. Митя опустился на стул рядом с узким диванчиком, куда уложил тяжелого размякшего ребенка, и схватился за голову. Похитил трехлетнего летаргического сироту. Как его кормить? Как за ним ухаживать? А если он не проснется? А если проснется? Что ему сказать: «Здравствуй, Пётл, я твой папа?» Тихо, уговаривая себя, что громкие звуки могут «разбудить парня», Митя прокрался из маленькой комнаты в большую – стоять у окна возле исторической отметины, что осталась от шальной пули, попавшей в стену у подоконника во время осады Белого дома в далеком 1993 году.

Митя никогда не курил, а теперь, при наличии ребенка, и начинать было поздно. Но как всякий человек, который, нервничая, вступает в контакт либо со ртом, либо с руками, он грыз предметы – и не только ручки и карандаши. Глубоко задумавшийся Митя был неоднократно замечен за попытками сгрызть чашку или покалечить корешок своего же любимого Moleskine. Вот и сейчас, набрав Аленин номер и недоумевая, куда она подевалась, в растерянности он уже вцепился было зубами в телефонную трубку, когда у него за спиной издала характерный дорогой «чирк» зажигалка S.T. Dupont. Отвлекшись от согрызания трубки, Митя увидел, как ему с ледяной приветливостью кивнул Заказчик, направлявшийся на обширную кухню чудесной сталинской квартиры.

Пётл повернулся на бок, пробормотал «тяп-тяп» и сладко засопел. Митя рванулся в кухню. Заказчик стоял спиной к нему и озирал открывающийся с одиннадцатого этажа роскошный вид на задворки посольства Великобритании. Хотя Заказчик, где бы ни появлялся, отвлекал все внимание на себя, Митя фоном успел зарегистрировать две вещи – изменившийся ритм дыхания Петла и по-прежнему закрытую на цепочку дверь (цепочка осталась еще от бабушки, и накидывалась на шпенек скорее как оберег от нехороших людей). Но из всего, что ему хотелось сказать, он каркнул только:

– Не надо курить… при ребенке.

Заказчик обернулся, как будто только сейчас обнаружил Митю в его собственной квартире. А Митя, стоявший в дверях, мог видеть, что Заказчик по-прежнему спокойно дымится, не изменив даже выражения лица, а дым, к этому времени наконец выбравшийся змейкой из кухни и неровной пеленой красивых туманных волнышек подобравшийся к открытой двери в «комнату Петла», натыкается на проем, как на стеклянный щит… и с позором уползает назад, на просторы прихожей, а оттуда на кухню.

– Прошу прощения, I’m sure[27], – сказал Заказчик легким тоном человека, от которого ждешь, что он сразу после извинения начнет методически откручивать собеседнику конечности, вдумчиво фиксируя нейрофизиологические реакции. Митя смешался. Пётл… сладко зачмокал губами. Заказчик стряхнул пепел в китайскую пиалу, которую обычным непостижимым образом добыл из недр Митиного хозяйства. Рагнарёк, предусмотрительно развернувшийся от нетронутой входной двери к Заказчику, теперь сидел в такой же сфинксовой позе, в какой раньше лежал. Если бы он был солдатом, то, наверное, отдал бы лапой честь; по крайней мере, такой невероятно приглаженной шерсти на стройном (а не шарообразном, как только что выяснилось) теле кота Митя еще не наблюдал. Но при этом Митя заметил странное: Заказчик бросил на кота удивленный взгляд, как будто не мог понять, кто это.

Попросив таким образом прощения, Заказчик двинулся на Митю. Глядел он прямо куда-то между Митиными бровями, и все-таки Митя был напуган и месмеризован этим взглядом не менее, чем читатель, представивший эту простую картину, а потому соскочил с траверза Заказчика только в последний момент, когда взгляд гостя готовился уже бурить заднюю стенку Митиного черепа и, оставляя обугленные края, рваться на свободу.

Но все обошлось. Посетитель прошел мимо Мити в большую комнату, разрезав растерянные дымные кружева, а те пропали. Митя, «давший себе зарок ничему не удивляться», проследовал за ним, Рагнарёк же переместился к входу в комнату Петла, по-видимому, твердо решив и далее исполнять функции охранного кота.

– Украли ребенка, Митя? – спросил Заказчик. И уточнил: – Мальчика?

Митя просто кивнул. Потом с трудом проглотил слюну и почему-то сказал:

– Не отдам. Это мой ребенок.

– Вы уверены? – спросил Заказчик с некоторым любопытством.

Митя опять кивнул. Он откуда-то знал, что в общении с Заказчиком неважны «связки». Сейчас не надо было говорить: «как вы вошли», «откуда вы знаете», «что мне с ним делать», «почему вы спрашиваете», «смогу ли я его вылечить», «кто, в конце концов, будет с ним сидеть» и «как его прятать дальше». Заказчик, оценив лаконизм, улыбнулся, а Митя быстро успел подумать, что не зря не хотел видеть этой улыбки: красный цвет, проявившийся на тонких губах, был похож на кровь в ране.

– Смотрите, мистер Дикий, – предупредил Заказчик, продолжая лениво высверливать пробы грунта в Митином мозгу, – дети детям не игрушка. Это ведь на всю жизнь: и его, и вашу. Переведите его в большую комнату.


Совершенно неожиданно изронив это скупое практическое указание, Заказчик двинулся в сторону выхода. Митя не стал заботливо затворять дверь за гостем: что-то подсказывало ему, что тот ушел так же, как появился.

Через двадцать минут Пётл проснулся и попросил пить. Рагнарёк перевел противотуманный взгляд желтых глаз на Митю, проконтролировал, что, услышав голос Петла, Митя должным образом уронил телефонную трубку, споткнулся о ножку кресла и опрокинул стопку книг на стуле, и спокойно ушел в спальню лежать ленивым шерстяным клубком на бабушкиной кровати из карельской березы. А Митя пошел поить Петла водой.


День в хлопотах вокруг Петла прошел незаметно: Митя на пару с серьезным котом отлично обихаживал внезапно обрушившегося на него сына. А Пётл принял отцовство Мити как данность. Как бы хорошо ни жили оранжевые дети под прикрытием цветка циннии, все мальчики и девочки хотели дом, папу и маму. Пётл решил, что все вышло так, как положено: нашел его именно папа, и дело оставалось за мамой. Конечно, ему было немного обидно, что папа не появился раньше, но память у трехлетних детей не такая уж долгая: большая часть их жизни все равно проходит где-то между космосом и землей.

– Где мама? – с бескомпромиссностью трехлетнего человека спросил Пётл.

Мамы не было. Уже давно наступил вечер, и Митя привычно для себя заволновался. «Где же? Где же наша Аленушка? Отчего молчит телефон?»

Алена появилась через двое суток. Мы не будем терзать читателя описанием Митиного состояния… разве что чуть-чуть. Из его жизни разом пропали все. Ожидаемо молчал Заказчик: он-то по крайней мере достал Петла из небытия и осуществил его легальную передачу Мите (назавтра после памятного визита Митя, отправившись «за молоком для ребенка», в почтовом ящике нашел вощеный пакет с настоящей сургучной печатью, набитый полностью оформленными документами на усыновление Митей Петра Павлова; Алена в документах не значилась). Молчали желтые и синие: «Солдаты Гламура», наслаждавшиеся уик-эндом, немногочисленные общие друзья Мити и Алены – все как воды в рот набрали.

Но главное, конечно, что молчал Аленин телефон. Кконцу дня, после того как воскрес Пётл, Митя сдался, уложил ребенка спать, строго-настрого велел коту за ним приглядывать и сорвался в круглосуточный «Омнитек-салон», знаменитый тем, что дороже пунктов продаж омни в Москве не существовало. Но Мите было не до экономии (и не до андрогинных девушек со стразами во лбу). Вотивный обет – это когда ты приносишь божеству жертву или подношение, чтобы оно выполнило твою просьбу. Поэтому Митя ворвался в салон и ткнул сонно-манерного «менеджера зала» носом в потребность: найти два самых надежных омнитека из тех, что подают сигнал бедствия в состоянии полной поломанности, будучи украденными, отключенными и сброшенными с самолета и т. д.

Митя не звонил родителям и знакомым. Почти всем, вобщем, было наплевать. Алена жила одна, они с Митей не афишировали свои отношения, а трясти Алениных родителей якобы потому, что он собирался создать с ней – вслучае обнаружения, конечно, – счастливую семью образца 2020 года, Митя не хотел (пусть это было и правдой). Если читатель вдруг сомневался, намекнем: в 2020 году людям в мире было еще более наплевать друг на друга, чем нынче. Видимо, осознавая подобное положение дел, инкогнито типа основателей «Оранжевого агента» и откупались от глобального обледенения души благотворительной деятельностью. Все это сути не меняло: Алена – взрослая девушка, живет отдельно, у нее свои дела, а связь… Ну что ж, связь. У всех садятся аккумуляторы, все забывают таскать с собой «зарядки», а если бы что-то случилось, уже давно стало бы известно: не в средние века живем. Винить было некого.

Митя вернулся на Новый Арбат, аккуратно выложил на журнальный столик три новеньких омнитека – два взрослых и один детский, результат коммерческой смекалки хищного продавца, – и принялся ждать. Он сказал себе: волнение и предчувствие – разные вещи, и то, что он волнуется, не означает, что что-то случилось. Ну, сел телефон. Ну, поехала к подруге (что за подруга, у которой по телефону поговорить нельзя?..). Лишь бы нашлась наша мама. Пускай бы даже с кем-нибудь, лишь бы нашлась живая.


На исходе третьего дня Алена открыла дверь своим ключом и вошла. Митя выскочил в прихожую и успел даже прокричать что-то невразумительное, перед тем как Алена не очень аккуратно сложилась в бесконечных ногах, как зонтик, и повалилась на пол. Что это было, ни Митя, ни сама она, похоже, не поняли. Наверное, нервное истощение, решил Митя позже с некоторой досадой: можно подумать, сам Митя не истощился нервно и физически за эти дни, особенно с учетом похищенного Петла! Однако судя по тому, в каком поломанном состоянии валялась сейчас возле входной двери обычно непотопляемая Алена, привести ее в порядок надо было срочно.


Последовали хлопоты, собирание Алены в кучку, раздевание-закутывание, усаживание в кресло, чай, решительный отказ от коньяка (сопровожденный судорожным содроганием всей Алены) и просьба о простой водке. Митя с облегчением извлек откуда-то из дальних закромов холодильника честный напиток, поспешно вытащил из него разбухший женьшеневый корень, настаивавшийся в бутылке с широким горлом со времен визита в СГ дружественной делегации газеты «» («Лундунь Жибао»), налил в стакан для виски приблизительно половину и осторожно вручил Алене. Она благодарно отпила, как будто ей дали воды посреди пустыни. Затем Митя осторожно подставил на журнальный столик наивное холостяцкое ассорти из маринованного огурца, пары кусков ветчинной нарезки и холодной овсяной каши, оставшейся от Петлового ужина, но Алена продолжала задумчиво пить прозрачную жидкость, как будто это был кислородный коктейль, а краска постепенно возвращалась на ее щеки.

– Валентина, – сказала Алена и вся налилась слезами, как будто была не высокой стройной девушкой, состоявшей из костей и какого-никакого мяса, а тонким пузырем с жидкостью, только и готовящимся прорваться. Ничего подобного Митя не видел не только в исполнении вечно позитивной Алены, но и вообще никогда.

– Валентина чуть не выперла меня из «Гуся», – выговорила Алена, – но как!

Тут пузырь лопнул. Оставим наших молодых людей вдвоем восстанавливать события, связанные с хозяйкой «Резинового гуся» Валентиной Святаевой, и расскажем часть этого эпизода так, как увидела его Алена.


## 13. Аленушка

…была чиста перед Митей. Просто хозяйка «Резинового гуся» Валентина Святаева отдала ею часть долга хозяину клуба Jizнь Хорхе Кэндо.

Чем именно некогда прекрасная Валентина была обязана Хорхе, никому не известно, но слухи ходили разные: от денег (само собой) до, собственно, jizни – ее, Валентиновой. И вот – то ли, чтобы выпутаться из тенет этого долга, то ли просто из общечеловеческой признательности – она периодически и поставляла одноглазому Хорхе самых своих красивых танцовщиц. Даже реноме скромницы и недотроги не помогло бы тут Алене, ибо условия работы в «Гусе» были простые: сказано – делай. Правда, никто бы не погнал ее против воли исполнять «эскорт-услуги» с каким-нибудь щедрым гостем, но, скажем, потанцевать топлесс там и тогда, когда укажет Vale (как звали Валентину редкие друзья), было ее прямой обязанностью.

Тут повествование, доселе бывшее почти исключительно митецентристским, должно впервые разместить в свете софитов Алену. Автору по-прежнему неизвестно, какого маринада ей не хватало в университетско-фрилансерском существовании. То ли она училась быть женщиной, то ли зарабатывала на заколки, то ли клубные танцы были для нее хорошим способом держать себя в форме в отсутствие спорта, а может, заставляли помнить о своей отдельной жизни… К этому вопросу мы еще вернемся.

Пташки в джизненных клетках сменялись раз в четверть часа. Вокруг плясали, как будто «завтра не наступит», Алена танцевала как положено: задирая на прутья клетки ноги в двадцатисантиметровых шпильках, медленно извиваясь и вращая узкими бедрами в розовой газовой юбке. Публике не было до нее особенного дела – завсегдатаи привыкли к висячим клеткам с «пташками», и наибольшее возбуждение вызывали у них не красотки с обнаженной грудью, а негритянский мачо Игорь в золотых трениках с красными лампасами. Ему и предстояло сменить Алену в левой клетке. Алена немного подумала об Игоре, но ничто не забилось в ней при этом ни слева, ни снизу, а вот стоило вспомнить о Мите, и сразу ощутился привычный прилив нежности. Как-то он там со своими старыми и новыми коллегами? И она продолжила извивы.

Тут в волосах проснулся наушник и объявил: «Bambi, сменяешься». Алене стало не по себе: только вошла в ритм, только разогрелась, что случилось-то? Поэтому, на секунду отойдя от требований субординации, она громко прошептала: «Я только начала!»

Тем временем с лестницы «Зоны Индиго», занимавшей весь верхний уровень (выше находился только хрустальный скворечник самого Хорхе, и ни гости, ни рядовые труженики туда не допускались), уже спускался златоштанный гологрудый Игорь. Верхняя часть Игоря сливалась с неосвещенными участками клуба, а за ним с приветливыми выражениями сосновых гробов следовали Лав и Хейт[28], два сегодняшних обходчика. «Не суетись под трамваем, детка», – снова вступила в ухе ангельская сталь Валентининого голоса. Что же, Алена профессионально присела в прощальном извиве и спустилась из клетки по хлипкой прозрачной лестнице, беспричинно поддерживаемая Игорем за щиколотки. Поддерживание ей не понравилось, и она, с досадой вспомнив давешние праздные мысли, выругалась сама на себя как-то по-мужски (типа, все бабы – шлюхи, хотя бы в мыслях) и пошла к Хейту, который охранял ее на пути от рабочего места к гримерке. Лав тем временем следил за безопасностью Игоря, что, безусловно, было лишним: Игорь хоть и не прятал в золотых штанах никакого оружия, кроме, так сказать, профильного, но в доджизневом прошлом успел завоевать титул чемпиона Бразилии по фулл-контакту[30]. Однако порядок есть порядок.

И потому же Алена шла по узким коридорам «Jizни», не обращая особого внимания на всхлипы и охи в зонах «Киви», «Авокадо» и «Пюре», как если бы прогуливалась от копировального автомата к шреддеру, а чтобы занять себя, тихо думала, как ненавидит сладострастного Хейта, радовалась длинным волосам (они не позволяли Хейтову чугунному взгляду провертеть дуршлаг дырок в ее спине) и считала шаги до гримерки. Но Хейт, как оказалось, вел Алену не туда. Между зонами Fruitbasket и Duce! он приобнял танцовщицу за плечо и развернул к стене, которая послушно открылась, не позволив ее милому носику вписаться в цемент, декорированный лейблами Campari и Suntory. Алена поняла, что доигралась.

Во-первых, выйдя на крышу, она увидела, что бежать с нее некуда. «Jizнь», бесконечная путаница проходов, переходов, этажей и закутков, оказалась на поверку чем-то вроде аккуратно сложенного кишечника: она была упакована в три строения, соединенных обманчиво временными переходами лагерного типа. Положим, в зданиях были подземные уровни и искусно нанизанные на коридоры гроздья карманов для парочек, но с крыши клуб предстал перед Аленой двумя кубиками, присоединенными к основному бруску. Здесь-то на плоской крыше и громоздился хрустальный офис Хорхе. Мрачный комплекс был обнесен забором с вышками – на них, судя по всему, гнездились настоящие автоматчики из плоти, крови и металла. Иначе непонятно было, кто выгуливал на территории ленивые красные точки лазерных прицелов.

Во-вторых, Алене, оказавшейся на этой крыше в декабре, тут же стало холодно, и согреваться было нечем: на ней была дурацкая розовая пачка, серебряные стринги и серебряные босоножки из прозрачных каблуков, подошвы и усаженных стразами ниточек (подтвердим для внимательного читателя: выше пояса Алена была обнажена).

Хейт побубнил в комлинк и буркнул, что надо ждать, а если Алене холодно, то он поможет ей согреться. Девушка судорожно пожала плечами и кивнула на дверь, откуда они вышли, – мол, почему бы не подождать в тепле. Хейт вежливо сообщил, что двери из зоны «Скворечник» открываются на выход только тогда, когда разрешает господин Кэндо, а господину Кэндо нет дела до Алениной гусиной кожи ни сейчас, ни вообще.

Мысли в голове у бедной Аленушки понеслись галопом. Начиная от «говорил же тебе Митя» и «лучше бы ходила, как все нормальные люди, на каток в Митино» (попутно мысли екнули, отметив случайное совпадение имен) до «подороже продать свою жизнь (зачеркнуто) честь» и «дура, а то ты не знаешь, что честь в «Jizни» ничего не стоит, ее не покупают, а берут». Тем временем Хейт вступил в эротическое взаимодействие со своим комлинком и в такт звукам, поступавшим ему в любящее ухо малоамплитудными, но глубокими содроганиями изъявлял желание и счастье угодить. «*****, – подумала Алена с омерзением и страхом, – похоже, это ******». Похоже, это был именно он. Дальнейшее выглядело так.

Хейт закончил слушать, снял с себя пиджак и повесил на Алену. Ту немедленно окутал каляный жар: спецодежда была пропитана готовностью служить хозяину до последней капли какой-нибудь жидкости и сомнительным ароматом Franko Cardini, популярным среди «настоящих мужчин, всегда готовых к атаке». Сразу вслед за этим, как по сигналу, открылась дверь «Скворечника», и оттуда вышел массивный седой старик в бороде, косоворотке и стеганом златотканом кафтане, исполненном явно по лекалам свихнувшегося еще пятнадцать лет назад Sewa Wolkoff. Оглядевшись, старик без лишних промедлений попер прямо на Алену (он врезался бы в Хейта, не сделай тот предусмотрительно шаг назад), ухватил ее за локоть и потащил к выходу. Хейт нажал кнопочку на пульте у пояса, дверь открылась. Алена дернулась и, кажется, даже начала визжать. Хейт, скотина, подскочил и ухватил ее за вторую руку.

Но злу недолго было торжествовать. В дверях старик отпустил Алену, присел, держась за живот, и мягко пополз вниз по ступеням. Его тошнило чем-то зеленым. Хейт тоже отпустил Аленин локоть, а вместо локтя ухватил ее всю, потому что тоже падал: рот его был открыт, глаза закатились, из уха вывалился комлинк и тихо потекла струйка крови. Падая, Хейт стащил с Алены и свой пиджак, и ее розовую пачку. Мудреную дверь заклинило в открытом положении, и Алена, путаясь в ногах и трясясь, как белье в центрифуге стиральной машины, кинулась вниз по лестнице, добежала до теплого коридора, оглянулась по сторонам, увидела, что вокруг никого нет, и остановилась. Увидела себя со стороны – почти голую, замерзшую, в панике, вымазанную кровищей. Вот мечта для любителя аниме с элементами насилия! Ей стало смешно.

Просмеявшись (было в этом, конечно, немало от истерики), Алена, гонимая любопытством и непонятно откуда взявшимся ощущением, что все плохое уже позади, поднялась по лестнице, снова влезла в Хейтов пиджак – то есть оделась по погоде – и осторожно выглянула на крышу. За хрустальной стеной «Скворечника» кто-то стоял, но не Хорхе: виден был только тонкий темный силуэт человека, стоявшего спиной к стене и лицом к офису. Алена аккуратно сняла комлинк с поверженного обстоятельствами охранника и, не без удовольствия обтерев наушник рукавом мерзкого пиджака, поднесла к уху.

Там разговаривали два голоса. Один принадлежал Хорхе и говорил с ленцой, которая звучала бы совсем естественно, если бы не отчетливый призвук страха:

– …я не в позиции отказывать ему и, более того, боюсь кидаться такими клиентами, как Артемий, хотя полностью доверяю вашему…

А второй, тяжкий, принадлежавший, видимо, человеку, силуэт которого был похож на кинжальное лезвие, отвечал с неспешной мелодичностью:

– Ваши отношения с гостями… вы вольны регулировать сами. Но здравый смысл учит не доверять людям с чрезмерной тягой к самобытности. Они, вперясь в родную землю, считают себя Антеями, а на деле, пока они созерцают черные листья и влажных червяков, над головой у них пролетают облака и луна сменяет солнце. Такие люди обычно бывают плохими клиентами.

Трансляция прервалась на какую-то странную музыку. Алена выронила спикер и, тихонько переступая шаткими ногами, пошла в гримерку.

* * *

– Все, так дальше нельзя! – восклицал Митя с решимостью, легко дающейся взбудораженному человеку. – Пора с ними прощаться! Надеюсь, ты это поняла наконец!

Алена плакала. Что там – ревела! Адреналиновый отлив в женском организме обычно дает именно такую реакцию, даже если организм отважен и жизнерадостен, как Аленин. Но женские слезы – не то же, что мужские, ведь для женщины плач – одна из функций, а не поломка. Потому-то, если только слезоизлияние не спровоцировано вселенским катаклизмом, параллельно с ним продолжается и бег мысли, и обработка жизненных сценариев. Так обстояло дело и тут. Но что бы сказала Алена Мите, даже если бы захотела? Правду – что на крыше возле холодного «Скворечника» ее так или иначе чуть не вывели в расход? Но если совсем правду, как не сказать и о том, что дух ее вместе с ужасом захватил такой ураган непонятного восторга, которого она не испытывала дотоле никогда? Что она хочет во что бы то ни стало понять, кому принадлежала та кинжальная спина, кто, не оборачиваясь и не мановением руки даже, а парой язвительных фраз спас ей жизнь и согнул в бараний рог наводящего ужас Хорхе? Что она, конечно, уйдет и из «Гуся», и из «Jizни», и что Митя был прав, да, конечно, прав, но что ревет она, как настоящая русская баба, как вечная всемирная баба, которая непременно должна иногда прореветься вот так оттаявшей Ниагарой, именно из-за этой тайны? Алена кивала, сморкалась в большой Митин клетчатый носовой платок и ревела дальше.

– Я уйду, Митечка, ты прав. Гоняться за мной никто не будет, никому я ничего не должна, а остаток пусть остается Валентине, может, хоть подавится, гиена проклятая.

– Ну вот! А ты переезжай ко мне. То есть не переезжай, а никуда не уходи. Я привезу тебе вещи. Или вообще… лучше купим новые! А квартиру в Крылатском просто перестанем снимать, ты же давно хотела перебазироваться в центр.

Алена кивала, сморкалась, пила чай с лимоном (они уже были на кухне, и чай она приготовила сама).

– Да, Митечка, да, мой хороший. Так будет правильно… А что это у тебя дверь в маленькую комнату закрыта? – внезапно она опомнилась. Оглянулась, увидела на столе чайную пару с розовыми цыплятами и на всякий случай подозрительно посмотрела на Митю. – Что это, милый?

Митя смешался, но отступать было некуда. Ему подумалось, что так, наверное, должна себя чувствовать женщина, объявляющая возлюбленному о незапланированной беременности.

– Это, – тут он откашлялся, – как бы сказать… Там внутри Пётл, Аленушка.

– Кто? – спросила Алена недоуменно. – Это собака, что ли? – Шестым чувством, конечно, она уже чувствовала истину, но для порядка надо было уточнить.

– Нет, нет! – Митя неловко засмеялся. – Это мальчик, ребенок. Он попал под машину, а я его привез сюда.

Алена посмотрела на Митю, пытаясь понять. Потом еще раз вытерла нос платком. Потом устремила взгляд внутрь себя, как это бывает с женщинами, когда они с помощью нитки разума и иголки интуиции сшивают концы с концами в ситуациях, где мужчина размахивает раскольниковским топором формальной логики. Потом, миновав закрытую маленькую комнату, прошла в ванную, мельком оглядела кое-как выстиранное и зверски выжатое детское бельишко на веревках, тщательно вымыла лицо и руки, вытерлась до красноты махровым полотенцем, собрала волосы в хвост и, тихонько открыв дверь, прошла к Петлу. Рагнарёк вежливо отступил с поста назад, торжественно передвинув по очереди и по отдельности каждую из четырех лап и как бы признавая: «Ты, конечно, не то, что я да Дмитрий Алексеевич, но тебе тоже можно».

Спящий Пётл сделал все, что положено в этом сюжете. Почмокал пухлыми губками, выпустил изо рта прозрачный пузырь, живописно перевернулся сначала на спину, а потом и поперек кровати, позвал во сне «папу Митю» и, удовлетворенный произведенным эффектом, мирно вернулся к просмотру своих петловских снов.

Алена аккуратно поцеловала Петла в горячую щеку и вышла назад к Мите.

– Конечно, Митя, – сказала она покорно. – Я перееду. Что я, совсем дура, что ли?

– Может, тогда и замуж за меня уже выйдешь? – бухнул Митя с нервическим смешком, в уме ругая себя идиотом и вспоминая о романтических планах двигать по столу в «Вертинском» бархатную коробочку с обручальным кольцом.

– Митечка, это терпит, – отмахнулась Алена без промедления, как будто они читали этот диалог со сценарных листов. Как будто не было ничего необычного в том, чтоб прийти после трехдневного отсутствия домой к любимому, найти у него неизвестного спящего мальчика, получить предложение стать женой и de facto приемной матерью. – Что изменится из-за штампа в паспорте? У нас с тобой все гораздо интереснее.

«Да полноте?» – хотел сказать Митя (то, что Алена без раздумий приняла Петла и согласилась жить с ним вместе, он тут же и с облегчением принял как данность). «Что за глупости, что за странная щепетильность! Можно подумать, я это предлагаю только из-за Петла, чтобы мне легче было?!»

Но вслух ничего этого Митя не сказал и даже подумал довольно тихо, чтобы Алена, не дай бог, не услышала. Он показательно горько вздохнул, повесил голову и повел Алену в кухню пить еще один чай (чай для русского человека никогда не бывает лишним – это что-то в национальном генофонде) и рассказывать историю обретения и легитимизации ребенка. Алена внимательно слушала рассказ о явлении на Новый Арбат таинственного Заказчика, и нитка с иголкой в ее сознании работали особенно четко.

## 14. Изнутри калейдоскопа

В течение двух дней Митя и Алена нашли Петлу достойную няню. А в заранее намеченный четверг Митя полетел в Лондон (иммиграционный контроль не удивился его ренессансному лицу: генетическая последовательность оставалась Митина) и был этому несказанно рад: он не был в «Большом дыме» со студенчества и зверски соскучился. Уже в самолете, с готовностью засыпая, Митя вспомнил…

Бывают пограничные состояния между сном и явью, внутри которых невозможно определить, в какую сторону двигаться, чтоб достичь настоящего, ибо и кажущееся, и действительное в равной степени (не)реально. У разных людей состояния эти вызывают разные реакции: кого-то повергают в страх, похожий на черную патоку, обволакивающий и липкий; у кого-то, наоборот, вызывают усиленное биение мысли и пульсацию чувств, а кто-то проваливается в крупную сетку секунд и видит прошлые жизни. Закрыв глаза, Митя вспомнил… речи Страттари по пути с отмели Масок. Мы упомянули, что пути назад не было, но это неправда. Просто Страттари не хотел, чтобы Митя помнил его слова; а Митина упрямая память не послушалась – возможно, с чьей-то помощью.

Страттари опять стоял на носу лодки незыблемым силуэтом, будто высеченный из торжественного камня. Они возвращались в обычный мир, и туман, клубившийся вокруг, расступался крыльями титанической рассветной птицы. Лодка шла прямо на восход.

– Все пастбища и долины, все холмы и леса, все воды, все течения и снега – все покрывает неслышная и неспешная пелена грусти, – сказал Страттари как будто в воздух. – Ей подвластно все, этой бесконечной тоске. Она простирается от одного дома к другому, как бельевая веревка, сопровождает корабли, вступающие в последнюю битву, как прирученная волна; горячим ключом бьет из земли, медовыми простынями застилает утро. Всюду, всюду она – в утренней дымке на зеленых водах венецианских каналов, в вечернем шелесте изумрудных тосканских трав, под благословенным куполом гордого Duomo, в освященных временем трещинах и камнях Колизея, в пустующих окнах гордых башен Сан-Джиминьяно… Все знают ее в лицо, но никто не узнает при встрече. Эта тоска угнездилась в каждом. Если запустить человеку руку в живот, можно нащупать ее – она там, под сердцем, засела, как чугунное яйцо, подвешенное на божественной цепи. Все мы – тени, отбрасываемые Господом, и все мы тщимся соединиться со своим ангелическим началом. Напрасно: этого начала давно нет. Я награжден сомнительным даром – не будучи человеком, но имея бесконечную жизнь и разум, способный понимать и запоминать, я вечно трепещу в ожидании неминуемого, в ожидании повторения все тех же действий вновь, и вновь, и вновь, ибо в человеческих озерах всегда ловятся одни и те же рыбы. Пускай я демон, я хозяин безграничных водных лугов, страж и летописец истории, помощник избранных, сенешаль духов, но что из этого? За окном моих покоев безучастный месяц повторяет одни и те же лунно-звездные пейзажи, и участь моих слов, какой бы мудрости они ни были исполнены, свинцовым эхом кануть в мрачные расщелины всеобщего времени. Все одинаково. Я видел сотни городов, тысячи и тысячи лиц, миллиард минут омыл мое лицо холодным дуновением – и все это рано или поздно заканчивалось, и сменялось новым, и заканчивалось вновь. В круговороте жизни нет смерти – но и жизни тоже нет, а есть лишь ожидание, смирение, вечная тоска в призрачном круге немеркнущих свеч. Ибо в этом суть времени – в нем повторяется все: любовь, страдания, надежды. Лишь тоска умножается, накатывает сама на себя безжалостными бурунами, сворачиваясь в черный шар, поглощающий всякий свет, всякое тепло, и, наконец, не остается ничего, кроме нее и знания, что все будет, как уже было.

Страттари замолчал. Молчал и Митя. Он хотел бы многое возразить на этот безрадостный монолог, но подходящее время еще не пришло.

А потом, где-то между сном и открытыми глазами, воспоминания о том, чего не было, кончились, Митя проснулся, съел самолетной еды со вкусом уныния, и несший его аэрокорабль приземлился в Хитроу. Митя в очередной раз прошел контроль (всё без приключений, хоть у него и была с собой на всякий случай папка со старой фотографией, с новой личностью, с кучей каких-то странных документов и с тонким стальным грифом Je m’étonne / Genève, которую ему привез сразу после вечера на отмели Масок веселый смуглый курьер, представившийся странным именем Марко) и вышел в зал прилетов, где его встречал человек с табличкой Niña. И, хотя в самой по себе встрече в аэропорту ничего особенно удивительного нет, Митя все-таки вначале не поверил своим глазам. Во-первых, человек стоял с табличкой, на которой было написано Dimitry Wilde (Дикий, да… но не Уайльд же!). Во-вторых, этого человека Митя знал очень хорошо – его звали Вахтанг Мегания, и они с Митей вместе учились на журфаке.

– Вахтанг! – обрадовался Митя. – Ты как сюда попал?

– Э, Митя, привет, джан! – улыбнулся на все свои белые грузинские зубы Мегания. Тут само собою появилось и в-третьих: почему-то Вахтанг совершенно не был удивлен тем, что Митя даже отдаленно не напоминал старого, а вернее, истинного себя. – Я тут работаю, понимаешь. Фирма такая, «Нокия» – слышал?

– «Нокия»? – удивился Митя. – Слышал, конечно. Омнитеки, мобильники…

– Во-от, – кивнул Вахтанг, умело лавируя в хитроуских толпах. – А где я работаю – это не «Нокия», не путай. Это «Нинья» называется. Как корабль Колумба.

– Ах, «Нинья»… А чем ты занимаешься? – искренне заинтересовался Митя.

– Ва, ты лучше спроси – «чем ты не занимаешься»! – захохотал Вахтанг. – Теперь вот, видишь, тебя встретил. Атак – то в библиотеке работаю, то в батискафе…

Представив библиотеку в батискафе, Митя понял, что нарисовать цельную картину занятий Вахтанга ему явно не удастся, да это, похоже, и не входит в планы его старого знакомца. «Шесть лет прошло с тех пор, как мы в последний раз общались, – напомнил он себе, – нельзя же ожидать, что он сейчас, проникновенно взглянув в глаза, все мне о себе выложит…». И все-таки присутствие рядом знакомого человека наполняло Митю какой-то уверенностью в том, что происходящее с ним имеет корни в реальности.

Вахтанг тем временем вывел Митю из аэропорта и посадил в классическое лондонское чемоданообразное такси, внешне ничем не отличавшееся от десятка таких же, стоявших рядом. Водитель, не дожидаясь инструкций, тут же тронулся, а Митя принялся с интересом разглядывать долгожданные окрестности.

– Чем фирма-то занимается, Вахтанг? – спросил он безмятежно.

– Ха! – ответил тот. И, помолчав добавил: – А твоя чем занимается?

– Моя? – переспросил Митя. – Ну как же…

Произнеся это вступление, обещавшее долгий и насыщенный рассказ о рабочих буднях компании «Гнозис», Митя внезапно и отчетливо, как в напалмовой вспышке, понял, что совершенно не отдает себе отчета в том, чем же занимается предприятие, которое столь уверенно выплачивает ему вечно восполняемый оклад. Консультационный бизнес? Вот этот водяной Страттари с разумной совой – бизнесмен? Или, может, необъяснимый Заказчик с ножевым взглядом – консультант? Ха-ха.

– Э-э, – продолжил он тоном, допускающим дискуссию, – если в общем, то…

Добрый Мегания положил Мите на плечо руку.

– Джан, – сказал он, – не трудись. Здесь то же самое. Лучше скажи, что с лицом? Жена, наверное, на порог не пускает?

Он принялся щедро смеяться, и не остановился, даже когда такси резко остановилось, перекосившись на девяносто градусов и чуть не перевернувшись, а они с Митей с размаху врезались в ремни безопасности.

– What’s going on? – напряженно спросил Митя у водителя.

– Hey! – одновременно сказал Вахтанг с необъяснимым англо-грузинским акцентом. – What the hell you do?[29] «Are you doing», – мысленно отметил про себя Митя. Водитель молчал. Митя отстегнул ремень и нагнулся вперед, чтобы повторить, но никакого таксиста за рулем не обнаружил и похолодел.

– Вахтанг, – пробормотал он неуверенно, – а кто вел машину?

– Вах, мой брат, да! – раздраженно сказал Вахтанг, выпутываясь из ремня. – У него проблема с детства – его только в инфракрасном освещении видно!

Митя хмыкнул. Они вылезли из машины, и там Митя хмыкнул еще раз.

Действительно, вокруг них простирался Лондон: это было ясно на каком-то инстинктивном уровне благодаря тому же легкому чувству невольного вторжения, которое охватывает человека, оказавшегося в комнате, где прямо перед ним находился хозяин дома. Но это был не тот Лондон, который Митя ожидал увидеть, и не тот Лондон, к которому привык Вахтанг, ибо этот город был чист и пуст, как разлинованный, но не заполненный лист, и исполнен тихой бритвенной угрозы, как изувер, молча и со вкусом натягивающий резиновые перчатки.

– О нет, – тихо проговорил Вахтанг. – О нет, нет! – и добавил что-то на языке, которого Митя не сумел разобрать. – Битва? Мегания не готов к битве! – «А уж я-то как не готов!» – подумал Митя. Несмотря на это, Вахтанг извлек откуда-то из-под куртки маленький арбалет, в котором блеснула золотая стрела с раздвоенным наконечником.

Тогда-то в стенах зданий и в воздухе стали проступать высокие прозрачные силуэты. Казалось, им все равно, где находиться: некоторые появлялись прямо на земле, некоторые – между этажами, какие-то – над зданиями. Чистые глаза их смотрели прямо перед собой, за спинами этих существ были луки, а в волосах драгоценными звездами светились удивительные каменья. Этот беззвучный и бесстрастный отряд был полон воинственной возвышенности, как парад победителей, и своей гибельной красотою внушал восхищение и ужас.

– Кто это? – напряженно прошептал Митя, не в силах оторвать взгляда от прекрасных убийц.

– Разочарованный народ, – отвечал ему Вахтанг тревожно под нарастающий где-то вдали бой барабанов. – Изгнанники Эгнана. Хрустальные эфесты. Одна из двух великих сил Ура.

Другой бы на месте героя поинтересовался, кто же вторая великая сила, да и всеми прочими терминами, но наш Митя молчал: все-таки не за такими откровениями он прилетел в Лондон. С каждой новой секундой он чувствовал себя все более неуверенно (если так можно назвать это ощущение), но стоило ему обернуться, как неуверенность сменилась паникой: прямо за спиной его стоял очень высокий человек нежно-голубого цвета c изящным подобием епископской тиары на голове. Человек положил холодную руку на плечо Мите, и из нашего героя вышла всякая способность сопротивляться.

Вахтанг резко развернулся и приставил золотую стрелу к груди странного визитера.

– Отпусти его, царь, – потребовал он: как настоящий грузин, он был готов биться за своего гостя до конца. Но не успел Мегания договорить, как «царь» повел головой, и Вахтанг со сдавленным криком обрушился на землю, выронив арбалет. Стрела выпала из ложа и бесполезно звякнула. «Не надо было ему по-голливудски разговаривать… – подумал Дикий, – а надо было стрелять сразу, стрелять!»

– Митя! – простонал Вахтанг. – Будь осторожен… опасайся иссушающего ока!.. – с этими словами он потерял сознание, а возможно, и вовсе испустил дух – Митя не смог бы определить.

«Царь» тем временем оглядывал Митю как осетрину, в свежести которой сомневался. Затем он отвернулся, дав Мите возможность изучить его профиль, прикрыл глаза и приподнял тиару, вновь обратив на Митю взгляд, на сей раз взгляд третьего ока – очевидно, того, которое Вахтанг и назвал иссушающим, – круглого, с безжалостным зрачком, вставшим стальным лезвием на фоне алого колодца. Этот-то зрачок с легкостью и вспорол Митину прошлую жизнь, прошел по его мыслям, чувствам и воспоминаниям, а особенно подробно задержался на событиях последних недель. Ощущение было таким, как будто тебе разделяют ткани скальпелем, но настолько искусно, точно и легко, что боли ты не чувствуешь, ощущая лишь некое фундаментальное несогласие ситуации с установленным порядком вещей, как будто скребут ножом по фарфоровой тарелке.

Царь – а это был Раки́ – отпустил Митю и вновь прикрыл свой ужасный глаз хрустальной тиарой.

– Странно, – сказал он.

Уже в следующую секунду разочарованный народ пропал. Исчезли меткие стрелки, зависшие в воздухе, испарились полуспящие фигуры в контурах домов, ушел и сам Раки. На улице было пусто, но не предгрозовой пустотой, как раньше, а пустотой ожидания, только и предвкушающей, как бы заполниться людьми. Митя присел на корточки около Вахтанга, исполнившего роль мученика Себастьяна; тот ровно дышал, но на внешние раздражители не реагировал, и, полежав так несколько секунд, тоже растворился в воздухе вслед за мистическим воинством.

Мите захотелось плакать. «Да что же это такое-то, черт побери, – подумал он, – нельзя мне было устроиться на какую-нибудь простую работу?!»

Подчиняясь парадоксальным законам реальности, водитель сидел за рулем и безмятежно курил, ни на что не реагируя. Стоило Мите закрыть дверь, как машина тронулась. «Что ж, – решил Митя с непонятно откуда взявшимся оптимизмом, – ладно, на фирме помогут». Он расслабился, насколько смог, и выглянул в окно. Пока он смотрел на проезжающие мимо дома, одно соображение вдруг выплыло на передний край его сознания, помахав алым парусом. Когда Раки «сканировал» его мозг, а сам Митя лишь стоял в сторонке и беспомощно наблюдал за этим надругательством, эфестский царь увидел и Алену, и Рагнарёка, и Роберта Саркисовича, и Митину маму, и даже Страттари.

Но Заказчика – а ведь он произвел такое впечатление на Митю! – там не было вовсе. Вот ведь какое дело.

* * *

Машина вильнула, как будто водитель вдруг забыл, по какой стороне дороги ему ехать. Митя поглядел перед собой, но кэб уже остановился. Водитель оглянулся и жизнерадостно сообщил: «Hermes street, guv!»[30].

Митя расплатился и задумался – название Гермес-стрит ему о чем-то говорило. Он решил проверить догадку: достал из заплечной сумки книгу в привычном переплете и открыл на одной из первых страниц, потом, почитав, закрыл и посмотрел на обложку. Это были все те же «Ваши самые полезные страницы», врученные ему загадочными книготорговцами в московском Последнем переулке, только теперь эти страницы – видимо, после культурной акклиматизации – самоперевелись на английский и назывались Your Most Useful Pages. Все было верно; как и было обещано в начале, лондонский офис находился в том самом месте, которое следовало проецировать на Москву, чтоб получить местоположение офиса московского. Вздохнув, Митя проследовал внутрь здания, мимоходом удивившись, что компания расположилась в таком обычном районе – здесь все было как-то ново и прямоугольно.

В отличие от сноба-Страттари, руководитель лондонского филиала «Гнозиса» сидел вместе со своими сотрудниками, правда, выглядело это довольно странно. Значительную часть внутреннего пространства офиса – а оно было многоэтажным, места работников находились на нескольких уровнях по периметру огромной внутренней пустоты – занимало нечто, напоминающее трехэтажный стол, внутри которого между уровнями на стуле, похожем по конструкции больше на лифт, перемещался рыжий человек в светлом костюме с искрой и франтовато повязанном галстуке. В целом этот ансамбль впечатлял и подавлял своей законченной сюрреалистичностью. Увидев Митю, хозяин кабинета сноровисто опустил свой лифтостул на один уровень с пришедшими.

– What ho! – бодро поприветствовал он Митю. – My name is Brian Fardarrig, I run this little shop here[31].

– Pleasure, – вежливо сказал Митя, протягивая руку. Брайан Фардарриг пожал ее, немного наклонив голову, и зачем-то осмотрел (совсем быстро – так, чтоб это не было неприлично) пожимаемые пальцы.

– И мне, и мне приятно – что за благословенный день! – отреагировал он (удивительный ирландский акцент заставлял слушателя думать, что говоривший жевал ежа). – Москвич из холодной страны прилетает к нам в дождливую Англию… Хм. Кофе?

Все это он сказал без перерыва. Глядя на Фардаррига, Митя в первый раз в жизни понял, что значит столь излюбленный литературой термин «смеющиеся глаза». Хотя сам Брайан вовсе не смеялся и не хлопал себя ладонями по коленям, глубоко в глазах у него перекатывалась золотая искра, заставлявшая собеседника заподозрить, что он нет-нет, а и сорвется сейчас в смех.

– Так что же – кофе, чай, вкусные пирожные, здоровые корешки? – уточнил Фардарриг.

– С удовольствием выпью кофе, спасибо, – сказал Митя. Они с Фардарригом тем временем дошли до странного рабочего места и поднялись на второй уровень. При ближайшем рассмотрении оказалось – Митя даже не стал задумываться, как, – что удивительный стул Брайана действительно был лифтом, а то, что Митя издали принял за гигантский трехэтажный стол, оказалось стеклянным кабинетом со стеклянной же мебелью. Это не объясняло, почему соотношение пропорций владельца и помещения казалось издали совершенно иным, но Митя давно уже решил запастись терпением – вплоть до момента, когда уже не будет никакой мочи. Он послушно сел и приготовился излагать план. Однако против ожидания говорить стал Фардарриг.

– Если я правильно понимаю, – сказал он, – вам нужна помощь в организации фиктивной покупки двух хлебопекарных сетей. Мне об этом сказали. Но, видите ли, какая проблема – у меня сейчас совсем нет людей, и, боюсь, я никого не смогу вам дать.

Митя остыл на пару градусов. Как же – он летел сюда для того, чтобы услышать это? Брайан тем временем наблюдал за ним, немного наклонив голову набок, и вдруг разразился совершенно чудовищным, пустым и гулким мертвецким смехом. Митя отшатнулся.

– Что… что случилось? – испуганно спросил он.

– Что? – переспросил Фардарриг, как будто это не он только что засмеялся, как пожиратель трупов. – А! Это шутка! Но, я смотрю, вы разочарованы. Пожалуй, я бы тоже был разочарован. Что ж, посмотрим… Проверю-ка график еще одного человека, возможно, он свободен и поможет вам.

С этими словами Фардарриг вышел. Митя остался сидеть в стеклянном кубе один. Прошло несколько минут, и к нему присоединилась юная девушка в светлых брюках и несерьезной блузке. Она кивнула Мите без теплоты и поставила на стол перед ним поднос с изысканно сервированным кофе на двоих. Как только она вышла, Фардарриг вернулся.

– А хотите, она с вами поедет? – спросил он довольно легкомысленно. Митя сделал кислую физиономию и, посмотрев в лицо Брайану, решил, что его хозяин сейчас вновь расхохочется своим замогильным смехом. – Нет? Ну, ладно, мое дело спросить. Я проверил, этот человек может с вами поехать.

– Вы нас познакомите? – уточнил Митя.

– А разве вы еще не знакомы? – удивился его собеседник. – А, точно – это ведь буду я! – тут он, к счастью, просто улыбнулся. – Теперь излагайте ваш план.

Хорошенько взвешивая каждое слово, Митя не без осторожности рассказал Фардарригу, в чем загвоздка:

– Они друзья с детства… При этом у них то, что называется love-hate relationship[32] в самой запущенной форме. Если я правильно понимаю, ссора вышла на новый виток из-за того, что Пересветов не то обманом, не то воспользовавшись состоянием «измененного сознания», заставил Ослябина сделать его совладельцем главного хлебозавода последнего, Ослябин же – как бывает в таких ситуациях – будучи не очень против, тем не менее обозлился. В таком вот своеобразном тандеме они занимаются хлебным бизнесом уже не менее десяти лет и доселе преуспевали. Однако, изучив материалы, я подозреваю, что и Карен, и Генрих с удовольствием занялись бы другим делом, теперь уже по отдельности.

Тут Митя перевел дух и продолжил:

– Они с удовольствием получат независимость от… хлебной проблематики, а следовательно, и друг от друга. Большое же, как говорят у нас в России, видится на расстоянии, а лицом к лицу лица не увидать. Как только они разъединятся, дороги их либо разойдутся, либо, если им будет по-прежнему интересно делать какое-нибудь общее дело, останутся вместе, но уже… друзьями.

Пока мысли покидали Митю в виде звуков, Брайан молчал и, дружелюбно кивая, смотрел куда-то вбок. Когда план был озвучен, он помолчал еще немного и спросил:

– Как же вы предполагаете дать им «независимость от хлебной проблематики»?

Митя вздохнул.

– Я составил бизнес-предложение, – он извлек из портфеля лист и подвинул к Брайану, – здесь основные характеристики их предприятий, прибыльности и прочего… Думаю, транснациональные монстры типа Food Planet могли бы заинтересоваться. А вам, наверное, проще с ними связаться, чем мне.

Шотландец опять помолчал, не меняя позы, потом откинулся назад, сложил руки на груди и смял губы. На лист с экономическими показателями Карена и Генриха он даже не взглянул, но лицо его приобрело неопределенно-мечтательное выражение. Посидев так несколько минут, он одним изящным глотком выпил весь свой кофе, после чего позвал кофейную девушку. Против ожидания, она смотрела на своего работодателя с тем же отсутствием жизненного тепла, что и на Митю.

– Нэнси, – совершенно по-ленински прищурив хитрый золотой глаз, спросил Фардарриг, – скажи, пожалуйста, где мой омни?

Вместо ответа Нэнси округлым жестом семидесятилетнего фокусника, делающего свое дело с веселым осознанием безысходности, извлекла из-за спины нечто неопределенное и таким же неопределенно-размытым движением передала это нечто начальнику. Пробормотав благодарность, Фардарриг натянул омнитек на правую руку, а коготь надел на левую. Митя обратил внимание, что двойка у Фардаррига была какая-то странная – омнитек вообще не захватывал запястье, а надевался как будто только на половину кисти, коготь же был длинный и черный, без обычных веселеньких искр умного сенсора внутри. Дальше произошло нечто футуристическое – положив руку на стол, Фардарриг раскрыл большой и указательный пальцы, составив между ними прямой угол. В руке у него, прямо на поверхности стола, появился голубой экран. Фардарриг постучал когтем по экрану – Мите не было видно, на что именно он нажимает – и в глубине стола, неожиданно превратившегося в гигантский монитор, возникла призрачная голова в обрамлении странной змеящейся прически.

– Delphine, my gorgeous! – весело вскричал Фардарриг. – How’s the vending of comestibles?

– Salut, Brian, – ответила женщина на другом конце туманным голосом. – Ca va bien, merci, et toi? To what do I owe the pleasure of this call?[33]

– I have a fellow here from Russia. He wants you to buy some bread-making chappies. I’ve looked at the metrics and it sounds like a good deal.[34]

Загадочная Дельфина (Митя, несколькими аккуратными стежками передвинувшись на стуле поближе к Фардарригу, разглядел точеные черты и совершенно неумолимое выражение лица) задумалась. «Кто это?» – подумал Митя. Не может быть, чтобы этот вот смешливый Брайан так вот запросто позвонил… хм, это ведь довольно редкое имя, и…

– I have some spare cash, – подумав, произнесла женщина, – and I wanted to move into Eastern Europe anyway.

– Eastern Europe my foot! – нетерпеливо воскликнул шотландец. – Moscow is a market as big as London and Paris rolled into one. Why aren’t you even today there?

– No need to push, – огрызнулась женщина. – You say their bottomline looks solid?

– Yes. And, Delphine, I understand the Chancellor wants this deal to happen.[35]

Повисла еще одна пауза из тех, что как будто высасывают из предыдущего разговора всю энергию, чтобы потом передать ее следующей фразе во всей огнедышащей откровенности. В этот раз такой фразой стал иронический вопрос Дельфины:

– So then I don’t have much choice, do I?[36]

– Why on Earth would you ever say so, love? – с обидчивостью надувного крокодила спросил Фардарриг. – Nobody would ever force you into anything… distasteful.

– You demon, – пробормотала его собеседница. – D’accord, I will take your word for it. For now, it’s a yes, and tell this Russian that he has our authority to negotiate. But if you let me down, I’ll kill both of you[37].

«Право, – подумал Митя, – хотелось, чтоб в этой фразе было больше шутливости…». Впрочем, его партнер, похоже, к таким предупреждениям был привычен.

– Good, good, d’accord, – ответил Брайан задорно-отсутствующим тоном и произвел обычный деловито-доброжелательный итоговый выдох телефонного разговора. – Well, it was a pleasure to chat, and you are always such a dear little heart, Delphine. I’ll be here when you need me. Bye[38].

Экран погас.

– Кто это был? – поинтересовался Митя, хотя уже, конечно, знал ответ.

– Это Дельфина Монферран. Президент и председатель правления Food Planet и Cockayne.

Митя охнул, но любопытство его не было удовлетворено окончательно:

– А кто такой… – начал Митя.

– Знаете что? – перебил его Фардарриг, улыбаясь треугольной улыбкой.

– Что? – на всякий случай Митя напрягся.

– Если вдруг выяснится, что тут какая-то махинация, Дельфине не понадобится убивать двоих.

Митя на секунду окаменел. Фардарриг опять зашелся чудовищным замогильным хохотом и хлопнул его по спине, предусмотрительно отогнув палец с когтем.

– Не переживайте.

## 15. В компании престидижитатора

Нельзя сказать, что на душе у Мити сделалось спокойно. Ощущение его вернее было сравнить с покоем пасечника, облачившегося во всевозможные защитные покровы, прежде чем запустить руку в улей, полный хотя и медоносных, но очень диких пчел. Хищная улыбка Фардаррига тоже не утешала. «А вдруг, – думал Митя, возвращаясь в гостиницу, – за моей спиной у них созрел… еще раньше… какой-нибудь замысел, в котором мне отводится неблаговидная роль манка?» – «Впрочем, – не замедлил напомнить ему внутренний голос, – странно было бы предполагать иное. Ты, Митя, давненько уже у них на крючке, и не особенно дергаешься…» Расслышав после этой отповеди явственный смешок, Митя с ожесточением приказал голосу заткнуться.

Мите зарезервировали номер в отеле. При всей своей неприхотливости Митя был не чужд чистому восторгу бесплатных удовольствий и потому решил, что найдет, чем заняться в Лондоне в оставшееся время. Что может быть лучше для человека, чем прогуляться по наполовину знакомому городу без определенной цели? Какое удовольствие сравнится с праздностью вольного духа, соприкасающегося с мистическими столетиями истории, лукаво глядящей на него из стен и мостовых?

Руководствуясь такими соображениями, Митя отправился в галерею Tate Britain. Оглядывая строгокаменно-чугунные окрестности с экзистенциальной тоской, присущей здравомыслящему россиянину, оказавшемуся за границей (ибо в отечестве, как обычно, было к чему стремиться), вдруг – вот странная прихоть беглого сознания – обнаружил, что в его голове уселся кто-то вальяжный, а вернее, даже хозяйствующий, и элегически задумался о том же, о чем думал и Митя, но иными словами.

London, O London, king of cities and the one true gem of Earth’s magical realm, thy streets entangled with the beauty of many aeons, thy castles clad in the ethereal pallor of cold stone, thy houses richly blushed with the timeless brick, and thy ancient river coiled as a silver snake. Yon towers have witnessed many a king’s downfall – have survived fires, floods and plagues, and emerged as unfaithful to Time as ever. Who would ever penetrate your many dark and secret curtains to learn what ancient riddles you conceal at your very core? Who… but I[39].

Сказав это, голос умолк, и никакие Митины усилия более не могли вызвать его к жизни. Постояв у парапета и поглядев на Темзу, Митя прошел в Тэйт и ходил там без особой цели. Ему казалось, что здесь, упрятанный в толще одного из крупнейших в мире собраний картин, он будет недоступен агентам Заказчика (которые, он был теперь в этом уверен, окружали его повсюду), и он лихорадочно пытался собраться с мыслями и решить, как быть дальше. Сложность дилеммы состояла в том, что при всей непривычности ему очень нравилось работать в «Гнозисе»; и хотя он никогда не знал, каких приключений ожидать от завтрашнего дня, ни один завтрашний день пока не принес Мите ничего макабрического. А финансовая свобода оказалась более чем к месту – Митя всегда знал, что предназначен судьбой для благополучия большего, чем имел. «Да, – подумал он со вздохом, – надо птичке признаться: коготок-то увяз». И все же что-то не давало ему покоя.

Свернув в очередной зал, Митя прошел вдоль стены, обратив внимание на небольшую картину, изображавшую хаотический мир какого-то маленького народца, заполненную всевозможными искусными деталями так густо, что казалось, будто картина имеет несколько слоев, а потом уперся взглядом в поясной портрет светловолосого молодого человека на фоне ландшафта умеренной сюрреалистичности. Рядом с объектом живописца лежала феска. Ивсе было бы ничего, да только в этом человеке, в его игривом невинно-нейтральном выражении лица Митя совершенно безошибочно узнал своего веселого хозяина – Брайана Фардаррига. Он охнул и, ведомый привычным уже желанием защититься объяснением от необъяснимого, включил bluetooth-гид, выданный при входе, и взглянул на прилагавшийся к нему 3d-планшет. Логотип государственной галереи Тэйт сменился четким и мелодичным received pronunciation[40] виртуального экскурсовода.

Оказалось, художник – его звали Ричард Дэдд, – путешествуя по Египту в роли секретаря высокопоставленного государственного деятеля, как-то неудачно покурил кальяну и стал понемногу, но уверенно сходить с ума. Оказалось, Ричард Дэдд решил, что избран Осирисом для исполнения судьбоносной миссии. Уже в обеспокоенном состоянии духа и разума он вернулся на родину, где приступил к установлению своего порядка весьма своеобразным способом: зарезав своего отца. Dadd’s Dad was Dead[41]. Ричард же, пытаясь уйти от заслуженного наказания (а подозрение пало на него практически сразу, и набросанные им изображения друзей и знакомых с перерезанными глотками вряд ли склонили бы бесстрастное правосудие в его пользу), уплыл в Кале, где его и «взяли» в окровавленной рубашке и с ножом. Пока Митя удивлялся причудливому богатству психики безумца, трехмерный планшет послушно и деловито показывал историю в лицах, деталях и проекциях. Право, по сравнению с Дэддом, его сосед по залу, прерафаэлит Данте Габриэль Россетти, уложивший свои стихи в гроб вместе с любимой и поклявшийся более не писать (он, конечно, не только не выполнил своего обещания, но и впоследствии неделикатнейшим образом нарушил покой бедняжки, достав пресловутые стихи обратно), был не эксцентричнее почтальона, разносящего почту по ночам.

Было ясно, что Дэдд обезумел, иначе не миновать бы ему судьбы злосчастного кавалериста Чарльза Вулриджа из Редингской тюрьмы, который так и не надел своего алого мундира… Но оказалось, Дэдда – вполне гуманно, в духе тех непоследовательных времен – поместили в Бедлам, крупнейшую психиатрическую лечебницу Лондона девятнадцатого столетия, где он продолжал писать свои удивительные картины, скрупулезно и с удовольствием отдаваясь своему horror vacui[42], не отрываясь от холста и не выходя, по свидетельству Уильяма, брата того самого Россетти, из состояния мрачной сосредоточенности. Одна из этих работ и висела сейчас перед Митей. Предполагали, что «сидел» для этой картины художника один из надзирателей госпиталя доктор Чарльз Худ, но ровным счетом никакой уверенности в этом не было.

А у Мити уверенность была. Можно допустить, что сходство было случайным, но… портретируемый, как и Фардарриг, был не человеком. Он был лепреконом. В тот момент, когда он узнал лицо Фардаррига, что-то в голове у Мити вдруг со щелчком встало в новую ячейку, как случилось, когда безобидный бульдозер Марвина Химайера вдруг решил объявить войну капиталистическим угнетателям. Хитрый шотландец, с возмутительной непринужденностью глядевший сквозь прозрачные занавеси ста пятидесяти лет, вызвал у него чувство загнанного бессилия, как ничто прежде не вызывало: ни демонический Страттари, ни полные иррациональности сны, ни голоса в голове (звучавшие все настойчивее), ни, наконец, Заказчик, темным облаком нависший над всеми Митиными предприятиями. Именно сейчас, глядя в насмешливые водянистые глаза, Митя почему-то понял, что успешное назначение в «Гнозисе» – чистой воды наживка, а вот чего хочет рыбак, понять было нельзя.

Поразмыслив некоторое время в таком ключе (пока выставочные залы Тэйта проплывали мимо во всем богатстве творческого буйства), Митя неожиданно для себя понял: сопричастность делу «Гнозиса» – чем бы это дело ни было – ему, скорее, приятна и лестна. Именно поэтому он решил не предпринимать никаких скоропостижных шагов, но дал зарок не быть послушно бредущей в загон овечкой. Додумав это решение до конца, Митя вдруг обратил внимание, что один из смотрителей галереи странно на него смотрит. Вначале Митя стушевался и отвел взгляд, но потом все-таки передумал и подошел к хранителю.

– Простите, – сказал он вежливо, – я заметил, что вы довольно пристально следите за мной… что-то не так?

– Нет-нет, сэр, – смущенно отвечал тот, – ничего особенного: дело не в вас, а, скорее, во мне. Простите, если был навязчив.

– Нет, что вы, но все же… Я ведь вижу: вас что-то беспокоит.

– Хм, видите ли, сэр, ваше лицо мне напомнило лицо одного из моих любимых итальянских художников, Джорджоне, да до такой степени, что я даже охнул. Его работы висят у нас в Национальной галерее, я частенько хожу туда освежить память, так сказать…

– А-а, – протянул Митя. – Я что-то в таком роде и подумал. Так это ведь его лицо и есть. Я получил его на отмели Масок, – продолжал он, как будто не замечая, что лицо его собеседника тоже меняется, – правда, не могу понять, где это все было и было ли вообще.

Смотритель беспомощно тупил взор и поворачивал голову, как курица, которую схватили обеими руками.

– Я понял, сэр, – сказал он. – Вы должны простить меня – и правда, столь бесцеремонно таращиться было недопустимо.

– Да нет, ничего, – улыбнулся Митя, прощально махнул рукой и отошел.

Возвратившись в гостиницу (на сей раз он просто воспользовался Трубой), Митя посидел в номере, никуда не выходя и думая о чем-то своем, а потом достал «Самые полезные страницы» и раскрыл книгу на содержании. За то время, что Митя не читал путеводитель, книга стала толще и приросла новыми главами. Были здесь теперь и какой-то загадочный Джек на пружинах, и «Советы библиофилу, как найти библиотеку в Мортлейке», и много еще чего, но Митин взгляд упал на главу «Для тех, кому нечем заняться». Начиналась она с многообещающей цитаты из Оскара Уайльда (его однофамильца, надо понимать): «Труд – удел тех, кто не может занять себя ничем иным». Такси на утренний рейс из Хитроу прибывало весьма рано, и, хотя было еще не так поздно, Митя чувствовал усталость. Именно поэтому он некоторое время колебался, перед тем как открыть книгу на указанной странице, но любопытство, как обычно, победило.


«Для тех, кому нечем заняться

Если вы внезапно обнаружили себя затянутым в трясину деловых проблем, если вам нужно срочно продать или купить предприятие, помните пять простых правил:

1. Всегда будьте уверены в том, что говорите, даже если говорящееся вы слышите в первый раз из своих собственных уст. Ничто так не настораживает настоящего делового человека, как колебания собеседника, ведь времени в его рабочем дне хватает только на факты. При обращении к цифрам, впрочем, помогает иногда чуть замяться, ибо чрезмерная осведомленность в финансовых делах – верный признак мошенника, а вы, даже если и являетесь таковым, уж точно не хотите им показаться.

2. Не проявляйте повышенного энтузиазма: во всех обстоятельствах демонстрируйте, что ваш интерес к сделке ограничен здравым желанием заработать денег, но ни в коем случае не является вопросом жизни и смерти. Всегда избегайте превосходных степеней, не подкрепляемых фактами, ибо они беспощадно выявляют посредственность. Партнеру понятнее скорее человек, который пожмет плечами, чем тот, что бросится на пол и схватит зубами за штанину, лишь бы не дать уйти.

3. Если ваш потенциальный партнер – подозрительный человек, не пытайтесь сразу работать с ним. Вместо этого постарайтесь, но по объективным причинам не сумейте провести аналогичную сделку и лишь потом обращайтесь к нему.

4. Будьте максимально честны во всем. Чем безупречнее будет ваша репутация, тем большую ложь вы сможете себе безболезненно позволить в тот момент, когда это будет абсолютно необходимо.

5. Никому не верьте».


Прочтя все это, Митя хмыкнул и вспомнил, как Фардарриг общался с Дельфиной Монферран. Ведь он сказал ей, что ознакомился с финансовыми результатами компаний, но он этого не делал, Митя был абсолютно уверен. Он почесал затылок и на всякий случай заложил коротенькую главку билетом метро.

На следующее утро Фардарриг уже ждал его в аэропорту. Он был почему-то существенно более мрачен, чем во время встречи в офисе, и крайне немногословен. Погрузившись на борт, Митя успел лишь вытянуть из него, что в Москве «Гнозис» разместит его в Ritz-Carlton напротив Красной площади. Сразу же после этого Фардарриг выудил из стильного плоского портфеля Harvard Business Review и, не отвлекаясь, пока Митя полуплакал, полуспал, прочитал его от корки до корки, аккуратно подчеркивая что-то карандашиком и записывая на полях какие-то отрывки мыслей. «Интересные запонки у Брайана, – обратил внимание Митя сквозь сон, – скарабей, толкающий солнце». Еще Митя задался вопросом, почему стал столько спать последнее время, но ответ бессмысленно толокся где-то возле уха и не торопился представиться.

Они приземлились и, пересев на такси, доехали до «Ритц-Карлтона». Митя про себя отметил богатство убранства, больше ассоциирующееся с историями про хитрых раджей, чем с современным европейским городом, – впрочем, возможно, в нем заговорило классовое чувство. Он аккомпанировал Фардаррига до стойки портье, и, дождавшись получения шотландцем ключа от номера, спросил:

– Что же, я предполагаю, вы захотите, придя в себя, отправиться в «Гнозис» и встретиться… э-э… с начальством? Я могу вас подождать в лобби.

– Нет, – ответил Фардарриг. – Спущусь через пятнадцать минут, и поедем в клуб.

– В клуб?! – удивился Митя. – То есть я хотел сказать – хм, в клуб… Какой-то определенный или вам составить, так сказать, chill-out-программу?

Фардарриг усмехнулся и хлопнул Митю по плечу:

– Не переживайте, приятель. Я не для того приехал в ваш город, чтобы, позабыв о делах, выпучить глаза и с Джоном Томасом наперевес гоняться за русскими девушками – тем более что в клубах, я так понимаю, не так уж и много их осталось…

Митя промолчал.

– Как бы то ни было, – продолжал Фардарриг невозмутимо, – нам следует отправиться в клуб «Jizнь». А зачем – увидите.

Сказав это, он ушел. Митя согласно кивнул, а сам глубоко задумался о природе совпадений, во второй раз за несколько дней сводящей линию его далеко неклубной жизни с «Jizнью». Он уселся в удобное кресло и стал ждать странного спутника.

* * *

В «Jizни» партнеры были через час. Митя никогда до этого не бывал там, поэтому давайте взглянем на клуб еще раз, теперь Митиными глазами. Дикому как «гламурному журналисту» было известно: «Jizнь» – одно из самых раскрученных и пафосных (право, какие еще категории можно применять к таким заведениям?) мест Москвы. Облюбовали его три основных типа граждан: мучимые тестостероновым токсикозом иностранные специалисты, успешные дельцы, относящиеся к себе с серьезностью, не совместимой с жизнью, и девушки, либо уже ставшие, либо еще только надеющиеся стать спутницами представителей первых двух типов (прочая золотая молодежь предпочитала, как ни странно, добрый старый Soho Rooms на Саввинской). Митя не понимал, чего Фардарриг надеялся добиться здесь, но особенной альтернативы у него не было.

Располагалась «Jizнь» в одном из исторических промышленных районов Москвы, в начале двадцать первого века от этой истории успешно очищенных, на большой территории искусственно размытых грунтов, обеспечивающих плавные перепады высот. Неподготовленному человеку место это сперва казалось подавляющим и клаустрофобным, но по прошествии небольшого времени особенная прелесть прожигания жизни именно здесь становилась ясной. Эшеровское сплетение коридоров, перетекающих друг в друга, причудливо формирующих и теряющих этажи, ниши, заполненные необъяснимого происхождения пугающими артефактами, залы и танцполы, напоминающие пещеры Нового Афона, безумно-романская музыка, умеренно сбрызнутая фаду… Сладость горения на этом костре тщеславия вскоре делалась очевидной. Про «Jizнь» рассказывали, что туда как-то не пустили Эбо Гирринга, знаменитого американского джазиста, хоть он и пришел с внучкой самого Владимира П., что оставить там меньше тысячи фунтов за вечер решительно невозможно, что в туалетах стоят вазы, вместо мишуры наполненные стимуляторами типа жемчужной икры, что некоторые особенно симпатичные девушки, единожды войдя туда, больше никогда не выходили – по крайней мере, через парадный вход… и многое другое. Как и любое подобное место, «Jizнь» быстро обросла городскими легендами и страшилками, по большей части не соответствовавшими истине. Так надеялся Митя.

На фейс-контроле в клубе стоял гигантский детина, постриженный так, что немногое оставшееся у него на голове от шевелюры скорее напоминало две кокаиновые дорожки на бильярдном шаре. Бэйдж у него на груди лаконично гласил: «Лав». Лав придирчиво осмотрел Митю и остался если не доволен, то, по крайней мере, не возмущен увиденным. Фардаррига же он пропускать отказался.

– Но почему? – удивился Митя.

– Сегодня не день для иностранцев, малыш, – философски отозвался Лав, демонстрируя излюбленный способ отбора посетителей на фейс-контроле: случайным образом.

– Не вижу логики, – сказал Митя. И неожиданно для себя добавил: – Ты нас расстроить хочешь, дружок?

Лав удивленно посмотрел на Митю. Лицо его стало изменяться, как у динозавра, который учуял неподалеку человека, не сумевшего вовремя воспользоваться машиной времени. Митя же, сам в испуганном восторге от своей смелости, продолжал, специально стараясь говорить помедленнее и поубедительнее:

– Просто ты сейчас тут жару даешь, а это людям неудобно. Люди пришли дело делать. Давай я тоже сейчас голову нагибать стану?

– Мальчик, – отвечал Лав, немного придвинувшись, чтоб обозначить существование угрозы, – не надо мне сигналить, я таких, как ты, с нори кушал, сакэ запивал. Я сказал, ты услышал, так что танцуй – день живой, и вы живые.

– Счас мы определим, кто тут чо услышал, – пообещал Митя и залез в телефонную книжку своего омни, совершенно не понимая, что собирается там искать. Краем глаза он взглянул на Фардаррига – тот никак не реагировал на эскапады Лава. Лепрекон прислонился к стенной росписи, на которой совершенно голый молодой человек вел по берегу моря двух слегка одетых нимф, и преспокойно читал очередной деловой журнал.

На первом месте в телефонной книжке значился контакт под названием № 1. Митя отчетливо помнил, что никогда ничего такого не записывал, и, повинуясь импульсу, подцепил номер когтем и бросил звонок Лаву. Омни на руке у того послушно пискнул, показывая, что линия найдена.

– Поговори, – предложил Митя.

На некоторое время стало очень тихо, как будто на другом конце провода что-то высасывало звук, а потом Лав широко открыл глаза и прекратил звонок.

– Да-а, – он недоуменно потер лоб, – серьезная ситуация. Ладно, прошу прощения за неудобство: не сразу понял. Пожалуйста, проходите. Пре-це-дент, – последнее слово он сказал уже совсем тихо.

Фардарриг все так же флегматично сложил журнал и прошел внутрь, по-прежнему не издав ни звука. Митя проследовал за ним. «Что это было, интересно? – подумал он. – С чего бы этому хряку нас вдруг пропустить?..» Между тем Брайан Фардарриг двигался по хитросплетениям коридоров уверенно и безостановочно, как локомотив, до такой степени, что Митя заподозрил: он был здесь, и не раз… Иначе как бы он ориентировался в этом мрачном золотом свете? Еще какой-то тревожный звонок прозвенел у него в мозгу, но мысль пролетела слишком быстро, и Митя не успел ее ухватить.

Фардарриг тем временем вышел на небольшую террасу, нависшую над основным танцполом на минимальной высоте. Терраса была не огорожена и, более того, спускалась вниз под ощутимым углом. Стол был смонтирован так, что это не ощущалось, и можно было ставить напитки без боязни, что какой-нибудь чудовищно дорогой коктейль спрыгнет на пол, но вот злоупотреблять алкоголем явно не стоило – иначе можно было скатиться прямо под ноги танцующим. За столом с видом человека, ответившего для себя на все вопросы, сидел грузный седой мужик в folk-рубахе, очень слабо вписывавшейся даже в эклектичный интерьер «Jizни». Фардарриг подошел и без спроса сел за его столик.

– Konnichi-wa, – сказал старик. Он был то ли пьян, то ли под действием наркотика.

– And the same to you[43], – отвечал шотландец весело. Митя стоял у него за спиной и ждал развития событий. Фардарриг продолжал по-английски. – Что же, мой друг Артемий, обсудим условия? Ты хочешь продать «Хлеб Руси» – я хочу купить. Ты хочешь сто пятьдесят миллионов фунтов – я предлагаю не более ста. Кто-то должен подвинуться.

– Либо! Либо, – назидательно подняв палец, проговорил старик по-русски, – либо я продамся другим.

– Кому? – поинтересовался Фардарриг, ничуть не смущаясь тем, что они с собеседником разговаривали на разных языках.

– Слушай, Реджи, – нахмурился старик, – ну что ты привязался? Сижу, кушаю, коктейльчик тяну, колесики катаю, на девушек-красавиц гляжу вон… Не хочешь меня покупать – я тебя не неволю. А карму мне не черни.

Брайан Фардарриг усмехнулся.

– Ну же, Артемий, говори. Кто те счастливцы, которым ты решил… отдаться?

– Трудный ты человек, Реджинальд Худвинкл, – обширно вздохнул большой хлебопек и пошевелил бородой. – Вроде и давно тебя знаю, а все никак не привыкну. Кому, кому Food Planet, кому ж еще?

Митя и Фардарриг вздрогнули, но, как выяснилось, по разным причинам.

– Этой козе Монферран?! – совершенно недостойно вскричал своеобразный Фардарриг, да так визгливо, что перекрыл гвалт танцоров и музыку. – Да ты что, старьевщик, осоловел? После всех наших договоренностей?

– А и то ж, – проговорил старик основательно (он был немного поколеблен криком Фардаррига, но виду не подал) и отпил какой-то искрящейся оранжевой смеси. Право, с ендовой в руках он смотрелся бы органичнее. «Почвенник», – почему-то всплыло у Мити в голове. Почвенник же тем временем продолжал на свой псевдостарорусский лад. – Денежка, брат, сестру любит. Да и какие уж там особые договоренности?

– Хорошо же, – проявляя некоторое подобие самообладания, пробормотал шотландец, – пусть так. Прощай, неблагодарная борода.

Не прибавив больше ни слова, Фардарриг поднялся, как ленивая кобра, и, сопровождаемый бессловесным Митей, направился прочь. Митя все же бросил последний взгляд на бородача: тот смотрел им вслед, но совершенно без выражения. Тут что-то на периферии привлекло Митино внимание, он повернул голову в сторону танцпола и увидел, как из клети порока вылезает изящная полуобнаженная девушка. Да позволит читатель обойтись здесь без пафосной отбивки абзаца… Это была Алена. Тут Митя совершенно потерял разум (что вряд ли вызовет у читателя удивление с учетом того, что несколько дней назад Алена еле унесла отсюда ноги) и бросился ее догонять, пытаясь при этом не привлекать внимания охранников. В уме у него при этом почему-то крутились кадры одного из любимых фильмов – Frantic[44].

Мите удавалось не слишком возмутительно расталкивать публику – так, что это вписывалось в общую парадигму танцев, – но когда ему показалось, что до Алены осталось совсем мало, она ускорила шаг и скрылась за поворотом. Митя растерянно огляделся: в преследовательском запале он и не заметил, как выбежал на середину клуба и неизбежно выпустил из виду не только Алену, но и Фардаррига. Немножко постояв на одном месте и остыв, Митя понял: гнаться ни за одной, ни за другим не имеет смысла. С Аленой он собирался увидеться в любом случае, ну а Фардарриг, в конце концов, так и не удосужился посвятить его в происходящее, и вполне возможно, что после неприятных известий он вообще хочет побыть один.

Сообщив себе эти небесспорные вещи, Митя – Джорджоне не без труда выпутался из леса танцующих и, заказав «Лонг-Айленд», задумчиво высосал его, не отходя от стойки бара. «Тяжелый денек?» – с профессионально натруженным сочувствием поинтересовался бармен. Митя смодулировал какой-то подходящий к ситуации зубовный скрежет и, расплатившись, пошел к выходу. Уже через минуту, впрочем, он понял, что потерялся и идет не в том направлении, которое могло бы вывести его наружу. Чем дальше он продвигался, тем более странной и неудобоваримой становилась действительность. Вот здесь в нише какая-то парочка… ах, нет, троечка, обнималась и, кажется, не планировала на этом останавливаться; а тут в боковом проходе какой-то молодой человек смотрел в угол, и было в этом отупленном рассматривании что-то похожее на пугающую наркотическую кататонию… Митю не отпускало ощущение: вместо того чтобы подниматься на поверхность, он опускается ниже. Происходящее все больше напоминало какой-то дурной фильм ужасов – как быстро ни шел Митя, вокруг еще быстрее делалось темнее и непригляднее. На всякий случай он оглянулся. Сзади все еще виднелись огни танцпола, сквозь неясность сухого пара обозначавшие хоть какую-то terra cognita. Впереди же была темнота, и лишь на стене издевательски горела не сопровождаемая стрелками надпись: «Выход там». Отчаявшись, Митя вздохнул и решил идти назад.

Тогда-то и появилось ниоткуда невысокое существо из непонятного переливающегося материала. Оно посмотрело на Митю печальными глазами и, достав из-за спины странного вида гнутый топор, вонзило его в темную стену. Наш герой не мог оторвать глаз от существа, а владелец топора тем временем методически прорубал в стене сверкающую щель. Закончив, он обернулся.

– Я Несумсар, – представился он. – Моя страна послала меня узнать тебе истину.

Сформулировав таким образом задачу, Несумсар схватил Митю за руку (как все невысокие существа, он был неожиданно силен) и увлек в загадочную трещину. Где-то здесь произошел сбой – Митя перестал понимать, где находится и как интерпретировать происходящее дальше, а разум его, махнув рукой, отправился в плавание по бурным волнам на одновесельном шлюпе. Предположим для простоты, что Митя спит.

Тогда получится, что той ночью Митя, проследовав за новым знакомцем, вновь увидел странный сон. На сей раз увиденное оказалось еще более удивительным, чем обычно. Дело в том, что сны обычно любовно привязаны к реальности тонкими тесемочками переживаний; не бывает так, чтобы сон взялся из пустоты, сам по себе пришел и рассказал вам, к примеру, чем жили пышные баварские пейзанки в девятнадцатом веке. И хотя Митя готов был присягнуть, что ничего не слышал о Нунлигране, удивительной столице гиптов (ибо именно так называли себя эти существа – hypta), сон с упорством толковал ему именно об этом. Пусть читатель вспомнит, не слышал ли он что-нибудь об этом странном подземном городе.

## 16. Сон Мити о гиптах

Митя стоял в большом зале, потолок которого по обе стороны поддерживали изящные колонны, когда-то давно высеченные прямо из каменной породы. Колонны были изукрашены всевозможными цветами и фигурами причудливых зверей (тоже в камне, местами с разноцветными инкрустациями), в каждой колонне были выдолблены дупла, и в них горели яркие свечи. Впрочем, и такая иллюминация оставляла в пространстве подземного замка гигантские неосвещенные лакуны. Потолка не было видно вообще – он терялся в непроглядной черноте подземелья. «Чем не “Jizнь”?!», – спросил себя Митя.

Тем временем он (а вернее, хозяин тела, в которое нашего героя обмакнул сон) шел медленно и внимательно осматривался, как будто пытаясь разглядеть какие-то улики или, наоборот, планируя пути отступления. В стенах между колоннами виднелись ходы гиптов (Митя как-то понял, что так назывались дети подземелья). Ходы располагались хаотически – из некоторых можно было выйти у самой земли, а некоторые соединялись с залом на такой высоте, что снизу казались мерцающими пятнышками. Впрочем, не все проходы были освещены, по большей части, наоборот, везде было темно, а какие-то двери вообще оказались заваленными. Колонный зал, как вскоре выяснилось, был необычен еще и тем, что вопреки приличиям был не круглым и не прямоугольным, а изгибался, как змея, и то терял высоту (тогда в потолке можно было увидеть странные отверстия), то вновь набирал ее.

Наконец Митя достиг того, что на открытом пространстве можно было бы назвать площадью. Здесь по кругу стояли массивные подсвечники, то ли золотые, то ли позолоченные, а в центре на массивном троне, который вернее было бы сравнить с пюпитром на золотой ноге, сидело еще одно небольшое существо, конфигурацией конечностей и выражением лица напоминавшее жабу. Существо было облачено в странного вида доспех – как будто из камня, прорезанного золотыми жилами, с вкраплениями сверкающих драгоценностей. Вкруг царственного пюпитра размещалось плотным кольцом некоторое количество таких же фигур, чуть более высоких, но в доспехах более простого вида, похожих на человеческие. Внезапно гипт, сидевший посередине в умиротворенной позе сытой черепахи, туго распружинился, в один прыжок преодолел расстояние до носителя Митиного сна, распрямился, заставив необычный доспех звонко хрустнуть, и оказался где-то по грудь пришельцу. «Кто это?» – подумал Митя. Странный собеседник тем временем заговорил. Тембр его сытого гулкого голоса был достаточно приятен, но заметно было, что такой речевой аппарат приспособлен в первую очередь к модулированию каких-то других звуков. Митя (и хозяин тела-сознания, в которое он попал) не знал еще тогда разницы между верхнегиптским наречием, на котором сейчас говорил царь, и нижнегиптским, или языком шахт.

– Твой путь был долог, лекарь из Эгнана, – сказал высокопоставленный гипт. – Не желаешь ли ты отдохнуть, перед тем как приступить к осмотру больной? – Митя чувствовал, как в голове его нового тела с бешеной скоростью крутились мысли, и с испугом отдавал себе отчет в том, что не понимает большую их часть. Тем временем человек отвечал вполне спокойно:

– Ты знаешь, каково наше отношение к усталости. Я готов приступить немедленно.

«Он прощупывает почву», – догадался Митя, ожидая, что собеседник прокомментирует его слова. Так и получилось.

– Конечно, – «улыбнулся» гипт. Он обернулся и подал знак другим гиптам. Доспех его в этот момент как будто чуть приоткрылся на груди, обнаружив внутри розовую плоть, а потом сам собой захлопнулся, и выглядело это очень неприятно. – Принц Руни, военачальник двусердых эфестов! Думаю, ты можешь без сна и отдыха идти не один день.

– Четыре, – ответил человек. – Пять – если с горы.

Гипт хрюкнул. Тем временем вернулись его подданные. В руках у них были факелы и странные предметы, похожие на уменьшенные копии колеса Шивы. Присмотревшись, человек понял, что это гиптовы аналоги шахтерских касок – обручи со свечами надевались на голову и освещали путь. Один из таких обручей, с виду как будто золотой, выдали хозяину Митиного тела.

– Что ж, – предложил старший гипт, – будем двигаться. Болезнь не намерена ждать.

Человек (станем для простоты называть его лекарем) без дальнейших промедлений надел странный светильник и слился с группой. Они покинули зал и вышли на длинную и плохо освещенную дорогу, проходившую под сенью низких каменных потолков. Вокруг что-то шелестело и пищало, но никто не обращал на это никакого внимания. Чем дальше они шли, – а дорога ощутимо клонилась вниз, – тем более уверенно глаз фиксировал разницу между парадным залом, где местный царь принимал лекаря, и мрачными, унылыми тропами глубоко под кожей и жиром земли. По пути они несколько раз миновали отряды гиптов, перемещавшихся уверенными пружинистыми шагами. Казалось, им совершенно не мешала висевшая повсюду неприятная пыльная хмарь, от которой лекарь закашлялся. «Странно, – подумал он, поймав на себе сочувственный взгляд путников, – где-то обязательно должен быть более презентабельный ход». Он также заметил, что хотя гипт-проводник шел, совершенно не замедляя шага и не задумываясь, они миновали не одно ответвление в коридорах – похоже, они находились в лабиринте.

Через некоторое время партия достигла большого зала с идеально круглым полом, посередине которого шла ребристая полоса. Старший гипт сказал что-то двоим спутникам, и те, кивнув, слаженным дуэтом протрусили в центр. Однако лекарь обратил внимание даже не на это, а на язык команды – от короткого слова у него зазвенело в ушах, а голова заледенела. Старший гипт, отправив подчиненных вперед, резко обернулся к лекарю, как будто желая ему что-то сказать, но осекся, хмыкнул и промолчал.

Круглый пол не был закреплен и колебался мягкими тугими волнами. Когда они дошли до центра зала, лекарь догадался, что находится на примитивном подъемном механизме, и понял принцип его действия. Полоса в центре оказалась лестницей, а сам пол, как стало очевидно, когда гипт предложил врачу «держаться», – гигантской крышкой. Крышка поворачивалась так, что одна половина ее опускалась в темноту, а другая поднимала ошеломленных пассажиров не меньше чем на пятнадцать метров (с теоремой синусов врач был на «ты», и глазомер у него был отличный). Перед посетителями, стоявшими на верхней части этой крышки, открылся хорошо освещенный проход в стене, добраться куда можно было, лишь перекинув через провал удачно оказавшиеся под рукой мостки, – что и сделал гипт-предводитель. Они прошли внутрь уже вдвоем и вскоре достигли покоев, заполненных густым красным светом. Там, утопленная в груде подушек, лежала больная, а рядом с нею сидела нянечка – она, стоило визитерам приблизиться, подскочила и низко склонилась перед гиптом, назвав его «ваше величество». Нехорошее предчувствие появилось у лекаря, и он пока не знал, что с ним делать.

– Это моя дочь, – сказал царь-гипт. В его голосе, что бы там ни звучало на переднем плане, на заднем слышались отчетливые ноты страха за своего ребенка – те, чье дребезжание везде одинаково тревожно.

– Хорошо, – сказал лекарь и приступил к осмотру.

Дочь гипта была небольшой миловидной девушкой – внешне ничто не указывало на то, что она принадлежала к другому биологическому виду. Но она была без сознания, а у самозваного лекаря не было с собой даже стетоскопа. Тогда он приложил к груди девушки сомкнутую руку, а затем ухо. Дыхание больной было стеснено и сипло, периодически она тяжело откашливалась. Поразмыслив, лекарь что-то понял.

– Сколько ей лет? – спросил он у отца.

– Двадцать четыре, – отвечал тот, подумав. Наверное, прожженный своими шахтными интригами гипт тоже обратил внимание на то, что у врача не было инструментов, потому что спросил:

– Прости, принц Руни́, что прерываю тебя, но где твои хирургические приспособления? Я думал, ты возьмешь их с собой – мы ведь сообщали, что случай может оказаться тяжелым.

– Я не брал инструменты, – отвечал мнимый врач почти без паузы, – потому что они мне не нужны. Эфестские принцы лечат… наложением рук. Вернемся к твоей дочери. Чем она занимается, когда не болеет?

– Она следит за добычей в шахтах, – ответил гипт-отец. – Ты знаешь, у гиптов редко рождаются дочери, а уж чтобы дочь родилась у одного из подземных владык – и вовсе неслыханное дело. Я не могу выдать ее замуж: это не предусмотрено законом. Поэтому она выполняет работу, обычно предназначенную для сыновей.

– Законом предусмотрено, что девушка в столь юном возрасте должна наравне с рудокопами работать в шахте, пусть и надсмотрщицей? – поинтересовался врач.

– Закон, – членораздельно произнес гипт (и стало ясно, что этому слову полагается начинаться с прописной буквы), – непререкаем. Он писан о мужчинах, принц Руни. До женщин ему дела нет.

– Я обратил внимание, – отвечал врачеватель, кивком обозначив, что принял сказанное к сведению, – что в эту комнату нет парадного прохода. Значит ли это, что обычно твоя дочь обретается где-то еще?

– Нет, принц, – отвечал гипт. – Она всегда живет здесь. Ей нет нужды выходить в тронные залы. Подъемный механизм сконструирован так, чтобы она всегда оставалась на месте.

Лекарь снова кивнул. Глаза его смотрели то в одну точку, то в другую, ни на чем особенно не концентрируясь. Внезапно он наклонился к губам девушки и, хмыкнув, через секунду поднял голову.

– Болел ли кто-нибудь еще похожей болезнью?

– Нет. Один из моих сыновей был слаб и умер молодым. Но это было четыреста лет назад, («Ого!» – подумал Митя.) – С тех пор ни один из моих детей так не болел. И в хрониках не написано ни о ком из нашего народа, кто заболел бы этим. Она не общается ни с кем, кроме горняков и своей няни. И меня.

Лекарь – вновь кивком – показал, что понял царя.

– Что ж, – сказал он и положил руку на лоб принцессы. Гипты дернулись, но успокоенные его уверенностью, не посмели вмешаться. Девушка задышала ровнее. То есть… как еще недавно Пётл, покинувший нездоровое забытье, она обрела достаточно сознания, чтобы, не всплывая на поверхность, перейти ко сну. Лекарь еще какое-то время постоял и, наконец, слегка развел руками, как бы говоря: «Все, что могу».

– Так что же? – спросил гипт.

– Давай выйдем отсюда, – предложил гость, – и я объясню тебе, что увидел.

Гипт был явно удивлен поворотом событий. Мите показалось, он ожидал, что все дело закончится тут же, у постели больной. Тем не менее он беспрекословно отошел от постели дочери и сопроводил лекаря назад – по гигантской вращающейся каменной крышке, по запутанным коридорам, то освещенным, то темным, наконец выведя его в тот же зал, откуда начался их путь. Как всегда, новизна после утряски занимает гораздо меньше места в банке впечатлений, и обратное шествие Мите почти не запомнилось.

Принц Руни прислонился к колонне и обвел зал взглядом. Митя почувствовал, что взгляд этот жадно цепляется за самые мелкие детали, выбивающиеся из общего безжизненного фона. К сожалению, их было не так много, а то, что было, скорее, дышало какой-то тягостной напряженностью, как будто кто-то только и ждал, чтобы высыпать из хаотически разбросанных по стенам нор.

– Так что же? – спросил старший гипт нетерпеливо, вскарабкавшись на свой пюпитр. Так ему, видимо, было комфортнее и привычнее, а тон его удивительным образом тут же стал менее дружелюбным.

Внезапно Митя ощутил вспышку боли, а его сознание наполнилось какими-то чуждыми и пугающими образами, влетевшими в голову, как шаровые молнии в неосторожно открытую форточку. Лекарь сжал и без того тонкие губы и очень тихо охнул. Гипты напряглись, но принц быстро овладел собой, вздохнул и сказал скучающе:

– Давай я поделюсь с тобой своими наблюдениями, Дэньярри. Я здесь в первый раз, для меня все внове… и приходится сводить вместе самые малые подсказки, – он помолчал. – Прежде всего, для меня очевидно, что вызвал ты меня сюда не потому, что твоя дочь больна. Она больна уже давно – у нее хронический силикоз, и это естественно в таких уютных невентилируемых пещерках. Допускаю, ты мог не знать, что это за хворь. Если в хрониках о ней ничего не написано, вполне вероятно, что за тысячелетия выработки жил у ваших мужчин сформировался к ней иммунитет. Но заметить недуг лишь сейчас ты мог, только если общаешься с дочерью раз лет в десять. В это я не верю. Кроме того, – безмятежно продолжал псевдопринц, тщательно поправляя заклепки на левом рукаве, – твоя дочь не может по своей воле выйти из своего заточения. Значит, если ты и печешься о ее благосостоянии, то не вскрикиваешь от этого по ночам. Ну и мелочи: каменная пластина у тебя на груди отошла, обнажая розовую плоть, ходишь ты медленнее своих слуг и сильно запыхался, пока мы шли к подъемнику, нянечка нервничала, а ты переглядывался с нею, будто вы заранее договорились… Не буду утруждать тебя перечислением. Спросим себя, каков же истинный диагноз? Почему дочь царя заперта в каменном мешке, выйти из которого можно, только спрыгнув с полусотни футов и переломав кости? Почему царь призвал меня лишь сейчас, хотя болезнь развивается давно? Не облегчил муки девочки? И почему, наконец, она была без сознания, ведь это вовсе не обязательный симптом, а от губ ее шел острый запах какого-то постороннего состава?

Лекарь сделал паузу. Подземный народ не двигался, но Мите показалось, что на лице неприятного царя начала расползаться улыбка.

– When you eliminate the impossible, whatever remains – however improbable-must be the truth[45], – сказал, наконец, гость (и опять Митя, поняв сказанное, не сумел узнать язык: не на английском же говорил визитер?). – Конечно, здесь сложно определить, что невозможно, а что – лишь маловероятно. Но не слишком. Дело не в том, что ты настолько глуп и позвал меня к давно больной дочери с драматическим опозданием. Невозможно и не знать о причине ее заболевания. Ты смог бы устранить эту причину, если б хотел, – достаточно всего-то поскорее перевезти ее из этих депрессивных каменных нор к морю. Она должна дышать воздухом, насыщенным кислородом, и паром воды, настоянной на травах, а не чудовищной взвесью золотой пыли. Но ты не сделал этого. Так в чем же дело?

Лекарь вздохнул, достал из кармана монетку, подкинул ее и поймал. Гипты отошли на шаг назад и положили руки на оружие; в зале было тихо. Лекарь продолжил:

– В том, что дело не в твоей дочери, а во мне. Тебе был нужен благовидный предлог призвать меня, и ты не мог допустить, чтобы она осталась со мной наедине или что-нибудь рассказала, потому ты ее и усыпил. Ты стар, как сама эта земля, а для любого самодержца, любящего власть, старость – угроза. Ты сказал, у тебя было много детей. Где они? Наверное, вокруг тебя – распространились по всему горному Тирду, как черви. Почти весь Тирд сейчас склонился перед тобой, но весь Тирд знает, что ты стар и слаб. Более того, предполагаю, что рождение девочки у вас – окончательное и бесспорное свидетельство близкой кончины, ибо размножаетесь вы без помощи женщин… Так что же тебе делать? Решение очевидно: породниться с кем-то, чье могущество настолько превышает могущество гиптов – пусть даже всей… Короны, что тебе гарантирован безмятежный остаток дней. С Разочарованным народом.

Принц Руни подкинул монетку снова, и она, выписывая в воздухе петли, улетела куда-то в темноту. Царь гиптов усмехнулся и, хрустнув, то ли доспехом то ли туловищем, уселся поудобнее.

– Хорошо, принц Руни, – он примирительно поднял руку, – пусть так. Но зачем мне бояться своих детей? Что же, мы не найдем общего языка? И даже если так, почему было просто не позвать тебя и не сказать все открыто?

Принц-врач кивнул, как будто ждал вопросов. Он как-то привычно извлек из высокого ботфорта стек и указал им на стену.

– Здесь много ходов, – проговорил он. – Ходов, идущих прямо в колонный зал. Но по большей части в них нет света. Да и зал освещен скудно. Когда мы перебирались с подъемного люка в комнату твоей дочери, на глубине, в яме, я увидел тела и кости. Это глубокая яма, и у гиптов острое зрение, но у народа Эгнана оно острее. Здесь повсюду царит страх, и это не самая подходящая атмосфера для семейных торжеств. Да и как бы ты позвал меня? Ты прекрасно знаешь – напиши ты простое письмо моему отцу, никто бы не приехал. Нужно было вскричать о помощи – только тогда справедливые люди спустились бы к тебе. («Справедливые люди? А, the fair[46] folk!», – догадался Митя.)

Лицо гипта пошло странными жирными морщинами. На каменистой фактуре кожи это смотрелось отталкивающе.

– Ты рассказал интересную историю, гость, – пробормотал царь со злобной медитативностью, – а ведь я тоже кое-что заметил. Я дважды использовал при тебе язык шахт, а ты лишь морщился. Будь ты настоящим эфестом, у тебя бы из ушей пошла кровь.

Лекарь чуть содрогнулся, как будто эта фраза вызвала у него неприятные ассоциации, но промолчал.

– Что ж, взять его! – скомандовал Дэньярри. Гипты кольцом сомкнулись вокруг смелого самозванца, впрочем, не трогая его. В лицах некоторых читалось сочувствие. – Я не знаю, кто он такой, но если он столь умен, мы найдем ему применение, а пока пусть посидит в гостях у Черного Пятна.

Вопреки Митиным ожиданиям, врач не стал сопротивляться и спокойно дал себя увести, по пути легкомысленно помахивая стеком. Группа направилась в один из наименее гостеприимно выглядящих ходов, и тут Митя стал, как иногда бывает в снах, изо всех сил надеяться, что сейчас произойдет какое-нибудь внешнее событие, в результате которого он проснется… Событие же все не шло. Гипты, не прикасаясь к пленнику, довели его до отверстого хода, заполненного тьмой, и отступили назад. Врач помедлил, задумчиво глядя на стек, – кажется, именно этот предмет не позволял страже употребить оружие, затем, видимо, решив, что изображать из средства управления лошадью волшебный жезл не станет, вручил стек ближайшему гипту, хлопнул его по плечу и вступил в тьму.

Здесь действительно было очень темно; так темно бывает не просто там, где нет света, но там, где еще и не на что смотреть. Возможно, из-за того, что гипты рождались из земли, как гекатонхейры, и не были наделены теми же чувствами, что люди из плоти и крови, страх, испытываемый ими перед необъяснимой темнотой подземелий, был не настоящим иррациональным страхом, свойственным человеку, заблудившемуся в ночном лесу, а ощущением самонаведенным. Гипты боялись темных ходов, потому что их полагалось бояться, – там гнездились сущности, сроднившиеся с темнотою, а гипты, жившие в темноте всю жизнь, все-таки пытались бороться с ней свечами на обручах, причудливым освещением и всем укладом своего унылого шахтерского существования. Думая об этом, врач усмехнулся. Не странно ли, что он, плод людской цивилизации – а значит, чего-то, что может полнокровно существовать лишь при свете дня, – настолько спокойнее чувствовал себя здесь, чем хозяева мрачных подгорных закоулков? Озираясь, он не фиксировал никаких угроз, не чувствовал в темноте никакого подвоха.

Внезапно прямо у него под ногами кто-то охнул и заныл (иначе этот звук назвать было очень сложно). Врач остановился.

– Я Черное Пятно! – проныл голос с довольно жалкими интонациями. – Беги, спасайся!

Лекарь наклонился. Свету здесь не следовало быть вовсе, но он все же различил неясный силуэт. Это был чернокожий человек, и притом явно видевший лучшие времена.

– Кто ты? – спросил принц негромко.

– А ты кто? – хрипло переспросил человек. – Меня зовут Сэм. Я… тут живу.

– Что за глупости? Откуда ты здесь взялся?

Внезапно Сэм стал плакать. Лекарь вздохнул и опустился на колено – для одного дня ему было более чем достаточно несчастий, и примирить его с такой концентрацией разнокалиберного горя мог разве что исследовательский интерес.

– Ну, ну, – пробормотал он, совершенно не представляя, что полагается говорить черному человеку, запертому под горой в мире, существование которого не признается официальной географией. – Что случилось?..

– Я болею! – сказал Сэм. – Я простужен! Чихаю я и кашляю… Температура у меня, по-моему, а что делать, не знаю. Не могу понять, где я.

– Как же ты сюда попал? – поинтересовался принц Руни.

– Я спал, сэр, – отвечал Сэм уже более спокойно (видимо, образованный голос собеседника заставил его взять себя в руки). – Сплю и сплю. Но давно уже сплю, черт возьми, и не могу проснуться. Как будто с ума сошел, но только темно все время… красок нет, ничего нет, только голоса какие-то. Полезли ко мне, а я, значит, чихнул – они и выбежали. Не знаю, чего меня бояться? Мне уж скоро шестьдесят, дряхлый весь… А вы кто же будете, из этих… чертей, что ли? По голосу не похоже.

Врач засмеялся.

– Нет, нет, я… я из Англии, – ответил он со странной легкостью. («Я-то, между прочим, из Москвы!» – возмущенно подумал Митя, но дело было не в нем.) – А ты?

– Из Луизианы я, – пробормотал пожилой негр. – Я бы хотел попасть назад.

– Не сомневаюсь, но я еще не вполне разобрался в местной топографии.

– Знаете, сэр, тут лучик света есть, так он тянется, кажется, вот оттуда… Я как-то ходил, на ощупь отыскивал дорогу, но там выходишь на очень большой высоте, а внизу как будто какой-то бассейн…

Лекарь и сам увидел луч, о котором говорил несчастный пленник своего сна Сэм.

– Что же, пойдем, – предложил он. – Рано или поздно я найду выход и смогу забрать тебя отсюда.

– Ох, сэр, как было бы хорошо! – вскричал старый негр.

Они шли в молчании. В пещерах было неожиданно тепло и тихо: посторонних звуков, кроме далекого эха их шагов, не было. Лекарь был удивлен – он ожидал хотя бы звона капель или шелеста редких ветерков, или, по крайней мере, падающих камешков, мелко отстукивающих путь вниз по стенам. Но пещеры были немы, как будто путники приближались к сердцу секрета, сокрытого в глубине руд: безразличное молчание стен больше подобало какой-нибудь усыпальнице вроде Катакомб, гигантского безымянного некрополя под Парижем. Не такого поведения темноты ожидал принц Руни, и, когда он задумался над этим, ему стало не по себе. Та хтоническая тьма, плоть от плоти горы, что преследовала его в Синтре («В какой еще Синтре?», – отчаянно подумал Митя), хотела что-то сказать, пусть даже это стало бы последним разговором в его жизни. Но темнота здесь не воспринимала его, не боялась его присутствия, не реагировала на него. Здесь было уже слишком поздно, но вот что именно поздно, принц пока не понимал.

Они свернули. В какой-то момент Митя позорно уснул, решив, что, пока нет экшна, можно и набраться сил. Именно поэтому он не заметил, что в определенный момент свет стал прибывать все быстрее, и принц увидел, что они идут по проходу, освещенному лучше, чем зал, откуда стражники доставили его к Черному Пятну.

– Ты знаешь, где мы? – спросил он у Сэма. Тот, как теперь стало ясно, действительно выглядел плачевно – потертая одежда, спутанные волосы, отощавшее лицо уже не черного даже, а какого-то пепельного цвета. Оглядев Сэма, врач вздохнул.

– Не знаю, – ответил старик. – Высоко, сэр.

Они и вправду стояли высоко. Было трудно понять, почему именно этот ход соединял основной зал с таким важным местом. Когда-то русла пещер, где прошли сейчас наши герои, наверняка были освещены и использовались в ритуальных целях. Теперь же, как уже понял принц, царство гиптов пришло в упадок. Возможно, это было бедой только Нунлиграна, а остальные города Тирда и Короны гиптов цвели в забвенной неприкосновенности, но врач сомневался в этом. Безразличная тьма переварила жизнь Тирда. «Похоже, – подумал он, – справедливому народу особенно некому помогать».

И все же на дне гигантского колодца, открывшегося их взору, происходила какая-то активность. Шахта, на которую самозваный лекарь взирал с таким удовлетворением, была памятником золотому веку и величию подземного народа, ибо ее стена – целиком, от высокого потолка до маячившего далеко внизу пола – была отведена под бесконечную каменную картину, великолепное панно, воспевающее взлет и торжество покорителей глубины. Неизвестно, сколько каменотесов трудилось над этим удивительным барельефом и сколько времени у них ушло на то, чтобы высечь в камне историю Тирда, но результат – фанатическое упорство, помноженное на великую искусность, – как будто набрасывал на разум шелковую петлю безумия. Лекарь, видевший немало интересных картин, все же восхищенно покачал головой. Мало того что эта стена была исполнена изображений бессчетных батальных сцен, пасторалей, удивительных сплетений сюжетов и вполне живых фигур, вырванных из камня с поразительной, хирургической точностью, но многие из них были еще изукрашены разноцветными эмалями, инкрустированы драгоценными камнями и металлами…

Принц Руни поймал себя на мысли, что каменные гипты-резчики, наверное, чувствовали себя как хирурги, рассекающие живого человека. Именно поэтому они не имели права ошибиться, и именно поэтому их творчество получалось столь совершенным. Панорама как будто не имела конца, но врач, задумавшись, понял, что развитие каменного сюжета, хоть ничем в точности и не ограниченное, все же идет по часовой стрелке снизу вверх. Ему очень хотелось взглянуть на первую и последнюю картину этой каменной песни, но все же больше его заинтересовало происходящее внизу.

– Так, говоришь, вниз дороги нет? – уточнил он у Сэма, понимая, что ответ ему известен: не было вокруг ни лестницы, ни желоба, ни шеста, ни чего-либо еще, что позволило бы добраться до дна в изначальной трехмерной форме.

– Нет, сэр, – ответил Сэм печально. – Я уже видел эту красивую стену, но пришлось вернуться обратно – тут слишком высоко.

– Понятно, – кивнул врач. – И все же подожди меня здесь и будь готов действовать.

Вслед за этим произошло неприятное. Центральный персонаж сна дотронулся пальцами до лба и, опустив руку, посмотрел на ладонь. Митя с ужасом осознал, что на него смотрят – а следовательно, он больше не находится в голове у своего носителя.

– Простите, – вежливо сказал ненастоящий эфест, – кажется, я уже достаточно вас развлек. Теперь ваша очередь сослужить службу и тем самым отплатить за добро.

Сказав так, врач в черном без лишних слов экономным движением послал Митю (не совсем понятно, в каком агрегатном состоянии, но предположим – переливающимся шариком) вниз на дно шахты. Как описать вам это ощущение, читатель? Вам, без сомнения, знакомы переживания полета – все мы летали понемногу, пусть лишь во сне, плюс, автор уверен, вам наверняка приходилось убегать во сне от таинственного злодея, и потому вы помните, как ужасно, когда ноги перестают слушаться и ведут себя, как ленивые колбасы. Если сложить ощущения, получится точная картина Митиного падения. Впрочем, летел он долго, а долетел мягко, и поэтому хотя и твердил про себя весь полет: «Хочу проснуться, хочу проснуться, а-а-а-а!» – пробуждение не наступило. Его метатель хитроумно воспользовался успешной Митиной телепортацией и оказался прямо перед стеной бесстрастных гиптов, охраняющих что-то, обладавшее огромной ценностью.

– Что ж, – высокомерно начал принц, не делая попыток представиться, – не знаю, поставили ли вас в известность… Вполне в духе Дэньярри было не позаботиться об этом. Однако я пришел.

– Кто ты? – спросил один из гиптов, видимо, начальник отряда.

– Я принц Руни, военачальник Разочарованного народа и с недавних пор по совместительству – зять Дэньярри, – чуть скривившись, проговорил лекарь.

– Чем ты можешь это доказать? – поинтересовался гипт.

– Как бы я сюда попал, если бы это было неправдой? – искренне удивился наш герой. – Или ты думаешь, Дэньярри столь недалек, что пропустил бы одного из нас в тайное сердце Нунлиграна просто так?

– Но почему твоя жена не с тобой? – продолжал допытываться гипт.

Тут принц Руни, наконец, рассердился и, подняв руку, вскричал (Мите как независимому наблюдателю даже показалось, что он сделал это довольно-таки эпически). Испуганный Сэм подполз к краю и посмотрел вниз.

– Я, хранитель заводей Мирны, распорядитель священных торжеств Эгнана, военачальник Справедливых людей и зять повелителя Короны гиптов, не собираюсь оправдываться в ответ на оскорбительные подозрения! – воскликнул врач. – Твой отец допустил меня к постели больной принцессы, и я облегчил ее муки. Он попросил меня обуздать гнев темных глубин, и я сделал это – вон он, ждет моих приказаний! – с этими словами он указал на Сэма. – Ты думаешь, я буду стоять и покорно ждать, пока ты пропустишь меня, адри-матр[47]?

– Что же, – подумав, невозмутимо ответствовал гипт, – мы пошлем людей к царю, и он скажет, допустить ли тебя до Тайного Сердца.

– Этого не будет, – спокойно возразил врач. Только тут Митя увидел, что его рука, сжимающая клинок (неприятной хирургической остроты), находится у какого-то места на теле гипта – внешне невинного, но явно жизненно необходимого. – Если ты попытаешься унизить меня, одного из хозяев Нунлиграна, заставив ждать, ты умрешь, а если я не вернусь на берега Мирны, Корона гиптов узнает, что такое гнев Эгнана. Прояви мудрость.

Гипт захрипел, как будто ему было нечем дышать.

– Что же, – проговорил он, поразмыслив, – проходи.

Ряды гиптов расступились, и врач поднялся по ступеням на каменный пьедестал, посреди которого в грубой ванночке лежало тонко оправленное золотом дымчатое розоватое яйцо. Оно было теплым на ощупь. Принц Руни не торопился брать его, и это, видимо, убедило гипта в правдивости его слов.

– Это одно из тайных сердец Нунлиграна, – прохрустел он. – Абха – мать золота. Она поет золоту, и золото поет с нею, и прорастает в далеких глубинах горы, и так продолжается всегда. В ее вечном свете раскрываются рукава правды гиптов.

Тогда принц Руни взял мать золота в руку, ее доверчивый свет проник в него и осветил его изнутри, и в его черных глазах, на секунду блеснувших синим серебром, гипт с ужасом увидел, что впустил в лоно подземной страны Врага и душу войны. Но было поздно. Стража успела подняться лишь на ступеньку, а уже с демоническим свистом пропали все: и принц-врач, и Митя, и старик Сэм, и тайное сердце царства гиптов – Абха, мерцающая мать золота.

Конечно, Делламорте (Митя знал теперь даже и то, как звали поддельного принца) еще предстояло вернуться в Корону гиптов. Ведь он не увидел знаменитых крайних картин древнего каменного панно, не отплатил гиптам за унижение, которому они подвергли его, и – главное – не исполнил своей задачи. Это случится позже.

Пока же Митя проснулся с такой обязательностью, как будто остаток сна ему отрубило будильником. Вопреки ожиданиям он находился дома. Было начало шестого утра (то есть время, в которое молодые люди обычно не просыпаются, если не живут рядом с железнодорожным переездом), и Алены, так коварно ускользнувшей от него в «Jizни» и оставившей его в страшном подземном сне, не было ни рядом, ни где бы то ни было. Митя проведал Петла, вернулся в спальню, улегся на спину и уставился в потолок. На потолке показывали какие-то новые картины, и Митя сам не заметил, как снова заснул.

## 17. Не только бизнес, но и немало личного

Хочется верить, что читатель уже отдал себе отчет в том, насколько крепки узы, связывающие автора с героями: автору больно даже ненадолго расставаться с центральными персонажами этой книги. Тем значительнее для автора те эпизоды, когда он все-таки ставит себе на горло имеющуюся у него для таких случаев ногу, обутую в железный сапог крестоносца, и заставляет себя прямо вместе с читателем перенестись мыслями к другому действующему лицу. На сей раз шахтерский фонарик автора выхватывает в темноте силуэт Артемия Русского, человека в белой вышиванке с красными узорами, успешного предпринимателя, немолодого и оттого еще более серьезного. Он относится к своему хлебному бизнесу едва ли не с бо́льшим пиететом, чем Генрих и Карен, уже встречавшиеся нам на этих страницах… У тех, помимо хлеба, есть хотя бы сложные взаимоотношения, а у Артемия ничего такого нет. Его квасные проявления – а иначе эту безвкусицу не назовешь – никак не мешают ему сидеть на одном из верхних этажей Краснопресненского City, периодически менять длинноногих секретарш в не по-русски коротких юбках и приводить себя в фокус с помощью кофе из итальянской эспрессо-машины. Артемий Русский не чужд плодов глобализации, но считает, что должен стоять на страже самобытных традиций родной земли (как будто те сами не могут за себя постоять) и поэтому подписывается всегда излишне полно, а перед каждым из и кратких в своем имени ставит по i, что было бы не очень смешно, не ставь он в конце еръ. Да, и вот еще – по отцу Артемий вовсе не Русский, а Пилипенко, однако фамилию свою, как катастрофически не совпадающую с мироощущением, он поменял в пятнадцать лет.

Неожиданно напряженный разговор с Худвинклом взволновал Русского и проник сквозь все шерстяные покрывала его делового иммунитета. Как скажет вам любой делец, участь бизнеса – либо быть купленным, либо с кем-нибудь слиться. Бывают и исключения: некоторые компании столетиями существуют в руках одной и той же семьи, никуда не деваясь, но все-таки и они в конце концов склоняют непокорные головы перед сластью неотразимого денежного предложения. Русский давно устал от хлеба и хотел, как ни хрестоматийно, зрелищ. Он собирался продать фабрику и магазины, а к вырученным деньгам добавить кредит и купить сеть кинотеатров, чтобы «пойти в регионы» (ибо даже в 2020 году там было еще куда идти). Где-то к четырем часам пополудни, окончательно отойдя от веселого времяпрепровождения в клубе, закончившегося лишь к середине воскресенья, и вспомнив, что договор с Food Planet уже вторую неделю лежит у юристов, он задался вопросом – а не насолит ли ему рыжая бестия?

Русский нажал кнопку интеркома.

– Да-да, Артемий Николаевич, – в голосе секретарши слышались, как обычно, радостные нотки. Специально для того, чтобы сотрудники всегда были на подъеме, у Русского в офисе лежали запасы субстанций, расширяющих восприятие действительности. Неофициально, конечно.

– Хочу перемолвиться парой слов с Дельфиной Монферран, – основательно проговорил Артемий. – Дунечка, организуй.

Русский откинулся в кресле и принялся грызть маленькую розовую баранку, как в «Цветике-семицветике». Прошло две минуты, и на экране напротив высветилось лицо председателя Food Planet, а щелчок оповестил Русского, что к разговору подключился параллельный переводчик. Поскольку Артемий не любил, когда движения губ иностранцев не совпадали со словами русского перевода, он распорядился установить компьютерный модуль, автоматически изменявший изображение так, что лицо на экране говорило как будто на родном языке. Модуль позволял еще и выбирать озвучку, и Русский, любитель кинематографической классики, для потехи выбрал Радиэра Муратова – известного Василия Алибабаевича из «Джентльменов удачи».

– Здравствуйте, Артемий, – вступила Дельфина. – У меня не очень много времени, но хорошо, что вы позвонили: я и сама собиралась связаться с вами.

Русский напрягся, и даже необыкновенный юмористический эффект, достигавшийся тем, что голос незабвенного персонажа говорил о себе в женском роде, не скрасил напряжения.

– Почему это? – спросил он не очень приветливо.

– Потому что, к сожалению, я вынуждена отклонить ваше предложение, – когда Дельфина говорила неприятные вещи, она становилась непогрешимой иллюстрацией одного из наиболее странных явлений делового мира – женщины-руководителя, уверенно проводящей свою линию. Как всегда в таких ситуациях, мозг Русского вначале отторг услышанное и вместо этого решил хаотически задуматься о чем-нибудь второстепенном. «Вот ведь, – подумал он, – ты всю жизнь сидишь тут, горбатишься, тащишься на поклон к этой девчонке. Она-то, небось, тебя раза в два младше, – это, кстати, было неправдой, просто от Дельфины Монферран до лабораторий L’Oréal Group было гораздо ближе, чем от Артемия Русского, – а все-таки вон где сидит. Авсе почему? А потому что нет России места на мировой арене… никому сильная Россия не нужна». За последней сентенцией, выкованной никак не позже семнадцатого века, успокоенный разум хлебопека надежно и спрятался. Помолчав, Русский довольно тупо повторил:

– Почему?

– В других обстоятельствах я бы ответила, что это составляет коммерческую тайну, – с тягостной ленцой заметила Дельфина, – но поскольку наша с вами договоренность имеет определенный вес, отвечу. Мой давний деловой партнер Брайан Фардарриг сделал более интересное предложение.

– Но ведь российский рынок перспективен! – вскричал Русский. – А Москва? Ты знаешь, какое тут общее потребление хлеба и его производных?! – Как и все люди, тяготеющие к пролетарским идеалам простоты и всеобщего панибратства, Русский имел душераздирающее обыкновение без приглашения переходить на «ты».

– Не спорю, – Дельфина подняла изящные руки примирительно, но в то же время как будто желая оказаться подальше от собеседника; человек, более искушенный в искусстве чтения языка жестов, давно бы понял, что дальнейший разговор не имеет смысла. – Полученное предложение распространяется на ту же географию. Простите, Артемий, надеюсь, вы с пониманием отнесетесь к этому решению – позиция председателя правления и президента компании обязывает меня гибко откликаться на вызовы рынка.

– Да иди ты под чертова коня! – тут Артемий, потеряв терпение, испустил ругательство, которым остался бы доволен сам отец русского фаллоцентризма Иван Барков. Дельфина подняла брови и отключилась, а Русский швырнул розовой баранкой в экран. Цветика-семицветика не получилось, а получилась, наоборот, тяжкая кручина.

Конечно, Русский, как любой нормальный предприниматель, знал своих главных конкурентов и был с ними в подколодно-ровных отношениях. В хлебном бизнесе этих конкурентов было немного – кроме него, из крупных игроков были только Пересветов и Ослябин, остальные же, как любил говорить сам Русский, так и не избавились от ларечного менталитета. «Что же, – спросил себя Русский, – они? Черта с два они ей продадутся! Что это еще за Брайан Фардарриг, чтоб его приподняло да грохнуло?» Он еще раз нажал кнопку внутренней связи, уронив короткое: «Закладывай», вышел из кабинета. Подставил могучие толстые плечи под шубу, поданную утлым ассистентом, и, сопровождаемый трехстворчатой охраной, спустился к машине.

В это время в переговорной на солидном десятом этаже башни «Багет» в Сити-Бутово Брайан Фардарриг и Дмитрий Дикий сидели напротив Карена Пересветова и осторожно пили кофе – вернее, Митя пил кофе, а Фардарриг чего-то ждал. Генрих Ослябин стоял у окна и задумчиво разглядывал улицу.

– Что же, предварительно озвученный вами диапазон, особенно, хм, в верхней части, нам интересен, – говорил Пересветов. – Вообще, мы не планировали пока выходить из бизнеса… («Вверх давит», – подумал Митя.) – …но мы с господином Ослябиным люди творческие, а всякая однообразная деятельность рано или поздно прискучивает.

Тем временем водитель-охранник Женис скромно сидел в углу, наблюдая за присутствующими. Внезапно Ослябин дернулся, а Женис неприятным смазанным движением сунул руку куда-то, где запасливые люди носят огнестрельное оружие.

– Карен, – проговорил Ослябин негромко, – сюда едет Русский.

– Да что ты?! – удивился Пересветов, встал и подошел к окну. – И правда, смотри-ка – как не узнать двуглавого орла на капоте, – он усмехнулся.

– Это ты его позвал? – поинтересовался Ослябин тем же безжизненным голосом. «Бентли» Русского тем временем неловко елозил на стоянке под окнами офиса, словно гигантская медведка. Мите показалось, что атмосфера в комнате упала на несколько градусов, а дьявольский Фардарриг, вместо того чтобы переживать вместе с Митей, достал очередной журнал с веселыми аборигенами на обложке и принялся его читать.

– Нет, – ответил Карен, – зачем он мне?..

Но не прошло и нескольких минут, как ответ на неприятный вопрос снялся сам собой. Дверь распахнулась, как от удара ноги, и в комнату влетел Русский. Митю, глядевшего на него во все глаза, он, конечно, не узнал, Фардарриг же был по-прежнему погружен в свой журнал (человека, чей интерес к прессе был бы настолько независим от внешних факторов, Митя не встречал ни до, ни после) и даже головы не поднял.

– Вы что творите-то, братья? – спросил Русский хрипло.

– Мы не братья, – отозвался Ослябин негромко. Пересветов только дернул плечом, как бы говоря: «А, да какая разница».

Русский продолжал:

– Вы что деете? Вы зачем человеку дорогу переходите среди белого дня?

– Артемий, успокойся, – предложил Карен. – Съешь еще этих мягких московских булок да выпей чаю.

При этом предложении Фардарриг закрыл журнал и поднял глаза на Карена.

– Знаете, – он медленно поводил головой туда-сюда, как бы пытаясь уловить запах чая, – а я бы не отказался от чашки чая, уже ведь почти пять. Булочка не принципиальна.

– Конечно, мистер Фардарриг, – кивнул Пересветов. – Женис, обеспечь.

– Ты?! – взревел Русский. Бобровый воротник взметнулся, морозная пыль полетела по сторонам, и взору безучастного наблюдателя, если бы такой имелся в комнате, открылось дуло пистолета, направленное лично Русским прямо на хитрого шотландца.

– Что же, – немного помолчав, спросил тот, – упоминать булочки запрещено? Как Макбета? Я нарушил неписаный кодекс хлебопеков?

И опять Митя не может понять, на каком языке говорит Фардарриг. Вроде бы все понимают его, но Митя отчетливо слышит: его патрон изъясняется по-английски.

– Ты меня кинул, чертов горец! – продолжал орать Русский, не убирая пистолета. Пересветов и Ослябин ощутимо насторожились, но, как ни странно, не из-за присутствия в нескольких метрах от них огнестрельного оружия.

– Это в чем же? – спросил Фардарриг не без интереса. Пока он говорил это, пуля, со снайперской точностью выпущенная невозмутимым Женисом, выбила пистолет из руки Русского, а сам он был вынужден отскочить на несколько шагов. Женис, подобрав выпавший вражеский пистолет, покинул переговорную, пробормотав что-то про чай. Возникла неловкая пауза. Русский, изъясняясь той частью языка, которой мы в соответствии с популярным заблуждением обязаны азиатам-завоевателям, подтянул стул и сел.

– Прости, Артемий, – неуверенно сказал Ослябин, – но, сам понимаешь… некрасиво тут размахивать стволом, мало ли что получится.

Фардарриг же не обратил на происшедшее ни малейшего внимания, как будто он, европеец, был совершенно привычен к перестрелкам на переговорах. Он все смотрел на Русского, как бы привинтив его к себе взглядом.

– Так в чем же я тебя обманул, Артемий? – повторно поинтересовался он.

– Ты сказал, что ты Реджинальд Худвинкл! – проорал вдвойне расстроенный Русский. Звучал он, впрочем, скорее обиженно, чем разгневанно.

– И что ж из того? И тебя не всегда звали, как сейчас. А больше никакой неправды я тебе не говорил.

– Ты меня подставил! Ты пришел к Дельфине, зная, что я с ней договорился, и специально убедил ее отказаться от моего предложения.

– Это не так, – не менее спокойно ответил Фардарриг. Вернулся Женис с подносом, нагруженным чаем, булочками и печеньем. Фардарриг, не торопясь, налил в чай молока, размешал сахар и аккуратно положил ложечку на блюдце. – Хм, – пробормотал он, – Taylors of Harrogate, неплохо. Вот этот молодой человек, – он показал овсяным печеньем на Митю, – запомните его лицо хорошенько. Он мой доверенный. Переговоры с Монферран велись в его присутствии; он подтвердит, что о тебе не было и слова.

– Конечно, – кивнул Русский, – так я тебе и поверил, это же твой человек.

– Можешь и не верить, конечно, – философски заметил Фардарриг, – дело твое. Просто в тебе, старик, говорит профессиональная ревность – трудно признать, что чужой бизнес привлекательнее твоего.

Тут Пересветов и Ослябин улыбнулись, каждый по-своему. Русский молчал. В словах Фардаррига ему слышалась правда. И действительно, зачем бы странный шотландец стал так его подставлять? Никакой выгоды. В то же время Артемий потрохами чувствовал: не все здесь так гладко, как излагает противник, сегодняшнее поведение Фардаррига слишком сильно не вяжется со вчерашним – Худвинкла. Его зачем-то использовали, понял фабрикант, но зачем и как?..

– Если я правильно понимаю, – внезапно вмешался Ослябин, обращаясь к Фардарригу, – вы недавно делали предложение нашему конкуренту?

– Совершенно верно, – кивнул Фардарриг, – не далее как позавчера я предлагал ему продать нам «Хлеб Руси», но он отказался.

– Я договорился о более привлекательной цене с Food Planet, – пробормотал Русский. Он чувствовал себя очень несчастным.

– Ну да, – пожал плечами шотландец, – а я передоговорился. Не моя же вина, что у меня лучше отношения с Дельфиной, чем у тебя.

Пересветов и Ослябин переглянулись.

– По-моему, Артемий, тебе лучше ехать, – неприятно улыбаясь, предложил Карен. Водитель Женис, послушный малейшим импульсам мысли хозяина, приподнялся со стула. Продолжение этого движения было всем ясно, а для Русского – еще и оскорбительно. Артемий посмотрел на присутствующих – им явно было хорошо вместе, а он был лишним. Он встал и хрустнул пальцами.

– Хорошо же, – пробормотал он, – это вам так не сойдет.

– Это что, угроза? – малокровно поинтересовался Генрих.

– Нет, прогноз, – скрежещущим шепотом сказал Русский. Он посмотрел на Митю. – И тебя, свидетель-итальянец, я запомню.

Он повернулся и вышел из переговорной, хлопнув дверью. Помещение наполнилось озоном молчания. Развеял его Фардарриг.

– Ну что же, – весело сказал он, – забудем об этом неприятном эпизоде. В дальнейших переговорах – оценке, осмотре активов и прочем – меня, а, значит, и Food Planet будет представлять Дмитрий Дикий. Надеюсь, вы с ним сработаетесь.

Карен пожал Мите руку. Митя обязательно состроил улыбку и перевел взгляд на Ослябина. Но тот опять стоял у окна, не делая никаких поползновений к единению в деловом экстазе, и провожал взглядом машину Русского. Во всем этом диссонансном ансамбле Мите почудилось что-то очень тревожное, а веселая звонкость Фардаррига только усугубила впечатление. By the pricking of my thumbs…[31] – пробормотал Митя и посмотрел на Фардаррига, а тот вернул ему взгляд и улыбку в таком сочетании, что у Мити голова пошла кругом: в них однозначно читалось, что ничего хорошего Митю не ждет. «Господи, – подумал он, – чьей же это помощью я заручился и, главное, зачем?..»

А потом Митя вспомнил картину в галерее Тейт, и ему стало совсем нехорошо.

## 18. Охота на Снарка

В течение нескольких дней после этой странной встречи никто не выходил на связь с Митей, и он, со спокойной душой отдаваясь своим занятиям журналистикой, кажется, весьма неплохо справлялся. В очередной раз поразившись, увидев, сколько денег у него на счету, Митя на радостях незамедлительно отправил любимую девушку с неожиданным ребенком к морю, на остров Крит, набраться сил перед долгой зимой.

Автор должен, наконец, рассказать, как Митя объяснил коллегам, почему вместо своего старого лица он ходил теперь в обличье Джорджоне. Положение главреда спасала недавняя статья о новом европейском феномене под названием I-quaking (именно его упомянул Страттари). Айквейкеры, первым из которых стали считать Майкла Джексона, использовали последние достижения пластической хирургии, чтобы измениться до неузнаваемости и таким образом, как они говорили, «проверить, насколько общественное положение устойчиво и независимо от внешнего восприятия». В мире было всего несколько клиник, которые позволяли таким экспериментаторам провести комплекс требуемых процедур, гарантируя при этом обратимость изменений. Стоило это бешеных денег, но делалось за какой-нибудь уик-энд.

Автор боится утомить себя, а пуще того, читателя рассказами о Митиной карьере в журнале. После известной трилогии Драйзера[32] описание чьих бы то ни было карьер должно быть запрещено законодательно – ну что тут нового скажешь? Человек, рожденный женщиной и взращенный среди людей, представит себе, как может коллектив отнестись к внезапному вознесению человека из своих недр чуть не к Господнему престолу, да еще и под новой, дорогостоящей и эффектной личиной. Митю тут же невзлюбили как выскочку и эксцентрика, сам же он, утверждая, что ему нет до этого дела, лез вон из кожи, чтобы изменить ситуацию. Однако Митя неожиданно быстро свыкся с новой ролью и исполнял ее успешно – с удовольствием и расслабленной улыбкой фотографировался на престижный прямоугольник в колонке главреда, безжалостно вымарывал «нелогизмы» менее успешных коллег и в целом enjoyed himself[48]. Единственное, что не давало ему покоя всякий раз, когда он оглядывал бывший стол Юрия Львовича (куда-то занесла того диссоциативная фуга?), – воспоминание о странной карточке с отливом, виденной в день, когда ему было объявлено о позорном увольнении.

Однако со временем и тайна зловещей визитки испарилась из Митиной души. Вот уже пару недель «Гнозис», имевший удивительную привычку пропадать из жизни своих сотрудников, не выходил с ним на связь, но это не удивляло Митю. Он не без основания полагал, что работа, осуществляемая им на журналистско-редакторской ниве, так или иначе способствовала продвижению дела загадочной фирмы, в чем бы оно ни заключалось. Митя стал с неожиданной скоростью зарастать ряской. Он, конечно, периодически перезванивался с представителями хлебопеков, чтобы обсудить вопросы оценки, аудирования и т. п… Но Фардарриг – тоже пропавший с его горизонта – так умело все организовал, что процесс двигался сам: активы аудировались, денежные потоки оценивались, хлеб пекся и о хлебе пеклись.

Однажды ночью – а было это где-то через две недели после памятной встречи-стрелки в Сити-Бутово – Митя, обычно спавший почти бесшумно, внезапно проснулся от звуков собственного раскатистого храпа. Неправильность в окружающем мире обнаружилась сразу же – оказалось, кот Рагнарёк, по-богатырски упершись Мите в грудь задними лапами, передними озабоченно заткнул хозяину ноздри. Митя прохрипел: «Э, ты что?!» и отпихнул кота. Тот мягкой колбаской скатился набок. Хватая воздух ртом, Митя подошел к окну и настежь распахнул его. Автор и рад бы написать, что в лицо Мите ударил порыв холодного ноябрьского ветра, но на дворе уже стояла не осень, и никаким ветром Митю никто не бил, хотя воздух был холоден. Удивительно было не это, а то, что луна, вовремя вышедшая из-за ночных облаков, позволила внезапно наблюдательному Мите увидеть на крыше здания напротив крошечный, но настырный блик. И Бог бы с ним, с бликом, если бы не логическое продолжение – миниатюрная красная точка лазерного прицела, уютно устроившаяся в области Митиного пупка. Пижама у Мити была теплая и довольно плотная, но пулю вряд ли остановила бы, поэтому без долгих раздумий – не успев даже испугаться – Дикий итальянец рухнул на пол и приготовился услышать хруст матраса, вспарываемого вражеской пулей. Но ничего не произошло.

– Что он, заснул, что ли?! – прошептал Митя. И тут-то страх – эта недреманная и жестокая функция от ожидания – набросился на него, как собака, и вцепился в разум. Молодой главред затрясся и ухватил зубами кулак. – Что происходит, черт побери?! – воскликнул он шепотом.

Конечно, никто не мог ответить ему на этот вопрос (даже Рагнарёк), и Мите, собравшему из самых далеких и пыльных углов себя остатки мужества, стало ясно: надо бежать. Никто не знает, чего ждать дальше.

Снаружи раздался шум лифта. Этот достойный фигурант многих человеческих фобий полз неспешно, словно специально позволяя Мите капитально испугаться. Тогда Митя, по-прежнему лежа на полу, резко ударил себя по обеим джорджоновским щекам. «Надпочечники выбрасывают адреналин, – сказал он себе медленно, – и ко мне ненадолго возвращается ясность мышления». Пользуясь ясностью, пока она не замутилась, Дикий, согнувшись в три погибели, чтоб не быть видным снаружи, обежал все комнаты, везде настежь раскрыл окна, чтобы запутать следы, пробежал в спальню и быстро облачился в теплое. Отлично понимая, что запланированное мероприятие практически самоубийственно и в трезвом-то рассудке, Митя все же совершенно не желал встречаться с людьми, которые уже скоро начали бы… да нет, собственно, уже начали вскрывать входную дверь. Ибабушкина цепочка вряд ли остановила бы их надолго.

Кое-как перекрестившись, Митя вылез на обледеневший карниз (с этой стороны дома он был достаточно широк) и, пройдя по нему на дрожащих ногах, миновал угол дома и выбил большое окно на чердак, располагавшееся чуть выше основного уровня этажа. Этот переход Митя будет помнить до конца своей жизни. Несколько раз нога его не то чтобы соскальзывала, но дергалась, и дотоле абстрактная высота одиннадцатого этажа приобретала для Мити такую же убийственную ясность, какую для пленника По имел маятник, с безмятежной определенностью стремившийся перерубить ему горло. Пальцы его судорожно скребли старую штукатурку, а преодоление водосточной трубы стало вызовом более страшным, чем для Цезаря Рубикон. Он дошел – иначе о чем бы мы писали книгу? – но, ввалившись в по-быстрому разбитое локтем чердачное окно, чуть не потерял сознание от страха post factum и свалился на пол, потому что трясущиеся ноги не держали его. Мите понадобилось не меньше минуты, чтобы в висках перестала стучать кровь.

Чердак, конечно, был закрыт, и Митя, выругавшись, попытался выломать дверь, когда до него донеслось какое-то хрюканье. Совсем рядом, уютно завернувшись в толстое тряпье, спал человек, чья принадлежность к санкюлотам не вызывала никаких сомнений. Митя растолкал его. Его труды были вознаграждены – мужчина, общавшийся при помощи хрипа, объяснил ему, что, конечно, ключ от чердака у него есть, и он специально закрывается изнутри, чтобы не шлялся кто попало, а вот теперь пришелец и окно разбил, и, значит, пускай сам тут спит в таком холоде… Митя наскоро объяснил человеку теоретическую сторону вопросов жизни и смерти и, открыв замок, стал спускаться вниз, потратив лишь несколько секунд, чтобы взглянуть через окно на часы на Белом доме. Узнав таким образом, что стояло начало четвертого, он спустился во двор, поминутно вздрагивая от шорохов и боясь, как Бюсси, услышать на лестнице шаги убийц[33]. Но не было ни шагов, ни убийц. Митя вышел во двор и по стене стал красться к улице.


И тут его увидели из черной машины, припаркованной во дворе.

– Э, э! – заорал водитель и вылез, изготавливаясь преследовать Митю (наверняка в нарушение инструкции, которая предписывала ему хладнокровно сообщить о перемещении объекта по рации). Нестрогое соблюдение правил спасло ему жизнь, ибо тут же из окна Митиной квартиры с душераздирающим воплем вылетел человек, как будто вышвырнутый кем-то необычайно сильным, и с неприятным хлюпающим грохотом обрушился на крышу машины. Настала очередь орать по другому поводу. Водитель бросился к коллеге, пытаясь понять, есть ли жизнь в разломанном теле, а Митя, пользуясь тем, что в доме стали зажигать свет, открывать окна, возмущаться и грозиться MEnTами, бросился бежать. На углу дома стоял кто-то, чей силуэт показался Мите смутно знакомым, но времени останавливаться и изучать ночных жителей у него не было. Он прошел переулками и, выйдя на Садовое кольцо, поймал частника – их в Москве оставалось в избытке, а на нем и поехал в штаб-квартиру «Гнозиса» в Крапивенском. Почему-то у него не было ни малейшего сомнения: там ему помогут в любое время дня и ночи.

– Ви если хатите курить, курите, пожалуйста, – вежливо сказал частник. – Я сам вообще-то два висщих образования имею, а в Москве недавно, но тут вэдь всэ дэньги, если хочешь что-то сделать в жизни, от Москвы никуда нэ дэться, я всэгда так говорю.

– Я в принципе не… – Митя, пристегиваясь, уже хотел сказать: «не курю», но потом вспомнил, что врет. Некоторое время назад он в своей новой должности научился представительски покуривать и быстро стал типичным social smoker[49]-ом – когда разговор заходил о волнующих его темах, он с предвкушением тянулся за сигаретой. По этому поводу он даже вычитал где-то максиму: “Creative people make the world’s worst social smokers because they are a society unto themselves”[50] и гордо повторял ее в уме, выкуривая сигарету в одиночестве. Вот и сейчас фразу-то он начал, а рука уже лежала на пачке с сигаретой. Мы вряд ли сыщем в себе достаточно здравоохранительного благоразумия, чтоб отказать Мите в посттравматической сигарете. Внезапно Митя спросил у водителя:

– Скажите… как вы думаете, а кот – большой кот – мог человека из окна выкинуть?

– Щто вы говорите, дорогой? – водитель повернул к Мите мягкое доброе лицо.

– Ну, – пробормотал Митя, – у меня есть кот. Только что ко мне влезли в квартиру, но я спасся через чердак, а один из тех, кто влез, вылетел из окна. Мог его кот выкинуть?

– Э… – водитель открыл рот и некоторое время ехал так, пока шоферские рефлексы владели телом. – Я… я, дорогой, не знаю про котов. Я по образованию юрист.

– Понятно, – вздохнул Митя. Сигарета таяла слишком быстро. Водитель молчал.

Одно из самых неприятных предвкушений, данных людям, – ехать куда-нибудь, не зная, что тебя там ожидает. Ихотя самые скверные мысли владеют человеком, едущим домой, чтобы сидеть у чьего-нибудь смертного одра, еще неприятнее тому, кто думает, будто плывет в мирную гавань, но не знает, что лишь несколько минут отделяют его от столкновения с безжалостным рифом.

В Крапивенском переулке, где Митя распрощался с шокированным возницей, нашего героя поджидал неприятный сюрприз. И дело не в том, что окна Пряничного домика были темны (узкий переулок, высвеченный лишь хладнокровной луной и продуваемый зимним ветром, – не самое уютное место для того, кто только что бежал снайперской пули), а в том, что дом выглядел так, словно последние сто лет в нем никто не жил. И уж совершенно точно это был совсем не тот дом, к которому привык Митя. Казалось, вся зловещая местность только и ждала его прибытия, чтобы начать макабрический спектакль. Движение воздуха вокруг Мити прекратилось. Вокруг воцарилась совершенная, удушающая тишина – и это могло что-то напомнить нашему молодому главреду, если бы кирпично-пряничный дом не принялся нарочито медленно осыпаться, оставляя по себе лишь призрачный силуэт привычных контуров. Вместо него прямо перед ошеломленным Митей на ровной мостовой так же неспешно проявилась титаническая черная башня, отливающая серо-голубой тьмой ночи и переломленная пополам. Башню эту кое-где украшали серые подпалины (как будто кто-то метал в нее взрывающиеся снаряды) и пустые окна, ощерившиеся черным. В довершение драматического эффекта чей-то мелодичный голос отчетливо произнес: «Из-за облаков наблюдают за мною враги, сжимающие стрелы в холодных пальцах». Не успел голос закончить, как произошло вот что. С обеих сторон – и с бульвара, и с Петровки – в переулок с односторонним движением въехали черные машины, всем своим видом как бы говорящие, что будущее, конечно, есть, но не у всех.

В стенах башни, как тогда в Лондоне, проступили фигуры величественных воинов Справедливого народа. Они были вооружены длинными луками, и глаза их, кроме никогда не устающего Раки, были закрыты от усталости времени. Появлению их сопутствовала далекая медленная барабанная дробь в чреве земли.

Раки появился не в башне, а прямо из воздуха, и древняя Москва молчала, встречая его, будто не уверенная в том, что полагается делать в таких случаях. Митя выдохнул, прислонился к стене детского сада напротив башни, достал из кармана сигареты и закурил (да, читатель, теперь руки его не просто тряслись, а ходили ходуном, и огонек сигареты выписывал в полумраке странные фигуры). Он был бы и рад подумать что-нибудь, но использовать сейчас голову для чего бы то ни было, кроме удерживания сигареты, был не способен, а трюк с хлопками по щекам уже бы не прошел. Прибывшие на черных машинах вылезли наружу и обнажили оружие.

Раки достиг Мити первым. Встав напротив, он поднял Митино лицо пальцами за подбородок и, как тогда в Лондоне, принялся изучать. В другой ситуации наш герой возмутился бы таким поведением, но тут что-то подсказало ему, что бить царя эфестов в челюсть было неосмотрительно. Венценосное существо тем временем оглядывало Митю с сочувствием – Раки не стал поднимать тиару, а как будто чего-то ждал. Прошла минута.

– Что же, все ясно, – проговорил он. – Здесь ему действительно больше нечего делать. Но он мог хотя бы вернуть тебе лицо…

Раки усмехнулся, и в этот момент один из тех неприятных людей, что прибыли на черных авто, несколько раз выстрелил в него из окна машины. Раки поморщился.

– Закрой глаза, материал, – посоветовал он Мите и повернулся к атакующим. Митя, которому не понравилось такое название, тем не менее послушался и не увидел, что было дальше. Но автор, конечно, знает и поэтому расскажет.

Эфесты были раздражены тем, что люди атаковали их царя. Они знали, что Раки-наполовину-умерший был способен постоять за себя, но это не отменяло нанесенного оскорбления. Именно поэтому один солдат тысячелетней гвардии снял со спины длинный лук и, спрыгнув с пятого этажа, в полете выстрелил в машину, и тут же, приземлившись и мгновенно обернувшись, – в другую. Стрелы его были сотканы из душ противников, погибших столетиями раньше, птицами, исполненными ледяного гнева. Эти птицы атаковали машины, охватили их крыльями, разрезали перьями с такой силой и страстью, что даже бедный металл вскричал. Люди стали пятиться, а потом побежали – им было уже не до Мити, но Раки не закончил: он поднял тиару и раскрыл иссушающее око. Эфесты отступили и закрыли лица щитами.

Тот же странный голос, что ранее объявил о прибытии эфестов, сообщил бессвязно, как будто бредя: «До прихода Делламорте, Магистра всадников, Эгнан был великим царством. Даже царь Нунлиграна хотел породниться с Руни, принцем эфестов. Принц Руни, сын Раки Первого, был великим лекарем и военачальником, да только человек, прибывший к гиптам вместо него, был самозванцем. Тот же человек, обманувший вождя гиптов Дэньярри, стал причиной полусмерти Раки Второго. Вот почему эфестский царь так зол. Прежде никто не мог победить эфестов».

Странные образы стали вливаться в мозг Мити. Они рассаживались там поудобнее, выбрасывали с полок дорогие сердцу книги, били милые маленькие сувениры и разжигали костры прямо на полу. «Даже Камарг, средоточие дьявольской волшбы, не пытался подчинить Эгнан, – продолжал голос с истерическими нотками. – Эгнан взял от них силу ведовства, могущество древних знаний и вышел победителем. После того как самозванец похитил Абху, мать золота, вся Корона гиптов склонилась перед Эгнаном; Тирд пал.

О унижение обмана! Ведь мы разрушили Санганд, цитадель камаргитов в Южном море, еще до того, как явился Делламорте, – голос уже почти плакал, – никто не мог противостоять могуществу Разочарованного народа! Унижение, которого мы не простим, не забудем, мы будем искать его до тех пор, пока хексенмайстер не будет сокрыт от мира серой толщей пепла забвения, пусть для этого даже закончится весь Справедливый народ.

Но и так нам не возродить Эгнан, хрустальную столицу полых холмов, не вернуться на берега предвечной Мирны. Мы плачем».

В могущество эфестов легко было поверить. Раки, похоже, разозлился не на шутку. Когда он открыл свой глаз, несчастный переулок и улицы вокруг залил красный ядерный свет. Даже сквозь закрытые веки Митя увидел, как из-под ног Раки протягиваются пламенеющие тропы, как в огненном ветре со скелетов нападающих сдувает одежду, плоть, волосы и жилы. Люди даже не успевали кричать. А если бы и успели, криков их никто бы не услышал из-за ужасающего и при этом удивительно мелодичного воя, ураганом исходившего от повелителя воинов. Как обычно, все кончилось очень быстро. Рев стих, прошел жар. Митя открыл глаза и увидел, что у ног Раки лежит человек, которого, видимо, намеренно оставили в живых (им оказался тот самый везунчик-водитель). Тиара вновь закрывала ужасающее око царя.

– Расскажешь своим, что видел, – с омерзением проговорил военачальник. Водитель, несмотря на полуобморочное состояние, правильно оценил это как приглашение к тому, чтобы скорее бежать, и моментально скрылся из виду. Раки бросил еще один взгляд на Митю, как бы определяя, мог ли тот быть ему полезен, и – решив, видимо, что нет, – махнул рукой, отдавая команду войску. Разочарованный народ ушел, оставив лишь остовы машин, искореженные будто в большем количестве измерений, чем возможно, – аж саднило глаза – и куски людей. Однако Раки медлил. Он вновь повернулся к Мите и чуть склонил голову набок.

– Скажи мне, – спросил он с горечью столь черной, что у Мити обрушилось все, что еще сохраняло подобие равновесия, – почему твой хозяин не уничтожил мой народ? – Вэтот раз в голосе Раки слышалось больше человеческих интонаций, и если бы Митя знал историю другого мира так же хорошо, как со временем узнает ее читатель, он узнал бы сейчас в царе эфестов его далекого предка, Орранта-завоевателя. – Он разрушил все главные города материка, кроме Рэтлскара: блестящий Тирд, злокозненный Камарг, сытый Маритим, прекрасную Ламарру, затем снова Тирд… И потом Эгнан. Священный город эфестов, в котором трепетала душа моих людей. Зачем? Зачем он, уничтожив людей и гиптов, позволил продолжаться Разочарованному народу, если единственным смыслом нашего существования стала месть, и я не остановлюсь до тех пор, пока не найду его?..

Митя молчал, так как не знал, что сказать на это, а если б и знал, не сказал бы, потому что был очень испуган. Раки опустил голову, затем плавным движением забрал Митину сигарету и пару раз затянулся.

– Интересно, – проговорил он оценивающе, а затем пропал.

Митя выкурил еще одну сигарету, ожидая дальнейшего развития событий. Но никого не было. Бывшее здание «Гнозиса» стояло пустым – оно вновь возникло там, где и было, а черная башня, ужасное здание, наводящее на мысли о конце всего сущего, наоборот, пропала. Поняв, что здесь ему нечего делать, Митя бросился бежать, радуясь, что хотя бы временно оторвался от преследования. В голове его билась только одна мысль: «Кто же такой этот Заказчик, черт побери, кто, кто?!»

Выбегая из переулка, Митя заметил на углу силуэт, который еще недавно увидел во дворе своего дома. Только в этот раз он узнал его – это был живой и невредимый Вахтанг Мегания.

* * *

Ситуацию немного облегчало отсутствие женщин и детей. Мите не помешала бы сейчас остроумная Аленина поддержка, но он понимал, что впутывать сюда любимых было бы просто подло. Именно поэтому, зайдя в ближайшее круглосуточное Интернет-кафе на Трубной, он ограничился коротким письмом, отосланным со специально для подобных случаев созданного почтового ящика: «Kak dela, malyshi? U menya vse horosho, tol’ko kakie-to muzhiki za mnoi gonyayutsya – to li pogovorit’ hotyat, to li esche chego.:) Budu na svyazi, no esli vdrug propadu nenadolgo, ne volnujtes’ – novye dela naklyunulis’! Ponyryaite tam za menya. M.». Как видим, бытового мужества в Мите оказалось недостаточно, чтобы умолчать о происшедшем, хотя в живописные подробности он не вдался. Ну что, в самом деле, может сделать там Алена или тем более Пётл? Впрочем, Митя пал жертвой обычного эффекта: когда очень хочется поделиться, но ты героически решаешь ничего не говорить, невысказанное все равно лезет из каждого слова, наполняя каждый пробел подтекстами и подавленными эмоциями.

«Ну в самом деле – что это такое?» – подумала Алена, увидев письмо поздней греческой ночью (ей в отличие от Петла не спалось). Имейл был отослан около пяти часов утра московского – а они отродясь не просыпались в такое время, с «аварийного» ящика, за Митей гоняются загадочные мужики, лицо, получается, ему старое не вернут… Что же, при нем ни телефона, ни омнитека? Что и говорить, новости не способствовали расслаблению на пляже с мохито в руке. Подперев красивую голову рукой, Алена закручинилась на балконе номера, глядя в темные воды, будто ожидая, что черное ночное море подскажет ей, что делать… и оно подсказало.

А Мите тем временем приходилось несладко. Как помнит читатель, из дома он ушел одетым на скорую руку, из предметов первой необходимости взяв с собою лишь деньги. Конечно, имевшихся у него средств было достаточно, чтобы провести в гостинице хоть месяц, но все-таки начинать жизнь с нуля он не планировал. Вопросы житейского благоустройства были сейчас вторичны: для начала надо было понять, кто послал к нему убийц и зачем. «Рассуждая логически, – думал Митя, лежа на кровати в одноместном номере неплохой подмосковной гостиницы, предоставлявшей санаторные услуги, – вряд ли Пересветов или Ослябин стали бы этим заниматься, он был для них человек понятный и в рамках заключаемой сделки нужный. А вот для Русского, пожалуй, Митя представлял нездоровый интерес. Во-первых, господин Дикий был свидетелем его унижения; а во-вторых, союзником, чуть ли не правой рукой ненавистного Худвинкла-Фардаррига. Откуда было Артемию знать, что Митя видел шотландца всего два раза в жизни и не имел ни малейшего понятия, где тот находился сейчас?..» На душе у Мити было тяжело – пока он находился в пылу погони, ему было некогда задумываться о будущем, но теперь это будущее виделось ему в самых пасмурных красках.

С такими гнетущими мыслями наш герой и заснул. В два часа пополудни его разбудил телефонный звонок. На другом конце провода был Морфирий, помощник Генриха Ослябина.

– Митя, – неприятным жестяным голосом сказал он, – мы вас уж было потеряли. Слава богу, у нас есть способы найти человека без помощи телефона и омнитека…

– Да что вы? – обрадовался Митя. – А я-то уж думал, что никому не нужен. Знаете, а меня минувшей ночью, кажется, пытались убить.

– Не может быть! – воскликнул помощник с запоминающимся именем. – Так вы никуда не уезжайте, мы сейчас пришлем охрану.

Услышав это, Митя повесил трубку, опустил ноги на пол и, как мужчина, мучимый «пропавшим желанием» из золотого фонда социальной рекламы, тяжко задумался. Околополуденный сон не принес облегчения, напротив – стоило немного подумать, и свежая Митина радость от разговора с Морфирием тут же испарилась. Помяв в руках более или менее выспавшуюся голову, Митя задался несколькими вопросами. Как они его выследили? Часть пути до гостиницы он проделал на пригородном поезде, а часть – на такси; предположить, что все подмосковные отели отчитываются Пересветову и Ослябину о постояльцах, решительно невозможно. И зачем бы Русский стал этим заниматься? Из мести Фардарригу? Чем дольше Митя думал о странном сложении обстоятельств, тем больше понимал, кто затеял какую игру. Значит, времени оставалось в обрез.

Митя тщательно принял душ, затем спустился к стойке регистрации, рассчитался, вышел, обошел гостиницу сзади и вернулся в один из процедурных кабинетов. Здесь он совершенно неожиданно попросил сделать себе полное промывание кишечника, сославшись на то, что уже несколько недель мучается проблемами с пищеварением. На неприятную процедуру ушел где-то час, и чем больше проходило времени, тем напряженнее делался наш герой. Однако по истечении часа за ним не пришли люди с автоматами, а результат очищения Митю, похоже, удовлетворил. Он расплатился и, покачиваясь (после такой процедуры желательно пару часов сохранять полный покой, но… как часто мы выполняем предписания врачей?), вновь вышел через черный ход, а оттуда поспешил скрыться проселочными тропами. Когда Митя отошел от гостиницы на приличное расстояние, группа, приехавшая, чтобы обеспечить его безопасность, узнала от портье, что господин Дикий покинул отель уже полтора часа назад. Мрачные визитеры вышли, сели в авто и сообщили «на базу», что прочешут местность, чтобы отыскать объект, так как он не мог далеко уйти. «База», хрустнув, предложила группе не делать из себя идиотов: объект должен был по-прежнему находиться в гостинице – видимо, спрятался, не зная, что на нем маячок. Начальник группы удовлетворенно усмехнулся и заверил «базу», что все будет в порядке.

На поиск Мити в гостинице и процедурных кабинетах ушло еще около часа. Наконец, разозленный старший опять вышел на связь и сообщил «базе», что даже с поправкой на погрешность пеленга вывод возможен один – жучок уже некоторое время находится вне Мити, а где – неясно. Выдав несколько фраз, которым самое место было бы в первом томе словаря Плуцера-Сарно, «база» отключилась. Тупо прочесывать местность было уже поздно – придется организовывать целенаправленные поиски. Редактор с чужим лицом пока оставался на свободе. Но Митя не очень обольщался – он готовился к полноценной облаве. Он вернулся в город, специально заложив гигантский крюк, чтобы снять наличные в банкомате, не связанном с обычными его передвижениями по городу. Перед тем как уехать из Москвы («В Москву не вернусь!» в сочетании с его именем наводило Митю на печальные ассоциации с бунинским «Чистым понедельником»), он отстучал в очередном Интернет-кафе два письма. Одно – Алене:

«Milaya, vynuzhden skryvat’sya – obstoyatel’stva priobreli strannyj i ugrozhayuschij harakter. Ne poruchus’, chto u vas s Petei ne budet problem, kogda vernetes’. Tak chto postaraisya zaderzhat’sya, esli smozhesh’. Sdelayu vse ot menya zavisyaschee, chtob razobrat’sya do vashego priezda. Tseluyu, tvоj M.».

(О том, что странный и угрожающий характер обстоятельства приобрели уже довольно давно, он писать не стал.) И еще одно – Роберту Саркисовичу Оганесову – ответсеку журнала «Солдаты гламура»:

«Дорогой Роберт Саркисович! Потрясение устоев моего Я не проходит даром – я в буквальном смысле теряю лицо. Прошу Вас, пожалуйста, установите в мое отсутствие диктатуру страха, как Вы один умеете, – только так я буду спокоен за результат. С меня, как обычно, и проч. – Митя».

Завершив свои небольшие приготовления, Митя сел на поезд и, укрывшись фирменным пледом, отправился в Рязань. Путешествие его ничем особенным не ознаменовалось – он почитал, что пишут конкуренты, разгадал кроссворд (кроме одного слова – «алхимическая печь», шесть букв, первая и третья «а»), элегически понаблюдал двуцветный зимний пейзаж средней полосы, не затронутой урбанизацией, ненадолго смежил веки, а там и прибыл в город на Оке. Где, влекомый понятной паранойей, не стал останавливаться и здесь, рванув на север… в Тамбов. Вольный дух странствия, единожды вселившись в Митю, не позволил ему притормозить и в Тамбове – ведь он, читатель, не знал, насколько длинны руки хлебопеков. Поэтому в Тамбове Митя вписался в гостиницу, оплатил ночь, а следом за тем на такси вернулся в Рязанскую область – в Ряжск, где без особых неудобств вселился в по-пейзански милую, лишенную претензий гостиницу «Алёшкин». Наличных средств ему хватило бы не меньше чем на месяц жизни, но утомленный Митя не заглядывал так далеко. Выпив в баре чего-то расслабляющего, Митя с извиняющейся улыбкой прогнал упорно набивавшуюся ему в подруги девушку и, ввалившись в номер, лег спать, надежно придавленный стрессом минувшего дня.

Ночью он вставал лишь единожды – чтобы, подойдя к зеркалу, испытать шок, увидев в отражении свое старое лицо.

## 19. Предательство Алены

Алена поняла, что надо идти к владельцу «Гнозиса». Митя достаточно живо описал его в свое время, так что Алена сложила два и два, прибавила к манере держаться и фронтальному виду Заказчика его выразительную спину, аленивый насмешливый голос, прозвучавший в наушнике памятным ужасным вечером, добавил этому представлению трехмерности. Алена поняла: в судьбе их участвует один и тот же человек – и в руках его не только карьера, но и жизнь ее любимого.

Что ж, она знала, где располагается корпорация. Надо было спешить. Алена решительно прервала пребывание в критском раю и на первом же самолете покинула родину царя Миноса; отвезла Петла родителям – те, порой следившие за жизнью дочери, как за удивительным телесериалом, безмолвно приняли ребенка, и, выдохнув, принялась изучать гардероб. По счастью, у родителей всегда хранилась часть ее вещей – Алена иногда приезжала с ночевкой.

Вот тут как раз спешить было нельзя. Закрывшись в комнате, Алена подвергла себя тщательной инспекции и довела до совершенства все, что отстояло от него хоть на миллиметр. Конечно, она все равно осталась недовольна, но решила: «Ну и пусть – эти недостатки ни одному мужчине не найти. У меня красивые ноги, гладкая здоровая кожа со средиземноморским загаром, густые свежеподкрашенные волосы, большие глаза, длинные ресницы, прямой нос, пухлые губы и красивая шея. Я слишком длинная, но высокие мужчины не против, а Заказчик высокий. Но вот красимся не-силь-но, так что оставь уже глаза в покое, заодно и рот закроется. Это не «Jizнь», не в клетке будешь извиваться под кислотным светом. Главное – не дергаться, ничего ведь страшного не происходит. Не ты первая, не ты последняя. Есть ведь жертвы, которые женщины приносят ради своих мужчин? Вот и давай.

Еще раз, краситься естественно! Ты студентка, а не расчетливая б… Губы не трогать, пускай будут какие есть, бледные от горя и волнения. М-м-м. Акцент все же на глазах. Да и не нужно никого пачкать помадой. Ты невинная, верная, кладешь себя и честь на алтарь любви. Поэтому без помады, решено (ох, утопленнические губы), и… хм… все-таки юбка. Не короткая. С поясом на талии, расклешенная, чуть ниже колена, не фламенко танцевать идем. Никто не знает, как это все будет, но мало ли? Доступ к студентке Ордынцевой должен быть. Воротничок мужской, острый, сама блузка кипенно-белая, на пуговках, первые две расстегнуты, на шее голубой шелковый платок – без вызова, но шелк на шее – это… чувственно. Платочек, кроме того, и глаза в синих линзах оттенит. Бархатный пиджачок тоже синий, сапфировый, он вот и линию плеча подчеркивает, и узкую талию. Сбоку как будто немножко топорщится. Или нет? Нет, молодец пиджачок, ничего лишнего не показывает, если его не расстегивать. Серая юбка без претензии, но под нею длинные ноги в чулках телесного цвета – не в колготках же. Высокие строгие сапоги, ах хороши. Сумочка маленькая, но не до смешного. Платочек в рукаве. Волосы подобраны. Студентка так студентка, тем красивее будет падение, ха-ха!.. Парфюм. Тут не будем слишком заигрываться с невинностью, никакого ландыша или ванили, а то видали таких – пирожок домашний, только из печи и сразу… только его и видели. Нет, что-нибудь… тонкое. Пускай Mandragore от Annick Goutal. Бергамот, черный перец и мята. Старые проверенные ноты. Дальше, дальше! Никакого омни: играем в ретро, демонстрируем доверие, запястья будут хрупкие и беспомощные, какие есть. Часы? Нет. Нет на тебе ни диктофона, ни кнопки экстренного спасения, и время остановилось…

Хорошо. Да, пожалуй, хорошо. Fais ce que dois, advienne que pourra»[51].

Алена взяла такси и поехала в Крапивенский, усевшись сзади, чтоб не общаться с водителем. По вызову приехал бритый детина как раз подходящего типа, чтобы Аленино приключение стало законченным эталоном стоицизма. Он принялся было пялиться на девушку в зеркало заднего вида, но вынужденно отвлекся: только блондинистая красотка устроила бесконечные ноги, как радио «Шансон», жалко пискнув, переключилось на музыку, с какой Анатолий (так, если верить табличке с анимированной голограммой, звали водителя) никогда в жизни не встречался. Музыку исполнял оркестр, это он понял, но Толик оркестры не слушал, слишком там много всего играло сразу. Поэтому он полпути тыкал в кнопки приемника, однако переключить не смог. Алена же, с отличием закончившая некогда музыкальную школу, узнала интермеццо из Cavalleria rusticana[52] Масканьи и с удивлением обнаружила, что пока играла музыка, половина ее внутренних узлов как будто развязалась. Она закрыла глаза, и детина-таксист перестал ей мешать что наглым взглядом в зеркале, что сосисочными пальцами, безуспешно боровшимися с Масканьи; напротив, ей почему-то стало его жаль, а сама она наполнилась теплым хулиганским воздухом и приободрилась. Затем интермеццо сменила тревожная La forza del destino[53], и Алена немедля, как по указке дирижера, задумалась о силе судьбы. Водитель же, этой силой окончательно сломленный, перестал тупо сверлить взглядом неприступную пассажирку и ломать радио, и мрачно сжал руль. Тут они и прибыли. Алена молча расплатилась, накинув Толику за музыку, и вышла.

Мы помним, что Пряничный домик в Крапивенском предстал перед Митей страшной переломленной башней, в которой инфернальные пришельцы не нашли того, кого искали. Ничего подобного не увидела днем Алена – лишь дом, известный ей, как всякому москвичу, родившемуся, учившемуся или гулявшему в центре: компания «Гнозис» расположилась в бывшем Патриаршьем подворье. В вихре сухих колких снежинок, бивших Алену в лоб и щеки, подворье выглядело странно одиноко и заброшенно. Зимний день стремительно падал в бесконечный вечер, но не светились окна, не выходили покурить бравые охранники (впрочем, Митя, кажется, говорил, что охраны здесь не держали), и только один автомобиль стоял в длинном и пустом Крапивенском – лиловый несолидный плимут Prawler. «На одного», – почему-то подумала Алена, хотя таких машин не бывает.

Ну… надо входить. Она вошла. Никакие указатели не горели в пустом здании. Только бесшумно пропустили Алену двери на фотоэлементе. Они шла пустым коридором, и, следуя за ней, передавал в потолке эстафету свет одиноких матовых лампочек, не указывая, куда идти, а лишь сопровождая. Компании «Гнозис» в Москве больше не существовало, это было ясно. Может быть, она опоздала?

Алена пару раз изогнулась вместе с коридором и оказалась перед этрусской аркой. Она немедленно узнала ее по Митиному описанию и застыла перед закрытыми дольками дверей, пораженная, как археолог, вдруг встретившийся в Риме не с развалинами Форума, а с сенаторами, дискутирующими под сенью свежевоздвигнутых колоннад. Арка была настоящая, и запиравшие ее створки – тоже… в Москве. Алена снова сжалась: видно, Заказчик – человек серьезный.

Будем пробовать?.. Ох.

Она дотронулась до двери, и та послушно открылась внутрь. Здесь явно не задумывались о безопасности на случай пожара. С другой стороны, как она немедленно увидела, в кабинете было очень просторно, а в коридоре, к нему ведшем, мегалитическим этрусским дверям было не развернуться. По мере того как Алена оглядывала помещение, спокойствие убывало из нее стремительной лавиной, а ум панически кидался на мелочи, боясь не увидеть хозяина кабинета и боясь его увидеть.

Но ничего страшного не ожидало ее в кабинете, кроме многометровых потолков. За просторным столом изучал какую-то бумагу человек, спокойно выполнявший работу, а не ожидавший, словно Дракула в тайном убежище, прибытия желанной добычи, отозвавшейся на его магнетический вампирский зов[34]. Более того, он не стал разыгрывать непонимание и – как человек занятой – поднял взгляд на Алену, опустил документ и сказал, буквально на секунду замешкавшись:

– Госпожа Ордынцева, если не ошибаюсь? Добрый вечер.

Поколебавшись, он все-таки поднялся. Алена тоже подобралась и распрямилась.

– Здравствуйте, – автоматически ответила она. – А я не знаю, как вас зовут.

Заказчик медленно вышел из-за стола. «Ему ничего не…» – успела подумать Алена, но он указал ей на кресло возле низкого журнального столика с толстой стеклянной столешницей, покоившейся на сплетенных фигурах из темного дерева.

– Просто «вы» – вполне достаточно. Русские любят имена и используют их в разговоре значительно чаще, чем… нерусские.

Для своего непонятного возраста он двигался очень легко, как будто не ходил, а скользил как… тень? Аленино сознание упорно занималось мелкими сравнениями, чтобы не испугаться огромности того, что готовилось произойти: и вот, пока она пыталась подобрать эпитет к тому, как он движется, он уже стоял возле столика, дожидаясь, чтобы она села. Она послушно уселась, с досадой отметив, как шагает, а не скользит по мягкому серебристому ковру бывшая фигуристка Алена Ордынцева. А вот хозяин кабинета садиться не стал. Проследив, чтоб Алена устроилась, он вернулся к столу, но и там не сел, а встал рядом, положив руку на кожаный бювар.

– Я весь слух, госпожа Ордынцева, – сказал он с вопросительной интонацией, не по-русски угнездившейся в утверждении.

– Алена, – сказала Алена. – Пожалуйста… я не привыкла, чтобы меня называли «госпожой Ордынцевой» где-нибудь, кроме деканата. Да и то…

– Как угодно, – отозвался Заказчик учтиво. – Но должен заметить, что эта форма древнего имени Елена кажется мне надуманной и фамильярной. Я к вашим услугам.

Алена выдохнула и решила перейти в наступление. Получилось топорно:

– Вы не предложите мне чаю?

Заказчик чуть улыбнулся:

– К сожалению, нет. Вы, наверное, заметили, что дом пуст. Чай готовить некому, а предлагать вам сейчас крепкие напитки было бы неуместно.

– Я могу что-нибудь выпить, – тянула время Алена. Раз он не сказал, что спешит, можно и потянуть. – Что-нибудь по вашему выбору.

Хозяин кабинета, еле слышно вздохнув, отошел к стене, открыл что-то вроде стенного сейфа, хоть и из дерева, достал странную бутылку непрозрачного стекла, на вид столетней давности, без этикетки, налил треть пузатого бокала и отдал его Алене.

– Прошу вас. Думаю, это вполне подойдет. Только, пожалуйста, не спешите.

Алена поболтала напиток в бокале, вдохнула аромат и попробовала. Да, это было то, что нужно. Что-то согревающее, но не обжигающее, терпкое, но не сладкое и распустившее в Алениных внутренностях еще пару узлов. Заказчик снова отошел от Алены и остановился возле окна; он не торопил ее, но и не помогал. Поэтому пришелица сделала еще глоток и сказала:

– Вы, наверное, догадываетесь, раз узнали меня, что я пришла поговорить о Мите. О Дмитрии Диком, который работает у вас… Работал.

– Да, – не стал отрицать Заказчик, – естественно предположить, что вы пришли поэтому. Но вы как будто используете прошедшее время? Надо заметить, господина Дикого никто не увольнял. Правда… – Заказчик взглянул на пустой Крапивенский переулок из окна, – не вполне очевидно, как сохранить Дмитрия Алексеевича в штате с учетом того, что фирма «Гнозис» распущена. Впрочем, если таково будет ваше… вернее, не ваше, а господина Дикого желание, можно подумать о его трудоустройстве в Англии, где находится наш центральный офис.

– Простите, – сказала Алена, совершенно растерявшись от этого спокойного рассуждения, – простите… но вы не могли бы сесть? Хотя бы за свой стол? А то я глупо себя чувствую: мне все время кажется, что я мешаю, и вы сейчас меня выгоните.

– Не выгоню, – заверил Заказчик. – Вы уйдете только тогда, когда захотите сами; ручаюсь, что даже не стану это желание провоцировать. Поэтому не обращайте внимания на положения тел в пространстве: они ровным счетом ничего не значат.

Алена прикусила губу. В последней фразе ей почудился нехороший провидческий намек. Кроме того, ее нервировала странная манера Заказчика избегать в речи местоимения «я».

– Мистер… мистер… Заказчик. Я ехала сюда, в ваш офис… к вам, слушала «Силу судьбы» и думала, что сейчас все в жизни Мити и в моей жизни гораздо сложнее, чем то, что вы называете «трудоустройством». Митя выполнял для вас сложные и интересные задания, и… и это здорово, наверное, для него, но… в итоге я даже не знаю, где он находится. Я даже не знаю, понимаете, жив ли он! – Алена подняла взгляд от бокала и посмотрела в глаза Заказчика. Глаза эти были пустые и холодные, как будто он принимал у нее устный экзамен. Алена замешкалась и потеряла нить, и вдруг некстати испугалась: а что ж он себе-то не налил из заветной бутылки? Не отравит ли?

– Жив, – без паузы сказал Заказчик. – Вы зря беспокоитесь за своего… м-мм… нареченного.

Алене неожиданно стало смешно. «Нареченного»! Откуда он взял это слово? Он ведь иностранец!

– Извините, – оборвала себя Алена, – извините, я нервничаю… это, наверное, заметно. Но откуда вы так хорошо знаете русский – как будто учили его лет сто назад?

Заказчик едва заметно поморщился, словно говорить о себе ему было физически неприятно.

– Русский язык мне довелось изучать чуть больше ста лет назад, Алена, когда в нем еще не было слов boyfriend и girlfriend, а дамы и господа обращались друг к другу «любимый» и «любимая», состоя в освященном церковью браке, но даже и тогда не злоупотребляли этими словами.

Заказчик по-прежнему стоял у окна, не двигаясь, но на Алену снизошло вдохновение. Не просить спасти Митю – пока. Просто поговорить. Пусть отойдет от окна.

– Вы смеетесь надо мной. Вы хотите сказать, что работали с Россией еще до перестройки? Но вы же тогда, наверное, были совсем молодым человеком? И… тогда все равно не употребляли слов вроде «суженый».

Заказчик помолчал, но так, что Алена почему-то почувствовала себя очень глупой. Впрочем, он как будто развеселился.

– Алена, – разомкнул он наконец губы, – скажите, как на духу: вы читали «Марьон Делорм» Виктора Гюго[35]?

– Н-нет, – запнулась в общем начитанная Алена, не понявшая, к чему идет дело.

– Что ж, может быть, вам доводилось слушать «Тоску»? Знаете, там еще есть известная ария E lucevan le stele[54] и знаменитая пыточная сцена со стонами.

Алена, конечно, слышала «Тоску» и даже могла бы напеть арию Каварадосси. Теперь она поняла, что имел в виду Заказчик, спрашивая про Марьон Делорм. Все оказалось очень трудно. В разговоре обосновалась очередная пауза, которую Алена провела, погрузившись в бокал, аЗаказчик – ненапряженно молча. Вообще, он и молчал, и говорил в собственном ритме, совершенно не сообразуясь с течением диалога, и Алене приходилось подстраиваться. Собравшись с силами, она все-таки вернулась к царапнувшему ее моменту, кое-как уйдя от скользкой темы героинь, по уважительным причинам предлагавших себя тиранам.

– Вы обмолвились, что я, мол, решу насчет работы в Англии, а потом поправились и сказали про Митю. Почему? Я ничего не решаю за Митю, мы даже не женаты…

– Тем хуже, – заметил Заказчик и, рассеянно открыв бювар, уперся взглядом в какие-то документы. – Знаете, в стабильных парах (в отличие от нестабильных, кстати) вообще обычно доминируют женщины – как существа более рассудительные и склонные к хозяйственному взгляду на вещи. Конечно, жизнь порой требует стратегических прорывов, для которых нужны мужчины, ведь они в большей степени предрасположены к аналитическому мышлению. Но подобные решения приходится принимать столь редко, что у большинства мужчин способности к ним атрофируются. Итут вступают в права женщины. Куда и когда пойти, какую купить мебель, в каком банке взять кредит, к кому сходить на собеседование, какого гипнотизера пригласить для решения несложной карьерной задачи, где поселиться и, наконец, главное: побелить потолок или не побелить. Мужчине во всем этом делать нечего, его забота – сидеть в офисе в мирное время или в бронетранспортере в военное и методически выполнять свою работу. А вообще, – неожиданно с легкой досадой заключил он, – все это тщета.

Заказчик замолчал и как будто вообще забыл об Аленином существовании, с головою уйдя в бумаги. Алена же впала в транс, заслушавшись, и почему-то подумала: «Смотри, сколько времени на меня тратит, а мог ведь давно уже сказать: не нужна ты мне со своим синим шелковым платочком. Намекнул ведь уже по-хорошему, что Марьон Делорм, Тоска и прочие найветки, думавшие, будто заказчики покупаются плотью, плохо кончали. Да ты посмотри на него, сединой не обманывайся. Он таких, небось, собирает, как баранки, связками и на гвоздик вешает… Уйти, пока не поздно? Мите не поможешь, не роняй себя еще ниже… госпожа Ордынцева». И еще обиженно подумала: «Курица».

– Вы это объясняете своим клиентам, да? – пробормотала Алена, опуская глаза. – Про бронетранспортеры и женщин-синтезаторов? И они, вооруженные подобного рода истинами, побеждают конкурентов и остаются живы?

– Нет, – с легкой готовностью отозвался Заказчик, одновременно записывая что-то на толстом листе бумаги с монограммой, – «подобного рода истины» наши стажеры излагают в подшефном детском саду на втором году обучения. Детей. Только, похоже, вы с Дмитрием Алексеевичем ходили в другой детский сад.

Алена почувствовала себя так, будто получила двойку, разозлилась и перестала взвешивать слова:

– Если все у вас так мудро и вы все так хорошо понимаете, что ж вы допустили, что Митя в бегах, а я тут униженно вас умоляю, чтобы его… не пустили в расход эти ваши клиенты, партнеры, черт знает кто, как щепку при рубке леса?!

– Gutta cavat lapidem[55], – загадочно ответил Заказчик. Он явно не желал увлекаться патетической полемикой, заскучал и даже вернулся в кресло за огромный стол, на котором при желании можно было провести операцию по разделению сиамских близнецов. Изронив эту непонятную Алене сентенцию, прозвучавшую как окончательный приговор Мите, он захлопнул бювар, где, видимо, и находилось «дело Дикого», и снова взялся за факс, который изучал, когда Алена вошла.

– Послушайте! – Алена вскочила, забыв обо всей своей артподготовке. – Да оторвитесь вы, наконец, от своих дел! Нажмите какую-нибудь кнопку, скажите, чтобы эта погоня прекратилась! Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать!

Заказчик поднял голову и немножко склонил ее набок.

– Почему же. Можно, скажем, вернуть Мите его паспортный облик, и тогда уже завтра с утра он будет совершенно не интересен для тех, кто за ним гоняется.

– Ну так верните! Завтра? Почему не сегодня?

– Сегодня, дорогая Алена, ваш не такой уж и беспомощный Митя благополучно избавился от устройства слежения, добрался до безопасной гавани и находится в гостиничной кровати, м-мм… в уснувшей долине на самом дне экзотического Ряжска в Рязанской губернии. У него тайм-аут.

– Тайм-аут?!

Алена вскочила и почти подбежала к столу, за которым располагался Заказчик.

– А завтра все продолжится? Эти бешеные хлебопеки будут гоняться за ним по всей Руси великой, а он, как заяц, будет от них убегать?!

– Приблизительно. Как дикий заяц, извините за неуместный…

И тут Алена сделала то, чего не делал никто и никогда (что ей было невдомек): замахнулась, чтобы ударить Заказчика по щеке. Кажется, в ней действительно развязались все узлы, и чудодейственный напиток лишил ее остатков осторожности. Но даже и так она совершенно не успела понять, когда и как Заказчик поймал ее руку и будто пригвоздил к столу. Ладонь его против ожидания была теплой и сухой.

– Алена, Алена… – протянул он тем самым лениво-раздумчивым тоном, за которым, как она хорошо помнила по клубу «Jizнь», последовало низвержение Артемия Русского с лестницы. – Что ж вы, Алена, так плохо владеете собой? Неужели вы не понимаете, Алена, что вы мне внятны вся, от кончика фамильного ордынцевского носа до… тонкой золотой цепочки… на левой щиколотке?

Алена открыла рот. Он все еще не отпускал ее.

– Откуда вы…

– А, пустое. Кстати, если вы обычно пользуетесь помадой, – тут Заказчик, оглядев Аленин рот, освободил ее руку, – пользуйтесь ею всегда. Ненакрашенные губы с нежным фиолетовым отливом подскажут даже не самому внимательному наблюдателю, что у вас были планы.

Похоже, все это забавляло его сверх меры. Алена сжала кулаки и отступила на шаг.

– А этому ваши стажеры обучают какую группу детского сада?

– Этому вас должна была научить мать, госпожа Ордынцева. Или бабушка. Или… прабабушка.

Молчание. Как будто она не стоит прямо напротив него, все еще переживая свою неудавшуюся пощечину. Вдруг Алена вздрогнула, в очередной раз догнав разговор.

– Откуда вы знаете про фамильный ордынцевский нос?

– Полноте, – отмахнулся Заказчик, – это просто фигура речи.

– Нет, не фигура, никакая не фигура! Я тоже умею слушать, я все-таки пишущий человек! Если бы вы не знали наверняка, вы бы сказали просто «вашего носа»!

– У вас довольно редкая фамилия. Даже для пишущего человека.

– Я в курсе!

Заказчик обмел Алену прохладным физиометрическим взглядом, и она отметила остатками здравомыслия, что не стоило бы частить с восклицательными знаками: он ведь только говорит, что не выгонит, а вот по взгляду судя, выставит в секунду, причем за шкирку, как щенка.

– Вы… в курсе.

Опять пауза. На этот раз он особенно внимательно разглядел ее руки и закрытые юбкой колени.

– Так откуда же ведут род Ордынцевы? Если вы, уважаемая Елена Сергеевна, в курсе.

– Ну… Из Орды, понятно, – тянула время Алена. – Из улуса Джучи то есть.

– О, я в курсе… Улус Джучи. Что ж, вы хотите сказать, что ваши ордынские дедушки – ибо фамилия у вас, безусловно, отцовская – были светловолосы, белокожи, серо– и широкоглазы?

Алена заулыбалась – тут она была на твердой почве – и тихонько отошла от стола Заказчика, от греха… Хоть и бестрепетно он отреагировал на ее атаку, но мало ли? Дурочка, надо было приберечь пощечину до какого-нибудь недостойного намека, а не кидаться на него даже и без особых провокаций. Но это все потом, потом! Важно не это… важно, что только от него зависит, будет сегодняшняя ночь для Мити «тайм-аутом» или безопасным выходом из игры. И от нее. Вперед, госпожа Ордынцева, только, наконец, действуй тоньше.

И Алена двинулась вперед, вернее, назад: уж от прабабки Марии-то она легенды своего рода знала. Правда, голос ее немного дрожал.

– Тут есть странность. В сущности, история наша, начиная с прапра… в общем, с прабабки Марии, родившейся еще в девятнадцатом веке, – семейная тайна. У папы фамилия от отца, конечно, и вообще – от прапрапрабабушки тянется мужская ветвь Ордынцевых. На мне вот споткнулись, правда. Но у меня есть брат, он передаст фамилию дальше.

– Что же, ваша экстравагантная пра…Мария решила не брать фамилию мужа, до такой степени хотела передать генетическое послание Чингиса наследникам? – говоря все это, Заказчик неслышно обходил Алену. – А вы откажетесь от крови воинов улуса Джучи? Станете Елена Дикая? Что ж, хотя бы не орхидея.

Алена, снова взвившись, повернулась к нему на каблуках, как будто ее хлестнули плетью, и тут увидела в его глазах искры, нисколько не соотносившиеся с по-прежнему бесстрастным выражением лица. «А ведь мне удалось вывести его из равновесия», – подумала она, и сразу затем: «Нет, он просто развлекается. Лениво щекочет, иногда втыкает острые предметы в мягкое и розовое и даже не изучает реакцию, а смеется над тем, что она в точности такая, как и ожидалось». Алену кинуло в жар. Она расстегнула пуговицу, но не успела даже додумать жаркие мысли, как обнаружила, что из пиджака ее уже вытряхнули. Заказчик проявлял чудеса галантности. Если бы еще не так неожиданно.

– С-спасибо… – пробормотала Алена, пытаясь все-таки повернуться к нему лицом.

– Минеральную воду какой страны вы предпочитаете в это время суток? – почти интимным шепотом проговорил Митин начальник где-то над ухом Алены.

Зачем она сняла пиджак? Теперь ее бросило в дрожь.

– Со льдом? – продолжал он с интонациями преподавателя латинского. – Или с газом? Или с… обоими? У вас очень сложный язык.

– Н-нет… – выдавила из себя Алена, не подразумевая ни воду, ни лед, ни газ.

– Ну, на «нет» и Супремы нет, – заметил Заказчик. Он уже не находился в такой опасной близости от Алены и, кажется, приготовился опять работать.

Но Алена не собиралась сдаваться – не для того она прошла весь этот унизительный путь, чтоб отступить без кульминации, какой бы она ни была. В ней проснулось, к ее собственному ужасу, звериное женское начало, которое – в отличие от такого же начала у мужчин – есть во всех женщинах, просто в большинстве обычно спит. Алена отступила от Заказчика, дошла, не сводя глаз со своего противника, до письменного стола и, легко запрыгнув, уселась на него. Положила ногу на ногу. «О боже», – сказало что-то внутри. Но слабо, слишком слабо. Алена продолжала мимикрировать под спокойствие, но голос ее выдавал.

– Все странности в роду начались с праМарии, как вы метко выразились. Родители в Саратове так и не дождались ее назад. Я понимаю, дело это давнее… Три революции и пара войн – если считать гражданскую – не позволяют уверенно судить о событиях 1905 года, но в семье уверены, что прабабушка, тогда еще совсем молодая… наверное, моложе меня, приехала в Москву, аудировалась в какой-то модный оркестр, была зачислена, потом недолго играла в Большом, а во время декабрьского восстания в Москве пережила нервный срыв и вроде бы даже пострадала физически. Никому не сказавшись, она уехала за границу лечиться (говорят, успела много заработать в оркестрах, была удивительным виртуозом)… Там, где-то в Швейцарии, она и родила первого Ордынцева, получившего фамилию от матери, а не от отца, потому что неизвестно, кто был его отцом. А праМария никому не сказала. Якобы она всю жизнь его искала. Недолгую жизнь: она погибла во время Первой мировой.

Заказчик слушал внимательно, без улыбки и, кажется, даже без искр в глазах. Он стоял, сложив руки за спиной, и глядел сквозь Алену куда-то в сторону Трубной площади. От взгляда этого Алену как будто замело снегом, она опять почувствовала уколы снежинок на лбу и щеках. Голова ее закружилась, словно от переизбытка адреналина, а к щекам прилила кровь; она приготовилась упасть в обморок, но вместо этого ей почудилось, что ее привязали к поезду, несущемуся сквозь самые тяжкие кадры истории: сквозь темные, страшные годы несчастий и страха, через толпы людей, лязгающих оружием, через сумерки войны, зиму расставания, забвения и смерти.

Алена вдохнула и снова двинулась против течения разговора.

– Откуда вы знаете, что у меня серые глаза?

Взгляд Заказчика вернулся с Трубной площади в Крапивенский переулок. Алена выдохнула.

– Совершенно очевидно, что на вас голубые контактные линзы.

– Под ними могут быть зеленые, карие, черные, вот, как у вас… да хоть желтые глаза в крапинку!

– Но у вашей бабушки наверняка были серые глаза.

– Откуда – вы – знаете?

– Вы даже не можете представить, данные о сколь многих людях, в том числе генетические, содержатся в… базе данных компании «Гнозис». Это сложная фраза. Все-таки я совсем забыл русский язык.

Алена взялась за высокий стакан с минеральной водой, который вырос рядом с ней ровно в тот момент, когда она захотела пить. Чудеса.

– Ну, слава богу. А то я уж было подумала, что вы знали бабушку Марию тогда же, больше века назад, когда учили русский язык.

Заказчик расцепил руки, поднял левую ладонь перед собой, разомкнул и сомкнул пальцы.

– На каком инструменте играла ваша Мария?

– На арфе, – удивленно ответила Алена. – Что же, этого не было в ваших файлах?

Владелец «Гнозиса», наконец, сошел с места и обошел стол.

– Видимо, это путаница, а серые глаза и фамильный нос – совпадение. В наших файлах была информация о другой музыкальной девушке начала прошлого века. Извините за сумятицу, уважаемая Елена Сергеевна, но никто не застрахован от ошибок.

Он опять опустился в кресло, оказавшись теперь за спиной сидевшей на столе Алены.

– Что же до вашего визита, посмотрим, что можно сделать. Вы же вполне можете возвращаться домой на Арбат и ждать вашего старого доброго Митю с привычным лицом и ореолом геройства над головой. То есть со щитом.

– Зачем вам такой огромный стол? – спросила Алена, твердо решившая не удовлетворяться туманными обещаниями и не поддаваться на отвлекающие разговоры.

– Именно для подобных случаев, – пожал плечами Заказчик. Похоже было, что присутствие Алены начало его утомлять, и он лишь из вежливости не говорил об этом открыто. – Чтобы жаждущие отдаться мне женщины не сталкивались на нем с письменными приборами и прочими канцелярскими принадлежностями.

– Я никуда не уйду, – заявила Алена, разворачиваясь и опускаясь так, что ее голова оказалась напротив лица Заказчика. Теперь она лежала на боку, подперев голову рукой: благо, отсутствие канцелярских принадлежностей располагало к подобному высшему пилотажу.

Хозяин кабинета смотрел на Алену, положив локти на подлокотники кресла и сведя кончики пальцев. Пропал заветный факс, исчез и кожаный бювар с Митиным делом. Не было и стакана с водой.

– Своей настойчивостью вы удивительно напоминаете мне вашу пра…бабушку, которая тоже почему-то верила – правда, недолго – будто женские прелести могут купить мир. Разочарую вас – не могут: то, что они продаются, не означает, что они покупаются.

Алена повела плечом. Потом приподнялась и села, опершись рукой на столешницу.

– Говорите что угодно, вспоминайте какую-нибудь не мою прабабушку, вам же все равно. Вам наплевать и на Митю, и на меня, вы совершенно автоматически играете с людьми в какие-то сложные игры, но я вам в них не противник – у меня нет ваших знаний, власти и ума. Я хочу отдать вам то, что могу, а большей ценности, чем Алена Ордынцева, у меня нет. И я вам предлагаю эту ценность… в обмен на жизнь Дмитрия Дикого. Сыграйте со мной в эту старую игру – просто так. Если вам настолько все равно – возьмите любимую женщину другого мужчины и сохраните ему жизнь.

Не выдержав холода ни на градус не потеплевшего и не заинтересовавшегося взгляда, Алена соскочила на пол и направилась к Заказчику в обход стола. Он развернулся в крутящемся кресле молча, с ленивым интересом сытого леопарда.

– Вот странный диалог. Но что ж, пускай будет так, – вымолвил он наконец. По-видимому, он до последнего ждал, что Алена сдастся и убежит.

Но Алена, оказывается, хотела этого сама, уже не ради Мити. Давно, с самого случая в «Jizни». Правда, поняла она это лишь сейчас, а когда понял непонятный Заказчик, нам неведомо. Он продолжил:

– Только игра пойдет по моим правилам.

– По каким же?

– Гарантий безопасности вашего… суженого будет еще менее, чем когда вы явились сюда, – он предупреждающе поднял руку, и Алена закрыла приготовившийся возражать рот. – Помимо этого, – продолжил Заказчик, – если вы не оправдаете моих ожиданий, ни вам, ни вашему Мите не поздоровится.

– Каких ожиданий?! – пролепетала Алена, которой показалось, что она совершенно безупречно разыграла карту «вы не сможете не оценить моей жертвы».

Заказчик вздохнул.

– Уже слишком поздний час для вопросов, госпожа Ордынцева, – он поднялся, втряхнул Алену обратно в пиджак, и этрусские створки открылись перед ними. – Пойдемте. До завтра вы принадлежите мне.

Алена не помнит, как вышла из кабинета. Она помнит только, как оглянулась и увидела, что закрылись за ними совершенно обычные двери офиса, закрылись и двери главного входа. Она бросает беспомощный взгляд на Пряничный домик и напоследок успевает поразиться тому, какой он старый, древний, и стекла его выбиты, кажется, больше века назад, и в пустых проемах гуляет колкая метель…

Еще она помнит, что лиловый плимут «на одного», припаркованный в пустом Крапивенском переулке, оказывается, прекрасно вмещает двоих.

## 20. Митя наносит ответный удар

Встретившись в зеркале с лицом не Джорджоне, но Дм. Дикого 1992 г. рождения, Митя первым делом подумал, как ни странно, не «Слава тебе, господи, вернулся ко мне мой первоначальный облик», и не «Чертовы проделки “Гнозиса” – все бы им честного человека баламутить», но – «Аведь теперь им меня никак не найти!»

Он был прав: замысел Страттари сработал, хотя и в самый неожиданный момент. Как бы то ни было, происшедшее не усугубляло Митиного положения, а улучшало его. Можно было спать спокойно. Завтрак даже в столь патриархальном месте был двух видов, и Митя, которому требовалось гарантированное насыщение, остановился на изобильном английском, решительно отвергнув претенциозный континентальный. Одичавшему, напуганному и оголодавшему Дикому чудилось: несмотря на возврат лица, ехать в Москву пока нельзя. За обеими квартирами, без сомнения, наблюдают – любому, кто сунется, не поздоровится. Да так ли? По мере того как завтрак наполнял Митю, самоуверенность его тоже крепла. Подтерев куском поджаренного хлебца аппетитную яично-фасолевую жижу, Митя задумался. Разум, подпитанный вкусными калориями, как будто открылся солнечному свету и блаженно забормотал: не обязательно ведь прямо врываться в дом… можно просто оглядеться, посмотреть, где засели люди… кто наблюдает, за чем… съездить к Алене, наконец, удостовериться, что и там слежка…

В конечном счете Митя махнул рукой и решил вернуться в Москву. Из Ряжска до столицы дважды в день ходил автобус (как полагается, «комфортабельный» и даже двухэтажный). Выписавшись из гостиницы (вот где ему помогло отсутствие сменных одежд, счастливых зубных щеток и прочего барахла), Митя немного походил по городу в тщетном поиске достопримечательностей, покормил в парке подозрительно косившихся на него птиц и поехал в любимый город. В пути картина сложилась окончательно.

Прибыв на Щелковский автовокзал (Митя всегда в душе подозревал, что освященная традицией неприязнь приезжих к Москве обусловливалась именно тем, что жизнь их в столице протекала от вокзала к вокзалу, а не, скажем, от Лаврушинского переулка к Остоженке), недавний Джорджоне уверенно поймал машину и, указав водителю в качестве пункта назначения Первый Сити, закручинился.

В чем идея любого предприятия? Принести ценность создателю, лучше всего денежную… Тут в голове у Мити возник Карл Маркс и, назидательно тряся пальцем, стал бубнить что-то про прибавочную стоимость, но Митя, сосредоточившись, прогнал бородатого классика вон. Но что, если деньги этому создателю не нужны? Что, если (и тут Митя охнул) «Гнозис» – не корпорация в обычном понимании этого слова, а то, что называется non-profit organization[56], преследующая совершенно неделовые цели? Что вообще может интересовать такого создателя, как Заказчик?

И вдруг Митя понял. Он вспомнил эпизод из «Властелина колец», когда Гэндальф, пытавшийся ввести Хранителей в Морию, долго не мог понять тайну надписи над воротами – а всего-то надо было сказать слово «друг», как там и предлагалось. Ведь «Гнозис», ударил себя по лбу Митя, – это «знание», как они договорились с Салли в самом начале. Как звучал вопрос Страттари на интервью? «В чем вам видится основная проблема современности?» А Митя ответил – в том, что человек не является суммой эталонов прошлого… Вот что интересует Заказчика – получение знания о том, почему люди таковы, почему действуют так, а не иначе. Все это время Митя находился в фокусе внимания «Гнозиса» не как средство достижения какой-то цели, а как… сама цель. «Как подопытный кролик!» – вскричало оскорбленное сознание, но Митя отмахнулся от этого избитого до посинения трюизма. Не результаты взаимодействия Мити с другими были важны Заказчику, а взаимодействие как процесс.


Митя вздохнул, вылез из машины и, расплатившись, направился к зданию № 16 по Краснопресненской набережной. Он уже почти вошел в бесконечные вращающиеся двери, когда внимание его привлек рекламный щит. Дикий сбежал по ступенькам и, упершись взглядом в мрачный и гордый портрет на щите, прочитал: «Выставка неоготической живописи. ЦДХ, 1–20 декабря 2020 г.». А в углу мелко: «В оформлении использована картина И. Монферран «Лорд Ратвен». 2018 г.»[36] Стоит ли говорить, что лицо и осанка лорда Ратвена, этого первого европейского вампира, в интерпретации неизвестной Мите И. с говорящей фамилией Монферран в точности соответствовали облику того, кто столь безраздельно властвовал Митиными думами? Митя уже не удивлялся.

Оснащенный такими выводами, Митя вернулся в здание, поднялся на этажи, занятые компанией Русского, подошел к стойке администратора и заявил:

– Я хочу встретиться с господином Русским.

– Одну секундочку, – отозвалась секретарь именно тем голосом, которым полагается говорить эту фразу.

Впрочем, вместо ожидаемого Русского к Мите откуда-то из-за гипсокартонных стен вышел охранник размером с циклопа, раздувшегося от гордого осознания своей двуглазости.

– Да? – начал он разговор с освященного веками приветствия.

– Я хотел бы встретиться с Артемием… – поскольку Митя не знал отчества Русского, фраза повисла на неопределенной интонации.

– Мало ли чего вы хотите! – ловко парировал охранник. Он принадлежал к бессмертному племени вертухаев, по странной прихоти истории до сих пор не сдавшему своих трудных социальных завоеваний. – Я, может, вертолет хочу, зарплату в десять тысяч и чтоб ничего не делать!

Митя плоско улыбнулся – свойство таких людей наслаждаться своим квадратно-гнездовым остроумием было ему хорошо известно.

– Передайте-ка ему два имени, – предложил он охраннику, – если сможете запомнить, конечно: Монферран и Фардарриг.

– Что? – уточнил охранник. – Манфиран и Фонарик?

– ФАРДАРРИГ, – сказал Митя большими буквами. – Записать?

Видимо, охранник расслышал в Митином голосе слабую зверскую нотку, потому что двинул мощной шеей и ушел. Митя сел и приготовился ждать, записывая что-то в молескине, счастливо оказавшемся в кармане джинсов, случившихся на нем при побеге по карнизу. На шестнадцатой минуте ожидания дверь офиса распахнулась, и к нему вышел Русский. Персонал напрягся, делец же, увидев Митю, остановился.

– Кто вы такой? – спросил он неприязненно. Митя удивился, увидев, что Русский сбрил свою ужасную патриархальную бороду, да и вообще был прилично одет. Оказалось, он вовсе не стар – на вид ему было лет пятьдесят.

– Итальянец, – коротко ответил Митя. – На совещании сидел.

– Какой еще… – Русский осекся и повел головой, обрабатывая новые данные. – Ах, вот оно что. А лицо как будто совсем другое. Ну да мало ли. Пошли-ка, – он сделал резкий жест и скрылся за дверью. Охранник, на всякий случай угрожающе взглянув на Митю, отошел в сторону. Митя проследовал внутрь и, миновав глухую дверь, вошел в кабинет Русского. Он открыл было рот, но хлебопек остановил его движением руки.

– Вы что здесь делаете? – бизнесмен Артемий за это время уже успел занять кресло власти во главе стола и чувствовал себя более комфортно. Митя подумал, что он похож на человека, перемещающегося из одной ниши, в которую входит со щелчком, в другую – с рабочего места – в машину, из машины – в дом. Окружающий мир в непривычных проявлениях, похоже, тяготил Артемия Русского. Мите неожиданно стало жаль его.

– Я пришел вас навестить, – ответил Митя просто. – Всвязи с тем, что недавно меня пытались убить.

– Сочувствую, – заметил Русский. – Я б вас тоже пощекотал. Гнусная вы свора.

– «Мы» – свора? – Митя сел на посетительский стул. – Кто это «мы»?

– Вы и этот ваш шотландец. Но если как на духу, с ним бы я охотнее поквитался.

– Ирландец… Так что же вам мешает квитаться?

– Его в стране нет. А то вы об этом не знаете.

– Так, значит, не вы прислали убийц?

– Каких убийц? Зачем мне убивать секретаря? Да и вообще, это не мои методы.

От слова «секретарь» дыхание в зобу у Мити сперло. Однако он воздержался от остроумных комментариев, потому что вспомнил, как совсем недавно, во время разборки с богатырями хлебного бизнеса, из-под расписной дохи Русского с готовностью вылетел ствол. А еще вспомнил рассказ Алены, как ее полуголую конвоировали в «Скоречник» Хорхе вот для этого самого человека. Но все эти мысли Митя в себе аккуратно задавил. Русский не знал, что Алена (Бемби) – любимая девушка Мити. Знал об этом, скорее всего, только Заказчик.

– Да не томи ты! – прервав молчание, Русский внезапно перешел на «ты». – Зачем пришел? Фардаррига я найду, у нас толковище еще будет. Не говоря уж об этих двоих. – Тут могучий делец нанес удар по ладони кулаком. – Приехали хрен знает откуда… чуни[37], небось, до сих пор в шкафу держат. И вообще, слушай: не знаю, кто ты такой и как с этим связан, но хочу, чтоб ты кое-что понимал. Артемия – Русского – не – кидают.

Арт. Русский сделал паузу, как будто не уверенный в том, что полагается говорить после такой стенобитной фразы. Мите показалось, что он выдохся.

– Я… – попытался продолжить Митя.

– У тебя ж другое лицо было, итальянец, – Русский ткнул в направлении Митиного лица уверенным пальцем. – Ты из этих, что ли? Которые экспериментируют?

– Не от хорошей жизни, – пробормотал Митя. Странно, но агрессивность Русского почему-то не вызывала у него ни страха, ни даже особенного отторжения. «У него свои игры, – подумал Митя, – а у меня свои, и делить нам, в сущности, нечего…». – Разрешите, я скажу вам кое-что, – продолжал он. – Но прежде скажите мне…

Из офиса одураченного хлебопека Митя вышел через добрых часа полтора. Они расстались союзниками в той мере, в которой могут быть союзниками люди, гуляющие столь далекими друг от друга тропами. Порядком уставший Митя вышел на улицу, полчаса поплутал по урывками стемневшей Москве и, наконец, из какого-то переулка позвонил в офис Ослябина. Ответил тот же жестяноголосый Морфирий.

– Это Дмитрий Дикий, – представился Митя.

– Митя! – как бы обрадовался помощник. – А мы уж вас искали-искали, искали-искали! Что же вы тогда из гостиницы уехали?

– У меня опасения были, что за мной наблюдают, – сказал Митя многозначительно. – Сами понимаете, сделка большая, на кон многое поставлено, мало ли кто захочет сорвать? Индустрия важная и для экономики, и для народа, не мне вам рассказывать.

Морфирий обязательно хмыкал.

– Что же, – продолжал Дикий, – я хотел бы договориться о встрече. Как вам, скажем, фойе Ritz-Carlton завтра в три? Догадываюсь, что вы не можете связаться с Фардарригом, но все бумаги у меня. Брайан приедет, поэтому я бы хотел попросить, чтобы приехали либо Генрих, либо Карен. Мы будем готовы все передать и обсудить детали. Я, возможно, запоздаю, но мой ассистент там будет заранее.

– Хорошо, Митя, – ответил помощник довольно. – Подъедет, скорее всего, господин Ослябин, он очень заинтересован в личной встрече с вами. А время, насколько я вижу его календарь, его устроит. Договорились!

– О’кей, – сказал Митя и повесил трубку.

* * *

Следующая интересная встреча произошла в уже знакомом нам фойе отеля «Риц-Карлтон». Удобно развалившись за столиком, Дмитрий Дикий, московский журналист и по совместительству бывший сотрудник транснациональной корпорации, просматривал какую-то газету, хотя наблюдательный человек заметил бы, что он с подозрительным вниманием читает одну и ту же страницу. Через некоторое время в двери вошел Генрих Ослябин, а за ним – двое охранников, одетых по обыкновению в черные футляры с проводками. Митя поднялся им навстречу.

– Здравствуйте! – сказал Ослябин с искренним радушием. – Вы помощник господина Дикого? Документы, значит, у вас?

– Здравствуйте, господин Ослябин! – в ответном радушии Мити было столько искренности, что перед его приветствием впору было бы поставить испанский перевернутый восклицательный знак. – Да, меня зовут… Алешкин. Спасибо, что согласились сами подъехать – Дмитрий задерживается, но не хотел заставлять вас ждать, и передал, что его журналистская карьера приучила заботиться о сохранности и своевременности информации. Да, значит, документы у меня… вот, – с этими словами Митя передал Ослябину папку. Тот раскрыл ее и быстро просмотрел содержимое.

– Господин Алешкин, – пробормотал Ослябин растерянно и подозрительно, – здесь какие-то статьи… Вы уверены, что Дикий вам именно это передал?

– Да вы что?! – всплеснул руками Митя. – Вот я растяпа! Перепутал папки. Сейчас вернусь, подождите минутку, пожалуйста – только к машине схожу.

Митя торопливым шагом вышел из лобби, приблизился к большой черной машине и скрылся в ее недрах. Ослябин положил папку под мышку, прижал рукой и некоторое время с интересом наблюдал за машиной, но минуты через три потерял терпение.

– Ну-ка, Кабан, проверь, чем этот Алешкин там занимается. А я пока посижу, подожду этого Дикого итальянца, есть у меня к нему пара вопросов по поводу моих людей, – сказал он одному из телохранителей. Тот вышел. Ослябин уселся на диванчик на то же место, где до него сидел Митя, и, шутки ради, раскрыл его газету. Между газетными листами было вложено вот какое неспешное сообщение:

«В папке между листами – пластинка взрывчатки. Детонатор находится у водителя в машине на другой стороне улицы. Reception предупрежден о необходимости эвакуироваться. Если вы не выйдете через десять минут, угадайте, что будет.

P.S. Кстати, с поправкой на время, которое вам потребовалось, чтоб найти это письмо и прочитать его, вам нужно выйти прямо сейчас».

Как многие нервные умные люди, Ослябин не был склонен к бесцельному героизму и считал себя существенно ценнее кого бы то ни было. Именно поэтому он сразу отбросил варианты «счесть это блефом и выйти через запасный выход» и «выбросить папку… куда-нибудь», тем более что фойе гостиницы действительно чудесным образом опустело. Неожиданно он плохо себя почувствовал – сердце стучало гулко и неровно.

Аккуратно передав папку второму охраннику, Генрих Ослябин вышел на Тверскую, однако там его никто не ждал. Напротив входа действительно был припаркован какой-то незаметный автомобиль, ничем не похожий на шпионский фургон, тщательно старающийся не вызывать подозрений. Нигде не топорщились антенны, и даже затемненными стеклами авто не могло похвастаться. Оглядевшись, Генрих с облегчением увидел, что его собственная машина все так же стоит у входа, и плюхнулся на заднее сиденье. Про охранника, оставшегося в фойе, он уже забыл.

– Ффух, – Ослябин выдохнул с кинематографическим облегчением и беспокойно рассмеялся. – Что за идиотская переделка? Какая-то клоунада. Алешкин какой-то… И где этот Дикий? Тоже мне боевик. Хотел бы я знать, куда он подевал моих людей и машины.

Реакции не последовало. Машина плавно отъехала от входа. Ослябин почему-то насторожился.

– Гена, – назидательно проговорил чей-то голос с переднего сиденья, – Митя Дикий очень даже нормальный пацан. Наш парень. Четкий.

– Я Генрих, а не Гена, – автоматически исправил говорившего Ослябин.

Между сиденьями показалось доброжелательное лицо. В руке лицо (вопреки анатомическим принципам) держало пистолет с глушителем, и глушитель этот смотрел в наиболее любопытное место на теле Генриха Ослябина.

– Нет такого русского имени – Генрих, – по-свойски сказал хлебопек Артемий; это, конечно же, был именно он. – Зря ты к Мите своих бобров посылал, Гена. Хотел завести на дружбана своего Пересветова? Решил по той фабрике уравнять, а слить на Тему Русского? Решил Тему Русского перед международными человечками поелозить? Не-хо-ро-шо, гнилушкин ты сын, не по-конкурентски. Нелэсэферно[57].

Машина вырулила на Ленинский проспект и с неприятным энтузиазмом устремилась куда-то в сторону области. Ослябин вдохнул и съежился.

* * *

Щадя эстетическое чувство читателя, до тошноты насытившегося реалиями, на которые столь богата душераздирающая бандитская проза перелома столетий, мы не будем описывать, что делали с Ослябиным на загородной базе Артемия Русского – тем более что к тридцатым годам того столетия, о котором мы рассказываем, делать так, как раньше, уже… не то что разучились, но не считали необходимым. Скажем лишь, что перспектива провести оставшиеся годы жизни взаперти, обмениваясь с тюремщиками два раза в день не самыми глубокомысленными фразами, Генриху Ослябину вовсе не улыбалась. Он не знал, как выбраться из темницы, куда попал так глупо, а кроме того, чем дальше, тем с большим ужасом обнаруживал, что тайных запасов мужества и выдержки, которые он, как и все мальчики, предполагал в себе, когда читал о мытарствах Эдмона Дантеса в замке Иф, у него нет. Через день Генрих Ослябин впал в уныние, через три – в отчаяние; через пять дней перестал бриться, через неделю – есть. Через неделю и день он вновь начал есть (когда выяснил, что сложение мук разума и плоти не эквивалентно плюсообретению через умножение минусов). Через полторы недели в его камере появился Карен Пересветов. Ослябин был рад его видеть. Да, что-то внутри него говорило: «Ха, специально подождал подольше, чтобы унизить меня!» Но хотя людям свойственно недооценивать значение слов, – особенно сказанных после долгого ожидания, – Пересветов был слишком хорошим управленцем, чтоб не знать, чего стоит изреченный слог. Он сказал просто:

– Генрих, прости, я бы приехал раньше, но Русский слишком много захотел.

– Чего же он захотел? – мрачно поинтересовался Ослябин, глядя мимо Пересветова куда-то в угол камеры.

– Двадцать миллионов фунтов, – ответил Карен не менее просто.

Ослябин икнул. Оба хлебника принадлежали к племени, для которого ощущение цифр, – а в особенности тех, за которыми стоят звонкие динары, томные евро, сдержанные фунты или просто расслабленное золото, – ничуть не менее важно для здорового скелета, чем кальций. Двадцать миллионов фунтов – это большие, большие, БОЛЬШИЕ деньги. И Ослябин знал, что Пересветов не стал бы врать – сумму с легкостью можно было проверить.

– И что? Ты заплатил? – спросил Ослябин. Он не очень громко задал этот вопрос.

Пересветов пожал плечами. Почему-то ему было не очень просто говорить, поэтому он выдавил лишь довольно глупое:

– Ну… Новый год.

– Но… – Генрих осекся. Он хотел еще уточнить – но почему же, собственно, его… друг это сделал? Даже хотя и Новый год.

И тут же осознал, что задавать такой вопрос нельзя, потому что это означало бы, что сам он не выручил бы Пересветова. И именно здесь и сейчас Генрих Ослябин в первый и последний раз в жизни почувствовал себя подлецом и сволочью (каким и был) и заплакал – от этого ощущения, и оттого, что недолгое заточение его закончилось, и оттого, что не смог с достоинством перенести его, и оттого, что человек, которого он всегда считал ничуть не менее хитрым и беспринципным, оказался тяжелее на весах добра.

Что ж, неужели Митя мог достичь большего? Пожалуй, нет.


(Автор считает долгом отметить: психологической трансформации Ослябина в немалой степени способствовало то, что все время заточения он провел в подвале их с Пересветовым дома, переоборудованном для его заключения совсем незначительно – ровно в той степени, в которой подвал нельзя было узнать. Выяснилось это позже, потому что и Ослябина, и Пересветова привозили туда с закрытыми глазами. Артемий Русский, как оказалось, был не чужд своеобразного юмора, а также имел пугающе длинные руки. Генрих, конечно, никогда в жизни больше не видел Морфирия.)

## 21. Митина любовь

Митя вернулся на Новый Арбат, ожидая найти там опечатанную дверь, следы выстрелов, привратника с кнопкой тревоги под пальцем, засаду ОМОНа и уж в любом случае раскуроченную квартиру, по которой гуляет ледяной ветер. Ничего подобного не произошло. Консьерж Филипп рассеянно кивнул Мите, на секунду наставив на него двуствольный взгляд потомственного портье, и снова вперился в охраннический телевизор, где уже не первый год с увлечением смотрел многосерийный детектив из жизни местных голубей и посетителей дежурной аптеки, выходящей окнами на проспект.

Лифт дополз до Митиного одиннадцатого этажа беспрепятственно, и на лестничной клетке никто не ожидал нашего героя. Дверь была закрыта на символический полуоборот английского ключа, а квартира оставалась в порядке. Почти. Окно, через которое вовремя разбуженный Рагнарёком Митя бежал на чердак, было плотно прикрыто, только не закрыто на шпингалет, и хотя все вокруг покрывал нежный иней, батареи не полопались, а зимние минусы не выстудили трехкомнатное обиталище напрочь. Кроме инея, впрочем, дома никого не было – ни Алены, ни Петла, ни апокалиптического кота.

До смерти истерзанный приключениями последних дней Митя закрыл окно, посрывал с себя опостылевшее рубище бегства и изгнания, мстительно кинул на пол в ванной и подумал: «Все правильно – я же велел им скрываться, вот они и скрылись. Сейчас посижу в ванной и буду их искать. Алена дурного не сделает».

Когда спустя каких-нибудь полтора часа Митя вышел из ванной распаренный и распухший от убаюкавшей его целительной воды, в доме было убрано, дверь в комнату Петла закрыта (значит, ребенок спал внутри), пахло разогретым в тостере черничным пирогом, а Алена сидела в кухне за столом, курила «Лючию» с померанцевой отдушкой и пила чай с лимоном.

– Алена! – Митя кинулся к ней и прижал родную голову к теплому халатному плечу. – Я же чуть с ума не сошел!

– Это я чуть с ума не сошла, Митечка, – пробился Аленин шепот через махру. Она пыталась отодвинуть Митю, чтоб не задохнуться, но тщетно. – Что я должна была думать-то все это время?!

– Давай, рассказывай мне все!

– Нет, Митя, это ты все рассказывай, – прервала Алена, отлепилась, встала и налила ему чаю. Положила лимона, меду, плеснула в чашку коньяку, принесла тарелку с куском, больше похожим на половину пирога.

Митя уселся за стол, чувствуя блаженство, которого не ощущал очень давно, а может быть, никогда. В сухом остатке на данный момент были: уцелевший Митя в количестве одного экземпляра, одна штука живой и здоровой Алены и, судя по ее спокойствию, единица совершенно целого Петла. Да и банковский счет неожиданно прирос дополнительными деньгами. Правда, куда-то пропал спасительный Рагнарёк, но Митя от всей души надеялся, что пушистое существо с тонкой нервной конституцией вернется, как только в квартире снова появятся люди и производимая ими для приличных котов еда. Не мог бедный кот не испугаться стрельбы и погони (правда, припомнив события знаменательной ночи, Митя переквалифицировал это утверждение в «надо волноваться не за Рагнарёка, а за тех, кто попадет ему под горячую лапу»).

Митя блаженно плыл в медовом свете люстры, торжествующе играющем бликами в Алениных волосах, медовом вкусе чая и восхитительном ощущении победы – или, по крайней мере, удачи. Спасения. Все это он вкратце и обрисовал Алене, закончив:

– Вот и кончился этот ужасный две тысячи двадцатый. Ты ведь сдала зачеты? Давай поедем куда-нибудь на Новый год. Вернешься к экзаменам с новыми силами.

Алена нежно улыбнулась.

– Митечка, ты что, не наприключался? Я понимаю, бегать между подмосковными пансионатами, Тамбовом и Ряжском – не то же, что поджариваться на Крите, как сосиска, поворачиваясь с боку на бок. Но для меня и Крит, если честно, как будто накрыло черным сукном из-за всех этих авантюр. Слава богу, что ты написал! Нет, я уверена – тебе действительно надо отдохнуть и восстановиться.

Митино медовое настроение почему-то начало заканчиваться вместе с чаем. Что-то было не так, не получалось у него взять да и стереть ластиком все происшествия последних месяцев: что-то в этом карандашном рисунке скрывалось страшное, чего он не мог пока распознать. Или что-то новое, что появилось только что, маячило на границе сознания, мешая жить, как мешает видеть попавшая в глаз ресница. Но он сопротивлялся. Конечно, сознание, подсознание, ум и плоть Мити исцарапаны, и не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы отвести хоть месяц на затягивание ран, ничего не форсируя: просто поехать втроем куда-нибудь подальше, где ничто не будет напоминать ни о булочниках, ни о булках, ни о Заказчике. Например, в страну, где традиционно не едят хлеба. Скажем, в Китай. Они поедут в Китай и заберутся на Великую стену. А Петла он вполне может понести на плечах. Можно будет посвятить Поднебесной целый номер СГ в следующем октябре! Да, это идея! Но сначала…

– Милая, расскажи, что ты делала. Где пряталась? Что сказала родителям?

И тут Митю, пока он говорил, догнало услышанное в Алениной фразе местоимение «тебе». Тебе надо отдохнуть. А ей что, не надо – после всей этой беготни и треволнений? Митя быстро просмотрел разговор с Аленой на ускоренной перемотке и понял – что-то не так с ней: она скованная, отдалившаяся, и улыбки у нее какие-то… устало-дружеские. Медовое настроение тихо, чтоб не наступать на скрипучие половицы, отошло на безопасное расстояние и укрылось в углу.

– Алена, – Митя медленно отставил чашку, не отводя от нее глаз, – что случилось? Почему ты какая-то?.. – он встал и, ухватившись за край стола, резко вскинул глаза на Алену. Не договаривать предложения было почему-то проще. – Знаешь, у меня в последние дни обострилось… с тобой что-то произошло?

Алена смотрела на Митю довольно долго, а потом опустила глаза.

– Нет…

Многоточие, последовавшее за этим «нет», можно было катать по кухонному столу, как бильярдные шары. Митя почувствовал: с горы сорвался камешек, за которым последует сход лавины, и уже знал, что ему снесет ею голову. Он подошел к Алене и схватил ее за плечи. Алена смотрела в пол.

– Объясни толком, пожалуйста, что случилось. Чего ты не говоришь? Что с тобой сделали? – но и сам Митя чувствовал, что говорит все не то, и дело не в этом.

– Никто ничего со мной не делал. То есть я сама… – Алена подняла голову и взглянула на Митю. Он же, все это время тайно надеявшийся, что Алене надо всего лишь прореветься, увидел в ее глазах два совершенно несовместимых выражения: вины (своей) и жалости (к нему). Митя мгновенно покрылся испариной – махровый халат только способствовал этому, а руки его опустились. Он отошел, привалился к стене и попытался придать лицу печоринское выражение.

– Сама… К кому же ты пошла? Хотя бы не к пекарям?

Алена так резко мотнула головой, что распущенные волосы взметнулись. У Мити как будто потемнело в глазах. Терять любимую – не самое приятное занятие, и если есть возможность, делать это надо быстро и решительно: ведь хирурги (по крайней мере, хорошие) не останавливаются посередине ампутации, чтобы покурить и обсудить футбольный матч. А Митя, хоть и не сомневался уже, что происходит самое плохое, все никак не мог разрубить гордиев узел: веревка попалась прочная, а меч тупой.

– В «Гнозис»?

Алена кивнула. Она смотрела на него прямо, не опуская глаз, и не плакала, и это тоже сводило с ума, потому что невозможно было понять, зависит что-нибудь от дальнейших слов или нет. Митя вдруг понял, как она похожа на классическую греческую статую лицом. Телосложением Алена вогнала бы любой мрамор в краску зависти.

– Ну, к кому ты пошла, Алена? – спросил он наконец со всем кризисным спокойствием, которое накопил за двадцать восемь лет жизни. – Ты не понимаешь, как рисковала… К Страттари? – предположил Митя почему-то с надеждой. – Он бы превратил тебя в маску и глазом бы не моргнул!

Алена отпила остывшего чаю.

– Не к Страттари, – сказала она с ужасающим спокойствием айсберга, и айсберг этот шел прямо на Митин «Титаник», как будто это был не огромный корабль, а эскимосская лодка. – Причем тут Страттари? Страттари многомогуч, изобретателен и страшен, но при всем его демоническом великолепии он демон на службе. Кто же идет в таких случаях к слугам, Митя? Я же у тебя умная.

Тут Алена, услышав, что сказала, усмехнулась без особой радости, а в Мите что-то со звоном лопнуло.

«У меня», – изо всех сил продолжал думать Митя, напрочь отказываясь верить в то, во что поверил еще несколько реплик назад. Не врало ему лицо Алены. Не врало ее тело. Да, это произошло, и, что самое ужасное, – именно это провернуло ключ у Алены в голове, наполнило всю ее дотоле отсутствовавшей природной грацией распускающегося тюльпана. Алена всегда была красивой, но в ней сохранялась странная угловатость человека, который, умея пользоваться приемами, не чувствует, для чего эти приемы нужны. В нынешней Алене не было приемов… и она чувствовала все то, что раньше было для нее закрыто, и сделала это с нею не Митина любовь. Не Митина любовь.

– Поэтому меня не убили, – сказал Митя так, как будто его все-таки убили.

Алена опять улыбнулась, как-то слишком безразлично.

– Надеюсь, что да.

– На что ты надеешься?! – закричал Митя глухо и зло.

– На то, – опустила глаза Алена, – что поэтому и не убили.

– А если не поэтому, – спросил Митя, понизив голос так, как только мог, – то, получается, ты просто неплохо провела время. Так?

Он прикусил язык, хоть и видел, что Алена только кротко пожала плечами в ответ на эту злобную шпильку. Митя вздохнул:

– Прости, пожалуйста.

Все, все, что он делал с того самого первого поцелуя в Нескучном саду, вся его жизнь, все его записки в блокноте, тексты в журнале, прогулки по городу, чтение книг и думы о жизни, – все это имело один припев – «Алена, Алена, Алена». Ей должно было быть хорошо, и тогда было хорошо Мите. И сейчас ей было хорошо, Митя чувствовал это… но только не из-за него. Что ж, Митя взъерошил волосы, потом подошел к Алене и поцеловал ее в лоб. Каждое движение давалось ему с таким трудом, словно в суставные сумки ему насыпали горячего песку. Алена не раскрывалась, а как будто ждала окончания экзекуции. Митя, почувствовав это, отступил и сказал так мягко, как мог:

– Прости, лапочка. Я понимаю… я тебе благодарен. Ты спасла мне жизнь, представляю, что ты пережила… да, я все, все понимаю. Прости и ты меня. Я пойду пройдусь и подумаю. И ты… ты побудь здесь в тепле – и тоже подумай. А потом я вернусь и мы вместе решим, что делать, как быть. Ладно? Ладно? – «Пора заканчивать, брат, – услужливо подсказало мужское начало, – а то сейчас разревешься».

– Давай, – сказала Алена ровно и, сев за стол, подперла голову правой рукой, а левой поболтала ложечкой в чашке. Потом подняла голову и взглянула на Митю. – Спасибо, Митя.

Митя ушел к себе в комнату, торопливо переоделся и вышел в студеное ночное безмолвие – пошел на мост и встал над холодной рекой, скованной льдом. Москва светилась разноцветными огнями, как ни в чем не бывало, но Митя-то знал, знал – и не смог бы теперь избавиться от этого знания. Внутри у него играла страшная музыка, рушились башни, чумазые люди штыками сбрасывали наземь картины, били колокола, жгли нежные книги и жарили в их пламени конину. Знай, читатель, что для влюбленного человека страшна не столько измена (хотя и в ней приятного мало), сколько осознание, что, изменив, твоя возлюбленная пробежала по зеленым травам, напилась из прохладного ручья и увидела, как солнце, перекатываясь через заснеженные горы, заливает золотым светом долину и приносит жизнь. Да, можно сколько угодно петь романтические песни, писать исполненные любви сонеты, рисовать портреты, исступленно рихтуя каждую черточку, а все-таки жизнь каждого человека (если только он не социопат) делится на две части, как ударом топора, на «до» и «после». И не Митя был этим топором.

О, как же бесконечно обидно ему было! Как он был унижен, разломан и покорежен осознанием того, что любимая, зеница его ока, сделала что-то, что лишь оправдывалось доброй целью – защитить своего мужчину, а объяснялось чем-то еще. Да, потому-то Алена ходила танцевать в «Гуся» – из-за своего демонического начала, которое Митя не умел вовремя распознать и не знал, что с ним сделать. А теперь уже было поздно.

И все-таки он любил ее. Это спокойное и большое понимание внезапно окутало Митю так, как будто его надежно обмотали теплым полиэтиленом. Это было главное. Авсе остальное – тоже главное, но не так. Им овладела эйфория, и, затушив сигарету, он бросился домой, распахнул дверь и закричал как пьяный: «Алена, Алена! Алена, милая!» – намереваясь сказать ей, что любит ее и поэтому все остальное неважно, все остальное можно будет как-нибудь… повесить в рамочку на стену как неудачную, но важную фотографию, а жить все-таки параллельно… Но Алены не было. На столе лежала записка, где было написано аккуратным кругловатым почерком отличницы:

The road goes ever on and on
Down from the door, where it began.
Now far ahead the road is gone
And I must follow, if I can,
Pursuing it with eager feet
Until it joins some larger way
Where many paths and errands meet.
And whither then? I cannot say[58].

Больших мокрых пятен на записке не было. Митя стоял и глядел на буквы тупо, как будто в череп ему вбили дюбель. Пётл проснулся и заплакал. Ощущая себя восьмидесятилетним стариком, Митя прошаркал к двери комнаты, прошел внутрь и, не зажигая свет, стал гладить мальчика по голове. Вскоре Пётл затих, поворчал и опять уснул. Митя все сидел рядом. Он тоже плакал, но гладить его было некому.

## 22. Делай что должен, пусть будет что будет

Прошло несколько дней, и Митя понял: пришло время для финального разговора с Заказчиком. Достаточно вещей скопилось у него за пазухой, только и ожидающих, чтоб их бросили в лицо обидчику. Можно было поговорить о задании по Пересветову и Ослябину, о «Солдатах» или о Петле – но в первую очередь хотелось посмотреть, как отреагирует Заказчик на рассказ об охоте за ним, Митей, а также на бесстрастное изложение ситуации с Аленой и на оценку Митей того, как Заказчик этой ситуацией воспользовался, предварительно сам же ее спровоцировав. Учитывая недавний опыт, Митя понимал, что живым после этого от Заказчика можно и не выйти, но интуиция подсказывала: если б в задачу нанимателя входило его погубить, он бы сделал это раньше.

А найти Заказчика между тем было сложно. Уже дважды Митя видел, как существа, обладавшие куда бо́льшими способностями к пространственному ориентированию, не могли напасть на его след ни в Москве, ни в Лондоне. Но ведь Алена как-то его отыскала? Значит, Заказчик, даже если и прятался от Раки с бандой, не скрывался от людей. И вот, пока Пётл спал, Митя сидел возле открытого пианино и думал. Играть он не умел – это было пианино матери, – но в последнее время открыл созерцание клавиатуры как средство, помогающее размышлять. Ему казалось, что клавиши сами уходят вниз на небольшую глубину, заставляя голову проигрывать мелодии.

Москва? Нет, что закончилось – закончилось, это ясно. Лондон? Вероятнее. И все же Митино чувство гармонии подсказывало ему несколько соображений о modus operandi Заказчика: было бы странно, если б он скрывался от лучников, катаясь из Москвы в Лондон и обратно. После нечаянной прогулки в голове принца Руни в царство гиптов Митя чувствовал: странный работодатель ни от кого не станет убегать, он просто сумеет сделать так, чтобы его не нашли. Придя к такому выводу, Митя заподозрил, что все усилия бесполезны, и какое-то время покатал эту мысль в уме.

«Нет, – сказал он сам себе через минуту. – Небесполезны. Он не станет бегать от тебя, как не стал избегать и Алены (тут Митя похолодел). Но избегать – одно, а перемещаться, занимаясь своими таинственными делами, – другое».

Тогда Митя закрыл глаза и расслабился: пусть голова сама ищет выход. Кто поможет найти человека, разрушившего его жизнь? МЧС? Развеселая девушка с флаерами, каких перед Новым годом стоит на улицах пол-Москвы? Журналистская информслужба? Хозяин «Jizни» Хорхе Кэндо? Ирландский фейри Брайан Фардарриг? Причастный тайн английский грузин Вахтанг Мегания? Или – ха-ха! – троица булочников? «Контакты» компании «Гнозис» в Лондоне были Мите известны, да только кто же из офисных рабов скажет, где их хозяин, если они даже не знают, кто он?

И вдруг, перебирая в голове все разноцветные события, связанные с фирмой «Гнозис», Митя вспомнил, что этот причудливый расклад начался с книжного магазина, где ему безвозмездно выдали «Самые полезные страницы». Логично было бы, конечно, если б и магазин в Последнем переулке существовал лишь для того, чтобы навести несчастного Митю на большой барьерный риф его жизни… Но для Мити этот магазин, как спасительный маяк, почему-то представился последней надеждой узнать что-то о Заказчике. Полученное накануне знание до такой степени подавило некогда светлый и радостный дух нашего героя, что лишь одна картина радовала его внутренний взор: Митя представлял себе, что стоит спиною к обрыву, за которым бушует слепой, соленый, темный океан, в руке у него пламенеющий меч, а перед ним – толпа бессмысленных людей. Правда, что с ними делать, он не знал.

И Митя, влекомый негодованием, разочарованием и еще каким-то удивительным чувством, которому не зря нет названия (ибо называть такие вещи – значит лишний раз рисковать вызывать их к жизни), помчался в приснопамятный переулок.

Вопреки ожиданиям магазин располагался на прежнем месте. С уверенностью смертника Митя вошел в знакомое нашему читателю полутемное помещение и уселся в кресло посередине (насколько он помнил, Оля Луковая заклиналась именно таким образом). «Ничего не произойдет, – говорил он себе. – Их тут уже нет. Собрали вещички и уехали. Что, фильмов не видел никогда? Не знаешь, как это происходит? В волшебные двери не входят два раза. Встань и…» Поток тревожных мыслей был прерван сухим кашлем, доносящимся откуда-то из темноты. Митя вскочил, и кашель тут же утих. На свет вышла прежняя женщина, только на сей раз на голове у нее красовалась черная шляпка, сплетенная из эфирного материала, название которого ничего не скажет среднестатистическому мужчине, а на лицо была опущена темная вуаль с мушками.

– Я ношиваю траур, – объявила она торжественно вместо приветствия.

Это было настолько неожиданно, что Митя опешил и сбился с мысли.

– Что? Как? Простите… но по кому?

– По Человек Песочному, – ответила дама с достоинством.

– Что же, он умер? – концентрация недобрых сюрреалистических происшествий приближалась к критической.

– Нет, – подумав, покачала головой О. Луковая. – Просто я это делаю.

– Но почему?! – вскричал Митя. – Зачем носить траур по живому человеку? – тут циничное начало, успевшее за время приключений вырасти в Мите в полноценное alter ego, подсказало ему: «Сейчас-то ты услышишь многозначительный и невнятный ответ!»

– Потому что я имею любовь траура, – сказала О. Луковая и подняла вуаль. – Вам объясняла ваша… девушка, кто я, Митя. Я Смерть. В чем же мне одеваться?

Митя некоторое время молчал, обдумывая услышанное. Признаемся честно: в контексте всего происшедшего с ним встреча со Смертью казалась не невероятной, а скорее закономерной.

– Так мне что же, кажется все это? – спросил он глуповато.

– Не кажется, – заверила его О. Луковая. Глядя ей в лицо, Митя вдруг понял со всей определенностью, что его собеседница не лжет. When you see Death, you know it[59], – подумал он.

– Зачем вы пришли?

– Я хотел узнать у вас…

Тут Митя вновь остановился, поскольку не знал, как описать О. Луковой Заказчика.

– Я знаю, – кивнула Луковая. – Давайте теперь, ходите со мной.

И Митя, влекомый Смертью, вошел во тьму.

Они спустились по ступеням куда-то глубоко под землю и оказались в длинной галерее, обшитой широкими дубовыми панелями. На каждой панели висел портрет. Выражение лиц на всех портретах было странным: они глядели мрачно-весело, как будто смотрели на умирающих клоунов.

– Кто эти люди? – почему-то шепотом спросил Митя.

– They are those who defy me[60], – ответила г-жа Луковая по-английски.

– Так… он не один?

– Он один.

– Я не понимаю.

– Не переживайте – ответа не знает и он.

– Прошу вас, объясните мне.

– Есть одна бессмертная сущность только, – с этими словами г-жа Луковая взглянула на Митю, чтобы удостовериться, что он осознал, о какой сущности идет речь. – Она разделена между всеми, которые живут… в разных долях.

– Я по-прежнему не понимаю, – признался Митя.

– Это не странно. Именно поэтому у вас в спектакле та роль, что вы уже почти сыграли.

– Вы могли бы этого и не говорить. Мне и так очень тяжело.

– Вы не знаете, как это «тяжело». А тем более очень.

– Никогда не верил в осмысленность таких сентенций.

– Я Смерть, – сказала О. Луковая с некоторой обидой. – Я знаю много о сентенциях.

Митя улыбнулся с отчаянием человека, которого люди, которых он любил, обставили по всем фронтам. Понятно, что положение безвыходное. Понятно, что, как бы ни хотелось, нельзя просто всех убить и элегично уйти в закат.

– Хорошо, – слабо сказал он. – Пусть так. Хотя бы скажите, где он.

– Там же, где обычно, – ответила Смерть. – Дома. Такова наша договоренность. Но поторопитесь: я собираюсь к нему, и он знает. Я думаю, и принимает меры теперь.

– Так я поспешу, – с вопросительно-утвердительной интонацией предложил Митя, пятясь из галереи, которая начала наполняться белесым дымом.

– Поспешите, – кивнула Оля Луковая. Люди с портретов проводили Митю в поход довольными взглядами.

Читатель уже привык к тому, что автор любовно описывает сны своих персонажей. Автор же, в свою очередь, уже признавался, что питает нежную привязанность к миру одеяла и подушки. Ведь именно между ними протекает треть человеческой жизни, именно они сообщают существованию дополнительное измерение, странные свойства которого не вполне ясны. Погружаясь в необходимый, но не желанный сон, Митя подумал: «Я всегда верил в силу слов. Я всегда верил в то, что слова могут калечить и убивать, лечить и вызывать к жизни с той стороны. Я убежден: слова – это все, что есть. Надо только знать, как управлять ими…»

…И вдруг Митя почувствовал, что окончательно утерял контроль над мыслями. Он еще не спал, но мысли в его голове думал, как повелось, кто-то другой. На сей раз ему это совершенно не нравилось: отрешенная элегичность, раньше сопутствовавшая ему в управляемых сновидениях, на сей раз сменилась тотальным отрицанием этого управления – все материи в Митиной голове поднялись на смертный бой с волей захватчика, которая все гнула, все направляла несчастные Митины мысли куда-то вдаль. Стоит ли говорить, впрочем, что бой этот закончился Митиным поражением?..


«Что сделано некоторыми Словами, не может быть изменено. Какая же еще магия нужна ищущему? Мир исполнен предвечных вещей: забытых, а возможно, никем никогда и не обнаруживавшихся. Искать их следует как можно аккуратнее; ибо нашедшего ожидают многие Древние Чудеса. Важно не забывать использовать верные Слова и помнить, что Пространство слабеет до рассвета».

Человек отложил исписанный лист. «До рассвета» оставалось не более получаса, а ему было известно, что структура мира тонка до тех лишь пор, пока солнце не подложит под нее свою золотую решетку. Он продолжил:

«По тайным углам Творения, описанного мною, будут скрываться души удивительных Созданий, его населяющих, так, чтобы вечно им находиться в состоянии Войны, ибо из всех свойств мира Людей лишь это незыблемо: Что вечно продолжается Война, и через нее человек обретает Свободу либо на земле, либо на небесах».

Человек задумался, но перо его продолжало бегать по бумаге сумасшедшей белой птицей, творя и тщательно описывая далекие и причудливые образы. Затем Митя почему-то увидел кабинет со стороны, будто бы из угла. За массивным столом сидел тот самый пишущий человек, одетый в расшитую золотом белую ночную сорочку, и было непонятно, чем он занят, вернее, очевидно было, что сочинением, но вот чего именно? И почему в столь неурочный час (неурочность часа как-то сама собою открылась Мите)? Ясно было лишь одно – ни по великолепному, прямо-таки шизофренически роскошному убранству гигантского помещения, ни по гаргантюанового размера кровати, на которой сладко дышала во сне неопределенная девушка возраста barely legal[61], нельзя было судить о том, что джентльмен, невольным посетителем которого стал Митя, относился к числу возвышенных душой поэтов, предпочитающих творить до восхода. Напротив, по выражению его лица можно было понять, что он занят привычным и рутинным делом. «Кто это? – задумался Митя. – Я попал в опочивальню к могущественному человеку, пишущему эзотерические тексты на латыни; и я почему-то понимаю их, и понимаю, что это средневековая латынь – вот, например, unus выступает в качестве артикля, а классика его здесь вовсе не требует». Потентат тем временем отложил еще один лист и, вздохнув, придвинул к себе другой, исписанный. Ознакомившись с текстом, он кивнул и, сложив бумагу, поместил письмо в конверт, подержал сургучную палочку над свечой и запечатал письмо. Затем приложил к лужице горячего сургуча перстень, и Митя, в перемещениях в пространстве свободный, как вольный дух (каким он и был), поскорее подлетел и посмотрел на оттиск.


Вот что там значилось:

> ALEX

> ANDER

> PP VI


«Да это же Piscatorio! – тут же понял Митя. – Кольцо Рыбака! А это, значит… его святейшество папа Александр Шестой, Родриго Ланцол, великий и ужасный!»

Все, все знание было открыто Мите в эту минуту, чему он даже успел удивиться. Тогда Митя вгляделся в человека и узнал в глубине оплывшего шестидесятилетнего лица знакомые до боли острые черты. Митя хотел сказать себе: «ненавистные черты», но не мог. Это была слишком человеческая, слишком неизящная категория. «Так, значит, вот он кто, – пробормотал спящий Митин разум. – Это многое объясняет».


Тем временем папа подошел к окну и посмотрел на рассвет, занимавшийся снаружи, за краем горы, на которой стоял дом. Время Созидания было на сегодня окончено, и он боялся, что не успеет исполнить свою необычную работу до того, как придет срок. Митя тоже выглянул в окно из-за папского плеча и понял, что это не просто «дом», а укрепленный боевой замок.

Дверь открылась, и вошел камерленго, привычно не видящий девушки, обнажившей во сне не самые целомудренные части тела.

– Доброе утро, ваше Святейшество, – склонился он. – Экипаж в Рим ожидает.

– Вновь покидать родные стены, – пробормотал папа так тихо, что услышал его лишь Митя, слышавший все. – Кто знает, суждено ли мне сюда вернуться вновь?

Тогда Митя понял и возблагодарил всех, кто только мог его услышать, за то, что в свое время ему пришлось написать курсовую работу по средневековой истории папства. Родными стенами Александра были стены замка Хатива в Валенсии. И возможно, что плоть его больше туда не вернулась; но вот кровь… кровь, в этом Митя был абсолютно уверен, повиновалась зову могущественного маяка семьи вновь, и вновь, и вновь.


Вооруженный четкими указаниями госпожи Луковой и последовавшим за ними сном, Митя полетел догонять Заказчика. До Валенсии он добрался обычными перекладными самолетами, но вот попасть оттуда в Хативу было куда сложнее. Испанцы (вернее, валенсийцы) неискренне улыбались и предлагали в компенсацию туры по местам боевой славы своего национального героя Сида Кампеадора и поездку подальше – в высокогорный монастырь Монтсеррат. В офисе Hertz в аэропорту, где Митя собрался взять напрокат машину, вежливо выяснили, куда направляется синьор Дикий, пощелкали клавишами, пошелестели бумажками и через пару минут учтиво развели руками: свободных машин нет, увы. Попробуйте завтра, а пока воспользуйтесь комплиментарной экскурсией по Валенсии с личным водителем…

– А нельзя ли мне поехать с ним на экскурсию в Хативу? – невинно поинтересовался Митя.

– Увы, синьор Wilde, – напряженно улыбнулся ближайший херцевский кабальеро, – услуга включает в себя только экскурсии по Валенсии и ближайшим окрестностям.

Митя от всего сердца поблагодарил новых друзей из валенсийского «Херца» и клятвенно пообещал зайти завтра. Выйдя из аэропорта, он побродил по городу, на всякий случай проверил, не следят ли за ним продажные шлюхи мирового рент-а-карного бизнеса, на скорую руку проглотил в ресторанчике «Дон Родриго» джентльменский набор из гаспачо и паэльи (климат Валенсии позволяет есть холодные супы и горячую паэлью даже в декабре), присмотрел себе какого-то подозрительно выглядящего махо и небрежным жестом специалиста по ковбойским фильмам показал, что не прочь угостить его текилой. Махо кое-как говорил по-английски, и Митя счел это добрым знаком. Как только Хесус достаточно напился красной валенсийской граначи (он со всей очевидностью предпочитал ее текиле), Митя послал его в офис компании Ogarev за машиной – для поездки всего лишь в Торренте, на запад от Валенсии, а не на юг, где находилась желанная Хатива.

Через полчаса Хесус вернулся. Под левым глазом у него быстро наливался желвак, а на всем теле лежала некая интернациональная печать недоумения. Пробормотав что-то, в чем Митя разобрал только слово Anfitrión («Хозяин»), произнесенное с заглавной буквы, Хесус возвел глаза горе, красноречиво изобразил, что за беспокойство можно было бы добавить на угощение и намекнул, что пришло время крепкого. Митя повиновался.

Хозяин, значит. Чего-то в этом роде можно было ожидать. Тем хуже. Если уж сражаться за честь прекрасной дамы, то с драконом, а не с пьяным солдатом. Эх…

Митя все-таки заночевал в Валенсии. Половину следующего дня ему пришлось убить на то, чтобы скрыться от Хесуса, пытавшегося что-то безвозмездно объяснить (сегодня почему-то по-валенсийски), и повсюду мерещившихся ему инфернальных агентов Hertz и Ogarev. Во время сиесты он отыскал на окраине города мальчишку на «фиате», произведенном в прошлом тысячелетии, посулил златые горы, половину которых отдал задатком, и отправился в Хативу. В постоянном обеспокоенном бормотании парня (водителя звали Рамоном) Митя с трудом разобрал несколько понятных слов – что-то про юность и безопасность. Хозяин Хативы, дескать, детей не трогает. «Сколько ж тебе лет, – подумал Митя, ребенок ты эдакий, – шестнадцать? Семнадцать?» Что-то подсказывало Мите, что таинственный «хозяин» при надобности съел бы и шестнадцатилетнего подростка. Помимо этого соображения, в пути Митя успел отдаться и тяжким этимологическим думам: он осознал, что слово anfitrión, которым местные называли хозяина, наверняка происходило от фиванского военачальника Амфитриона, воспитателя Геракла, и означало «угрожающий обеим сторонам». «Охохонюшки», – сказал Митя вслух. Это вызвало новое нервное словоизвержение со стороны водительского сиденья.

Дорога из города Хатива шла к старому замку наверх, и по мере приближения к цели Мите становилось все больше не по себе. Кажется, он вознамерился сражаться с драконом на его территории – то есть по правилам, которые дракону были ведомы куда лучше, чем Мите. За границами города им не встретилось на дорогах ни одной машины, азимняя темнота изготовилась, того и гляди, кинуться на старенький «фиат». В редких поселениях по дороге людей было видно немного, и все они провожали «фиат» Рамона долгими взглядами, полными искренней заинтересованности. Почему-то это не вселяло храбрости. Однако наш искатель приключений успел заметить и удивиться, что едва ли не безлюдная местность выглядела неожиданно благополучной и ухоженной, а дорога имела отличное покрытие – хоть гоняй по ней Формулу-1.

И тут они доехали до стены. Стена тянулась налево и направо сколько хватало взгляда и была совершенно прозрачной. Рамон изумленно начал тормозить. Ворот в стене не было, с изящной простотой природного явления она пересекала чудесную дорогу, словно была рекой или опустившимся ночным туманом. Митя, не сказав Рамону ни слова, открыл дверь и вышел наружу. Воздух вокруг был упоителен, и Митя вдохнул так, как будто московская зима, из которой он примчался в Испанию, тянулась для него две-три жизни. Такого нежного травяного медового запаха не было ни в Мадриде, ни в Валенсии, ни по дороге, когда они останавливались размяться и перекусить.

Сочетание долгожданного аромата благословенной цветущей земли и осознание того, что аромат этот принадлежал застенному пространству и донесся до Рамонова «фиата» лишь потому, что тот чуть не разбил старый нос о прозрачную преграду, наполнило Митю… грустью. После дней и ночей с приступами отчаяния, стыда и злобы, приливами свирепой жажды крови и уничтожения, на него опустилась такая неподъемная глыба грусти, что мистер Дикий, привычно ощутив распухший комок в горле, вернулся к Рамону. Он отдал отважному водителю вторую часть золотых гор, так и не говоря ни слова, забрал с заднего сиденья свою минималистскую сумку, прижал к груди черную папку, которую не выпускал из рук всю дорогу от Нового Арбата до Хативы, и пошел вдоль стены. «Фиат», прощально рыкнув, с готовностью сдал назад, развернулся и спустя минуту-другую исчез из вида. А Митя, которому, по-видимому, предстояло заночевать тут, под этим синеющим небом, подошел к стене там, где за ней цвел какой-то невероятной красоты куст с белыми ласковыми цветами, прижался к прохладной преграде руками и лбом, чтобы получше разглядеть это чудо… и прошел.

От цветущего куста («…камелии», – вкрадчиво подсказал флорист внутри, вспомнивший недавнюю иллюстрацию рецензии на «Травиату» в родном журнале) столбового тракта к замку не было. А замок все-таки был виден – наверху горы, старый, неприветливый, готовый отражать осады. Тянулась к нему по холму и подъездная дорога, прикрытая не менее мрачными и очень серьезными стенами, через равные промежутки усаженная зубцами. «Просто китайская стена какая-то», – подумал Митя, но быстро понял, что оборонительные стены во всем мире приблизительно одинаковы: тянутся по высоткам и позволяют простреливать низлежащую землю. Мите пронзительно захотелось, чтобы его, очень хорошо различимого на этой совершенно плоской и не заросшей лесом местности, со стены или из замка никто не простреливал. Заходящее солнце, из любопытства замедлившее схождение за холм, с готовностью вызолотило одно высокое окно в цитадели – как будто там зажглось другое светило, гораздо более яркое, чем уходившее спать. «Там Александр писал свой трактат», – решил Митя и пошел на свет.

Но если читатель уже изготовился наблюдать за тем, как натренированный событиями последнего времени герой наш отважно войдет в зловещее логово врага, мы вынуждены его разочаровать. Взобравшись на ближайшую возвышенность, Митя с промежуточной гордостью покорителя вершин оглядел пройденный путь. Он увидел, что никакой стены вокруг Хативы нет, даже эфемерной, определил дорогу, по которой доставил его на место юный Рамон, китайским веером пустил взгляд дальше и охватил взором все владение Заказчика целиком – за исключением части, закрытой собственно замком. На удобной площадке неподалеку от древних и открытых ворот цитадели стояло несколько машин разной степени дороговизны и элегантности. Митя узнал знакомый по Крапивенскому переулку лиловый «плимут», не поверил своим глазам, поднял к ним увенчанное омнитеком запястье, выпустил увеличительную пленку, взглянул в нее и прочел номер: S4CFW-2. Это был другой «плимут»: в номере московского двойка не значилась. «Хм… – подумал Митя, – московский-то Prawler, получается, важнее?..» И тут он услышал женский смех.

На всякий случай Митя похолодел. Кто знает… быстро-быстро побежали в голове ужасающие мысли, того и гляди, норовящие сорваться в жадное небо над океаном, как взлетающий с палубы авианосца истребитель, – может быть, не только «плимуты» у него в России и в Испании, может быть, и Алена? Подавленная… нет, оскорбленная Митиным оскорблением… нет – освобожденная, да, освобожденная их разрывом Алена – точно так же без усилий пересекла полконтинента, раздвоилась и стала Аленой-2, которую Митя никогда не знал, которую Заказчик… добыл из Алены-1, как скульптор, извлекающий из глыбы мрамора живую статую, или как хозяин карнавала, командующий гостям: «Снять маски!»? Митя и не заметил, как под аккомпанемент веселых размышлений обогнул холм и увидел ту часть территории, что была закрыта от подъездной дороги горой и замком.

Это была не Алена. Почему-то открытие вызывало в кипящем Митином сознании одновременно и облегчение, и горькую обиду: значит, и машины в разных странах разные, и женщины? Получается, наша Алена недостаточно хороша для древнего замка? Митя жадно охватил взглядом открывшуюся картину. По выгороженному манежу изящной рысью скакала белая лошадь, на ней в женском седле боком сидела молодая дама в классической амазонке, и, легко опираясь на символическую ограду локтями, смотрел на нее тот, кого Митя искал и вот, выходит, нашел. Искомый стоял спиной к Мите и потому не видел его, да, впрочем, ни наездница, ни очередной наймит Амфитриона (обслуживавший выездку) не видели его тоже. Поэтому Митя пошел на цель прямо, как бык, и задержал руку, готовую тронуть Заказчика за плечо, буквально в сантиметре.

«Нет, – метнулась мысль. – Играй красиво».

Так что он остановился рядом и тоже – правда, подрагивая всем существом, – взялся за деревянную ограду, как бы обозначая мимолетную заинтересованность в происходящем. Заказчик повернул голову, и Митя с ужасом и разочарованием увидел, что в первую секунду тот… его не узнал. Не узнал Митю! Ключевую фигуру для «Гнозиса» в последние дни его существования в России!

Неузнавание не было игрой: когда секунда прошла, Заказчик сказал то, чего только и следовало от него ожидать:

– Ah, Митя. Добрый вечер. Как добрались?

– Вы что, меня ждали? – спросил Митя вместо того, чтобы поприветствовать Заказчика или, скажем, ударить его бескомпромиссной навахой в правый бок.


– Конечно, конечно, ждал, – заверил Митю Амфитрион с таким изумительно искренним выражением, что у того разом смешались в голове все вопросы и ответы. Судя по секунде, потребовавшейся на узнавание, Митю не только не ждали, но и, использовав по назначению, немедленно выкинули из головы и памяти. Судя по безупречной лжи насчет «ждал», владельцу Хативы было важно оказаться гостеприимным хозяином, а это значит, что он не боялся Митиной мести и нимало не смущался тем, что наделал с Митиной жизнью. Не мог же он думать, что Митя не знал…

Митя начал что-то чувствовать о Заказчике: ложью и естественной, как дыхание, игрой было все от начала до конца – и неузнавание, и это «ждал».

Тут сеньорита на белой лошади, благополучно завершив какую-то сложную фигуру выездки, изящно взмахнула затянутой в перчатку узкой рукой и прокричала, обращаясь к рассеянно обозревавшему манеж Заказчику:

– ¡Hola, Magister!


Заказчик исполнил в ответ неопределенный приветственный жест и, хоть и не изменившись лицом, как-то закрылся. Причем закрылся для манежа, а не для Мити, рядом с которым стоял так, как стоят рядом с человеком, пришедшим на то же самое дерби.

– Магистр? – спросил Митя. – Почему она так вас называет?

– Бог ей судья, – проговорил Заказчик, – эта малозначительная ученая степень осталась для меня в далеком прошлом, а сеньорита Монферран просто дразнится, потому что знает: за магистра ей полагается выволочка. Ей это нравится.

– Монферран? – кажется, Митина роль в этом разговоре пока состояла только в том, чтоб туповато поглощать новую информацию и задавать вопросы.

– Ну да, – без энтузиазма подтвердил Заказчик. Он повернулся спиной к манежу, достал коробку с сигаретами, открыл и предложил Мите. Митя послушно взял черную единицу «Собрания» с золотым фильтром и дождался огня из уже знакомой S.T. Dupont. – Младшая. Вы ее не узнали, потому что она, слава Всевышнему, убрала свои бесконечные волосы под шапочку. Иначе сходство с горгоной Медузой и неотразимой матерью мадемуазель – Дельфиной стало бы для вас совершенно очевидным.

Сеньорита, по-видимому, знавшая, как следует себя вести в этом доме, сделала последний вежливый круг по манежу и позволила служителю увести лошадь с собой вместе куда-то в наступающую со стороны замка темноту.

– Она, что, – пробормотал Митя, провожая чудесное видение зачарованным взглядом, – ваша…

– …гостья, – закончил Магистр со спокойствием, под которым читалось недвусмысленно скорое завершение разговора, если бы Митя произнес вслух слово, которое сказать, к счастью, не успел. – Одинокие люди, дорогой Митя, – то есть одинокие по статусу – иногда любят гостей. Вот, например, вас.

Митя вдумчиво затянулся, искоса разглядывая освещенный сигаретным огоньком острый профиль человека, которого для себя решил отныне называть Магистром, а не Заказчиком. Заявление о любви к нему осталось пока совершенно непонятным.

– Я думал, у вас арабский вороной жеребец, а не белая андалузская кобыла, – заявил тогда Митя. Работа редактором в гламурном журнале учит поддерживать абстрактный разговор.

Заказчик хмыкнул.

– Не бывает белых лошадей, мистер Дикий. Как не бывает черных – только вороные, да, – он повернулся к Мите, и Митя с ужасом понял, что не может с ним разговаривать, как собирался. Не может вступить с ним в драку и не может сказать ему те слова, которые уже спихивали друг друга с кончика языка.

– Лошадники называют белых лошадей светло-серыми. Эта кобыла содержится здесь для гостей, что же до арабского вороного – то он… в Англии. Кстати, исторические короли по большей части ездили именно на андалусийцах, – продолжил Магистр, по-видимому, решив вложить в эту мини-лекцию побольше информации.

– Короли среди ваших предков тоже были? – спросил Митя с усталой горечью, решив проглотить информацию о владении Магистром несколькими лошадьми с такой же легкостью, с какой пришлось принять наличие в его жизни юной Ирэн Монферран практически встык с Аленой.

– Кого только среди них не было, – туманно ответил Магистр, и тьма, наконец, опустилась на них, наполнив Митю непонятной музыкой, от которой он чуть не заплакал.

Когда два огонька погасли, бывший Заказчик, а ныне Магистр как будто включил на небе луну и звезды и кивнул в сторону громады замка:

– Пойдемте. Не ночевать же тут, – он обозначил направление к дороге между увенчанных зубцами стен. – Вы, Митя, все-таки очень хорошо воспитаны. Ваше счастье.

Так странно обошедшись с ночью, комплиментами и счастьем, Магистр направился к замку, не дожидаясь Мити и не оглядываясь на него, только обмахнув приглашающим взглядом. Что ж, Митя пошел следом.

## 23. Прощание героя с Героем

Внутри все оказалось вполне в стиле Магистра – каким он виделся Мите с учетом накопленных о нем представлений. Старый замок был почти не тронут – а с каких точно времен, Дикий затруднился бы сказать. По ощущениям этой твердыне было не меньше двух тысяч лет, и ощущения нашего героя почти не лгали. Расположенная на двойной горе Монте Берниса двойная же цитадель стала некогда объектом целого крестового похода.

В конце одиннадцатого века крепость, стоявшая на великой Via Augusta[38], была занята арабами аль-моравидами, которые взбунтовались против господствовавших тогда в Валенсии аль-мохадов. Сарацинский междусобойчик завершился приблизительно через сто лет победой последних, но без разрушительных последствий для Хативы. Каменная крепость по-прежнему безмятежно попирала иберийскую землю, а вот откуда она выросла на двойном холме и кому принадлежала до аль-моравидов и – мохадов, нам неизвестно. (Логично, впрочем, предположить, что укрепление на стратегической дороге, шедшей из Рима через Пиренеи до самого Средиземноморского побережья в Картахену и Кадис, и само было римским.) Спустя же еще какое-то время 22 мая 1244 года король Хайме I Арагонский по завершении пятилетнего крестового похода и полугодовой осады занял героически обороняемую маврами Хативу и даже подписал с сарацинами соответствующий Хативский договор, сохранившийся до сих пор. И уже через два года город, над которым возвышался замок (где Митя, получивший до ужина час свободного времени, с любопытством бродил), заселили каталонцами и арагонцами.

Читатель, наверное, нетерпеливо ждет продолжения и завершения судьбоносного разговора. Но все, что в этот странный день и час вливалось в глаза и уши Мити, все слова и названия, что далекой эоловой арфой звенели на ветру и пробуждали в голове его смутные ассоциации и туманные мысли, – все это было неспроста, ибо нет ни одного звука или цвета в Творении, которые звучали или цвели бы просто так. Тем более в окружении Магистра. Но час прошел, и Митя, послушный непонятной топографической уверенности (никто, кого можно было заподозрить в принадлежности к обслуге, его не провожал), отправился в обеденный зал. Он не очень проголодался, но назначенному ужину был рад: уже какое-то время ему казалось, что за ним наблюдают, и ему хотелось избавиться от этого ощущения.

Мадемуазель Монферран нигде не было видно. Бесконечный дубовый стол, на котором можно было бы, наверное, провести хороший рыцарский турнир, был накрыт на два куверта: один, Митин, был образцовым, а второй состоял из одного лишь хрустального бокала, да и тот незамедлительно перекочевал в руку Митиного гостеприимного хозяина. Неподалеку от него на доске камина лежала какая-то небольшая толстая книжка в бумажной обложке. Повинуясь приглашающему жесту, Митя уселся за стол и – насколько позволяли натянутые нервы – отдал дань угощению, которое мы, с позволения читателя, описывать не будем, заметив лишь, что оно было изысканно, лаконично и не имело ничего общего с испанской национальной кухней.

«Что ж он ничего не ест? – думал Митя, запивая ужин отменным красным вином. – Прямо как Дракула. А я, получается, Джонатан Харкер, только Мину он уже совратил».

Магистр не мешал Мите ни есть, ни думать крамолу, только иногда делал глоток вина, да еще, без труда дотянувшись до paperback[62], с большим интересом его листал.

– Вам понравился Рибера? – внезапно спросил он, застав этим вопросом Митю врасплох.

– Э-ээ… – протянул Митя, для верности ухватившись за бокал, – какой Рибера? Художник?

– Да, – улыбнулся Магистр, – извините, следовало вас предупредить. Вы не заметили, что за вашими перемещениями по замку наблюдают глаза?

Митя нахмурился. Так вот чем объяснялось ощущение слежки.


– Это и был Рибера, – провозгласил Магистр и пустил к Мите лист бумаги, спланировавший на дубовую панель так гладко, как будто был заколдован. На листе были глаза, много глаз.

– Хосе де Рибера родился в Хативе – в городе, а не в замке, конечно, в спокойном конце шестнадцатого века, потом (как хочется представлять, прямо по той же самой Via Augusta, по которой ездили отсюда, из замка, римские папы) удалился в Рим и стал, знаете ли, Митя, выдающимся тенебристом. Одним из tenebristi, – похоже, русификация этого направления в живописи Магистру не понравилась, и он счел нужным вернуть ему итальянское название, – знатоком света, тьмы и их взаимоперехода.

Митя с увлечением слушал этот рассказ, с усилием вспоминал Риберу из материнского альбома о музее Прадо и, бросая на Магистра оценивающие взгляды, думал, что вот эту сцену в старом замке с едва освещенной обеденной залой Рибере было бы в самую пору и написать. Магистр недолго постоял возле камина и отошел – так что Митя не успел ни разглядеть его получше в отблесках пламени, ни мысленно примерить на него мантию tenebroso. Странное ощущение посетило Митю: как будто хозяина замка держали на земле только окна, камины и кресла. Что же будет, если их убрать?

Магистр неторопливо приблизился к окну и теперь, по-видимому, озирая из него огни полуспящего города, продолжил:

– Вы не дошли до двух портретов? У меня… у нас, – поправку эту Магистр, вообще не злоупотребляющий любимым всеми личным местоимением, произнес как будто с удовольствием, – ведь тут подлинники, что бы ни утверждали таблички в галереях, где висят копии. Так вот, на одном портрете Хосе де Рибера изобразил святую Агнессу, образцовую девственницу и покровительницу всяческих, как можно понять из ее имени, агнцев, – разговор велся на русском, и каламбур дался Магистру без труда, – в том числе дев, подвергшихся насилию. Она почти полностью укрыта отросшими за одну ночь волосами и изображена в молитвенной позе. А на другом изображена святая Мария Магдалина. Кающаяся. Волос на ней значительно меньше, но поза не менее молитвенная.

Митя молчал, ожидая, что за этим рассказом последует мораль. И она последовала.

– Сходите, мистер Дикий, посмотрите на них. Расскажете потом, что увидели. Увидимся в кабинете, если, конечно, вам не захочется спать сразу после ужина.


Все это – и гостеприимство, и распланированная программа вечера, и дружелюбно-повелительный тон – совершенно не укладывалось в Митино изначальное представление о том, как пройдет визит. Пораженный, он безропотно позволил показать направление к картинам Риберы и, поблагодарив за угощение, вышел. Магистр тоже ушел.

Когда Митя явился в кабинет хозяина замка, тот сидел за письменным столом и что-то быстро набирал на клавиатуре ноутбука. Мите он кивнул приветливо – располагайтесь, мол. Митя устроился в кресле, быстро отфиксировав, что кабинет просторен и, хотя находится все в тех же исторических стенах, совершенно приспособлен для работы. Не было никакого сомнения в том, что ноутбук Магистра связан невидимыми нитями со всей его империей, а дубовые панели, закрывающие холодный камень стен, вмещают в себя дисплеи и прочую неинтересную техническую чепуху.

– Я посмотрел, – сказал Митя.

– М-ммм?.. – протянул Магистр, что-то дописал и захлопнул ноутбук, который с готовностью утонул в столешнице. – И что же?

– У них одно лицо.

Магистр удовлетворенно кивнул.

– Странно, не правда ли?

– Да, загадка… Но мне не привыкать: вокруг меня последние полгода одна огромная загадка, а хотелось бы, наконец, и узнать хоть какую-нибудь жалкую отгадочку! – с неожиданной для него самого горячностью выпалил Митя.

– Так вперед же, мистер Дикий! Папка, что была выдана вам как экипировка в походе против московских хлебоделов, по-прежнему при вас. Это меня… греет.

Сделав это странное заявление, Магистр изготовился слушать: устроил локти на подлокотниках, свел кончики пальцев и, положив ногу на ногу, чуть отъехал от стола в преудобном офисном кресле. Тут Митино терпение, наконец, лопнуло.

– Да вы что, – Митя поднялся, подошел, хлопнул папкой о стол перед Заказчиком, подавил в себе желание извиниться, – смеетесь надо мной? Вы же все знаете, какой смысл пересказывать эти игры в казаки-разбойники? Я выполнил оба ваши задания. Восстановился на работе главным редактором. Помирил этих треклятых булочников ценой бесконечных извилистых интриг, беготни между Лондоном, Москвой и Ряжском, сменой лица, ценой перестрелок и… и…

– Все так, и я признателен вам, – Магистр уважительно склонил голову на пару сантиметров. – Теперь насущный хлеб всей великой Руси находится в руках компании «Гнозис», а вернее, в руках ее материнской компании, непоследовательно называемой Niña, то есть «Детка».

– И все?! – Митя со странным удовольствием почувствовал, как отдых, ужин, вино и вполне доброжелательный настрой Магистра наполняют его силой и уверенностью в том, что наконец-то после всех этих загадок, светло-серых и вороных лошадей, юных наложниц, двойных портретов, мавров и крестоносцев он сможет выплеснуть на своего нанимателя хотя бы малую толику той бушующей злости и растерянности, которые поедом ели его душу. – Все?! Все это – заманивание меня в гипнотические сети ненастоящего трудоустройства, демонические шуточки с венецианскими берегами, сны о несуществующих землях и трактате дона Родриго, интернациональная гонка с препятствиями, предательство Алены, – он поперхнулся, но мужественно заставил себя продолжать, – все это ради такой пошлости, ради денег? Вам что, – Митя красноречивым жестом обвел помещение, вобрав в него двойную гору, на которой стоит замок, и подразумевая город под ним, – этого мало? Мало Лондона и бог знает еще каких филиалов вашего «Гнозиса»? Мало власти, которая и так простирается черт-те куда?

Заказчик молчал, не меняя позы, и внимательно слушал. Тогда Митя подошел к столу, эффектным движением раскрыл папочку на странице, отмеченной скромной самоклеющейся закладкой, и ткнул пальцем в какие-то строчки.

– Думаете, я не раскопал истории об Одине? И о… – тут Митя перевернул несколько страниц, и его обвиняющий перст указал в пару строчек на листе, заложенном не менее скромной желтой закладкой, – об отставке английского министра обороны после случая с «Девлет-Гиреем»?

В глазах Заказчика, не сменившего позы и даже не опустившего взгляда на папку, засветилось что-то, что край сознания разошедшегося Мити, подававший безнадежные сигналы опасности, трактовал как удовольствие. Однако театрально аплодировать хозяин замка не стал, а вместо этого сказал:

– Что ж, очень хорошо. Зря вы, мистер Уайльд, оставили научную карьеру. И уж точно зря ушли в гламурную журналистику, когда могли бы отлично продвинуться на поприще журналистики международной или стать успешным политическим стрингером. Надеюсь, вы не ожидаете после этих откровений сакраментальной фразы: «Теперь вы знаете так много, что мне придется вас убить»?

Улыбки за вопросом не последовало. Митя немного остыл и сразу понял, что остывать было поздно. Папка существовала, она лежала на столе Магистра; Митя лично притащил в странный кабинет в недрах древнего замка большую красную ядерную кнопку, чтобы показать Заказчику, что он ею владеет, и чтобы, если понадобится, нажать ее так, чтобы не осталось никого, ни Магистра, ни Мити; и, уж, конечно, Магистру – как бы он ни реагировал – все это не могло понравиться. «Так что ж, – подумал Митя с отчаянным упоением, – если коготок увяз, хоть вдоволь наклююсь!» Он вернулся в кресло и бессознательно отзеркалил позу хозяина замка.

– Не ожидаю, – продолжил он ровно, – но я ведь пока и не закончил. Ваша китайская инсулиновая интрига привела меня в еще больший восторг, хотя подозреваю, что с поправкой на населенность Срединной империи ее жертвой стало гораздо больше людей, чем один униженный и раздавленный русский журналист, одна обесчещенная московская студентка и несколько боевиков, попавших под горячую руку каким-то потусторонним лучникам. Это же надо! – тут Митя даже всплеснул руками. – Пустить под откос половину лекарственной промышленности такого монстра, как Китай, устроить им инсулиновое эмбарго, поставить на уши всех китайских эндокринологов и чуть не погубить всех тамошних диабетиков, включая, заметим, и генсека… ради чего? Ответьте?

Магистр слегка пожал плечами, ничуть не меняя безмятежного выражения лица (впрочем, на протяжении всего разговора наблюдал он за Митей довольно внимательно).

– Ну как ради чего, Митя? А ради чего, по-вашему, мы взяли в кулак, – тут он расцепил руки и, протянув к Мите левую ладонь, сжал ее, а Митя неконтролируемо содрогнулся, как будто эта холодная злая длань сжала его собственную голову, – хлеб России? Ответ простой: чтобы контролировать.

– Китай-то вам чем не угодил?! – вскричал Митя, вспомнив, как он пару дней назад собирался ехать с Аленой и Петлом в Поднебесную как в страну, где ничто бы не напоминало ему о Заказчике.

– Ничем.

Магистр опустил руку, и у Мити стало немного легче в голове.

– Он не угодил мне ничем. Я просто люблю контролировать ситуацию – все ситуации – без каких-либо специальных причин. И всем всегда приходится с этим мириться.

Он любит контролировать ситуации. Причем искренне не видит разницы между контролем над промышленностью какой-нибудь некстати подвернувшейся страны и над судьбой кстати подвернувшегося человека. Митя почувствовал: диалог зашел в тупик, будто он дошел до цели по глухому коридору, но оказалось, что уперся лбом в стену. Только стена была непрозрачная, без путеводной камелии. Тогда он мысленно вернулся на перекресток и решил попробовать другой коридор. Получилось сбивчиво.

– Кстати… вы, наверное, хотели сказать, что Агнесса – непорочная, а Магдалина – распутная, но обе… обе они тем не менее святые? – Митю вдруг осенило. Он даже слегка подался вперед в кресле, упершись руками в подлокотники.

– Что? – спросил Магистр с искренним удивлением. – Вы думаете, я вначале продемонстрировал вам звездное небо над головою, а потом посредством этих портретов накинул на шею и затянул изысканную рифму о моральном законе внутри нас? Да еще вы, похоже, невероятным образом примерили эту мораль на любимую девушку? God forbid[63]. Идея была куда проще: художники, Митя, всегда делают не так, как лучше, а так, как проще. Прикрываясь при этом глубокомысленными сентенциями, одну из которых вы только что озвучили.

– И не только художники, – с горечью вставил Митя.

– Не только, – легко согласился Магистр. – Все, кто ценит эффективность в противовес тупой трудозатратности, поступают так же. Некоторых интересует еще и эффектность, и тогда, милый Митя, бывает так, как даже не буду пытаться вам объяснять.

– Почему же? – вскричал Митя, подскочив. – Почему же не попытаться объяснить милому Мите, или, вы думаете, у него образования и воображения не хватит? Вы расскажите, расскажите об эффектности. И об эффективности кто лучше вас изложит – это ведь вы поставили на колени Китай, показали им жупел инсулиновой блокады, объяснили, что существует предел экономической экспансии, убрали с рынков, вернули на позиции десятилетней давности. Это вы пересадили L. в новое тело – черт знает как вам это удалось! – чтобы Москва оставалась удобным для вас городом для работы. Пелузин, как же, – pelouse-то по-французски – «лужайка»! Это наверняка вы устроили так, что у нас в президентах профессор с именем северного бога, а не милиционер или независимый эзотерик; прямых доказательств нет, но есть косвенные! Это вы зачем-то спасли подводную лодку англичан, а после этого свалили их дохлого министра обороны – уж не для того ли, чтоб посадить кое в каком здании своего человека и мало-помалу сшить обратно Британскую империю? Может быть, и не вы, конечно, но парочка фотографий Фардаррига в компании малозаметного второго помощника министра иностранных дел наводит на мысли… Не удивлюсь, если это вы же предварительно и велели отвинтить в этой подлодке какой-нибудь важный винт или подсунули им фальшивые погодные карты! Что вы еще сделали?

Магистр положил руки на стол ладонями вниз и слушал, прикрыв глаза и ничуть не поддаваясь на возбужденный Митин тон. Помолчав, он все-таки ответил, только на сей раз говорил медленно:

– О, многое, Митя. Многое. Зачем вам знать? Думаете, это для других придумали, что во многом знании многая печаль? Или хотите побороться со мной за судьбы мироздания? Даже не беритесь.

Он открыл глаза и посмотрел на Митю как будто откуда-то снаружи, и тот, окунувшись в пугающий гипнотический взор, вдруг понял, протрезвев, что заветная красная кнопка в черной папочке была для Магистра ничем: обтрепанной колодой карт, решенным кроссвордом. Использованной губкой, которую выбрасывают не глядя. Такой была вся российская афера… все российские аферы, включая его, личную.

– А, – каркнул Митя, лизнув губы неожиданно высохшим языком, – значит, э-э-э… кажется, я понял. То есть вы действительно один из тех, кто играет судьбами мироздания.

– «Один из»? – с любопытством повторил Магистр и тут же поморщился, как будто вспомнив что-то. – Ну, пускай так, хотя никакого мирового правительства не существует, и не верьте, если вас станут убеждать в обратном. А я – так, барахтаюсь понемногу, насколько хватает небольших, все убывающих сил.

– Вы что, скромничаете?

– Нет, – Магистр поднялся характерным текучим движением и подошел к Митиному креслу. Он сложил руки за спиной и смотрел теперь на Дикого сверху, чуть склонив голову набок, как на ребенка, которому решил что-то объяснить. – Не скромничаю. Просто человек – любой человек – не бессмертен, как бы ни отрицал эту элементарную аксиому в течение многих, многих десятков лет. Мои силы иссякают, и, увы, мне некому их передать. Да я и не собираюсь. Так что задавайте свои вопросы, пока я еще… жив.

– Я вам не верю, – нахмурился Митя. Почему-то вопреки всем переживаниям, злости и вполне обоснованному негодованию ему совершенно не хотелось, чтоб Магистр умирал. – Такие, как вы, переживают всех, вот и мадам Луковая сказала. Ничего у вас не иссякает, и… простите… вы не могли бы от меня отойти?

Магистр коротко рассмеялся и отступил куда-то в угол, где обнаружилась дотоле не замеченная Митей портьера. Отведя тяжелую ткань в сторону, гостеприимный хозяин замка промолвил в открывшийся проем слово, которое должно было прозвучать давно: «Кофе». «Вот четвертое, что его держит на земле, – кофе. Он же никогда не спит». Знание это пришло к Мите естественным и уверенным продолжением всей столь кропотливо собранной информации по «Гнозису». Человек, который крутил с миром роман такой интенсивности, не имел времени – да и желания – отдаваться грезам на перинах.

– Ладно, с вашего позволения, оставим пока мироздание, – сказал Митя, не глядя на Магистра. Теперь он сложил руки на коленях, как школьник, и изучал странный ковер на холодных камнях пола. Еле различимый тонкий узор сплетался какими-то травами, которые еще чуть-чуть, и начнут шевелиться. – Расскажите, пожалуйста, обо мне.

– Наконец-то, – обрадовался Магистр. Он забрал у кого-то за портьерой серебряный поднос с кофейником и сам налил кофе в чашки. От разлившегося аромата Мите сразу захотелось забыть, что мироздание в опасности. Магистр передал одну чашку Мите (а со своей устроился у окна), и тот, отпив, не удивился, что кофе и сахар находились в ней в идеальной для него пропорции.

– Наконец-то важные вопросы. Что именно вам рассказать? – поинтересовался Магистр, делая глоток и заметно приободряясь. Похоже, сейчас он бы уже и сам не стал так убедительно утверждать, что его силы «иссякают».

– Почему вам понадобился Дмитрий Дикий? Для аферы? Что, эта хлебная афера иллюстрирует суть вашей деятельности в принципе? Я не верю.

– Митя, Митя, Митя, – трижды повторил Магистр (на это способны только люди, имя которых собеседнику неизвестно). – Суть… нашей деятельности – тема слишком обширная. Так что давайте вычленим только то, о чем вы спросили в самом начале: зачем мне понадобился Дмитрий Дикий. Вас так устроит?

– Устроит, – вздохнул Митя. Будем двигаться шаг за шагом.

– Вас, Митя, мне нашел компьютер.

Сказав это, Магистр сделал неопределенное лицо и перевел взгляд в окно, как будто мысленно был готов к какой-то сцене и не хотел наблюдать ее. Но Митя воспринимал информацию уже с некоторым замедлением, так что он тоже посмотрел в неширокое отверстие в стене (настоящую бойницу), еще раз поразился толщине стен и увидел, что стекло почти затянуто туманом. Тут ему стало беспокойно. Магистр уточнил:

– Мне нужен был средний русский юноша – не недоросль, но и не гений, порядочный, со знанием английского языка, более-менее устроенный, умеющий водить машину… ну, что там еще обычно пишут в резюме?

– В нашем веке в резюме обычно не пишут про недорослей, гениев и порядочность, – сказал Митя сквозь зубы. Тут его все-таки догнало. Как унизительно и смертельно досадно было оказаться средним юношей из базы данных!

– Ну, кое-что и наши HR-службы умеют, – заверил Магистр. – А там уж… Знаете, анкета – вещь почти магическая: тот, кто умеет читать, многое может в ней вычитать.

– Ах, вот это лестно. То есть вычитывали лично вы?

– Конечно. Зачем мне лгать?

– Я не предполагал, что вы лгали, но раз уж вы спрашиваете… из любви к искусству?

– Искусство лжи меня интересует меньше всего. Это наиболее легкое из искусств.

– Чего же вы тогда Магистр? Юриспруденции? Психологии? Медицины? Или, на худой конец, экономики?

Магистр оторвался взглядом от окна. Оно очистилось: туман куда-то делся.

– Не угадали.

– Скажите же, почему вы меня выбрали. Почему сами… вычитывали.

– Да право же, – Магистр, кажется, немножко раздражился, – что вы, Митя, привязались? Я и так сказал вам все, что требовалось.

– Вы обязаны.

– Это почему же?

– Потому что вы забрали у меня все, что было, и вывернули мою душу наизнанку.

Магистр слегка поморщился, помолчал, вернулся в свое кресло и вдруг заявил:

– Я рад.

– Рады?.. – Митя поднялся с мрачной решимостью. Вот теперь хорошо бы кинуться на него с навахой, сладко всадить в сухую плоть, провернуть где-нибудь под ребром и смотреть в глаза – смотреть, как уходит из них это безразличное выражение, лишь изредка сменяемое легкой заинтересованностью.

Не получилось бы. Магистр легко махнул рукой, и Митю как будто отнесло назад в кресло. Спустя пару секунд молчания хозяин замка разомкнул губы.

– Вы все почувствовали, но ничего не поняли.

– Так объясните же мне хоть что-нибудь!

Магистр долил кофе и взялся за сигарету.

– Вы знаете, как действует центрифуга?

– П-представляю, – пробормотал Митя, встречавшийся с этим понятием только опосредованно, через стиральную машину.

– То, чему вы подверглись во время работы в «Гнозисе», – с моей подачи, признаю, – и было таким центрифугированием.

– Вам просто надо было выжать из меня все счастье?

– Хм… – Магистр ненадолго задумался. – Это странная формулировка. Но можно, наверное, сказать и так.

– Но зачем же? И куда вы его дели – хозяйственно слили в пузырек? Оно теперь никогда, никогда не вернется ко мне?

– Экий вы, Митя, юный Вертер, – сурово заметил Магистр, изящно обойдя вопрос о пузырьке. – Сразу уж никогда… Вы вот сегодня полной грудью вдыхали привольный воздух вокруг Хативы. Любовались чудесными цветами, прекрасной юной женщиной. В настоящий момент интересно беседуете, смотрите на великие произведения искусства, пьете лучший кофе на Иберийском полуострове. То, что опорожняется, всегда наполняется вновь. Я забрал у вас немного вашего «счастья», – тут Магистр сделал видимое усилие, чтоб не подавиться ядом, – хорошо, пусть не немного, а полностью, до последней капли… Но буквально на следующий день оно начало снова подрастать, как растет срезанная на газоне трава. И никуда вы, Mr Wilde, от него не денетесь. Даже если…

– Даже если что?!

– Даже если не простите госпожу Ордынцеву. Алену.

Митя застонал. В прямом смысле схватился за живот и застонал. Ему было физически больно, и он не мог говорить. Предательские слезы начали жечь глаза изнутри, но Митя, собрав все силы, приказал им отхлынуть. «Ну вот и добрались, – сказал он себе, – это уж конец, а там будь что будет».

– Зачем, – пробормотал он слабым и злым голосом, справившись с собой и по-прежнему глядя в ковер, как будто боясь, что сейчас из его лишенных любви и высохших, как такыр пустыни, внутренностей на мягкие серебристые травы горлом пойдет черная кровь, – зачем вам понадобилась Алена? Она-то… зачем? У вас же есть эти Монферран… да мало ли еще кто? Что она добавила к этому… центрифугированию?

– Как что? – ответ у Магистра был готов. – Последнюю каплю. Разве можно сделать с любящим мужчиной что-нибудь более ужасное, чем забрать у него женщину? В точности не знаю, конечно, но мне казалось, – по описаниям в литературе, в первую очередь, – что нельзя.

– Я вас убью, – простонал Митя. А сам понимал, что не убьет, потому что дело не в этом. Да и сил уже не было.

Магистр промолчал, отпил еще кофе, докурил сигарету. За это время Митя в очередной раз справился с собой.

– Скажите мне еще… еще то, чего я не знаю. Скажите важное. Должно быть важное. Должен быть смысл, а не просто интересный сюжет.

Магистр вздохнул и посмотрел на часы. Было три часа ночи.

– Ну что ж, скажу, пожалуй, то, что вам действительно важно знать.

Митя обессиленно покивал.

– Вы неправильно сосчитали задания, Митя. Восстановление на работе и казус булочников – это было так, разминка.

Митя с усилием перевел взгляд на Магистра и, совершив титаническое усилие, разомкнул руки и перестал зажимать распоротый живот, как самурай.

– У меня нет сил догадываться. Что за задания вы еще приготовили? Я больше ничего не могу, да и не буду делать. Могу вернуть вам ваши деньги.

– Непременно, – кивнул Магистр, – прямо при выходе есть касса, оставьте там все, потом сведу баланс на счетах. Эх, Митя! Чистый вы ребенок, прости Господи!

Магистр поднялся и легким шагом подошел к своему незадачливому гостю. Тот поднял голову и посмотрел ему в лицо снизу, как собака. Вопреки ожиданию лицо нанимателя выглядело почти добрым.

– Вы молодец, Митя, что деретесь до последнего. Только вы ничего не сможете изменить, потому что делать все станете для себя, а не для меня. Тем более что мне от вас больше ничего и не нужно. Вашим третьим заданием был ребенок по имени Петр. Ваше четвертое и последнее задание – Алена.

Митя усмехнулся.

– И как же вы меня принудите к этому? Я не работаю больше на ваш человеконенавистнический «Гнозис». Алена мне не нужна – мало ли на свете Ален! Она ушла и не вернется, и вы об этом прекрасно знаете.

Магистр терпеливо дослушал, но ничего не сказал.

Митя, поспешно истолковав это молчание самым выгодным образом (так поступают все очень испуганные люди, даже в самых малозначительных знаках способные увидеть признаки благоприятного исхода), все-таки подошел к окну и уперся взглядом в стекло, словно пытаясь охладить лоб. Не оборачиваясь, попросил:

– Сегодняшняя ваша ночь борьбы с мирозданием принадлежит мне, правда?

Магистр по-прежнему молчал, и Митя, приняв молчание за согласие, продолжил:

– Тогда, если можно, если ваши силы еще не совсем иссякли, пойдемте куда-нибудь еще. Обещаю, что утром от меня здесь ничего не останется.

– Надеюсь, – промолвил хозяин замка. – Если, уехав, вы оставите здесь руку или ногу, вряд ли удастся найти им применение. Но что же вам предложить? Библиотеку?

– Да! – обрадовался Митя. – Библиотеку!

Они прошли длинным коридором (или чередой коридоров, Митя не запомнил) и вышли в середину библиотеки. Митя, довольно начитанный молодой человек, всегда мечтал о личном книжном царстве, но здесь было страшно (даже несмотря на то, что немного страшно было в крепости Хатива повсюду). Они стояли на винтовой галерее и смотрели вниз. За спиной у них находилась книжная стена, под ними вились к основанию башни галереи, состоявшие из книжных стен, а галереи над ними уходили куда-то в небо.

– У вас здесь, что, все книги в мире? – спросил Митя, понизив голос, чтобы не нарушить священной библиотечной тишины, не вызвать какого-нибудь обвала.

– Надеюсь, что нет, – ответил Магистр и ловким движением всадил в стеллаж, как нож кому-нибудь в бок, давешнюю книжку в мягкой обложке. Митя успел увидеть на обложке фамилию Brown.

Хозяин библиотеки проследил его взгляд и небрежно махнул рукой:

– Эта книга совсем забыта, а некогда была популярна. Автор недавно писал мне с просьбой о кое-какой информации. Я и решил познакомиться с его основным творением.

– И что?

– Ничего особенного… Помогу – это несложно. Смотрите, пожалуста, под ноги.

Они спускались по винтовой галерее, и Мите, помнившему о глазах Риберы, казалось, что книги провожают их взглядами, особо не скрываясь.

– Я хотел бы ненадолго отойти от четвертого задания… хотя, кажется, мне и самому стало интересно посмотреть, что из этого получится, – сказал он, помолчав. – Пожалуйста, расскажите о своем поиске. Ответьте… зачем?

Магистр протянул руку в сторону и взял откуда-то (Мите показалось, из воздуха) тонкую трость с серебряным набалдашником-цилинем. Пробормотал что-то о загадке Эдипа[39], и они прошли два витка спирали между книжной стеной слева и колодцем башни справа в молчании.

– Люди стали черствее, – нарушил Магистр тишину, прерывавшуюся только легким стуком трости по камням. – Век от века, год от года они все дальше уходят от уничтожительных войн, голода и экономических кризисов, но при этом теряют такую странную неосязаемую вещь, как человечность. Стало меньше глубоких встрясок, но потому и меньше необходимости сопереживать и сострадать. Стало ровно.

Митя слушал и пытался понять.

– Но вы ошиблись бы, подумав, что я вознамерился забрать эссенцию человеческого, essentia humana, у счастливых обладателей этой человечности… сострадательности, способности к эмпатии, как было популярно выражаться лет десять назад, дабы сделать ее прививки остальным людям. Эссенция, которую мы, Митя, путем несложного эмоционального вытряхивания добыли из вас, нужна мне в качестве пропуска в иные места. Подозреваю, они неоднократно виделись вам во сне.

Митя остановился.

– Так это не сон? Эти двусердые эфесты, подземные чертоги гиптов – реальность? Это существует? И отмель Масок, и…

– …и больше вы ничего не видели. Да, Митя, вы не сошли с ума, и у вас не было белой горячки. Существа оттуда вас действительно осматривали, а один из них, кажется, даже с волшебной прямотой назвал вас «материалом», раньше меня объяснив суть происходящего. Вы выступили донором. Это благородно, и я благодарен вам.

Магистр ушел вперед, его голос доносился до Мити все тише и тише. Мите стало не по себе, и он пустился догонять хозяина библиотеки.

– И что? – спросил он, поравнявшись с Магистром.

– Мне нужно туда вернуться. Без эссенции это невозможно.

– Зачем вернуться?

– Это точка опоры, стоя на которой можно переворачивать мир.

– Куда еще переворачивать? Дальше Одина, «Гирея» и приструненного Китая?

Магистр остановился, повернулся к Мите и сказал задумчиво:

– Как бы вам объяснить? Вы говорите о расположении фигур на доске. А я – о том, кто за этой доской играет. Понимаете, Митя, ситуация драматична тем, что люди могли бы быть не такими, какие есть. А в том, что они такие, частично вина моей семьи.

Сказав это, Магистр ускорил шаг, и спешащий за ним Митя почувствовал себя так, как будто изо всех сил пытался удержаться на бешено несущейся лошади. Главное – не задумываться. Просто понять, куда, куда несет его?

– Что же вы там делаете, в этих неназываемых краях?

– Уже довольно давно – ничего. Я не мог вернуться туда до тех пор, пока не получил достаточного количества эликсира.

– Но прежде? Вы были там – я видел эпизоды, когда вы были совсем молоды!

Магистр слегка улыбнулся. Ему, кажется, доставляла удовольствие беседа с Митей.

– Не переживайте, Митя… Осень патриарха если и наступит, то не в Уре. Я обрету вечную молодость, как только вернусь туда. А прежде… вы хотите понять, что я там делал? Слегка корректировал реальность. Начиная с преддверия Второй мировой войны.

– Боже мой! – прошептал Митя с восклицательным знаком. – Вы что же… в какую сторону вы корректировали? Эти миллионы и миллионы жертв… Вы что…

– Да, да, – признал Магистр немного досадливо. – Конечно, вы вправе думать, что моя задача на земле – сеять разумное, злобное, вечное. Но нет: цели мои светлы, а методы… уже второе. Если бы я не провел в Управляющей реальности не один и не два десятка здешних лет, мы бы с вами говорили сейчас по-немецки. Впрочем… – и тут лицо Магистра озарила хулиганская мальчишеская улыбка, – даже хорошо, что меня оттуда выставили, пусть и до срока.

– И что же будет, когда вы войдете?

Они дошли до низа и стояли теперь посередине окруженного книжными стенами колодца, глядя вверх, в уходящее к небесам знание.

– Что будет?.. – переспросил Магистр, как будто забыв, о чем они говорили. – Обрету точку опоры и переверну мир, как и говорил. Если, конечно, силы мои неожиданно не иссякнут.

– И что же останется тогда от мира?

– Там будет видно, – ответил Магистр. Мите стало ясно, что этот коридор в разговоре тоже пройден и впереди очередная запертая дверь.


– На все ли ваши вопросы я ответил, мистер Дикий? – спросил Заказчик.

– Конечно, нет, – признал Митя. – Но я понимаю: слишком много лет, слишком много сделано и не сделано и вами, и мной. Так слушайте: я принимаю последнее задание и оставляю за собой право сообщить вам о том, как выполню его.

– Be my guest[64], – проговорил в ответ Заказчик немного равнодушно. – Чего еще вы хотели бы от меня и от этих стен?

– Еще какой-нибудь правды… Скажем, что означает номер вашей московской машины? А еще – проехаться на какой-нибудь из ваших лошадей.

– Отлично, – согласился хозяин Хативы. – Все это осуществимо. Номер S4CFW означает Search for cure from whys[65]. Но это простой вопрос, а насчет правды…

Он подошел к стоявшей возле окна конторке и указал Мите на черную папку. Митя решил, что снова видит свой драгоценный файл с компроматом, доставленный сюда накануне вечером. Но когда Магистр открыл папку, Митя увидел в ней другие документы и файлы на одном лишь английском языке. Это был другой файл.

– Что это? – пробормотал Митя, почему-то похолодев.

– Позавчера эти документы эффектным жестом выложил передо мной на стол другой молодой человек. Средний английский клерк, не недоросль и не гений, со знанием португальского языка… и так далее.

– Что?.. Что это значит?

– Это значит, что вы, Митя, не были единственным.

– Как не был?

– Да вот так, не были, что же, мне еще раз повторить? И он не был.

– А что же, он справился со своими заданиями?

Магистр отвернулся к округлой библиотечной стене. Часть стеллажа помутнела, сгладилась и превратилась в экран. На нем-то Митя и увидел короткий, но эффектный документальный фильм, главным героем которого был приятный молодой человек где-то его возраста, в очках, аккуратно причесанный и с располагающей улыбкой. В Хативе он во многом повторил Митины перемещения – представил итоги работы, пообщался, выложил перед хозяином компромат… но в какой-то момент, выслушав какую-то не вполне понятную фразу Магистра, выхватил из-под полы пистолет и выстрелил в него. Что было дальше, Митя не понял, но выглядело это так, будто пуля долетела до Магистра, потом передумала и вернулась назад к английскому молодому человеку – судя по короткому вскрику, с предсказуемым итогом.

– Он справился, да: какое-то количество эссенции из него удалось выцедить. Но если бы вы ко мне не явились… – Магистр покачал головой, не договорив.

Митя молчит, отдавшись на волю хоровода воспоминаний, впечатлений, обид и размышлений. Он даже и не вспомнит потом, как спустя какое-то время обнаружил себя в седле. Теперь уже настоящий, а не воображаемый гнедой жеребец с бешеными глазами несет его под луной куда-то вперед через сухую испанскую саванну, через ночные запахи трав и земли, только держись. Почти слившийся с ночью Магистр – как и следовало ожидать, на вороном, – не бросил своего гостя в этой скачке. Его лошадь чуть обходит Митину, но в какой-то момент человек без имени разворачивает жеребца, возвращается к Мите и с немного преувеличенной интонацией радушного хозяина спрашивает:

– Что еще, синьор Дикий?

– Джорджоне! – выкрикивает Митя в лицо ветру, наполняемый восторгом от скорости и оттого, что чувствует себя в этой скорости своим.

– Джорджоне – один из первых наших доноров. Образы Возрождения защищают их носителей. Вы были закрыты лицом Джорджоне как броней.

– Я действительно средний? Среднестатистический?

Магистр смеется, и смех этот пугает и восхищает Митю, ибо принадлежит совсем молодому человеку, полному сил и того самого намерения – перевернуть землю.

– Да нет же, Митя. Таких, как вы, на всю большую землю всего пара… дюжин. В вас есть человечность. В других нет ничего.

– А в вас?

– Во мне есть способность использовать то, что находится в вас. And then some[66].

Магистр удаляется. Еще чуть-чуть, и ночь совсем поглотит его. Перед Митей лежит прекрасная дорога (та самая, что годилась и для Формулы-1), а в сотне-другой метров стоит приветливо помигивающая фарами машина. По-видимому, московского гостя готовы доставить в аэропорт. Ивдруг он понимает, что должен спросить:

– Стойте! Стойте же! А Алена? Что было с Аленой?

– O dolce baci, o… languidе carezze![67] – но это бессмертный Паваротти поет в голове у Мити, а слова Магистра доносятся уже совсем издалека:

– Ах, Митя… Если бы вы узнали, что Земфира изменила только в мыслях, насколько легче стало бы вам? Смотрите сны в самолете, они вас вдохновят!

– Увидимся ли мы вновь?..

Но Магистр (искусств! – наконец подсказал Мите проснувшийся под утро внутренний голос) уже пропал из виду совсем, и ответа нет.

Гнедой домчал Митю до темно-синей «альфа-ромео», и водитель предупредительно открывает ему дверцу, Митя лихо соскакивает с седла, плюхается на заднее сиденье. Он покидает замок Játiva, выезжает за города Xàtiva и бережно перебирает в голове список тем для обдумывания.

Ну, например… информацию о замке. В путеводителе он вычитал, что в двенадцатом веке сила и красота этой цитадели вошли в пословицу. Запаса еды в ней хватало на три года, внутри находился чистый ручей – неиссякающий источник питьевой воды, а добраться до замка можно было только одним узким проходом – тем самым, между двумя стенами. Двадцать человек могли удерживать его против десяти тысяч наступающих. «Нигде в мире, – писал некий средневековый автор Бернат Дескло, – не было крепости столь мощной и величественной». Король Хайме, вернувший Хативу христианскому миру, добавлял: «При первом же взгляде на замок, столь благородный и столь прекрасный, на окружающий его поразительный пейзаж я испытал великую радость и счастье в моем сердце». Его венгерская королева Виоланта вторила супругу: «Это прекраснейший замок в мире, ни я, ни кто-либо другой не видел ничего подобного».

Митя лежит в самолетном кресле, закрыв глаза, и смотрит еще один фильм: тот, что пообещал ему Магистр. Да, это все того стоило, и если наш герой чего-нибудь не понял во время визита в Хативу, теперь он уже близок к тому, чтобы понять хоть что-то. Самолет заходит на посадку. В голове у Дмитрия Дикого наконец-то чисто и пусто.

И на этом мы прощаемся с Героем, но не с героем.

## 24. Господин инсулин

Между тем папка компромата, которую Митя эффектно приволок в замок Хатива, составлена была ценой дней и ночей упорной работы. В поисках нитей, из которых можно было бы сплести ковровую дорожку к Заказчику, Мите часто помогал случай.

Как-то секретарь редакции Ольга проговорилась с тревогой, что ее недомогания вызваны не обычным для московских офисных девушек набором недугов и возрастных страхов, а «диабетом худых». Митя начальственно проворчал тогда, что, чем морочить себе и другим голову, надо сходить к врачу и сдать несложный анализ, но сам расстроился. Несправедливая болячка застряла в его мозгу сахарной занозой, и как-то ночью он принялся задумчиво листать Интернет. Вот что он уяснил.

Название «сахарный диабет» (diabetes mellitus) объединяет заболевания, развивающиеся по двум основным причинам: из-за неспособности организма в достаточных количествах производить гормон поджелудочной железы инсулин или из-за невозможности этот гормон должным образом усваивать. Первый диабет как раз и называют «диабетом худых», который заподозрила у себя Оля. Митя, всю жизнь знавший, что инсулин очень важен, поскольку «отвечает за сахар в крови», наконец, порывшись в Wikipedia, с интересом узнал, что этот гормон позволяет ряду органов в организме использовать в качестве «топлива» быстро перерабатываемую глюкозу, а не жиры, расщепление которых печенью, например, очень вредно для организма.

Да, диабет бывает двух основных типов (это, в общем, разные заболевания), и если для лечения первого типа инсулин необходим постоянно, то для второго гормон становится необходимым лишь по мере прогрессирования болезни. Однако оба типа рано или поздно вызывают осложнения – от сердечно-сосудистых заболеваний до нейропатии, инсультов и слепоты. Диабет не победили, но все-таки ко времени нашего повествования его уже почти век как научились держать в узде. Если прежде больному, у которого развивался сахарный диабет, жить оставалось совсем недолго – недели, в лучшем случае месяцы, то юному канадцу Леонарду Томпсону, в 1922 году вошедшему в историю как первый человек на остром конце инсулинового шприца, инъекции продлили жизнь на целых тринадцать лет (правда, он все равно умер в 27 лет от пневмонии). Именно прочтя о Томпсоне, Митя почти успокоился в отношении Олечки – если б она страдала диабетом первого типа, то к тридцати годам уже знала бы о нем, а диабет второго типа при ее худобе и любви к фитнес-залам был маловероятен. «Скажу, что если не пойдет к врачу, лишу премиальных», – решил Митя и продолжил читать. И узнал, что после успешного лечения Томпсона инсулин молниеносно распространился по планете – не в последнюю очередь из-за того, что разработчики продали патент за один доллар и сознательно отказались контролировать коммерческое распространение своего продукта. Митя довольно усмехнулся – история как будто имела счастливый конец. Тем удивительнее были события, происшедшие в начале двадцать первого века в Китае.

Тянулся один из ничем не примечательных дней в те времена, когда Митя только готовился вступить в смертельную схватку с триумвиратом зверских хлебопеков. Он сидел перед компьютером и просматривал беспощадным редакторским оком очередную статью, вполглаза отвлекаясь на ленту новостей. В ленте не обнаруживалось ничего интересного или близкого Митиному мироощущению – всамом деле, где главред глянцевого журнала, а где евробонды, учетные ставки и цены на палладий. Однако Митя с любовью и уважением относился к своей привычке прокрастинировать и всячески ее поддерживал. Вот и теперь его внимание привлек следующий заголовок: «22.11.2020. Сегодня Международный суд вынес оправдательное заключение по иску Китая против Великобритании, рассматривавшемуся девять лет».

В тексте новости значилось: «…после пятилетней тяжбы Китая с Великобританией по делу компании Pinta (известному также как Китайский инсулиновый кризис) специальная комиссия Международного суда ООН постановила, что «Пинта» не нарушала международное антимонопольное законодательство, а также не выявила в действиях крупнейших фармакологических компаний признаков картельного сговора. Акции Eli Lilly и Novo Nordisk на NYSE выросли на 14 % и 5 % соответственно».

«Pinta?.. – подумал Митя. – Не Pint, что было бы для англичан крайне органично, а именно Pinta. Как “Нинья”, “Пинта”, “Санта Мария”?» Митя уже настолько свыкся с вездесущестью своих тайных работодателей, что не удивился бы, увидев за любым международным скандалом и аферой недобрую тень Страттари или, того пуще, Заказчика. Но даже если так, упоминание о «Пинте» пришло к нему слишком бессобытийным и обычным путем, без тех тихих и волнующих напевов, которыми тайна объявляет о своем существовании. Секрет – если он существовал, конечно! – как будто никто не охранял. «Они уже ничего не боятся, – подумал Митя. – Какова наглость!»

– Что же, – сказал Митя вслух, вставая из кресла, – узнаем-ка побольше об этой «Пинте», подкормим наше досье. Если там, конечно, есть о чем узнавать. Что за «действия фармакологических компаний», что за инсулиновый кризис?

Митя отложил редактуру на потом и принялся ожесточенно искать информацию о загадочной компании. Однако ни на сайте Международного суда, ни на сайте «Пинты» (среди учредителей которой значился некто сэр Брендан фон Дарриг – но мало ли в жизни совпадений…), ни во всей большой сети нашему герою не удалось найти подробностей. Материалов на китайском было предостаточно – и хотя для них требовался уровень владения языком, которого у Мити не было и близко, он, утомительно копируя иероглифы из окна браузера в автоматический переводчик, установил последовательность событий.

Выяснилось, что в 2015 году, когда Дикий еще был юн и безмятежен, в Китае разразился инсулиновый кризис. В какой-то момент международные фармакологические гиганты Eli Lilly и Novo Nordisk, два основных мировых производителя инсулина, прекратили поставки гормона в Китай, а Eli Lilly еще и продала китайское отделение той самой компании Pinta. Вполне вероятно, не последнюю роль в принятии решения сыграл мировой экономический кризис 2008–2012 годов, но факт тот, что буквально за несколько недель крупнейший производитель инсулина в Китае поменял владельца (хотя и не название).

А еще через полмесяца Pinta приостановила производство в Китае, мотивируя решение коммерческой несостоятельностью этой деятельности и финансовыми сложностями, одновременно прекратив импортировать в Китай препараты на основе человеческого инсулина. Завод Novo Nordisk в Тяньцзине, и без того работавший на сто двадцать процентов полной мощности, физически не мог удовлетворить весь внутренний спрос. Некоторое количество лекарств – в нарушение всех норм хранения и перевозки – провозили из-за границы контрабандой, какой-то объем напрямую закупало правительство, но тем не менее… Для перенаселенного Китая, где к тому моменту количество больных диабетом первого типа достигло пятидесяти миллионов человек, а собственная инсулиновая промышленность находилась в зачаточном состоянии, эта неожиданная блокада означала одно: верную смерть огромного количества диабетиков.

Задержавший дыхание Митя как будто взглянул в очередной лик смерти. Похожую гримасу увидел бы погибающий от жажды бедуин, точно знавший, что за тем барханом его ожидает единственный в округе колодец с водой, и обнаруживший, что на месте колодца идет строительство элитного жилья. «Как это случилось? – спросил себя Митя. – Как может в наше время случиться что-то подобное? И их признали невиновными… Это уже даже не оскал капитализма, а… какое-то вдумчивое потрошение».

Факты выглядели достоверно и странно. Что-то здесь не складывалось в цельную картину, и, подумав немного, Митя решил навестить своего старого знакомого Сашу Пчеловодова, в свое время работавшего в исследовательском центре Eli Lilly в Сингапуре. Митя даже ездил к нему туда на свое двадцатипятилетие – упражняться в китайском. Сибирский самородок Пчеловодов быстро сделал блестящую карьеру, и теперь по удобному стечению обстоятельств возглавлял отдел в московском филиале Единого Российского Университета Биоинформатики и Генной Инженерии.

Когда Митя вышел с работы и поймал машину, уже смеркалось. Университет находился за пределами девятого кольца, в пригородах Твери, на волжском берегу, и раскинулся на площади около четырехсот гектаров. Территория использовалась чрезвычайно интенсивно – на большей ее части искусственно моделировали различные экосистемы, на другой выращивали животных для экспериментов, один уголок почему-то отвели фольклористам, а в левом крыле здания, умело стилизованного под нарышкинское барокко, располагался отель, где размещали приезжих ученых. Новосибирец Пчеловодов жил на кампусе, и Митя застал его у столика на крошечной застекленной веранде, где тот читал при свете лампы научный журнал и курил длинную трубку.

– Привет, Саша, – сказал Митя, добравшись, и, порывшись в памяти, извлек первую попавшуюся ассоциацию с трубкой и вечером: – Ты чистый Толкиен!

– Здорово! – усмехнулся Пчеловодов. Он поднялся навстречу Мите всеми своими двумя сибирскими метрами и душевно его обнял – так, что у того с мелодичным щелчком встал на место давно беспокоивший позвонок. – Какими ветрами? Только не говори, что просто соскучился – вы, москвичи, без причин в гости не приезжаете, вас зазывать надо… карточки с отогнутыми краями, RSVP!

– Ну да… – Митя замялся. Наблюдение молодого доктора наук было, пожалуй, верно: добрая культура походов в гости без звонка давно отмерла сама собой. – Я вот хотел с тобой поговорить о диабете.

– Я ведь, вообще-то, больше по транскриптоме рака, – развел руками Пчеловодов. – Как раз читал тут статью Леннона об онкогене Lsm1.

– А… я… э, да, знаю, что по транскриптоме, – пробормотал Митя и огляделся. – Скажи, пожалуйста, тебе не холодно на веранде?

– Нет! – воскликнул Пчеловодов. – Я же сибиряк. Нам ни жара, ни холод не страшны.

– Да уж, жары сейчас точно бояться не приходится, – кивнул Митя и сел в плетеное кресло, к счастью, снабженное подушками и клетчатым пледом.

Ему было почему-то страшно, что за ним приедут, и он устроил вокруг себя из пледа теплый шалаш. Это немного помогло. Пчеловодов опустился в беззащитно скрипнувшее кресло, а Митя поймал себя на том, что в присутствии больших спокойных людей, прячущих в плечах косую сажень, чувствует себя существенно более уверенно. «Что-то сказал бы об этом Фрейд? Или хотя бы тот же Садко?» – подумал он.

– Так чего это тебя ноябрьским вечером понесло к черту на рога, да на волжские берега болтать о диабете? – спросил Пчеловодов. Митя думал было проигнорировать его вопрос при помощи многофункционального мычания, но вовремя вспомнил Олечку, с которой все началось, и сослался на нее, а Пчеловодов как настоящий человек не стал торопиться с ответным любопытством и матримониальными гипотезами. Они помолчали.

– Слушай, Саша, – спросил Митя после паузы, – а правда, что инсулин – это исторически первый продукт генетической инженерии?

– Правдее не бывает, – кивнул Пчеловодов. – Кстати, рекомбинантный – то есть полученный в результате инжениринга – человеческий инсулин зарегистрировали всего-то без малого сорок лет назад.

– Чем же до этого-то лечили? – не понял Митя.

– А животным, – пояснил Пчеловодов с энтузиазмом. – Открытие и выделение инсулина из поджелудочной железы животных – целая драма! Чего стоит только эпизод, когда Бест и Бантинг – вот как раз Нобелевские лауреаты – прошли по госпиталю в Торонто, делая умирающим детям инъекции… Когда они дошли до последней палаты, дети в первой уже вышли из комы. Я, когда думаю об этом, Митя, понимаю, почему вообще занялся медициной.

Они помолчали, и Митя даже испугался, что настоящий человек пережидает, чтобы из горла ушел комок; Митин-то комок в этот момент как раз проснулся. Но Пчеловодов продолжил совершенно спокойно:

– А ведь до этого сахарный диабет считался смертным приговором. Особенно первого типа! – довольный гигант хлопнул себя ручищей по колену.

– Что же, разницы между человеческим и животным инсулином нет? – продолжал накачивать своей естественнонаучный мускул Митя.

– Практически нет. Со свиным инсулином у венца творения вообще разница в один аминокислотный остаток… Увсех позвоночных инсулин практически одинаковый; для лечения людей можно использовать даже рыбный, – тут генетик смешно открыл и закрыл рот, – просто у некоторых людей аллергическая реакция на такой гормон. Поэтому чистый человеческий инсулин лучше всего. А его, кстати, как и первый чистый животный инсулин, сто лет назад разработала и начала производить одна и та же компания.

– Eli Lilly, – задумчиво проговорил Митя, подготовленный своими интернет-изысканиями. – Саша, ты, когда работал у них, про знаменитый китайский инсулиновый кризис ничего интересного не слышал?

– О-о-о! – обрадовался Пчеловодов и, поерзав, поудобнее устроил мощное туловище в кресле. Ему, похоже, начинал нравиться разговор. – Так вот ты к чему клонишь! Знаю, как не знать. Читал, рассказывали кое-что… А еще у меня есть земляк в Lilly, ни много ни мало – секретарь совета директоров… Да и вообще, знаешь, не так уж часто в нашей области происходят подобные вещи, чтоб таким не интересоваться. История это темная, Митя. Есть у меня подозрение – а скорее, даже уверенность, – что Lilly не хотела продавать свое предприятие в Китае, потому что знали они, чем это кончится. А еще говорят, кстати, что «Пинта» была создана специально под этот кризис.

– Но Pinta вроде бы существует с 1995 года, – удивился Митя. Заметив недоумение Пчеловодова, он добавил: – Ячитал в сети. Они, кажется, функционируют до сих пор.

– Да-да, – кивнул Пчеловодов. – Только странностей тут много. Единственная крупная сделка «Пинты» за двадцать лет – приобретение китайского филиала Lilly в Сучжоу. Но заплатив за этот филиал семь ярдов, «Пинта» через два месяца перестала делать именно то, ради чего его покупала, а завод остановили к китайской бабушке.

– Семь миллиардов?! – открыл рот Митя.

– Да, – кивнул Пчеловодов. – Два они внесли наличными (неплохо, а?), а еще пять – двумя равными траншами из акций… знаешь, какой компании?

– Нет, – пробормотал Митя, предполагая, что услышит что-то неприятное.

– Cockayne, – ответил сибиряк.

– Монферрановой Cockayne?!

– Ага. А еще удивительно, что накануне кризиса генсек КНР старый лис Лань Цзяонин в открытую сказал Монферран, что не пустит ее ни на рисовый рынок Поднебесной, ни на рынок свинины. Чувствуешь теперь, кто одной рукой весь мир кормит, а другой держит кое за какое место?

– Откуда ты знаешь все это? – поразился Митя. «И зачем?» – дополнил он в уме, но не стал озвучивать.

– Да ты что, это же политико-медицинский бизнес-детектив! – захохотал Пчеловодов. – Говорю же, что-то сам раскопал, что-то рассказали… Но хитрость «Пинты» заключалась не только в этом. Они провели экспертизу производства в Китае и заявили, будто синтез инсулина в том виде, в котором он проводился в Сучжоу, давал загрязненные лекарства – нарушали технологию контроля качества, не проводили жидкостную хроматографию… Проверить этого никто не мог… и, кроме того…

После слова «хроматография», окруженного увлекательными подробностями фармацевтического производства, Митино сознание на пару минут куда-то отдрейфовало, как будто отошло покурить, сказав ему: «Все это ужасно интересно, но если я сейчас чуть-чуть отдохну, ничего ведь не изменится?» И как ни было Мите обидно понимать, что он, потратив столько времени на раскопки, прямо перед сияющим шлемом Гектора свалился наземь от усталости, он не мог вызвать в себе интереса к индустриальным подробностям.

– …не могли продолжать, – тем временем говорил Пчеловодов. – А ведь Цзяонин сам диабетик, да к тому же с сильно ослабленной иммунной системой. И для диабетиков очень важно получать лекарства именно того типа, к которым привык организм: переход с одного производителя на другого, тем более с человеческого инсулина на животный, чреват осложнениями. Можешь себе представить? Когда Лань ссорился с Дельфиной, он и вообразить не мог, что она ударит ему прямо в поджелудок! Короче, генсек сам чуть не отправился на встречу с бодхисатвой Гуаньинь.

– Скорее, с Ян Ваном, – прокомментировал осведомленный в неожиданных областях Митя. – Но и черт бы с ним, правда. Он бы, думаю, не умер – эти генсеки, когда не надо, крепче рельсов. А вот сотни тысяч людей, впавших в кому? Кто же это в «Пинте» был так уверен, что рассчитает сроки до дней и часов? Знаешь, Саша, я одного только не могу, м-м-м… утрамбовать в уме – как такое возможно? Почему такого не случалось раньше? Это же, правда, без пяти минут угроза геноцида. И такая эффективная!

– Во-первых, – возразил ученый, – так раньше случалось. Случалось и хуже, потому что, строго говоря, «Пинта» ликвидировала практически все последствия кризиса, который создала. Ну, не считая полутора сотен жертв, но про яичницу и яйца ты сам все знаешь. А вообще и у нас пятнадцать лет назад имелась ощутимая нехватка инсулиновых продуктов, хоть и не в таком масштабе, и в Ираке после войны из-за несоблюдения условий приема лекарств, хранения, из-за массовой миграции куча диабетиков погибла – просто никто не обращал на них внимания. Во-вторых… обычно, если люди готовы платить тебе за то, что у тебя есть товар и если ты этот товар держишь с целью получить деньги, возникает равновесие спроса и предложения. Это хорошее, уютное состояние рынка. Но случаются еще внешние факторы. И вот когда кому-то надо кого-то наказать, – тут на лице Пчеловодова на долю секунды появилось звериное выражение, и Митя пожалел, что в свое время научился по Экману эти выражения улавливать, такое оно было неприятное, – законы экономики бессильны. Считай, твоя «Пинта» – один из латентных механизмов избежания мальтузианской ловушки, если хочешь мыслить исторически.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Митя.

– Я имею в виду, – Пчеловодов снова принялся методически раскуривать трубку, – знаменитое противоречие Томаса Мальтуса. В соответствии с которым население, мол, растет в геометрической прогрессии, а провизия для этого населения – мол, в арифметической. Так вот, Китай всю дорогу тысячелетиями регулировал это противоречие катастрофическими землетрясениями, братоубийственными войнами, чудовищными восстаниями, эпохами завоеваний, разливами рек и голодом…

– Но ведь «Пинта» все-таки включила конвейер, – сказал Митя нервно. Клетчатый плед совершенно перестал греть его.

– Включила, – кивнул Саша Пчеловодов. – Знаешь, когда? Ровно в тот момент, когда Китай устами лично Лань Цзяонина на закрытых переговорах объявил, что уходит с нескольких очень крупных рынков, и не только лекарственных и пищевых. Благо, много времени на это не понадобилось, потому что Лань, как бы это сказать, принял решение не умом, не сердцем, а поджелудочной железой, – лицо Пчеловодова приняло мечтательное выражение. – Ябыл тогда на Тайване в составе миссии ООН по ликвидации землетрясения под Тайбэем и многое видел. Знаешь, как они включили этот конвейер?

– Нет, – тихо сказал Митя и закурил.

– Это спасение, дорогой мой, было пожутче самого шантажа. – Освещавшееся трубкой былинное лицо Пчеловодова походило сейчас на образ Ильи Муромца, который минуту назад слез с печи, чтобы надрать паре десятков злых татаровей одно несовместимое с высокой литературой место.

Митя просто кивнул.

– Так вот, – продолжил онколог, – аэропорты Тайваня (и, как я слышал, Гонконга, Сингапура и Сеула тоже) в одну ночь, завернув кучу пассажирских рейсов, приняли десятки грузовых самолетов с двумя иероглифами «Ли» на борту («Пинта» после покупки не стала переименовывать бывшее предприятие Lilly). Буквально за пару дней до того, как количество коматозных приготовилось возрасти в геометрической прогрессии, в больницы по всей стране стали поступать партии человеческого инсулина, на перекрестках в городах, как по волшебству, выросли белые тенты с теми же иероглифами, в тентах появились медсестры и медбратья, в супермаркетах встали автоматы по продаже инсулиновых ручек… а заодно и контрацептивов, как будто с намеком на главную беду Китая. Как они спустили в страну многотысячный медицинский десант, откуда набрали персонал, как добрались за эти считанные часы, скажем, до Внутренней Монголии, – никому не известно.


– Интересно, что сам генсек получил свой шприц чуть ли не в числе последних, – продолжил Пчеловодов, – и после этого в правительстве остался без права переписки не один только министр здравоохранения. Я смотрел новости по телевизору, и было у меня впечатление, что если «Пинта» не уйдет из Китая сама, она с легкостью возьмет в нем политическую власть, и суверенного Китая больше не будет – один только придаток к империи Дельфины Монферран. Кстати, рассказывали, что на «Пинту» работал тогда тот самый человек, – тут Пчеловодов неуютно повел могучими плечами и набросил на них джинсовую куртку, дотоле мирно висевшую на кресле, – который законсервировал L. Его, говорят, видели там где-то в глуши. Могу себе представить, как врач такого уровня чувствовал себя в этой ситуации… Вроде как он потом от них ушел, не сработался.

Договорив, Пчеловодов помолчал, а Митя просто молчал. Он внезапно с пугающей ясностью понял, кто был этим врачом… в глуши.

– Не обошлось без жертв, конечно, – закончил ученый свой неприятный рассказ, – но по сравнению с тем апокалипсисом, который был запланирован, гибель нескольких десятков человек в сельских больницах выглядела… мелочью. И еще одно, – Пчеловодов горько вздохнул и опустил голову, бесцельно водя пальцем по столу, а потом поднял голову и посмотрел на Митю. – Эффектная пауза?.. Во-от. Обещай, что не будешь называть меня дилетантом и не скажешь, что я с ума сошел.

– Я? – Митя усмехнулся, потом осекся. – Нет, нет, я, я… в последнее время стал либерально относиться к таким вещам. Что?

– Я же генетик, – сказал Пчеловодов, как будто смущаясь (что в его исполнении выглядело пугающе). – И не должен верить в такие вещи. Но похоже, что «Пинта» привезла в Китай не только человеческий инсулин, но и какую-то разработку, основанную на рецептах Сунь Сымо.

– Средневекового «короля врачей», – пробормотал Митя. – И куда без этого главного китайского алхимика.

– Ага… И вылечили несколько тысяч диабетиков. Совсем вылечили, Митя, полностью. Об этом был какой-то беглый репортаж, но все замяли: генсеку-то лекарство не досталось. Такие дела, друг мой.

– Э-э-э… – пробормотал наш герой, не зная, что еще можно сказать в этой ситуации. – А интересно, они специально не спасли тех… кого не спасли?

– Не успели, – сказал Пчеловодов, – вроде бы. На самом деле никто, конечно, не знает. Я думаю, не успели. А то, что они успели спасти всех остальных, – чудо, к которому я могу приравнять только явление богоматери семидесяти тысячам человек в Фатиме. А вот ты у нас, кажется, брал в Штатах курс мировой экономики, так скажи, что значит вся эта интрига в экономическом смысле, а, Митя?

Митя хмыкнул. Ему не хотелось раскладывать свои логические цепочки перед Пчеловодовым, но тому явно не терпелось послушать.

– Сокращение производства – причем не только промышленности, напрямую отключенной от экспорта, но и всех компонентов, упаковок там и т. п. – следовательно, массовые увольнения и, вероятнее всего, как следствие, более осторожное планирование семьи, – пробормотал он, – ну и в магазинах всего мира гораздо реже можно найти товары с надписью Made in China, чем до инсулинового кризиса.

– Ага, – кивнул Саша и расплылся в улыбке. – Хотя, конечно, я не думаю, что замысел «Лили-Пинты» простирался так далеко, это так просто, следствие. – Он неожиданно зевнул. – Ну давай о чем-нибудь другом теперь!

Митя хотел поскорее уехать, но неожиданно оказалось, что у давних друзей нашлась масса тем для обсуждения, и он обнаружил себя в машине, направлявшейся в Москву, лишь ближе к рассвету. Конечно, у Мити не оставалось никаких сомнений в том, кто на самом деле стоял за Дельфиной Монферран… Вызвав в памяти образ Заказчика, Митя спросил себя – смог бы этот человек без особенного трепета обречь на мучительную смерть сотни людей, которые ни в чем перед ним не провинились?.. Ему почему-то не хотелось утвердительно отвечать на этот вопрос, и тут в его памяти промелькнули слова Пчеловодова о мальтузианской ловушке, а перед тем как заснуть на заднем сиденье, на внутренней поверхности Митиных век вспыхнула полузабытая цитата из «Бхагавадгиты»:

> «Поведай, кто ты, ужаснообразный?

> Смилуйся; постичь не могу Твоих проявлений.

> Я – Время.

> Вперед продвигаясь, миры разрушаю,

> Для их погибели здесь возрастая».

## 25. Christmas Carol

Последний месяц года, традиционно опухший от безумства на дорогах и в торговых центрах, неожиданно прорвался воплощенным урбанистическим кошмаром.


(а) Студент

Четвертое число месяца ознаменовалось тем, что в незамерзшую Москву-реку свалился семнадцатилетний парень. Кинулся он с «Бруклинского» моста (так местные жители испокон веку называли «танковый» Новоарбатский мост), вошел в воду прямо напротив Белого дома и по понятным причинам уже из нее не вышел. Трагическая кончина была поначалу списана на несчастную любовь: от убитых горем осиротевших родителей десятиклассника Дутова было известно, что он, как говорят циники, неровно дышал к ученице восьмого класса красавице регионального масштаба Римме Мухаммедовой.

Дело тяжелой плитой легло на стол подполковнику Кутузову, и он был вовсе не рад непрошенному прибавлению, которое обещало стать очередным «висяком». Буквально за порогом подполковника дожидалась хорошая милицейская пенсия, которая позволила бы ему, наконец, съездить в Оукленд и посмотреть на стада настоящих круглых новозеландских овец, как он всю жизнь мечтал [40]. А еще у него был теплый домик в Коломне и увлекательно разобранный «бьюик», легальным образом конфискованный у какого-то почтенного бандита. Кутузов купил его («бьюик», а не бандита) десять лет назад, но так толком и не собрал до конца, хоть и начистил отдельные части до такого никелевого сияния, что больно было смотреть. Жены Кутузов не завел, а нелюдимый внебрачный сын жил отдельно, но отсутствие семейных привязанностей не мешало нашему офицеру быть честным и сострадать людям. А здесь… Кутузов лениво подумал. Нет, как будто никакой уголовки: девчонка хороша, погибший не имел в отношении нее никаких шансов, в школе о ней мечтал каждый второй… Сиганул с моста от безнадежной любви, только и всего. Так что Кутузов хотел уже закрыть дело да и сдать папку Дутова в архив, но, поводив по шершавой поверхности пальцами, решил все-таки повременить. Что-то было не так.

Сорокалетняя интуиция не подвела. Вначале оказалось, что Дутов не оставил по себе ни записки, ни прощания в блоге, ни даже самой плохонькой sms-ки. Само по себе, конечно, это еще ничего не означало, но все-таки версия о самоубийстве зашаталась. Уже довольно скептически настроенный Кутузов пообщался с Риммой и был шокирован: та чуть не с порога принялась кричать на бедного подполковника, как героиня Нонны Мордюковой, то есть как настоящая вечная русская баба (хоть и Мухаммедова): «Любила я его, понимаете, любила!!». И Дутов, как выяснилось, знал об этом. Кутузов, с каждым новым обрывком информации мрачневший все больше, отправился на рандеву с родителями бедного парня. Подробности этого разговора мы опустим, скажем лишь, что ни о какой ссоре между Аликом и Риммой даже речи не шло. Наоборот, за день до случившегося Алик набрался смелости и пошел домой к Римме – знакомиться со строгими мамой и папой, и будто бы знакомство это прошло вполне успешно.

Поэтому Кутузов, несмотря на поздний час, поехал в морг и, тщательно осмотрев тело, понял, что судмедэксперт квартальной премии не заслужил: на шее студента была видна хоть и совсем слабая, а все-таки странгуляционная борозда. Его вначале придушили – не до конца, а так, чтоб дезориентировать, а затем полуживого сбросили в ледяную реку умирать. Выехав на проспект-тезку, Кутузов вздохнул: кровь-то, ясное дело, забилась в жилах, и ум заработал, как будто ждал пинка, да только… это ведь молодым кажется, что лишь в таком движении жизнь и есть, а когда тебе через месяц шестьдесят, хочется – по-настоящему, без глупостей хочется – посидеть на диване с книжкой, погулять по парку, поесть вовремя и выспаться. Но выход на пенсию откладывался, а циничное начальство пообещало: раскроешь – коли дыру в погонах.


(б) Стекла

Развития событий не заставили себя ждать. Вскоре в Первом Сити упала люлька с мойщиками стекол. Газеты немедленно подхватили новость и принялись изощряться на темы убийственного декабря, обнаружили очередную нумерологическую подоплеку в числе 2020, прокомментировали последнюю жатву Золотой Крысы и так далее. Досталось и компании-застройщику: особенно ретивые издания подсчитали все пожары и протечки в полутора сотнях проектов, которые успешно реализовал этот застройщик. Злобные обыватели заговорили склочными голосами об отсутствующей у застройщика техники безопасности, о том, что строители так и летают с – дцатых этажей его зданий, о плохой карме его квартир, о том, что покупают их лишь находящиеся за гранью добра и зла те самые «они», у которых «непонятно откуда деньги». (Обыватель не изменился: отдельные группы населения продолжали говорить о других группах вот это безликое и безглагольное «у кого деньги», «у кого сила», «у кого власть».) По ужасности декабрь 2020-го переплюнул любимый российскими несчастьями месяц август: беды как будто перестали ждать отпускного периода и, не принимая в расчет суровую русскую зиму и предвкушение Нового года, выдали москвичам по тридцать первое число.

Люлька в Сити, однако, не просто «упала». Вначале Кутузов, спикировавший на это дело с точностью охотящегося сапсана, нашел в небольшой комнате обмываемого здания молельные коврики турецких рабочих. Потом обнаружил, что «где-то за полчаса» до происшествия итальянский закройщик и дизайнер дамских сумок, знаменитый маэстро Ринальдо Гоцци (приехавший в негостеприимную Россию учить местных производителей делать вещи так, чтоб их нельзя было не купить) видел, как рядом с его конференц-залом в том самом помещении турки совершали намаз. Он же увидел их в падении – и, как ни жаль, не вид стен древнего Кремля, выстроенного его же соотечественниками, глубже всего отпечатается у него в памяти, а именно эта печальная картина: три смуглокожих человека в ярко-зеленых комбинезонах беззвучно кричат за стеклами офиса, глядя на что-то наверху и грозя кулаками, люлька перекашивается и остается висеть только на двух тросах, один из мойщиков срывается, два других продолжают держаться, но это им не помогает: люлька внезапно проваливается.

«Не странно ли?» – подумал Кутузов и переспросил. «Да-да, они именно грозили кому-то», – подтвердил синьор Гоцци. Кутузов приказал еще раз, только теперь уже внимательно, осмотреть концы оборванных тросов. Выяснилось, что стальные веревки были надрезаны, причем ближние к зданию тросы оказались перерублены почти полностью, а дальние – лишь чуть-чуть. Сделано это было хитро: проволоки были перерезаны не все одновременно, а по нескольку штук в разных местах, чтоб сразу нельзя было заметить постороннее вмешательство. Тем не менее рассчитано было правильно, и поскольку в люльке находились трое людей, хотя по инструкции полагалось только двое, поврежденные тросы не выдержали веса. Кутузов заметил и другую странность: по свидетельству Гоцци, убийство произошло ровно после того, как турки совершили аср, послеполуденную молитву (по пятницам особенно важную для мусульман).


(в) Вокзал

Последнее происшествие было связано с Павелецким вокзалом, где какое-то время назад над платформами соорудили индивидуальные витражные навесы, решив, что негоже морозить ожидающих экспрессы в устаревшее Домодедово[41]. Дело было поздней холодной пятницей, в аэропорт прибывал лишь одинокий чартерный рейс с какого-то иорданского курорта, и желающих встречать загорелых счастливцев, повидавших Петру и просолившихся на Мертвом и живом морях Иордании, этой продуваемой всеми ветрами декабрьской ночью почти не было.

Платформы торчали из дебаркадеров, как голые запястья из рукавов, и страдающий клаустрофобией наблюдатель все-таки имел возможность наблюдать кусочек серого неба в просвете между решеткой, которой заканчивалась платформа, и крышей дебаркадера. Именно нелюбовь к закрытым пространствам в сочетании с подростковым пристрастием к ночному небу подвела переводчицу Веронику Файнен тридцати пяти лет. Она приехала на Павелецкий вокзал, чтоб встретить своего друга Самира, гида, возившего в Амане русские группы: они планировали вместе отпраздновать Новый год. Но стоило Веронике выйти на открытую часть платформы, как ветер толкнул ее в спину сильно, будто кулаком, и она упала на рельсы перед прибывавшим экспрессом. Поезд подходит к платформе черепашьим шагом, а машинист был внимателен, и Веронику не разрезало пополам.

Но упала она неудачно, а ослабленное сидячей работой и неустроенной личной жизнью сердце не выдержало вида надвигающейся громады, и если бы перелом шейки бедра и вывих плеча она бы еще пережила, то инфаркт докончил дело очень быстро. Иорданец Самир поседел, узнав, что его любимая русская женщина кончила земной путь, как Анна Каренина. Но по крайней мере – и эту фразу он повторял про себя еще долго – может быть, в отличие от той, Вероника хотя бы умерла счастливой?..

Кутузов не приехал на место происшествия. Мало ли несчастных случаев несут с собой безумные праздничные недели в больших городах? Так что узнал он об этом лишь post factum, но случившееся, особенно после запоздалого разговора с машинистом, практически поставило точку в его рассуждениях.

* * *

В последнюю неделю декабря Москва – в тех частях ее, где нет торговых центров и шумных ресторанов, – всегда вечерами пустеет. Кто-то начинает праздновать загодя, кто-то уезжает в отпуск, кто-то на дачу. Кто-то ездит в гости по случаю католического Рождества, кто-то заранее наряжает ель, кто-то подшивает платье. Ну а в большинстве своем люди суетятся, докупая недокупленное, шаря по карманам в поисках продуктового списка и лихорадочно отоваривая подарочные купоны, чтоб всем хватило сюрпризов. Не бывает в это ледяное промозглое время года и ночи любителей гулять по опустевшим мостовым, где многоголовой эфой змеится по вымерзшему растрескавшемуся асфальту арктическая поземка. Нет любителей и фланировать по открытой всем ветрам пешеходной части метромоста на Воробьевых горах. Поэтому на мосту стояли только двое людей, никак не связанных между собой. Один – немолодой человек, по виду профессорского типа, с высокими татарскими скулами – судорожно сжимал в руках худенький розовый букет и явно ждал кого-то.

Другой заслуживает, пожалуй, более подробного описания. Это был высокий мужчина без головного убора и в несерьезном для зимы сером рединготе с черным воротником. Он со всей очевидностью никого не ждал и удовлетворялся сполна лишь собственным обществом. Стоял он, вглядываясь куда-то в неизменные черные воды ночной реки, опершись локтями на парапет и чуть наклонившись над рекой. Мужчина спокойно курил, а рядом с ним уютно пристроилась, прислонив серебряную голову к парапету, тонкая, как будто живая трость. Она вполне подходила под одеяние и вид владельца, но совершенно не вписывалась в стылый антураж московской зимы.

С одной стороны гуляющий видел застекленевшее от мороза правильной формы озерцо, сохраненное в заброшенном фундаменте Дворца молодежи (там устроили всероссийский мемориал долгостроя) и сейчас похожее на зеркало. С другой взор его упирался в пока неприветливый, но потенциально зеленый крутой бережок, за которым прокалывал небо шпиль университета. Да, что бы ни происходило в «этом городе», но в нем всегда будет сиять опасным золотым светом пик знания. Придут дети, выучатся, разлетятся по всему свету, кто-то вернется… Наверное, о чем-то в этом роде думал удивительный ночной гуляка, уступивший зиме только тем, что затянул руки в перчатки. Вообще-то курить в перчатках не очень удобно, но эти были сшиты на заказ и курить нисколько не мешали.

Мужчина стоял долго. Потом утомился, или замерз, или надумался вдоволь, и двинулся прочь от центра, к университету. Довольно длинные его волосы трепал ледяной ветер, а задумчивый взгляд был теперь устремлен на золотой шпиль. Докуренная сигарета, блеснув золотым фильтром, уже давно упокоилась в холодных водах Москвы-реки, а онегинская трость отстукивала ритм столь необязательно и неровно, что вездесущий автор убедился: джентльмен носил ее просто так, потому что ему нравилось.

Шагов через пятьдесят героя этого эпизода остановил другой мужчина, только что спустившийся на пешеходный уровень платформы метропоезда. Этот новый герой заступил дорогу герою предыдущему и вовлек его в диалог.

– Добрый вечер, – сказал он. Был это человек средних лет, в вязаной синей шапке с меховым отворотом, уютном коричневом пуховике, брезентовых штанах цвета хаки и невыразительной обуви. – У вас не найдется зарядки для омнитека, а то я тут потерялся, никак до друга не дойду, а позвонить и неоткуда.


Мужчина в рединготе почему-то оглянулся на своего недавнего компаньона по мосту (тот топтался на месте и недоуменно оглядывался, занятый собственными мыслями), вздохнул, упер правую руку с тростью куда-то в бедро, устроив таким образом всему себе удобную подпорку, и тщательно охлопал карманы, как будто их было множество, и не только в рединготе. Завершив охлопывание, он покачал головой:

– Очень сожалею, – констатировал он, – но я не взял с собой омнитека. Впрочем, это и не удивительно, – тут он развеселился без очевидной причины, – потому что я им не пользуюсь. – Человек помолчал, глядя в лицо собеседника, на котором не отразилось никакой реакции, и продолжил еще веселее: – Потому что у меня его вовсе нет!

Тут зимоупорный франт помолчал еще немного и решил все-таки заполнить возникшую тупиковую паузу следующим доверительным комментарием:

– А все это оттого, милостивый государь мой, что я недолюбливаю технику.

Носитель редингота и трости вздохнул и почему-то поднял бархатный воротник. Видимо, злобный ветер, дувший по-над Москвой-рекой, все-таки был холодноват. Губы человека в пуховике разъехались в улыбке.

– Вот и… жаль, – заметил он с каким-то непоследовательным удовольствием. Сказав это, пуховик достал омнитек и зачем-то в подробностях продемонстрировал его не по погоде одетому мужчине с тростью (тот обратил внимание, что омни был весьма допотопный). – Потому что вот он, мой омнитек. И что же мне теперь с вами делать?

Мужчина в рединготе с сочувствием оглядел неработающий прибор, устаревшие проводки, несовременный стальной коготь, сиротски потухший экран, пещерку для пальчиковых батареек с давно выломанной крышечкой, вздохнул и ответил:

– Как что? Вначале смириться с тем, что это – как бы вам ни хотелось – не омнитек (в них не бывает батареек), а какой-то пугающий трилобит от коммуникационной техники. Затем – дойти вместе со мной до оживленной улицы, обратиться к другому человеку, у которого есть либо омнитек, либо – чем не шутит святой Исидор Севильский – телефон, и… воспользоваться.

Полностью озвучив свое разумное предложение, человек с тростью, однако, не сдвинулся с места и продолжал смотреть на человека в пуховике так, как будто тот был чучелом йети в Зоологическом музее, а не другим человеческим существом, нуждающимся в помощи.

– Никуда вы отсюда не уйдете, – заявил пуховик и вдел палец в стальной коготь. Выглядело это гротескно: на странном путешественнике были вязаные варежки собачьей шерсти, но в нужном месте на правой варежке была дырка. В голосе его слышалось нездоровое и пугающее торжество. – Сегодня же двадцать пятое число. Рождество Христово, хоть и нерусское, а все же светлый праздник для всех нас. Но не для вас, я смотрю? Время… подвинуться!

Носитель трости задумчиво взялся левой рукой за подбородок, в остальном не изменив своей философской позы, и оглядел варежки, коготь и лицо собеседника.

– Ну вы-то явно уже подвинулись, – заметил он иронически-вежливо. – То есть, если позволите, уточню: вы и меня намереваетесь сбросить с моста? Как бедного Алика?

– Кого? – с сомнением пробормотал коричневый пуховик.

– Алика Дутова, – с готовностью сообщил веселый мужчина с тростью. – Мальчика на Новоарбатском мосту, от которого вы избавились первым. О, уверен, вам понравилось бы, как плакала Римма. Затем в люльке, что вы так ловко сбрили в Сити, были Юсуп Гюль, Нечип Эрдоган и Мехмед Озден. Конечно же, у всех были семьи, это вообще характерно для людей, а тем более для турок. А Вероника? Иорданец Самир, если вам интересно, теперь сидит дома, пьет чай, слушает радио и смотрит в стену. Вот с одиноким преподавателем МГУ по культурному взаимопроникновению господином Фахретдином Фейзулиным вам не повезло, правда, – тут мужчина изящно показал пальцем за спину, – он уже ушел домой, и кульминации не получилось. Ну да ничего, организуем. Правда?

Коричневый пуховик, то ли догадавшись, то ли метаболически дойдя, наконец, до необходимости посмотреть в глаза тому, кому угрожал, выполнил это несложное действие и, посмотрев, увидел там что-то такое, от чего попятился. Человек в рединготе двинулся за ним – как будто не догоняя даже, а просто сохраняя привычную разговорную дистанцию. Улыбка не сходила с его лица:

– Ну что вы… Денис. Что вы. Куда же вы. Да постойте же минуту!

Услышав свое имя, коричневый пуховик действительно остановился. Безуспешно попытался вытащить руку из когтя. Человек в рединготе также остановился и продолжил свой лениво-внимательный осмотр «Дениса», отмечая кое-какие симптомы угнетения организма зимой: посинение губ, бледность кожных покровов и дрожь конечностей.

Внезапно он сделал скользящий шаг вперед и моментально преодолел небольшую дистанцию, отделявшую его от коричневого пуховика. Тот дернулся было назад, но не успел: трость московского денди, описав полукруг вокруг его закованных в брезентовое хаки ног, легко скользнула под коленями, и Денис полетел назад, больно ударившись головой о камни. Мужчина с тростью наклонился и не без любопытства продолжал:

– Вы, Денис, любопытный случай. Мономаньяк, альтофоб, ксенофоб, да еще и любитель пятниц. Что у вас произошло в пятницу, интересно, какому злому мусульманину и за что вы так последовательно и с выдумкой мстите?

Денис дернулся, но тщетно. Мужчина присел на корточки, схватил его правой рукой за шиворот, как котенка, и вздернул на ноги с такой легкостью, как будто тот ничего не весил. Левая рука в черной перчатке, по-паучьи перебирая пальцами, пробежала по его телу и, с хрустом сжав руку, на которой был до сих пор надет коготь, поднесла ее к Денисову же глазу. Все это было чрезвычайно неприятно: ворот врезался Денису в шею, мешая дышать, а соседство стального лезвия с глазом заставляло задуматься о неприятных событиях, находящихся в самом ближайшем будущем.

– Знаете, Денис, – сказал человек задумчиво, – даже если бы я не знал наверняка, что вы за один месяц убили семерых человек, я бы все равно вас укокошил.

Денди как-то особенно произнес это слово, с особым вкусом – как человек, любящий самые разные слова в разных языках. Придушенный Денис почему-то догадался, наконец, что человек в рединготе – не местный. И еще он разглядел, что этот человек сед и немолод, а еще с трезвостью, которой не было у него уже многие годы, понял, что если он, Денис, убивает, вкладывая в это сакральный смысл, то человек этот именно что укокошивает – без особой серьезности и не задумываясь слишком надолго.

– Да, я не местный, – подтвердил невысказанную догадку Дениса человек в рединготе. Еще страшнее было то, что он, похоже, никуда не торопился. – Но я не мусульманин, у меня нет возлюбленной мусульманки (по крайней мере, в настоящий момент), я не приехал из страны, области или города, где исповедуют ислам, и мне глубоко безразличны вообще все предрассудки, связанные с религиозной принадлежностью, цветом кожи, происхождением, возрастом, ростом, весом… о, нет, нет, дорогой мой Денис… – тут человек в рединготе еще сильнее сжал руку Дениса (тот, решив, что странный денди расслабился во время речи, попытался выдернуть когтеносную руку из хватки нападающего, чтобы хорошенько садануть стальной заточкой по горлу пленителя, прикрытому лишь кашне из тонкой шерсти).

– Нет-нет, дорогой Денис, – повторил денди и перехватил Дениса поудобнее, а правую руку с когтем поднес совсем близко к лицу убийцы. Денис пыхтя, выдавил:

– Что, тебе поговорить не с кем? Хочешь, так убивай сразу, что тянешь?

Человек скривился.

– Вот говорят, – все-таки продолжал он, как будто ничего не услышав, – «ворон ворону глаза не выклюет». Но разве вы, Денис, ворон?

Тут денди, даже не особенно и напрягаясь, пересилил упирающегося Дениса и хирургически точно полоснул его собственной рукой с когтем по правому глазу. Убийца обмяк. Человек с тростью перестал его держать. Денис упал, держась за лицо и крича.

– Извините, клевать вас было бы слишком… интимно. А так, кажется, вполне достаточно, – добавил человек в рединготе задумчиво. Видимо, это было все, что он хотел сказать в этой ситуации: ни дедуктивной цепочки, ни лекций о человечности, ни этических выкладок, ни ненависти. Но все-таки добавил, перекрывая вопли:

– Не расстраивайтесь. Такое сочетание некрасивых цветов в одежде в любом случае не имеет права на жизнь, а человека-то внутри вас давно уж нет. Прощай, Денис, пока будешь лететь, посмотри на мир.

Денди рывком поднял одноглазого убийцу на ноги, и, тяжко опершись на трость, одним брезгливым движением кисти выбросил его, кричащего, в воду, как грязную тряпку. Дениса вынесло куда-то за пределы реальности; он теперь пролетал многие, многие города и времена, и страх, поначалу обернувший его, как холодный мокрый саван, теперь согрелся уютной уверенностью: конечно же, он наконец-то сошел с ума! Все равно так не может быть: вот Каир, вот Стамбул, вот Багдад, вот Дамаск… все, оказывается, столь странные и разные с высоты птичьего полета. Ивезде, словно приветствуя Денисово молчаливое падение, пели муэдзины, славя единого Бога и призывая молиться. Разум Дениса кипел не в состоянии понять, что происходит, но наконец падение закончилось, и, обрушившись в глухую ночную воду, он с хрустом сломал шею.

Каким-то невероятным образом расслышав за всплеском этот удовлетворительный хруст, франт-избавитель не поспешил скрываться с места преступления. Напротив, тщательно поправив редингот, кашне, перчатки и осмотрев трость, достал из внутреннего кармана портсигар и закурил, в точности воспроизведя свою задумчивую позу, предшествовавшую этому эпизоду. К нему подошел крупный одышливый человек в полицейской форме. Вдали стояли еще люди.

– Что здесь происходит? – спросил полицейский почему-то огорошенно, как будто ожидал встретить здесь кого-то вполне конкретного, на кого имел планы. – Кто вы?

– Я тот, кто, если хочет зла, то зло одно и совершает, – с приветливой улыбкой отвечал джентльмен в рединготе. – А вы молодец, Кутузов, не оставили Москву. Видимо, наличие второго глаза позволило вам увидеть… перспективу. Успешной вам рыбалки.

Сказав это, мужчина фыркнул каким-то своим мыслям и удалился, стирая платком кровь, неожиданно выступившую из косого шрама на левой скуле. А Кутузов, повинуясь тому же шестому чувству, что велело ему взяться за это дело, не стал его преследовать. Вместо того он, выудив из воды тело Дениса, с удовлетворением идентифицировал его как искомого преступника, а затем, закрыв дело, поспешил спрятать его подальше, чтоб никто не задавал лишних вопросов – в частности, об увечьях на обнаруженном кадавре.

Да, в Москве нашелся лишь один человек, на котором в итоге сконцентрировались подозрения Кутузова. Три обстоятельства привлекли внимание сыщика (узнав подробности смерти Вероники Файнен, он окончательно уверился в закономерности): что преступления совершались непременно в пятницу, что направлены они были либо прямо, либо опосредованно против мусульман, и что всем смертям непременно предшествовали падения. Все это – в сочетании с тем, что следы самих преступлений заметались весьма тщательно, – предполагало наличие у преступника навязчивой идеи, происхождение которой Кутузов и решил проверить. Посадив «своих орлов» за анализ баз данных, он идентифицировал несколько несчастных случаев и убийств, которые удовлетворяли интересующим его критериям. Пройдясь по родственникам пострадавших или погибших, Кутузов с досадой понял, что ни одного подходящего подозреваемого найти не может. Таким образом, либо преступления имели более сложный мотив (возможно, были ритуальными или мистическими), либо Кутузов «искал не там».

Оказалось второе. Хлопнув себя по лбу, Кутузов вдруг понял: если это симметричный ответ на травматическое событие в прошлом, то искать надо не в России. Так он и вышел на Дениса Матросова, жену которого, гуманитарную работницу, одной несчастливой декабрьской пятницей нашли в Северной Индии, судя по положению тела, сброшенной с минарета. Дело было закрыто индийским следователем, а Матросов, уже к тому моменту наблюдавшийся у психиатра, видимо, после случившегося окончательно сошел с ума. Выследить его было делом техники: нельзя было понять, где у него база, но можно было предсказать, на каких объектах его появление наиболее вероятно.

А дальше получилось так, что люди Кутузова, ждавшие на достаточном отдалении, чтобы вмешаться, не стали путать ситуацию до прибытия шефа. С одной стороны, они не могли понять издалека, что происходит, но и спугнуть долгожданную добычу не хотели, а сам Кутузов явился слишком поздно.

Он не стал допытываться, как тот человек на мосту упредил его, откуда знал, кому будет грозить опасность в последнюю пятницу месяца. Все-таки наш следопыт был уже немолод и тяжек, и настал уж долгожданный час выйти на пенсию, признав то, что сложнее всего признать амбициозному детективу, что какие-то загадки остаются, как бы нам ни хотелось разгадать их. И вот, навесив на китель последнюю правительственную награду, теперь уже полковник Кутузов в последний раз смотрит в зеркало в коридоре здания Московского уголовного розыска, надевает теплую шапку, прощается с вахтером, притворяет за собой дверь, пересекает двор и выходит на Петровку свободным человеком. Здесь он сливается с темными силуэтами и, как обычный москвич, идет домой, отплевываясь и отмахиваясь от липкой метели.

## 26. Два Новых года

Несмотря ни на что, 2020 год все-таки заканчивался. Под конец его, когда ожидание праздника и всегдашняя вера в то, что теперь-то все изменится, прочно угнездились в сознании Дмитрия Дикого, герой наш стал спокоен, деловит и четок. Первым делом он тщательно закрутил в родном журнале все гайки, которые разболтались за время его беготни по заданиям «Гнозиса», принял, прочитал и веско поредактировал рукой мастера статьи сдающегося мартовского номера. Потом проследил, чтобы все «солдаты» (включая старшего лейтенанта ответсека Оганесова) получили хорошую тринадцатую зарплату, собственноручно подписав расчетный лист, и заменил так и не сданную Аленину статью собственным текстом – за одну ночь написанной штучкой о безумном художнике Ричарде Дэдде и о том, как в преддверии Рождества герои его картин уходят в мир смущать людей, помогать и мешать им, путать их мысли. (К счастью, для подобных текстов в журнале существовала литературная рубрика «Письма с фронта».)

Плотность Митиной деятельности в прошедшие месяцы была так высока, что он по инерции продолжал сворачивать горы дел и на работе, и дома. В «Солдатах» о нем прошли какие-то красноречивые слухи, и редакция с готовностью превратилась в послушный Мите сыгранный оркестр, или, если использовать изначальную метафору, в хорошо обстрелянную боевую единицу. Более всего этому способствовало то, что творческому коллективу «Солдат» в лице Мити теперь принадлежали издательские права на журнал. Произошло это так: когда Митя вышел на работу сразу по возвращении из Валенсии, в кабинете у него обнаружился юрист компании Паша Плевако, а в руках у того – пакет документов на передачу прав издания ему, Дмитрию Дикому. Вот так фантики! Митя подмахнул документы не глядя.

Помимо внешних дел, Дикий усиленно занялся домом, ребенком и спасительным котом Рагнарёком. За время Митиной беготни бедный Пётл тоже напутешествовался: только он привык к мягкой благоухающей Алене, с которой у него ассоциировалась всякая волшебная всячина – вкусная соленая вода, интересный желтый песок с ракушками и разноцветными камушками, горячие цветы, разные толстые травы и неизведанные дотоле виды мороженого, как злая судьба принялась кидать его из дома в дом, из квартиры в квартиру. (Только временная смена папиного лица, как ни странно, не испугала его вовсе: Пётл просто решил, что папа глупый, надел маску и думает, что всем от этого весело.) Везде его любили и носились с ним, как будто Пётл был наследником какого-нибудь королевского дома в изгнании. Родители Алены изо всех сил кормили его полезной едой, полной овощей и фруктов, и играли в развивающие игры. Дядя Ника (Аленин младший брат, напомним мы читателю) украдкой учил бедного ребенка основам программирования. Няня Олимпиада Владиславовна, нанятая вскоре после усыновления, безжалостно натаскивала Петла по нотной грамоте и уверяла бедного ребенка в том, что «Моцарт – это не предел». «Моцалт – не пледел!» – закричал радостный Пётл вместо приветствия, когда увидел Митю, вернувшегося из Испании. Митя был убит наповал, видно было, что Пётл, хоть и вполне счастливый, все-таки по нему скучал. Так что, гонимый комплексом отсутствующего отца, Митя изо всех сил работал по вечерам папой.

К числу составных частей счастья относилось и обретение Рагнарёка. Когда Митя по возвращении из Валенсии притащил себя на Новый Арбат, кот ожидал его у дверей суровый и нахмуренный, и совершенно естественно выглядело бы, если б передние лапы он сложил на груди, а одной из задних постукивал по полу. Невзирая на это, Митя, ужасно стремившийся домой, поближе к ванне, Петлу и отдыху, плюхнулся на ступеньки, сгреб найденыша в охапку и тщательно изгладил всего, несмотря на то, что на кошачьей морде было написано лишь стоическое терпение. За время скитаний Рагнарёк приобрел интересную худобу (впрочем, почти полностью скрытую пушистостью), но явных ран на нем, кажется, не было. На вопрос: «Где был?» апокалиптическое животное ничего не ответило, и тогда Митя от полноты чувств напечатлел крепкий поцелуй у кота на носу и зашел в квартиру, неся блудное кошачье на руках.

Вот и получилось, что последние предновогодние деньки мистер Дикий проводил в чисто мужской компании, о чем, кажется, никто из троих не жалел. Пётл почему-то не спрашивал у папы, где мама, а Рагнарёк изо всех сил показывал, что няня Олимпиада вполне может ограничить участие в жизни патриархальной семьи приготовлением пищи. Так все и шло. Митя ничего особенного не делал с ребенком, только иногда сажал его на колени и читал Пушкина (причем не сказки, а сразу «Пиковую даму» или «Онегина»), иногда показывал «Индиану Джонса», закрывая Петлу глаза в те моменты, когда ему самому делалось не по себе и когда на экране появлялось много змей, позволял мальчику нарушать режим и возил на машине в новогодний Эмпориум в Первый Сити, где они купили килограмма три игрушек – и обычных, и елочных, таких, чтоб радовали.

Неделя пролетела, и наступило 31 декабря. Митя позвонил отцу и матери в Америку, в полночь переговорил с деловыми партнерами, которые ожидали от него поздравлений, задумчиво кивая, прослушал обращение президента Одина к согражданам, чокнулся с Петлом яблочным соком, капнул Рагнарёку в блюдце с молоком валерианы и через четверть часа уложил набегавшегося мальчика в постель. Потом он сел перед открытым пианино и, закурив, не стал думать. Что год грядущий нам готовит? Какая разница. Будет день… будет пицца.

* * *

И тут Митя услышал тихое мурлыканье.

Мы должны кое-что пояснить. Дело в том, что симбиоз Мити и черно-белого кота сложился вопреки массе обстоятельств. Вы скажете, так часто получается с бесхозными кошками, и будете правы, но все-таки для того, чтобы бесхозная кошка нашла приют в человеческом доме, надо, чтобы хозяева этого дома хотя бы теоретически принадлежали к обширному племени кошатников. Это славное братство в разные времена включало в себя самых блестящих представителей: от кардинала Ришелье (он, в кулаке сжавший Европу, в своем Пале Кардиналь держал десятки кошек) до страдальческого мачо Эрнеста Хемингуэя (за описанием многочисленных котов которого мы отправляем читателя в роман «Острова в океане»). А вот Митя, в отличие от великого кардинала и нобелевского лауреата по литературе, был равнодушен к домашним животным в целом и к кошачьим в частности. Он мог, конечно, потрепать за ухом соседского бобтейла или вежливо выслушать рассказ знакомой о том, что учинила вчера ее сиамка, но сам не хотел никого, кроме Мити (на которого и так уходили все силы). И хоть мы уже писали о том, как бело-черный, словно инь – ян, дрожащий от истощения кот вошел к Мите в дом, чуть ли не высадив лапой дверь, мы не упомянули, что с появлением в жизни этого существа Митя не стал большим кошатником, чем был. Рагнарёк исполнял функции не кота, а элементаля, служил хранителем Митиного отсутствующего очага. До такой степени, пожалуй, что именно он решал, кому позволено расписывать ткань дома своими узорами, а кому – нет. Алену он признал, Петла, по-видимому, счел даже важнее Мити, при явлении Заказчика превратился в заколдованную египетскую мумию кошки-солдата, а Олимпиаду Владиславовну едва отличал от стены.

Все это мы так упорно уточняем вот почему: Рагнарёк был молчалив, как Настоящий Мужчина™. Он был собран, без слов красноречив и самостоятелен. Он никогда не мурлыкал, не издавал возмущенных мявов и даже в страшную ночь покушения разбудил Митю молча. Поэтому-то в Новый год, аккурат после того, как одиноко пробили дедовы часы с маятником, Митя подскочил, услышав:

– …раскаленным шаром. И нага. Потому что была, м-м-м… мексиканской кошкой. Теперь скажу так. Вокруг кольцом обращался Эзымайл. Но и… как это… Не мог достичь. Потому что хвост, а это натурально, был намертво прикреплен ко лбу него. Эзымайл уже тогда только имел один глаз. Но глаз горел звездой. Поэтому освещал пустоту. Это натурально. Когда же взгляд возвращался к Паркее, по голой коже нее ходили волны. Как объяснить? Потому что она чувствовала взгляд. Горела!

Рассказчик – видимо, не совсем в ладах с местоимениями – помолчал, собираясь с силами.

– Теперь скажу так, м-м-м-м… Пылала она, как мак. Хотя и не было там жизни, но была только вечная любовь, а это натурально она… которая сильнее, чем жизнь.

Тут Митя догадался включить омни на запись, по-прежнему не решаясь встать, чтобы не скрипнуть половицей, и стараясь дышать через раз. Дыхание же Петла показывало, что он не спит и, затаив дыхание, слушает. Рассказчик (это явно был кот) взволнованно продолжал, периодически сбиваясь на странные звездные ругательства:

– И тогда Предвечный Молод (sak haa-badaş[68]!) распространял черные лапы его, они, что… как сказать, Молочный? Большие от низа и до верха миров. Охватывал всюдную жизнь и нежизнь тоже, выдвигал когти и… разговаривал: «Да станут дети Мои везде!». На Паркею из ничего тогда падали kșkș него – сверху, снизу падали и с боков, и шипели, и кричали от боли, потому что Паркея горела! Но каждая, м-м-м… mwia, mwia-harann… из них вбирала часть жара, жизни Паркеи! Все охлаждали праматерь, сами загоравшись ярким пламенем, охвачивали ненавистью к пустому холоду вселенной! – Тут рассказчик, как ни старался, не смог удержаться от комментария: – М-м-м-м… Мя-а-а-а-а!! Волшебный.

Митя неуютно поежился, но все-таки не мог не отметить, что кошачья космогония успела почерпнуть кое-какие термины в человечьем понятийном аппарате.

– Теперь скажу так, а что несчастный Эзымайл? Каково наблюдал охлаждающий дождь, первых kșkș во тьме и, это, что так возмущает, умирание возлюбленной Паркеи?

– Сто зе, сто зе Изымай? – еле слышно прошелестел загипнотизированный коварным фамильяром Пётл.

– О-оо, я скажу теперь! – чуть повысил голос кот-баюн. – Боль и страдание имел, великие и весьма, весьма… круглые! Тогда понатужился, mwia harann… распрямлял позвоночник, дотягивался до хвоста и… И… м-м-м… МЯРГХ ПЕРЕГРЫЗАЛ!!! И рухал вниз, волшебный, рухал.

Воцарилось потрясенное молчание. Слушатели переваривали.

– И сто? – помолчав, прошептал Пётл.

– Сто? Скажу тебе, Молочный. Пока рухал, на Паркее потухло. Паркея погибла. Пока летел. По истечении полета опускался в великое озеро, в Ванну. Плыл, шел. Где-то грыз, это натурально, кусал, бежал. Так. Долго, долго делал. Лбом двигал мир от себя.

Рагнарёк прилично помолчал. За это время Митя успел с садистским вывертом ущипнуть себя за ногу, чуть не вскрикнуть, зажать рот рукавом, потерять равновесие, чуть не упасть и осознать, наконец, что кот насторожился. Но Рагнарёк был слишком горд, чтобы в такую ночь стесняться разоблачения. Через зеркало в прихожей Митя увидел, как одно черное ухо повернулось в сторону его комнаты, послушало и вернулось назад, на место.

– Паркея погибла. Пока, это натурально, временно существует без жизни, так как дала жизнь всем… тем. Эзымайл с тех пор так бродит. Сердце ярится негасимым гневом на Предвечного Молода… кто виноват. Но и на всех kșkș, кто получил жизнь ценой смерти, кто не виноват. Аили нет. Ходит, да, так скажу, ходит до сих пор, ходит, смотрит. Работает, – настойчиво повторил Рагнарёк и пошевелил черным кончиком хвоста. Митя вспомнил, что хвост у него действительно какой-то подозрительно короткий – шерсть маскировала недостаток длины. Да и один глаз порой вел себя как-то странно, как будто гулял сам по себе… Рагнарёк любил его закрывать.


– А юди? – спросил рациональный Пётл.

Рагнарёк пренебрежительно махнул лапой, и Митя наконец подумал, что все-таки сошел с ума.

– Потом были, Молочный. Или до. Неважно.

Пётл некоторое время переваривал и эту информацию.

– Сто значит «погибва»? – спросил он, и ученый кот уже открыл гомерический рот, чтобы объяснить, но Митя не выдержал и вошел в спальню.

– Ничего, Петечка, – сказал он, глядя на былинное животное страшными глазами. – Это значит «заснула», – тут Рагнарёк, кажется, удовлетворенно кивнул. – Вот и ты спи, пожалуйста, поздно уже. А завтра на елку пойдем, в Кремль.

Пётл удовлетворенно кивнул в подушку и, еще не донеся до нее головы, уже спал. Рагнарёк гордо, по-балетному вскинул голову, середину хребта и хвост к небесам, на секунду напомнив Мите какой-то дьявольский мост, многообещающе улыбнулся и пошел отдаваться своим непростым мыслям под шкафчиком с лекарствами. А Митя навсегда зарекся давать коту валериановые капли. Даже в Новый год.

* * *

Уверенно прошел месяц. Митя совсем привык быть один, тем более что не позволял себе чувствовать себя одиноким. Вечера его были полностью заняты воспитанием Петла, а в голове бродили идеи книги почему-то на английском языке. Во-первых, г-н Уайльд еще в студенческие годы привык писать большие тексты на языке Мильтона и Кольриджа, а во-вторых, то, что у него писалось, передать на родном языке не выходило. Русский язык все-таки лучше всего проявил себя в реализме, а вся романтика и мистика в нем были наносные, байронические, английские. На худой конец – немецкие.

Итак, Митя решил, что будет отныне отцом-одиночкой и что разрозненные записки, годами копившиеся в его блокнотах, делали это с какой-то целью. Да, он человек букв, так что надо сразу написать magnum opus. Не рановато ли? Великая работа… результатом ее бывает получение золота или бессмертия, полное познание адептом самого себя. Но что, если там пустота и поражение? Ах, да разве же узнать, победишь или проиграешь, если не ввязаться в бой?

Митя не собирался посвящать книгу себе, но избежать этого персонажа, участника всех описываемых событий и невероятных происшествий, Дмитрия Дикого, было невозможно. Тихое клацанье клавиш успокаивало, и наш герой день за днем приближался к тому, чтобы выдернуть из себя отравленную занозу, которую всадили в него события прошедших месяцев. Он даже подумал как-то (ближе к концу января, когда вспомнил, что зимняя тьма скоро станет отступать), хорошо, что так вышло с Аленой. Зато теперь ясно, что есть искусы… есть искус, которого она не смогла бы избежать, как Ева, которая не могла не принять яблоко с древа познания. Что с того, что яблоко оказалось отравленным и яда хватило на обоих. Разве лучше было бы жить в вечном неведении, неотравленным?..

И этим вечером Митя предавался тем же мыслям. Прервавшись, он сходил посмотреть на Петла, привычно вытащил одеяло из-под ребенка и укрыл его, на всякий случай пощупал Петлов лоб, потом, подумав, нос и вернулся к компьютеру. Эх, если бы у него было побольше материала о том… что там. О тех землях, которые теперь перестали ему сниться. Если бы он лучше знал, что было раньше, в начале прошлого века, когда вся история Магистра только начиналась. Вот это была бы книга! Просто номер один. Но Митя ведь знал – чтобы написать, надо писать. И поэтому он отстучал:

«Создание текстов похоже на стирание пыли с картины. Для книги больше ничего не нужно. История уже существует, надо просто ее обнажить» (Из Митиного дневника).

«…Программа называлась A. Orange, и придумал ее кто-то лукавый. Кто-то, кто знал, что означает Agent Orange, но сделал вид, что имеются в виду простые человеческие радости – оранжевое солнце, оранжевое небо, свежевыжатый оранжевый сок. В теплое время года дети, выходя на улицу, таскали…»

Дописать фразу наш герой не успел, потому что услышал на лестничной клетке шаги. Настолько тихие, что можно было решить, будто мягкий стук этот у Мити в ушах, но Митя – вопреки всему, что было с ним, – научился доверять своим чувствам. Он вскочил, по дороге в прихожую еще раз заглянул в комнату к Петлу, увидел, что тот преспокойно спит поверх одеяла, и метнулся к входной двери. В глазок смотреть не стал, а сразу принялся открывать, и тут прозвучал звонок. Да, это была Алена.

И автор, и его верный читатель, и, что уж греха таить, сам Митя не раз рисовали эту встречу в воображении. Как позвонит, позвонит ли вовсе или сразу войдет в дверь… Но нет, тогда, в ночь страшного откровения, Алена оставила в квартире на Новом Арбате не только Петла, но и ключи.

Поэтому она позвонила. Митя, быстро оглядевший Алену взглядом, в принципе характерным для мужчин, не успел даже и заметить, что его оглядывание несло еще и оттенок врачебного беспокойства – все ли цело и на месте? Кажется, все. Осмотр занял куда меньше времени, чем вам понадобилось на то, чтобы о нем прочесть, а по окончании Митя просто взял Алену за руку и, втянув в дом, захлопнул дверь. Никаких пафосных отвлеченных фраз, предполагающихся в подобных кинематографически устроенных сценах, сказано не было. Ни возвышенного «Алена! Наконец-то!», ни «Митя, я люблю тебя! Прости!», ни даже, возможно, ожидаемого читателем «Я поставлю чайник?». Никто даже не уткнулся никому в плечо и не втянул запах ничьих волос. Никто не стоял соляным столбом в дверях. Митя просто помог Алене вылезти из пальто, широко махнул рукой, обведя всю квартиру, – располагайся, мол, – и отправился назад к компьютеру (впрочем, без лишнего драматизма). А Алена вымыла руки, забрала волосы в хвост и пошла смотреть на Петла. Рагнарёк беспрепятственно пропустил ее в комнату ребенка, и взгляд его при этом был хоть и укоризненным, но понимающим.

Вскоре Митя отправился ставить чайник просто потому, что нельзя было его не поставить. Через десять минут Алена пришла на кухню и села на свое обычное место, предварительно разложив на столе несколько красных коробочек с желтыми иероглифами, палочки для еды, достав и расставив тарелки и чашки.

– Кстати, сегодня китайский Новый год, Митя, – сказала она.

«Праздник, когда воссоединяются семьи», – подумал Митя с улыбкой, а сам спросил:

– Что же ты делала все это время, Алена?

Он сел за стол, взял палочки и съел немного китайской еды. Гулаожоу оказался очень удачным.

– Я сдала сессию, – доложилась Алена. – Проводила много времени с братом. Он мне накачал на ноутбук аркадных игр, и я в них играла. Не представляешь, как это затягивает. Вот я складывала драгоценности по три, сталкивала вниз артефакты, а сама думала: трачу жизнь час за часом и день за днем, а потом, когда придет время умирать, буду считать последние минуты и вспоминать, что потратила столько… ни на что.

Алена смотрела в чашку с чаем.

– Это ничего, – сказал Митя, помолчав (он не очень понимал, что полагается говорить в таких ситуациях). – Считай, терапия. Значит, так тебе было нужно.

– Да… – протянула Алена и вдруг вскинула глаза на Митю, улыбаясь. – А помнишь, как мы с тобой любили развлекаться в самом начале?

– Нет, – нахмурился Митя, для которого ничто, связанное с Аленой, не подпадало под понятие развлечения.

– Ну как же! – воскликнула Алена, и глаза ее, наконец, привычно и оживленно заблестели. – Мы искали гениальные строчки в пошлых песнях и стихах, помнишь!

Тут заулыбался и Митя.

– Точно! Помню вот это: «Я сошью себе рубаху из крапивного листа», а ты еще объясняла, что автор, видимо, читал в детстве, но забыл потом Андерсена.

– Да-да, я помню. А мне нравилось вот это: «Коротаем мы ночи длинные, нелюбимые с нелюбимыми».

Оба замолчали. Посидев некоторое время молча, Алена встала и пошла в большую комнату, где блестело открытыми клавишами пианино. Митя жил в старом сталинском доме, где не было слышно соседей, здесь можно было устраивать пьяную оргию с множественными жертвоприношениями: никто бы не вызвал милицию не из деликатности, а просто потому, что звукоизоляция была хороша. Далее произошло неожиданное: Алена села к пианино и начала играть. Митя, оставшийся в кухне допереваривать цитату про нелюбимых, сначала даже не понял, что происходит.

– Ты играешь?! – ошарашенно спросил он. Алена не прервалась, тихо улыбаясь.

– Ну Митечка, чего же странного, – из-под ее пальцев лилось, кажется, что-то сольвейговское. – Да, играю. Я вообще-то закончила музыкальную школу. Ты так удивляешься – можно подумать, Рагнарёк заговорил…

Митя не стал комментировать последнее допущение, а подошел и стал смотреть на Аленины пальцы, бегавшие по клавишам. Теперь она заиграла что-то еще более невыносимо прекрасное. Наверное, это тоже был Григ.

– Но почему же ты раньше не играла?!

– Не было случая… – Мелодия продолжалась, – не было времени… Были длинные ногти…

Митя наконец увидел, что Алена избавилась от длинных острых ногтей, которые были ей положены для работы в «Гусе», и не клацала по клавишам пианино так, как имела обыкновение делать это, работая на компьютере.

– Почему же ты обстригла ногти?! – Митя и сам не заметил, что последние три вопроса произнес с вопросительно-восклицательной интонацией: видимо, его навыки общения с Аленой понемногу оттаивали.

Продолжая мелодию, Алена подняла к нему лицо.

– Потому что… я хотела играть на пианино как положено. Отец передал мне ноты прабабушки Марии – семейную реликвию. Они непонятным образом вернулись в Россию после ее гибели.

Митя ничего не знал о прабабушке Марии и не предполагал, что в семье Ордынцевых были какие-то тайные ноты. Но он слушал. Это было важно.

– …И я прочла ноты, и увидела, что это совершенно поразительная музыка, и захотела ее играть, и обстригла ногти, потому что… все равно тебе они никогда не нравились, и хотела прийти к тебе и сыграть эту музыку, автора которой не знаю. Это какое-то Лунное интермеццо. Оно вообще-то для арфы. Но я же не умею играть на арфе, которой у меня нет.

Митя осторожно опустился на диван, глядя на Алену.

– А что еще?

– Еще… я написала тебе статью. Ту, в журнал. Но мне было стыдно ее посылать. И еще я рисовала акварелью. Луковицу нарисовала и папин свитер на спинке стула. И Петла по памяти. «Образ Петла в памяти Алены Ордынцевой». Еще Рагнарёка. С ним, правда, ничего не вышло, потому что акварель не любит белый цвет.

Алена отняла руки от клавиш и закрыла крышку.

– А ты, Митя? Ты работал? И встречался с ним, да?

– Да, – не стал отрицать Митя, хотя не мог взять в толк, как Алена догадалась. – Только не проси меня рассказывать об этом.

Алена замотала головой, закрыв глаза и сжав губы, и Митя на секунду испугался, что вот уж теперь-то она точно заплачет. Только этого им сейчас не хватало.

– Можно, я останусь, Митя? – вместо этого спросила Алена. – Не надо меня прощать, понимать… жалеть, даже любить не надо – ничего. Просто давай я останусь. Я не могу. Без Петла не могу я. Это же наш ребенок. И вообще.


Митя кивнул. Когда Алена пришла, он почему-то и не подумал, что она уйдет. «Что же будет с нами?» – подумал он. «Нет никаких “нас”, – ответил он сам себе. – Есть Алена, есть я и есть Пётл. Будем работать».

– Ты читал Бунина? – вдруг спросила Алена.

Митя удивленно посмотрел на нее:

– Ну, Алена, я же все-таки школу заканчивал в Москве, а не в городе Кожикоде. Конечно, читал!

– И рассказ «Митина любовь» читал?

– Читал, – Митя опять забыл, что родители называли его Митей, а не Димой, именно по-бунински.

– Я вот не помню… там ли это было или в какой-то пьесе? Катя там говорила Мите… вроде «это будет летом», а он ей отвечал – «до лета еще дожить надо». Вот я и предлагаю тебе, Митя. Давай доживем до лета.

Митя молчал, вспомнив, что бунинский Митя до лета не дожил, потому что застрелился. Алена посмотрела в черное окно, иссеченное снегопадом.

– Ничего не было, Митя. Ничего не было.

– Я знаю, Алена, я видел.

Алена вскинулась и посмотрела на Митю, закусив губу. Митя улыбнулся (одному Богу известно, как это далось ему).

– Я видел… что было гораздо хуже. И лучше. У тебя в голове. Я согласен, милая. Давай доживем до лета. И до лета, и до осени, и до любого другого сезона, до которого нам захочется дожить. Только ты будешь мне помогать писать книгу и делать журнал. Теперь давай мне свою статью и пойдем выпьем за китайский Новый год.

Они вернулись в кухню и выпили немного сливового вина. Скоро дедовы часы пробили двенадцать раз, наступил китайский Год быка, а Митя даже и не понял, как рассказал Алене о своей книге. Она – для маскировки – будет писаться о недалеком будущем. В ней будут действовать Митя и Алена, только под другими именами. В ней будет будущее – немного, чуть утопически, в ней будет прошлое… это самое сложное. В ней будет все то, о чем они не могут говорить. Алена, выслушав, с неподдельным воодушевлением обещала помогать, выполнять обязанности информационного редактора и переводить с английского на русский.

Тут омни сделал «пип!», и Митя, не любивший пропускать входящие, схватил хитрый наручник, ввел пароль и открыл письмо. Письмо гласило:


Mitya:

Herewith my inputs to Filè1, which may be useful for your book. Make what you will of it.

By the way, good to know that you recognized me in that painting, but as you understand, it couldn’t possibly have been me. I was in Europe at the time.

Believe me etc.,

B’hrian Fear Dearg[69]

12.02.2020


В приложении были кое-какие записи. Но что это за файл такой – «номер 1»? Следующее письмо отвечало на вопрос:


Caro Signor Selvaggio,


Le invio il file numero uno. In esso è contenuta la storia del Maestro d’arte Dellamorte, da me ideata, nonché quella parte di storia della sua famiglia che mi ha visto coinvolto in prima persona. Penso che questi materiali non saranno privi di utilità per il Suo libro.

Man mano che Lei prenderá conoscenza del testo, esso cesserà di esistere; in tal modo il file, una volta letto, scomparirà del tutto. La pregherei pertanto di accertarsi a tempo opportuno di aver fissato tutto ciò che serve. Le chiedo inoltre di non pubblicare i materiali sul Maestro fino al momento del suo ritorno. Egli è entrato nell’Ur, dove lo attendono prove che minacciano con la morte non solo lui, ma anche altri. Lì è stato ucciso già due volte, e noi non possiamo ammettere che ciò avvenga ancora.


È stato interessante lavorare con Lei, Mitja, e La ringrazio di questo. Sono consapevole del fatto che, dopo aver letto il testo, Le rimarranno non poche domande. Ciò è sempre inevitabile.


Addio.

– Rodolfo Strattari

12.02.2020[70]


Алена вопросительно смотрела на Митю. Митя улыбался; в письме он понял далеко не все, но фраза «Egli è entrato nell’Ur» показалась ему ключевой, и почему-то ему стало очень легко. Магистр вошел в Ур, и, наверное, все было не зря.

## 27. Отличница

11.30 a.m.

Представьте, что с высоты птичьего полета вы озираете океан. Правда, речь идет об очень далеком и глубоководном океане, и птицы не долетают сюда. Но все-таки представьте этот панорамный вид: мы летим над волнами и видим сине-белую воду, блики солнца в выемках волн, белые барашки на гребнях, тени рыб, движение морских течений, видим, что горизонт равен кругу, и этот синий круг вод накрыт хрустальным колпаком неба. Наконец мы видим взрезающий воды и небеса корабль.

Это современная парусная яхта среднего размера. Она чистого белого цвета и очень быстроходна. Иногда из-за цвета и быстроходности она как будто исчезает из виду, но потом становится ясно, что это лишь игра света, тени, бликов и неизбежного страха, который не может не испытывать наблюдатель, заброшенный в середину бесстрастного океана. Этот же наблюдатель, приглядевшись, видит не прогулочную яхту, а серьезный парусный корабль, пусть и небольшой. На палубе пусто. Ясный горизонт не приманил наверх из кают ни веселую компанию богатых путешественников, ни океанологов, готовящихся нырнуть поглубже в круглом батискафе, ни роскошных молодых леди босиком или в плоских туфлях на белой подошве (ведь именно так принято ходить по палубе любой уважающей себя яхты).

Спустя некоторое время на палубе появляется человек.


11.40 a.m.

Он один. Наша яхта вообще производит впечатление управляемой нематериальной силой. Никто не отдает команд, не слышен топот ног на лестницах и палубе, не скрипят натягиваемые и распускаемые канаты – только ветер туго и ровно гудит в парусах. Видимо, человек поднялся на палубу из каюты – не мог же он возникнуть из воздуха? Это высокий и худой мужчина с не совсем еще седыми волосами, почти достающими ему до плеч. Возраст его определить тяжело. У него очень темные глаза, в которых отражается морская синева, острые черты лица и плавные, текучие движения. Сколько же ему – пятьдесят, шестьдесят, семьдесят?

Ему гораздо, гораздо больше, да только нам с вами это не поможет: ни на лице, ни на теле его это не отражается. Мужчина облачен в легкий льняной костюм того издевательского молочного цвета, который так любят носить люди, выходящие в море, чтобы подчеркнуть чистоту… своих намерений и своего судна. Он стоит на носу яхты, летящей все дальше в открытый океан, и курит длинную черную сигарету с таким спокойствием, словно находится на палубе прогулочного теплоходика, направляющегося от Тауэрского моста в Гринвич. Его спокойствие успокаивает и нас. Что ж – яхта, океан, человек. Просто мы не видим капитана и команду. Нечего им делать на виду.

Зато мы немного облетим одинокий корабль и посмотрим на его борт. Там написано: Niña. Странно, ведь корабль совершенно не похож на любимую каравеллу Колумба, хотя сообщим по секрету, даже и приписан он к испанскому порту Кадис – тому самому, откуда после третьего плавания великого адмирала доставили ко двору Изабеллы и Фердинанда в цепях.

Значит, перед нами Заказчик. Магистр, доктор Делламорте. Так назвал его водный демон Страттари в письме Дмитрию Дикому, а он, видимо, знал, что говорил. Чтобы уж не оставлять совсем никаких тайн, подтвердим догадку читателя – он же выступил и гипнотизером, явившимся к Геннадию Садко в начале повествования, и денди в сером рединготе, который так радикально расправился с маньяком, терроризировавшим Москву накануне Рождества. Куда же он направляется?

Это нам предстоит выяснить. А здесь заметим, что появление Магистра на палубе «Ниньи» в этот день и час могло и не состояться, ибо – что бы ни написал благородный Страттари Дмитрию Дикому – решающее перышко на весы правды богини Маат положил не московский журналист. Митя справился с полосой препятствий на твердую четверку. Но среди жертв компании «Гнозис» встречались и отличники. Вернее, отличница.

## 28. Ad usum delfini

Дельфина Монферран была самодельной женщиной, то есть сделала себя сама. Мы не будем рассказывать ее историю полностью, но для лучшего понимания ее характера упомянем, что она происходила из совершенно средней семьи служащего, проживавшего где-то в Нормандии, что количество детей в этой семье отличалось от одного на n, и что Дельфина не была ни первенцем, ни младшей любимицей и потому по реке жизни сплавлялась с самых юных лет самостоятельно. Долго ли, коротко ли, но упорная учеба и природная сообразительность принесли свои плоды. Мадемуазель Серсо (такова была девичья фамилия Дельфины) блестяще закончила коллéж и взяла штурмом экономический факультет Сорбонны. Учась в Париже, она мгновенно и профессионально расцвела внешне, что, впрочем, не помешало ей сохранить прежние приоритеты: уже на втором курсе она написала вскоре ставшую классической работу Milking Hunger[71] о преимуществах снабжения беднейших стран Африки молокопроизводством Китая (с дешевыми российскими лицензиями и ноу-хау на kefir), доказывая статистически сильную закономерность между недостатком молока и порочным кругом нищеты, и сразу после этого начала сотрудничать с Danone. Параллельно, впрочем, предприимчивая Дельфина сделалась промышленным шпионом Nestlé и на полных парах устремилась в царство благополучия и большой коммерции.

Выпускной курс Сорбонны застает Дельфину Серсо с элегантным кольцом белого золота на пальце; для убедительности в кольце жонглирует цветовыми всполохами немаленький бриллиант. Она помолвлена с Жаком Монферраном – собственным деканом, оставившим ради нее жену и троих детей. Помолвка сохранялась в тайне, и даритель кольца стал известен только через полгода, когда мсье Монферран покинул Сорбонну и ушел в аппарат президента Франции главой одного из экономических комитетов. Молодые обзавелись полноэтажной квартирой практически на Марсовом поле, соседом сверху у них был Ален Делон, а в качестве свадебного подарка мсье Монферран преподнес юной жене свое загородное поместье в Фонтенбло. О судьбе бывшей жены и детей отставного декана молва умалчивает.

Дельфина на лаврах не почивала. Безотлагательно забеременев во время медового месяца, проведенного блестящей парой в роскошном путешествии по странам разной степени голодности (впрочем, каким бы третьим мир ни был, человек со средствами всегда найдет, как провести в нем несколько превеселых дней), через положенный срок в августе 1998 года мадам Монферран родила здоровенькую девочку. Девочка росла и была похожа только на мать, будто Жак Монферран не имел к ее производству никакого отношения. Забегая чуть вперед, скажем: в этом была вся Дельфина.

Читатель, наверное, догадался, что экономическая чета съездила в Африку и Латинскую Америку не зря. По результатам поездки мсье Монферран обрисовал президенту несколько предприятий, реализация которых выдвинула Францию в первые игроки на рынках третьего мира. Nestlé к тому моменту с удовольствием пережевывал важные части Danone, запивая заводы, газеты и пароходы конкурента его же питьевыми йогуртами. Мадам Монферран же, не теряя времени, вошла в совет директоров новой трансъевропейской компании Food Planet[72], наслаждавшейся заслуженной поддержкой правительства Франции, и одновременно создала фармацевтическое предприятие Cockayne. Food Planet кормила третий мир продуктами, сделанными… скажем так, с участием ингредиентов тех товаров, которые не нашли спроса в европейских, а потом и американских супермаркетах (корпорация довольно быстро шагнула с берегов Европы в Америку и Азию, став настоящей планетой); «Cockayne» этот же третий мир лечила. А чтобы гарантировать качество, у FP была своя фабрика в венгерском Дебрецене, протестантской столице мира; правда, и существование, и конкретные функции этой фабрики особенно не афишировали. В общем, чтобы зря не темнить, подтвердим: пара Жак Монферран – Дельфина Монферран работала четко.

Пока не случилось то неожиданное, что всегда случается неожиданно. Жак Монферран, которому и было-то всего немного за пятьдесят, неутомимый бегун трусцой, благодаря отсутствию животика (помимо высокого дохода и реноме в бизнес-мире), привлекавший горячие взгляды студенток и прохладный взгляд Дельфины, после утренней пробежки в один несчастливый день свалился, обливаемый холодным душем, прямо на мраморный пол ванной. Инсульт.

За этим последовала борьба за жизнь. Дельфине впору было ставить памятник: она не отходила от мужа ни на шаг, только в часы его сна отъезжала в тот или иной офис, организовала себе рабочее место у одра больного, выписывала ему из далекой России уникальную лекарственную разработку, на которую тратила добрую часть личного дохода, ибо лекарство производилось подпольно на основе редчайшего вещества, добываемого из плаценты и маточного молочка пчел, и параллельно «поднимала» Ирэн, которую до года кормила грудью (идеальной формы).

Однако спустя четыре месяца Жак М. устал бороться и тихо скончался, так толком и не придя в сознание. Ни одна слезинка не упала из гордых глаз Дельфины. Она провела похороны, не надевая темных очков, и в глаза явившейся на отпевание первой жены (с двумя детьми) смотрела чистым взором: в любви, как и на войне, побеждает сильнейший.

Молодая вдова справилась с ударом, довольно быстро восстановила связи в правительстве и даже вышла из тени великого покойного мужа, от которого ей остался, помимо материальных активов, интересный ореол мученичества над непокорной головой. С тех пор Дельфина вызывала особое опасливое уважение в деловом мире.

FP набирала обороты, все туже запутывая земной шар в паутину дешевых и вкусных продуктов; Cockayne шла за нею по пятам. Бежали годы, и Дельфина Монферран упрочивала на Олимпе пищевой индустрии свой трон из чизкейков, контролировала жирность молочных рек, следила за содержанием сахара и желатина в кисельных берегах. Так продолжалось года три. Ирэн подрастала под присмотром нянюшек и гувернеров, обучалась языкам, музыке и верховой езде и питалась давно уже не маминым грудным молоком, а продукцией, тщательно выращенной на личной ферме Дельфины, затерянной среди лесов и полей Бретани, обнесенной по периметру двухметровой каменной стеной, отчерченной от неба лазерным барьером. Надо ли и говорить, что родословная коров, дававших молоко Ирэн, и телят, шедших на мясо к столу маленького семейства Монферран, по безупречности превосходила Дельфинину.

Прошло еще два года. Девочке настала пора учиться в школе, и как бы супер-мать ни жаждала ограждать дочку от страшного мира и дальше, разум подсказывал, что даже молодая и здоровая Дельфина не вечна: Ирэн рано или поздно придется если и не делать карьеру (желательно в какой-нибудь творческой сфере), то выходить замуж. А для этого надо учиться жить среди людей – не бонн, наставников и маминых деловых партнеров, а в свете. Поэтому mme Монферран нашла для дочери закрытый пансион под Парижем и сказала себе, что пора успокоиться. Здесь автор не удержится и намекнет: Дельфина была неправа. Пора было начинать волноваться.

В один чудесный день позднего августа в восемь часов пятьдесят одну минуту (это время раскаленным тавром отпечатается у нее в уме) мадам Монферран выходит из личного лифта на сорок пятом этаже башни FP, что в хрустальном парижском районе Defense. Привычно миновав последнюю пару охранников на директорском этаже, она открывает золотой карточкой кодовый замок и входит в кабинет. Она поднимает взгляд на свое рабочее место и не вскрикивает, не кидается в коридор и не зовет охрану только потому, что… она Дельфина Монферран.

За ее письменным столом удобно располагается человек, не относящийся к числу служащих компании. Дело даже не в том, что Дельфина знает их всех в лицо: не знает. Просто по нему видно, что он не из служащих, даже в великолепно-аскетическом кабинете Дельфины он выглядит как казначей Ее Величества на детском утреннике в «Макдональдсе». Впрочем, это несоответствие не мешает ему приветливо улыбнуться и опустить взгляд на монитор ее компьютера с той непринужденностью, с какой люди в метро читают покетбуки. Дельфининого компьютера, защищенного паролями, шифрами и «огненными стенами» не хуже пентагоновского информационного центра!

Дельфина Монферран, как, наверное, уже понял читатель, соображает очень быстро. Поэтому она, допустив на лицо лишь выражение вежливого недоумения, выглядывает из двери и окликает охранника, не забыв взглянуть на незваного гостя, – не дернется ли? Но мужчина, занявший ее место, даже не меняет позы, продолжая лениво изучать деловую документацию главного исполнительного директора. Тогда умница Дельфина… велит охраннику никого не пускать на этаж до отдельного уведомления. Захватчик удовлетворенно кивает. Мадам Монферран аккуратно закрывает дверь и поворачивается к своему столу. «Кто вы?» Нет, ни в коем случае: Дельфина Монферран переходит сразу к сути. Какая разница, кто он?..

– Чего вы хотите? – спросила хозяйка FP.

Ее гость, похоже, и не ждал от нее риторических вопросов, а на скорость соображения не жаловался. При этом он явно никуда не спешил – а это всегда нервирует.

– Разных вещей, – отвечал он. – В той части планов, которая касается вас, важно, чтобы вы продолжали возглавлять Food Planet…

Дельфина дернулась. Оказывается, у него уже есть на нее планы. Впрочем, было бы странно ожидать, что такая сложная акция реализована от нечего делать. Человек тем временем продолжал, для разнообразия переведя взгляд с компьютера на Дельфину (она при этом подумала, что надо отключить кондиционер – по позвоночнику пронеслась вереница торопливых мурашек):

– …из этого офиса, потому что акционеры вряд ли доверят вам руководить корпорацией из тюремной камеры или, скажем, из ссылки во Французской Гвиане.

Дельфина выдержала и эту атаку. Молча прошла к креслу, села.

– Вы позволите мне закурить? – поинтересовался мужчина, задержав уже чиркнувшую зажигалку в миллиметре от своей сигареты. Похоже, он понимал: как быстро они оба ни соображают, все-таки человеку, которому кидают в голову томагавк, нужно время, чтобы прийти в себя.

– Возражаю, – мрачно сказала Дельфина. Ей нужно было оказать какое-нибудь сопротивление – она же Монферран, а не какая-нибудь истеричка из телевизора. – Мы занимаемся здоровой едой, и в нашей корпорации работают люди без вредных привычек.

Неприятный гость одарил хозяйку кабинета еще одной улыбкой, на этот раз скептической, донес огонь до сигареты, вдумчиво затянулся, щелкнул мышью, усыпляя компьютер, и развернулся к Дельфине в крутящемся кресле.

– Полноте, – тонкая кисть, потянув за сигаретой дымную ленту, описала небрежную дугу. – Ваша Cockayne, если б не людские недуги, давно бы уже обанкротилась. Да и потом, где вы видели людей «без вредных привычек»? Возможно, вы родом из Нормандии? Ведь именно там, говорят, сохранились наиболее чистые нравы во всей прекрасной безнравственной Франции… «Людей без вредных привычек» не бывает, тем более когда этих людей шестьдесят пять тысяч триста семьдесят шесть душ – пока считая среди них и вас. Один по вечерам пьет кальвадос (кстати, именно в Нормандии), другой жадно курит weed[73] в распечатанную форточку корпоративной душевой комнаты, тем самым, между прочим, безвозвратно нарушая бесперебойную циркуляцию очищенного офисного воздуха. Третий ездит по выходным в Гамбург, переодевается женщиной и предается унылому разврату, а на службу ходит в кружевном белье, yuck[74]. Четвертый… Четвертая, предположим, любит своего отца, на которого похожа, как обесцвеченный инь на потемневший от горя ян, соблазняет собственного декана, под прикрытием этого брака рожает от родного отца дочь… Dear me![75]

Веселое восклицание, равно как и то, что докладчик не стал делать сочного акцента на последнем известии, странным образом немного примиряло с визитером. Но все же не настолько, чтоб помочь Дельфине удержать чудовищный удар. Глаза нарушителя спокойствия изучали ее с обманчивым равнодушием, и он, конечно, увидел, как по мере его рассуждений лицо ее меняло цвет: Дельфина была из тех, кто бледнеет, но эта стадия была уже пройдена, и теперь ее щеки пошли красными пятнами. Она отшатнулась со сдавленным криком и, отойдя на пару шагов, упала в низкое кресло.

Удовлетворенный таким эффектом, человек встал и подошел к голландскому натюрморту, украшавшему стену офиса. Центральное место в натюрморте занимали чудовищные овощи и пугающая дичь. Имелась также и кухарка.

– Ба, – констатировал он, – так это вы тайно купили всю «Морковь» Геррита Доу, оставив в шверинском Staatliches Museum жалкую копию! Как это я раньше не догадался.


Тон проклятого незнакомца явственно подразумевал: «Это лишь маленький пункт в списке того, что я о вас знаю». Он что-то поискал взглядом и не нашел. Тогда захватчик подошел к морскому пейзажу и стал смотреть в него, как в окно. Настоящего окна в кабинете не было, Дельфина и сама не знала, почему, но ей было проще запираться в офисе, как бы добровольно заключая себя в тюремную камеру. Правда, с появлением уверенного обвинителя сходство с тюрьмой стало неприятно сильным, и она стала думать, как перенесет свое рабочее место куда-нибудь, где есть… воздух. Занятая этой мыслью о будущем, Дельфина надеялась, что страшное настоящее скоро кончится, и молчала. Но незнакомца, похоже, ее партия в разговоре и не интересовала. Он продолжал:

– Любопытно: глядя на картину милого оптического обманщика из Лейдена[42], никому не придет в голову обвинить голландцев в том, что они-де использовали генетически модифицированную сою, чтоб выкормить этих пулярок. Или нитраты, чтоб вырастить эту морковь. Чистые были времена. Так вот.

Тут Дельфина ненадолго отключилась, буквально на пять секунд, а когда пришла в себя, подумала, что шантажист этого не заметил: он все так же смотрел в пейзаж и продолжал говорить. Сознание оставило ее, потому что она вдруг поняла, что́ сделала со своей жизнью, и осознала, что́ мог сделать с этой жизнью ее посетитель – человек средних лет, с непривычно артистической стрижкой, почти с полностью седыми, изначально черными волосами, прямой свободной осанкой и ничего не упускающим взглядом.

– …затем при помощи невинного сочетания пищевых добавок и вовремя озвученной правды об истинном отцовстве дочери добивается у супруга нервного срыва. А он, и без того измотанный подозрением, что юная жена вышла за него по расчету, так и не переживший самоубийства старшей дочери от первого брака, получает инсульт и, представьте, умирает. А вы говорите «вредные привычки». Привычка выбираться наверх по чужим позвоночникам, мадам Монферран, – самая вредная из всех. Уж вы поверьте.

– Вы отсюда не выйдете, – сказала Дельфина пустым голосом. Как пишут в таких случаях, на нее вдруг навалилась кошмарная усталость, но вместе с тем где-то вдалеке забрезжило и облегчение: скоро кошмар кончится. Она убьет этого человека… Потом – послезавтра – Ирэн пойдет в школу. И никто больше не будет им угрожать, потому что раскопать все, что изложил незваный гость, по второму разу невозможно… А ведь он еще даже не начал говорить о переработке просроченных йогуртов.

Затушив, наконец, сигарету в неизвестно откуда взявшейся в Дельфинином кабинете пепельнице китайской эмали, гость обернулся к хозяйке Food Planet:

– Самое время рассказать вам, как сюда можно попасть, чтоб вы не сомневались, что и выйти не составит труда.

Он подошел к ней и остановился, немного склонив голову набок и сложив руки за спиной. Дельфина сделала усилие, чтобы не вжаться в спинку кресла. Нарушитель спокойствия негромко произнес:

– Господа Гримо и Планше, пожалуйста, зайдите к мадам Монферран.

Наверное, где-то на нем был комлинк. Или все это время его омнитек был включен на запись или трансляцию. Но Дельфину поразило не это, а то, что ее предали изнутри. Гримо и Планше стоили очень дорого и были верны, как… пара любимых перчаток. Как могут предать перчатки? За сколько он перекупил их и как до них добрался?

Охранники показались в дверях. Что самое ужасное, на их каменных лицах было написано каменное же удивление: они знали в лицо человека, вызвавшего их в кабинет, но… не имели понятия, что он здесь сейчас находился. Захватчик отпустил их легким кивком. Дельфина тоже кивнула, но головы не подняла: она старалась сконцентрироваться и на всякий случай не смотрела врагу в глаза.

– Я не согласна, – сказала она, наконец, – я не отдам вам мою компанию. И вы ничего со мной не сделаете. Отец уже умер, и никто ничего не знает об Ирэн; вы же не будете его эксгумировать, чтобы делать тест ДНК? Все остальное прикрыто моими людьми в правительстве. Допускаю, вы могли купить кого-то, но не всех. И что вы сделаете, устроите скандал в прессе? В ней и без этого достаточно грязных бездоказательных сплетен. Или вы рассчитываете, что покупатели перестанут потреблять мою продукцию, не желая потворствовать грязной участнице инцеста и злобной стерве? Я представлюсь жертвой насилия, и на волне общественного сочувствия поднимусь еще выше. Все зависит от взгляда на вещи, мсье… – тут Дельфина сжала кулаки и вдохнула поглубже, ибо уже поняла, с кем имеет дело: – Monsieur Dellamorte.

О да. Она молодец. Она не сдается без борьбы, и она еще искренне надеется победить. Шантажист одобрительно приподнял бровь.

– Прекрасно, мадам Монферран! Просто прекрасно. Your… effort is most commendable[76]. Не стану с вами спорить – вы, судя по всему, хотите посостязаться со мной в догонялки, а отказывать женщине невежливо. Вы же, уверен, и без напоминаний знаете, что от меня еще никто не уходил. Я имею в виду на поверхности земли.

– За это вас и прозвали Dellamorte, – пробормотала Дельфина, разглядывая кольцо из белого золота с бриллиантом на правом безымянном пальце. – За то, что проворачиваете операции лично, методически и с… артистической любовью к делу – добавили Магистр. А за то, что при общении с жертвами у вас неминуемо возникают художественные ассоциации – вот как с этой морковью, – уточнили: «искусств».

Магистр немного отступил от Дельфины, словно для того, чтобы получше ее разглядеть. Дельфина поставила на своем игровом поле еще один плюсик.

– Кто мог подумать, что молва распространилась так широко, – проговорил он задумчиво, – и так романтично объясняет происхождение моего скромного префикса.

– Вовсе не широко, – признала Дельфина, для которой опознание оппонента стало символом небольшой победы. Ей оказалось достаточно двух туманных свидетельств: от переехавшего в Южную Африку немецкого фармацевтического магната (перед тем как заняться охотой на носорогов, он поставлял ей бифидобактерии) и от американского банкира (через его банки Дельфина работала в Штатах и Канаде), перед выходом на пенсию заменившего большую часть преданного совета директоров загадочными кандидатами, о которых отказывался говорить. Перед ней стоял тот самый человек, о котором твердили они оба, – якобы за ним тянулся длинный шлейф уничтоженных и отобранных компаний, а о нем самом не было известно решительно ничего, кроме каких-то сказок. С учетом компромата, имевшегося на FP, встреча с этим метеоритом смерти сулила «Планете еды» гибель.

– Как бы то ни было, – сказал незваный гость с легким раздражением, которое Дельфина поспешила приписать эффекту своих слов, – боюсь, стилистические красоты вам не помогут. – Делламорте направился к двери в личные апартаменты Дельфины, где у нее была спальня, гостиная и ванная комната, как будто раздумывая, где лучше совершить ритуальный акт уничтожения. – Пресловутый артистизм не помешает мне оставить от вас одно лишь воспоминание. Вы напрасно думаете, будто сделать это можно, лишь апеллируя к чувству справедливости широких масс, уверяю, массы в наше время решают не намного больше, чем при Спартаке. Рассказ об отце и муже был использован лишь для иллюстрации ваших методов. Мои куда менее топорны. Да, гиганта сокрушить сложнее, – будничный тон, которым это было сказано, предполагал, что гость пришел к Дельфине по дороге, выложенной фрагментами сокрушенных гигантов, – но, единожды упав, он издает оглушительный грохот и уже не встает.

Дельфина вскочила. Лоб ее покрывала холодная испарина, а сухость из горла распространилась уже, кажется, на пищевод.

– Довольно! Скажите, чего вы хотите – ведь не просто разрушить Food Planet, опозорить и разорить меня, оставить Ирэн сиротой? В чем смысл?

Магистр обернулся к Дельфине с ленивым интересом, как боа-констриктор.

– Сиротой? Вы хотите сказать, что в случае разоблачения не вытерпите бесчестья, отравитесь… каким-нибудь просроченным йогуртом, предназначенным жителям Мали, и оставите сиротой любимую дочь?

Он посмотрел на Дельфину еще пару секунд и, видимо, понял, что так и будет. Разве что умрет она более красиво. Делламорте вздохнул.

– Не люблю сирот, мадам Монферран. У меня застарелая аллергия на детей без родителей: они вырастают слишком самостоятельными и неизбежно травмированными, а меня мало что утомляет так, как детские травмы. И даже если эти дети, как ваша дочь, располагают прекрасной бабушкой в Нормандии и еще более прекрасным дедушкой-академиком в Париже, ничего хорошего это не сулит. Да и ваше бесчестье станет событием такой разрывной силы, что не пощадит никого из них. А я… – тут он открыл дверь в комнаты Дельфины, и она увидела Ирэн… Девочка, встретившись взглядом с Магистром, вскочила с ковра, где строила невообразимых размеров кукольный город, подбежала к нему и, уцепившись за руку, вперила в него взгляд сияющих глаз, как дети делают всегда, когда ожидают развлечений, радости и игр. Магистр улыбнулся, а Дельфина беспомощно подумала: «Какой идиот решил, будто дети интуитивно отличают добро от зла? Для ребенка в конфете с ядом важно лишь то, что это конфета».

– ¡Hola, Magister! – воскликнула Дельфинина пятилетняя дочь, – сегодня вы обещали рассказать мне про итальянский!

«Черт, – почему-то подумала Дельфина, – надо было учить ее итальянскому, а не немецкому».

Магистр удивительно спокойно вытерпел цепкий хват пятилетней девочки, как будто не ее матери он только что показал светящийся указатель к пропасти и любезно обозначил ведущую к ней дорожку, сказал девочке: Hush… plus tard, ma petite mademoiselle[77], легко похлопал ее по руке и отправил назад играть. Тихо закрыл дверь.

Дельфина неожиданно подумала, что начинает привыкать к визитеру. Пожалуй, так люди привыкали жить в войну. Увидев, как Ирэн, которую она еще утром целовала в теплый лоб, доверчиво цепляется за руку убийцы, она поняла: надо с ним договариваться. Жизнь Дельфины имела смысл только в связи с этой девочкой.

– Чего вы хотите? – повторила бизнес-леди. – Перестаньте меня пугать, я и так еле жива от страха. Если я могу что-нибудь сделать, чтобы оградить от вас своего ребенка, я это сделаю. Вы не знаете Дельфину Монферран.

– Любопытно, – заметил Магистр искусств, – обычно эту драматическую фразу говорят отчаявшиеся люди, у которых остался последний козырь. У вас, по моим оценкам, не должно быть и его. – Он подошел к своей жертве. – Довольно рассуждений. Мне нужно, чтобы вы высвободили немного средств и под моим руководством поиграли на азиатских рынках. Пара миллиардов или около того, ничего экстравагантного. Еще – ввиду моего всегдашнего сочувственного отношения к голодным, хотелось бы, чтобы вы напрямую инвестировали в фабрики субсахарской Африки.


Дельфина со скоростью калькулятора подсчитывала стоимость желаний демона-уничтожителя. Стоило явно меньше, чем Ирэн, но больше, много больше, чем когда-либо хотел от нее кто-либо другой. Это было почти банкротство. А Магистр, видимо, решив, что засматривать мадам Монферран до дыр неприлично, пришпилил ее напоследок холодным взглядом и отошел немного. Теперь он лишь изредка поглядывал на Дельфину, обходя ее, как этрусскую статуэтку в музее.

– В компенсацию ваших грехов перед человечностью вы должны расплатиться за годы игры в благотворительницу тем, что действительно станете ею. Подробности в вашем компьютере. Эти скромные пожелания, дорогая мадам Монферран, как вы уже поняли, оставляют вас почти банкротом. Во многом вам придется начинать с нуля. Но я помогу советом, делом… и, если на пути добра придется совсем туго, звонкой монетой.

Магистр закончил обход Дельфины и снова встал перед ней.

– В противном случае я заберу у вас дочь, вы никогда ее не увидите, а она будет при этом совершенно счастлива, – шантажист помолчал. – Все прочие предупреждения остаются в силе. Уверяю: просто покончить с собой вам не удастся.

Дельфина вдруг поймала себя на том, что действительно успела к нему привыкнуть, как будто чего-то подобного и ждала всю жизнь. Просто… он был сильнее. Впервые за все время появился человек сильнее и расчетливее ее. Икак только Дельфина осознала, наконец, этот непростой факт, она приняла его со спокойным достоинством.

– Вы мне нравитесь, – неожиданно сказала она. – Это… если говорить мягко. Я готова принять ваши условия.

Делламорте взглянул на жертву, чуть сведя брови. Затем, усмехнувшись, сказал:

– Пустое, мадам. Вы мне тоже нравитесь, но разочарую вас, это не основание снижать цену. О практических аспектах нашей взаимной симпатии поговорим через год.

Дельфина опустила глаза и прошла на свое место за рабочим столом.

– In a year, then[78], – сказала она почему-то по-английски.

Магистр искусств наконец направился к двери, где вдруг вспомнил что-то важное и снова обернулся к Дельфине:

– Кстати, мадам, тот закрытый пансион, в который послезавтра поедет жить и учиться Ирэн, принадлежит мне. Удивлен, что вы до сих пор этого не выяснили.


Кажется, после этого он ушел, так как у Дельфины все-таки потемнело в глазах, и когда она пришла в себя, то порадовалась лишь, что успела сесть.

## 29. Ирэн

Сотрудничество Дельфины Монферран с человеком, прозванным Делламорте, состоялось. Ирэн росла и хорошела. Девочка спокойно закончила частную школу и поступила в коллеж. Она не выказала особых способностей к чему-либо конкретному, вместо этого ровно проявляя себя как в точных, так и в гуманитарных дисциплинах, чем весьма расстраивала мать. Ирэн не писала прекрасных стихов о любви, рисовала в рамках требований учителя, не извлекала, закатив глаза, в уме сложных корней, и Дельфина никак не могла взять в толк, что с ней не так. Ирэн явно была неординарным ребенком, ибо достигала уверенно хорошего результата, особенно не напрягаясь. Возможно, причина ее невыдающести была именно в том, что все давалось ей легко? Учителя не понимали волнений матери – Ирэн училась отлично, была прекрасно воспитана, много читала, была хороша собой – чего же боле? А Дельфине нужна была гениальная дочь. Дельфина Серсо-Монферран слишком многое сделала и вытерпела, чтобы пробить «стеклянный потолок» и вылезти на вершину, все это ради Ирэн! Неужели зря?

Однако мадам Монферран слишком любила дочь, чтобы оказывать на нее давление. Что ж, красивая и нечестолюбивая умница… пусть. Вполне достаточно. С течением времени Дельфина успокоилась и на предмет вовлеченности Делламорте в жизнь дочери – вовлеченности этой почти не наблюдалось. Раз использовав девочку для укрощения Дельфины, Магистр не появлялся в их жизни иначе как по делу, да и то чаще по телефону или с помощью иных средств связи. Все было спокойно.

Читатель знает: компания «Гнозис», работая на то, чтобы перечерчивать современный Магистру мир по лекалам, внятным полностью лишь ему, попутно помогала своему создателю в задаче более важной – находить и выжимать людей, пригодных для получения essentia humana, крови мира (рассказ о которой пойдет во второй части). Именно поэтому, единожды войдя в чью-нибудь жизнь, Магистр так просто из нее не выходил. Ирэн Монферран была дочерью своей матери и особым богатством чувств не отличалась. На данном этапе это было не столь важно: с одной стороны, ей необходимо было продолжать обучение, а с другой – она была рычагом воздействия на строптивую мать. Так у Магистра родилась и свежая мысль: сделать из равнодушной девочки, которую он узнал совсем маленькой, Человека Гуманного, носителя эссенции. А там уж…

Автор слегка содрогается, рассказывая об этой идее. Наш читатель знает, что индивидуум, одаренный полнотой человеческих чувств, как Митя, Алена, как вы да я, сколько бы ни стонал под их грузом, на самом деле никогда от них не откажется. Юноша, мечтательно глядящий на луну и сочиняющий стихи равнодушной возлюбленной; мать, целую ночь не смыкавшая воспаленных глаз над кроваткой кашляющего ребенка; девочка, присевшая, чтобы почесать за ухом бездомного пса и уговорившая родителей взять его домой; в конце концов, зритель, один в целом кинозале тайком захлюпавший над финалом фильма о грустном роботе, – не счастливее ли они счастливо замотанных и удовлетворенных имеющимся бытовым благополучием миллионов?

Но в 2020 году дело обстоит именно так: эпидемия безразличия поразила почти весь мир. Любимые и любящие почти поголовно превратились в «партнеров» – по молодости сексуальных, а потом бытовых; как будто без обязательств, но и без излишней привязанности. Детей продолжают рожать, но вкладывают в их взращивание ровно столько, сколько положено. О дружбе и говорить неловко: к перелому тысячелетий дружба по Дюма, Ремарку или хотя бы Киру Булычеву отмерла на Земле полностью. Никто не задумывался над этим: обычным людям было некогда, а пресловутые ученые, цитируемые СМИ, не ставили так вопрос, ибо не видели ничего аномального или, по крайней мере, алгоритмизируемого в изменениях, давно накапливавшихся в мире.

Зато все видел Магистр искусств, прозванный Делламорте, и знал его посвященный помощник демон Страттари. Ни первый, ни второй не относились ни к обесчеловеченному человечеству, ни к носителям essentia humana: демон был демоном, а Делламорте… стоял над схваткой. Поэтому «друг семьи» и решил сделать Ирэн, благодаря изуверскому маневру оказавшуюся в его руках, объектом злого эксперимента: превратить в настоящего человека, а потом вернуть в состояние блаженного безразличия.

Пользуясь опекунским статусом, Делламорте раз в месяц-другой наезжал к Ирэн в пансион и забирал ее с собой. Она никогда не знала, когда и куда они отправятся в следующий раз, ибо Магистр без зазрения совести пользовался своими неограниченными привилегиями и, если располагал временем, спонтанно снимал ее с уроков. Такой подход поначалу еще больше уверил девочку в исключительности, и без того очевидной. Как же! Дочь самой Дельфины Монферран, а учится как самая обычная скромница вместе спростыми детьми и вовсе не задирает нос. Ирэн играла в эту игру: да, дочь, да, скромница. Но как делать вид, что ты такая же, как все, если за тобой периодически приезжает роскошный автомобиль и из него выходит человек, которому, по фантастическим слухам, принадлежит пансион? Тут не поскромничаешь.

А о пансионе разговоров было много – как в нем самом, так и вокруг. Мол, и дети отобраны лично Магистром (нам, кстати, до сих пор неизвестно, под какой фамилией он действовал в деловом мире), и необычность у этих детей повышенная, и обучают их не тому, чему обыкновенных детей, и все выпускники – готовые хозяева мира… Все это было пустой болтовней. Никакой конспиративной выборки в учебном заведении, одном из многих, которые вполглаза курировал человек, прозванный Делламорте, не было. У него учились те, кому это было нужно, просто принадлежащие «Нинье» заведения для детей быстро получали такую славу, что богатые люди стремились субсидировать их, чтобы отдавать туда своих отпрысков. Склонность людей при малейшей возможности делиться на группы, классы, страты и касты столь сильна, что дополнительно помогать им не требуется, и поскольку пансионов было не так много, для наследников богатых родителей существовал конкурс. Для m-lle Монферран было сделано единственное исключение, и потому умница Ирэн все-таки не зря задирала нос.

Магистр вышел из машины, оглядел пансион, расположенный в старинном шато, – оазис старого камня посреди сияющего майского солнечного света, – и встретился взглядом с девочкой (рядом с нею для порядка следовала директриса). Она изо всех сил удерживала на лице нейтрально-приветливое выражение, хотя все внутри нее пело и танцевало. Магистр умело не заметил ряд носов, прильнувших к окну на втором этаже, но, уже отправив Ирэн в машину, попросил директрису передать преподавателю физики мсье Лебрену (в пансионе детей с первого же года учили, как работает Земля), с урока которого забрал мадемуазель Монферран, чтобы тот тщательнее следил за дисциплиной в классе, если не желает сменить работу на менее обременительную. Как будто услышав это, носы отлепились от окна, и Магистр увез Ирэн в неизвестном направлении.

Описывать путешествия и приключения постепенно подраставшей Ирэн Монферран и «друга семьи» у нас нет ни места, ни желания. Все начиналось с простых походов в места, куда Дельфине отвести дочь не пришло бы в голову. Сначала были улицы городов и лесные тропинки. Не было охраны. Были люди. Ирэн привыкла, хотя и с трудом. А как-то раз Магистр отвез Ирэн – тогда семилетнюю – в Ла Скала на «Тоску». Поначалу она была поражена тем, что оказалась в огромном оперном театре единственным ребенком, но потом напомнила себе, что «друг семьи» жил по каким-то своим законам, и ее пустили бы с ним, наверное, даже в президентский дворец, и отвлеклась. Дельфина была равнодушна к искусствам, ей было некогда, она всегда работала и, передоверив дочь нянюшкам и учителям, мучившим девочку нотной грамотой, совершенно не отдавала себе отчета: Ирэн попросту не знала, что может выйти из этих спотыкающихся значков. А выходило из них нечто очень сильное; взглянув на девочку во время знаменитой «пыточной сцены», Магистр увидел, что она дрожит. Он не стал прерывать впечатление от происходящего предложением накинуть на нее шаль, как не стал и говорить о том, что «это театр», да еще и музыкальный – то есть наполненный условностями настолько же, насколько сейчас была наполнена ужасом за судьбу истязаемого за сценой Каварадосси Ирэн Монферран.

Заключительная ария бедного тенора – это ее, годы спустя, Магистр напомнит Дмитрию Дикому – заставила маленькую Ирэн захлебнуться в рыданиях. Рыдания были настолько ужасны, что Магистр все-таки схватил девочку в аккуратную охапку и вынес на улицу, где им пришлось провести некоторое время на скамейке, ибо Ирэн надо было успокоить. Судя по всему, требовались какие-то объяснения. Но Магистр молчал, ограничиваясь тем, что периодически выдавал своей подопечной очередной платок.

– Это правда? – наконец пролепетала Ирэн.

– Нет, конечно, – ответил Делламорте, прекрасно понимая, о чем идет речь; в его планы не входило облегчать задачу семилетней девочке.

– Правда, что так бывает? – Ирэн еще раз хлюпнула носом и уперлась немигающим и неожиданно материнским взглядом карих глаз прямо в глаза «опекуна».

– А. Это, – Делламорте помолчал. – Да, это правда. Люди иногда применяют насилие друг к другу.

Ирэн продолжала смотреть на Магистра. Он вздохнул.

– И они иногда связывают беззащитным людям руки или просто крепко держат их – беззащитных людей, я имею в виду… Вернее, обычно одного человека, чтобы ему было ужаснее, и мучают его. Или ее.

Слезы на глазах Ирэн высохли. Она изо всех сил смотрела на «друга семьи».

– Откуда вы знаете?

Магистр пожал плечами.

– Я взрослый, взрослые знают такие вещи.

Ирэн опустила голову. Потом, помолчав, спросила, снова подняв глаза:

– А нельзя, чтобы этого не было?

Делламорте неожиданно улыбнулся. Он улыбался так редко, общаясь с ней, что девочка вздрогнула. Ей всегда казалось, что проводя с ней время, он о ней не думает. А просто… сопровождает, отвечает на вопросы, водит гулять, проверяет, как она учится.

– Пока нет, – сказал Магистр. – Но думаю, это поправимо. С другой стороны, детка, если бы не было подобного… не было бы «Тоски».

Магистр отвез Ирэн ужинать и уже совсем ночью вернул в пансион. Они стояли перед спящей каменной громадой, и было ясно, что Ирэн боится пройти двадцать метров до дверей в темноте.

– Проводите меня, пожалуйста, – попросила она, хотя обычно «друг семьи» оставлял ее ровно в начале дорожки, ведущей к зданию. Можно подумать, вся территория не находилась под охраной.

– Хорошо, – согласился Магистр. – Только вы мне за это скажете, что продолжает вас мучить в опере «Тоска». Понятно, конечно, что духовые могли бы более тщательно настроиться по гобою, но вас же явно беспокоит не это.

Ирэн остановилась и развернулась к Делламорте. Чтобы смотреть ему в глаза, которых она почти не видела ночью, ей пришлось очень высоко задрать голову, но Магистр никогда не наклонялся к ней в отличие от других взрослых.

– А мы еще пойдем в оперу? – потребовала ответа Ирэн Монферран.

– Если захотите, пойдем. Только вы должны будете подготовиться и станете сверять музыку по партитуре. Я вам пришлю.

– Тогда я скажу, – очень тихо вздохнула Ирэн. Она, наконец, увидела глаза Делламорте, но не стала смотреть в них дальше. – Я не понимаю, почему… мне больше понравился жестокий тиран барон Скарпиа, а не невинный художник Каварадосси.

Магистр мысленно с удовлетворением отметил, что Ирэн перешло по наследству умение ее матери формулировать проблемы просто, как будто протыкая их насквозь железным прутом, – умение, позволившее Дельфине забраться на бизнес-Олимп. Эта четкость мысли казалась особенно удивительной после представления, где девочка выплакала годовой запас слез. Магистр дал ей закончить.

– Во-первых, мне понравился его голос, – Ирэн робко взглянула на «друга семьи», но тот внимательно слушал, – а во-вторых… В той сцене у меня внутри все перевернулось не от жалости к Каварадосси. А я не знаю, почему.

Ирэн обхватила себя руками.

– Идите-ка домой, мадемуазель, – ровно ответил Магистр. Он смотрел куда-то вдаль и звучал вполне беззаботно. – Я знаю, почему, и вы тоже когда-нибудь узнаете. Право же, это не совсем обычная реакция, тем более в вашем нежном возрасте, но ничего страшного. Лучше так, чем… так, как раньше. Скарпиа не будет вас преследовать. И вы, конечно, еще научитесь любить теноров.

Сказав это, Магистр легко провел пальцами по лбу Ирэн, и она почувствовала, что ей стало тепло и легко. Затем Делламорте пробормотал что-то на незнакомом языке, воткнул ей в волосы неизвестно откуда взявшуюся фиалку, и Ирэн пошла домой.


Конечно, не все походы и поездки Магистра и девочки – а затем и девушки – были так травматичны, как ее первая опера. Как-то «друг семьи» доставил ее в горы, на Монблан, – не заставлял долго карабкаться вверх, преодолевая высоты, а посадил на крыше миланского офиса в вертолет, через положенное время зависший над Белой горой. Они спустились прямо на Мер де Глас в экспериментальном лифте (о котором далекая от технологических прорывов Ирэн даже не слышала), встали на открытую неширокую площадку, и та, поддерживаемая неизвестно чем, опустила их на море льда – на самую крышу Европы. Ирэн оказалась благодарным путешественником – она не привыкала удивляться. А еще она не боялась – знала, что в крайнем случае может уцепиться за руку «друга семьи», как тогда, давно, когда он зачем-то привез ее утром на работу к маме и велел сидеть тихо, пока не позовут. Если она брала его за руку, то знала, что все будет хорошо даже между небом и горой, на открытой площадке, под шквальным ветром. Вот этот ветер и разбивался о края «лифта», не достигая ее.

Ирэн не приходило в голову спрашивать Магистра, почему он показывает ей мир. Путешествия начались, когда она была еще совсем маленькой, и девочка принимала их как должное. Магистр – мамин друг, он такой же, как мама, «деловой человек», а деловые люди, особенно такие богатые, бывают эксцентричными. У нее нет отца – значит, мама доверяла дочь своему другу, ведь отцы нужны всем детям. Но по мере взросления Ирэн – как уже понял читатель, не самая глупая девушка, – замечала, что «узор» их общения не менялся. Магистр не говорил с ней о жизни, как это стал бы делать замещающий отец. Она всегда могла ему что-то рассказать, о чем-то спросить, он внимательно выслушивал и давал искомый совет, а иногда просто ограничивался ироническим замечанием. Тогда она понимала, что советовать нечего, просто ей самой надо иначе реагировать на проблемную ситуацию, выйти из нее, посмотреть со стороны. Иногда ей довольно было увидеть его лицо, чтобы понять – а вот этого ему говорить не надо, это просто чушь; надо ехать туда, куда они едут, смотреть и слушать, а особо важных проблем у нее нет.

И все-таки Ирэн задавалась вопросами. Пусть он просто «такой человек», пусть он как-то иначе функционирует, общаясь с девочкой-без-отца… но он же не ведет себя как заменитель этого отца? И уж, безусловно, не ведет себя как человек, которого она интересует (читатель уже понял, что эти мысли думала изрядно подросшая Ирэн) как красивая молодая женщина. И он ничего не скрывает. Он не прячет никаких нежных чувств к ней, а словно выполняет какую-то программу. Какую?..

Когда Ирэн исполнилось восемнадцать, она задалась этим вопросом всерьез. Они вернулись из очередной экспедиции – на этот раз Магистр увез ее уже из коллежа, где Ирэн училась дизайну (не экономике же), на целых три дня: им нужно было добраться до Зимбабве. Делламорте сказал, что если она собирается становиться художником, то должна черпать вдохновение в мире, и показал ей… Африку. Конечно, не всю ее, а Великий Зимбабве – таинственные развалины на полтысячи квадратных километров, где Ирэн чуть не сошла с ума от того, как пахли воздух, камень, трава и неведомая история.

Произошел прорыв. Вернувшись, Ирэн погрузилась в рабочий запой и создала огромный проект-перформанс – нарисовала комплекс строений, людей, одежды, украшения, декор… Кажется, до следующей встречи с Магистром она не спала вовсе. Где-то в середине этого срока они встретились с матерью в ресторане, и Ирэн робко показала ей один рисунок. Дельфина долго разглядывала изображение женщины в странном платье с прожогами и разрезами, с огромной плетеной веревочной сеткой на плече (в ней круглился одинокий померанец), какого-то крепко сбитого мужчину с тремя косами, в стилизованных доспехах и странных ботфортах – на одном был каблук, на другом – нет, увидела улицу, вымощенную стеклянными полусферами, площадь вдалеке, где росло удивительное желтое дерево, окрашенное в одном месте красным – как будто раненое, перевела взгляд на дочь и сказала только: «Я счастлива».

Ирэн хотела спросить: «Мама, что это? Что я нарисовала? Это не Великий Зимбабве. Почему я рисую так, как будто я это видела?», но решила, что Дельфина не помогла бы ей с ответом. «Я счастлива» в устах Дельфины Монферран означало, что Дельфина сказала самые важные слова в своей жизни. Не стоило толкать ее дальше.

Будучи умной девушкой, Ирэн сложила два и два: поездку в Африку, свой дизайнерский прорыв (галерея Тейт Модерн тут же прислала к ней агента с предложением визуализировать проект) и присутствие на периферии ее жизни Магистра Делламорте. И снова всерьез задалась вопросом: «Чего ему от меня нужно? Почему он столько дает и ничего не берет? И не планирует?» «Ох, не торопись», – ответила себе умная Ирэн. А молодая и впечатлительная Ирэн, которая, сама того не зная, становилась Человеком Гуманным, не поверила умной Ирэн и возразила: «Так не бывает. Ему кто-то из нас нужен – либо мама, либо я». Мама была очень хороша собой. Но Ирэн была не хуже и к тому же моложе на двадцать лет.

Впрочем, когда Магистр явился за Ирэн в следующий раз, месяца через полтора, она просто обрадовалась, и чувство самосохранения, вовремя включившись, не позволило ей не только задавать ему вопросы, но даже вглядываться в него внимательнее, чем обычно. А он, казалось, с тех пор, как явился ей, пятилетней, не поменялся вовсе – то же сухое тело, та же расслабленная манера держаться, та же то появляющаяся, то исчезающая трость с серебряным цилинем, та же седина. Разве что седины прибавилось в его волосах – должен же человек хоть как-то отражать в своей внешности возраст. Гибкости суставов, впрочем, не убавилось – это Ирэн заметила, потому что иногда гостила у него в Хативе, где он научил ее настоящей верховой езде. Чего он от нее хотел? Не растил ли одинокий нестареющий Магистр в ее лице себе невесту? Эта мысль застала Ирэн врасплох.

В очередной раз они совершили самое экзотическое путешествие из всех возможных. Магистр привел Ирэн в лондонский офис, заявив, что его срочно сорвали по каким-то неотложным делам, а отменять их встречу было уже поздно. Ирэн кивнула – ей было интересно. Ей было разрешено везде ходить, на все смотреть, даже тихо сидеть у него в кабинете во время деловых встреч и не мешать (совсем как в первый раз, когда она строила кукольный город). День тянулся долго и закончился только во втором часу ночи. Наблюдательная Ирэн заметила, что за это время Магистр выпил три чашки кофе, выкурил пять сигарет, поговорил с восемью посетителями, провел два очных совещания и три телеконференции, в конце дня загадочно пообщался с кем-то по телефону на языке, который она опознала как русский, и даже запомнила (записала в транскрипции), что его последнего собеседника звали Pyotr Vladislavovitch. За это время безукоризненная, ослепительной красоты медноволосая девушка Люси сводила Ирэн на полдник, затем на обед, а затем и на файв-о-клок, каждый раз в новое место (видимо, девушке Люси было сказано, что m-lle нечасто бывает в Лондоне). Потом она привезла прямо в штаб-квартиру компании представителя Тейт Модерн, и Ирэн, приняв будничный вид, подписала с ним контракт на визуализацию «Сна о Великом Зимбабве».

В кабинет Магистра Ирэн вернулась уже после полуночи, однако застала его за очередной чашкой кофе и снова в процессе переговоров все с тем же Vladislavovitch’ем. Магистр жестом показал, чтобы она располагалась, и довольно скоро стал подводить разговор (как было ясно, с Москвой) к концу. Вот тут-то она и подумала: «Это все неспроста, этот человек – не альтруист. Он строит мир так, как считает нужным. Зачем ему Ирэн Монферран?» «А зачем ему дети в закрытых пансионах?» – спросила себя Ирэн. Иответила сама: «Дети – это будущее. Все правильно: он растит себе армию». И возразила сама себе: «Вздор! Ты единственная, кого он продолжает “вести” после выпуска». Додумав досюда, она открыла рот, чтобы прервать диалог внутренний и начать внешний.

Магистр отключил Москву и повернулся к ней.

– Да-да? – сказал он с таким выражением, как будто сменил канал общения. Вот только что был занудный Владиславович из Москвы, а теперь следующий пункт – Ирэн Монферран из Парижа.

И Ирэн ничего не спросила. Они поехали ужинать, она попросила его объяснить что-то о работе его компании, спросила совета насчет выставки в Тейт, а потом он, как того требовала традиция, лично вернул ее в коллеж. Ночью Ирэн не могла уснуть. Она спрашивала себя – чем же этот день так подействовал на нее? Ей было жаль тех, кто на него работал: для них он не был «другом семьи», они… были другие, пустые, безукоризненные офисные роботы, довольные хорошей работой и туго набитой жизнью. И ей было жаль себя, потому что ответа на вопрос «зачем» не появилось. Ирэн наглоталась снотворного. Все кончилось хорошо, и Дельфина ни о чем не узнала.

Зато узнал Делламорте, который на следующий день снова оказался возле Ирэн – в институтском госпитале. Он походил по палате, заложив руки за спину, посмотрел на нее, покачал головой, почему-то сказал: «Хорошо, но все же не вполне достаточно», а потом заявил, что не ожидал, будто она настолько слабонервна. Все к лучшему, заключил Магистр, и слава Всевышнему, что она направила стопы в дизайн, а не в бизнес, а вот он зато больше никогда не сделает такой глупости и на выстрел ракеты «земля-земля» не подпустит ее к «деловому миру».

Тут он помедлил, и Ирэн почему-то поняла: «Он думает, не пора ли им уже перестать встречаться? Девочка выросла. “Друг семьи” ей больше не нужен». Тогда она закрыла глаза и немного полежала молча. В комнате было тихо, и ничто не нарушало хода мыслей – только они, как назло, отказывались куда бы то ни было идти. Она открыла глаза через несколько минут. Магистр стоял на прежнем месте и смотрел на нее. «Твой черед», – подумала сама про себя Ирэн.

– Вы можете поступать, как считаете нужным, – сказала Ирэн так твердо, как только позволял язык после снотворных суток. – Но я должна вам сказать… что если хорошо, но не достаточно, то… я хочу, чтобы было хорошо и – достаточно. Достаточно для вас. Тогда и мне будет совсем хорошо. И не надо во мне сомневаться: я выдержу.

Магистр отреагировал непонятным образом, будто того только и ждал: удовлетворенно кивнул, кинул ей в руки ставшую традиционной для них фиалку и ушел.

Их приключения возобновились. Со временем Ирэн решила, что «друг семьи» стал ее личным другом. Ведь бывает же так, правда? Лишь однажды Магистр пропустил визит к Ирэн, потому что находился в тот момент на самом Дальнем из всех Востоков, и выехать оттуда не мог и не хотел. Именно в это время произошло следующее.

## 30. Непривычное амплуа Страттари

Магистр искусств был не единственным человеком, заинтересованным в Ирэн Монферран. Читатель понимает: цели, поставленные перед собою Магистром, принципиально отличались от задач его конкурентов, но эти конкуренты существовали и временами пытались перейти ему дорогу. А в Ирэн все было привлекательно, и слишком велик был соблазн приобщиться к ней посредством хоть какого-нибудь предприятия. Поскольку же представления о том, какие предприятия допустимы, у всех разные, однажды произошло ужасное – Ирэн Монферран похитили.

Ирэн возвращалась на машине от друзей из Монтрё (ей было семнадцать, на год меньше, чем дозволено, поэтому она старалась не попадаться на глаза полиции и ехала осторожно). Вечерело; она проехала поворот на Вильнёв, как вдруг с запоздалым ужасом поняла, что у обочины лежат два женских тела – побольше и поменьше. Всегда предусмотрительная Ирэн была воспитана в ценностях доброго европейского католичества и не могла спокойно уехать: воображение принялось рисовать картины, достойные пера Гюго. «Мизерабли, цыганки, – думала Ирэн, отправляя машину чуть ли не в полицейский разворот, – мать и дочь… изможденные, шли, не разбирая пути, а их сбил бесчувственный автомобиль, скрылся… удачей будет хотя бы застать их в живых, а там вызову “скорую помощь”». Прагматичная часть Ирэн, с которой мы познакомились чуть выше, проигрывала другой сценарий: что, если это ловушка? Она выйдет, а бандиты захватят авто, деньги, документы? «Глупости, – сказала себе Ирэн, – в современной Европе такого не бывает!» Но на всякий случай все же взяла небольшой пистолет.

Ирэн вылезла из машины и осмотрелась. Уже почти совсем стемнело, и видимость была не идеальной, но вокруг как будто не было подозрительных силуэтов. Тогда, постаравшись умерить сердцебиение, она подошла к телам и склонилась над жертвами. Вначале ее удивило положение фигур – люди не могли лежать в столь неестественных позах, но она списала это на травмы при столкновении. Движения не было, и Ирэн решила легонько встряхнуть взрослую женщину, чтоб понять, жива ли та.

Пальцы обхватили твердый пластик. Девушка отшатнулась, и как раз в этот момент из обоих манекенов вырвались мощные струи анестетиков. Ирэн лишь успела подумать: «Merde, c’est une piège!»[79] и безвольным мешком оползла на землю. Подъехала черная Audi. Бесчувственную Ирэн ловко погрузили на заднее сиденье, и машина, с негромким шелестом пережевывая дорогу, уехала.

Дельфина узнала о похищении от его непосредственного бенефициара. Он позвонил ей спустя два дня после похищения, ночью, чтобы усугубить эффект, и сказал:

– Два месяца назад из-за вас, Дельфина, мне пришлось скорректировать планы на южноазиатском рынке. Месяц назад вы сорвали несколько сделок, обещавших моей компании прирост капитализации на несколько миллиардов, а две недели назад поставили под удар существование всего бизнеса. Я и ранее пытался дать вам понять, что в деловом мире такое поведение несовместимо с добрососедскими отношениями, но вы предпочли меня не услышать. Так имейте в виду, что ваша дочь… не то чтобы у меня, но в таком месте, где я могу полностью контролировать то, что с нею происходит. И как.

Дельфина ожидала продолжения. Киднеппер помолчал, а затем продолжил несколько менее уверенно (никто не знал, до какой степени Монферран-старшая предана своему делу – вероятно, она не остановилась бы и перед потерей единственной дочери):

– Я не собираюсь ничего с ней делать… пока, – на эту многозначительную паузу Дельфина тоже не отреагировала, – однако мне нужны гарантии, что вы сдадите назад по некоторым сделкам. Детали передадут мои люди завтра. Будем считать это компенсацией того материального и морального ущерба, который вы нанесли мне с такой легкостью.

– Что же, – каменными словами ответила Дельфина, – будь по-вашему. Когда вы вернете мне дочь?

– Этот вопрос решу я сам, – нехорошо засмеялся собеседник. – Вы не переживайте, с ней все будет в порядке, если будете вести себя разумно.

– Клавдий, – сказала Дельфина задумчиво, – вы же понимаете, что я достану вас из-под земли. И после того как я закончу с вами, вы будете умолять, чтоб я вас туда вернула.

– Вы не найдете меня так просто, – вновь развеселился собеседник. Дельфина с неприятным удивлением поняла, что он получает извращенное удовольствие от разговора. – А там… Знаете, за давностью лет многие обиды забываются. Забудется и эта.

Озвучив эту вопиющую ложь, Клавдий повесил трубку, а Дельфина осталась стоять, и голову ее, как призму из иллюстрации в учебнике, пронизывал свет – только не белый, а черный; на выходе он раскладывался не на радугу, а на оттенки красного. Она связалась с знакомыми нам Гримо и Планше, но те удрученно сообщили, что о Клавдии Роттбарне всегда было известно не так много. Все знали, что он проводит на работе круглые сутки (разумеется, на этот случай у него был при офисе пентхаус), и оттого не очень интересовались, чем он занимается в неурочные часы: в мире Дельфины иметь свободное время считалось признаком эксцентричности, и немногие на это отваживались.

Дельфина прошла в гостиную, налила себе виски (вино ей бы сейчас не помогло), уселась перед камином и уставилась в огонь, пытаясь думать. Прошло пять минут, и в комнату вошел высокий безволосый человек в длинной накидке из невообразимого количества маленьких шкурок. Кэтому моменту Дельфина уже была в ступоре и даже не обратила внимания на бесцеремонное вторжение. Человек прошел к камину и стал греть руки. Огонь так и пытался лизнуть его пальцы, но всякий раз с недовольным шипением втягивался обратно. Дельфина подняла голову.

– Кто вы? – спросила она.

– Я Страттари, – с усталым дружелюбием сказал человек в накидке.

– Я не знаю вас, – пробормотала Дельфина. Ей ужасно хотелось спать.

– Меня никто толком не знает, – отвечал Страттари с еле уловимым сожалением.

– Зачем вы здесь? Мне и так сейчас трудно. Я… – Дельфина судорожно зевнула, – у меня похитили дочь.

– Нам это известно, – ровно констатировал Страттари.

– Вы от Роттбарна? – спросила Дельфина, не повышая голоса. Все белье у нее было оснащено маленькими тревожными кнопками, и сейчас рука ее, эротически вползшая под шелковый китайский халат, готовилась подать сигнал бедствия. – Не рановато ли он прислал «своих людей»?

– Я не «от Роттбарна», – констатировал Страттари ровно и лишь чуть-чуть содрогнувшись; кавычки в его речи были слышны отчетливо.

– Так от кого же… – начала было Дельфина, а потом поняла, и рука легла обратно на диван. Блаженное, наркотическое спокойствие стало вливаться в нее. – Ах. Конечно же. Интересно, откуда это… вам известно? Я сама узнала только что.

– Моему хозяину и партнеру известно многое, – сообщил Страттари азбучную истину. – Да и сам я стараюсь быть в курсе новостей.

Пока нервное напряжение внутри Дельфины спадало (она затруднилась бы объяснить, почему), разум ее раскалялся лихорадочными поисками вывода.

– Хорошо, – кивнула она. – И…

– Магистр не терпит вмешательства в свои дела, – заметил Страттари. Он как будто читал какой-то текст, делая необходимые перерывы, чтоб собеседница вставила свою реплику. – Вопрос судьбы вашей дочери стоит перед ним особенно остро.

Почему-то эта формулировка не очень понравилась Дельфине.

– Нельзя ли уточнить, что планирует делать ваш партнер? И что должна делать я?

– Мой патрон не планирует делать ничего. И вы не должны ничего делать. Для того чтобы делать, есть я, – Страттари и так разговаривал небыстро, но тут, казалось, после каждого слова лежал мешок с цементом.

– А если я откажусь?

– Не стоит.

– И все же?

– Будет хуже всем.

– И Магистру?

Страттари отошел от огня, развернулся и подступил к Дельфине. В глазах его виднелись красные петухи, пляшущие на краю обрыва. Немного склонив набок пугающую голову, он поднял руку – как будто собирался погладить испуганную мать по щеке, – но вместо этого, помедлив, аккуратно сложил пальцы и в задумчивости вернулся к огню. Дельфину обдало отчетливым запахом зимы.

– Считайте, что так, – пробормотал он, наконец, с усмешкой, – кажется, вам важно иметь хоть какую-нибудь власть над ним.

– Это неправда! – горячо воскликнула Дельфина. – Я не стала бы рисковать своей дочерью, только чтобы показать Магистру, что в кои-то веки держу в руках его душу.

– Хм-м-м, – Страттари кивнул. – Secondo me noi abbiamo un accordo[80]. – Затем он поклонился и исчез, но не пропал со щелчком, как фокусник, а перешел вначале в зону периферийного зрения, а оттуда – куда-то еще, где перестал быть видимым.

Дельфина отправилась в спальню и, уже, закрыв глаза, снова увидела самый страшный кадр в своей жизни – убийца Делламорте протягивает руку ее пятилетней дочери, строящей кукольный город, а та хватается за нее и радостно смотрит ему в лицо. И все же той ночью Дельфина не видела снов.

* * *

Лишь несколько существ в мире способны были скрыться от Страттари, но Клавдий Роттбарн к ним не относился. Поэтому уже через несколько минут после разговора с Дельфиной демон прибыл в лондонское предместье, где содержалась Ирэн, и подошел к воротам гигантской усадьбы. Грозная табличка предупреждала, что нарушителей периметра ждет страшная участь. Страттари усмехнулся, подошел к воротам и, положив руки на стройную решетку, стал слушать, что говорит ему металл (когда-то Страттари был и металлом). Постояв так несколько секунд, он вырвал каждой рукой по пруту с заостренным наконечником и красивыми элементами чугунного литья так, что остальная решетка даже не дрогнула, и легонько ударил ворота ногой. Ворота вылетели с частью каменной стены и камерами слежения.

– Va, pensiero[81], – промолвил Страттари.

Двум машинам охраны, подъехавшим к входу, открылась следующая картина: перед ними стоял высокий безволосый человек, одетый в странную меховую накидку и окруженный грудой металлического и каменного мусора, и в обеих руках держал по куску ворот. Это, скорее, напоминало кадр из японского мультфильма, чем реальность.

– Это что еще за черт?! – вскричал один из охранников. Не теряя времени, секьюрити организованно вылетели из машин, выстроились за авто, как положено в таких случаях, и открыли огонь по смеющемуся Страттари. Тот в ответ принялся вращать металлические прутья с такой скоростью, что ни одна пуля его не достигала.

– Я не верю, – прошептал охранник, некогда получивший диплом литературоведа, но не нашедший работы по специальности, – так не бывает. Царь Обезьян это, что ли?![43]

Воспользовавшись замешательством противника, Страттари спокойно двинулся к входу в усадьбу прямо между машинами, упираясь в землю поочередно то одним, то другим искореженным прутом. Охрана принялась обстреливать его с удвоенной силой, но на сей раз пули в этом огневом коридоре вообще перестали попадать в цель: какие-то улетали в небо, какие-то в землю, а одна облетела машину и по касательной чиркнула начитанного охранника по ребрам. Утомившись шумом, Страттари опустил на территорию безразличие и сон и, воспользовавшись передышкой, прогулялся до дверей огромного дома. Двери открылись ему навстречу… и тут же в грудь демона вод выстрелили из ручного пулемета. Только вот незадача – когда это произошло, Страттари был уже внутри.

– Дело в том, – пояснил он стрелявшему человеку, когда тот обернулся, – что я не люблю без надобности входить в дома, где меня не рады видеть. Вы же открыли дверь, следовательно, мне можно было войти. Неприятно, что вы даже не задумались, кто стоит за дверью, прежде чем выстрелить. Ведь я мог разносить молоко или газеты, а получил бы за труд полную грудь свинца. Все-таки рыцарские поединки были честнее. Нет?

Высказавшись, гендиректор пнул охранника так, что тот вылетел из дома и прокатился по дорожке, а после продолжил путь наверх. Однако стоило ему подняться по центральной лестнице, как его окружили автоматчики и откуда-то сверху донесся голос:

– Эй, я не знаю, кто ты такой, но я бы на твоем месте был поаккуратнее! Все наши ребята целы, так что пока нет нового приказа стрелять. Сейчас ты спокойненько положишь на пол оружие, а там решим, что делать.

– Как может разоружиться безоружный, господин Килберн? – поинтересовался Страттари. Он стоял в позе тюремного надзирателя и чувствовал себя весьма комфортно.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут, черт бы тебя подрал? – нервно спросил голос.

– Я много чего еще знаю, – сказал Страттари ровно. – Я знаю, где заперта мадемуазель Монферран. Я знаю, что Роттбарн сейчас находится в полукилометре отсюда рядом с вертолетной площадкой и полагает, что в любой момент сможет улететь. Я даже знаю, где находится Янтарная комната, но не скажу.

Килберн (так звали начальника охраны) не ответил. Вооруженный дом молчал. Автоматчики начали нервничать, переговариваться и переминаться.

– Вы же, Килберн, – продолжал Страттари, – не знаете, что самое умное для вас – принять предложение выдать мадемуазель Монферран и вашего начальника, а потом выйти на пенсию, потому что даже дураку стыдно работать на плохих. Как?

– Почему бы тебе не пойти к черту? – злобно спросил Килберн.

– А, – кивнул Страттари, – так вы не дурак, а симпатизирующий. Это меняет дело.

– Огонь! – вскричал голос.

Но огня не последовало, потому что, как только Страттари закончил говорить, в его накидке стали проявляться перетекающими ворсистыми пятнами дикие звери – львы, тигры, пантеры, ягуары, белый медведь и даже один носорог (как раз совершенно не ворсистый). Зрелище было завораживающим… до тех пор, пока животные не начали выпрыгивать. Это вызвало панику: все создания словно в насмешку были раза в два меньше природных аналогов, и потому попасть по ним было сложно, а разница в размере компенсировалась злобностью. Увидев, что внимание неудачливых противников плотно занято, Страттари спокойно сошел по лестнице на пролет и, опустившись на колено, раздвинул пол руками так, что раскрывшаяся трещина расползалась, пока внизу не стало видно крышу бункера, где прятали Ирэн. Страттари спрыгнул в получившуюся расселину, снял накидку, взмахнул ею, как молотом Тора, и расколол бункер.

В небольшом помещении за столом сидела похищенная и что-то рисовала. Когда Страттари с грохотом ввалился к ней сквозь крышу тюрьмы, она обернулась и, легонько вскрикнув, практически без паузы спросила:

– Кто вы? И как вы сюда вошли?

Страттари удивленно поднял брови – такой живой реакции от похищенной девушки он не ждал.

– Я Страттари, – пробормотал он.

– Я не знаю вас, – констатировала Ирэн.

– Меня никто толком… – начал Страттари, но прервался, усмехаясь. – Это неважно. Я друг семьи. Ведь вам этого достаточно?

Слова «друг семьи» оказались для Ирэн волшебными, и, повинуясь воле Страттари, она немедленно заснула. Тогда стражник духов подхватил девушку на руки и покинул бункер тем же путем, каким попал туда.

У входа в усадьбу, однако, обоих ждал Клавдий Роттбарн с небольшой армией.

– Вот так новости, – воскликнул он с неприятной усмешкой. – Оказывается, и в наши дни случается такое – супергерой является за любимой и спасает ее из рук негодяев! Да только боюсь, все будет не так просто.

Страттари вздохнул и возвел очи горе.

– Клавдий, вы идиот? – спросил он искренне и переложил Ирэн поудобнее. – Я все же надеялся на лучшее. У любого человека должен быть инстинкт самосохранения.

– Но у вас-то его нет, – парировал Роттбарн.

– Да, – согласился Страттари, прищурившись. – Потому что я не человек.

Последняя фраза слишком красиво вписалась в момент, чтобы после нее ничего не последовало, и Страттари понимал это: после таких слов уходишь либо ты, либо кто-то еще. Тогда в место, где стоял Клавдий Роттбарн, ударила ветвистая молния, да так и осталась стоять, распугав еще один полк охраны. Аккуратно наступив в кучку пепла, оставшуюся от предприимчивого бизнесмена, Страттари удостоверился, что Ирэн удобно лежит у него на плече, и был таков со словами: «А ты не похищай чужих детей!». Темное облако на секунду краем заслонило луну, а когда небо расчистилось, на месте оставались лишь ошеломленные бойцы Роттбарна да части декораций.

## 31. Две твердыни

Что ж, мы рассказали историю двух женщин, вовлеченных в сферу деятельности нашего героя, как сумели. Теперь вернемся к зимнему вечеру в валенсийском замке Хатива, куда московский журналист Дмитрий Дикий явился с черной папкой, полной разоблачений, и откуда убыл в Москву целым и невредимым, узнав то, что знает и терпеливый читатель.

Прекрасная Ирэн Монферран, так поразившая воображение Мити, вовсе не исчезала из замка. Мы уже усвоили, что она пребывала там в статусе «друга» Магистра, знаем все, что необходимо знать об истории этих полуотсутствующих отношений, и поэтому не удивимся тому, что она оставалась в замке и видела Митю не только на манеже, но и внутри, и многое слышала. Никто ничего не скрывал от нее: к описываемому времени Ирэн закончила коллеж, провела пару сенсационных выставок, завела себе модную студию в Барселоне, задолго до того с успехом выучив испанский и итальянский, и в целом стала совершенно самостоятельной. Так что и к Магистру она нагрянула в тот вечер сама, сюрпризом, как будто отдавая ему долг за все те разы, что он приезжал к ней, маленькой, за все те часы, которые он – теперь она понимала это – использовал для того, чтоб сделать ее жизнь жизнью.

Строго говоря, поняла она это именно в тот вечер, когда, покрасовавшись перед таинственным молодым человеком, пришедшим в Хативу из ниоткуда (на его лице была написана такая решительность, что Ирэн приревновала – что за дела у Магистра с другими молодыми людьми?!), прокричала с лошадиной спины свое любимое ¡Hola! Бестрепетный и холодный, как ледник на Монблане, «друг семьи» за те пятнадцать лет, что прошли с их знакомства, посредством редких поездок, прогулок и ни к чему не обязывавших диалогов наполнил ее жизнь причастностью к какому-то большому делу, которое одно только и имело смысл. В промежутках было… прозябание.

Она решила сегодня непременно объясниться, но вмешиваться в дела «друга семьи» с другим человеком – даже стилистически ей не позволяла гордость. Она уже представила, как подъедет в ночи к Магистру на своей бледно-серой андалузской кобыле и скажет то, что собиралась сказать, как будет плясать под ним его вороной жеребец и как будет удобно, что ночь станет скрадывать черты лица и выражение его глаз. Смешно.

Магистр проводил гостя в пятом часу ночи. Ирэн опять не могла спать, хотя со знаменательного случая в коллеже больше никогда не принимала снотворного. В шесть утра (а в это время в конце декабря еще темно даже в Валенсии) она, измучившись, пошла в кабинет Делламорте. Она подозревала, что он мало спит, но сегодня был первый случай, когда она оставалась с ним под одним кровом, и не была уверена, где найдет хозяина.

В кабинете его действительно не оказалось, только экран ноутбука на столе отблескивал покинутым голубым светом. Ирэн пошла дальше. Она прошла библиотеку, в который раз содрогаясь от обилия и вавилонского расположения книг, миновала длинную обеденную залу, прошла гостиную с заговорщически светящимся камином (пусто), вновь полюбовалась на маленькую картинную галерею, но Магистра не было и там. Уверившись, что Делламорте все-таки где-то спит и, естественно, не собираясь разыскивать его спальню, Ирэн вышла коридором еще в одно помещение – без двери.

Это был старый, просто древний каменный зал, сводчатый и темный. Ирэн удивилась, что никогда не видела этого коридора и пустого зала. Когда она зашла (Ирэн, как понял читатель по приключению с похищением, была смелой девушкой, а уж в доме Магистра и вовсе ничего не боялась; зря), ей показалось, что в зале приглушенно звучит орган, но, постояв недолго в полутьме, она поняла: послышалось. Это был эффект, схожий со звучанием моря в поднесенной к уху раковине. Зал звучал сам по себе – каменная лакуна с собственной внутренней музыкой. Ирэн помедлила посередине пустоты, вздохнула и повернулась назад к двери. Тут из угла раздался голос – немного странно звучавший, но, без сомнения, принадлежавший Магистру.

– Вы меня искали, Ирэн?

– Да! – вскинулась Монферран-младшая. – Я именно что искала вас, и вот нашла.

Только тут она увидела, что в углу стоит крайне неприветливого вида готическое кресло, повернутое спиной к входу. Он, видимо, сидел в нем – лицом к стене? Отступать было некуда; Ирэн подошла ближе.

– Я вас побеспокоила?.. – осторожно спросила она. – Мне уйти?

– Да нет, детка, оставайтесь, – ответил Магистр, и Ирэн увидела, что кресло стоит нормально: лицом к двери, а спинкой к стене. В зале как будто стало светлее – словно где-то за острой спинкой кресла зажгли свечи. Подсветка делала проще «работу с силуэтами», но освещала саму Ирэн, а не сидящего в углу Делламорте. Оказалось, Ирэн молчала довольно долго; Магистр, не дождавшись, что она что-нибудь скажет, продолжал:

– Извините, что я сижу. Издержки приема гостей среди ночи. Нет-нет, не подумайте, речь не идет о каких-либо излишествах.

– Вам плохо? – спросила Ирэн по-детски прямо – за минувшие пятнадцать лет она не разучилась так говорить с ним.

Магистр рассмеялся – коротко и сухо, и Ирэн нахмурилась. В руке его матово блеснул старым серебром набалдашник трости. Помолчав недолго, он поднялся, и Ирэн по инерции на пару шагов отступила.

– Мне хорошо, детка, – ответил наконец Делламорте. – Мне уже давно не было так хорошо.

Ирэн не могла понять, что изменилось. Как будто он… помолодел. Она не могла сформулировать, в чем это выражалось: то же лицо почти без примет возраста, та же вертикальная складка между бровями и острые черты. Те же движения, порой не улавливаемые глазом, будто он был медленной черной ртутью или змеем. Те же холодные внимательные глаза (фараонские, добавил художник внутри Ирэн), только… слишком холодные. Меньше седины? Не видно в темноте. Что-то еще… что-то… и тут она поняла.

Магистр с самого первого дня их знакомства производил впечатление человека, в любой момент готового ко всему: к защите, к нападению, к битве… но эта готовность как бы подразумевалась в нем ситуационно. Теперь она была на поверхности. Магистр был не просто во всеоружии – он готовился нападать немедля.

«Господи, – подумала Ирэн, – боже милостивый. Как хорошо, что я дочь своей матери и знаю его пятнадцать лет. Иначе я бы уже кричала от ужаса». А раз Ирэн не закричала, она заставила себя вспомнить, зачем пришла, и продолжила:

– Я вижу: что-то не так. Что с вами?

Магистр провернул в руке трость, и она куда-то подевалась.

– Дорогая мадемуазель Монферран, буду с вами откровенен. В данный момент я… сбрасываю шкуру. От этого делаются моложе, конечно, но начинают ныть старые раны. Поэтому, боясь показаться вам раздражительным, спрошу напрямик: чего вы хотите?

Все понятно. Ей не показалось.

– Какие раны? – спросила несгибаемая Ирэн Монферран, которая иногда замечала, что Магистр как будто прихрамывает.

Воцарившееся молчание можно было трактовать как подготовку к убийству. Но Ирэн была уверена: он не причинит ей вреда. Ведь она знала его уже пятнадцать лет.

– Множественные, – ответил Магистр наконец. – Что еще?

Ирэн не поддалась. Она немного вытянула руку ладонью вперед, будто хотела его остановить.

– Послушайте, я все поняла. Потерпите немного – вы терпели меня очень долго… хотя и нечасто.

Магистр мученически вздохнул, но промолчал.

– Вы что-то со мной сделали – я не знаю что, и как, и не знаю зачем. Я была пустой, как выпитый кокосовый орех, а стала – стала живой. Все это – то, что я радуюсь жизни, смеюсь, плачу, страдаю, мучаюсь и говорю сейчас об этом с вами, то, что я сейчас не ухожу и не сажусь в машину, которая отвезет меня в Барселону, – результат того, что вы со мной сделали. Я не такая, как мама. Я не такая, как вы. Я не такая, как ваш русский мальчик. Не такая, как тот англичанин, который в вас выстрелил. Я Ирэн Монферран, и я приняла от вас этот дар с благодарностью.

Магистр молчал, как он один умел это делать: давая понять, что, если уж начал говорить, надо договаривать до конца, как если бы ты спрыгнул с крыши – нельзя ведь свернуть в сторону и не долететь до земли.

– Скажите что-нибудь, – потребовала тогда Ирэн. Она летела навстречу земле, но хотела, чтобы в этом полете ее сознание хотя бы отвлеклось.

– Вы приняли дар. Умница, – согласно произнес Магистр. – Что же вы выносите из этого?

Ирэн овладел гибельный восторг.

– Вы выносите, Магистр Делламорте. Доктор Делламорте. Я знаю, что у вас есть докторская степень. Маэстро Делламорте – Магистр и маэстро – это одно и то же слово. Знаете, почему?

– Почему? – спросил Магистр покорно, не дожидаясь очередной просьбы «что-нибудь сказать»: видимо, Ирэн требовалась ритмическая поддержка разговора. Ирэн не обиделась. Она слишком давно его знала и сейчас повторяла это про себя постоянно, чтобы ненароком все-таки не убежать: слишком мало знакомого излучала фигура, воздвигшаяся перед ней мрачной статуей.

– Потому что это – радость, страдание, вопросы… и бессонницы, – жизнь. Она есть не у всех. Вы забираете ее у людей… чтобы сбросить шкуру и стать тем, чем хотите.

– За что же вы в таком случае собрались меня благодарить, детка? – спросил Делламорте, и Ирэн снова подобралась. Она почему-то всегда подбиралась, когда он так ее называл, как будто отставляя на несколько ступенек вниз от себя – туда, где находятся в мире взрослых маленькие дети. Только вот сейчас Ирэн поняла, что мир взрослых состоял из одного ее знакомого Магистра, а дети…

– За то, что вы не поленились меня наполнить. За то, что я сейчас отдаю вам добровольно. Вот.

Ирэн подошла на шаг ближе к Делламорте и вложила что-то ему в руку. Он посмотрел на ладонь; там лежала фиалка. Ирэн скорее продолжала:

– Сбрасывайте свои шкуры до конца. Я же видела, сил русского мальчика вам не хватило. С моим подарком… нет, не с подарком, после того как я отдала вам свой долг, вы сможете вернуться в то время, когда у вас еще не было никаких ран.

Ирэн замолчала, а Магистр усмехнулся.

– Надеюсь, что нет, детка. Боюсь, это было бы слишком.

Ирэн вдруг поняла, что сказать ей больше нечего. Она подняла голову, посмотрела на своего «опекуна» и порадовалась тому, что прошедшие годы ничего не изменили – он по-прежнему оставался гораздо выше нее. Тогда она подняла руку и осторожно коснулась его левой скулы, потом посмотрела на пальцы, разглядывая кровь.

– Вы меня не обманываете.

Делламорте взял ее за руку, впервые за все время знакомства (если не считать эвакуацию из театра Ла Скала) сделав это по собственной инициативе и, видимо, с определенной целью. Кровь на пальцах Ирэн пропала. Он отпустил ее.

– Я благодарен вам, дорогая мадемуазель Монферран. Вы действительно оказались лучше всех, – сказал он обычным своим голосом, как будто она хорошо сдала экзамен, а он это констатировал. – Вы меня, м-мм… переиграли. Я не ожидал не только этого красивого шага, но и того, что вы, как вы выразились, «наполнитесь». А еще менее этого я мог ожидать… чего?

– Чего же? – прошептала Ирэн и приготовилась к какому-то страшному откровению. Попытки успевать за происходящим давались ей все хуже: голова как будто наполнилась странным туманом, а где-то в затылке засел болезненный шуруп, который продолжают ввинчивать, а он все ширится. Она устала от своих бессонниц.

– Того, что, отдав, вы ничего не потеряли.

В зале еще светлее. Теперь Ирэн точно видит, что Магистру не очень хорошо, но видит она и то, что он как будто искренне рад этому.

– Как не потеряла? – голове так холодно и так больно, как будто ее под завязку набили острым колотым льдом. Надо снотворное… нет, нельзя. Собраться… – То есть… то есть как это, не потеряла?

– Не знаю, – признается Делламорте, снова поворачиваясь к ней. В первый и последний раз Ирэн видит на лице его искреннее удивление. Он улыбается. – Наверное, вы само совершенство. Галатея. Новый человек. – Магистр молчит и произносит с удовольствием: – Ирэн Монферран.

Он подходит к ней и, как тогда, в вечер их похода на «Тоску», проводит пальцами по лбу. Больную голову тихонько выключают. Делламорте наклоняется к ее уху:

– А теперь ступайте спать. Быстро. Я проверю.

И Ирэн Монферран идет спать.

## 32. Линия перемен

Теперь, когда мы вернулись на стремительный парусный корабль, рассекающий океанические волны, мы уже знаем: если Магистр здесь, то у него все получилось. Он оставляет мир, из которого до капли выпил кровь, и пока его немногие доноры не начали вновь наполняться жизнью, должен успеть вписаться в темный квадрат окна, что твой Екклесиаст, и уйти. В 2021 году остается лишь одна молодая женщина, не склонившая голову перед этим князем опустошения, – Ирэн Монферран. Утром после описанных событий в Хативе она просыпается в совершенно пустом замке.

Нам не известно доподлинно, где был и чем занимался Магистр между той предновогодней ночью 2020 года и китайским Новым годом, годом Быка. Но известно, что Gnosis и другие его компании и так неплохо работают без постоянного присмотра владельца. Что-то негласно отошло Cockayne, мрачной фармацевтической фирме Дельфины Монферран. В каких-то особо смутных и рискованных делах заправляет невозмутимый любитель журналов, ирландский фейри Брайан Фардарриг. В Москве появились две скромные компании с подозрительно лобовыми названиями – «Хлеб России» и «Дети России», и действительно: первая успешно кормит страну любимым продуктом, а вторая продолжает дело «Оранжевого агента» и обихаживает сирот.

Тем временем в старейшем университете Англии Оксфорде происходили странные вещи. Где-то начиная с католического Рождества, вертикальные солнечные часы, изготовленные сэром Кристофером Рэном, начали негромко, но упорно тикать по мере перемещения тени гномона по циферблату. Почти никто не заметил этого, но колледж Всех Душ, где на стене внутреннего двора помещались эти часы, почему-то закрыли для всех, кроме Fellows[82]. «Парни» тикающие солнечные часы почему-то не обсуждали и даже предпочитали не поднимать на них ученые глаза. Так продолжалось до 12 февраля 2021 года, когда в полдень странные часы издали явственный «клинк» и… не только перестали тикать, но и остановились вовсе. Читателю, задающемуся вопросом, как могут остановиться солнечные часы, следует присоединиться к молчаливой группе Fellows, стоящей на вечнозеленой лужайке и взирающей на застывшую тень гномона. Зимнее английское солнце, словно издеваясь, вышло из-за туч, а тень все настаивала на цифре 12.

Лишь один человек радостно улыбался и кивал – синьцзянский (Синьцзян недавно отделился от Китая) палеозоолог У Цайвань. «Гунси фацай! Gongxi facai!», «!» – тихо восклицал он, бесшумно хлопал в ладоши и оглядывался по сторонам до тех пор, пока все не осознали, что настает китайский Новый год, и не разошлись подальше от ненормальных часов по домам, общежитиям и китайским ресторанчикам.


11.50 a.m. (по Гринвичу)

Мы не знаем, что это за океан. Скорее всего, Тихий, потому что он самый таинственный, самый нетихий и самый большой. Его не исчеркали туда-сюда трансатлантические лайнеры, соединяющие Европу и Америку. В нем разбросаны острова, где стоят каменные истуканы и – как в Микронезии, например, – живут самые красивые женщины в мире. Где-то здесь, возле островной президентской республики Кирибати, расположенной на 33 очаровательных атоллах, проходит самый приятный кусок условной линии перемены дат. Когда в Лондоне полдень, в столице Кирибати Южной Тараве – полночь. Мы выбрали это место просто как пример, потому что, где точно летит вперед по волнам стремительная «Нинья», мы не знаем. Разве что с наступлением вечера мы, поднявшиеся над кораблем вверх хотя бы на вертолетную высоту, видим удивительное…

Вокруг сгущается тьма. Ей так положено – ведь местное время в районе условной Южной Таравы приближается к полуночи. Однако корабль, рассекающий волны, окружен полным горизонтом света. Если бы мы с вами стояли рядом с Магистром на носу судна, мы бы не видели темноты, а вернее, видели бы ее так, как под конец ночи можно увидеть рассвет – на самом краю тьмы.

Но что за тень мелькнула в воде рядом с кораблем? Давайте опустимся пониже. Тень идет параллельно кораблю, и Магистр смотрит на нее внимательно. «Нинья», подвластная мысли, замедляется, раздумчиво покачивает бортами и, наконец, останавливается посреди волн.

Тень под водой имеет форму человека. Впрочем, толща воды искажает вещи: там может прятаться и непонятная креатура с мощным хвостом, и ужасающая неведомая рыбина, и гроздь водорослей-саргассов, переплетенных таинственно струящимися змеями света. Наш герой смотрит на тень с интересом и приязнью, ведь совместная история Магистра и демона была долгой, а отношения плодотворными. Страттари – ибо это, конечно же, он, непонятный и скованный старым, давно забытым венецианским заклятьем, – служил Делламорте верой и правдой, всегда оставаясь для него одной из немногих загадок, которые не стоит и пытаться разгадывать. Откуда он взялся? Венецианские ли дожи вызвали его к жизни? Сам ли океан породил его? Мы еще встретимся с демоном на страницах этого повествования, а пока посмотрим, что происходит.

Магистр посмотрел на приближающийся темный горизонт, затем назад – оттуда тоже подкрадывалась тьма, затем за борт, достал из внутреннего кармана льняного пиджака старинный перстень с сапфиром и еще какими-то камнями и, пару раз подбросив его, словно взвешивая, отправил в воду. Из воды поднялась сине-зеленая рука, ловко, словно притянув магнитом, поймала дар на безымянный палец и встряхнула ладонью. Магистр увидел, как массивный перстень рассыпается на десятки других – разного вида, разного возраста, с разными камнями. Они усеяли пальцы Страттари, а камни разбежались, пристав к коже, как разноцветные искры. Тень сделала прощальный круг и ушла на глубину. Страттари был свободен. Магистр остался один.

Тьма почти успела сомкнуться вокруг корабля, и ей осталась буквально минута. За эту минуту мы с вами посмотрим на положенные в таких случаях совпадения.


Наши главные герои Митя и Алена только что звякнули бокалами. Они пьют сливовое вино за примирение: господин Дикий завершил свои испытания. Обретший обоих родителей мальчик по имени Пётл, счастливо чмокнув губами, спит на одеяле в позе радостного бегущего щенка. У двери в комнату Петла переложил укороченный хвост слева направо, обвившись им поуютнее, удивительный кот-баюн Рагнарёк; он не спит, а ждет. Последний раз тикнули солнечные часы в оксфордском колледже Всех Душ. С досадливым выражением лица Оля Луковая, одетая в черную шляпку с вуалью, опустилась в кресло посреди книжного магазина и изучает странное издание в черной коже с несколькими деревянными дощечками среди бумажных страниц. В одиночестве сидит перед камином с бокалом белого вина женщина-истребитель Дельфина Монферран, разглядывая лежащий на коленях плотный лист с изображением неведомого города. В ресторане «Пекинский дворик», обнявшись за плечи и раскачиваясь, выпивают (душераздирающий шестидесятиградусный маотай) и закусывают (китайскими пельменями) московские бизнесмены Карен Пересветов и Генрих Ослябин, обмывающие совместную покупку города, где производят хрустальные изделия, стремительно вновь вошедшие в моду в Европе. Психоаналитик Г. Б. Садко, задержавшийся в офисе допоздна, перечитывает любимые книги, заново останавливается на уже передуманных мыслях, тщетно ищет успокоения, не зная, что совсем, совсем уже скоро ворон отпустит его. Заливисто хохоча, Валентина и Хорхе, вечно на поруках у порока, спускают нажитые неправедным трудом сольдо в казино Монте-Карло. У себя в барселонской студии, затенив окна и опустив над столом лампу на кронштейне, что-то тщательно выписывает стеклянным пером на специальной желтоватой бумаге очень красивая молодая дама по имени Ирэн Монферран – единственная и неповторимая Ирэн, полная счастьем и грустью до краев. Она пишет: «Я буду ждать», тщательно выстраивает вокруг букв башню, гору, площадь, дерево, стены, остров, акведук, а вдалеке видит всадника на вороном коне.

Он едет по акведуку к острову, и за ним теряется неведомая земля.


12.00 a.m. (по Гринвичу)

Мы видим теперь, что корабль и Магистр, попрощавшись с освобожденным Страттари, как будто отдали все свои земные и водные долги. Как будто встали на старт. Как будто сейчас или никогда – вновь засвистел ветер в парусах, вновь незаметно набралась, увеличилась и сорвалась с цепи скорость, и нас уже отнесло ветром назад, и мы видим, как «Нинья» пересекает линию перемены даты, разрезает узким белым носом тьму, тянет за собою свет и исчезает вспышкой. Только тонким вертикальным зрачком-кинжалом стоит в этой вспышке человек, внезапно оказавшийся с ног до головы в черном, – даже седина сбежала с его волос, как солнечный блик скатывается с воронова крыла.


Оглянулся ли он назад? Вряд ли.

## 33. Благодарности

«Четвертый берег» обязан своим появлением многим людям. Авторы хотят поблагодарить за помощь итальянского русиста Джанлуиджи Майорино и еще одну русскую «итальянку» – Наталью Ефремову, без которой не встретили бы адвоката Николая Сергеева и лучшего литературного агента Москвы Сергея Чередова. Дальше им только везло – с редакторами издательства «Астрель» Вячеславом Бакулиным, Евгенией Лариной, Яной Плигиной и всеми неординарными людьми, способными превратить компьютерный текст в книгу.

Люди книги остались бы без лиц, если бы все годы, пока они придумывались, описывались и искали своего издателя, их не рисовали Татьяна Мальцева и Светлана Стретович. Обложки, виньетки и символы не появились бы без дизайнерского таланта Марианны Суздалевой и Светланы Катрач. Комментарии и примечания не собрались бы без Екатерины Галкиной и Надежды Холодовой. Невозможно переоценить замечания, редакторскую работу и организационную помощь Марии Федотовой.

Авторы благодарны Татьяне Гейхман, Елене Харламовой, Елене Даевой и Леону Розенблюму за то, что они не сомневались в успехе проекта. И, конечно, дополнительное спасибо Татьяне, спасшей от холода в своей машине половину съемочной группы буктрейлера Terra Paterna.

Мы признательны Андрею Дубровскому за ужин в китайском ресторане «Дружба» и идею обратиться в издательство АСТ. Елене Костюкович за веру в эту рукопись и советы. Петру Наличу за то, что он подарил нам итальянскую песню. Наталье Возиановой-Ивановой за то, что она сняла по песне настоящий маленький фильм. Дмитрию Иванову за мозговые штурмы, идеи и съемки. Мы благодарны всем друзьям, поддерживавшим нас, и профессионалам книжного дела, подготовившим книгу к изданию.

Но больше всего мы благодарны Irene за то, что она была.


Анна Одина

Сноски

1

«Война была всегда». – «Мерлин». Мишель Рио.

2

Beaver – бобер (англ.), а также и жаргонное название женских половых органов.

3

Видите, он не такой уж плохой, каким его рисуют на картинках (дат.).

4

– Что заставляет вас думать, что мы предложим вам работу?

– Я взял у девушки на улице листовку со своим именем. Решил попытать счастья.

– Понятно (англ.).

5

Лови момент (лат.).

6

Как по мне, так… (англ.).

7

Политология (англ.).

8

Кампус (от англ. campus) – территория студенческого общежития в американском университете.

9

Английское слово faculty имеет несколько значений – это не только «факультет», но и «преподавательский состав», и даже «способности».

10

Пригоршня праха (англ.).

11

Что ж, до следующего раза (англ.).

12

Посыл (англ.).

13

Будь что будет (фр.).

14

Open-space (англ.) – бескабинетная система организации рабочего пространства.

15

Обучение работе с персоналом (англ.).

16

«Товарищ», «отдыхать», «пельмени», «не за что», «русские носатики», «х*й» (кит.).

17

«Спасибо», «до свидания» (кит.).

18

«Годен» (греч.).

19

О, я привезу домой матрешку (англ.).

20

Внимание, британцы! Внимание, британцы! Закройте глаза и поместите руки на глаза. Я повторяю. Закройте глаза и поместите руки на глаза. ДЕРЖИТЕ ГЛАЗА ЗАКРЫТЫМИ! Отсчет до «Ближнего пара»: три, два, один. Теперь можете открыть глаза (лом. англ.).

21

Клянусь, я никогда ничего подобного не видел и не переживал. Не было никакого звука – совсем не было, – но света было очень, очень много. Представьте: даже хоть я и закрыл глаза, и руками их прикрыл, все равно было ощущение, что у меня на кончике носа взорвалась сверхновая. Свет проник через все клетки у меня в руках. По-моему, «Ближний пар» означает что-то вроде Close Melt («таяние вблизи»), так вот, я совершенно не хотел бы знать, как выглядит «Дальний пар» (англ.).

22

Белое русское чудо (англ.). White Russian («белый русский») – назва_

ние алкогольного коктейля.

23

Я увожу сквозь вековечный стон («Комедия» Данте, «Ад», песнь 3, пер. с ит. М. Лозинского).

24

Не назначено – не входи (англ.).

25

Суровая зима (фр.).

26

Moscow Enforcement Teams, т. е. московские группы охраны правопорядка.

27

Здесь: конечно же (англ.).

28

То есть Love (любовь) и Hate (ненависть) (англ.).

29

– Что происходит?

– Что это вы делаете? (англ.)

30

Улица Гермеса, командир! (англ.).

31

Привет. Меня зовут Брайан Фардарриг, я начальник этой лавочки (англ.).

32

Любовь напополам с ненавистью (англ.).

33

– Дельфина, красавица моя!.. Как продвигается торговля продовольствием?

– Привет, Брайан, отлично, а ты как? Чем вызвана приятная неожиданность этого звонка?

34

– У меня тут парень из России, хочет, чтобы ты купила каких-то ребят, пекущих хлеб. Я посмотрел на документы, похоже, сделка выгодная.

35

– У меня есть немного свободной наличности… И я, в общем, собиралась двигаться в Восточную Европу…

– Восточная Европа, черт меня раздери! Москва – рынок, по размаху превосходящий Лондон и Париж, скатанные в один шарик. Почему тебя там до сих пор нет?

– Хорошо, не надо давить… Говоришь, смотрел на прибыль, и она выглядит прилично?

– Да. И, Дельфина, кажется, Канцлер хочет, чтобы эта сделка произошла.

36

– Получается, что выбора у меня никакого и нет, так?

37

– Зачем ты так говоришь, дорогая? Никто никогда не станет толкать тебя ни на что безвкусное.

– Ты демон… Хорошо. Под твое честное слово. Пока говорю «да», и скажи этому русскому парню, что он может действовать от нашего лица. Но если подведете, убью вас обоих.

38

– Ладно, ладно… Ну, было приятно поболтать, ты, как всегда, такая душечка, Дельфина. Всегда к твоим услугам. Пока (англ. и фр.).

39

Лондон, о Лондон, царь городов и единственная истинная драгоценность магической обители Земли, в твои улицы вплетена красота многих веков, твои замки одеты неземным великолепием холодного камня, твои дома богато украшены бессмертным кирпичом, и твоя древняя река свернулась подобно серебряной змее. Твои башни видели падение многих королей, пережили пожары, наводнения и чуму, возродившись из них такими же неверными Времени, как обычно. Кому удастся хоть когда-нибудь проникнуть за твои бесчисленные темные и тайные кулисы, чтобы узнать, какие древние загадки ты скрываешь в своем сердце? Кому… кроме меня (англ.).

40

Здесь: поставленное произношение, высокий разговорный стиль (англ.).

41

«Отец Дэдда был мертв» (англ.) – все эти слова по_английски звучат одинаково.

42

«Ужас пустоты» (лат.) – психологический синдром, характерный для некоторых художников.

43

– Привет (яп.).

– И тебе того же (англ.).

44

В русском переводе «На грани безумия» – фильм Романа Полански, герой которого пытается найти в Париже похищенную жену.

45

Если отбросить невозможное, то, что останется, сколь бы невероятно оно ни было, должно быть правдой (англ.). Лекарь, конечно, цитирует Шерлока Холмса.

46

Англ. слово fair означает одновременно и «справедливый», и «прекрасный».

47

Сын горы (верх. гипт.).

48

Наслаждался жизнью (англ.).

49

Компанейский курильщик; тот, кто курит в обществе (англ.).

50

Хуже всего компанейские курильщики получаются из людей с творческим потенциалом, ведь они сами себе общество (англ.).

51

Делай, что должен, пусть будет, что будет (фр.).

52

В русском переводе «Сельская честь» (ит.).

53

«Сила судьбы» – опера Джузеппе Верди.

54

«И зажглись звезды» (ит.)

55

Капля камень точит (лат.).

56

Некоммерческая организация (англ.).

57

Артемий Русский имеет в виду основной постулат рыночной экономики – laissez_faire, дословно «позвольте делать» (фр.).

58

В поход, беспечный пешеход,

Уйду, избыв печаль.

Спешит дорога от ворот

В заманчивую даль.

Свивая тысячи путей

В один, бурливый, как река,

Хотя, куда мне плыть по ней,

Не знаю я пока (англ.).

Песня Фродо из «Властелина колец» Дж. Р. Р. Толкиена (пер. А. Кистяковского.)

59

Когда увидишь Смерть, ты узнаешь ее (англ.).

60

Это те, кто отрицает мою власть (англ.).

61

Едва достигшая совершеннолетия (англ.).

62

Paperback – дословно «бумажная спинка», книга в мягкой обложке (англ.).

63

Здесь: Господь с вами (англ.).

64

Здесь: прошу, пожалуйста (англ.).

65

Поиск лекарства от почему (англ.).

66

И еще кое_что (англ.).

67

О сладкие поцелуи, о нежные объятья! (ит.)

68

К сожалению, мы не знаем, на каком языке говорил Рагнарёк, и поэтому не можем предложить читателю перевод его слов…

69

Митя, прилагаю свой вклад в Файл № 1, Он может пригодиться Вам в Вашей книге. Располагайте им по своему усмотрению. Кстати, хорошо, что Вы узнали меня на той картине, но, как Вы понимаете, это никак не мог быть я. Я в тот момент был в Европе.

Засим остаюсь всегда Вашим, Брайан Фер Деарг. 12.02.2020

70

Дорогой синьор Дикий. Пересылаю Вам файл номер один. В нем составленная мною история Магистра искусств Делламорте; а также та часть истории его семьи, к которой я был причастен прямо либо опосредованно. Думаю, эти материалы будут небесполезны для Вашей книги. По мере того как Вы будете знакомиться с текстом, он станет пропадать; таким образом, по прочтении файл исчезнет вовсе. Поэтому удостоверьтесь, пожалуйста, что прежде зафиксировали все, что требуется. Кроме того, прошу Вас не публиковать материалов о Магистре, пока он не вернется: Магистр вошел в Ур, и его ожидают испытания, грозящие гибелью не только ему. Он уже был убит там дважды, и мы не можем допустить третьего раза. Мне было интересно работать с Вами, Митя, и я благодарю Вас. Осознаю, что даже по прочтении текста у Вас останется немало вопросов. Это всегда неизбежно. Прощайте. – Родольфо Страттари, 12.02.2020»

71

Дословно «Выдаивая голод» (англ.). Англ. слово to milk (доить) происходит от milk – молоко.

72

Планета еды (англ.).

73

Травку (англ.).

74

Фу (англ.).

75

Ничего себе! (англ.)

76

Ваши усилия выше всяких похвал (англ.).

77

Тс… позже, моя маленькая мадемуазель (фр.).

78

Что ж, значит, через год (англ.).

79

Дьявол, это ловушка! (фр.)

80

Мне кажется, мы друг друга поняли (итал.).

81

Лети, мысль! (итал.).

82

Штатные преподаватели университета, дословно «парни» (англ.)

Комментарии

1

Так тому и быть. Митя (англ.).

2

Имеется в виду герой романа «Война и мир» Толстого, а также некий «господин виконт» (фр.). Цитата из бессмысленного почтового спама.

3

Михаил Дмитриевич Скобелев (1843–1882) – герой Шипки и Плевны, освободитель Балкан от турецкого ига, завоеватель Семиречья и Средней Азии.

4

Рагнарёк (старонорв. Ragnarök – «судьба богов», или Ragnarøkkr – «сумерки богов») – цепь апокалиптических событий в норвежской мифологии, заканчивающихся гибелью большинства божеств и погружением мира в воду.

5

Очевидно, Салли имеет в виду повесть И. А. Бунина «Митина любовь».

6

«Изумрудная скрижаль» – знаменитый эзотерический сакральный документ, приписывающийся отцу герметической традиции Гермесу Трисмегисту.

7

Дзэн и чань – соответственно японское и китайское чтения одного и того же иероглифа . Так называется направление в буддизме, основанное и принесенное в Китай монахом Бодхидхармой ок. V в. н. э.; оттуда оно много позже перекочевало и в Японию.

8

Ярило – славянский бог Солнца.

9

Э. Т. А. Гофман – Эрнст Теодор Амадей Гофман (Ernst Theodor Amadeus Hoffmann, 1776–1822) – немецкий писатель-романтик, автор «Житейских воззрений кота Мурра», «Щелкунчика» и «Крошки Цахес».

10

«Потерянное поколение» (англ. Lost Generation) – обозначение молодых людей, прошедших через Первую мировую войну, едва достигнув совершеннолетия; этот термин, введенный Гертрудой Штайн, получил широкое распространение благодаря книге Хемингуэя «И восходит солнце» («Фиеста»).

11

Сирано де Бержерак (фр. Cyrano de Bergerac) – герой одноименной пьесы французского драматурга Эдмона Ростана; блестящий дуэлянт, одаренный музыкант и поэт, он вечно сомневался в себе из-за того, что обладал носом чрезвычайных размеров.

12

«Лига плюща» (англ. Ivy League) – собирательное название восьми старейших, наиболее престижных и академически «сильных» университетов на востоке США (в том числе Принстонского, Гарвардского и Йелльского), стены которых увиты плющом.

13

СЭВ – Совет Экономической Взаимопомощи. Эта организация в некоторой степени исполняла функции экономической интеграции стран соцлагеря с 1950-х по 1991 г., в котором была распущена. Бывшее здание СЭВа находится по адресу: Новый Арбат, д. 36; теперь здесь располагается правительство Москвы.

14

Фаринелли (на самом деле Карло Броски, 1705–1782) – знаменитый итальянский оперный певец-кастрат.

15

Взвешивание сердца – мистическое таинство в древнеегипетских верованиях, согласно которому на суде Осириса на одну чашу весов клали сердце покойного, на другую – статуэтку богини правды Маат. Равновесие чаш означало, что покойный достоин блаженства в загробном царстве.

16

Ирвин Ялом – американский психолог и психотерапевт, автор трудов по истории психиатрии.

17

Кто только не использовал эту фразу! И Дюма, и Мопассан… да мало ли.

18

Диссоциативная фуга – заболевание психики, при котором человек без видимых причин меняет личность, покидает прежнее место жительства и объявляется в совершенно неожиданном месте под новым именем.

19

«Если выпало в империи родиться, лучше жить в столице Родины, у Бори» – парафраз популярной строки из «Писем римскому другу» Иосифа Бродского: «…лучше жить в глухой провинции, у моря».

20

Квебрахо (кебрачо, исп. quebracho), альгарробо (исп. algarrobo) – южноамериканские породы дерева, использованные в работах выходца из российской глубинки Степана Нефедова, взявшего псевдоним Эрьзя по названию малого народа, из которого происходил.

21

«Привидение блохи» Блейка – на гравюре английского художника и поэта Уильяма Блейка The Ghost of a Flea изображено зловещее чудище с чашей в руке.

22

Часто спрашивают, как выглядит и как работает омнитек (произносится о́мни-тэ́к). Омни бывают двух типов: прямые и обратные. Суть обоих типов одинакова: в браслете фиксированного размера скрывается гибкий, тонкий (всего 5 мкм) и очень прочный экран, только прямые омнитеки раскрываются на ладонь, а обратные – на предплечье, где крепятся эластичным кольцом. Развернутый экран по полезной площади приблизительно равен дисплею обычного iPhone Youture. Управлять омни можно, как тыкая в него пальцем, так и с помощью «когтя», надеваемого на ногтевую фалангу (они бывают самых разных размеров, видов, длины и остроты); коготь выступает и переговорным устройством. Есть несколько причин, по которым омнитеки более удобны, чем мобильные телефоны. Во-первых, они куда компактнее: неактивный омни представляет собой двойной браслет, внешний вид которого зависит только от возможностей и вкуса владельца (спешим, дорогой читатель, уверить тебя, что и омнитеки украшают кристаллами Сваровски). Во-вторых, их невозможно украсть – если только не отрубить носителю руку. В-третьих, все данные владельца хранятся не в самом омнитеке, а в Тянь Даньане – специальном городе серверов в Китае, общая вместимость хранилищ которого многократно превышает объем Библиотеки Конгресса. В-четвертых, из-за этого же омни практически мгновенно и автоматически синхронизируются, а программное обеспечение на них обновляется само собою. Правда, и стоят они не дешевле пятисот фунтов.

23

Например, знаменитый СОСОС («Соглашение О Совместном Освоении Сибири»), отмена прописки на территории России, полный переход на контрактную армию, отмена шенгенских визовых ограничений и на закуску Владимирское соглашение о едином торгово-туристическом пространстве, отменявшее в Евразии действие загранпаспортов и вводившее вместо этого синхронизированные через Тянь Даньань идентификационные карты путешественника, содержавшие его, путешественника, секвенированный геном.

24

Anaksios – в противоположность Aksios, означает «негоден» (греч).

25

Знаменитый рисунок пропорций человека, вписанного в круг и квадрат по принципам древнеримского архитектора Витрувия, выполненный Леонардо да Винчи.

26

Венецианский художник Джорджо Барбарелли де Кастельфранко (Джорджоне, 1477–1510) умер в 33 года от чумы.

27

Митин неологизм, означающий «сменившие родину» по аналогии с «репатриантами» – «вернувшимися на родину».

28

«Оранжевый агент» – кодовое название секретного гербицида, при помощи которого велась биологическая война во Вьетнаме; агент привел к рождению большого количества детей-калек.

29

Садовый цветок, названный в честь геттингенского профессора медицины Иоганна Готтлиба Цинна, который привез растение в Европу в 1796 году из Центральной Америки.

30

Full contact (англ. «полный контакт») – разновидность спортивного каратэ, появившаяся в США в 1972 году.

31

By the pricking of my thumbs (англ.: «по щелчку моих больших пальцев») – начало знаменитой присказки трех ведьм из шекспировского «Макбета». Дальше следует фраза: Something wicked this way comes («Что-то нехорошее грядет»).

32

«Трилогия желания» Теодора Драйзера (состоящая из романов «Финансист», «Титан» и «Стоик») посвящена американскому бизнес-миру первой половины ХХ века и моральным поискам героя Фрэнка Каупервуда.

33

«…боясь, как Бюсси, услышать на лестнице шаги убийц». Кавалер Бюсси – один из героев книги Дюма-отца «Графиня де Монсоро». Его хотели убить (и убили).

34

«…вампирский зов» – считается, что вампир может позвать свою жертву, как бы далеко от нее ни находился, и она придет.

35

«Марьон Делорм» (фр. Marion Delorme) – пьеса Виктора Гюго, посвященная женщине, пытавшейся спасти своего возлюбленного, отдавшись погубившему его кардиналу Ришелье.

36

Лорд Ратвен (Lord Ruthven) – герой готического романа Кэролин Лэм «Гленарвон», вдохновленный Байроном. Существует шотландский род Ратвенов (the Clan Ruthven).

37

Чуни, онучи – крестьянская плетеная обувь.

38

Via Augusta – Августова дорога, ведшая через весь Иберийский полуостров в Рим. Альморавиды и Альмохады – конкурирующие арабские династии в валенсийских землях.

39

Загадка сфинкса звучала так: «Какое существо ходит утром на четырех ногах, днем на двух и вечером на трех?» Царь Эдип понял, что речь идет о человеке – в младенчестве он ползает на четвереньках, взрослым ходит на двух ногах, в старости опирается на палку.

40

К 2020 году был сформирован пенсионный фонд «фронтовых милиционеров». Эта организация, занимавшаяся пенсионным обеспечением MEnTов, гарантировала значительные надбавки всем оперативникам, хотя бы раз участвовавшим в операциях с применением огнестрельного оружия (учет этих операций велся весьма скрупулезно, с участием бесстрастных криминалистов, поэтому устраивать постановочные дуэли за сараем было бессмысленно). Кроме того, щедрые поправочные коэффициенты полагались и за каждое ранение. Кутузову за выслугу лет, боевой опыт и израненное тело причитались, в дополнение к весьма значительному пожизненному обеспечению, еще и ежегодные авиабилеты в любую точку земного шара.

41

Остальные аэропорты, первым из которых было амбициозное Шереметево (оно еще год назад убрало мягкий знак из названия и поставило в основном терминале бронзовую статую графа, по фамилии которого было названо), уже давно внедрили у себя систему электромагнитного захвата, спроектированную еще одним «бессмертным» – лордом Норманом Фостером. Самолеты садились и взлетали в коридорах электромагнитных ловушек, которые, автоматически фиксируя положение воздушного судна, регулировали его расстояние от земли и корректировали положение в воздухе. Со времени внедрения этого новшества количество крушений в крупнейших аэропортах мира, до того и так небольшое, сократилось до нуля.

42

Геррит Доу (Gerrit Dou, 1613–1675) – знаменитый голландский барочный мастер tromp – L’oeil – оптического обмана. Из рамок его картин выглядывают герои и т. д. «Морковь» хранится в немецком городе Шверин. Доу работал в Лейдене.

43

Сунь Укун – царь обезьян из классического китайского романа «Путешествие на Запад» У Чэньэня.