# Леди и война. Пепел моего сердца

Карина Демина

В чужих амбициях и планах Изольде отведена весьма конкретная роль. Вот только она не желает быть марионеткой в чужих руках И вынужденная разлука — вот та цена, которую приходится платить за шанс восстановить семью.

И всего-то надо: выстоять, перешагнуть через обиду и вернуться в разоренный Город.

Поверить, что среди всех обличий войны сохранилось и человеческое.

Дозваться.

И удержать Кайя на краю безумия.

## Глава 1. Обстоятельства непреодолимой силы

> Перед тем, как закрутить гайки, убедитесь, что болты еще не сперли.

> Совет каретных дел мастера.

Я помню возвращение в Замок отрывками.

Гора дрожит и пятится, не позволяя коснуться. Гнев спокоен. Седло. Дорога. Оцепление. Сержант держится рядом, готовый поймать, если Наша Светлость вздумают лишиться чувств. Огненная река на деревянных подмостках факелов. Люди, которых слишком много, чтобы я и вправду могла потерять контроль над собой.

Они напуганы.

И растеряны.

Они слышали отголосок гнева Кайя, и теперь смотрят на меня, пытаясь понять, что же произошло.

Не знаю.

Но сижу прямо. Спокойно. Улыбаться вот не могу.

Мелькает мысль, что снайпер, снявший Кайя, способен избавиться и от меня, но тут же уходит. Я больше не боюсь умереть.

Толпа тянется за нами. Женщины. Мужчины. Дети плачут… в ночных сорочках люди похожи на призраков, и я не могу отделаться от ощущения, что вот-вот они взлетят и растворяться в черном небе.

Громыхает гроза эхом выстрела. И я все-таки вздрагиваю, оборачиваюсь на звук.

— Уже недолго, — обещает Сержант.

Мост. И стража — сколько их? Сотня? Две? Больше, чем когда бы то ни было — оттесняет толпу. Это рубеж, переступив который я признаю поражение.

Побег не удался.

Случается.

Но может быть…

— Нет, Иза, — Сержант понимает с полузвгляда. — Сейчас нам надо занять позицию и держать оборону.

— Где?

Он знает. И я тоже знаю, хотя совершенно не разбираюсь в позициях и обороне.

— Кривая башня. Один выход. Одна лестница. Пролеты перекрываются. Удобно. Не для наступающих, — уточнил он.

И я кивнула. Наверное, он прав. Уйти… а Кайя? Я сойду с ума, не зная, что с ним.

И Кормак не упустит шанс объявить виноватой меня. Бегство — лучшее тому подтверждение. Будет погоня. Травля. Меня оставят в живых — пригожусь в перспективе. А вот Сержант и те, кто решится пойти за ним, обречены.

Что ж… мы принимаем бой.

Попробуем во всяком случае.

— Сумеешь дойти? — Сержант помогает спешиться и передает поводья кому-то, кого я не вижу. Вижу спины. Плащи. Мечи. Факелы, жар от которых опаляет волосы и щеки. Кольцо стражи сжимается плотно. И подозреваю, что кольцо не одно. Но встречи все равно не избежать.

— Могу я узнать, — этот голос проникает за железный вал охраны, — что случилось?

— Нет, — за меня отвечает Сержант.

— До меня дошли слухи, что лорд-протектор погиб.

— Нет.

— Тогда где он?

— Далеко.

Все-таки, чтобы беседовать с Сержантом, нужна привычка и немалый запас нервов, которые у Кормака на исходе. Игра тоже далась ему непросто.

— Он вернется, — Сержант привычно спокоен.

— Когда?

— Когда-нибудь.

Вернется. Обещал ведь. И я дождусь. Здесь, в этом чертовом Замке, где меня ненавидят.

— Дар Биссот много на себя берет.

Теперь я слышу угрозу.

— Нет. Дар Биссот по праву доверенного лица Кайя Дохерти исполняет его обязанности во время его отсутствия, какими бы причинами оно не было вызвано. Препятствие в исполнении данных обязанностей будет расценено как мятеж.

Препятствие?

Кормак пришел не один. У него достаточно людей, чтобы начать небольшую войну. И у Сержанта хватает. Будет резня. Кровь и… и я ничего не смогу сделать, разве что сдаться.

— Я всего лишь хочу побеседовать с леди.

— Леди не считает данное время удобным для беседы.

— А леди думала о том, что будет, если я обвиню ее виновной в… покушении на убийство.

Кривая башня. Узкие лестницы и шахта. Я вспоминаю о ней почти с теплотой, поскольку там буду в безопасности. Сейчас же, несмотря на стражу, я уязвима.

— Ваше обвинение будет рассмотрено лордом-протектором по возвращении.

— Если он жив.

— Поверьте, — впервые в словах Сержанта мелькает тень эмоций. — Его смерть вы бы точно прочувствовали. Весь ваш город прочувствовал бы…

…огненный цветок на тонкой ножке.

Волна.

И пламя, сжигающее воздух, железо, камень, не говоря уже о хрупкой человеческой плоти. Что было бы, не доберись мы до храма?

Ничего. Ни города. Ни скалы. Ни Кормака с его интригами. Хорошая месть миру. Безумная настолько, насколько безумна сама идея мести. Додумать не успеваю: надо идти.

Иду.

Считаю ступени. Теряю стражу.

Хватит ли их на каждую ступеньку? И как долго придется стоять? Вдруг вечность? Я готова ждать вечность, но люди…

А вот и мои апартаменты. Наивная, я думала, что больше не вернусь сюда. Убрать успели, но камин не разжигали и мне холодно, до самых костей, до дрожи, с которой я никак не могу справиться, хотя стараюсь. Но зубы клацают, пальцы и вовсе судорога сводит.

— Иза, сядь.

Сержанту нельзя не подчиниться.

— Пей.

Вода. И капля вина. Мне бы сейчас спирта, но Нашей Светлости алкоголизм не к лицу.

— Сейчас ты расскажешь, что произошло. Потом ляжешь спать. Завтра повторишь рассказ, и мы решим, как быть дальше. Ясно?

Куда уж яснее. Только вряд ли у меня получится заснуть. Да и с рассказом… Неожиданно для себя начинаю говорить. О дороге. Снеге, который обещал укрыть следы. О спящем городе. И паладинах — на них нельзя охотиться. О стене. Воротах. Кайя, который вдруг привстает… а если бы наклонился? Пуля прошла бы мимо… это же случайность! Пуля прошла бы мимо…

— Или попала бы не в плечо, а в голову, — Сержант умеет ободрить. Сердобольный, оказывается, человек. С бездной такта.

Зря на него злюсь.

— Если пуля в плече, то это не страшно.

Страшно. Когда алое и расползается. И яд. И боль. И все сразу. А главное — несправедливо!

Темнота. Мурана. И меняющееся пространство. Тень. Обещание.

— Где он сейчас? — я не сомневаюсь, что Сержант знает. Он вообще знает гораздо больше, чем говорит, и если думает опять отмолчаться… не думает.

— Центр. Библиотека. Точка нулевого притяжения. Там… люди и вещи перестают принадлежать мирам. И Кайя будет просто человеком. А пуля — куском свинца.

Все просто. Элементарно почти.

Как хочется верить.

— Иза, если у твоего мужа хватило сил сдержать всплеск, и ума — перенаправить энергию на портал, то с пулей он как-нибудь разберется. Нам всего-то надо подождать пару дней. А теперь — отдых. Только… ты же справишься сама? Раздеться там и все такое… боюсь, я не могу верить слугам.

Справлюсь.

Честное слово. И не надо оставлять со мной Лаашью. Что случится в запертой комнате, на окнах которой решетки… тем более, не собираюсь я спать. Закрываю глаза. Прислушиваюсь к миру. Если Кайя жив, то… я ведь услышу его. Как бы далеко он ни был, услышу.

— Все будет хорошо, — обещаю ему. — Мы справимся…

Я верю.


Меррон никогда не боялась темноты. Скорее уж темнота была союзником: прятала, предупреждала об опасности, разделяя звуки на те, которые не причинят вреда, и другие, заставлявшие Меррон замереть. Но сейчас темнота ничем не могла помочь: Меррон негде спрятаться.

Комнатушка два на два шага.

Каменный пол. Каменные стены. Дверь без ручки. Солома на полу и пустое ведро. Меррон сразу дала себе слово, что скорее умрет, чем воспользуется этим ведром. Но чем дольше она сидела, тем сильнее хотелось в туалет.

Во всем чай виноват… и собственная глупость Меррон.

Чай заваривал Ивар, который учил Меррон зашивать раны. Шить приходилось на свежих свиных тушах, но Ивар уверял, что разницы особой нет, на людях удобней — шкура тоньше, швы аккуратней выходят. Вот весь день Меррон только и делала, что резала, постепенно приучая себя к инструменту — у нее почти получаться стало — и шила…

А потом Ивар посмотрел на часы и предложил выпить чаю.

Чай у него был особый: он сам выбирал чайный лист, а потом смешивал его с сушеными ягодами барбариса и черники, добавлял вишневых веточек, смородинового листа и мяты. Как было отказаться?

К чаю полагались сухие, верно вчерашние, лепешки и соленое масло.

Вкусно, особенно, когда в желудке пусто.

Свиные желудки не так сильно отличались от человеческих. И когда Меррон озвучила эту мысль, Ивар смеяться не стал, но сказал, что свиньи изнутри действительно на людей похожи. Меррон возразила, что свиньи — это свиньи, а люди — совсем даже другое… Ивар тогда предложил ей самой свинью вскрыть и посмотреть, если, конечно, Меррон не брезгует грязной работой.

Подумаешь, свинья. Меррон человека резать доводилось!

Самой! Или почти самой!

В общем, со свиньей она кое-как управилась… и вынуждена была признать, что и вправду похоже. Особенно сердце. И что пальцы у Меррон вовсе не такие гибкие и сильные, как она думала. А Ивар успокоил, мол, пальцы надо разминать, и, подарив два стеклянных шарика, показал, как именно это делать. У него выходило легко, ловко, как у заправского циркача, а вот Меррон шарики то и дело роняла, хорошо, хоть на юбки…

— Ничего, — сказал Ивар. — Получится. Не отступайся только.

— Ни за что! — Меррон спрятала шарики в кошелек, невольно отметив, что и это платье можно считать безнадежно испорченным. Мало того, что пропахло мертвецкой, так и выводком пятен обзавелось. Скоро у Меррон не останется платьев… и что делать?

Попросить Сержанта?

А он скажет, что Меррон сама виновата, надо быть аккуратней… или не скажет? Ей ведь не бальные нужны, а что-то простое, удобное и немаркое, как у Летти… или к тете заглянуть, попросить парочку старых… нет, стыдно.

И поздно уже.

Полночь давно минула, и Меррон давно пора было бы вернуться. Не то, чтобы ее ждут — Меррон подозревала, что случись ей вдруг исчезнуть, Сержант очень не скоро заметит пропажу — но все-таки не в мертвецкой же ночевать!

А спать хотелось, тем более, что вставать придется рано… надо повторить симптомы кишечных расстройств и способы лечения, док всегда спрашивает очень подробно. Меррон, конечно, учила, но… лучше, если она повторит.

Возвращалась она, погруженная в собственные мысли, где нашлось место свиньям, платьям, слабым пальцам и прочим жизненным странностям, поэтому, когда дошла и увидела незваных гостей, Меррон лишь удивилась.

И огляделась.

Снова удивилась: откуда в ее… ну ладно, не совсем, чтобы ее, в чужом доме, столько людей с оружием? А главное, что этим людям надо от Меррон?

— Кто-то ранен? — спросила она первое, что в голову пришло.

— Ранен, — ответил ей капитан и снял шлем. — В самое сердце.

Малкольм? Малкольм. Странный какой в этом железе… зачем ему броня? Меррон спросила.

— Затем, что лишь сталь защитит от предательского удара!

Если так, то, конечно, аргумент.

— А кто тебя предал? — Меррон подумала, что эта встреча даже на руку ей: Меррон жуть как неудобно, что она салон забросила. И она осознает всю важность их задачи, но… но в салоне хватает тех, кто готов менять мир. А док один.

И шанс у него выучиться тоже один.

Меррон не хочет его терять.

Только вот если вдруг Сержант появится, то выйдет неудобно. А с другой стороны, все эти, с оружием, пришли сюда открыто, и значит имеют право? Как-то сложно все.

— Ты, — сказал Малкольм.

— Я?

Когда? Это ошибка… наверняка, ошибка. Меррон никого не предавала!

— Идем, — Малкольм взял ее за руку и сжал. Больно же! И вообще, что он себе позволяет?

— Я закричу, — предупредила Меррон и сделала глубокий вдох, преисполняясь решимости завизжать, хотя визжала даже тогда, в старом амбаре, когда с деревенскими девчонками на женихов гадали. И ведь все видели что-то, а на Меррон, стоило к ведру с водой наклониться, свалилась крыса.

Хорошо, не бешеная.

Только об этом Меррон и успела подумать: ее ударили.

Очнулась она уже в комнате. Два на два шага. Дверь. Ведро. Солома.

Холод.

И удивление от того, как нелепо все получилось. Меррон не предательница!

— Я не предательница! — она кричала, пытаясь дозваться до того, кто прятался за дверью. Бесполезно. Если ее и слышали, то всяко не верили. Или им просто наплевать? А Меррон едва не охрипла, когда же охрипла, то села на солому, сунула руки в подмышки и стала повторять симптомы кишечных расстройств.

Все больше пользы, чем от слез.

Не дождутся.

…вялые кожные покровы… налет на языке… белая кромка… припухлость живота и болезненность при пальпации… жидкий стул или же наоборот, слишком твердый… при запорах помогает кора крушины или жостера, заваренная кипятком… для длительного лечения язвенных болезней следует заваривать рыльца кукурузы, также льняное семя или кисель из ягод голубики.

…диета…

…хотелось бы знать, Меррон покормят?

…лепешек было мало и давно… сколько вообще прошло времени? Много, если так хочется в туалет… но ведром Меррон пользоваться не станет.

Из упрямства.

А Малкольму выскажет все, что думает о нем… Малкольм разозлится и… снова ударит? У Меррон наверняка синяк появился. Интересно, Сержант заметил бы синяк?

Вряд ли.

И Меррон рассмеялась, она смеялась долго, громко и почти до слез: конечно, дело не в ней. В нем. Он не забыл про ту несчастную сигарету… и с тетей разговаривал… а тетушка рассказала про леди Мэй… и про то, чем можно отвлечь Меррон, чтобы она не успела предупредить друзей об опасности.

Дура!

Свадьба эта поспешная… док… вскрытие… занятия, которых слишком много, настолько, что Меррон едва-едва справляется, куда ей о салоне думать… поманили мечтой, как осла морковкой, а она и рада бежать.

Не понятно только, откуда вдруг такая забота. Задержал бы вместе со всеми.

Или боялся собственное имя замарать?

Но какая разница, выходит, что Меррон виновата. И вправду предала. Нечаянно, но… этим не оправдаешься. А Меррон оправдываться не станет! Пусть будет все, как будет…

И побыстрее бы.

Не надо было столько чая пить.


Только оказавшись по ту сторону портала, Кайя позволил себе закричать.

Голос увяз в пористых стенах камеры.

Стены. Гладкие. Двери нет.

Окон нет.

Ничего нет.

И как выбраться? Кайя потом подумает. Сейчас у него другая проблема. Затянувшаяся было рана раскрылась, и по спине потекло горячее. Но боль отступила, концентрируясь в плече.

Еще немного, и Кайя сумеет дышать.

Нащупать входное отверстие, которое слишком мало и неудобно расположено. Вытащить нож из ножен… действовать надо быстро, пока сознание сохраняет ясность.

— Система предупреждает, что выбранный сценарий не является оптимальным. Система предлагает объекту использовать стандартный модуль.

Лишенный интонаций голос мог принадлежать лишь одному существу. И пожалуй, сейчас Кайя был рад его слышать.

— Где?

Часть стены исчезла. Открывшийся за ней коридор был логичным продолжением комнаты. Та же неровная, теплая в прикосновении поверхность, кажущаяся живой. Ни стыков. Ни сочленений. Рассеянный свет, источник которого невозможно определить.

— Система сообщает, что изменение вектора выброса ментальной энергии позволило избежать негативного воздействия на живые объекты.

— Я рад.

— Но система зафиксировала повреждения транспортной системы.

— Извини.

— Система не фиксирует в голосе объекта интонационного подтверждения наличия эмоции раскаяния.

— Я не раскаиваюсь.

Поврежденный портал, в принципе созданный для критических ситуаций, был малой платой за то, чтобы спасти город.

— Система задействует дублирующие контуры транспортной системы, что сделает возможным обратный переход. Система просит санкционировать регенерацию основных контуров транспортной системы.

— Да. Делай, что считаешь нужным.

Коридор не поворачивает, скорее изгибается, и пол то становится выше, то ниже. Далеко еще? Далеко Кайя не вытянет. Он отвык быть слабым. А дойти надо.

— Системе было отказано в контакте с объектом.

— У меня имя есть.

— Системе разрешено использовать имя?

Боль то стихает, то вспыхивает. Но эта — ничто по сравнению с той, к которой Кайя был не готов. Сам виноват. Расслабился. Поверил в собственную неуязвимость.

И едва не убил всех.

— Системе требуется подтверждение.

— Используй. Имя. Я дойду?

— Вероятность девяносто девять и девять десятых процента.

— Я выживу?

— Вероятность девяносто семь и три десятых процента.

Уже легче. И коридор заканчивается, точнее разрастается в некое подобие пещеры. Складчатый потолок и бугристые стены. Пол, покрытый толстым слоем слизи, из которой подымаются суставчатые хвосты, словно змеи, увязшие в прозрачной смоле. Змеи покачиваются и разговаривают друг с другом мелодичным звоном. Если, конечно, звенит не от потери крови.

— И что это?

Кайя ждал… он не знал, чего ждал. Операционного стола, вроде того, которым пользуются полевые хирурги. Со стальным покрытием, желобками для стока крови и ремнями.

Доктора, столь же неживого, как Оракул.

Чего-то кроме, но похожего, смутно знакомого такому дикарю, каким был он…

Змеи поворачиваются к Кайя, звон нарастает, и по слизи-смоле идет рябь.

— Моя жена… — если прислониться к стене, то стоять легче. — Я должен знать, что с моей женой. На ней маячок. Ты можешь защитить ее? Пожалуйста.

Из слизи формировался пузырь. Полый. Тонкостенный.

Растущий.

— Система определит местоположение объекта. Возможности физического воздействия системы на живые объекты ограничены. Вмешательство системы допустимо в случае непосредственной угрозы существованию человеческой популяции на подконтрольной Кайя территории.

— Если… — Кайя облизал губы. — Если с Изольдой что-то случится, я уничтожу эту популяцию.

— Система предполагает низкую вероятность исполнения данной угрозы. Возможности физического воздействия Кайя на живые объекты также ограничены.

— Найди Изольду!

Пузырь разрастался. От поверхности его к потолку протянулась витая нить, словно пуповина. А пузырь наполняется жидкостью, мутной, кровяной.

— Найди. Иначе какой смысл?

— Вопрос не понятен. Система не обладает возможностью адекватной оценки абстрактных категорий. Система установит местоположение объекта. Система не имеет ограничения на вербальное воздействие. Система исполнит заявку.

Это следовало считать согласием. Вербальное воздействие? Это словами… возможно, слов, сказанных Оракулом, будет достаточно.

Кайя выронил нож.

— Скажешь ей, что со мной все хорошо?

— Да.

— И что ей не о чем волноваться?

— Амниотический модуль сформирован. Система предлагает Кайя воспользоваться им.

Пузырем? Как? Кайя ступил на слизь, которая оказалась твердой. И скользкой. Положив ладони на стенку пузыря, неожиданно плотную, кожистую даже, Кайя ощутил пульсацию.

Но ни кнопок, ни рычагов не увидел.

— Если Кайя готов, система даст сигнал.

— Нет. Погоди. Мне раздеться?

— Искусственные покровы будут растворены. Металл будет растворен. Предметы, представляющие ценность для Кайя, следует оставить вне полости камеры.

Предметы… кольцо. И медальон, который не получается расстегнуть, но Кайя пробует раз за разом, потому что не желает рвать цепочку. С попытки двадцатой выходит. Ближайшая змея свивается желто-красным клубком, в центр которого Кайя кладет медальон. Добавляет кольцо. И нож. С остальным возиться некогда…

— Я готов.

Наверное.

Он не успевает понять, как оказывается внутри пузыря. Жидкость тягучая, едкая залепляет глаза, заливается в нос. Кайя сжимает губы, не желая вдыхать ее.

Не выплыть. Не вырваться.

Тело немеет. Теряет вес. Движения замедляются. И спазм заставляет сделать вдох. Одного достаточно, чтобы заполнить легкие. Воздух выходит цепочкой пузырьков, которые оседают на внутренних стенках камеры.

Боли нет.

Страха нет.

Только покой и та, ощущавшаяся извне, пульсация.

## Глава 2. Тревожные дни: начало

> Если вы не боитесь темноты, значит у вас плохо с воображением.

> Признание человека, которому удалось приручить монстра-живущего-под-кроватью.

Сержант не был готов к тому, что произошло.

Он собирался возвращаться в Замок, когда услышал отголосок алой волны. Далекий. Знакомый.

…огненная плеть разворачивается спираль за спиралью.

…жар идет изнутри.

…кровь льется из носа и ушей. Звуки уходят. Разум рассыпается, как стекло под ногами. Разноцветное стекло витража в маминой спальне.

Желтый. Синий. Зеленый.

Остается только красный.

Красная ночь — это даже красиво. Дар забирается на подоконник и всем весом наваливается на решетку, силясь вытолкнуть ее из проема. Кажется, режет руки. Но боли больше нет. Только желание пойти туда, где пламя танцует на крышах домов. Из окна все замечательно видно… а решетка упрямая.

Дар не отступит.

Ему очень надо туда, к людям. Или людям к Дару.

Зачем?

Ответа пока нет, но Дар непременно поймет, что ему делать, когда увидит людей.

Дверь, надежная и красивая — мама говорила, что ее привезли из-за моря, только там растут сердоликовые деревья с древесиной нежно-розового цвета — разваливается пополам. А Дар отпускает решетку. Спрыгивает с подоконника. Он босой, и чувствует, как стекляшки впиваются в кожу, но сейчас, красной ночью, это кажется нормальным. Как и следы на полу.

Люди ждут.

Они давно пришли во дворец и поселились здесь, хотя мама и была против. Она говорила брату, что боится их, а брат смеялся. Не надо бояться людей.

Они такие же как мама. Отец. Дар.

Все равны.

Особенно, если ночь за окном красная.

— Смирный щенок, — чья-то рука хватает Дара за шиворот и подымает. Трещит холстина — брат сказал, что равные люди должны носить одинаковую одежду — но выдерживает. На Дара смотрят.

Красной ночью у людей красные глаза.

И лица одинаковые. Разные, но одинаковые тоже. И Дар никак не может разгадать эту странную загадку. Как такое возможно? Он висит смирно, даже когда его встряхивают.

От людей плохо пахнет. Хуже, чем обычно.

И когда грязные пальцы лезут в рот, Дар дергается. Получает затрещину и свободу. Надо бежать, но… брат говорил, что Дар должен быть ближе к людям.

К тому же он еще не понял, что ему делать.

Ведут, подталкивая в спину. И смеются, глядя, как Дар пытается переступить через тело. Он узнает человека — дядька Вигор, который папиной охраной командовал — и удивляется, почему тот лежит. Ночь за окном. Красная. Идти надо.

А дядька Вигор мертвый. Совсем.

И другие тоже.

К одному Дара подводят и заставляют смотреть на развороченный живот, приговаривая, что так будет со всяким, кто не желает признать, что люди равны. И Дар соглашается: это справедливо.

Еще немного и он поймет.

Алая плеть снаружи звенит, надрывно, словно нить, натянутая до предела, и нитью же рвется, выпуская в город много-много огня…

…однажды брат создал из пламени кошку, и та сидела у Дара на коленях, смирная, ласковая.

Играть позволили…

…в город выбежало множество огненных кошек.

Отец лежит в конце коридора. И мама с ним. Вернее, за ним, в нише, где раньше стояла высокая ваза. Дар узнал мамино платье из темно-синего мягкого бархата, который ему жуть как нравился — шелк скользкий, а бархат, он живой почти.

Мертвый.

Крови много. Мама говорила, что в человеке целый кувшин крови наберется, но тут — больше.

И папа меч выронил. Он никогда не ронял оружие.

Присев на корточки — люди окружили — Дар меч взял, вытер рукоять, чтобы не скользила. Поднялся.

— А ты говоришь, детей убивать нельзя, — с удовлетворением сказал человек. — Всех вырезать!

На губах его появилась пена.

— За что? — Дар со стороны слышал собственный голос.

— За свободу!

Странно. Разве мама мешала кому-то быть свободным?

С другой стороны, он понял, что нужно делать с людьми.

Дар вышел из дворца, волоча меч за собой. Острие царапало камни, и мерзкий звук отпугивал огненных кошек, которых и вправду было много. Они носились по крышам, скрывались в окна и рычали, если Дар подходил близко.

Иногда встречались люди.

Людей Дар убивал. Это оказалось проще, чем он думал: люди были странными.

Ночь их изменила.

На площади Дару преградил путь человек в черном доспехе.

— Ты кто? — спросил он.

— Дар Биссот.

— Еще кто-то из твоих выжил?

— Нет.

— Брось меч.

— Нет.

От пинка Дар не сумел увернуться. И отлетев, ударился в колонну, но меч не выпустил.

— Брось, — повторил рыцарь, наклоняясь. Глаза у него были рыжими, как у брата в последние дни.

— Нет.

Дар вцепился в рукоять изо всех сил. И держал, сколько получалось. Огненные кошки сбежались посмотреть. Они расселись по крышам, заняли окна, а некоторые, самые смелые, спустились на землю. Но ни одна не рискнула помешать черному человеку.

Очнулся Дар в куче сена, от боли. Никогда раньше ему не было настолько больно, и Дар стиснул зубы, чтобы не заплакать. Пальцы не шевелились. В груди что-то хрустело. Но двигаться он мог. И полз, пытаясь выбраться на волю.

— Ох ты, горе луковое, — его вытащили из соломенной кучи, и Дар все-таки заскулил.

Ночи больше не было. День.

Свет яркий до того, что смотреть невозможно.

Воздух, который изнутри разъедает, а дышать приходится, ртом, потому как нос забит.

— Не шевелись, хуже будет.

Перевернули на бок, укрыли чем-то теплым, лохматым, пахнущим мокрой шерстью и дымом.

— Не смотри…

Дар смотрел. Наперекор. И потому, что должен был видеть. Край одеяла из овчины. Солому. Тюки, наваленные безо всякого порядка. Крестовину меча. Солдат, идущих рядом с повозкой. Дорогу. Кресты… много крестов. Людей на них.

Люди еще жили. Кричали. Плакали. Стонали. Говорили что-то, и Дар радовался, что умрут они не скоро. Но когда умрут, то будут, наконец, свободны.

Они ведь именно этого хотели…

Крестов хватило на три дня пути. На четвертый Дар сдался и начал есть.

Красная ночь возвращалась во снах до самой смерти Арвина Дохерти. В последний год его жизни Сержант каждый день ждал выброса. Ошибся.

И вот теперь снова.

Грохот нарастал и, верно, был слышен и обычным людям. Сержант отстраненно думал, что не успеет сделать все.

Вернуться в Замок.

Найти Меррон.

Забрать Снежинку.

Пробиваться лучше в порт. Там — лодка и до острова… в городе нет никого, кто хотя бы частично поглотит удар. Люди обезумеют. Сколько нужно времени, чтобы они перебили друг друга? Или хотя бы ослабели достаточно, чтобы выбраться за пределы… города? А за чертой? Как далеко накроет откат?

Волна набирала силу и… гасла, не достигнув порога. Набирала и…

— Гарнизон к оружию! — Сержант толкнул оцепеневшего дозорного. — Всех подымай!

Гасла… гасла…

Рвалась.

Не вырвалась. Умерла нерожденной, и в наступившей тишине Сержант слышал, как в едином ритме стучат сердца людей, которых вдруг стало много. Они слышали зов красной волны. И были готовы откликнуться…

…как и горожане.

Высыпали на улицы. Напуганы. Растеряны. Не знают, что чудом живы остались. И лезут под копыта.

— С дороги!

Хорошо, к эпицентру не сунутся. Не по знанию, но подчиняясь инстинктам. Иногда даже хорошо, что люди — это животные.

Распахнутые ворота. Чернота храма. Яркая мурана, потянувшаяся было — чует кровь — но отпрянувшая. Не признала все-таки.

Изольда в полудреме.

Кровь на полу… немного.

И храм стоит, значит, получилось. Город пощадили. Изольда жива.

Дохерти вернется.

Осталось малость — дожить до возвращения.

Разум рассчитывал варианты. Немного. Пробиваться к границе или хотя бы на Север. Сколько пойдет за Сержантом? Сотни две, вряд ли больше. И долго эти сотни не продержатся.

Корабль?

Море зимой неспокойно. Да и Сержант ничего не смыслит в корабельных делах. Значит, придется довериться. Нельзя доверять.

Остается Замок. Осада. И надежда, что Дохерти соизволит не задерживаться в нулевой зоне.

Вернуться получилось, как и добраться до Башни.

Выставить охрану.

Опоздать к Меррон.

Сиг, которому поручено было найти и взять под охрану, лишь руками развел и пробормотал, оправдываясь:

— Какого ляду ты сразу охрану не приставил?

Сержант и сам себя спрашивал. Ответа не было, кроме собственного тупого упрямства и желания сделать все наперекор. Ему ведь рекомендовали. Предупреждали. Настаивали.

И померещилось, что принуждают.

— И это… там к тебе… — Сиг отворачивается.

А ведь Меррон ему не по вкусу пришлась. Высказался, что Сержант к одной кобыле вторую нашел.

Леди Элизабет сидела за столом, на том самом месте, которое облюбовала ее племянница. Та забиралась на стул с ногами, и узкие длинные ступни выглядывали из-под полы. В задумчивости Меррон шевелила пальцами и почесывала пером пятку. А потом совершенно искренне удивлялась, откуда на чулке чернила. Она тяжело привыкала к смене места. Беспокоилась. Вздрагивала от малейшего шороха, сама того не замечая. Стеснялась трогать его вещи.

И бесстыдно спала нагишом.

— Я… — леди Элизабет сглотнула. — Прошу прощения, что… без приглашения, но…

Она не представляла, как сказать то, что должна была. И Сержант помог.

— Вас прислали сообщить мне, что Меррон вернут, если я проявлю благоразумие.

— Д-да.

Надо было слушать, что говорили. И самому думать. Спрятать. Запереть.

Казалось, успеется. Есть время в запасе.

И нет мотива.

Доверенное лицо — слишком незначительная фигура, чтобы руки марать.

Кто знал, что счет пойдет на минуты?

Кто-то знал. И охрану вырезал бы. Но это — не оправдание.

— Если вы не согласитесь, — по тону леди Элизабет стало очевидно, что она именно так и думает: Сержант не согласится, — то Меррон убьют. Вам просили передать…

Сверток на столе, на который леди опасается смотреть: ее уже ознакомили с содержимым. Сержант медлил разворачивать тряпицу, пропитавшуюся кровью, побуревшую, заскорузлую.

Они не причинят вреда Меррон.

Ценный товар.

Пока уверены, что ценный — не причинят…

В холстине — палец и прядь волос. Палец мужской, слишком толстый, короткий и с желтым ногтем. Да и резали после смерти. А вот волосы — Меррон. Ею пахнут.

— Это не ее палец, — Сержант взял прядку, перевязанную красной нитью. — Она цела и будет цела.

Некоторое время. Потом убьют, даже если он исполнит то, что просят — а Сержант сомневался, что сумеет исполнить. Кому нужны свидетели? Вопрос лишь в том, насколько мучительна будет эта смерть. Возможно, Меррон повезло, что она некрасива.

— Кто вам это принес?

— Леди Мэй.

Мелькнула надежда, что шанс все-таки есть. Обменять Меррон на тех любителей литературы, которые ждут возвращения лорда-дознавателя.

Среди них, кажется, две дочери леди Мэй.

А вот сын ушел. Жаль. С сыном надежней было бы.

— И чего она хочет?

— Чтобы вы передали леди Изольду под опеку Совета.

Шанс умер.

— Завтра к вам обратятся… представители… и если вы… вы откажете…

Она все-таки разрыдалась, а Сержант ничем не мог ее успокоить. Он откажет.

И попробует потянуть время.

Выторгует сутки. Или двое. А дальше… всегда кем-то приходится жертвовать. Он ведь предупреждал об этом. Одна радость — за порогом Меррон не придется долго ждать.

А еще будет вечность, чтобы объясниться.

Вечность — это долго. Возможно, когда-нибудь Сержанта простят.

Срезанную прядь Сержант спрятал в карман, огляделся… место так и осталось чужим, как все предыдущие места, в которых случалось останавливаться. Из вещей жаль было лишь фарфоровую кошку. Ее Сержант стащил у леди Элизабет, почему-то казалось, что с этой дурацкой кошечкой Меррон легче перенесет смену места жительства. И нехорошо бросать обеих.

Кошку он тоже забрал.


Юго удалось вернуться незамеченным. Люди были слишком взбудоражены, чтобы обращать внимание на других людей, тем более столь незначительных.

Они слышали то же, что слышал Юго?

Слышали. И знают, что город едва не погиб. И Юго тоже. Но он жив и это хорошо.

Умылся свежим снегом, горсть отправил в рот — талая вода всегда придавала сил. Спрятавшись у разбитого окна — чьи-то нервы сдали — Юго задумался. Контракт исполнен и он в любой миг может покинуть мир.

Он всегда уходил.

Это логично. Разумно. Предусмотрительно.

Но сейчас… ему не хотелось.

Думалось о брошенной винтовке, которую всенепременно найдут. О том, что винтовка слишком чуждая для этого мира и, следовательно, будет очевидно, что принесли ее извне. Это ли не лучшее доказательство вины недоучки?

Имеется мотив.

Имеется возможность.

И если бы город все-таки задело, никто не стал бы искать правды. Кому она нужна? Нужен виновный, тот, кого уже в достаточной мере ненавидят, чтобы ненависть стала лучшим из доказательств.

О да, маленькая хитрая сука сбежала, не желая видеть, чем закончится ее игра. Испугалась? Юго и сам испугался. Тогда, на площади, Дохерти тоже едва не вспыхнул, но иначе. Эта же волна была другой.

Всем бы хватило, в том числе и Юго. Но Кайя Дохерти добрался до храма, Город уцелел, и стоит ли гадать о том, что было бы, окажись протектор на Белом камне. Оттуда выбраться сложнее. А город в достаточной мере близок, чтобы задело. Разрушило. Но не до основания…

Безумные, безумные люди… напуганы. И со страху творят куда больше глупостей, чем обычно.

Юго надо решить, что делать дальше. Новый контракт помог бы. Но следовало хорошенько подумать над тем, с кем его заключать.


Утро началось с рассветом. Я сумела встать с постели, приняла ванну и оделась не без помощи Лаашьи. Благо, за ночь в Башне появилось множество крайне полезных вещей.

Выбрала платье из ярко-красного бархата с золотым шитьем и алмазными капельками. Платье было вызывающе роскошным, но я должна выглядеть как леди и хозяйка Замка, а не заключенная.

К платью подошло ожерелье из крупных рубинов.

Жаль, цепь и корона в сокровищнице, а я понятия не имею, как туда добраться.

Обойдусь.

Подали завтрак. Я заставила себя есть, потому что еда — это силы. А силы мне понадобятся. Лорд-канцлер желает говорить со мной?

Наша Светлость готовы уделить ему время.

Но сначала нам нужен совет. И кое-какие детали выяснить.

Голова была ясная. Мысли — четкие. Злые.

Отрывистые.

Никогда прежде я не ощущала себя настолько сосредоточенной. Пожалуй, никогда прежде моего мужа не пытались убить всерьез. Но о нем-то как раз вспоминать не стоит — расклеюсь.

Сержант появился именно тогда, когда я была готова к встрече с ним.

— Доброе утро, леди, — спокоен, привычно отстранен, словно происходящее волнует его крайне мало. Этот человек — мой единственный щит, и я знаю, что он вынужден будет защищать меня, но… знаю, что приказ возможно обойти.

Мне нужен не сторожевой пес, а союзник.

Вот только как-то не ладится у меня с союзами.

— Доброе утро. Наверное.

— Вы выглядите подобающим образом.

— Кормак будет впечатлен?

— Сомневаюсь, — Сержант присел.

А он не переоделся даже. Он вообще отдыхал? Сомневаюсь. И если отдохнет, то нескоро. Сколько у него людей? Таких, которые верят? И при необходимости возьмутся за оружие?

— Кормак будет испытывать вас. Обвинять. Унижать. Угрожать. Все, что угодно, лишь бы вывести из равновесия.

Это я понимаю. Не понимаю лишь, почему Сержант избегает смотреть в глаза. Со вчерашнего вечера что-то изменилось, но я не понимаю, что именно.

— Он предложит сделку. Но не вздумайте соглашаться.

— Какую сделку?

— Но даже если вы согласитесь, это согласие ничего не будет значить для меня. Равно как и ваши приказы. Я им просто не подчинюсь.

Откровенно. И странно, но следует дослушать.

— Мой долг — обеспечить вашу безопасность. Любой ценой.

И ему цену уже озвучили.

— Поэтому до возвращения вашего мужа вы не покинете Башни.

— Где Меррон?

Его нельзя запугать или подкупить, но можно шантажировать.

— Это не имеет значения. Дети протекторов в основном наследуют способность к изменению. Но встречаются и такие, как Магнус или я.

Не имеет значения? Что значит это его «не имеет значения»?

— Обычно анализ крови позволяет сделать определенные выводы. В моем случае была допущена ошибка. В теории я должен был измениться, поэтому и учить меня начали рано. Однако к восьмилетнему возрасту я оставался… нормальным. Было решено, что брат меня подавляет. Два года я провел в нулевой зоне. Там довольно интересно, если найти с системой общий язык, но инициировать изменения не удалось.

Молчу. Слушаю.

Вопросы мне позволят задать позже, но не факт, что ответят.

— Я вернулся домой и увидел, что дом стал другим. Брат стал другим. Темнее. Если понимаете, о чем речь.

Понимаю. И Сержант продолжает рассказ:

— Отец пытался его удержать в рамках и пропустил момент, когда еще можно было уехать. Впрочем, он сам не способен был покинуть пределы Протектората, а мать отказалась уезжать одна.

— А ты?

Неуместный вопрос, которого Сержант попросту не слышит.

— Брат и вправду думал, что делает мир лучше. Всем и поровну. Всего. Исчезнет нищета. Грязь. И болезни тоже…

Понятно. О том, чтобы отослать Сержанта в безопасное место, никто не подумал.

— Он расшатывал мир, а мир расшатывал его. Идея развивалась. Богатых не стало. Но число бедных отчего-то не уменьшилось. Во дворце появились Свободные люди. Они и вправду решили, что свободны во всех желаниях. И в стремлении уравнять всех, только наша семья все равно оставалась иной. Вот если бы ее не стало…

Как понимаю, к этому логическому выводу и пришли те самые Свободные люди.

— Протекторы опоздали. Я не видел, как это было, но знаю. Брат убил отца. Мать. А потом просто позволил волне выплеснуться на город. Ее погасили насколько смогли, но людям хватило. Волна стирает разум, снимает все границы. Остается желание убивать. Оно… не безумное, скорее очень естественное. Правильное. Я остановился, встретив Арвина Дохерти. Вернее, он меня остановил.

И судя по мелькнувшему выражению, сделал это не уговорами.

— Все люди, которых распяли, были изменены волной. Протекторы использовали их… как предупреждение.

— Для кого?

— Для других людей. Но и этот урок, похоже, подзабылся. Если бы вчера вы не дотянули до храма, мир получил бы новый.

Вот и суть огненного цветка.

Ядерный взрыв? Нет, пожалуй, ядерный взрыв куда как милосердней.

— Арвин Дохерти взял с меня клятву служить семье. Вернее, выбил. Вероятно. Я был довольно упертым. И отказывался подчиняться. Ему надоело. И однажды я просто не сумел проигнорировать приказ. Потом были другие. Много. Пока Дохерти не убедился, что я веду себя правильно. Тогда он оставил меня в покое. Полагаю, временно. К счастью, умер. Я не знал, насколько твой муж… не похож на него. И сделал единственное, что мог — не привлекал внимания.

И у него получалось, пока однажды Наша Светлость не совершили незапланированную прогулку.

— Изначальный приказ — оберегать тебя. От всего. Любой ценой. Но… — Сержант сжал кулак, и пальцы хрустнули. — Но этот приказ не нужен. Нельзя допустить здесь того, что было во Фризии. Люди не понимают, какой силой пытаются управлять. Им кажется, что твой муж — добрый мягкий человек, на которого можно и нужно воздействовать. Сам виноват. Но он не человек. Потеряв ориентир, Кайя Дохерти из самых благих побуждений утопит эту страну в крови. Их же руками. Их же желаниями. Поэтому, Изольда, дело не в тебе. Не во мне. Не в Меррон. В них. И в том, чтобы не позволить им убить себя.

Остановить детей в их затянувшейся игре над пропастью во ржи?

Но детей больше. Они сильнее. И считают, что правы.

— А что будет с тобой?

Не спрашиваю, как вышло так, что он не защитил Меррон. Сержант и сам задаст себе этот вопрос. Возможно, найдется с ответом.

Он попытается ее найти, но…

— Не знаю. Вряд ли что-то хорошее, но на мире это не отразится.

## Глава 3. Переговоры

> Никогда ничего не делайте зла назло! Гадости должны идти от души.

> Девиз доброго человека.

Меррон заснула. Она не собиралась спать, потому как спящий человек, во-первых, беззащитен, во-вторых, не способен придумать план побега, а в-третьих, из чувства протеста, но все-таки уснула.

На полу.

Пол был холодным, а сон — недолгим и муторным. Меррон опять от кого-то пряталась, понимая, что прятаться бессмысленно.

Бежать тоже.

Но когда заскрипела дверь, Меррон вскочила, намереваясь именно бежать… только нога затекла. И плечо. И вообще как побежишь, когда на твоем пути сразу двое, в железе и при оружии.

— Не шали, — предупредил тот, который повыше. — Хуже будет.

Куда уж хуже?

Хотя… пожалуй, Меррон пока воздержится выяснять. Пусть думают, что она испугалась. И вообще надо вести себя так, как положено вести женщине, попавшей в непростую ситуацию.

В обморок?

Или просто заплакать?

— П-пожалуйста, не трогайте меня! — она заслонила лицо руками, сквозь пальцы разглядывая визитеров. — Умоляю!

Получилось не слишком жалобно, и Меррон громко всхлипнула.

А слезы вот отказывались появляться…

— Да кому ты нужна, — буркнул второй, этот был без шлема и факел отражался в глянцевой его лысине. — Шевели копытами, коза.

Коза… хоть бы кобылой обозвали, всяко благородное животное. А коза — мелкая и бодучая тварь с вредным характером. Нет, козой Меррон себя не ощущала. Она ссутулилась — благо, имелся опыт, — и обхватив себя руками, шагнула к порогу. Дрожь изображать не пришлось. От холода Меррон трясло так, что зуб на зуб не попадал.

— К-куда идти?

Узкий коридор. Темный. И нет креплений для факелов. Следовательно, стражи постоянной тоже нет. Кому понравится сидеть в темноте? Да и дверь надежна… на дверь Меррон оглянулась. С виду толстая. Такую ногтями не процарапаешь. И замок внушительного вида… и вторая, которой заканчивался коридор, выглядит столь же серьезно. Значит, отсюда сбежать не выйдет.

Откуда тогда выйдет?

Дверь открыли, Меррон втолкнули, и от грубого прикосновения она сжалась. Влетела в комнату. Упала, благо, ковер был мягким. И наверняка, выглядела достаточно жалко безо всяких на то усилий.

— Вставай, предательница.

Малкольм не подал руки.

Ну и хрен с ним. Меррон сама не приняла бы. Она поднялась, расправила юбки — дрожь не унималась и, пожалуй, это было хорошо. Пусть думает, что Меррон боится.

А она и боится.

Она ведь не дура и понимает, что вряд ли ее отпустят живой.

— Всего пару часов в камере и какие перемены… ты выглядишь жалко.

Кто бы говорил! Вырядился в доспех… рыцарь. А сапоги с каблуками. И на шлеме шишечка, чтобы выше казаться. И поза эта картинная.

— Я не понимаю, — Меррон опустила взгляд, уставившись на собственные туфли, к слову, крепкие весьма, из хорошей козлиной кожи. Ну не в шелковых же башмачках ей в мертвецкую бегать. — За что…

— За предательство! Мои сестры томятся в темнице!

Значит, угадала.

Сержант, скотина этакая… только вряд ли поверят.

— И братья по духу. Где они?! Из-за тебя…

— Я… я ничего никому не говорила!

Меррон ненавидела оправдываться. Чувствовала себя полным ничтожеством. И лгуньей. Даже когда говорила чистую правду, вот как сейчас.

— Неужели? — сколько сомнения в голосе. — Но ты здесь. А они там…

И не факт, что «там» много хуже, чем «здесь».

— Ты тоже здесь, — Меррон сказала и прикусила язык. Вот не следует злить Малкольма… и пощечина, которую он отвесил, стала лучшим тому подтверждением.

А ведь когда-то он Меррон нравился.

Говорил красиво…

О свободе… и еще справедливости. Вот, значит, какова справедливость на вкус.

— Садись, — Малкольм вцепился в плечо и толкнул.

К столу. Обыкновенному такому столу у окна.

Закрытого.

Стеклянного.

Стекло бьется, и если вскочить на стол, то… нет, пожалуй, от самоубийства Меррон пока воздержится. Она слишком зла на всех, чтобы умереть. Да и не ясно пока, что Малкольму надо.

Облизав лопнувшую губу — теперь долго кровить станет — Меррон села.

Огляделась.

Комната. Небольшая, незнакомая. Окно одно, то самое, перед которым стол стоит. Стену слева занимают полки с запыленными книгами. Стена справа пустая. Мебели почти нет. Оружия в принципе нет. Если только стулом по шлему… стул внушительный.

Но сумеет ли Меррон попасть?

И что сделает Малкольм, если она промахнется?

Сейчас он внимательно следит за каждым ее жестом, значит, обмануть не выйдет.

— Товарищеский суд приговорил тебя к смерти.

…в этом Меррон не сомневалась. Кто из товарищей Малкольма ослушается?

— Однако тебе представится возможность искупить свою вину.

— К-как?

Нельзя смотреть Малкольму в глаза, он поймет, что Меррон недостаточно напугана, чтобы остатки разума растерять. А куда смотреть?

На лист.

Белый лист, закрепленный на подставке. Чернильница есть. Перья… а ножа для бумаг нет. Песок. В глаза? И стулом по голове?

Малкольм, словно заподозрив неладное, отошел к двери. А за ней двое охранников, которые на шум явятся. С тремя Меррон не сладить. И значит голову ниже, вид несчастней, и думать, думать…

— Пиши.

— Что?

— Письмо.

Ну Меррон поняла, что не записку любовную.

— Кому и какое?

— Мужу своему. Правдивое.

Знать бы, что сейчас считается правдой.

— Что ты совершила ошибку…

…связавшись с Малкольмом…

— …и очень в ней раскаиваешься.

…причем совершенно искренне и до глубины души!

— …умоляешь его проявить благоразумие и отпустить невинных людей, тобой оклеветанных. А также признать полномочия Совета и подчиниться ему.

Совет? При чем здесь Совет?

Малкольм утверждал, что Совет — сборище глупцов, скопцов и скупцов. Некогда это казалось забавной шуткой. И не смешно было, что эти люди правят страной, соблюдая лишь собственные интересы. А теперь получается, что от Сержанта требуют подчинения?

Значит, он пошел против Совета и…

…и опять выходит, что дело не в Меррон, а в нем.

— Не буду, — Меррон закрыла глаза, ожидая удара.

Не последовало. Напротив, Малкольм почти нежно коснулся волос.

— Жалеешь его?

Разве таких, как Сержант, жалеют? Он сам по себе. И делать будет только то, что сочтет нужным.

— Знаешь, почему он на тебе женился?

Понятия не имеет.

— Потому что ты страшная…

…какой-то нелогичный аргумент.

— …настолько страшная, — пальцы Малкольма вцепились в волосы и потянули, заставляя запрокинуть голову, — что его любовница может не ревновать.

Любовница? Подумаешь. У всех мужчин есть любовницы. Так принято. И все жены терпят. Чем Меррон лучше других? Она же хотела равенства. Вот и оно.

— Ты же знакома с леди Изольдой? Она красивая… утонченная…

…ну и что? Какое Меррон до этого дело?

Обидно немного, но как-нибудь переживется, перетерпится.

— И сейчас твой муж, который клялся защищать тебя, почему-то защищает ее…

— Тогда, — Меррон сглотнула. — Тем более нет смысла писать письмо.

Или опять ее бить. Красные капельки на листе — это почти узоры. А письмо… если им так хочется, то Меррон напишет. Как там положено обращаться? Тетя ведь учила писать красивые письма. Чтобы вежливость к собеседнику и все остальное. На вежливость Меррон пока хватит, а без остального как-нибудь обойдутся.

Дорогой супруг…

А дальше?

…мне очень жаль, что все так получилось, но я совершила ошибку и очень в ней раскаиваюсь.

Не следовало связываться и с тобой тоже.

Вообще уезжать из поместья.

Там яблони, варенье и река. Рыбалка, когда тетушка уходит спать. Удочки старый Грифит прячет в сарае. И не ворчит, что приличные девицы по ночам не шастают… рыбу опять же принимает. Потрошит, солит и развешивает под крышей сарая. И рыба сохнет, пока не высыхает до каменной твердости, но тогда она — самая вкусная. И даже Бетти от нее не отказывается.

Тетушка наверняка расстроится, когда Меррон не станет.

Пожалуй, единственная и расстроится.

Себя винить будет.

А тетя единственная, кто и вправду ни в чем не виноват.

Говорят, что если ты проявишь благоразумие и сделаешь то, что просят, меня отпустят. Но очень в этом сомневаюсь.

Меррон потрогала языком разбитую губу.

В целом все пока неплохо. Жива. Относительно цела. Пока еще здорова.

…а в ночное Бетти отпускала. Костры. Жареный хлеб с черной коркой — вечно Меррон пропускала момент готовности. Мясо. И страшные рассказы. Лошади. Луна.

Там было счастье.

Не ценила.

Вряд ли мы когда-нибудь увидимся, и хотелось бы думать, что ты иногда будешь обо мне вспоминать. Передай тетушке, что я очень ее люблю.

Целую нежно.

Меррон.

Она сыпанула на лист песка, и тот прилип к красным пятнам, Меррон дула-дула, сдувая, пока Малкольм не забрал лист. Пробежался взглядом по строкам и сказал:

— Сойдет.

Наградой за сотрудничество стал почти роскошный обед — хлеб, сыр, вода. Позже и одеяло принесли. Значит, пока Меррон нужна была живой.

Хорошо. Есть время подумать.


Все-таки ненависть изрядно бодрит.

Смотрю на лорда-канцлера и прямо-таки нечеловеческий прилив сил ощущаю. Вот и тянет с милой улыбкой огреть по голове… вот хоть бы бронзовым львом-чернильницей.

Или хотя бы гадость сказать.

Но нет, сижу, улыбаюсь, жду, пока Кормак соизволит начать беседу. Это ведь он к Нашей Светлости стремился, а не наоборот. Кормак разглядывает меня, не трудясь скрыть презрение, хотя, полагаю, оно — часть задуманного представления. Не уверена, что этот человек способен испытывать искренние эмоции. Если когда-то и умел, то умение подрастерял в дворцовых играх.

— Леди…

— Ваша Светлость, — поправила я.

— Ваша Светлость, — и поклона удостоилась, нарочито вежливого, церемонного. — Я рад, что с вами все в полном порядке.

— Я тоже очень рада, что со мной все в полном порядке. Присаживайтесь.

Отказываться он не стал, опустился в кресло и вытянул ноги, упираясь каблуками сапог в стол, точно грозя опрокинуть его на Нашу Светлость.

А там и добить. Тем же бронзовым львом…

Впрочем, Кормак, как и я, желания контролирует. Но молчаливое присутствие Сержанта благотворно сказывается на моих расшатанных нервах.

— Могу я узнать, что случилось вчера? — Кормак проводит по краю стола пальцем. Проверяет качество уборки?

— Стреляли.

Я уже знаю, что стрелок скрылся, а винтовка осталась. И это оружие явно рождено в другом мире.

— Кто стрелял?

— Помилуйте, мормэр Кормак, откуда мне знать?

Не верит, вернее дает мне понять, что не верит ни единому слову, но я не спешу возмущаться и требовать справедливости. Жду. Пусть скажет то, что собирается сказать.

— Кайя Дохерти мертв?

— Нет.

Я знаю это совершенно точно.

— Ваша Светлость, надеюсь, понимают, в сколь сложном положении оказались. Горожане волнуются. Слухи ходят самые… разнообразные.

…и полагаю, Кормак лично проследил за тем, чтобы шли они в нужном ему направлении. А ведь особых усилий прикладывать не придется. Благодаря стараниям Ингрид в Городе меня крепко недолюбливают. И охотно поверят в любую чушь.

— Какие же?

— Говорят, что… Ваша Светлость вступили в преступный сговор…

…конечно, чем мне еще заниматься, помимо преступных сговоров?

— …с целью избавиться от супруга… и захватить власть.

О да, власти у меня ныне столько, что не знаешь, куда девать.

— Вы и ваш… — выразительный взгляд в сторону Сержанта, — ваше доверенное лицо воспользовались состоянием Урфина Дохерти, внушив ему мысль о мести. Несчастный обезумел от горя…

…чему найдется немало свидетелей.

— Доказательства?

— То оружие, которое было найдено, явно родом не из нашего мира. А кто, кроме него, способен преодолеть разрыв…

— Торговцы.

Тот самый Хаот, который закупает нарвальи рога да и многие другие весьма нужные вещи, привнося вещи другие, тоже полезные, вроде отмычки. И пусть не убеждают меня, что сия торговля ведется исключительно с соблюдением всех норм закона.

— Конечно, — соглашается Кормак. — Но зачем торговцам устраивать покушение?

— А Урфину зачем? Скорее ему следовало бы убить вас…

…сразу и дышать стало бы легче, и мир обошелся бы без испытания на прочность.

Смешок. Лорд-канцлер оценил мое чувство юмора.

— Ваша Светлость, я не пытаюсь враждовать с вами…

…то есть все, что было до сего дня — действия мирные, но неверно истолкованные?

— …я понимаю, сколь много вы значите для Кайя. И я никоим образом не претендую на то, чтобы вмешиваться в вашу личную жизнь.

По-моему, он влез в нее обеими ногами. Но Наша Светлость сдерживаются.

— Однако политика — дело другое. Народ вас не принял. В Городе вот-вот вспыхнет восстание. В Замке вас, мягко говоря, недолюбливают. Вы не даете себе труда обратить внимание на нужды людей…

…забыл добавить «определенных». Пожалуй, это звучало бы ближе к правде. Нужды определенных людей. Действительно, Наша Светлость игнорировали самым бессовестным образом, и раскаяния не испытывают.

— …и люди выражают недовольство.

— Люди вольны в выражении своих чувств. В том числе недовольства.

— Возможен бунт…

— Бунт будет подавлен, — спокойно заметил Сержант. — Гарнизон готов.

— Уверены? Гарнизон — те же люди. И вряд ли они пойдут за вами.

Кормак прав, но Сержант его правоту не признает. Более того, он спокойно пожертвует и Городом, и Замком, оставив за собой Кривую башню, которую хватит сил удержать до возвращения Кайя.

Он вернется.

Обязательно. Он не бросит нас здесь.

— Но даже если гарнизон встанет на защиту Вашей Светлости, то прольется кровь… много крови… вы готовы это допустить?

Гражданская война в пределах отдельно взятого города? Из-за меня?

— И какой вы предлагаете вариант?

Он не пришел бы без камня за пазухой. Разве подобный человек нарушит правила поведения, оставив хозяев без увесистого подарка? И сейчас Кормак откидывается в кресле, отпуская стол. Он складывает руки, словно в молитве, упираясь большими пальцами в подбородок. Растягивается рыхлая кожа на шее, собираются складки на щеках.

И я смотрю на темную кайму под ногтями.

Лорд-канцлер не боится марать рук.

Я же понимаю, что он готов пойти ва-банк. Мятеж. Измена. Казнь. И шантаж мной как единственный способ ее избежать.

— Не я. Совет предлагает вам сменить статус.

Ожидаемо. Во взгляде вызов. И ожидание моих слез. Их не будет.

— Ваш супруг получит ту жену, которая соответствует его положению и ожиданиям народа. Вы — достойное содержание и мою поддержку. Все то, что не прощают леди Дохерти, простят фаворитке лорда Дохерти. Вашу… эксцентричность. Вызывающую внешность. Отсутствие манер. Привычку лезть в дела, совершенно вас не касающиеся.

Откровенно. И пожалуй, близко к правде.

— Вы будете избавлены от необходимости присутствовать на всякого рода официальных мероприятиях, которые вам столь ненавистны. Будете заниматься благотворительностью…

…сходя с ума от ревности и обиды.

— Совет даже не станет возражать против появления у вас детей.

…какая неслыханная щедрость. Кормак близок к тому, чтобы вывести меня из равновесия.

— Боюсь, я не могу принять ваше щедрое предложение.

— Боюсь, в скором времени у вас не останется выбора. Гнев народа порой страшен… вы уверены, что здесь вы в безопасности?

— В куда большей, чем с вами.

— Неужели? Вы так безоговорочно доверяете своей охране?

— Больше чем вам.

— Что ж, я сделал все, от меня зависевшее. Я вынужден буду доложить Совету о вашем упорстве. Боюсь, вы обрекаете нас на не самые приятные действия. Будет начато расследование…

…и вынесен вердикт, постановление или иной очень серьезный с виду документ, который Сержант проигнорирует. Но как появление этого документа воспримет Кайя?

— Любые постановления Совета в отсутствие лорда-протектора не имеют законной силы, — Сержант знает, как поддержать.

Только Кормака сложно свернуть с избранного пути.

— Но вы не знаете, как надолго затянется это отсутствие…

— Сто пятьдесят шесть часов четырнадцать минут, — этот стерильный голос не мог принадлежать человеку.

Я, да и не я одна, смотрела на то, как плывет гранитная стена, теряя плотность и цвет, вытягивается, вылепляя лицо. Первым появляется длинный нос, затем лоб и губы, формируются глазные впадины. И тонкая пленка век вздрагивает, раскрывая желтые глаза.

Растут ресницы.

Тянется шея, неестественно длинная, и я не могу отделаться от ощущения, что это создание вот-вот расплывется, как воск по полу.

— Сто пятьдесят шесть часов тринадцать минут, — уточнило оно, отлепляясь от стены. — Вероятность полного выздоровления Кайя девяносто девять и девятьсот семьдесят шесть тысячных процента.

Я знала, что он жив, но все равно не сумела сдержать вздоха облегчения.

Как будто стальное кольцо вокруг сердца разжалось.

Сто пятьдесят часов? Это шесть дней и еще немного.

Продержимся?

Обязательно.

— Система полагает необходимым распространение данной информации, как средства понижения уровня агрессии внутри популяции.

Люди, узнав, что Кайя жив и скоро — определенно скоро — появится, не станут воевать.

Вот только вряд ли лорд-канцлер поспешит выполнить рекомендацию.

— Система полагает необходимым предупредить объект, — Оракул, а я не сомневаюсь, что вижу именно его, повернулся к лорду-канцлеру. И разворачивался он всем телом, словно позвоночник его не обладал и минимальной подвижностью. — Действия объекта способствуют развитию кризиса, угрожающего стабильности системы.

— Система ошибается.

Кормак возражает?

Ладно, он нормально воспринял появление Оракула из стены, и в принципе не выказывает удивления, которое должно бы быть — это объяснимо. Если Оракул появлялся прежде, то Кормак мог с ним встречаться. Но возражать…

— Накопленный массив информации позволяет системе создавать прогнозы высокой степени точности.

А вот мне под взглядом Оракула неуютно. Взгляд этот лишен выражения, так смотрит камера.

Или оптический прицел.

— Система отслеживает нахождение объекта в данной локации. Система будет предупреждена при смене объектом места пребывания.

То есть за мной следят, точнее наблюдают?

И как к этому следует относиться?

— Система не враждебна объекту. Система предлагает к реализации сценарий ожидания с благоприятным прогнозом разрешения основных конфликтов.

Что ж, иного варианта у меня все равно нет.

— Система испытывает затруднения в полноценной реализации визуального модуля вследствие повреждения основных контуров системы данной локации. Время контакта системы ограничено.

Пожалуй, это можно было бы счесть и предупреждением, и извинением, и прощанием.

Он не стал уходить в стену, но просто рассыпался, причем песка на ковре не осталось.

Иллюзия?

Голограмма?

Что это вообще было? Визуальный модуль.

— Ваша Светлость, надеюсь, понимают, что эта система не вмешивается в дела людей? — вежливо поинтересовался Кормак, прежде чем удалиться.

Намек на то, что к рекомендациям Совет в его лице не прислушается?

И что за оставшиеся шесть дней сделает все возможное, чтобы добраться до меня. Кормак не умеет проигрывать. А еще ему известен крайний срок.

— Это вам, — сказал он, протягивая Сержанту сложенный вчетверо лист. — Возможно, вы убедите леди проявить благоразумие. Или проявите сами.

Я не стала спрашивать, что было в письме.

## Глава 4. Тревожные дни: продолжение

> Менделеев долго доказывал своей жене, что на первом месте должен стоять водород, а не жена и дети.

> Жизнь замечательных людей, или правда о мужских доминантах.

Туман. Рыхлый, творожистый.

Непроглядный.

Он проглатывает звуки: всплеск весла, скрип древесины, увязшей в мокром песке. Вздох человека.

И Тиссе страшно разжать руку, потому что она вот-вот потеряется в этом тумане. Желтый корабельный фонарь давно потерялся, и теперь Тисса, пожалуй, не могла бы сказать, в какой стороне осталось судно. И как гребцы найдут обратный путь?

Урфин уверял, что найдут.

И что ночь самая подходящая для высадки. Небось, в такую ночь стража и близко к берегу не сунется. Люди Аль-Хайрама беспрепятственно заберут груз, а Урфин — лошадей.

Всего-то надо — преодолеть полмили чистой воды. И еще две до дороги.

Воду преодолели, но люди почему-то не спешили покидать лодку. Напротив, словно ждали кого-то или чего-то, напряженно, готовые не то бежать, не то напасть. И Урфин, высвободив руку, накрыл ею палаш. Но вот раздался протяжный свист и птичий плач, на который ответили лисьим тявканьем.

— Идем, — Урфин спрыгнул в воду и, закинув сумку с немногочисленными вещами, подхватил Тиссу на руки.

До сухой земли три шага.

— Держись меня. Не разговаривай. Если вдруг что-то пойдет не так, падай на землю.

Что пойдет не так?

Вопроса Тисса не поняла — она не знала этого языка, но сам тон был враждебным. И Урфин ответил на том же наречии ничуть не более дружелюбно.

Еще фраза.

Ответ.

Почти ссора, и туман отползает за плечи огромного человека, почти столь же огромного, как лорд-протектор, но куда более страшный. Наверное, так выглядят великаны из нянюшкиных сказок. Голова-валун, лысая, бугристая, покрытая шрамами и насечками, утоплена в плечи, на каждом из которых по сундуку. Он бос и одет лишь в полотняные штаны, а медвежья шкура, заменяющая плащ, вряд ли способна защитить от ветра.

— Не бойся, — шепотом сказал Урфин.

Существо — Тисса всерьез усомнилась в принадлежности его к человеческому роду — замерло в трех шагах. От него смердело потом, жиром и козлиной шерстью.

Оно раскачивалось и ворчало.

— Спокойно, Агхай. Свои.

Разве оно понимает?

Понимает.

— Груз — туда. Туда, — Урфин указал в сторону лодки.

Существо кивнуло, развернулось и неторопливой, какой-то утиной походкой двинулось в туман.

— Идем. Лошади ждут.

Две. Пегий мерин с впалой грудью и вполне крепкая, округлая кобылка.

— Получше не нашлось? — Урфин осмотрел лошадей придирчиво, хотя было ясно, что с его кирийским жеребцом они ни в какое сравнение не идут.

— Ты сам хотел неприметных, — ответил туман. — В городе поменяешь.

— До города еще доехать надо…

Урфин подсадил Тиссу и, убедившись, что падать она не собирается — в мужском седле сидеть было не в пример удобней, чем в женском — выпустил-таки. Только предупредил:

— Держись рядом. Тут лиг пять до села. Переночуем.

Пять лиг — немного, но Тисса давно не ездила верхом.

Кобылка шла тряской рысью, и подковы звонко цокали по камням. Туман почему-то не спешил проглотить и этот звук, словно им вычерчивая на земле след, по которому двинется погоня.

Например, тот ужасный великан…

Погони не случилось.

Урфин выбрался на дорогу и пришпорил жеребца, который, впрочем, шпоры проигнорировал. Он был слегка сонный и неторопливый, что Урфина злило.

А вот Тиссе было хорошо.

Туман рассеивался, и седоватое еще небо рассыпало звезды. Острый край луны зацепился за вершину ели, и дерево покачивалось, скрипело, словно желая избавиться от нежданного украшения. Лес подбирался к самой дороге, порой приподымая корнями камни или выпуская одичавшую молодую поросль на самый тракт.

Где-то далеко ухала сова.

И Тисса сама не заметила, как путь окончился.

Деревня вытянулась вдоль тракта, но не удержалась на границе, расползлась в стороны: теснили друг друга дома, городились заборами, выставляя на штакетинах глиняную битую посуду, собачьи черепа и белые тряпки-обережцы. Отец говорил, что люди в деревнях суеверны.

Гостиный дом узнали издали — непомерно длинный, с плоской крышей, на которую намело сугробы, он дымил в три трубы. У коновязи вертелись собаки, на лай которых выглянул вихрастый мальчонка. Первым делом он вытянул руку и так стоял, пока не получил положенный медяк. Монета исчезла в рукаве, и мальчишка принял лошадей, буркнув:

— Овсу немашки. Токмо сено.

— Пусть остынут сначала.

Мальчишка кивнул и уставился на Тиссу. Что не так?

— Идем, — Урфин потянул ее в дом.

Пахнуло теплом, сыростью, сытным мясным духом, от которого в животе раздалось неприличное урчание. Но в гомоне, что царил внутри гостиного дома, оно сталось незамеченным.

— Держись рядом.

Тисса помнит. И держится, но удерживается от того, чтобы за руку схватить. Хорош оруженосец будет, который с рыцарем за ручку ходит.

Но до чего странное место!

Зал прямоугольной формы. На полу — толстый слой соломы, и еще ореховой скорлупы, которая хрустит под ногами. Вдоль стен — столы. За столами люди… такие разные.

В дальнем углу на стражников похожи. При оружии и мрачные. Есть почти не едят.

Ученый человек в квадратной гильдийной шапочке и рядом с ним трое мальчишек разного возраста, небось, ученики…

А вот те, в цветных байковых халатах, наверняка купцы. Едут в Город торговать… или из Города? Наверняка. И торговали удачно, если кутят: на столе перед купцами жареный гусь, миска с капустой квашеной, яблоки моченые, печеная репа, ребра свиные… много всего.

И живот снова урчит.

Рядом с купцами кружатся подавальщицы, которые одеты как… как будто и не одеты вовсе. Зачем они юбки подоткнули? Ноги же видно! И грудь тоже…

Одна такая, с грудью, обнаженной почти до сосков, подскочила к Урфину и выгнулась так, что Тиссе тотчас захотелось в волосы вцепиться.

В длинные такие кудрявые волосы.

С красной лентой еще.

— Чего угодно славному рыцарю?

— Комнату. Хорошую. Чтоб матрац без клопов, одеяло теплое. И запор на двери.

Сказал, взгляда от этой груди не отрывая.

— Еды. И передай Завихряю, что старый друг пожаловал.

Монету уронил в вырез. И девица засмеялась.

— Мальчика отправить на сеновал? — голос у нее сделался низким и журчащим. — С остальными?

У Тиссы от злости и обиды в горле запершило. На сеновал? С какими остальными?

— Тебе понравится…

И пальчиком по шее провела.

— Мальчик останется. Показывай комнату.

Пришлось подниматься на второй этаж по скрипучей лестнице. И доски настила прогибались так, что Тисса не могла отделаться от ощущения — еще немного и она провалится. Комната оказалась тесной, но с двумя окнами. Впрочем, сохранения тепла ради окна были закрыты ставнями.

Им оставили свечу в глиняной плошке, пообещали принести ужин и воду для умывания.

Пахло не очень хорошо.

И кажется, за стеной шебуршали мыши.

— Все лучше, чем в стогу ночевать, — оправдываясь, произнес Урфин.

Обойдя комнату, он проверил на прочность ставни, внимательно осмотрел дверные петли, пояснив:

— Иногда они хитро устроены, так, что снаружи снять можно.

Зачем?

— Из некоторых гостиных домов гости не возвращаются.

Ужас какой! И тот стог, о котором Урфин упоминал, уже не кажется столь уж мрачной альтернативой нынешнему ночлегу. Хотя… на улице мороз и волки.

— Ну… здесь одеяло есть, — сказала Тисса, присев на край постели.

Из волчьих шкур, давно не проветривавшееся и впитавшее все запахи, которые только были в этом месте. Раздеваться Тисса не станет.

— Ребенок, — Урфин сел рядом и обнял. Хорошо, теперь мыши точно не нападут. — Дальше будет так же. Или хуже. Я понимаю, что ты к такому не привыкла, но мы не можем позволить себе карету.

…а также шатры и свиту, которая сгладила бы тяготы путешествия благородной дамы. Или хотя бы повозку, вроде той, в которой Тиссу и Долэг везли к Замку. Правда, по повозке Тисса ничуть не скучает.

Верхом — оно куда интересней, только…

— Я мышей боюсь, — призналась она.

— Ну… с мышами я как-нибудь справлюсь.

Еду принесла не девушка, но грузный мужчина с гнилыми зубами. Он молча поставил поднос на единственный стул и дверь прикрыл. На засов.

— Чегой надо? — поинтересовался, разглядывая Тиссу.

— Пару лошадей. Хороших. Таких, которые выдержат дорогу. Еды. И новостей.

Особенно еды. Близость ее манила.

Ребра. Жареные на углях. С коричневой корочкой, с жирным соком, вытекающим на миску. Щедро посыпанные крупной солью и тмином. Ароматные. Уложенные на куски белого, рыхлого хлеба. И квашеная капуста с брусничной россыпью.

— Коней нема.

— Найди.

Гнилозубый кивнул, мол, найдет или хотя бы постарается. Тисса очень надеялась, что этот разговор не затянется надолго и ребра не остынут… леди не должна испытывать такой голод!

А оруженосец приступать к еде раньше рыцаря.

— Слыхать… всякого. Людишек много пообъявилось. Языкастых. И с города потянулися… ходют по вескам, бають байки, баламутят народ.

— И чего бают?

— Да… — опасливый взгляд в сторону Тиссы, видать, не доверяют ей настолько, чтобы разговоры опасные вести. — Бают, что людишки все ровня друг другу, а значится надо у одних взять и другим дать. Тогда и будет шчасте.

— Слушают?

— Ну… по-всякому оно. Еще бают, что честным людям надобно вместе быть. И своего затребовать. С оружьем. Что лэрды совсем страх потерямши. И что припугнуть их надобно.

Ох, от таких разговоров Тисса совсем аппетит потеряла.

Ну почти совсем.

— Только здешний народец себе на уме. Сами на рожон не полезут по-за чужого дядьку. А вот если полыхнеть вдруг, тогда да…

— Ясно.

Урфин посмотрел на Тиссу и вздохнул, ему явно не хотелось говорить при ней то, что он должен был сказать.

— Передай… добрым людям, что если говорунов станет меньше, лэрды будут благодарны. Одна больная голова много здоровых сбережет.

Гнилозубый важно кивнул и поинтересовался:

— А с бумажками чего?

— Какими?

— Которые энти носют. Вона, — он вытащил из рукава мятый листок. — Мне дали, велели, чтоб в комнатах оставлял. И так давал читать, кому охота.

Листок Урфин разгладил, пробежался по строкам и убрал в карман.

— Жги. А тех, кто эти глупости разносит, учи. Но аккуратно. Не надо лишнего внимания. И еще, передай, что там, где эти бумаги печатают, немалые деньги крутятся. И если вдруг хорошим людям понадобится эти деньги на какое другое дело использовать, то лэрды с пониманием отнесутся к… уменьшению количества типографий.

— Так эт… ежель полыхнеть?

— Будете работать, тогда и не полыхнеть. Что меня видел — забудь. Так оно спокойней будет. Ясно?

И когда спустя семь дней в гостином доме появится гонец с печатью и бумагой, в которой будет изложено, что Высокий Совет разыскивает мормэра Урфина Дохерти по обвинению в измене и покушению на жизнь лорда-протектора, Завихряй совет вспомнит.

Он гонца накормит, напоит и теплую бабу подсунет, которая обо всем и выспросит подробненько. А на следующий день выпроводит на тракт, пожелавши удачи. Конечно, награда за поимку государственного преступника обещана немалая, и шевельнется в душе жадность, да только Завихряй ее удавит. К деньгам? Нет, длинный язык к петле приведет. Если не стража вздернет, чтоб не делиться, то лэрд отыщет… или другие. Говорливых нигде не любят.

Потому и будет Завихряй молчать.

И человека с серой сумой, набитой бумагами, встретит, как дорогого гостя… и не удивится внезапному того исчезновению из надежной, запертой комнаты. В жизни всякое бывает.


День второй.

От первого отличается мало. Разве что с визитом к Нашей Светлости никто не стремится. Ультиматум озвучен и переговоры возобновятся лишь тогда, когда Наша Светлость изъявит желание ультиматум принять.

А она не изъявит.

Фаворитка, значит?

Титул. Положение. И содержание за счет бюджета?

Свобода действий.

В установленных Советом рамках.

Они и вправду думают, что я соглашусь?

Новости приносит Сержант. Они неутешительны.

Совет большинством голосов принял резолюцию о введении особого положения. И передаче власти Совету. Дару надлежит подчиниться и сложить оружие. Передать Нашу Светлость под опеку Совета.

— Гарнизон колеблется, — Сержант не имеет привычки расхаживать, напротив, он двигается мало, словно экономя силы. Знаю, что за последние двое суток он не спал и спать не собирается.

И не из-за занятости.

— Городская стража не подчиняется Совету, а Гильдии на нашей стороне. Пока. Они не настолько хорошо знакомы со мной, чтобы доверять.

— Мы должны выйти к людям, — я все еще остаюсь при своем мнении, на которое, впрочем, Сержанту глубоко наплевать. — Я должна.

Только за пределы комнат меня не выпустят.

Кривая башня — та же тюрьма. И люди Сержанта имеют четкие инструкции. Я могу кричать, плакать, требовать, биться головой о стену… полагаю, добьюсь лишь того, что меня спеленают для пущей сохранности.

— Нет.

Какое это «нет» по счету? Сотое? Или больше?

— Люди — это толпа, — Сержант снисходит до объяснения. — Толпа слышит то, что хочет слышать. Сейчас она слышит, что ты виновна. Покажешься — разорвет.

Но есть же стража. Рыцари и…

— Кроме того, тебе не позволят дойти. У Совета достаточно сил, чтобы ввязаться в бой, и Кормак рискнет. Здесь ты в безопасности. За пределами Башни — нет.

И этого Сержанту достаточно, чтобы остальные аргументы он просто не слышал.

Я замолкаю, смотрю на него. Он на меня.

— Ты нашел Меррон?

— Нет.

— Ты искал?

— Нет.

— Ты должен хотя бы попытаться!

— Я должен сберечь тебя. Любой ценой. Мои желания ничего не значат. Как и твои.

Не следовало отворачиваться, но… я не понимаю! Как можно просто отступить, не попытавшись, не рискнув и… и это очень похоже на предательство, в котором я принимаю непосредственное участие.

Но в любом случае, не следовало отворачиваться.

Сержант сорвался.

— Повзрослейте уже! Оба! Дети, которые до взрослых игрушек добрались! Идеалисты. Все по себе… и чтобы руки чистые остались. Ничем и никем не жертвовать. Никого не бросить. Не предать. А так не бывает, леди, чтобы по жизни да в белом пройти… твой муж пытался быть добрым со всеми. Эти же считают доброту слабостью. Люди? Нет людей. Есть стая. Озверевшая. Готовая рвать любого, сама не понимая, зачем. Им плевать на закон, справедливость…

— Всем?

— Большинству. А кому не плевать, тот не выживет.

— Тогда какой смысл ради них чем-то жертвовать?

— Никакого, — он вцепился обеими руками в волосы. — Считай, голосом крови.

И о чем нам дальше говорить? О долге перед обществом или перед человеком, который не безразличен? Как там классики ставили вопрос? Все блага мира против детской слезы?

Меррон давно не ребенок.

Но ее ведь убьют, а я… я почти готова смириться.

— Кормак — человек практичный. Он не станет возиться с тем, кто не представляет интереса. Если я сумею убедить его, что Меррон мне безразлична, то она умрет быстро. В противном случае ее будут резать на куски у меня на глазах. Такой вот выбор.

У меня хватает сил посмотреть ему в глаза.

— Да, Иза, это предательство. И подлость. Но я никогда не стремился быть героем…

На третий день городская стража перешла под командование Совета. Вероятно, это было связано с созданием Нижней Палаты, куда вошли гильдийные старейшины и прочие уважаемые люди.

Народ получил право голоса.

И потребовал выдать Нашу Светлость.

Сержант отказался.

В Кривой башне остались люди Хендриксона и синие плащи. Дворцовая стража подчинилась воле лордов на четвертые сутки.

Пятые. Не то от напряжения, не то от страха — а я все-таки боюсь того, чем это противостояние закончится, — меня тошнит.

Мы ждем штурма.


Меррон не знала, как долго она пробыла взаперти. Наверняка, долго. Иногда приносили еду, воду. Ведро вот не забирали, но Меррон к запаху притерпелась. Да и вообще, выяснилось, что привыкнуть можно ко многому.

К холоду. К зудящей коже. К соломе. Грязному одеялу.

Злости.

Причем, злость была иррациональной — сколько Меррон ни пыталась найти виноватого, всякий раз приходила к выводу, что сама дура.

Время от времени злость сменялась отчаянной надеждой на спасение. Меррон пересаживалась к двери, прижималась щекой к сырому дереву и начинала слушать тишину. Хотелось уловить в ней шаги.

И чтобы дверь открылась и ей сказали:

— Все будет хорошо…

Или хотя бы:

— Ты свободна.

Однажды она шаги услышала. И дверь открылась, вот только сказали:

— Вставай.

Встала, пошатываясь от внезапной слабости, заслоняясь ладонью от факела. После долгой темноты свет причинял боль. Из глаз сыпанулись слезы, и охранник сказал:

— Побереги. Еще наплачешься.

На сей раз один. И расслаблен. Не считает Меррон за противника… верно, что не считает. На ногах она с трудом держится, но с каждым шагом — все уверенней. Охранник не крупный. И без доспеха, разве что в куртке из бычьей кожи, на которую заклепки нашиты. Так это для красоты больше… был бы у Меррон скальпель…

Скальпеля не было.

В комнате, где с прошлого визита Меррон ничего не изменилось. И Малкольм прежний, тот, новый, который имеет привычку по лицу бить. Сегодня, правда, без доспеха, зато в алой куртке с двумя рядами золоченых пуговиц. И сапоги высокие, до середины бедра. С каблуком.

— Здравствуй, Меррон. Ты почему плачешь? Тебя кто-то обидел?

— Н-нет… там темно.

— И страшно?

— Да.

— Так страшно, что ты не будешь больше упрямиться? Ты ведь не хочешь вернуться в камеру?

Меррон совершенно искренне замотала головой. В камеру она не вернется.

— И будешь помогать?

Она кивнула. Пусть думает, что со страху дар речи потеряла.

Нет, ну и вправду дура же! Как она могла подумать, что этот нелепый человечишко, который пытается казаться выше, и вправду способен улучшить мир? Он только и умеет, что говорить.

— Сейчас тебе нужно умыться. И переодеться. От тебя плохо пахнет.

Естественно. Как еще может пахнуть от человека, который проторчал несколько дней в каменном мешке? И умыться Меррон будет рада… вот только мыться пришлось под присмотром Малкольма.

— Знаешь, — он сидел в кресле, потягивая вино, и выглядел при этом крайне довольным жизнью, а еще смешным. Кресло было чересчур большим, а поза — картинной. — Хорошо, что ты не пытаешься соблазнить меня.

Что? Соблазнить его? Да Меррон вырвет, если он попытается к ней прикоснуться.

К счастью Малкольм не пытался.

— У тебя все равно не вышло бы. Ты на удивление некрасива.

Спасибо, Меррон об этом уже сообщали. Неоднократно.

А платье оказалось черным из плотной жесткой ткани. Меррон не сразу поняла — тюремное. Зато чистое. И вообще, жизнь почти удалась. Пообедать бы еще.

— Что я должна сделать? — она говорила тихо и глядя на собственные руки. Тетушка утверждала, что руки у Меррон изящные, наверное, единственное, что в ней изящного.

— Убедить своего мужа, что ты ему нужна.

— Как?

— Как угодно, — Малкольм отставил кубок и поднялся. — Просто учти, или он сложит оружие, или ты умрешь. Видишь, все просто.

Да уж, проще некуда.

И все-таки жаль, что у Меррон нет с собой скальпеля. А кусок мыла в рукаве — это несерьезно… как ей сбежать при помощи куска мыла?

Как-нибудь.

## Глава 5. Тревожные дни: кризис

> …и победив рыцаря в честном бою, дракон сожрал прекрасную принцессу, испепелил город, а в королевском дворце устроил логово. Днем он спал на золоте и костях, ночью — разорял окрестные деревни, пока в округе вовсе не осталось никого живого. И тогда, в один прекрасный день дракон издох от голода.

> Депрессивная сказка.

К Кривой башне подойти не получилось. Двойной заслон снаружи, да и изнутри, как Юго подозревал, дела обстояли ничуть не лучше. Незамеченной и мышь не поднимется. А Юго при всем старании был несколько крупнее мыши.

Конечно, оставался вариант со свирелью, однако Юго медлил.

Наблюдал.

Замок гудел растревоженным ульем. И слухи множились, как плесень, поддерживая в людях злость. Им отчаянно требовался кто-то, кого можно обвинить в собственных бедах. Долго искать не пришлось.

Совет, чье заседание длилось уже которые сутки кряду — эту бы энергию да в мирных целях — выпускал одно постановление за другим.

…в Городе объявлено особое положение.

…ворота заперты.

…порт перекрыт.

…Совет приносит извинения купцам, которые оказались в ловушке Города, однако те должны понимать всю серьезность ситуации. Совет не может предоставить изменникам шанс ускользнуть от правосудия.

…горожанам запрещено появляться на улице после наступления темноты, да и вовсе не следует покидать дома, но рекомендуется укрепить ставни и двери, а также запастись песком на случай пожара или военных действий. И как-то сразу люди верят в близость этой войны. Запираются. Прячут добро в тайники и семьи — в подвалы, созданные когда-то давно и уже годы использовавшиеся исключительно как кладовые. Однако же вот, пригодились.

…Народное ополчение создано с благословения гильдийных старейшин, а также прочих достойных граждан Протектората, для защиты Города и мирных жителей. А потому горожанам надлежит оказывать всякое содействие Народному ополчению в поддержании порядка.

Юго хохочет.

Ему нравится, что овцы искренне плодят волков и им же помогают резать стадо.

О нет, Народное ополчение и вправду верит, что действует во благо родного Города. Пока… еще несколько дней или недель, возможно, месяцев… несколько столкновений, незначительных на первый взгляд. И крепнущее ощущение собственной безнаказанности. Тем, кто готовится пролить кровь во имя горожан, дозволено брать с этих горожан плату. Возможно, авансом.

Юго видел подобное не единожды.

Надо дать им время.

Вот только он сомневался, будет ли у людей это самое время… Кайя Дохерти жив.

Вернется.

И наведет порядок.

Но кто прислушается к голосу разума? Одних гонит вперед страх. Других — честолюбие. Третьи просто чуют возможность и боятся ее упустить.

Лорд-канцлер из последних, но в отличие от многих, он точно знает, чего хочет. И был бы достойным нанимателем. Он умеет играть и жертвовать фигуры, ставшие ненужными. Осторожен. Умен. Беспринципен. Он точно не станет пить яд, не то доказывая себе же собственную правоту, не то сбегая от ответственности.

И Юго почти решался раскрыться.

Выгодная сделка.

Он усыпит стражу. И поможет войти в Кривую башню. Он полезен, и Кормак сумеет по достоинству оценить эту полезность, не испугается грязных рук, но… всякий раз что-то останавливало Юго. Иррациональное ощущение, которое перекрывало все аргументы разума, заставляя вновь и вновь отступать. Выжидать. Искать иной вариант.

Если Кормак проиграет…

Слабая надежда. Но Юго надеется. Следит.

Прячется, заслышав знакомый треск — рвется ткань мира, пропуская мага. И Юго впивается зубами в собственные пальцы, болью заглушая рванувшуюся было силу. Хаот здесь?

И где, спрашивается, их законы?

Принципы?

Разрыв отливал болотной зеленью, сукровицей искореженного пространства. И редкие всполохи — грязно-желтый, бурый, седой, как просоленная кость — были узнаваемы. Эти сполохи — отпечатки пальцев на разломе — сливались воедино, выплетая радугу зова.

И Юго выпустил пальцы изо рта.

Случайная встреча?

Хаоту всегда были интересны запертые миры… и если вести себя тихо, то Юго не заметят. Он ведь почти сроднился с миром… слился.

Зов ширился, заставляя вибрировать стены. А люди не слышали…

Рыжий кот, оказавшийся рядом, заурчал. Не помогло. Разве способен кот заглушить голос Хаота? Он взвыл и вонзил когти в руку, пробивая до крови.

Спасибо.

Юго заткнул уши и, раскрыв рот, стал часто дышать, мысленно отсчитывая каждый вдох и каждый выдох. Помогло. Зов ослаб. Откатился. И смолк. Но лиловая сеть, опустившаяся на Замок, развеяла последние сомнения: эмиссар-некромант прибыл не только за Изольдой.

— Сволочи. Сдали, — сказал Юго, опуская ладонь на рыжую спину. — Куда ни плюнь — лицемерные сволочи…

Что за жизнь?


Пахло войной.

Оказывается, Меррон помнит этот запах столь же хорошо, сколь и запах тетушкиного варенья. Ей только казалось, что война была давно и точно никогда не вернется, но вот…

…железо.

…камень.

…дым.

И люди прячутся, кроме тех, которые с оружием.

Как их много… люди в стальной чешуе похожи на рыб. Меррон ловила плотву, и еще карасей, и даже щуку однажды почти добыла. Щука была старой, толстой и неповоротливой. Она лежала в камышах, оплетенная тиной, словно старое бревно. И в какой-то миг Меррон почудилось, что не она охотится на рыбу, а наоборот…

…мнительная.

И дура, ох и дура.

Вляпалась. Теперь не выбраться, потому что кусок мыла бесполезен против двух десятков — какая честь при таком карауле ходить! — мечей. А на Сержанта надеяться не стоит.

С чего они вообще взяли, что Меррон представляет хоть какую-то ценность?

Жаль, на доктора не доучилась… а на войне доктора нужны. Тот, который тетушкин друг, он многое видел, но рассказывать опасался. У него порой выспрашивали, за кого он воевал. А он отвечал, что за раненых. А чьи это раненые — какая разница?

Перед смертью все равны. И Меррон тоже…

Она пошевелила липкими пальцами, запихивая мыло в рукав. Если метнуть и в глаз… а потом бежать… догонят.

Или перехватят на повороте — на каждом повороте теперь по стражнику.

Тогда как?

Нет, ну не умирать же ей в самом-то деле!

Малкольм остановился, щелкнул каблуками и в струночку вытянулся перед человеком, которого Меррон сперва не узнала. Да и как узнать лорда-канцлера, когда он сам на себя не похож. Выглядит, точно лавочник средней руки. В простом колете поверх сатиновой рубахи, в штанах полотняных с кожаными нашлепками на коленях, а из украшений — одна лишь цепь канцлерская. И еще шляпа, какую охотники обычно носят, с перышком фазаньим.

А Малкольм утверждал, что лорд-канцлер — страшный человек. Не соврал в кои-то веки.

— Тебя зовут Меррон? — спросил он, хотя наверняка знал не только имя.

— Да.

— Кто тебя ударил?

Он коснулся губы, которая все никак не могла зажить, наверное оттого, что Меррон имела привычку в волнении губу эту покусывать, вновь разрывая лопнувшую кожицу.

— Это… случайно получилось.

— Конечно, случайно, — Меррон взяли под руку, увлекая за оцепление. А Малкольм остался по ту сторону живой стены. И вот как-то совсем от этого не спокойней. — Ты ведь разумная девушка?

Не к добру эта вежливость, однако Меррон сочла за лучшее согласиться.

Разумная.

Настолько разумная, что в нынешнем окружении будет вести себя хорошо.

— И понимаешь, что я могу разрешить все твои затруднения… если ты мне поможешь.

А если откажешься, затруднений станет больше, жизнь усложнится, а возможно и подойдет к закономерному финалу. Нет, не видела Меррон себя погибшей во цвете лет. Это в теории красиво, а на самом деле как-то глупо и бесполезно.

— Я… буду рада вам помочь.

…или хотя бы вид сделать.

— Умница. Возьми, — он протянул стеклянный шарик темно-синего цвета. То есть поначалу Меррон показалось, что шарик темно-синий, но нет — зеленый. Или скорее желтоватый, как исчезающий синяк… или красный, такого, венозного оттенка.

И снова густеет до синевы.

— Сейчас ты пойдешь туда, — лорд-канцлер развернул Меррон в сторону запертой двери. — Постучишь. Назовешь себя. И скажешь, что тебе надо увидеться с мужем.

Странный шарик, который не нагревался в руке, как полагалось бы обыкновенному стеклу.

— Тебя проводят.

Ох, вряд ли Сержант обрадуется этой встрече.

— Когда поднимешься до третьего уровня… или выше третьего уровня, но не ниже. Понимаешь?

Меррон кивнула. Понимает. До трех ее считать научили.

— Просто урони шарик на землю.

— И что будет?

— Ничего страшного.

Лжет. Хотя так умело, что еще немного и Меррон вправду поверит, что ничего страшного не случится. Да и то, какая жуть может скрываться в стеклянном шарике?

Такая, которая позволит Кормаку войти в Башню.

И ладно бы… Меррон что за дело? Пусть сами друг с другом разбираются, а она… она людей хотела лечить. И хочет. Жить. Тетку увидеть. Вернуться в поместье к яблочному варенью и субботним посиделкам.

— Все в радиусе ста шагов уснут. И мы обойдемся без крови… ты спасешь многих людей.

Наверное, безопаснее было бы поверить, но Меррон не могла себя заставить.

— Меррон, от твоего благоразумия зависит не только твоя жизнь. Подумай о тете.

Вот же твари! Бетти точно не при чем!

— Иди, дорогая.

Она и пошла. До двери десять шагов, каждый из которых как последний. И каблуки туфель с железными подковками звонко цокают по камню. В спину направлены взгляды. Стрелы, кажется, тоже.

С такого расстояния не промахнутся. Арбалетная же стрела человека насквозь пробьет. И ладно, если в сердце, или там артерию крупную перережет… хуже, если в спин или живот. Дольше.

А вот и дверь.

Массивная. Старая, но крепкая. И Меррон берется за ручку, тянет на себя, не сразу поняв, что дверь заперта. Бронзовый молоток касается древесины беззвучно. И некоторое время ничего не происходит. Но вот заслонка сдвигается. У Меррон не получается рассмотреть человека, который стоит по ту сторону забранного решеткой окна. Это не Сержант точно.

— Уходи, — говорят ей.

— Нет. Мне надо увидеть Сержанта.

— Уходи.

— Нет!

Заслонка вернулась на место, и Меррон от злости пнула дверь. Она не уйдет. Будет стоять столько, сколько надо, потому что вернуться — признать поражение. И убить тетю.

Время тянулось… Меррон разглядывала дверь, боясь обернуться. Она изучила каждую трещину на лаке, узор патины на бронзе, россыпь гвоздей. Она почти уже решилась отступить — те, кто за спиной, видят, что происходит! Меррон не виновата!

Однако окошко вновь открылось.

— Передай, — между прутьями просунули лист, который Меррон взяла, уже понимая, что ей не откроют. Наверное, Сержант хорошо знал лорда-канцлера.

Читать, что было в записке, она не стала. Отдала человеку, который наверняка решал, что делать с Меррон. Он развернул лист, хмыкнул и отдал.

«Нет смысла менять одну женщину на другую. Все одинаковы. Д.Б.»

Да. Наверное. Все одинаковы. Мужчины. Женщины. Люди.

Равны.

И равно беспощадны.

А Меррон зря надеется на чудо. У нее всего-то есть — кусок мыла и шарик, способный вызвать сон. Тогда уснет и она, но… это лучше, чем ничего. И Меррон разжала пальцы.

Шарик ударился о камень с глухим совсем нестеклянным звуком. Покатился. И был остановлен носком сапога.

— Извини, — сказал лорд-канцлер, поднимая шарик. — Но войны без случайных жертв не бывает.

Как ни странно, на месте убивать не стали, как и возвращать Малкольму.

Рядом с лордом-канцлером возник невысокий человек в серой одежде, который сказал:

— Пойдем.

И Меррон подчинилась. Один — это не дюжина. С одним она справится… или сбежит… бросит мылом и сбежит. Главное, отойти подальше. Не будут же ее на глазах у всех резать — хотя на первый взгляд при ее палаче оружия не было, Меррон не сомневалась, что он воспользуется кинжалом.

Или ножом.

Или еще чем-то стальным и острым. Небось в рукаве прячет, вон какие рукава широкие.

Он провел ее мимо стражи, и люди в броне отворачивались, словно не желая встречаться с человеком взглядом…

Поворот. Лестница вниз. Человек пропускает Меррон.

— Далеко идти? — она решается задать вопрос.

— Иди.

Пролет и еще пролет… снова… в подземелья?

Там мертвецкая. Ивар.

Мертвецкая. Ну конечно, тело в любом случае попадает туда, а палачу лень нести. Да и зачем, когда Меррон сама дойти способна. Она и идет… если Ивар на месте, то… ничего. Он же не воин.

Зато в мертвецкой крепкая дверь.

И вторая имеется. Одну запереть, а через вторую — сбежать. Хороший план? Безумный, но другого нет. И Меррон соглашается, что попробовать надо. Если все равно умирать. Но лестница вывела в незнакомый коридор, и человек сказал:

— Стой.

Все? Вот так? В каком-то закоулке замка? За углом? И просто бросят крысам? Меррон не желала, чтобы ее крысы ели. Она развернулась, взглянула в глаза человеку, который собрался ее убить, вздохнула и изо всех сил пнула его в колено.

Ботинки на Меррон были крепкими.

И колено тоже. Палач не шелохнулся, и вместо того, чтобы побежать, Меррон скрюченными пальцами вцепилась в его лицо, норовя выцарапать глаза. А он не взвыл и не схватился за ногу, оттолкнул Меррон, но почему-то вдруг стало очень больно. Слева.

— Идиотка…

Меррон согласна. Полная идиотка. Полноценная даже.

Она прислонилась к стене и по стене сползла, снизу вверх глядя на человека, сумевшего-таки исполнить приказ. И ставший ненужным кусок мыла вывалился из рукава.

На что она рассчитывала? На чудо.

С такими как Меррон, чудес не случается. И не желая видеть убийцу, Меррон закрыла глаза. Боль уходила, сменяясь холодом и неприятным оцепенением. А та штука в груди мешала очень. Меррон хотела было вытащить — не позволили.

— Не шевелись.

Не шевелится. Прячется. В темноте. Если сидеть тихо-тихо, то ее не найдут…


Сержант точит меч.

Шестой час кряду.

Круговыми движениями. Вдоль кромки клинка. Аккуратно. Неторопливо. Сосредоточенно.

В какой-то момент он останавливается, всего на секунду, и не повернув головы произносит:

— Тебе лучше уйти. Лаашья, ты с ней. Дверь закрыть. Не открывать.

Мысли не подчиниться не возникает. Мне страшно и, кажется, не только мне. Лаашья торопливо запирает дверь спальни и придвигает для надежности комод. Мы садимся на пол, обе и смотрим друг на друга. А с той стороны не доносится ни звука. Однако тишина не успокаивает.

Я открываю рот, чтобы задать вопрос: долго ли нам прятаться, но Лаашья качает головой и прижимает палец к губам. Молчи.

Молчу.

Жду. Снова тошнит, на сей раз от страха и боюсь я человека, который находится по ту сторону двери. Если, конечно, он все еще человек. Кайя называл себя чудовищем, но ни разу рядом с ним я не ощущала себя в опасности. Теперь же… дверь тонкая. Пара ударов меча и ее не станет. А потом что?

Сержант убьет меня?

Или все-таки опомнится и выдаст Кормаку?

Не знаю.

Сворачиваюсь на ковре калачиком и зову Кайя. Ждать недолго осталось, но… я не уверена, что мы выдержим. Пожалуйста. Вернись побыстрей.

Вежливый стук заставляет вскочить. И Лаашья шипит, вытягивая клинки. Она тоже будет защищать меня, ото всех, в том числе от Сержанта. Чем же Наша Светлость заслужили такую преданность?

Ничем.

— Леди, — голос мертвенно спокоен. — Прошу прощения, что напугал. Вы в порядке?

— Да.

— Хорошо. Если вам спокойнее за запертой дверью, то не открывайте.

Мы переглядываемся. Я не знаю, насколько могу доверять Сержанту, и Лаашья пожимает плечами, но все-таки решается и сдвигает комод.

Поворачивает ключ в замке.

Открывает дверь.

И первая переступает порог.

Сержант нормален, вернее, обыкновенен, что само по себе не нормально. Не железный он вовсе, врет и прежде всего себе. Но сейчас не время и не место лезть в душу.

— Если будет штурм, то сегодня. Перед рассветом, — Сержант взмахом руки отсылает Лаашью, и мне крайне неуютно оставаться наедине с ним. — Не стоит меня бояться. Я… контролирую свои эмоции.

Мебель цела. Стены. Ковер. Немногочисленная посуда. Вазы. Свечи и на месте остались.

Он не собирался нападать.

Ему нужно было одиночество.

— Я думал, будет иначе, — Сержант едва заметным кивком дал понять, что мое невысказанное предположение верно. — Не так… пусто. Я привык к пустоте. И значит, все нормально.

Он будет повторять себе это каждую свободную минуту. И занимать так, чтобы минут не осталось.

Будет лгать.

Верить.

И понимать, что лжет. А потом однажды устанет.

— Зато я знаю, что буду делать потом. Когда все закончится.

— Что?

— Убивать, — и эта замечательно безумная улыбка, знакомая по дядюшке Магнусу.

Со временем штурма Сержант ошибся: Кормак не стал ждать рассвета. И ему не понадобилось подниматься по лестнице. Просто беззвучно распахнулась дверь за моей спиной и мягкий баритон поинтересовался:

— Доброй нот-чи…

Если это существо и было человеком, то давно.

Наверное, оно умерло, скорее всего в пустыне, где горячий ветер иссушил тело, а солнце вылизало кожу дочерна, сделав ее твердой и ломкой, как лист пергамента. И кожа эта с остатками волос плотно облепляла череп, на шее ее прорывали тонкие тяжи связок, а просторная серая хламида не могла скрыть неестественной сутулости фигуры. И двигалось существо рывками, в каждом движении преодолевая сопротивление мира.

Почему я не закричала?

Наверное, потому, что не испытала страха, скорее уж жалость: нелегко быть живым насильно.

Существо кивнуло и протянуло руку. С его ладони скатился темно-синий шарик, который раскололся надвое. И мир вокруг замер. Часы, бившие полночь — каждый удар рождал в башне каменное эхо — замолчали. Воздух стал вязким, время — медленным. А собственное тело — неподъемно тяжелым. Я хотела встать. Закричать. Оттолкнуть умертвие, которое вдруг оказалось так близко.

Его пальцы — сухие и теплые — сдавили мое запястье.

И серая тамга соскользнула.

А я вдруг поняла, что не нужно сопротивляться. У существа чудесные глаза — розовые, как срез сердолика. Не разделенные на белок и радужку. Лишенные зрачков.

Такие глаза видят больше, чем доступно смертным.

Наша Светлость отражается в них… и нельзя отвести взгляд, иначе отражение потеряется в сердолике, и я навек останусь там, в розовой каменной тюрьме.

Существо протягивает руку.

Я встаю.

Делаю шаг, который дается с трудом. Силу уходят, как вода сквозь песок… Нет. Я не пойду за ним. Я останусь. Отступлю. У меня есть нож, возможно, бесполезный, но это лучше чем просто подчиниться.

Возвращаюсь в кресло.

Дышу, преодолевая сопротивление воздуха.

— Стой.

Окрик. И я моргаю, окончательно срываясь с поводка.

— Хаоту запрещено вмешиваться в дела этого мира.

Сержант на ногах. И с оружием. Но он один — я знаю, что остальные застряли в ловушке времени, они остались там, где часы никогда не отсчитают полночь. А мы где-то в ином месте, потому как комната плывет… меняется. Точно выворачивается наизнанку.

— Интер-р-ресно, — произносит существо. Губы его неподвижны. Губ почти и нет — высохшие куски кожи, намертво прилипшие к деснам. Они стали короче и не прикрывают бурых зубов. — Кровь…

Вытянув руку, оно касается Сержанта, который пытается ударить, но не может. А вот на его щеке появляется рана, сама по себе. И красные капли крови послушно собираются на ладони существа, которое высыпает их в пробирку. Капли так и лежат — красные шарики, точно ягоды клюквы. И одна отправляется на язык. Существо щурится, задумавшись.

— Из-смененный.

Интересные у них там методы исследований.

— Тебе здесь не место. Уходи.

— Нет. Сильный.

Существо неподвижно, внешне безучастно — да и может ли неживое проявлять участие? — однако с Сержантом явно что-то происходит. Он держится на ногах, но… выгнулась шея, плечи, точно пытаясь противостоять невидимой тяжести. В меч вцепился обеими руками, только все равно не сумел на весу удержать. Лицо покраснело.

И когда из ушей пошла кровь, я не выдержала.

— Хватит!

В этой смерти не будет ни красоты, ни смысла. Сержанту не одолеть мага — и где, спрашивается, благодушный старичок в расшитом звездами балахоне? — а я останусь наедине с ними.

— Прекрати. И мы пойдем с тобой.

Я и так пойду с ним, потому что вряд ли сумею оказать сопротивление. Попытаюсь, конечно.

— Тебе ведь приказано доставить меня в целости, так? И не причинять вред?

Пальцем в небо, но если Кормак собрался торговаться с Кайя, имеет смысл сохранить объект торга в наиболее товарном виде.

— Я не одолею тебя. Но сопротивляясь, могу повредить себе. Это расстроит твоего хозяина.

— Нет хоз-сяина.

— Хорошо, того, кто тебя нанял.

Что ему пообещали?

И могу ли я пообещать больше?

— Нет, — ответило существо. — Я согласен. Пусть бросит оружие.

— Делай, что он сказал.

Сержант покачал головой. Вот же паразит упертый! Я понимаю, что жить ему не слишком-то хочется, но у Нашей Светлость свои интересы. Сам же говорил, что доброта — это роскошь.

Даже по отношению к друзьям.

— Подчиняйся. Или решил бросить и меня тоже?

Злится. Но руки разжимает. А меч падает беззвучно. Интересно, как долго продлится это межвременье?

За дверью дверь.

И двор.

Карета. Четверка лошадей. Десятка три охраны.

Лорд-канцлер, который не спешит злорадствовать. Он явно нервничает, поглядывая на союзника — а я отчетливо понимаю, что маг не наемник, но именно союзник — с опаской.

— Сержант отправится со мной, — я пытаюсь держаться настолько спокойно, насколько это возможно в нынешних обстоятельствах. — Я не настолько доверяю вашим людям, чтобы оставаться с ними наедине.

— Как будет угодно леди, — Кормак открывает дверцу, а я замечаю, что изнутри ручек нет. И полагаю, окна забраны узорчатыми решетками не красоты ради.

— И Меррон тоже.

Это наглость со стороны Нашей Светлости: торговаться поздно, но я торгуюсь. Пытаюсь хотя бы.

— Боюсь, это не возможно.

— Что с ней?

Лорд-канцлер косится на Сержанта, который делает вид, что ему глубоко плевать на происходящее вовне.

— Девушка… повела себя неблагоразумно. Пыталась бежать. Была ранена. К сожалению, спасти не удалось, хотя доктор очень старался.

Сержант зачерпнул горсть снега и трет шею, смывая кровь.

— Леди, я действительно не враг вам. Вам не причинят вреда. Это не в моих интересах. Поэтому проявите благоразумие.

Проявляю, тем паче, что бежать некуда, а стоять на снегу холодно. Платье мое продувает на раз, но в карете неожиданно тепло. И песцовая шуба — крайне своевременный подарок.

Наша Светлость не настолько горды, чтобы от него отказаться. Замерзнуть назло врагу — есть ли поступок более нелепый?

А вот звуки снаружи не проникают.

Стенки кареты обиты тканью, под которой скрывается толстый слой войлока.

— Ложись, — Сержант забивается в угол. — Тебе надо отдохнуть.

— У нас выйдет сбежать?

— Одному — да. С тобой — нет.

Ясно. Наша Светлость слабы и категорически не приспособлены к погоням, сражениям и прочим неурядицам, поджидающим беглецов.

— Слишком опасно, — снизошел до пояснения Сержант.

Больше разговаривать не о чем. Я кутаюсь в мех, пытаясь отделаться от нехороших мыслей о собственном будущем. Он пялится в потолок.

— Это был маг?

— Да.

— Ты не мог предвидеть его появление.

— Наверное.

— И не мог победить.

— Да.

Этот разговор бесполезен, но меня не оставляет ощущение, что если замолчать сейчас, Сержант окончательно замкнется.

— Почему он просто не переместил нас в другое место?

— Переместил, — отвечает не Сержант. Из-под лавки выползает Майло, грязный и злой, — вы не почувствовали просто.

В Майло больше не осталось ничего детского. Очередная маска сползла, и я уже не удивляюсь.

— Думаю, к границе добросили.

— Какой?

— Без понятия. Но в протекторате вас прятать бессмысленно. Почует и без маяка.

Майло вытирает лицо и сгребает с волос паутину.

— Леди, у вас врагов как тараканов. Не желаете ли нанять опытного ликвидатора?

## Глава 6. Последствия

> Вполне вероятно, что если сойти с ума, то мир вокруг окажется ближе, понятней и родней.

> Размышления о жизни.

Юго разглядывал лицо женщины, с некоторым опасением выискивая признаки грядущей истерики.

Он рисковал.

Когда увидел карету во дворе.

Когда крался, раздвигая лиловые нити, замирая на выдохе — как бы не потревожить плетение. Добравшись до окна, едва не закричал от радости. И уже почти ни о чем не думал, спускаясь по обледенелым петлям винограда.

Ждал.

Дождался — маг, отпустив сеть, начал новое плетение. Он менял пространство, вырезая пласт Кривой башни, и время разломилось надвое. На перекрестье слоев застыла карета. Всхрапывали кони, трясли головами, готовые вот-вот рвануть, и люди, которые тоже исподволь ощущали неладное, спешили животных успокоить.

И тем, и другим отвести глаза легко.

Слабая магия Юго растворилась в чужой, и он надеялся, что эмиссар слишком занят делом и миром — о да, тот отчаянно сопротивлялся, норовя вытолкнуть умертвие — чтобы отвлекаться на малые искажения поля. Пробравшись в карету, Юго забился под сиденье и вкатил в шею полную дозу мертвоцвета. Это и вправду походило на смерть, как Юго себе представлял. Сердце замедлилось до предела. Разум оцепенел. И Юго перестал существовать.

Неприятно, но… только так он уйдет от зова. И от мага, который непременно позовет Юго, как только закончит с делом. Нет, теперь при всем желании он не сумеет отыскать Юго.

А вот люди — вполне, додумайся кто-нибудь заглянуть под сиденье.

Но на счастье Юго, люди были слишком заняты.

Дозы хватило на полчаса. И выброс силы, скомкавший пространство — в этом не было ни красоты, ни мастерства, видимо, мир вымотал эмиссара, — вымыл остатки из крови. Юго мутило. Крутило.

И почти выворачивало наизнанку.

В самый последний миг, когда воронка уже отпустила карету, маг заподозрил неладное, швырнул петлю, но поздно. Эхо силы ударило по нервам. Как струна оборвалась. Неприятно, но Юго убрался из Замка. Это главное.

— Это ты стрелял в моего мужа? — Изольда не собиралась плакать, но говорила спокойно. Спутник ее и вовсе закрыл глаза, притворяясь спящим.

Ложь. Дыхание учащенное. Поверхностное. И сердце бьется быстрее обычного. Стандартная реакция на адреналин. Пожалуй, Юго мог бы поделиться знанием о том, что стресс требует активного выхода, в противном случае грозит разрушением организма. Но сейчас он был занят беседой.

Потенциальный наниматель имеет право знать правду. В том объеме, который не нарушает права предыдущего нанимателя.

— Я.

Кивок и новый вопрос.

— Зачем?

— Контракт. Леди, я — исполнитель. Я беру на себя обязательства и их исполняю. Качественно. С гарантией.

…про то, что он едва не промахнулся, ей знать не следует. Никому не следует. У специалистов такого класса, как Юго, резюме должно быть идеально.

— Мне следует тебя убить, — она кутается в шубу, но не от холода. Эта дрожь той же природы, что и учащенное сердцебиение Сержанта. Физиология стресса.

Страха.

И подавляемого гнева. У людей сложные отношения с эмоциями, особенно некоторыми.

Расширенные зрачки выдают волнение. Бледность — результат спазма капилляров. И леди стоит успокоиться. Юго очень нужен наниматель.

— У вас не выйдет, — он старался говорить спокойно, и взгляд не отводил. У людей странное заблуждение, что человек, смотрящий в глаза, солгать не способен. — У него — возможно. Но сами подумайте, борьба привлечет внимание охраны. Они решат, что вы собираетесь бежать… предпримут меры… меня не будет. Его не будет. А ваша жизнь затруднится многократно.

Изольда вздохнула: не будет звать на помощь. И согласится на сделку. Поторгуется — все торгуются — но потом все-таки наступит совести на горло. Совесть — это роскошь.

— Он прав, — Сержант забросил ноги на сиденье кареты.

По расчетам Юго, ехать им недолго. Пару часов от силы, а там — побережье и корабль. По воде ни одна ищейка след не возьмет.

Дальше что?

Островок. Небольшой. Неприметный. Но давным-давно обжитой. Крепость, врезавшаяся в скалу. С хорошим обзором на случай внезапного штурма. И гарнизоном с полсотни… полсотни — это много на двоих.

— Думайте леди, — Юго снял с уха клок паутины. Все-таки карету могли бы и убрать перед этаким путешествием. — Хорошенько думайте.

Думает. Перебирает аргументы, затыкая совесть доводами разума.

— Твои условия?

— Обычно я заключаю договор на одно дело. Вы называете имя клиента и срок исполнения заказа. Я работаю. Но сейчас я готов принести вам вассальную клятву.

Не понимает.

— Он будет служить тебе до смерти, — Сержант был на редкость удобным собеседником. Рот открывал исключительно тогда, когда имел что сказать.

— Чьей? — это было разумное уточнение.

— Твоей. Или его. Не важно.

— Я не смогу навредить вам, леди. Ни прямо, ни косвенно. Ни действием, ни бездействием.

Кивок. И пальцы касаются подбородка. Дрожь утихла. Она успокоилась, но все еще не верит Юго, потому что уже верила Майло, а тот обманул, оказавшись совсем не тем, кем она думала.

Все вокруг ей врут.

Какая жалость.

— И что взамен?

— Защита от Хаота, полагаю, — Сержант ерзал, пытаясь улечься на лавке, слишком короткой для него. И поза, выбранная им, была не слишком удачна для отдыха. Ноги затекут. И рука, сунутая под голову, тоже. — Ты же из беглых.

Из мертвых. Считавшихся таковыми. Но сейчас магистр пришел за Юго. Не странник, не боевой маг, но именно некромант, который если и покидает пределы Хаота, то по веской причине.

Веской причиной чувствовать себя было неуютно.

— Как ваш вассал я принадлежу этому миру. И меня нельзя судить по законам Хаота.

…и исполнить уже вынесенный приговор.

— Видите ли, леди, мне совершенно не хочется превращаться в умертвие.

Опять не понимает. Но это допустимо: никто из тех, кому не случалось жить в Хаоте, не понимают. А те, кто понимают, благоразумно молчат. Но для Юго в данном конкретном случае молчание вредно.

— Хаот не любит разбрасываться… материалом. В том числе человеческим. Я действительно хороший специалист. Полезный. А безвольным умертвием и того полезней. Служить стану неограниченно долго… преданно…

…бесплатно.


Интересно, когда-нибудь я научусь видеть людей такими, как они есть, а не такими, как рисует мое несчастное воображение? И даже сейчас, глядя на Майло — его зовут Юго, Изольда, Юго, запомни — я видела смешного мальчишку в алой курточке. Как представить, что это дитя стреляло в Кайя.

Пыталось убить меня.

И если не убило, то значит, не ставило себе такой цели.

Хороший специалист. Полезный.

Впору рассмеяться, вот только, подозреваю, смех этот будет до слез, а Нашей Светлости слезы ни к чему. Что ему ответить?

Зла ли я?

Зла. Именно он выпустил пулю, которая ранила Кайя, и следовательно, так или иначе виновен в неприглядном моем нынешнем положении. Но… Юго действовал не по собственному почину. Ему, вероятно, глубоко все равно, в кого стрелять.

Цель выбрала Ингрид.

Мага пригласил Кормак.

А Нашей Светлости следует использовать те ресурсы, которые имеются под рукой.

— Что конкретно я должна сделать? — у Юго белые глаза, не синие, яркие, как у Майло. И лицо лишено детской мягкости черт. Та маска, которая была прежде, тоже создана магией? Или всего-навсего моим собственным воображением?

Оно у меня, оказывается, яркое.

Юго опустился на колени и, сложив руки, протянул мне. Его ладони оказались почти одного размера с моими. А голос звучал глухо, торжественно.

— Я, Юго, не имеющий иного имени, кроме этого, рожденный в Полярном мире, клянусь в моей верности быть преданным с этого мгновения Изольде Дохерти и хранить ей перед всеми и полностью свое почтение по совести и без обмана. Клянусь сражаться против всех мужчин и женщин, буде таковы ее воля и приказ. Клянусь не причинять вреда своей сеньоре, не покушаться ни на ее жизнь, ни на ее честь, ни на ее семейство, ни на ее имущество.

От меня ждут ответа, но я не знаю правильных слов!

Однако начинаю говорить.

— Я, Изольда Дохерти, принимаю клятву и называю Юго, не имеющего иного имени, кроме этого, рожденного в Полярном мире, вассалом дома Дохерти. Обещаю ему защиту и покровительство дома.

Имею ли на это право? Сержант молчит. А среди моих обязанностей… кажется, было что-то про вассальные клятвы.

Юго встает с колен.

А я… раз уж выпало обзавестись собственным ликвидатором — звучит солидней, чем наемный убийца, благородней как-то — знаю, какое имя назвать. Вот только Юго качает головой:

— Нет, леди. Я способен убить Кормака, но сейчас он вам нужен. Он кровно заинтересован в том, чтобы вы были целы и невредимы. А вот остальные, потеряв направляющую руку, просто испугаются. Страх же заставляет людей делать странные вещи.

Тяжело признать его правоту.

Кормак по-своему заботится обо мне. Я не интересую его, как человек, но вот залог будущей сделки — другой вопрос. Те же, кто меня сопровождает, кто будет укрывать и держать взаперти, узнав о смерти Кормака, попробуют откреститься от своей причастности к этому делу. И уберут свидетелей.

— Да и, — Юго, вытащив из кармана потрепанный берет, нахлобучил на макушку, — не успею я вовремя. Все-таки я ведь не волшебник…

…а только учусь.

Сержант, кажется, заснул. Исчезло то равнодушное выражение лица, за которым он прятался, как за щитом. Сейчас он растерян и обеспокоен. Рука, лежащая на животе, то и дело сжимается в кулак, и тут же разжимается, вновь и вновь отпуская несуществующее оружие.

— Если хотите — ложитесь. Я посторожу, — предложил Юго. — У меня и успокоительное есть.

О да, Нашей Светлости пригодилось бы, но… как-нибудь обойдемся. Да и не хочу я спать. Едем. Дорога становится ощутимо хуже: карету трясет, качает и подбрасывает. Впрочем, Сержант, кажется, не замечает неудобств.

Его сон крепок как никогда. И я совершенно не желаю знать, что именно он видит.

Но молчание невыносимо.

Некоторое время считаю ухабы. Вспоминаю события последнего часа — или уже часов? — и все-таки не удерживаюсь от вопроса.

— Маги… все такие?

— Многие. Им не хочется умирать. А сила позволяет жить, вот только… это мало на жизнь похоже.

И пожалуй, я понимаю, что хочет сказать Юго.

Тот маг был… не мертвым. Он двигался. Разговаривал. Определенно существовал в пространстве как разумное создание, возможно, куда более разумное, чем Наша Светлость. Но разве это жизнь? Она если и осталась, то лишь в сердоликовых глазах.

И та — привнесенная извне.

Зачем Кормаку это существо понятно. Но зачем ему Кормак?

— Что магу здесь нужно?

— Думаю, плацдарм. Им не нравятся закрытые миры, вернее свободные от Хаота. Еще вернее, миры с огромным ресурсным потенциалом свободные от опеки Хаота. Это видится им несправедливым. Вот ищут повод… восстановить справедливость.

И сейчас я как никогда хорошо понимаю то, о чем говорит Юго: кто ищет, тот всегда найдет. Тоталитарная нехватка демократии в отдельно взятом протекторате, которая привела к массовому народному недовольству и вынужденному вмешательству мага.

Как-то так. Я думаю.

Миры другие, а способы действия — те же.

— Они всегда были самоуверенны, — Юго грызет ногти, а я не знаю, стоит ли делать ему замечание. — Думают, что если получилось прийти, то получится остаться.

Он уверен, что эти надежды безосновательны. А я не знаю.

Наша Светлость представляли магов иными. Это же… оно иное. Сильное. Способное изменять время и пространство. Подозреваю, что не только это. Но если мир столь долго был недоступен, то… что изменилось?

Кайя ушел.

Он вернется. Встретиться с Кормаком… и чтобы не думать о том, что произойдет дальше, я отворачиваюсь к окошку и сдвигаю шторку. Стекло затянуто инеем, и если даже отогреть — некоторое время я всерьез раздумываю над тем, чтобы поднести к стеклу свечу — то вряд ли я увижу что-то помимо дороги.

А дорогу не узнаю.

Этот мир все еще чужой. Он принял меня, а я закрылась от него за стенами Замка. И не потому ли все получилось именно так, как получилось?

— Скажи, — я возвращаю занавеску на место и поворачиваюсь к Юго, который по-прежнему сидит на полу. — Почему тебя не обнаружили?

Ребенок? Нет.

Карлик, притворяющийся ребенком? Тоже нет.

Он что-то третье.

— Потому что я хорошо прячусь. Ты увидела во мне ребенка. Поверила. А потом и все остальные. Люди всегда видят то, что хотят. Еще люди не боятся тех, кто выглядит слабым. Дети слабы. Удобно.

Я вспомнила первую встречу. Подарок. И робость маленького пажа… желание понравиться… искренность. Признание Кайя, что он не делал мне подарков.

И обоюдная уверенность в том, что Магнус вмешался.

А спросить Магнуса забыли.

— В твоем мире… все такие?

Взрослые дети.

— Да. Там мало еды. И много холода. Дети должны созревать быстро, чтобы популяция не исчезла. Это называется неотения. Так мне сказали в Хаоте. Им было интересно, что будет, если поместить меня в… непривычные условия. Я не люблю жару. Я к ней не приспособлен.

Разложив на колене берет, Юго трет ладошкой ткань, пытаясь избавить ее от грязи. Морщится. Вздыхает горестно. Так действовал бы Майло.

— Ты поэтому сбежал?

— Нет. Я привык. Но мир тянул обратно. Это причиняло боль. Хаот обещал, что если я сумею удержаться, боль уйдет. Солгали. Не ушла. Боль мешала использовать силу, и Хаот собрался меня… запечатать. Лишить способностей. Лишить разума. Сделать… имуществом. Тогда я сбежал. Вернулся домой и понял, что не могу там жить. И не могу жить в другом месте. Пока не попал сюда. Здесь я не слышу зов. И зима у вас красивая. Зиму я люблю…

Снова разговор обрывается. Я изучаю Юго. Он, убедившись, что вернуть берету былую красоту не выйдет, — карету. Осматривает тщательно, каждый сантиметр. И эта его скрупулезность внушает безумную надежду: сбежим.

Куда?

Не знаю. Но если втроем… телохранитель на грани психоза, ликвидатор и Наша Светлость. Чудесная подобралась компания.

Закончив осмотр — тайных дверей не обнаружено — Юго усаживается на пол и скрещивает ноги. Он достает из карманов предметы, весьма странные на первый взгляд.

Тонкую тростниковую дудочку, которую прикладывает к губам, дует, но та не издает ни звука и отправляется влево.

— Знаете, мне всегда была непонятна в людях эта маниакальная привязанность к особям противоположного пола.

…округлый камень с дыркой, вроде того, подаренного Тиссе, но все-таки иного. Этот камень на мгновенье становится прозрачным, желтым, но тут же крошится. Его место рядом с дудочкой.

— Это делает вас слабыми. Зависимыми. Посмотри на него.

Длинная трехгранная игла — направо. И черный футляр с мертвыми жуками.

— Вместо того чтобы найти женщину и спариться с ней, а потом уйти, оставив достаточно еды для нее и потомства, он к ней привязывается.

И предает, пытаясь сохранить мир людям, которых считает недостойными мира и вообще доброго слова. Нелогично.

Мучительно.

Шелковую ленточку с тремя бантиками — налево. Складной нож — направо. Склянку с куском темноты туда же. И серебряный портсигар, который Юго открывает, демонстрируя желтоватые иголки, на первый взгляд совершенно безопасные.

— Или вот твой муж… ты… вы все оружие друг против друга. В моем мире все проще.

Карманы Юго бездонны, но кроме ножа и иглы я не вижу ничего, хотя бы отдаленно напоминающего оружие. С другой стороны, что я знаю о наемных убийцах?

Стреляет он метко.

— Но иногда мне кажется, что я упускаю из виду что-то важное.

Две монеты прилипают к пальцам и сталкиваются. Протяжный звон. Такой тяжелый.

— Спите, леди, — Юго вновь переходит на «вы». — Вам следует беречь силы.

— Ты… — вдруг я вспоминаю Мюрича. И служанку, едва не проспавшую мое убийство. Сказку о свирели, которая насылает волшебный сон. — Ты можешь им сыграть?

И мы просто уйдем.

— Нет, — отвечает Юго, вновь сталкивая монеты. — Магии во мне капля осталась… и вещи все высушил.

Он говорит о темнолицем магистре с каменными глазами.

— На вас вот хватит. А больше — нет. Спите…

Монеты вызванивают мелодию. Колыбельную.

И я, кажется, слышу мамин голос. Я ведь помню, как она пела… редко, правда. И слов не различить. Но все равно закрываю глаза, не желая, чтобы песня оборвалась.

Магия?

Пускай. Мне и вправду отдохнуть не мешает, раз уж больше заняться нечем.


Стоило закрыть глаза, и внутренняя пустота заполнялась огненными кошками. Они просачивались сквозь стены кареты, ложились на колени, выпускали когти и драли кожу.

А боли не было.

Сержант ждал, ждал, а ее все не было. Он с каким-то отвлеченным интересом смотрел, как кошки снимают пласт за пластом кожу, мышцы и краем сознания отдавал себе отчет, что происходящее происходит не наяву.

Или же он сошел с ума.

Не медленно, как брат, а в одночасье.

— Брысь пошли, — сказал Сержант, пытаясь ухватить кошку за шкирку. Пламя затрещало и опалило руку, но опять же, ничего не почувствовал.

А кошка вдруг убрала когти и замурлыкала. У нее были узкие нарисованные глаза темно-карего цвета. Не глаза — переспелая вишня.

Та, что сгорела вместе с дворцом.

Наверное, теперь кошки станут приходить часто. И Сержант вспомнит, как уживаться с ними. Положив кошку на колени, он провел по искристой шерсти рукой.

— Будем играть?

Кошка сощурилась, не спеша отвечать. Та же женщина, только четвероногая. Но от этой у Сержанта избавиться не выйдет. Он и не хочет. Должно же остаться хоть что-то?

А раны заживут.

На нем всегда быстро заживало.

…кровь лучше отходит в холодной воде. Положить на один камень, тереть другим. Потом отжать, стараясь не разорвать ткань, и натянуть еще сырую, липнущую к телу. Сразу становится холодно, но Дар не идет к костру, держится поодаль.

Эти люди — чужие.

Дар убил бы их, если бы смог. Но у него больше нет оружия, а люди за своим следят. Хотя на берегу реки хватает камней, и Дар нашел один, тяжелый и острый. Удобный. Осталось выбрать жертву.

И присев на краю темноты, он разглядывает людей.

У того, который правил телегой, нет имени. Все зовут его Сержантом, а он отзывается. Он крупный и седой. Носит бороду, усы и волосы в косу заплетает.

Без оружия.

Но ему, наверное, и не нужно. Каждый кулак — с голову Дара.

Значит, нельзя под кулаки попадать.

А лучше выбрать кого-нибудь другого — все-таки неправильно убивать того, кто тебя кормил.

Над котлом колдует невысокий человечек, какой-то весь округлый, бестолковый. Он излишне суетлив и выглядит беспечным. Однако нет-нет да останавливается его взгляд на кромке леса, на тех кустах, в которых прячется Дар.

И значит, человек не так прост.

Двое других обыкновенны. Воины, как те, которые во дворце… от него, говорят, остались головешки, но Дар не понимает, разве возможно такое? Врут.

Уйти?

Вернуться по дороге, пересчитав мертвецов, и лично посмотреть?

Наверное, это было правильное решение. Но осуществить его не вышло. Чья-то рука схватила за шиворот, подняла, тряхнула и швырнула к огню.

— Смотри, Сержант. Сбежит, со всего десятка шкуру спущу.

Этот голос заставил прижаться к земле и зарычать. Вот тот, кого Дар должен убить.

— Посади на цепь.

Он сумел вскочить и добраться до цели. Ударить камнем по протянутой руке, и получить второй рукой по зубам. Запоздало подумалось, что зря рубашку стирал — все равно кровью зальет.

А враг присел на корточки и, вцепившись в волосы, голову задрал. Шея отчетливо хрустела. Но Дар, сцепив зубы, разглядывал человека, которого непременно должен убить.

Рыжие волосы. Рыжие глаза, почти как у брата. И черный рисунок.

Задача усложнялась. Дар не знал, как можно убить протектора.

Но выяснит.

— Злой, — сказал враг. — Жаль, что младшая ветвь. Тебя, пожалуй, можно было бы чему-то научить.

Рычать с вывернутой головой было неудобно.

— Ладно, на что-нибудь сгодишься.

Дара отпустили.

Он поднялся, не сразу, но поднялся. И лишь затем, чтобы попасть в руки Сержанта. Тот, правда, не стал бить, но вытер лицо мокрой тряпкой и, оттащив к костру, сунул плошку с кашей.

— Ешь.

Дар не стал отказываться. Чтобы жить и убивать нужны силы.

Но на цепь его все-таки посадили: Сержант не любил рисковать своими людьми.


Проснулся Сержант оттого, что карета замедлила ход. Не открывая глаз, попытался определить направление. Восток. И море рядом.

Знать бы еще, какое именно.

Какое бы ни было, но корабль — куда более надежная тюрьма, чем карета.

— Ты не спишь. У тебя дыхание изменилось. И движения глаз выдают, — чужак сидел на полу и снова выглядел ребенком.

Правильно.

Если прибыли к пункту пересадки, то в любой момент может появиться охрана.

— Я принес клятву, — сказал он, поправляя берет.

— Хорошо.

Открыть глаза. Приспособиться к сумеркам — плотные занавески и догоревшая свеча создавали иллюзию ночи — и сесть. Размять затекшие мышцы. Выровнять дыхание.

— Я хотел спросить, почему из всех женщин ты выбрал именно эту? И почему не способен изменить выбор?

— Не знаю.

— То есть, это не было осознанным действием?

— Не было.

К счастью, больше чужак вопросов не задавал.

Ехали еще два часа. Пустых. Наполненных самыми разными мыслями, избавиться от которых не получилось. И сдавшись, Сержант вытащил из кармана фарфоровую кошку.

С ней необязательно разговаривать вслух.

Вообще разговаривать не обязательно.

## Глава 7. Итоги

> Одни проглатывают обиду. Другие — обидчика.

> Из записок старого ученого, посвятившего жизнь наблюдению за людьми.

Что я помню о пути?

Остановка. Берег. Зеленоватая галька, которой Майло набил опустевшие карманы. К слову, его появление никого не удивило. Люди пребывали в уверенности, что Майло присутствовал в карете изначально. Чтобы Наша Светлость не заскучали.

И это спокойствие меня не удивило. Фрейлины, слуги, рыцари, Кайя… все, кому случалось встречаться с Майло, были убеждены, что точно знают, кто он и откуда появился. Магия?

Майло назвал это врожденной способностью.

В его мире важно уметь прятаться. Или притворяться своим.

На берегу мы пробыли недолго, сменив карету на плоскодонный барк, где Нашу Светлость приняли как дорогую гостью, и не следует обращать внимание на досадные мелочи, вроде решеток на окнах и запертой двери. Разве в этом проявляется истинное гостеприимство? Подали обед, но от запаха жареного мяса к горло подкатила такая тошнота, что ночная ваза, пустая и чистая, пришлась весьма кстати.

Нервы, нервы… пора лечить.

И занять бы себя чем-нибудь, но нечем. Пытаясь унять тошноту, я расхаживала по каюте, трогая чужие вещи. Сундук. Книги. Кровать, прикрученную к полу. И стол тоже. Стул один и его занял Сержант, пребывавший в странном полудремотном состоянии.

Юго чувствовал себя куда свободней.

Взломав замок на сундуке — моя совесть не мяукнула даже о том, что гости себя подобным образом не ведут, — он вытащил карты. Раскатывал на столе, придавливая углы книгами, астролябией и квадратной массивной чернильницей. Я не мешала. Карты были рисованы от руки, видно, что не единожды правлены.

Кривая линия побережья. Россыпь городов. Непропорционально широкие дороги и треугольники-горы на юге. Кажется, что на юге.

За островами выглядывает из волн сказочный змей. А в левом верхнем углу карты улегся тигр… или кто-то на тигра похожий. Юго, водя пальцем по бумаге, читал названия городов.

Вслух.

— Восточная граница, — произнес Сержант. — Территория Ллойда.

Что это нам дает? Разве что ощущение места в огромном мире.

Барк причалил к берегу. А я подумала, что островов на карте не менее сотни и нанесены, пожалуй, самые крупные. А этот… серая гранитная глыбина, заключенная в квадрат из стен. Крепость, старая, судя по кладке, отживающая свой век. Стены ее поросли желтоватым мхом, а единственная башня частично осыпалась. В дыре гнездились птицы и, возбужденные нашим появлением, они поднялись в воздух.

Птицы вились над крепостью и орали, громко, пронзительно, раздражающе.

Дорога брала начало от полугнилой пристани, поднималась к воротам, распахнутым настежь, и терялась в опустевшем дворе. В центре его возвышалось мертвое дерево, чьи могучие корни разворотили мостовую, давая шанс молодой, но хилой поросли. И тонкие стебли торчали, словно пики.

Виднелись вдали развалины хозяйственных построек, но к ним нам подойти не позволили.

Нашу Светлость ждали в донжоне.

Мрачного вида куб с окнами-бойницами, открытым очагом, который давал света еще меньше, чем десяток факелов, закрепленных на стенах.

Что ж, тюрьма — она и должна выглядеть тюрьмой.

Но нет, Нашу Светлость повели на второй этаж.

В отличие от кареты или каюты эта комната явно обустраивалась наспех. Шкуры на полу и голые стены. Полуистлевший гобелен. Характерный запах брошенного помещения, не вонь, но… где-то рядом. Мебель древняя. Продымленная — видать, сушили над очагом, готовясь встречать Нашу Светлость. Но хотя бы матрац не сырой. И простыни чистые… правда, кровать одна.

Сержант сдвигает кушетку к двери. Подозреваю, ночью и вовсе проход перекроет, но так мне даже спокойнее. Юго обустраивается на подоконнике.

А я… я вот-вот разревусь.

— Съешь лучше конфетку, — Юго вытаскивает из кармана леденец на палочке. Сахарный петушок, точь-в-точь как тот, из моего детства. Петушков продавала старуха на станции. Мы всегда возвращались за полчаса до дизеля и мне было скучно ждать, я ныла-ныла, что хочу есть и устала. Мама сдавалась и покупала у старухи конфету.

Жженый сахар и краситель.

Что может быть вкуснее?

— Учись принимать обстоятельства такими, каковы они есть, — Юго взобрался на подоконник.

А каковы есть?

Сбежать из комнаты, возможно, выйдет.

Из крепости — тоже.

С острова?

Лодок у пристани я не заметила. Следовательно, вариант украсть и уплыть отпадает. Существует вероятность, что лодки прячут в каком-то другом месте, но это место сначала надо отыскать.

Юго без особого труда снял ставни, распахнул окно и выглянул наружу. Я тоже посмотрела.

Сумрачно. Высоко.

И внизу — море, вцепившееся в скалы.

— Побег лишен смысла, — Сержант наблюдал за нашими манипуляциями с явной насмешкой. Ну да, я тоже не видела себя спускающейся по простыням, точнее простыне, да прямо на скалы. — Во-первых, время. Кормак и Дохерти договорятся раньше, чем мы доберемся до берега. Во-вторых, положение. Кормак достаточно умен, чтобы не причинять тебе вреда. А вот его люди — дело другое. Побег их разозлит. В лучшем случае тебя поймают и запрут в менее приспособленном для жизни. В худшем — произойдет несчастный случай. Я не могу допустить, чтобы с тобой произошел несчастный случай.

Мы с Юго переглянулись.

Итак, моя собственная охрана рискует оказаться надежнее той, которую оставил Кормак.

— И что нам делать?

Ответ известен мне самой: ничего.

— Ждать, — Сержант смежил веки, явно намереваясь уйти в спячку.

Ожидание затянулось на две недели.

К концу первой я возненавидела свою тюрьму, остров, Сержанта, который просыпался лишь когда в комнате появлялись чужие. А еще сообразила, что утренняя тошнота появилась вовсе не от нервов.


Сложнее всего было вновь научиться дышать воздухом.

Потемневшая жидкость уходила из легких, которые не желали расправляться, а когда расправились, Кайя с трудом сдержал крик — дышать было больно.

Первые два вдоха.

На третьем почти отпустило.

И Кайя вспомнил о том, где находится.

— Я… жив? — он стоял на корточках, еще не полностью ощущая собственное тело, какое-то неправильно легкое.

Жив.

Дышит.

Дыра в плече — нашупать не получилось. Дыра исчезла. И шрама не осталось. Хорошо.

— Регенерация завершена, — на сей раз Оракул показался.

Он был именно таким, каким Кайя его помнил: одновременно и похожим на человека, и явно, резко иным. Его лицо, его повадки, его голос вызывали желание бежать.

Или атаковать.

Уничтожить это столь раздражающее существо.

— Неконтролируемый гормональный выброс при визуальном контакте является естественной реакцией измененных биологических объектов. Повышенная чувствительность психики к маркерам лицевой симметрии позволяет достигать нужного уровня контакта и управления.

То есть так на Оракула реагирует не только Кайя?

Их всех заставили бояться.

Естественная реакция.

— Система не обладает широким спектром воздействия на измененных биологических объектов. Объекты разумны. Объекты исполняют рекомендации системы. Система не вмешивается в действия объектов.

— Ясно. Спасибо. Скажи, — Кайя нащупал старые шрамы, которые остались на месте. — Ты знаешь про мой блок? Его возможно снять?

— Вероятность гибели Кайя при условии внешнего вмешательства в ментальный рисунок с целью исправления девяносто семь и девять десятых процента.

Два процента на удачу.

— А без помощи?

— Недостаточно данных для расчета.

Блок останется. И опасения подтвердились: ни Эдвард, ни Ллойд не помогут, если Кайя сам себя не спасет. Что ж, над этой проблемой он подумает позже.

— Мне бы вымыться…

Липкая жидкость застывала, пленка трескалась, шелушилась.

— Одежду и назад, — Кайя надеялся, что просит не очень много. По лицу Оракула нельзя было прочесть, оскорбляет ли его подобная неблагодарность. Хотя вряд ли он в принципе способен оскорбляться.

Он все-таки не живой.

— Системе удалось стабилизировать ветку. Энергетическое наполнение достаточно для одного перехода. Однако система предупреждает, что последующий переход будет возможен спустя тысячу сто двадцать семь часов.

— Учту.

Не было больше пузырей и живых пещер. Помещение, куда Оракул проводил Кайя, имело куда более привычный вид. Серые стены, блестящие, словно покрытые лаком. Гладкий пол — не каменный, но сделанный из какого-то гладкого, теплого наощупь материала. Светящийся потолок. Прозрачная кабина.

Из потолка кабины лилась вода, но не скапливалась в поддоне, куда-то уходила, а куда — Кайя не понял. Спрашивать постеснялся.

Дикарь.

Как есть дикарь, из тех, о которых Урфин рассказывал.

И как дикарь шарахнулся от собственного отражения, когда полупрозрачная стена кабины превратилась в зеркало. Не узнал себя же без рисунка.

Черные ленты исчезли.

Почти исчезли.

Вернутся ли? А если нет, то… Кайя, наконец, будет свободен от людей.

Кабина его все-таки выпустила, а Оракул принес одежду, кольцо, медальон и нож.

— Система отслеживает местонахождение объекта. Объект не покидал периметр.

Объект. Изольда. Дома.

В Замке.

Ждет.

Домой хорошо возвращаться, когда ждут.

— Система обращает внимание на нестабильность ситуации. Вероятность кризиса — шестьдесят семь целых и три десятых процента. Система не обладает достаточным объемом данных, чтобы рекомендовать оптимальную линию поведения.

Одежда непривычного кроя из тонкой, словно паутина, ткани. И Кайя немного не по себе. Не хотелось бы порвать ненароком. Но ткань оказывается довольно прочной и, соприкоснувшись с кожей, прилипает к ней. Уплотняется. Меняет очертания.

— Система имеет необходимость в получении дополнительной информации о событиях региона.

Обычная ткань. Обычная рубашка. Льняная. Даже не слишком новая. И штаны кожаные. Кажется, точь-в-точь такие, в которых Кайя здесь появился. Медленнее всего формируются сапоги.

— Ты хочешь, чтобы я рассказал?

— Система просит разрешения на активизацию дублирующей системы модулей наблюдения.

Так. Если система дублирующая — Кайя несколько запутался в системах — то должна быть и основная. И куда она подевалась?

— Основная была ликвидирована предыдущим объектом.

Отцом?

Он уничтожил что-то — Кайя и примерно не представлял себе, как выглядят модули наблюдения — принадлежащее Оракулу? И остался жив?

Это означает, что Оракул не имеет той власти, которую ему приписывают.

Он просит. Не приказывает, но просит.

— Я могу отказаться?

— Да. Система предупреждает о прогрессирующей ошибке достоверности прогнозирования. Интерполяция данных происходит без поправки на новые факторы, влияющие на конечный результат.

Наверное, это плохо.

Жить под наблюдением тоже нехорошо.

— Задача системы — прогнозирование с целью сохранения стабильности мира. Отказ Кайя приведет к невозможности эффективного исполнения данной задачи. Система гарантирует сохранение и неприкосновенность полученных данных.

Он — не враг.

Вряд ли друг, но не враг точно.

— Модули позволят Кайя поддерживать связь с системой. Доступ к библиотекам будет открыт. Доступ к прогнозам будет открыт. Доступ мгновенного обмена информацией с другими объектами будет открыт.

Библиотка. Информация. Прогнозы. Выходит, Кайя мог иметь все это, но отец в очередной раз обрезал связь с миром. Зачем?

И разберется Кайя когда-нибудь в том, что должен был бы знать.

— Что я должен сделать?

— Подтвердить возможность доступа вербально.

— Подтверждаю.

Оракул все-таки умел моргать. Медленно смыкал веки и медленно же открывал.

— Дублирующая система модулей наблюдения активирована. Первичный сбор информации начат. Камера перехода ждет Кайя. Кайя следует ориентироваться на указатель.

Красная лента возникла на полу. Она вела за двери, и по коридору, который постепенно менялся, возвращаясь к тому, изначальному своему обличью.

Камера перехода и вовсе показалась до боли родной.

На этот раз не было взрыва, но исказившееся пространство вытолкнуло Кайя из камеры в Храм.

И только здесь он сообразил, что не поинтересовался, сколько же времени прошло. По ощущениям — немного. Но ощущения бывают обманчивы.

В храме стояла знакомая тишина. Мурана, сперва отпрянувшая, потянулась к Кайя, желая убедиться, что это он. Жив. Цел.

Дома.

А город гудел, но не зло, скорее… странно?

Хмельное какое-то веселье, с толикой безумия.

Радость. Злость.

Победа.

Кого и над кем?

Ночь. Костры жгут прямо на улицах. Музыка. Танцы. Люди пьяны.

Цыгане.

Торговцы.

Стража.

И люди в красных колпаках, которые наверняка что-то значат. Трое заступают дорогу Кайя и предлагают выпить за счастливые перемены.

…Иза…

Тишина. А в грудь тычут кружкой, расплескивая пойло на рубаху, только ткань не промокает.

— Прочь.

Кайя не слышит ответа.

До Замка далеко, но он все равно ее не слышит. Даже эхо. Бежит, расталкивая тех, с кем случается столкнуться по пути, и люди сами спешат освободить дорогу. Кричат вслед.

Плевать.

Мост. Ворота.

Двор.

Не откликается.

Ее комната пуста и давно. А в его собственной Кайя ждут.

— С возвращением, Ваша Светлость. Вы это ищете? — лорд-канцлер выложил на стол серый браслет.

Система не лгала: маяк не покидал пределы Замка. В отличие от Изольды.

— Как долго я отсутствовал?

Достаточно долго, чтобы опоздать.

На сутки? Двое?

В Городе Изольды нет. Вывезли. Как далеко? В каком направлении?

— Неделю. Боюсь, Их Светлость покинули пределы Протектората.

Не лжет. Но за неделю добраться до границы…

— Присаживайтесь, — Кормак убрал руку от тамги. — Нам есть о чем поговорить.

Кайя знал, о чем будет этот разговор. Сделка. Условия. Возможно, договор гарантией исполнения — Кормак не поверит слову. Торг, который лишен смысла.

Согласие.

И дальше как?

— Вы не спешите мне угрожать, — лорд-канцлер смотрел снизу вверх, с интересом и легкой иронией.

— Повзрослел.

— Это замечательно.

Угрожать бессмысленно. Кормак не тот человек, который испугается угроз. Он знал, на что шел.

Вывернуть?

— Кстати, мой разум тоже трогать бессмысленно. Мне известно лишь общее направление. Остальным занимается посредник. Вот, — рядом с тамгой появился плоский камень темно-красного цвета. — Это связь.

Нить, протянутая между Кормаком и человеком, который находится за десятки лиг отсюда. Если связь прервется, Изольда умрет.

Кто посредник?

Кайя выяснит. Позже.

— Вот договор, — камень исчез в раструбе рукава, из второго Кормак вытащил бумаги. Патетичный жест престарелого фокусника. — Черновик. Но сами понимаете, что в ваших интересах не затягивать подписание. Посредника хватит еще на сутки.

Этого человека даже убить не хочется. Смерть — это слишком быстро и просто.

— Час у меня есть?

Час для Оракула хватит?

— Даже два. И Кайя, не следует воспринимать все, как трагедию. Месяц-другой подождете, пока страсти в городе поутихнут. Народ ведь рад ее уходу.

Кайя понял. И запомнил.

— Но память у людей короткая. Остынут, и вернете свою женщину. Подарите ей дом. Лечебницу. Еще что-нибудь…

— Час.

Кормак ушел. А система откликнулась на зов.

— Вероятность кризиса — девяносто восемь и три десятых процента, — сообщил Оракул.

Здесь он был неплотным. Призрак, вылитый из металла, прозрачность которого менялась, словно призрак изо всех сил пытался удержаться в этом мире. Но черты лица его по-прежнему вызывали глухое бешенство.

— Ты можешь найти Изольду?

Тамга на столе упреком: нельзя доверять технике. Нельзя доверять людям. А кому тогда можно?

— Система не располагает возможностью идентифицировать объект в множестве иных объектов.

Следовало ожидать.

— Хорошо. Что будет, если я попытаюсь выиграть время и найти Изольду?

— Вероятность гибели объекта девяносто девять и восемь десятых процента.

Кормак знает, что без договора он обречен. И угрозу исполнит.

— И что мне делать?

— Оптимального сценария поведения не существует.

Решать самому. Глупо было надеяться, что система подскажет идеальный выход. У нее своя логика и своя задача. Она — лишь инструмент, сложный, но инструмент.

— Ты можешь вкратце рассказать, что происходит в городе? Основные моменты.

Вот докладывал Оракул замечательно: кратко, точно и по делу.

Итак. Изольду не вернуть.

Кризиса не избежать.

К здравому смыслу Кормака взывать бесполезно, он уверен, что полностью контролирует ситуацию. Подчинил Гильдии, гарнизон. Заручился поддержкой народа. И готов принять капитуляцию.

Кормак рассчитал все на годы вперед.

Ему так кажется.

— А теперь просчитай два варианта развития кризиса, — Кайя отложил бумаги. — Интересуют экономические и социальные показатели. Прогнозируемое число жертв. И судьба следующих объектов.

Думать о них как о людях не получалось. А прогноз Оракула в целом совпал с выводами Кайя.

— Система предупреждает, что второй вариант более деструктивен для Кайя. Система не гарантирует отсутствия необратимых изменений психики.

Хорошо. Как там дядя говорил? Разрушить себя до основания? Условия создадут. Надо пользоваться возможностью.

Оставшиеся полчаса ушли на то, чтобы внести изменения в черновик договора.

Кормаку они пришлись не по вкусу.

— Вы серьезно?

— По обоим пунктам. Первый — мне нужны гарантии. Вы должны понимать, что любая попытка причинить вред Изольде повлечет за собой гибель вашего рода.

…что, согласно сценарию, в любом случае произойдет в течение трех-четырех лет. И Кормака вряд ли утешит, что его род будет лишь одним из многих. Но условиям договора это не противоречит: Кайя ведь не собирается никого убивать.

— Второй. Мне нравятся паладины. Охота будет прекращена.

…должен же Кайя сделать хоть что-то хорошее для мира, пока тот еще стоит.

Лорд-канцлер пытался возражать. Но в конечном итоге подписал договор.

Посредник откликнулся.

Восточное побережье.

Остров Роанок.

Территория Ллойда. Тем лучше. Вряд ли Ллойду понравится, что его использовали.


Умирать холодно.

И долго.

Меррон устала ждать. Точнее, она не помнила точно, сколько ждала, но наверняка долго. Просто так усталость не появляется. А холод жил снаружи. Он то накатывал, то исчезал, и тогда начинало казаться, что быть может, Меррон вовсе и не умерла, что еще немного и она откроет глаза.

Заговорит.

Позовет на помощь… ведь должен же хоть кто-нибудь ей помочь.

Но когда Меррон набиралась сил, чтобы поднять веки — никогда прежде они не были столь тяжелы — появлялась огненная кошка, которая ложилась на грудь. Кошка забирала последние крохи сил. А иногда, словно ей мало было просто лежать, кошка выпускала когти. И длинные, они пробивали грудину, добирались до сердца.

— Что я тебе сделала? — спрашивала Меррон кошку. Не словами, мыслями, текучими, словно мед…

…мед качали по осени. Старый бортник окуривал ульи полынью, снимал крышки и ошалевшие пчелы ползали по голым рукам его. Никогда не жалили, точно знали — не заберет больше, чем нужно. Рамки с сотами отправлялись в поддон с высокими бортами, а на их место ставились новые.

Бортник как-то посадил на ладонь Меррон пчелиную королеву. И Меррон стояла, гадая, как это удивительное существо управляется с целым ульем? Пчел ведь многие тысячи! Меррон пыталась считать, но они улетали и возвращались… улетали…

Кошка смотрела на нее с упреком. Наверное, ей надоело приходить. Но кто же знал, что умирать так долго? Меррон постарается быстрее. Только пусть кошка вытащит когти из груди.

Держат.

И тяжесть ее.

И тепло, которого вдруг стало слишком много, чтобы справиться. Голос. Кошки мурлычут, а не грохочут, как река на перевалах… Меррон бегала туда кораблики пускать. Деревянные, с тряпичным парусом. Кораблики научил резать конюх. Он постоянно еще табак жевал, сплевывая под ноги желтую вязкую слюну. А пальцев на левой руке имел всего три. Но этой трехпалой лапой управлялся ловко.

У Меррон так не выходило.

У нее никогда и ничего толком не выходило. Даже умереть.

— Но я постараюсь, — пообещала Меррон кошке. — А потом мы попадем в мир, где нет войны. Войны нет, а дерево должно остаться… я сделаю красивый корабль. Мы вместе его запустим. Знаю, что кошки воду не любят, но тебе же не обязательно купаться. Ты на берегу посидишь. Только вытащи когти.

Кошка зашипела.

Вот глупая.

И Меррон тоже. Цеплялась за жизнь. Зачем? Кому Меррон здесь нужна, кроме тети. Только Бетти наверняка убили. Меррон знает это… откуда? Оттуда, откуда знает, что еще не мертва. И будь Меррон сильной, она бы выжила назло всем и еще, чтобы отомстить.

Но Меррон слабая.

Это ее тайна, о которой не знает никто, кроме кошки.

А та смеется.

Склоняется к лицу, щекочет длинными усами. Дышит. Какой мерзкий запах… кошка должна прекратить есть всякую гадость! Или хотя бы отодвинуться!

Ей что, сложно?

Наверное. И Меррон, желая избавиться от кошки, открывает глаза. Та и вправду исчезает, но в остальном ничего не меняется. Почти. Темно. Все еще жарко. Мокро, особенно под спиной. И грудь сдавило так, что дышать не возможно.

— Вот так, дорогая…

Как так?

Провал. Возвращение.

С каждым разом все более долгое. К Меррон возвращались чувства. Ее неподъемные ладони касались дерева. А нос обонял знакомую смесь химических веществ, некогда наполнявшую лабораторию дока. Но к этой смеси примешивались запахи соломы и навоза. Ее укрывали тяжелым овечьим тулупом, и порой в окружающем Меррон мире не оставалось ничего, кроме этого жаркого надежного убежища.

Сам мир был невелик.

Размером с повозку, пожалуй.

Именно. Позже Меррон убедилась в правильности догадки. Но сейчас она училась различать контуры вещей, заполнивших повозку. Ящики. Короба. Связки книг. И кофр с инструментами. Пучки сушеных трав свисают с потолка. Повозка едет, качается, и травы качаются тоже, пучки трутся друг о друга, ломают и роняют сухое былье на Меррон. Скоро она сумеет уловить и эти невесомые прикосновения.

А потом, глядишь, заговорит.

И спросит, почему она выжила.

— Ты не выжила, — сказал док, убедившись, что Меррон способна его понимать. — Меррон Биссот, как и ее тетя, были убиты повстанцами.

Какими повстанцами?

— Теми, что пытались захватить власть в Протекторате. Но лорд-канцлер, Совет и Народное ополчение не позволили совершиться ужасному…

Меррон не видит лица дока, но различает оттенки его голоса. Ужасно то, что посмеяться вместе с ним не выйдет.

— …твой муж и леди Изольда вынуждены были бежать…

Док замолкает, сжав запястье Меррон. Пульс считает?

Зачем?

Наверное, думает, что эта новость Меррон огорчит. Но она ведь все знала, раньше, и потом возле Башни тоже.

— Им грозит обвинение в измене. Ему — точно.

Тогда пусть не попадается. Обвинение. Казнь.

Смерть.

Это холодно и долго. А еще кошки всякие под ногами мешаются.

— Ничего, поплачь. Слезы уносят тяжесть от сердца, а тебе его беречь надо…

Кто плачет? Меррон не плачет. И не надо ей лицо вытирать. Она никогда не плачет… это… это просто испарина. Но когда док ушел, Меррон была благодарна ему за подаренное одиночество. Он вернулся позже — Меррон все еще не умела обращаться со временем — и она спросила:

— Кто я?

— Мой племянник и ученик Мартэйнн. К сожалению, твое здоровье требует иного климата, чем тот, который ныне установился в Городе. Он спровоцировал тяжелую пневмонию. И поэтому мы переезжаем.

Мартэйнн — хорошее имя.

Мужское только.

Но женщины не могут учиться на врача. Женщины — просто игрушки в большом мужском мире. Их используют, ломают, выбрасывают… Меррон больше не хочет, чтобы ею играли.

— Ты ведь не передумал учиться?

— Нет.

— Тогда слушай. Считается, что ранения сердца смертельны. Но проведенные мной исследования наглядно демонстрируют, что при условии, если рана нанесена узким и острым клинком, десятая часть пациентов выживает. Более того, опасно не само повреждение мышцы, но попадание крови в сердечную сумку. Это вызывает ее разбухание и сдавление сердца.

Почти колыбельная. Меррон устала держать глаза открытыми, но она не спит. Слушает. Запоминает.

— Поэтому первейшей задачей является недопущение подобного. С целью уменьшить нагрузку на сердце пациенту надлежит сделать кровопускание. А также охладить тело. К сожалению, подобные действия зачастую приводят к потере сознания и состоянию глубокого летаргического сна. Часто его путают со смертью.

Поэтому было холодно. И тяжело.

— По прошествии нескольких часов после ранения, если пациент подает признаки жизни… заметить их способен лишь умелый доктор, следует откачать кровь из сердечной сумки. Прокол делается…

…кошка, выпускающая когти.

— …операция повторяется по мере необходимости. Зачастую проникающие ранения в сердце сопровождаются повреждением легкого. Открытый пневматоракс опасен…

Все-таки странно, что Меррон не умерла.

Она должна была, но… и если она жива, значит, это кому-то нужно?

## Глава 8. Ласточкино гнездо

> Принять мужчину таким, как он есть, может только земля.

> Женская поговорка.

Дядя опоздал на три дня. Но появись он раньше, вряд ли бы сумел что-то сделать.

Договор был подписан.

И Кайя придется его исполнить.

Его не оставляло ощущение нереальности происходящего.

Город. Люди. Замок. Снова люди.

Вещи.

Поступки. И его в том числе. Тяжело прощаться с остатками совести. Зеркало убрать легче: Кайя не способен смотреть в глаза своему отражению.

Слова.

…мятеж, измена, попытка захватить власть, заговор.

…свобода и верность. Совет. Народное ополчение. И народное же собрание.

…выборы.

…гильдийные старейшины в Замке. Отводят взгляды. Оправдывают себя, что действовали во благо народа, а народ готов подтвердить. Ему ведь сказали, что он имеет право на власть. Он сам выберет тех, кто будет править. Конечно, справедливо.

Соблюдая сугубо интересы народа.

Если бы Кайя мог смеяться, он бы рассмеялся.

Система права — кризис неизбежен. И Кайя виноват в его наступлении не меньше, чем все эти люди, которые почти искренне желают ему добра.

Они так радовались этой его свадьбе. Поспешной — Кормак боялся упустить момент. И не зря: если бы не гарантия книжников, Кайя наплевал бы на договор. Нелепой. Мало похожей на предыдущую.

Кайя забыл, что должен говорить и делать.

Напомнили.

Ритуал шаг за шагом. А вино не брало, хотя Кайя пил много. Не помогло. Странно, но прежде у него не возникало желания убить женщину. Конкретную. Ту, что сидит рядом, старательно отыгрывая собственную роль. А она в свою очередь ненавидит Кайя.

И за них обоих сделали выбор.

Равновесие.

Хорошо. Кайя было бы сложнее, окажись на месте Лоу кто-то действительно непричастный. Ее же отвращение — лишь эхо его собственного.

А вот дядя опоздал на три дня.

— Поздравить Вашу Светлость со свадьбой? — Магнус был грязен и страшен.

На щеке — затянувшийся ожог, от которого останется шрам. Шея замотана грязной тряпкой, судя по цвету, ее использовали отнюдь не как шарф. Куртка драная. Продымленная.

— Если хочешь поиздеваться, — Кайя предложил выпить, дядя отказался. Благоразумно. Все равно ведь не берет. — Лучше сделай, что обещал.

Магнус молчит.

— Ты имеешь законное право лишить меня имени и титула. Своего рода юридический казус. Я буду протектором, но не смогу появиться на землях, принадлежащих Дохерти, без твоего на то разрешения. Это защитит Ласточкино гнездо, Острова и долины Крока, если вдруг Совет найдет способ и здесь меня прижать. У тебя будет два года. Возможно, больше, но думаю, что два — точно. Вы должны успеть.

В руке Магнуса появляется монета, она переворачивается, меняя палец на палец, замирает на мизинце, чтобы исчезнуть и вновь появиться.

Дядя по-прежнему молчит.

— Укрепления. Восстановить. Расширить гарнизоны. Обучить людей.

— Кайя…

— Дальше — поселения. Заготовьте материалы. Будет много беженцев. Важно контролировать и направлять поток. Не допускайте хаоса. Отделяйте мастеров от прочих. И каждый должен принести присягу. Тот, кто откажется… ни ему, ни его семье не будет места на землях Дохерти.

— Ты не выдержишь столько!

— Зерно. Поставь хорошую цену, чтобы везли не в Город, а вам. Совет в этом году понизит цену закупки. Или просто скупят гнилье. Не важно. Ты бери столько, сколько получится. Сено, скот… все, что пригодится людям. Будет голод. Постарайтесь по весне разбить новые поля, используйте и то, что под паром. У земли будет время отдохнуть, а нам понадобится столько, сколько сумеем получить. Отдавайте землю тем, кто готов взять и обрабатывать. Если не найдется желающих — покупай рабов. Обещай свободу. Что угодно, но склады должны быть полны.

— Кайя, у тебя сил не хватит!

— Золото надо вывезти сейчас. То, которое принадлежит лично мне и семье. Позаботься о транспорте. Море сейчас не самое спокойное, поэтому лучше по суше. Тебе понадобятся надежные люди. И обоз… будет большим. Но все равно этого не хватит. При необходимости, выписывай векселя, Мюррей поддержит. Заберешь также… ее драгоценности. И семейные. Пожалуйста, проследи лично, чтобы ничего случайно не забыли. Грома возьми, ей будет приятно.

— Остановись.

— Уведи своих людей. Если считаешь кого-то важным, забирай. Возможно, есть на примете талантливые мастера — предложи им сменить место жительства. Только старейшин не трогай. Эти должны остаться. Они мои. Напомни Урфину о деле, о котором мы с ним говорили. Сам пусть не появляется, но если найдет исполнителя — хорошо. Пересмотрите направление. Уйти из Совета должны те, кто поддерживает равновесие.

— Ты меня слышишь?

— Слышу, дядя. А ты меня? Будет война. Большая. Люди захотят убивать людей, а я не стану им мешать. Потому что если попытаюсь следовать советам Кормака, то у меня получится. На год. На пять. На десять. Но постепенно мне будет становиться хуже.

Кайя видел это. Со стороны. Но отец сам сделал свой выбор. Кайя попробует другой путь. И дядя понимает, но тогда почему молчит?

— В любом случае жертвы будут. Вопрос в количестве.

— И только?

Монета упала на стол, закрутилась, и Кайя загадал — если орел, то все получится, решка… ну, говорят, сумасшедшие счастливы в том, что не осознают своего безумия.

Дядя не позволил монете упасть, накрыл ладонью.

— Не только. Ты же был в городе. Ты слышал, что говорят. Сейчас они рады получить голос, но Кормак не позволит им говорить. Он слишком жаден, чтобы поделиться властью. А если вдруг и надумает, то им будет мало. Его союзники, которых он планировал убрать моими руками, потребуют платы за помощь. Столкновение неизбежно.

Слишком долго их кормили красивыми словами, надеждами, обещаниями, которые никто не собирался исполнять. Как скоро гильдии поймут, что их Народное собрание — такая же фикция, как сам Совет? И как скоро Совет убедится в собственной безнаказанности?

Мормэры поддержали Кормака, но не из великой к нему любви. И при всем его желании — а Кормак достаточно разумен, чтобы понимать, чем грозят новые реформы — он не выстоит один против всех. А Кайя больше не будет вмешиваться в дела Совета.

Пусть люди живут по законам, принятым людьми.

— Столкновение неизбежно, — повторил дядя странным голосом. — Скорей, чем ты думаешь. На дорогах… неспокойно. Говорят о разном.

— О свободе?

— Да. И есть те, кто готовы слушать… помнишь Чаячье крыло?

Конечно.

Раубиттеры. Пушки. Порох. Затянувшаяся осада. Допрос.

Первое упоминание о Тени. И восстании.

Отрава.

А чуть раньше — встреча на мосту. Подслушанный разговор. Изольда… о ней думать нельзя. Остаются раубиттеры.

— И много таких?

Замков сотни. Людей сотни тысяч.

— Хватает, — ответил дядя, поглаживая остатки бороды.

Он все еще зол на Кайя, хотя понимает — выбора не было.

Но дело в ином. У Ингрид не было ресурсов, ни финансовых, ни человеческих, чтобы охватить весь Протекторат. Кормак не стал бы распыляться. Ему на руку нестабильность, но в Городе. Протекторат — дело другое: немного чести властвовать над развалинами.

Тогда как так получилось?

И дядя наверняка знает ответ. Сунув руку в карман, он вытащил горсть оплавленных камней:

— Посмотри…

Не камень — кости. Позвонки, изменившиеся под воздействием… чего?

— Я нашел мастерские, вот только мастеров в них не осталось. Точнее, вот мастер.

Материал высокой плотности. Кость тяжелая, словно из свинца отлитая, но свинец мягкий, а это — твердое. И хрупкое, крошится в пальцах.

Излом глянцево-черный, слоистый.

Камни… Кормак. Связь, протянутая на сотни лиг. И странность, которая не давала покоя: как Кормак проник в Кривую башню? Снял тамгу? Минул Сержанта?

Кайя исследовал каждый сантиметр комнаты, пытаясь обнаружить хоть что-то.

Тому, кто вошел в дверь — если в дверь — не оказали сопротивления.

И если сложить факты воедино, то ответ очевиден.

— Хаот, — раскрошившаяся кость покрывает стол мелкой угольной пылью.


В освобождении нашем не было ничего романтического или героического. Ни штурма с лязгом клинков и криками, ни пламени, ни гордого рыцаря, взобравшегося по отвесной стене башни.

Я ждала Кайя.

Знала, что не придет — он примет ультиматум Кормака — но все равно ждала. Иррациональная женская вера в чудо…

Сержант вышел из полудремы, в которой пребывал большую часть времени — меньшую он расхаживал по комнате с крайне задумчивым видом, зажав в кулаке фарфоровую кошку. В такие минуты он выглядел чуть более сумасшедшим, чем обычно.

Но сейчас он очнулся, подобрался и велел:

— Сядь в кресло.

Кресло стараниями Сержанта, заняло самый дальний и темный угол комнаты. Оно было равноудалено от двери и окна, что, по уверениям Юго, весьма затрудняло работу снайпера. Правда, Юго справился бы… с винтовкой.

Но винтовки не было, а Юго вновь притворился пажом.

Место пажа — у ног Нашей Светлости. Руки пажа — в безразмерных карманах бархатной куртки.

В дверь постучали. Крайне вежливо так постучали. Значит, не охрана: та не страдала избыточностью манер. Сержант кивнул, убирая кошку в карман, и я сказала:

— Войдите.

Вошли. Вернее, вошел.

Нет, Наша Светлость понимали, что протекторы — разные, но вот… я ждала кого-то, хотя бы отдаленно похожего на Кайя. Но этот человек был… обыкновенен. Пожалуй, так мог бы выглядеть менеджер среднего звена, несколько переросший должность, но застрявший в ней в силу мягкости характера. Среднего роста. Незапоминающейся внешности. И даже характерные узоры мураны выглядят какими-то посеревшими, словно выцветшими.

— Ллойд Флавин, леди, — он поклонился, прижав руку к воротнику долгополого пиджака. Из петлицы торчала подмерзшая гвоздика, вторая выглядывала из кармана.

— Изольда Дохерти…

Или уже нет…

— Вы бледно выглядите. С вами плохо обращались?

— Нет.

Просто нервы. Ожидание. Токсикоз. И накопившееся раздражение, которое даже выплеснуть не на кого. Тут даже посуды нет, которую в стену швырнуть можно.

— Вам требуется помощь врача?

— Нет.

— Хорошо.

На Сержанта Ллойд не обратил внимания, а вот на Юго задержался взглядом и тот, попятившись, поспешил скрыться за моими юбками.

— Чужак, — заметил Ллойд.

И вот как-то не понравился мне его тон.

— Мой вассал.

— Что ж… если так угодно леди. На острове есть еще ваши люди?

— Не знаю. Вряд ли. Мы… прибыли втроем.

Ллойд рассеянно кивнул и, вытащив гвоздику из кармана, уставился на нее с удивлением. Цветок упал на грязный ковер, а лорд-протектор протянул мне руку.

— Прошу, леди. Думаю, беседу мы продолжим в другом месте.

Сержант кивнул и подал шубу. Доверял он Ллойду или же не видел иного выхода — не понятно, но держался все равно рядом, как и Юго.

Мы спустились в зал, вышли во двор, заметенный снегом.

— Осторожней, леди. Ступеньки скользкие, — предупредил Ллойд. — Роанок — странное место. Некогда здесь жили люди. Добывали лунный жемчуг… его в мире почти не осталось. Слишком высокую цену давал Хаот, чтобы удержаться от соблазна. Люди жадны и слабы.

Над крепостью кружатся птицы, они кричат, словно прощаясь со мной. И мне не жаль расставаться. Вот только я не знаю, что будет дальше. Это пугает.

Странно. Сколько я в мире? Лето, которое прошло мимо, поскольку я болела. Первый месяц осени, проведенный взаперти. Свадьба… расставание. И три месяца вместе.

А кажется — вечность в сумме.

— Я склонен думать, что именно жадность их и сгубила, — Ллойд помогает спуститься, держит он крепко, и я понимаю, что несмотря на невзрачный вид, Ллойд не слабее Кайя.

И тянет спросить, но… молчу.

Не место. Не время.

Он сам расскажет то, что сочтет нужным. И эта сказка — лишь предисловие.

— И жадность победила здравый смысл. Однажды Хаоту оказалось дешевле уничтожить всех жителей Роанока и взять жемчуг даром. С другой стороны, я получил повод ликвидировать директорию. Не только эту.

Снова пристань. Барк.

Запах йода, от которого начинает мутить, и я часто сглатываю, что не остается незамеченным.

— Леди, вы уверены, что выдержите поездку?

А какой у меня выбор? Остаться на острове? И как надолго? Нет уж, барк вряд ли чем-то хуже крепости. Разве что качает его… потерплю. Меня ждет каюта, а в каюте — стопка влажных полотенец, которые весьма кстати, поскольку ванна в крепости отсутствовала, и одежда.

— Боюсь, я не угадал с размером, — Ллойд Флавин пытается быть вежливым хозяином. Мне остается роль благодарной гостьи.

— Ничего страшного.

Платье не по размеру — наименьшая из нынешних моих проблем.

— Вас никто не побеспокоит. Если же вам что-то понадобится, то звоните, — Ллойд указал на шелковый шнур, уходивший куда-то в потолок. — Не стесняйтесь. Мне действительно хотелось бы, чтобы вы чувствовали себя максимально комфортно.

— Благодарю вас.

Вежливость — хороший способ держать границы. И Ллойд кланяется, но не спешит уходить.

— На острове мы пробудем еще часа два. Мне надо закончить одно дело. И вы не будете возражать, если я воспользуюсь помощью ваших людей?

Сержант кивает. Юго пожимает плечами.

— Если они готовы помогать, то пожалуйста.

Когда все уходят — дверь закрывается, но не на замок — я опускаюсь на резной стульчик. И наверное, уже можно плакать, но слез нет.

Что мне делать дальше?

Возвращаться и принять правила чужой игры? А я смогу? Сомневаюсь.

Сбежать?

Спрятаться и попытаться жить наново? Забыть о Кайя, о собственных неудачах, обо всем, что было со мной в этом мире?

А выйдет ли…

И если уж не знаю, что делать, то надо делать хоть что-то. Для начала раздеться и воспользоваться полотенцами. Не ванна, но… стало легче. В конечном итоге, я ведь не знаю точно, что именно произошло. И пока не узнаю, не пойму, как мне быть. А поплакать… поплакать всегда успеется.


Ллойд правильно сделал, убрав Изольду с острова. Зачистка — дело грязное. Сержант хотел ему сказать, но передумал. В последнее время говорить было сложно.

И все сложно.

Он выполнял свои обязанности, потому что понимал, что если и здесь отступит, то совсем потеряется в снах. Там хорошо.

Мирно.

И кошка, придремавшая на коленях, слушает Сержанта внимательно. Его как-то никто и никогда не слушал. Разве что брат, еще когда сохранял остатки разума. А потом вот… лишь бы выжить. У кошки были длинные усы и пушистый хвост, искры с которого обжигали Сержанта, что было частью игры.

Иногда она выпускала когти, тогда Сержант просыпался.

Кажется.

Сейчас он точно не спал.

— Биссот?

Сержант кивнул.

— Кто ее забрал?

— Хаот. Маг, — чтобы произнести два слова потребовалось сделать над собой усилие.

— Магистр, — поправил Юго. — Из высших. Не-мертвый.

— Хаот… — Ллойд запрокинул голову, разглядывая птиц, словно по их полету пытаясь предугадать будущее. — Значит, все-таки не устояли перед искушением. Вот засранцы. Тем хуже для них.

Птицы орали. Гадили. И Ллойд переключил внимание на Сержанта. Знакомый взгляд. Препарирующий. Также смотрел старший Дохерти перед тем, как отдать очередной приказ, не подчиниться которому не выйдет.

— Спокойно. С тобой мы позже разберемся, если захочешь, конечно, — Ллойд переключил внимание на Юго. — И с тобой тоже. Насколько сильно ты ненавидишь Хаот?

— Достаточно сильно, чтобы помогать вам.

— Хорошо.

На этом разговор был закончен. Пока. Сержант не сомневался, что Ллойд не отступится, не выяснив мельчайшие детали произошедшего. И хорошо, если удовлетворится словами. Сержанту не хотелось бы пускать Ллойда в голову.

Там жила кошка.

Еще напугает.

С Ллойдом прибыло всего дюжина, но этого хватит.

— Палаш? Меч? Шпага? Топор?

Сержант пожал плечами: ему все равно. Хотя, конечно, шпагу он не любил, а топор чересчур громоздкое, грязное оружие. Протянутый же Ллойдом меч довольно удобен.

Сойдет.

Юго отказался. Он привык убивать по-своему, и Ллойд не стал мешать. Но глаз с чужака не спускал. А тому повышенное внимание было безразлично. Он рисовал на тонком полотне снега план крепости, объясняя, как и где стоят патрули. Сколько людей в гарнизоне. Где могут и будут прятаться.

Ллойд соглашался.

Их возвращения не ждали. И растерялись, а когда спохватились, стало поздно. Старая крепость, пережившая немало осад, сдалась. Она устала от людей с их бесконечными войнами и с радостью приняла тишину.

Убивать Сержанту нравилось.

Всегда.

Наверное, волна изменила его тоже, не настолько, чтобы отправить на крест, но достаточно, чтобы отделить от людей окончательно. Впрочем, и среди них попадались те, кто получал удовольствие от чужой смерти, но они тоже были другими. Жертв выбирали слабых. Мучили. Затягивали агонию. И с точки зрения Сержанта это было лишено смысла.

Сперва его радость была похожей, хмельной, диковатой и слабо поддавалась контролю.

Это пугало прочих.

И Сержант научился радость скрывать.

С годами она поблекла, и убийство другого существа стало тем, чем являлось для остальных наемников — неотъемлемой частью работы. Но сейчас все вернулось.

Ярче.

Полнее.

Он слышал, как трещит кожа и мышцы, как с хрустом ломается кость, столкнувшись со сталью. Как скрежещет броня, не выдерживая удара. У металла множество голосов. У человеческого тела и того больше. Клинок входит в печень с мягким всхлипом. И с похожим, но все-таки иным звуком рубит кишечник. В легких воздух. А сердце под защитой грудины прячется…

Много всего.

Интересно.

Будет о чем кошке рассказать. Но вряд ли она одобрит… или все-таки? Кошка Сержанта понимает лучше, чем люди.

А люди закончились. И Сержант вернул меч Ллойду. Наверное, мог бы отказаться, но… что-то подсказывало, что лучше, если оружие будет находиться отдельно от Сержанта.

— Если я влезу, приступы станут чаще, — сказал Ллойд, протягивая обрывок ткани. — Подумай.

— Блок. На подчинение. Снимешь? — теперь и говорилось легче.

Сержант знал, что это — ненадолго.

Тела стаскивали во двор. Снежило. И весна скоро… по весне дороги развозит, а потом подсыхают, и наступает время войны. На век Сержанта хватит людей, которых можно невозбранно убивать.

— Позволишь?

Сейчас — да.

Сержант достаточно пьян, чтобы пустить к себе в голову. Кошка все равно спрячется, а блок, если он есть, надо убирать. Да, вероятно, станет хуже, но… это его выбор.

И его решение.

— Твое, твое. Закрой глаза. Расслабься. Возможно, будет неприятно.

Холодно. И мерзко. Душно становится, но задохнуться не позволяют. Ллойд скользит по краю, но не дает себе труда скрыть свое присутствие. И не спешит.

Он аккуратен, как полевой хирург.

И столь же беспощаден.

Но все-таки уходит, позволяя дышать самому.

— Одномерная привязка. Ничего сложного.

— Снимешь?

— Позже.

— Сейчас.

— Биссот, ты не в том положении, чтобы требовать что-то от меня. Я вообще не обязан возиться с тобой.

Ллойд присел на старую бочку. Новые, дубовые, перетянутые обручами, вкатывали во двор.

— Но я сниму блок, потому что тебе не имели права его ставить. Вот только твое нынешнее состояние… пойми, мне не нужен на корабле неадекват. Или в дороге. Поэтому потерпи, пока дойдем.

Следом за бочками втаскивали и мешки с солью. Рубили головы прямо во дворе, не слишком аккуратно, но старательно. Складывали в бочки. Засыпали солью, хотя на морозе за неделю и так не попортились бы. Кормак получит свой подарок.


Дорога поднималась в горы. И острые вершины их, вспоровшие низкое небо, виделись Тиссе шипами на хребте древнего зверя, столь огромного, что однажды собственный вес утомил его. Зверь уснул, порос мхом, низким кустарником и огненным вьюнком, чьи алые плети проступали сквозь снежную белизну. На гроздья темно-синих ягод, дозревших на морозе, слетались птицы. Они столь редко видели людей, что не боялись, и Тисса, пожалуй, могла бы поймать вон ту синицу… или даже снегиря.

Никогда прежде она не видела снегирей столь близко.

— Уже скоро, — Урфин привстал на стременах, разглядывая каменную ленту дороги. Она выглядела старой и… целой. Ни трещин. Ни проломов. Ни даже снега, он словно проваливался сквозь эти гладкие, слишком уж одинаковые камни. И форма странная. Шестигранная. Камни лежат плотно друг к другу, словно запечатанные ячейки пчелиных сот.

— Кто ее построил?

Дорога была достаточно широкой, чтобы ехать рядом. И это тоже было странно. Разве не привычней была бы тропа?

— Люди. Очень давно.

Сто лет? Двести? Триста?

— Несколько тысяч, — Урфин умел угадывать ее мысли. — Они же возвели Ласточкино гнездо и другие… убежища. Выбрали такие места, куда сложно добраться.

Почему? Есть же дорога и получше многих иных дорог, по которым случалось путешествовать за эти дни. Признаться, Тисса устала. Она не думала, что настолько слаба. И ведь не требовалось ничего, кроме как в седле держаться. Урфин и ехал-то медленно, с частыми остановками. Ночевать останавливался в деревнях, хотя Тисса понимала, что без нее он добрался бы быстрее.

И чувствовала себя неловко.

А тут вот…

— Увидишь, ребенок. Думаю, тебе понравится.

Дорога поднималась к солнцу, и желтый его свет стекал с гладкой поверхности к обочинам, окрашивая снежные горы. Воздух стал суше. И похолодало.

— Дыши глубоко и медленно. И не разговаривай.

Тисса кивнула.

Голова кружилась, но не сильно. Зато вдруг возникла уверенность, что еще немного и она взлетит. Небо ведь близко и плотное… Горы вдруг закончились. А дорога — нет.

Она больше не казалась широкой, напротив, опасно узкой, лежащей на пустоте. И разве тонкие струны, протянувшиеся от краев к скалам, способны удержать ее.

Урфин спешился и подошел к самому краю:

— Здесь очень красиво. И безопасно. По этому мосту не проведешь армию, особенно, если мост убрать. Иди сюда.

У Тиссы подгибались колени. Она не боится высоты, но… здесь все иначе! Небо — близко, земля — далеко. Даже не земля — седое море с гривой волн. Ветер перебирает канаты, которые выглядят совершенно ненадежными. Тысячи лет? Этот мост простоял тысячи лет?

А если он рассыплется?

Вот сейчас, когда Тисса вступит, и рассыплется?

— Не бойся, — Урфин обнял, и стало как-то… спокойней. — Сейчас я позову замок, и нас пропустят.

Она совсем ничего не поняла.

Как можно позвать замок? Дудочкой, как он звал паладина?

Но Урфин присел у дороги и прижал ладони к камням, которые вдруг изменили цвет. Они наливались краснотой, словно раскаляясь изнутри, и цвет этот расползался по дороге. От ячейки к ячейке.

— Это магия?

— В некотором роде, — Урфин поднялся и продемонстрировал совершенно целые руки. — Древняя очень. Забытая. Идем. Теперь безопасно.

Он держал Тиссу за руку, а она держала лошадей, которые тоже не хотели верить, что теперь безопасно. А над дорогой поднялся серебристый туман, и стоило сделать первый шаг, как туман окутал Тиссу с ног до головы.

— Он не позволит тебе упасть.

От тумана мех на куртке поднялся дыбом. А когда Тисса прикоснулась, ужалил пальцы.

— Скоро привыкнешь.

И не обманул. Скоро Тисса осмелела настолько, что сумела оторвать взгляд от дороги. А та тянулась к одинокой скале, выраставшей из моря. Не зуб, но акулий плавник, и замок, оседлавший его вершину, выглядит слишком ненадежно для убежища.

Черная стена. Черные башни.

И синий флаг с белым паладином над воротами.

Ласточкино гнездо…

И новый дом. Надолго ли в нем Тисса задержится? Возможно, что навсегда… но ее это не пугает.

## Глава 9. Крайние меры

> Если пойманный за хвост тигр обернулся, улыбнитесь: тигры очень ценят вежливость.

> Совет бывалого охотника.

Платье и вправду оказалось великовато, но если пояс потуже затянуть, то глядишь, как-нибудь и не спадет. Да и объемная куртка из черного жесткого меха отчасти прикроет недостатки фасона. С обувью сложнее. Или старые туфельки, или белые валенки, к которым заботливо прилагалась пара шерстяных носков. Валенки погоде как-то больше соответствовали.

У дверей моей каюты дежурил Юго, пребывавший в настроении задумчивом, если не сказать — мечтательном. Зажав в кулаке гвоздику, он обрывал лепесток за лепестком, выкладывая из алых лоскутов узор, понятный лишь ему одному.

Я обошла узор по краю.

Старался ведь человек.

— Ллойд ждет вас на палубе, — Юго сунул остатки растерзанного цветка в карман. — Он забавный.

— В чем?

— Умеет выбирать подарки людям.

Наверное, за то время, когда я пыталась привести себя в порядок, что-то произошло, и Юго знает, что именно, но мне не скажет. А я и спрашивать не стану. Помнится, подарки разными бывают.

Море было спокойно, и на палубе накрыли стол. Впервые за последние дни сам вид еды не внушал мне отвращения.

— Холодный язык под можжевеловым соусом. Морской окунь. Семга на гриле. Простите, что выбор не велик, но сами понимаете… — Ллойд помог мне сесть и заботливо набросил на плечи меховую шаль. Второй укутал ноги.

Сам он переоделся, сменив серый пиджак на кожаную куртку с заплатами на рукавах.

— Благодарю, я…

…попробую что-нибудь съесть и надеюсь, меня не вырвет.

— Выпейте, — мне протянули чашу с чем-то густым и острым. — Это хаш. Поможет. Во всяком случае, моей жене помогало. Вы извините, если лезу не в свое дело, но… женщины в положении имеют несколько иную ауру.

Ну да, конечно. Забыла, с кем имею дело. И Ллойд не стал отнекиваться.

— Мысли я тоже могу читать, точнее проникать в сознание, как и подавлять волю, внушать что-либо. Но это вы почувствуете.

— Спасибо за откровенность.

В чаше — густой бульон. И мелко-мелко нарезанное мясо. Какие-то травы. Специи. Остро. Вкусно. Мало. Главное, что, из чего бы хаш не варили, но я хочу еще. Вот только у хозяина собственное мнение насчет диеты.

— Сначала рыба. Вам полезна рыба.

Ллойд не позволит мне остаться голодной. Он сам наполняет тарелку, поливая окуня темно-желтым густым соусом. Соус сладкий, а рыба почти безвкусна, но это тоже хорошо.

Я тщательно пережевываю каждый кусок, оттягивая неизбежность разговора. После окуня — язык… и снова бульон. Не думала, что в меня влезет такое количество еды. Наступает состояние сытой сонливости и противоестественного в данных обстоятельствах удовлетворения жизнью. Однако Ллойд не позволяет ему длиться долго.

Смена сервировки — на столе появляется глиняное блюдо, наполненное красными углями, на которых стоят кувшины — сигнал к началу разговора.

— Вы позволите называть вас по имени?

Почему бы и нет?

— Хорошо. Изольда, я понимаю, что вы не в том состоянии, чтобы поддерживать светскую беседу, но нам все равно нужно обсудить некоторые вопросы.

Сейчас меня будут допрашивать. Вежливо. Мягко. Подробно.

И этому человеку, точнее не совсем, чтобы человеку, лучше не лгать.

— Для начала хочу сказать, что вы не пленница, не заложница, но гостья. Вы свободны в своих действиях в той мере, насколько это возможно.

— То есть я могу… уйти?

Куда? В открытое море?

— Можете. Мы с вами обсудим сложившуюся ситуацию, а потом вы примете решение. И я подчинюсь ему, даже если буду не согласен.

Наверное, следовало бы сказать спасибо, но меня пугала сама необходимость что-то решать. А Ллойд не спешил, позволяя мне свыкнуться с мыслью о том, что все опять изменилось.

— Единственный момент, — Ллойду подали доску с десятком крохотных склянок. — Если я услышу, что вам становится плохо, или что появилась угроза для вашего ребенка, я вынужден буду вмешаться. В эмоции. В физиологию. Во все, куда дотянусь. Поэтому заранее прошу у вас прощения.

Сняв крышки, Ллойд принялся колдовать над кувшинами. Он выбирал склянку, придирчиво разглядывал, снимал крышку, нюхал… выбирал кувшин… отсчитывал капли.

А я пыталась понять, рада ли тому, что этот человек настолько готов позаботиться обо мне.

Наверное.

Как-то до этой минуты я не думала о том, что могу потерять ребенка. А теперь вдруг подумала и испугалась, но тотчас успокоилась: этому не позволят случиться.

Что ж, как бы ни сложилось дальше, у меня есть ребенок… будет.

К этой мысли тоже придется привыкать.

Но первый вопрос все равно задаю я:

— Как вы появились на острове? И… что произошло?

Я ведь знаю, но все равно хочу услышать.

— Кайя передал координаты. И кое-что еще. Единственно, фантомы системы существуют только в ее границах, поэтому пришлось переписать. А почерк у меня неважный.

Бумагу он вытащил из кармана, сложенный вчетверо лист, мятый и в чернильных пятнах.

— Если хотите, я могу пересказать содержание.

Не хочу.

Я должна прочитать сама. Изящные формулировки, юридические аллюзии и метафоры крючкотворов, за которыми скрываются вещи простые и грязные.

…мой брак расторгнут по причине моего недостойного поведения и многочисленных повреждений, нанесенных Нашей бывшей Светлостью родовой чести Дохерти.

…с целью скорейшего восстановления оной заключен новый брак между Кайя Дохерти и Лоу де Монфор.

Долго вспоминаю, кто это такая, а потом… да, она же выходила замуж за Гийома. И теперь вот за Кайя. И думать об этом больно настолько, что холодная рука, которая ложится на затылок, воспринимается, как благо. Второй рукой Ллойд пытается отобрать бумагу, но я не отдаю.

Не дочитала.

Что такое де юре и де факто? И с условием появления наследника?

То и значит. Сделке не быть фиктивной.

От руки исходит умиротворяющее тепло.

…взамен мне гарантируют жизнь и свободу.

Более того, Кормак великодушно отказывается от всяких попыток причинить мне вред прямым или косвенным участием через членов семьи или наём третьих лиц. Взамен на аналогичную любезность со стороны Кайя…

В случае нарушения одной из сторон данных обязательств…

То есть, заказать эту пару не выйдет.

…стоп. Обязательства этим не исчерпываются. И получается, что…

— Да, Иза, если он не исполнит то, что пообещал, вы умрете, — голос Ллойда доносится издалека. Я еще не сплю, я способна думать, но… мне не хочется. — Книжники крайне серьезно относятся к обеспечению таких вот договоров.

И страх возвращается. Теперь я боюсь за двоих.

За троих.

Юго правильно сказал: мы оружие друг против друга.

— А если… у него не выйдет? — в этом тепле и говорить сложно.

— Выйдет. И думаю, что быстро. У системы есть средства, которые гарантируют женщине зачатие в течение одного-двух циклов. Правда, использовать их можно лишь на тех, кого не жаль. Будь ваш муж человеком, можно было бы обойтись и без его непосредственного участия. Но тут уж выбора особого нет.

Есть, но… я попыталась представить, что этот выбор приходится делать мне.

Сумела бы?

Да. Я бы не позволила ему умереть. Не важно, какой ценой. А потом что? Не знаю.

Хорошо быть гордым и непримиримым, когда обстоятельства располагают.

— Вот, выпейте, — Ллойд убрал руку — мне было страшно расставаться с теплом — и вложил в ладони глиняную чашку. Она имела закругленное дно, но не имела ручек. Мне придется выпить все, до капли. Наполнял Ллойд чашку из высокого кувшина с хитро изогнутым горлом. — И расскажите, что случилось.

— Сейчас или вообще?

— Ну… пожалуй, вообще. Начните с того, как вы здесь оказались. И пейте. Это травяной чай.

Ромашка. Мелисса. Что-то еще, чего я не могу распознать на вкус. Очередное проявление заботы. Тепло внешнее сменяется теплом внутренним.

А рассказывать…

…как-то оно само получилось.

Встреча в парке.

Договор.

Новый мир, который слишком странен, чтобы я поняла. Кайя… здесь я многое пропускаю — слишком уж личное — и Ллойд понимает.

Давно у меня не было столь внимательного слушателя. Начинаю подозревать, что в этом мире все-таки водятся психиатры. И нынешний сеанс весьма своевременен. Или это чай так действует? Но даже те вопросы, которые Ллойд задает, не вызывают возмущения вмешательством в личную жизнь, наверное потому, что она давно перестала быть личной.

И я говорю.

О болезни. Свадьбе. Покушениях. Листовках. О них обиднее всего, ведь там неправда.

О Совете и Кормаке с его не то ненавистью, не то амбициями.

Блоке.

Больнице, что вряд ли будет открыта в ближайшее время. Замковых порядках. Урфине. Тиссе.

Ингрид, которая мстила даже не людям — миру.

Побеге.

Выстреле.

Башне, казавшейся столь надежным убежищем. Шантаже и маге. Он был не мертвый, но уже и не живой. О замершем между ударами часов времени. Условии.

Карете…

…о том, что не знаю, как мне быть.

— Пейте чай, — Ллойд подает новый кувшин. — И не думайте о плохом. Вам это вредно.

О чем тогда думать?

— Где я ошиблась?

Ответит ли? Ллойд смотрит на море, гладкое, сизое, как голубиное крыло. Вдалеке виднеется берег, зябко кутающийся в сырые туманы. Но барк не спешит причаливать. Мы идем вдоль береговой линии, и если я что-то понимаю, уходим от границы.

— Вы не искали союзников. Вы принимали тех, кто приходил, но не пытались найти сами. Вам были не интересны ваши подданные. Не обижайтесь, леди. Хотя нет, обижайтесь. Уж лучше на меня.

За что? Он точно — сторонний человек.

— Я говорю сейчас не о ближнем круге, и не о том дальнем, чью жизнь вы хотели изменить. Те люди в большей степени — абстракция. А вот другие, окружавшие вас в замке — конкретика. Но вы же закрылись от них, верно?

Ллойд тщательно подбирает слова, дабы не ранить мое самолюбие. Но мне все равно обидно, потому что… потому что он говорит правду.

Но эта обида заглушает другую.

— Что вы знаете о ваших фрейлинах помимо имен? А о придворных дамах? Их проблемы, интересы, заботы? Вам они казались мелочными?

О нет, я просто не думала, что у кого-то еще могут быть проблемы, интересы и заботы. А если и имеются, то уж не важнее моих собственных.

— Но из мелочей можно многое создать. Сделайте вы шаг навстречу, и многие были бы рады поддержать вас. Если не из любви или надежды на благодарность, то хотя бы в пику той, другой стороне. Общество не бывает однородным. В следующий раз используйте коалиции. Пусть люди воюют с людьми.

Голос Ллойда звучит умиротворяюще. Хороший голос… и травы хорошие…

— Если беретесь что-то менять, начинайте с тех, кто рядом. Это как круги на воде. Эхо, которое пойдет дальше. Люди копируют людей. Одежду. Поступки. Привычки. Это нельзя было игнорировать. Вы не оставили им альтернативы. Пришлось верить в тот образ, который создали за вас.

Жестоко и правильно.

— И опять же. Вы хотели помочь, но нельзя все делать самой. Ни вы, ни я, никто бы то ни было, не должны выступать в роли высшего блага для людей. Люди должны учиться делать добро друг другу.

Он это серьезно?

Более чем.

— Изольда, поймите, наших ресурсов хватит, чтобы перекроить этот мир. Избавить его от войн, рабства, болезней, голода… Мы способны просто подарить им все те знания, которые хранит система.

— Тогда почему вы этого не сделаете?

— Потому что это их убьет. Не физически. Но зачем стремиться к чему-то, искать, думать, развиваться, когда все дано свыше? Даже вы. Вам больно, а будет еще больнее. Выдержите или нет — как получится. Однако если выдержите, то станете иной. Но только от вас зависит, какой именно.

И снова я понимаю, о чем Ллойд говорит.

Боль озлобляет.

И порождает ненависть.

Обессиливает, оставляя одно желание — уйти туда, где боли нет.

Или наоборот, дает силы бороться, даже если борьба выглядит войной с ветряными мельницами.

— Я постараюсь помочь вам всем, чем смогу, — Ллойд коснулся руки, и этот жест был дружеским, продиктованным не долгом, но скорее личной симпатией. — Любой из нас. Ваш муж…

— Почему вы его бросили?

Способные избавить мир от всех невзгод оказались бессильны, когда речь пошла о том, чтобы защитить одного ребенка. А глаза у Ллойда не рыжие, скорее желтые, с таким оранжевым отливом. Ему идет.

— Потому что второй кризис грозил обвалить всю систему, — Ллойд поднимается и подает руку. — Вам стоит пройтись.

На палубе не так много места для прогулок. Ллойд легко подстраивается под мой шаг и ведет вдоль кормы. Я смотрю на море и берег, который тянется к кораблю острыми пиками рифов, заснеженными склонами и редкими далекими силуэтами строений.

— У каждого из нас есть предельная площадь покрытия. Изначально протекторов было много больше, но время шло, а наши проблемы с… воспроизводством делали нас уязвимыми. И после Фризии выяснилось, что предел достигнут. Мы просто физически не в состоянии контролировать все территории. Да, часть земель удалось защитить, но… большая половина сейчас — это дыра, где царит абсолютная свобода в понимании людей. Со всеми вытекающими. Но кое-как мы прикрываем эту дыру от внешнего вторжения. А вот если бы рухнул соседний протекторат…

…размер дыры превысил бы допустимые пределы.

— …Хаот получил бы шанс. Они давно пытаются прийти сюда. Как благо. Дать силу. Власть. Защиту от болезней и войн… пока у мира будет, чем платить.

И Кайя — та жертва, которой мир откупился. Справедливо? А кто говорит о справедливости, когда на кону глобальные интересы.

— Хорошо. А потом, когда его отец умер?

— Потом… — Ллойд провел ладонью по выглаженной доске. — Стыдно признать, но лично я боялся. Дикий. Замкнутый. Чудовищно сильный. Неуравновешенный. Слабо понимающий, что творит. С молодняком вообще крайне сложно общаться и самое разумное — дать время на взросление. Понимаю, вам это кажется неправильным.

Я бы выразилась несколько иначе.

— Но вы предвзяты. Это нормально и правильно. Ваша предвзятость… вы сами… скажите, в вашем мире используют атомную энергию?

А это каким боком?

— Да.

— А вы лично представляете процесс? Хотя бы в общих чертах?

Отдаленно. Уран. Критическая масса. Взрыв. Или еще вот уран, реактор, реакция распада и выделяющаяся энергия… но почему-то все равно взрыв. Ядерное облако… заражение.

— Понятно, — Ллойд из моего молчания сделал собственные выводы. — В принципе, подробности не так важны. Представьте себе некую систему, которая преобразует один вид энергии в другой. Скажем, энергию делящихся ядер в… в ту, которую используют люди. Для нормальной работы системы важно обеспечить постоянный приток топлива и определенную скорость реакции. В нашем случае имеем дело с неким видом психической энергии, большей частью негативной. Приток ее более-менее постоянен. Зависит от площади, плотности популяции, уровня внутренней агрессии, точек перераспределения и так далее. Факторов множество. Главное, что этот приток я, или Эдвард, или ваш муж способны поглотить и переработать. Скажу сразу, удовольствия это не доставляет.

Я слушала.

Пыталась соотнести услышанное с тем, что знала до этого. Получалось не очень. Воображения на такое не хватало.

— И душевное равновесие — залог стабильной работы. А нормальная семья — залог душевного равновесия, как бы банально это ни звучало. Сдерживающий элемент. Все взаимосвязано, Изольда. И то, что я получу от своего ближнего окружения, я отдам миру. А мир вернет мне. Именно поэтому вам нельзя возвращаться.

Что?

Все, услышанное сейчас, требовало обратных действий. Наступить ногой на горло самолюбию и вернуться. Принять. Подчиниться. И попытаться склеить осколки той, прежней жизни.

К новой приспособиться.

Почему тогда Ллойд считает иначе?

— Даже отвлекаясь о того, что ваше состояние делает вас крайне уязвимой…

…если Кормак желает наследника, то мой ребенок представляет опасность. И его попытаются убрать. В договоре лишь мне гарантирована жизнь.

— Именно. Неразумно рисковать ребенком, — согласился Ллойд, облокотившись на борт. Он раскрыл ладонь, и низкие волны потянулись к ней. — И опять же, вы все равно не сможете быть счастливы. Равно как не сможете это скрыть. Конечно, ваше присутствие замедлит развитие кризиса, но одновременно и усугубит.

— Но что тогда будет?

Ладно, если не со мной и Кайя, то с Протекторатом?

Там же кроме Кормака люди есть.

— Ну… — улыбался Ллойд уголками губ. — А что будет с ядерным реактором, лишенным системы аварийной защиты, если запустить его на максимальную мощность? И время от времени стучать по стенкам кувалдой?

О нет!

Огненный цветок все-таки раскроется и поглотит Город.

— Опять вы волнуетесь.

Действительно. Что это Наша Светлость распереживались так. Городом больше, городом меньше… в рамках-то отдельно взятого мира…

— До открытого выброса дело не дойдет. А вот мощная утечка… люди получат то, что дают ему. То, что заслужили. И надолго их не хватит.

— Жертвы…

Ллойд пожал плечами, кажется, потенциальные жертвы волновали его крайне мало.

— Куда без них. Но ваше возвращение не уменьшит, а даже увеличит их количество. Болезнь в хронической форме — это еще не здоровье.

— Хорошо. И что прикажете мне делать?

— Приказать? Помилуйте, леди, я не в праве вам приказывать. У вас есть выбор. Вернуться — удерживать никто не станет. Сбежать подальше — какую бы точку мира вы не выбрали, вам помогут обустроиться там со всем возможным комфортом. Третий вариант — набраться терпения. И потратить время с пользой. Вам есть чему учиться. Воспользуйтесь возможностью. Даже если вы не сумеете его простить и принять, то знания лишними не будут.

Вернуться.

Сбежать.

Отступить. Как надолго?

— Года два-три… пока в городе не останется никого лишнего, — Ллойд подал руку. — Знаете, все-таки война — существо крайне злопамятное.


За воротами пустота.

В конюшне тоже.

Чисто. Мертво. Жутко. И Тисса борется с жутью, помогая расседлывать лошадей. Чистит Урфин сам, а Тисса тайком трогает стены. Не каменные, но… не деревянные тоже. Словно плотным бархатом обитые. Теплые. А крыша из стекла.

Вода же льется в поилки сама.

— Овес им дадут позже.

Кто? Или что? Древняя магия?

Та самая, которая наполнила светом сумеречный холл. И закрыла дверь за спиной Тиссы. Убрала пыль и затхлый запах, что обычно приключается в брошенных домах. Ласточкино гнездо и не выглядело брошенным, скорее уж складывалось престранное ощущение, что люди — хозяева, гости, слуги — вдруг исчезли. Возможно, замок на них разозлился и поглотил.

Но Урфин держался уверенно.

И наверное знал, что делал.

Тисса надеялась, что знал.

Он поднялся по парадной лестнице, оставляя на алом ковре мокрые следы, но когда Тисса оглянулась, то увидела, что следы исчезли. И ее тоже.

Какая все-таки жуткая вещь эта древняя магия.

Она жила и в сером камне, вроде тех, из которых была сделана дорога. И Урфин вновь приложил к камню руку, а тот покраснел и пошел рябью.

— Не бойся. Это не больно. Замок должен понять, что ты — его хозяйка.

Красная зыбь была плотной. И холодной. Просто-таки леденющей, но Тисса терпела. А когда Урфин разрешил руку убрать, то тайком вытерла ладонь о штаны.

Хозяйкой она себя не ощущала, скорее уж очередной жертвой замка.

А краснота не таяла, напротив, мерцала и расплывалась туманом, который выплетал символ за символом, и глядя на них, Урфин хмурился.

— Извини, я сейчас.

И прежде, чем Тисса успела что-то сказать, например, что не желает оставаться наедине со странным замком, он шагнул в стену и исчез.

Надо успокоиться.

И дышать глубже.

Он же маг и… и место тоже магическое… не злое… оно знает, что Тисса — тоже хозяйка, а следовательно, не причинит вреда.

— Я тебя не обижу, — сказала Тисса, заставив себя коснуться стены. Плотная. Теплая. И не каменная, а какая — не понятно. — Я буду о тебе заботиться.

Показалось, стена стала еще теплее. И наверное, это хорошо? Тисса осмелилась сделать шаг к лестнице. Ничего не произошло. Второй… третий… Она села на ступеньки, понимая, что ужасно устала.

Ворс ковра мягкий и живой. Он тянется за пальцами и Тиссе немного щекотно.

Чего бояться?

В этом месте нет зла. Скорее… одиночество? Наверное, и замки способны его испытывать. Ласточкино гнездо покинули люди, и это несправедливо.

Почти предательство.

— Я здесь надолго, — призналась Тисса, позволяя длинному ворсу ковра оплести ладонь. — А скоро и сестра моя появится. Она где-то в пути, и я знаю, что все в порядке, но все равно волнуюсь.

Замок отзывался. Тисса пока не понимала его, но чувствовала, что совсем скоро научится различать оттенки настроения. Ее даже не удивляло то, что Ласточкино гнездо было настолько живым.

Магия.

Древняя.

Такая, которая понятна драконам.

Замок предупредил о появлении Урфина и притих, точно не желая мешать разговору. А Тисса не сомневалась — разговор будет. Что-то ведь случилось. И такое, что в очередной раз перевернет ее жизнь.

— Тебе надо возвращаться?

Урфин сел рядом и обнял.

— Нет. Боюсь, вернуться мы сможем очень не скоро.

Его руки дрожали.

Тисса никогда не видела, чтобы прежде у ее мужа дрожали руки.

— Кайя пытались убить. И почти получилось. Возможно, даже получилось. Сейчас он скорее мертвый, чем живой.

Разве такое в принципе возможно?

— Обвинили меня.

— Но…

— Родная, даже если я приведу десяток свидетелей, которые поклянутся, что в это время я находился далеко за пределами города, это ничего не изменит. Я ведь маг. Имел мотив. Имел возможность и… в общем, уже нет смысла оправдываться.

Почему? А как же имя… и вообще, что будет дальше?

— Война. Дальше будет война. У нас есть еще время к ней подготовиться.

Замок загудел.

Война — это люди.

Люди — жизнь.

Ласточкино гнездо радо было возможности жить.


Кая лично помогал грузить золото на подводы. Все занятие.

Вниз спускали бочонки, перетянутые стальными полосами. Наполняли монетами. И Кайя, забросив по бочонку на каждое плечо, поднимался во двор. На одну повозку влезало восемь бочонков. Можно было бы и больше, но Магнус утверждал, что у лошадей, в отличие от Кайя, предел прочности имеется. И так выбирал здоровых битюгов спокойного норова и чудовищной силы.

Сам проверял упряжь.

Сам отбирал людей.

Эти мало походили на благородных рыцарей, скорее уж на разбойников, которым не то, что казну, дырявую ложку доверять страшно. Впрочем, были и знакомые лица.

Синие плащи.

Охрана Изольды… хорошо, что уходят. Чем меньше останется тех, кто напоминает о ней, тем будет легче. Точнее не будет, но для людей лучше оказаться вне Города.

Тот еще ликует в затянувшемся празднестве, уже не очень понимая, что именно празднует. Пускай. Алкоголь — хороший раздражитель.

— Ваша Светлость, — появления лорда-канцлера было ожидаемо. И Кайя остановился. Почему бы не побеседовать с хорошим человеком. — Добрый день.

— Добрый. Погода замечательная, вы не находите?

Снежит. И все-таки весна уже скоро… дожди, слякоть. А там лето… осень и снова зима.

Так пару лет.

И дальше — не понятно.

— Замечательная, — вежливо отозвался Кормак. — Могу я поинтересоваться, чем вы занимаетесь.

— Можете.

— Чем вы занимаетесь?

— Золото гружу.

Бочонки крепились кожаными ремнями, а сверху укрывались просмоленной тканью.

— Вы полагаете это… разумным? — Кормак окинул взглядом двор, в котором стало тесновато.

— Конечно. Моя помощь значительно сэкономит время.

Жаль, что Кормака сложно вывести из душевного равновесия. Пока… но времени впереди много. И Кайя, пожалуй, думал об этом с огромным удовольствием.

Или это — побочный эффект химии, о котором предупреждала система?

Она рекомендовала сделать перерыв на детоксикацию. Но Кайя отказался. Себя он щадить не намерен, кого бы то ни было — тем паче.

— И сколько вы намерены отдать? — трость упирается в борт повозки, точно намереваясь проткнуть его. Зря. Повозки сделаны из каменного дуба, они и арбалетный болт задержат.

— Все. Вернее, все, что принадлежит роду Дохерти. Вам ведь уже донесли, что Магнуса… несколько огорчила моя поспешная женитьба. И теперь я не имею права распоряжаться имуществом рода.

— Кайя, это детская месть.

И взрослая необходимость.

— Вы не меня лишаете этих денег, а Город.

Кайя знает.

— Во-первых, я не планирую вывозить городскую казну. Во-вторых, не вы ли меня убеждали, что перемены в городе — это лишнее. Я готов прислушаться, — Кайя потянулся, чувствуя, как хрустят кости. — Более того, я больше не намерен вмешиваться в действия Совета. Вы ведь хотели власти, мормэр Кормак? Я с радостью исполню ваше желание.

Странно, почему лорд-канцлер не выразил радости? Отговаривать не стал. Уходить тоже — наблюдал издали. Погрузка продолжалась два дня. И дядя вынужден был признать, что путешествие будет не столь легким, как ему представлялось. От предложения Кайя сопровождать груз он не стал отказываться.

Дорога заняла почти месяц.

Это было хорошее время, пожалуй, последнее хорошее время в обозримом будущем. Люди держались поодаль от Кайя, а он позволил себе поверить в то, что просто уехал из дома.

Из того дома, в который хочется вернуться.

Ведь ждут.

А на границе земель Дохерти сказка закончилась. И дядя, старательно отводя взгляд, сказал:

— Тебе пора.

Наверное. Но у Кайя осталось еще одно неоконченное дело. Кольцо с синим сапфиром он носил на той же цепочке, что и медальон.

— Возьми. Это ведь тоже семейная драгоценность.

Та, другая женщина, ждет, что второе кольцо из этой пары вернется к ней. Этого не будет.

— Передать?

— Передай. И… если однажды она сможет меня простить, я буду рад.

— А ты сам? — дядино отражение дробилась в гранях камня. — Сможешь себя простить?

— Не знаю.

Что это меняло?

Еще несколько недель передышки, но любая дорога, как любая отсрочка, имеет обыкновение заканчиваться. И Город встретил раздражением, глухим, скрытым. Пока.

Исчезла стража.

Появились люди в красных колпаках — Народное ополчение. И с красными бантами на груди — Народная дружина. Добровольцы, способствующие сохранению порядка.

А вот торговцев стало меньше. Торговцы — как крысы, чуют приближение бури. Замок же пребывал в обычном полусонном состоянии. Слишком привыкли к спокойной жизни… хорошо.

Не сразу поймут, что происходит.

Не разбегутся.

— С возвращением, Ваша Светлость, — Кормак поклонился, придерживаясь старых правил игры. — Поездка была удачной?

— Вполне.

— Рад сообщить вам замечательную новость. Ваша супруга и моя дорогая дочь ждет ребенка.

Что ж, система не подвела. Новость и вправду в чем-то хорошая: Кайя свободен от необходимости не только прикасаться к той женщине — даже химия не могла отключить сознание полностью — но и видеть ее. Свою часть договора он исполнил.

Как и лорд-канцлер свою.

Изольда была жива. Цела и… и Ллойд сумеет объяснить ей, почему нельзя возвращаться.

В его доме безопасно.

— Но также, — Кормак, если и ждал какой-то реакции помимо кивка, виду не подал. — Имело место некое… досадное недоразумение. Могу я вам кое-что показать?

Почему бы и нет?

Показать Кормак хотел бочки, но не с золотом — с головами. Несвежими и хорошо просоленными. Во время транспортировки головы утряслись, примялись и покрылись толстой белой коркой. Они не были страшны, скорее уродливы, как фигуры из папье-маше, которые используют бродячие актеры в своих представлениях.

— И?

Кайя не понимал, какое ему дело до чужих голов.

— Их прислали в качестве… подарка. Эти люди охраняли леди Изольду. Они исполняли свой долг, и не оказывали сопротивления, но лорд-протектор Флавин расправился с ними. Напал без повода.

Как огорчительно.

— Кормак, вы и вправду думаете, что не давали повода? Вы использовали его территорию в своей схеме. И сделали его причастным. Вы шантажировали меня. А у каждого протектора есть семья. И каждый примерил на себя мою ситуацию. Поэтому… — Кайя стер соль со щеки мертвеца, который стал даже симпатичен. — Эти головы — первые, которые вы получили. Больше никто за пределами протектората не рискнет связываться с вашим семейством.

Кажется, у Кормака были дела на границе с Мюрреем… и десятка два кораблей, которые можно считать законной добычей Самаллы… доля в Пизерских рудниках… ловля жемчуга… китобои… контракты…

— И да, Дункан. Вам я тоже крайне не рекомендую приближаться к границе. Другие договором не связаны.

В Кривой башне остался слабый аромат духов.

Или Кайя хотелось так думать.

Ночью снились головы, насаженные на пики. Пик было множество, и голов не хватало. Но Кайя знал, что со временем все исправит.

К утру очнулась система.

Оракул не стал появляться, но создал стопку листов, на вид и на ощупь казавшихся бумажными. Кайя узнал собственный почерк, но это уже не удивляло. Как и содержание документа.

Восемнадцать подписей.

Кайя с чувством глубочайшего морального удовлетворения поставил девятнадцатую. Менее чем через сутки все торговые базы Хаота были ликвидированы.

## Глава 10. Переломы: Изольда

> Смахнуть слезу… подняться… гордо вскинуть голову… и вперед, походкой от бедра покорять мир!

> Из сборника «100 советов женщине о том, как вести себя в непредвиденных ситуациях»

> Дорогой дневник.

> Начинаю тебя вести, поскольку мне отчаянно нужно выплеснуть куда-то эмоции, иначе я сойду с ума. Вокруг все такие вежливые, предупредительные, внимательные… Бесит!

> Вообще все бесит!

> Я сдерживаюсь, поскольку понимаю, что окружающие меня люди ни в чем не виноваты. Они искренне пытаются облегчить мне жизнь, но тем самым добиваются обратного эффекта. У меня одно желание — спрятаться от чрезмерной заботы.

> Или это виноваты гормоны?

> О да, гормоны — страшная вещь.

> Я то смеюсь без повода — внезапно самые обыкновенные вещи вдруг кажутся донельзя уморительными и, верно, есть в этом веселье что-то безумное. То, отсмеявшись, я начинаю плакать, благо, поводов хватает, достаточно протянуть руку. И протягиваю с готовностью. Приказываю себе же успокоиться — слезы ничего не изменят — однако что разум против эмоций? Хуже всего полуночная тоска.

> Сон исчезает.

> Я открываю глаза, разглядываю потолок — лунный свет изменяет фрески, появляется в фигурах что-то изломанное, уродливое, Босховское. И надо бы отвернуться, но сил нет. Желания тоже. В этот момент я, пожалуй, перестаю понимать, жива ли… да и какая разница?

> Смерть не пугает.

> Наверное, это отупляющее равнодушие ко всему, что происходит со мной, страшно само по себе, но я устала бояться. Рисунков на потолке так уж точно.

> И вот ведь странность — я каждый вечер задергиваю шторы, пытаясь избавиться от полуночной пытки, но почему-то ночью они оказываются открыты.

> Спросить у камеристки?

> Потребовать охрану?

> Паранойя неплохо вписывается в общую клиническую картину моего состояния. Не то предродовой психоз, не то пожизненный. Снова вот смешно.

> А мокрые пятна на бумаге — это от смеха, да…

> Хорошо, что здесь все в достаточной мере вежливы. И вряд ли полезут читать мои записи. А если полезут, то я об этом не узнаю. Хотя… кому интересно мое нытье?

Книга в кожаном переплете. Желтые страницы, лиловые чернила. Идеальное сочетание по цветовой гамме. Почему-то сейчас я очень нервно отношусь к цветам. Стала различать сотни оттенков, и дисгармония вызывает тошноту.

На мое счастье Палаццо-дель-Нуво более чем гармоничен.

Музыка, запечатленная во мраморе. Совершенство форм и математически выверенный идеал красоты. Здесь нет сумеречных залов и стен, отделявших Палаццо от остального мира. Напротив, дворец открыт солнцу, ветру и городу. Он — жемчужина в ожерелье каналов и акведуков, кружевных мостов на арочных опорах и мостов воздушных, что держались, казалось, на тончайших нитях.

Здесь море воевало с сушей, то наступая и затапливая странные улицы, то откатываясь, оставляя запертую шлюзами воду. Каналы не пересыхали даже в самую жару.

И не замерзали зимой.

— Наши зимы в принципе мягче, — Ллойд сам вел длинную узкую лодку по руслу канала. От зеленой воды пахло тиной, но чем дальше, тем чище она становилась. — И климат приятней. Говорят, это сказывается на характере.

Не знаю. Я смотрела на этот, чужой мир. Дома, поднимавшиеся по-над водой на сваях. Белокаменные дворы и ступени, уходившие под воду. Во время отлива лестница обнажалась почти до дна. Во время прилива вода добиралась до фигур, которыми украшали верхние ступени.

Быки. Львы и львицы. Оскалившиеся волки. И грифоны с потемневшими от возраста крыльями… сами ступени в зеленой пленке ила. Паланкин, который выносят из узкой лодки… сквозь прозрачную дымку можно разглядеть силуэт женщины, возлежащей на подушках. На долю мгновенья показывается белая ручка, тонкая, детская почти, которая взмахом отправляет лодку прочь.

А мы пробираемся дальше.

К Палаццо-дель-Нуво.

Новый дворец.

Старый по словам Ллойда был разрушен… давно, лет этак семьсот тому, поэтому и новый дворец достаточно стар. Хотя что такое семьсот лет для вечности?

Пустяк.

У кромки воды замерли лани. Настороженные, готовые тотчас броситься прочь при одном лишь призраке угрозы. Исполненные с удивительным мастерством, они выглядели живыми. И я не удержалась, коснулась камня — теплый.

Зимнее солнце ласкало мрамор.

— Мило, — заметил Юго, разглядывая ланей с таким интересом, что у меня возникли некоторые опасения за их сохранность. Все-таки Юго не взрослый. Ребенок, однажды остановивший взросление, но не взрослый.

Сержант ничего не сказал. Как и во все предыдущие дни.

Я боюсь за него.

И чувствую себя виноватой.

— Дворец проектировал мой прапрапрадед, — Ллойд всегда точно ловит момент, когда я готова расклеиться. Благо, за две недели морского пути — он выбрал дорогу более длинную, но более безопасную и комфортную — мы неплохо поладили друг с другом. — И не только его…

— Он был талантлив.

— Как и каждый из нас. В чем-то. Это тоже своего рода компенсация. Или побочный эффект? Мнения расходятся.

Кайя рисует. Во всяком случае рисовал, но теперь, наверное, перестанет.

— Мне вот нравится работать со стеклом… к сожалению, не хватает времени, но когда-нибудь да появится. Вот Гарт поумнеет, тогда и отдам ему Палаццо. А сам в убежище переселюсь. Займусь, наконец, витражами. Есть пара идей, которые я бы хотел…

Я уже знала, что Гарт — это сын Ллойда, которому всего-то двадцать два, слишком мало, чтобы доверить серьезное дело. Он и с провинцией, отведенной под опеку, еле-еле справляется.

Молодой. Несдержанный.

Еще лет десять, глядишь, и научится чему-то.

Самому Ллойду шестьдесят пять, хотя выглядит он много моложе.

Протекторы вообще взрослеют медленнее обычных людей. Кайя — исключение. Хотя Ллойд не уверен, можно ли его считать взрослым. Нет, мне ничего такого не говорили, но я уже умею слышать и то, что не было сказано.

— Мозаику пришлось перекладывать. К сожалению, изначальная была повреждена при пожаре. А фрески требуют регулярного обновления. Увы, сырость…

Ни гобеленов. Ни оружия.

Ни звериных голов.

На полу разворачивается карта мира, выложенная из цветного стекла.

— Сто сорок семь оттенков, — Ллойд любит свой дом и не скрывает этой любви. — Семь лет работы…

А мне слегка странно идти по морям, континентам и островам. По кораблям, развернувшим паруса, по спинам морских чудовищ. По нитям меридианов и даже звездам, короны которых обрамляют мозаику.

Созвездия знакомы.

— Позже я покажу вам все. А сейчас вам следует отдохнуть.

Спорить с ним бесполезно, да и не хочется. И Ллойд передает меня в руки горничных, заботливых, суетливых и говорливых. Щебечут они одновременно, и охая сочувственно — кажется, история моего здесь появления уже многожды переврана и превращена в легенду — сыплют вопросами. Сами же на них отвечают, спорят…

Я теряюсь.

Мои комнаты роскошны и светлы. Шелковые обои. Лепнина. Зеркала и мраморные вазы с живыми цветами. Куполообразный потолок, со вставками из витражного стекла, окрашивает внутреннее убранство солнечной акварелью. Огромные, в пол, окна открываются на террасу, куда, впрочем, меня просили не выходить. Зима. Ветрено. И морской ветер коварен…

Соглашаюсь.

Мне сейчас очень легко со всем соглашаться.

Ванна? Я рада принять ванну. Здесь она вырублена в полу. Или же пол приподнят так, что в ванну приходится спускаться. Теплая вода. Соль. И запах лаванды.

Слабые попытки отказаться от помощи.

Появление донны Доминики, солидной, как по габаритам, так и по манере держаться дамы. Это моя камеристка. Для нее большая честь позаботиться о леди… леди многое пережила и донна Доминика постарается сделать все возможное и невозможное, чтобы леди чувствовала себя как дома.

А я вдруг понимаю, что дома больше нет.

И каждый прожитый день лишь укрепляет в этом мнении. Палаццо великолепен, но… я тоскую по Замку с его многовековой мрачностью, сквозняками и темными коридорами.

Я вернусь туда.

Если сумею.

И в тщетной попытке побороть тоску, ищу себе занятия. Точнее, не отказываюсь от тех, которые предлагает леди Луиза. С ней мы познакомились на следующий день по прибытию.

Ей пятьдесят, но опять же, в жизни не дала бы больше тридцати. Она высокая и крупная, привлекающая внимание и статью, и непозволительной прочим свободой манер. Рядом с ней Ллойд смотрится блекло, впрочем, его это ничуть не волновало.

На жену он глядит с нежностью.

Остальные — с почтением.

Луиза, пожалуй, именно такова, какой должна быть королева в моем представлении. И ей не нужна корона и скипетр, чтобы обозначить свой статус. Он прописан в чертах лица, в манере держаться, в каждом движении, преисполненном величавой неторопливости.

И рядом с ней я понимаю то, что видели остальные: я — самозванка.

— Так было не всегда, — сказала леди Луиза, когда мы остались наедине. — Не слушай Ллойда. Это он у меня сейчас поумнел. Советы давать начал. А в свое время… Я тоже родом издалека. Есть на севере острова, этакие клочки суши, затерянные в море. На некоторых только птицы и селятся. На других и людям место находится. Каждый остров — община. Живут с моря. Мой отец был старейшиной в деревне. Уважаемый человек.

Белая кожа. Светлые волосы. Синие глаза.

И вправду северянка, из тех, которые способны превратиться в валькирию. Или белую королеву.

— Я — завидная невеста. И долго выбирала, пока не выбрала того, к кому, казалось, лежало сердце. Хороший был. Быстрый. Сильный. Выносливый. Кашалота бить ходил и отцу принес язык в подарок. Кто ж от кашалотьего языка откажется.

Она улыбалась тем, давним воспоминаниям, словно удивляясь, что такое и вправду с нею было.

— А за день до свадьбы я в море вышла… море оно любит шутки с людьми шутить. Подбросило мне чужака. Корабли-то часто на мель садились, только к нашим берегам все больше мертвецов выносило. Тут вот и живой. Не подбирай, деточка, незнакомых мужчин в открытом море…

…или чужие кольца на тропинке.

— Не было у меня свадьбы. Этот даже драться не стал, как помеж приличными людьми заведено. Предложил моему жениху откуп — два железных ножа и десяток гвоздей из досок, на которых он плавал. А жених и согласился. Ох и зла я была на обоих!

Представляю.

Одно дело — благородная схватка за руку, сердце и прочие части тела, и другое — деловая сделка. Два ножа и десяток гвоздей.

Нет, золотом оно приятнее.

— А потом сюда попали и… совсем никак стало. Ты же видишь… — она обвела рукой комнату.

Кисея на окнах. Шелковые портьеры. Мраморный вьюнок и виноградная лоза с нефритовыми листьями. Тяжелые гроздья топазов горят в полуденном солнце, манят попробовать.

— И я… умею лодку строить. По звездам путь искать. Волны читаю. В море без еды и воды выживу. Ветер на голос до сих пор откликается. К свободе привыкла, к тому, что во всем первая. Самая сильная. Самая быстрая. Самая… для них же — дикарка, которую привезли забавы ради. Нет, Ллойду-то поперек слова сказать никто не осмелится. Но я ж — другое. Сперва и не понимала, что надо мной смеются. Расспрашивать начинают то про одно, то про другое. Рада говорить, отчего б с людьми знанием не поделиться. А они хихикают.

Ей было хуже, чем мне.

Меня недолюбливали издали, да и… Ллойд прав. Я превентивно закрылась от всех, тем самым избавив себя от негативных эмоций.

И возможности что-то изменить.

— Первые полтора года… это был кошмар. Сейчас-то вижу, сколько глупостей делала, а тогда все казалось, что вот-вот и с ума сойду. Пыталась стать, как они. Одеваться. Ходить. Разговаривать. Задыхалась. Ни шагу ступить, ни вздохнуть, ни сказать то, что думаешь. Правила, правила… и насмешки. Ллойд не вмешивался. Для него это все — пустяки, так, детская возня. Сам-то вечно занят. Ну и когда не занят, не хотел. Мое уважение я сама должна была заработать.

Полтора года… выдержала бы я полтора года насмешек?

— И когда все изменилось?

— Однажды шутки перестали быть смешными, хотя и прежде-то не были, но… везде есть черта. Я ушла. От них мне ничего не надо было. А море — дом родной. Тысячи дорог и все открыты. Я нашла ту, которая к островам вела. И остров свободный… их же сотни. Остальное — просто, были бы руки целы.

Почти сказка.

Интересно, останься я в Городе, тоже дошла бы до побега?

Вряд ли. У меня были собственные цели, и я не слишком-то замечала, что происходит вокруг.

— А как Ллойд появился, поставила условие. Если хочет, чтоб я с ним тут жила, то я буду. Полгода. Вторую половину — пусть он со мной на островах живет. Чтобы по справедливости.

— И принял?

— Нет. У него же долг. Обязанности. Город. Люди. И все такое. Я должна была понять. А послала его в морскую бездну вместе со всеми обязанностями. Он же меня попросту скрутил. Думал, по дороге назад договоримся, только во мне упрямства не меньше, чем в нем. Так и мучили друг друга. Оба и сдались. Я осталась тут, а он выставил из дворца всех… лордов, леди, советников. Слуги вот остались. А то не дом был, двор постоялый.

Разумное решение. Додумайся я указать всем на дверь, в Замке стало бы спокойней.

Леди Луиза коснулась жемчужного ожерелья.

— Я устраиваю два бала в год. Иногда — приглашаю гостей. Редко позволяю гостям оставаться. И попасть в мой дом — большая честь. Для друзей его двери всегда открыты, но друзей у меня немного…

Я еще не друг.

Но я благодарна за этот рассказ, и за помощь, которую мне предлагают.

— Для остальных попасть сюда — большая честь. И они готовы на многое, чтобы честь заслужить. Только… это все равно утомительное дело.

Она говорила правду, золотоволосая леди Луиза.

Утомительно.

День, расписанный по минутам.

Подъем. Утренний туалет. Легкий завтрак. Обязательный коктейль в высоком бокале. Его донна Доминика вносит торжественно и следит, чтобы выпила все, до капли. Она не знает, что в коктейле, но если Его Светлость говорят, что мне надо пить, то мне действительно надо пить.

Выезд.

Помню самый первый, когда я чувствовала себя… незащищенной. И лишней.

Лодка. Причал. Паланкин, который несут восемь плечистых слуг в бело-серебряных балахонах.

— Можно выделяться, — говорит леди Луиза, привычно устраиваясь на подушках. — Но нельзя отрываться. Это их мир и их обычаи. Если хочешь, чтобы мир принял, придется некоторым обычаям следовать. Прежде, чем нарушать правила, нужно выучить их.

Хозяева встречают на вершине лестницы. Они искренне рады гостям… леди Луизе — определенно. На меня посматривают с удивлением и, верно, к вечеру город получит свежую порцию сплетен. Этот визит оставляет ощущение… бессмысленности.

Мы беседуем на самые отвлеченные темы. Я рассказываю о новых веяниях чужой моды, которая для хозяев экзотична. Меня радуют свежими сплетнями с Юга. Там, оказывается, кофе не уродился, а потому следует делать запасы.

Пьем, впрочем, ледяной чай.

Расстаемся если не друзьями, то не врагами.

— Леди Анна — главная городская сплетница, — Луиза привычно ложится на подушки. Я же долго пытаюсь найти позу, которая была бы удобна. — Ей важно узнавать все раньше прочих. Это позволяет ей чувствовать себя важной и нужной.

— То есть она…

— Уже к вечеру о тебе будет знать весь город. Со слов леди Анны. А ты ей весьма понравилась. Подозреваю, что скоро тебя пригласят в гости. Никогда не принимай первое приглашение. Подумают, что у тебя слишком много свободного времени. Но если ты откажешь трижды кряду, то карточку больше не пришлют из боязни показаться назойливыми.

Сложно.

И странно.

Мне не присылали карточек, приглашая… а действительно, куда меня приглашать тем, кто живет в моем Замке?

А день продолжался.

…собрание благотворительного комитета и подготовка к ежегодной ярмарке, в которой Наша Светлость неожиданно участвуют с собственноручно вышитыми салфетками.

Осталось успеть вышить.

…общество любителей цветов, с радостью принимающих меня в почетные члены. И с куда большей радостью встречающих мое предложение о выставке. Конечно, дамы охотно продемонстрируют горожанам свои достижения.

…обед в небольшом, но уютном ресторане. Владелец бесконечно счастлив возможности лицезреть Их Светлость. И нашу тоже… и он будет помнить об этом визите! А повар и вовсе не забудет те добрые слова, которые прозвучали в его адрес…

…визит на мануфактуру, где производят шелк.

И я понимаю, что мне пытаются показать.

Первая леди — лицо публичное.

Нельзя закрываться в стенах Замка. Нельзя отворачиваться от людей. Нельзя менять мир в одиночку.

— Ты очень хорошо держишься, — сказала леди Луиза вечером. — Гораздо лучше, чем я в свое время… ты не устала?

— Нет.

Недостаточно, чтобы не думать ни о чем, кроме отдыха.

— Иза, это только начало… иногда будет сложно. Особенно в твоем положении. Надеюсь, ты не обижаешься, что Ллойд мне сказал?

Скорее я была бы удивлена, не скажи он.

— Скоро о нем узнают. И к этому времени тебя должны считать если не своей, то близкой. Человеком, которому можно сочувствовать. Даже если ты не хочешь, чтобы тебе сочувствовали. Эмоции привязывают надежней клятв верности. Огорчаясь вместе с тобой или радуясь, участвуя, пусть и опосредованно, в твоей жизни, они начинают считать тебя близким человеком. А близких защищают.

— Не уверена, что у меня получится, — призналась я.

Все-таки леди Луиза — другая. Особая.

— Милая, — она обнимает меня, и этот жест не выглядит фамильярным. — У меня не один год ушел на то, чтобы они изменились. И я изменилась. Даже сейчас я не уверена, что делаю все правильно.

Мне прислали цветы.

И коробку шоколада.

Приглашение на чаепитие… приглашение на ужин… приглашение в музыкальный салон и литературный клуб… множество приглашений, которыми занялся Юго.

Как-то так вышло, что именно он сопровождал нас с Луизой, вернувшись к прежней роли мальчика-пажа. И новая курточка из синей парчи с крупными серебряными пуговицами весьма ему нравилась, как, впрочем, и берет с пышным страусовым пером.

А я не могла понять, сколько в этом было притворства, а сколько правды.

Но секретарь из него получился отменный.

Я же заполняла дни делами.

…уроки манер, высокого этикета, культуры речи…

…общество любителей истории…

…открытие весеннего театрального сезона…

…история, география…

…поэтический салон…

…концерт воспитанниц сиротского приюта Белой розы…

…риторика, логика…

…ежегодные состязания гребцов…

…турнир по фехтованию…

…выездке…

…парад шляп…

И визиты. Встречные. Ответные. Неожиданные.

Письма, требовавшие ответа, пусть бы и краткого, но неизменно вежливого…

…открытки к памятным дням…

…милые сувениры к первому весеннему дню…

…ярмарка, салфетки, которые пришлось-таки вышить. И памятью прежнего мира — атласные банты. Всего одна серебряная монета, и бант на корсаже позволяет ощутить причастность к великому делу…

…примерки… парикмахер… косметолог…

Наша Светлость должны выглядеть достойно нашего положения. Знать бы самой, каково оно. По-моему, Ллойд напрочь проигнорировал сам факт развода. Луиза поддержала. И общество приняло меня как леди Дохерти. А я не стала возражать.

> Дорогой дневник, кажется, я дозрела до очередной порции нытья.

> Устаю.

> Злюсь. Сдерживаю себя.

> Грудь стала большой и неудобной. Ноет и ноет. И еще болит спина, хотя срок небольшой и веса я набрала килограмма три, но ощущение такое, что кости стали мягкими. Щупаю локти, трогаю пальцы, подбородок — нет, твердые вполне. А спина вот болит. Мышцы тоже стали каменеть. Еще и токсикоз. Точно знаю, что должен прекратиться после двенадцатой недели, но он-то этого не желает понимать! Меня по-прежнему выворачивает. И это непередаваемое ощущение бесконечного похмелья…

> …с каждым днем только хуже.

> По утрам чувствую себя старой. В зеркало смотреть не хочется — там живет чудовище. Бледная набрякшая кожа. Круги под глазами. И сами глаза узкие, китайские какие-то… я почти не пью после обеда, но отеки все равно не прекращаются.

> Наверное, даже хорошо, что Кайя нет рядом.

> Плохо.

> С ним было бы легче… или сложнее? Запуталась. Вообще стала путаться во всем. Не голова — корзинка для рукоделия, в которой все нитки переплелись. Потяни за одну — вывалится все содержимое.

> Я не спрашиваю о том, что происходит с ним. Знаю, что если решусь задать вопрос, Ллойд ответит. Но нужны ли мне ответы?

> Будет ли мне легче от понимания того, что ему тоже плохо?

> Иногда его ненавижу. Бывает, злюсь жутко. Но чаще — мне за него страшно. Я ведь в любом случае выживу. Я живу потому, что он согласился принять условия Кормака.

> А если бы нет?

> Умереть в один день — это, безусловно, романтично. Но все-таки, несмотря на мое нытье, следует признать, что жизнь — не такая плохая штука… Помнится, когда-то — целую вечность назад — я пересказывала историю Ромео и Джульетты, не успев рассказать до конца. И еще думала о том, чтобы переписать этот самый трагический финал.

> Хотелось, чтобы остались живы.

> Но что бы с ними было дальше?

> Нет, все-таки странные вещи творятся в моей голове. Не следует отвлекаться от нытья на философию.

> Ллойд лично пичкает меня какой-то отравой, уже трижды в день. Откуда берет — не спрашиваю. И на вкус не жалуюсь. Эта мерзость и вправду приносит некоторое облегчение.

> По-моему, он за мной следит.

> Как только у меня приступ дурного настроения, Ллойд оказывается рядом. Говорит о каких-то пустяках, отвлекая от того, что делает. Ему больше не надо прикасаться ко мне, но само присутствие успокаивает. Иногда — погружает в сон. Бывает, что проснувшись, я узнаю о том, что спала сутки или двое. Наверное, так надо. Если бы не спала, было бы хуже.

> Конечно, на всех выездах пришлось поставить крест. И выставка цветов в Ратуше прошла без моего участия. Однако, кажется, все цветы оттуда переслали мне. Не только цветы… теперь мне придется ответить на несколько десятков писем.

> А местная газета взялась публиковать бюллетень о состоянии моего здоровья — я уже не задаюсь вопросом, зачем им это надо и кому интересно. Выходит, что много кому. Прислали даже художника, которого Луиза сочла возможным допустить.

> Лучше бы она этого не делала! Я видела итог его упражнений… умирающий лебедь и только.

> Пока он рисовал, сосредоточенно, с осознанием важности момента, я вспоминала Кайя. Где теперь те его рисунки? И что будет с нами?

> Мне ведь не позволят отступить.

> Я не дура. Я понимаю, что однажды меня вежливо попросят отдать долг гостеприимства. И сохранение Протектората куда важнее женских капризов.

> Хотя я не знаю, буду ли капризничать.

> Зато вчера появился Магнус. Целый день просидел у кровати, разве что за руку не держал… он чувствовал себя виноватым. И я тоже. И все никак не могу выкинуть из головы, что мы обречены испытывать это чувство вины друг перед другом если не до конца дней, то очень и очень долго.

> Я спросила его, где он был.

> А Магнус ответил, что большей частью — в своем прошлом. И что переоценил свою выдержку. Потом стал рассказывать про пушки, литейные мастерские, про мастеров, изготовлявших порох… про то, что все оказалось куда страшнее, чем он предполагал.

> Работорговцы. Стража. Городские власти. Плотный клубок даже не заговорщиков — деловых людей, увидевших выгоду там, где ее прежде никто не видел.

> За пушки платили золотом.

> Кто?

> Я знаю ответ — Хаот.

> Мастерских больше нет. И тех, кто их покрывал. И тех, кто владел кораблями, развозившими бронзовых зверей. И тех, кто торговал людьми… и многих иных.

> Когда вокруг огонь и кровь, много огня и много крови, Магнус перестает себя сдерживать.

> Ему жаль.

> Уезжая, он знал, что Кайя не выпустит меня из поля зрения. Но не знал, что Кайя тоже можно убить. Слишком все привыкли к неуязвимости протекторов.

> Дядя забрал Юго. Сказал, что для него есть работа, а я не стала уточнять, какая именно. Наверняка, по основному профилю. Пожелала удачи обоим.

> Сержант тоже уходит, но, кажется, сам. Зашел попрощаться…

Мы виделись редко. Он избегал меня, да и не только меня, предпочитая держаться от людей подальше.

— Ллойд, — Сержант упер мизинец в висок. — Снял. Ухожу. Так надо.

— Побереги себя, пожалуйста.

Кивнул, но как-то рассеянно, наверняка он находился где-то далеко, полагаю, рядом с Городом.

— И не думаю, что Кормаку стоит верить.

Он покачал головой, и снова виска коснулся.

— Я слышал. Тогда. Эхо. Больно. Сейчас — пусто. Совсем пусто.

— Мне тоже больно, но я жива. И ранение было. Кормак это признал. Его ты и слышал. Но раненые выживают.

Упрямый. Опять касается виска.

— Не слышу.

— Конечно, не слышишь. Ты далеко. На чужой территории. И знакомы вы были не так давно, чтобы связь появилась крепкая…

…я отчаянно ищу аргументы, чтобы зацепить его. Потому что, не имея причины жить, Сержант найдет себе подходящее последнее приключение.

— Если ты все равно возвращаешься…

Не вопрос, и ответа я не получаю.

— То хотя бы узнай точно, что произошло.

— Узнаю, — он улыбнулся прежней своей, нехорошей улыбкой. — Иза, я сделал выбор. Не жалею.

— Тогда… если вдруг захочешь вернуться… я всегда буду рада помочь, чем смогу.

— Знаю.

Но чем я, живущая в чужом доме, сама не понимающая, кем являюсь в этом мире, могу ему помочь?

— И все-таки побереги себя.

Вряд ли послушает, но неожиданно Сержант кивнул. Будем считать, что обещание получено.

— Иза. Нельзя, чтобы Протекторат умер.

Он первый это сказал. Но что бы ни происходило за границей, мне не позволят остаться в стороне.

Дядя пробыл неделю. Он хотел бы остаться на более долгий срок или же забрать меня, но… мы оба понимали, что случай не тот, чтобы потакать желаниям.

Я не уверена, что смогу выносить ребенка без помощи Ллойда.

— Все будет хорошо, ласточка моя, — сказал он, обнимая меня. И я почти поверила.

А Магнус протянул кольцо с синим камнем, точно такое, которое я все еще носила, не думая, имею ли на это право.

— Может когда и вернешь. Если захочешь. Только… деточка, я умоляю, не обещай ему того, чего не сможешь дать. Это будет неправильно.

И нечестно.

> Дорогой дневник… наверное, я исчерпала лимит нытья. Больше плакать не хочется. Напротив, я пребываю в состоянии странного умиротворения. Начинаю подозревать, что в снадобьях Ллойда есть не только витамины с минералами.

> А и пускай.

> Сегодня я ощутила, как шевелится мой ребенок. И впервые, наверное, поняла, что он — есть. Не как набор симптомов беременности, а как… не знаю. Просто есть.

> У меня мое маленькое чудо.

> Я уже знаю, что родится сын. У протекторов только сыновья и бывают. И пусть он будет похож на Кайя… а характер, так и быть, от меня возьмет…

Моему пожеланию суждено было исполниться. Почти: родилась дочь.

## Глава 11. Переломы: Кайя

> Дипломатия — это искусство так нагадить кому-нибудь в душу, чтобы у того во рту остался легкий привкус лесных ягод.

> Откровения бывшего посла после седьмого бокала шампанского.

Блок не поддавался.

Впрочем, сейчас война с ним отвлекала Кайя. Он даже научился получать своеобразное удовольствие — короткие мгновенья размытого сознания, когда одна боль уже уходит, а другая лишь готовится накрыть.

Под волной тоже неплохо.

Если перестать испытывать страх, то… темнота — лишь кокон. Спокойствие. Ни звуков. Ни запахов. Легкая горечь на языке и странное ощущение отсутствия тела.

Почти свобода. В том числе от себя и выматывавшей душу тоски.

Возвращение приносило свои проблемы, которые тоже отвлекали. Однажды Кайя три часа убил на то, чтобы написать собственное имя. Пальцы отказывались управляться с пером, выскальзывало, расплескивало чернильные капли, и это было забавно.

Он рассмеялся, и кот, следивший в полглаза за неумелыми попытками, запрыгнул на колени. Он терся тяжелой головой о ладонь, презрев опасность быть измазанным чернилами, и мурлыкал. С котом Кайя заснул, так, как сидел — в кресле.

Проснувшись же, обнаружил, что чернила высохли, а лист с корявыми буквами присох к щеке.

— Бывает, — сказал Кайя, и кот согласился.

Пожалуй, он единственный, с кем Кайя мог говорить, не испытывая раздражения. Или вот Хендриксон. Но весной он умер.

К этому времени снег уже сошел, и зарядили дожди. В башне стало сыро и холодно. Камин разжигали, но скорее по привычке, Кайя вполне способен был обойтись и без огня.

Коту вот нравилось.

Он запрыгивал на каменную полку и вытягивался, свешивая хвост. Кот медленно поводил хвостом из стороны в сторону, дразня шалеющее пламя, и рыжие языки тянулись, сыпали искрами.

Хендриксон, взявший за правило приходить вечером — приносил бутылку вина для Кайя и флягу с очередным отваром себе — говорил коту:

— Смотри, дотянется.

Но кот определенно знал, что делает.

Кайя пил вино.

Молчал.

И Хендриксон не нарушал тишины. Но рядом с ним становилось немного легче.

Умер он в том же кресле. Пожалуй, если бы смог, ушел бы тихо, не привлекая внимания. Однако Кайя услышал отголосок чужой боли и заглушил ее. Это все, что он мог сделать.

Еще, пожалуй, подняться наверх и среди вещей, сложенных аккуратно — Хендриксон постарался избавить комнату от следов присутствия — найти деревянную шкатулку. Внутри — два кольца и медальон, открывать который Кайя постеснялся.

Он сам спустил тело в мертвецкую, и остался, отдавая хотя бы этот долг.

Хоронили на кладбище Четырех дубов, в фамильном склепе, которому отныне надлежало быть запечатанным. И Кайя, закрепляя двери стальными полосами, думал, что это совсем не тот род, который следовало бы вымарать из Родовой книги.

Остальные пока были живы.

Пришли, выражая почтение и преданность, которые, впрочем, ничего не стоили. Но упрямо мокли, изображая скорбь. Кажется, кто-то произносил речи. Аплодировали. Вздыхали. Вытирали платком не то слезы, не то капли дождевой воды.

Странные люди.

К счастью никто не решился нарушить дистанцию. Даже та женщина, называвшая себя его женой, держалась в стороне. Почему-то к ней тоже опасались приближаться.

От нее несло болезнью.

От Города тоже.

Красного стало больше. Оно расплылось, пошло этакой сыпью, проникая в спокойные некогда районы. И алые точки гасли, но вспыхивали вновь. Множились, пока медленно, поскольку весна и дождь с успехом заливали злобу. И Город боролся.

Совет тоже.

Нижняя палата пыталась достучаться до Верхней.

Верхняя полагала, что с них достаточно формального признания права низших присутствовать в Замке. Народное ополчение постепенно разрасталось за счет добровольцев, среди которых, как Кайя подозревал, было немало личностей, прежде предпочитавших иную грань закона.

Но эти хотя бы формально подчинялись Совету, в отличие от народных дружин, действовавших под абстрактным знаменем общественного блага. Их признали незаконными, однако это признание осталось парой строк на бумаге. В отличие от иных законов, которые принимались с удивительной поспешностью.

…о праве человека распоряжаться собой, включая продажу себя либо находящегося на попечении члена семьи, в неотчуждаемое владение.

…об изменении нижней возрастной границы при найме на работу.

…о взыскании долгов…

…о борьбе с преступностью… ликвидации проституции… создании общественных приютов для сирот, обездоленных или же людей, не способных содержать себя… мерах социальной защиты.

Кайя законы читал, удивляясь тому, сколь разительно название не соответствует сути.

А люди радовались, не особо в эту суть вникая.

Продать шлюх в рабство?

Там им самое место.

И ворам… мошенникам… убийцам и подавно… нарушителям правопорядка… и конечно, нищим. Сироты? Что их ждет? Да и остальные… чем голодать, так лучше под хозяином. Кайя было интересно, когда Совету станет мало этого, легального притока рабочей силы. А в том, что будет мало, он не сомневался.

В первый день лета Совет объявил мобилизацию, а Кормак нарушил установившееся с весны молчание. Он появился в Кривой башне под вечер и, переступив порог, долго осматривался, точно ожидал увидеть что-то иное. Кайя тоже на всякий случай осмотрелся.

Все по-прежнему.

Окна вот открыты в преддверии жары.

Голуби прилетают, ходят по подоконнику, курлычут, дразнят кота точно также, как он дразнил огонь. Голуби позволяют подобраться близко, но стоит переступить невидимую черту, как птицы подымаются. Оглушающе хлопают крылья.

Кот морщится, отворачивается, притворяясь, что совсем не думал об охоте…

Почти благодать.

— Доброго вечера, Ваша Светлость, — Кормак остановился у кресла, которое прежде занимал Хендриксон. Кайя не стал его передвигать, и кресло стояло повернутым к стене.

На стене распускалась плесень.

И надо бы убраться, прав был Урфин, говоря, что Кайя вечно вокруг себя свинарник разводит, но… какая разница, где жить?

— И вам доброго. Присаживайтесь.

Сегодня блок одарил сипотой и легким звоном в ушах. Интересно, Кайя когда-нибудь переступит ту грань, за которой возвращение станет невозможным?

— По-прежнему пытаетесь перекроить себя? — Кормак развернул кресло.

Надо же, а притворялся старым, слабым человеком.

— Ну… должен же я чем-то заниматься?

— Если позволите, у вас множество дел…

— Не тех, которые мне интересны.

— Кайя, вы пренебрегаете своими обязанностями, — мягкий тон, легкий укор. И взгляд человека, который понимает все те трудности, с которыми Кайя пришлось столкнуться, сопереживает даже, что дает ему право на дружеский совет. — При всем моем к вам уважении, это… несколько неправильно.

Ну да. Совет подошел к той грани, за которой начинается разрушение. И Кормаку нужен кто-то, способный это разрушение предотвратить. Сам лорд-канцлер связан обещаниями. Естественно, он не собирается выполнять их, но и ссориться с бывшими союзниками тоже. Он бросил собакам по кости, и теперь ждет, что Кайя осадит свору.

Так было раньше.

Два поводка. На одном — Совет. На другом — Кайя. И в их противостоянии своеобразное равновесие. Кормак умен и ловок, если сумел сохранять его на протяжении стольких лет.

Но он слишком привык воевать чужими руками.

— Моя обязанность — предотвратить вторжение извне, — сипота делала голос неприятным, что-то в нем появилось от скрежета гвоздя по стеклу. — Уверяю вас, в ближайшие годы никто из соседей не рискнет сунуться на наши территории.

Кто добровольно полезет в чумной барак?

В этом году карантин будет мягким. Купцов еще пропустят. Корабли, те, которые не связаны с Кормаком, тоже… в следующем — как получится.

Дикие эскадры. И отряды ловцов на тропах, которые считаются тайными. Контрабандисты и те вынуждены будут смириться.

— Что ж… это замечательно, — Кормак ждет вопроса, который по его мнению Кайя должен бы задать, но когда пауза затягивается, сам нарушает молчание. — Совет снял все обвинения с леди Изольды. Ничто не мешает ей вернуться.

Кайя кивком дает понять, что информацию принял.

— И конечно, я буду рад ее видеть, но моя дочь… и ваша жена… жалуется…

…кто бы мог подумать?

— …что вы ставите ее в крайне неловкое положение, — Кормак говорил медленно, точно желая увеличить ценность каждого произнесенного слова. — Ваше поведение порождает слухи…

— Уверен, вы умеете управляться со слухами.

— Кайя, народ ждет единства. И вы должны продемонстрировать его.

— Кому?

— Народу. Убедившись, что с вами все в полном порядке, люди успокоятся.

…и все вернется на круги своя. Совет. Кайя. Кормак.

В принципе, треугольник — фигура уравновешенная.

— Дункан, — Кайя снял кота с подоконника, и тот заворчал — он почти убедил голубей, что издох и безопасен, а тут взяли и испортили все. — Со мной далеко не все в порядке.

Кот, цепляясь за рубашку — когти не в силах были пробить кожу — вскарабкался на плечо. И улегшись уже там, свесил лапы. Он не сомневался, что человек будет в достаточной мере осторожен.

— Вы получили все, чего добивались. Вы правите протекторатом. Ваш внук его унаследует. Ваша дочь… если ей не хватает внимания, пусть заведет себе любовника. Что вам еще от меня надо?

— Мне нужно, чтобы вы перестали вести себя, как обиженный ребенок, и занялись, наконец, делами. В Городе неспокойно. И не только в Городе! Повсюду, Кайя. Север отказывается признавать власть Совета. По стране ходят люди, которые внушают народу безумные идеи. Подстрекают к мятежу! И если не остановить… бунты унесут многие жизни.

Кормак использует прежние рычаги давления.

Еще год тому это сработало бы. Тогда Кайя небезразличны были эти многие потенциальные жизни. Сейчас он с удивлением отметил, что ему действительно все равно.

— Остановите, — Кайя почесал кота за ухом. — В вашем распоряжении войска. И это… народное ополчение. Продемонстрируйте единство.

Морщится.

И подпирает сложенными руками подбородок.

— Вы осознаете, чем грозит ваше бездействие?

Лучше, чем Кормак себе предполагает.

Бунты будут. Не важно, примет ли Совет превентивные меры или же оставит все, как есть. Но Кормак совершил ошибку, подав идею слишком привлекательную, чтобы о ней забыли.

Власть для народа.

Одна на всех, большой праздничный пирог, в котором каждому достанется по ломтю.

Он дал увидеть этот пирог. Ощутить его аромат, призрак вкуса… и в самый последний момент отобрал. Нехорошо.

— Что ж… я постараюсь оправдать возложенное на меня доверие, — Кормак поднялся, но уйти не спешил, смотрел, раздумывая над вопросом, который все же решился задать. — И все-таки, когда мне ждать возвращения леди Изольды?

— Никогда.

Возможно, года через два… три… четыре…

…если согласится.

Если вообще захочет его видеть.

И если Кайя не сойдет с ума окончательно.

Избавиться от блока.

Кормака. Совета.

Хаота.

И множество «если», поэтому сейчас лучше думать про никогда. Боль — хороший стимул.

Кормак наконец-то понял. Только не поверил.

— У вас не выйдет, — произнес он, глядя в глаза. — Вы продержались долго, но еще немного и вы сами за ней отправитесь. Вы притащите ее сюда вне зависимости от ее желания. Такова ваша природа и нет причин с ней бороться. И ваш план… у вас просто не хватит терпения.

— Знаете, — кошачий хвост скользил по щеке, щекотал ноздри и норовил залезть в рот, отчего говорить было несколько неудобно. — Всю мою жизнь я только и учился, что терпеть. Когда-нибудь это умение должно было пригодиться.

Все равно Кормак не поверил.


Совет все же поставил ультиматум Северу и, подозревая, что ответ будет не тем, который удовлетворит Совет, начал готовиться к войне.

На наемников решили не тратиться. Зачем, когда в Городе, да и в окрестных деревнях достаточно граждан, желающих с оружием в руках защитить идеалы свободы… правда, оказалось, что близость жатвы вступает в некоторое противоречие с идеалами свободы, более того, выигрывает в конкурентной борьбе, поскольку с точки зрения крестьян идеалы не способны защитить от голода.

Совет ввел воинскую повинность и временно разрешил принудительное рекрутирование.

Новообретенных солдат свозили в полупустые — Магнус забрал с собой куда больше людей, чем можно было предположить — гарнизоны, делили на десятки, учили ходить строем и держать копья.

Дезертиров вешали.

Помогало.

Кайя знал, что эта помощь носит временный характер, поскольку неразумно бежать из каменного кольца стен. Но стоит наспех склеенной армии оказаться вне города…

…или на северных плоскогорьях.

Кайя помнил равнины, изрезанные узкими, но дикими реками. Окаменевшие крылья холмов, выглядящие не такими уж и крутыми. Неглубокие расщелины и деревянные мосты единственной переправой. И привычку северян сбиваться в волчьи отряды.

Но снова он не испытывал жалости к людям.

Двор замка заполняли машины. Онагры. Баллисты. Тараны. Тяжеловесные туши осадных башен… удивляло, что никто не понимал бессмысленности этих приготовлений. Эту технику просто не протащить по тамошним тропам.

С другой стороны, ему ли советами мешать?

Дату выступления переносили дважды. Высокий Совет не мог решить, кому же поручить командование армией. Желали многие.

Мнения разделились.

Нижняя палата, которая категорически не желала воевать, помалкивала и считала убытки.

Военный поход, еще не начавшись, уже обернулся повышением цен на соль, зерно и черный уголь. Последнего вдруг стало не хватать, что породило слух о закрытии шахт Грира. И цены выросли еще больше. Кому хочется замерзнуть зимой?

Кайя точно знал, что шахтам до закрытия далеко, но… какая разница?

Страх и ярость идут рука об руку.

Незадолго до выступления, которому суждено-таки было состояться, к Кайя явилась делегация в составе шести наиболее почитаемых — или наиболее состоятельных? — членов Совета.

Кэден и Грир. Баллард и Фингол. Нокс, который уже успел слегка поправить семейное состояние, о чем недвусмысленно свидетельствовал новый сюртук и плащ, отороченный соболем. Ноксу было жарко, но он упрямо демонстрировал новообретенное богатство.

Вот только кружевным платком не пот вытирал — обмахивался.

— Ваша Светлость, — Саммэрлед поглядывал на Нокса с насмешкой, сам он одевался нарочито просто и красную ленту на рукав нацепил, демонстрируя, что душой сочувствует народу. — Рады сообщить вам, что решением Совета вам поручено…

— Боюсь, — перебить его оказалось просто, хватило взгляда. — Совет не в праве что-либо мне поручать.

Поэтому Кормак не явился. Знал результат и не счел нужным тратить время попусту.

Вероятно, он был против нынешней затеи. Возможно, позволил возражать… или промолчал и отошел в сторону. Если война унесет пару-тройку бывших союзников, Кормак вздохнет свободней.

— …возглавить объединенное войско… сокрушить мятежников.

Замолчал.

— Каких?

Саммэрлед окончательно растерялся. Он обеими руками сжимал золоченую трость, увенчанную пучком алых перьев. Видимо, эта трость являлась неким символом, который Кайя надлежало принять с благодарностью и ответной речью, которую можно будет цитировать.

Они и вправду настолько глупы?

Вероятно. Слишком умный союзник столь же опасен, как и дурак. Но с дураками Кормак привык управляться. И сейчас, отделив себя от них, заранее сохранил руки чистыми.

— Север, Ваша Светлость. Они отказываются подчиняться, — подал голос Грир.

— Кому?

— Совету.

— Это их право. Бароны Севера не нарушили ни одной из клятв, данных мне…

…в отличие от них, твердящих о собственной исключительной преданности.

— …что же касается Совета, то его затруднения меня не волнуют.

Кайя вернулся к книге. Все-таки освободившееся время следовало использовать максимально эффективно. Правда, из-за блока прочитанное усваивалось туго. Порой не усваивалось вовсе. И открывая новую книгу — система безропотно реализовывала запросы — Кайя понимал, что уже читал ее, но не помнит ничего из прочитанного.

Армия-таки выступила в последнюю неделю лета.

Три сотни рыцарей. Пять тысяч пехоты. Сотня наемников. Обоз. Фуражиры.

Кайя было интересно, сколько дойдет. И сколько — вернется. Предполагал, что немного.


К концу лета стало хуже.

В Город пришла настоящая жара. Ничего необычного в данном явлении не было — каждый год солнце, точно стремясь отсрочить приход осени, раскаляло старые камни. Вода во рву зацветала, и сам он, и каналы, и даже узкая полоса вдоль берега, заполнялись вязкой зеленой жижей. От нее исходила вонь столь нестерпимая, что чистильщики и золотари наотрез отказывались приближаться к канавам. Крысы и те бежали прочь.

В последний месяц лета город закрывал окна и двери, пустел — люди стремились не покидать жилища без особой на то надобности. В верхних кварталах интенсивно жгли благовония, которые украшали смрад тонкими нотами сандала и амбры. Придворные дамы затыкали носы ароматическими шариками… кавалеры не отставали.

Кайя становилось хуже.

Волна катила за волной, словно разогретую тушу города вдруг схватила судорога. Он глотал.

Терпел.

…и понимал, что вот-вот сорвется.

Тоска вернулась. Кайя кружил по комнате. Звал. Понимал, что зов останется без ответа, но не умел себя остановить. Тоска выматывала сильнее боли.

Он увяз в ней, как в песчаной топи, и сколько бы ни пытался выбраться, лишь глубже тонул. Кайя ощущал этот песок на губах. В легких. В глазах, забившимся под веки, расцарапывающим склеру, вызывающим безумное желание ответить ударом на удар.

Сдерживался. На грани слепоты.

И почти оглохнув от собственного крика, которого, к счастью, никто не слышал.

Кормак появился в пятницу, и если не поленился подняться на вершину Кривой башни — после смерти Хендриксона Кайя заблокировал подъемник — то дело и вправду было важным.

На крыше становилось немного легче. Кайя вытащил кресло, и ковер, не для себя — для кота, который порой составлял компанию, не столько Кайя, сколько голубям, которые слетались во множестве.

Впрочем, ковер был достаточно большим, чтобы хватило места для обоих.

— Я не помешал вашему отдыху? — Кормак остановился в шагах пяти. Но тень его, слишком длинная тень для такого невысокого человека, вытянулась, словно желая перерезать башню пополам.

Или выглянуть за край.

Кайя выглянул.

Море. Скалы. Солнце. Ничего нового.

А Кормак занял кресло, сел свободно и трость положил на колени. Гладит дерево, точно оно живое…

— Вы действительно вознамерились наказать всех.

Это не вопрос, утверждение, с которым Кайя не собирался спорить. Не был уверен, что сумеет. Но вдруг понял, что ненависть — тоже источник сил.

Песок на глазах растаял.

— Готов признать, что у вас, вероятно, хватит терпения довести задуманное до конца. Но что будет потом?

Кайя сел и потянулся.

Зевнул, убеждаясь, что лицевые мышцы все еще подчиняются ему. А сны в последнее время были… странными. Не мучительными, но и не дающими отдыха. Волны пробивались и в забытье, но там шум прибоя не раздражал, скорее обессиливал.

По пробуждении не хотелось вставать с постели.

И Кайя часами лежал, разглядывая потолок или стену.

Но все же вставал. Заставлял себя умыться. Одевался.

Ел, если случалось обнаружить в пределах досягаемости еду.

Поднимался наверх.

Слушал город.

Воевал с собой.

— Я не говорю о том, что будет со страной. Вы о себе подумали? О том, во что превратитесь? Вы целенаправленно сводите себя с ума. А вернуться сумеете?

Кайя не знал. Иногда казалось, что сумеет. Чаще — нет.

И в любом случае, выбор был сделан.

— Или думаете, что Изольда примет чудовище?

— Не знаю. Но я спрошу.

Если получится.

Кормак хмурится, и тень его все-таки вползает на зубцы башни.

— Я готов заключить сделку. Мой внук должен быть назван наследником, а в остальном я приму ваши условия.

— Нет.

— Почему? Вам мешает Совет? Он перестанет существовать. Моя дочь уедет из города. Выйдет замуж. И в жизни больше вас не потревожит. Я готов подать в отставку, равно как готов служить вам. Действительно служить.

Он верит в то, что говорит.

Тем интересней.

— Дункан, — Кайя потер щеку, с неудовольствием обнаружив, что щетина отросла. — Знаете, раньше я многого не понимал. Например, почему трое взрослых людей считают меня виноватым в том, что несчастливы. А теперь вот как-то все и сложилось. Моя мать получила титул. И понимание, что она всегда будет второй. Первой по протоколу, но второй во всем остальном. А я — как постоянное напоминание, что ее использовали как племенную кобылу. И главное, что вы свою часть сделки не выполнили.

Кормак не спешил отрицать.

— Это ведь вы помогли состояться этой свадьбе?

— Вашему отцу нужна была поддержка Теккереев.

— И где теперь Теккереи? — Кайя сделал себе заметку выяснить, хотя вряд ли от рода что-то осталось. — Полагаю, вы заняли их место? И думаете, что произошло это сугубо благодаря вашему уму? Ну да Ушедший с вами, я о другом. Вы обещали моей матери положение и власть, а в результате она была куклой. Объектом насмешек и жалости.

— Без нее вас бы не было.

— Иногда мне кажется, что лучше бы меня не было. Вы же не позволили леди Аннет родить ребенка. Заботились о чести рода… и да, моем благополучии, верно? Опять же, я напоминал ей о том, чего она была лишена. Вы стравливали их. Как стравливали меня и Совет. Постоянно. Не позволяя остыть. Остановиться. Подумать. Вы раз за разом лили морскую воду на раны, и заботились, чтобы эти раны никогда не заживали. И мой отец слышал эту боль. Я только не понимаю, почему у него не хватило сил избавиться от вас.

Со стуком трость касается камня, поворачивается в морщинистой руке, почти выскальзывая — тоже поманили свободой — но остается в крепких пальцах. Раскрытая ладонь упирается в набалдашник, и металл давит на кожу.

— Потому что в отличие от тебя, он понимал, что мормэр не имеет права брать в жены беглую рабыню. А незаконнорожденные дети — претендовать на престол.

Кормак встает, медленно, с явным трудом.

— Он действовал в твоих интересах. Всегда.

Легкое касание виска.

— Ты был слишком… управляем. Эмоционален. Неуравновешен. Мягкотел. Ты не мог управиться даже со своим дружком, прощая ему буквально все. Как было доверить тебе страну?

Разодранную в клочья, захлебывающуюся кровью, обезумевшую следом за хозяином.

— Тебя вынудили подчиниться закону, но разве не для твоего же блага? Посмотри, сейчас ты вновь даешь эмоциям взять верх над разумом. Я предлагаю тебе свободу. Сейчас, а не через год или два, когда ты обезумеешь настолько, что эта самая свобода станет тебе безразлична. А ты холишь обиды и отказываешься от нее. И в свою очередь спрашиваю — почему?

Он ведь знает ответ. Ищет только подтверждения, и Кайя готов его дать.

— Вы враг, Дункан, — он ложится на ковер, нагретый солнцем. И яркое, оно пробивается сквозь веки россыпями разноцветных точек. Песок исчез. Тоска отступила. На время. — Вы начали разрушать мою жизнь еще до моего рождения. И не остановились после. Я понимаю ваши мотивы, но… вы планомерно и хладнокровно уничтожали мою семью. И я хочу посмотреть, как уничтожат вашу. По-моему, это вполне естественное желание. Человеческое даже.

— Договор…

— Договор гарантирует отсутствие агрессивных действий с моей стороны. И я, как видите, его исполняю, несмотря на то, что мне безумно хочется вас убить. Но вот люди, те самые, которых вы натаскивали на травлю, ничего о договоре не знают. Они разорвут вас… то есть, и вас тоже.

— Все-таки ты чудовище, — с какой-то грустью произнес Кормак.

— Стараюсь.

В голову вдруг пришла замечательная идея.

Волнам следовало не сопротивляться.

Использовать.

Перенаправить энергию на блок. Пусть Город займется его уничтожением. Кайя пока поспит. Сны все-таки иногда снились скорее хорошие… и голубиное воркование — чем не колыбельная.

## Глава 12. Переломы: точки опоры


> Жизнь дается человеку… И прожить ее надо… Hикуда не денешься!

> Неофициальный девиз гильдии докторов.

Окончательно встать на ноги получилось к середине лета.

И дело было вовсе не в ранении. От него — вооружившись зеркальцем и свечой, Меррон осмотрела себя настолько тщательно, насколько смогла — остался небольшой шрам слева. И не шрам даже, так, пятнышко. Пальцем накрыть можно.

Меррон накрывала. Давила, пытаясь понять, что же находится под ним. Она вдыхала и выдыхала, прислушиваясь к звукам в груди, но ничего нового не слышала.

На руках тонкими белыми шрамами виднелись следы от скарификатора.

И горло саднило от трубки, которую док давным-давно из горла вытащил — теперь Меррон и сама способна была глотать — но эта трубка все равно ощущалась ею остро. Как и собственная беспомощность.

Док утверждал, что она не столько от ран, сколько от лечения.

Большая кровопотеря.

Холод.

И весенние дожди, начавшиеся раньше обычного. От них в повозке стало сыро, и Меррон знобило, пусть бы док и укрывал ее всем, что имел.

— Вы из-за меня уехали? — спросила Меррон.

Она уже могла привставать, опираясь на локти. Собственное тело было тяжелым, неподатливым, а руки похудели. И теперь желтоватая кожа облепляла мышцы и кости. Отвратительно.

Хорошо, что кроме дока Меррон никто не видит. А доку, кажется, все равно, как она выглядит.

— Нет, Мартэйнн, — док называл ее только так и обращался, как обращаются к мужчине. — Из-за тебя тоже, но…

За время болезни Меррон — она велела себе привыкать к другому имени, но получалось пока плохо — он постарел. Или быть может, виной тому было то, что док оказался за пределами лаборатории, Замка и Города, отчего Меррон чувствовала себя виноватой.

— Богатые люди злопамятны. И пока они заняты переделом власти и прочими важными делами, таким как мы, разумнее будет куда-нибудь уехать.

— Куда?

Дорога представляется Меррон этакой бесконечностью. С тетей они путешествовали в экипаже, стареньком и скрипучем. На крышу грузили коробки и тюки с вещами, внутри ставили то, что по тетиному мнению требовало обращения особо бережного. И Меррон всю дорогу только и думала о том, чтобы ничего не разбить, не измять… злилась на Бетти.

Не надо вспоминать о ней, иначе зажившая рана начинает болезненно жечь. И тоска накатывает, беспричинная, оглушающая. Хотя если не вспоминать, все равно накатывает.

Меррон не чувствует себя целой. Ей рассказывали, что такое случается с людьми, потерявшими руку или ногу. Не способные смириться с потерей, они страдают в разлуке с отрезанной конечностью. Но у Меррон руки и ноги на месте. Так чего же не хватает?

— Краухольд. Это небольшой городок на юге. Я там родился… но это было так давно, что вряд ли кто вспомнит. Оно и к лучшему. Маленькие люди не должны привлекать излишнего внимания.

В фургончике хватало места для двоих, тем паче, что большую часть времени док проводил вовне, управляя невысокой, но крепкой лошадкой. Она была послушна и флегматична. Брела себе по дороге, иногда по собственному почину пускаясь рысью, но вскоре остывала и возвращалась к прежнему неторопливому шагу.

Док не спешил.

Он останавливался на ночь, сам распрягал лошадку и пускал пастись, нимало не заботясь о том, что ее украдут. Не боялся он и разбойников либо иных неприятностей, поджидавших таких вот беспечных странников, которым Меррон представлялся док. Впрочем, в его неторопливости и той привычке, с которой он проделывал множество дорожных дел, угадывался немалый опыт.

— Когда мне было чуть больше лет, чем тебе, — док готовил еду на костре, и порой, когда погода позволяла, вытаскивал Меррон к краю фургона. Смотреть на огонь все интересней, чем на полотняную стену. — Я тоже думал, что изменю весь мир к лучшему. Сотворю революцию в медицине. Найду способ спасти если не всех, то многих.

Он собирал отсыревшие ветки, порой притаскивал из лесу целые коряжины и, сбрызнув алхимическим раствором, поджигал. Огонь был ярко-красным и горячим.

— Мне было тесно в том мире, который меня окружал. А тут война… поход во Фризию. Великолепный шанс. Где, как не на войне, обрести нужный опыт?

Док ловко вгонял металлические штыри в промёрзшую землю. Перекидывал через кострище каленый прут с котелком, который наполнял снегом.

— Я думал о том, что получу бесценный опыт. Воочию увижу те ранения, о которых лишь читал. Что в городе? Ну ножевая драка… дуэль изредка. Да кто ж меня, только-только учебу закончившего, пустит к благородным? А война… там всегда докторов не хватает.

Снег таял. Вода закипала. И док сыпал крупу, добавлял травы и ком белого свиного жира, который хранился в горшке с трещиной. Жиром же смазывали пересохшую кожу Меррон.

— Соберу материал. Напишу трактат. Сделаю имя… слава… что еще надо человеку для счастья? Разве что не видеть того, что люди с другими людьми творят. Хотя да, я многому научился. Например тому, что спасти всех не выйдет. Ты со временем сам поймешь.

Она понимает.

Кем-то приходится жертвовать. Например, Бетти. Или ею самой. И чем дальше, тем отчетливей Меррон понимала, что сама по себе никому не нужна была. Ни леди Мэй, ни Малкольму, которые объявились узнав о грядущем замужестве, ни лорду-канцлеру… ни даже ее несостоявшемуся убийце.

Обида ли являлась причиной, сама рана, которая не ощущалась, но была, лечение ее, едва не убившее Меррон, сырость или все вместе — но она заболела.

Сперва появился кашель, мучительный, раздирающий горло. Потом — жар. Меррон горела, но огненная кошка не позволяла сгореть вовсе. А когда жар сменялся ознобом, возвращала тепло. Кошка ложилась на грудь и пила дыхание.

— Уйди, — просила Меррон. — Не видишь, я вдохнуть не могу.

Кошка запускала когти в грудь.

Конечно, ее не было, и однажды разорванное легкое драли не огненные когти, а обыкновенная пневмония. Но с другой стороны, так ли важно, отчего умирать?

Видимо, кто-то, существующий вовне, решил, что время Меррон пришло. И позвал ее.

А док не позволил уйти.

Теперь он останавливался часто, разводил костер и заваривал травы, заставляя Меррон дышать паром. И просто дышать, но иначе, чем обычно. Каждый вдох, каждый выдох был мучителен, а док и слышать не желал, что у Меррон чего-то там не получается. Она должна, если хочет жить.

Кошка соглашалась.

А док втирал в спину мазь, желтую, мерзко пахнущую, от которой кожа краснела и шелушилась. Мазь проедала путь внутрь Меррон, прогревая легкие. И с кашлем из них выходила зеленоватая слизь. А док не отставал: катал восковые свечи и собирал пилюли из многих ингредиентов. Меррон приходилось их заучивать. Она не хотела. Ей слишком плохо, чтобы учить, но док глянул строго и спросил:

— Ты же не собираешься сдаваться?

Не собирается.

Он оставлял книги. И Меррон читала, вслух, потому что иначе не способна была понять написанное. Она учила. Закрывала. Пересказывала. Открывала и читала вновь, цепляясь за остатки мечты.

Как ни странно, но становилось легче.

И средства дока, пусть и странные, помогали. Болезнь долго сопротивлялась, то отступая, дразня надеждой на полное излечение, то возвращаясь. А когда ушла вовсе, то выяснилось, что сил у Меррон еще меньше, чем было.

— Ничего, — сказал док. — Вернутся. Зато ты теперь точно знаешь, что чувствует больной пневмонией. Это полезно. Пневмония встречается куда чаще колотых и резаных ран, особенно в Краухольде. Хорошее место. Тихое. Правда, раньше я не особо ценил тишину.

Краухольд — маленький городишко на морском побережье. Несколько сотен домов. Путаные улочки. Рыночная площадь. Ратуша и дом городского главы, над которым поднимался желтый флаг с черным вороном и рыбой.

Рыбу здесь и ловили.

Выходили не на кораблях — на широких, неуклюжих с виду лодках, на которые ставили косой парус. Издали эти белые паруса гляделись акульими плавниками.

Окна Меррон открывались на море. И комната ее была уютна, как и сам домик, принадлежавший почтенной Летиции Барнс. К своим тридцати трем годам она успела выйти замуж, овдоветь, что было не удивительно, учитывая возраст многоуважаемого мэтра Барнса, с некоторой выгодой продать его булочную, и с тех пор вести уединенную замкнутую жизнь в пряничного вида домике.

Одиночество, от которого рукоделие уже не спасало, подвигло Летицию Барнс пойти навстречу просьбе старой знакомой, отрекомендовавшей дальнего родственника ее племянницы по материнской линии, как человека крайне порядочного и, главное, холостого и неустроенного, отягощенного заботой о болезненном племяннике. Бедный юноша, определенно сирота, нуждается не только в лечении, но и в ласке, которую способна дать лишь женщина. И не одному юноше. Тридцать три года — это еще не повод, чтобы позабыть о себе…

Неторопливая преисполненная чувства собственного достоинства Летиция представлялась Меррон этаким живым воплощением Краухольда. Здесь не принято было говорить о вещах неприятных, творившихся где-то вовне, но сама жизнь текла неторопливо, подчиняясь собственным глубинным ритмам.

Приливы.

Отливы.

Герань на широком подоконнике, пара желтых канареек в гостиной и непременный полуденный отдых, который Летиция полагала крайне необходимым для здоровья. Особенно такого слабого, как у Мартэйнна. И вообще юноше следует поберечь себя! Читает, читает, учится… и дядя не спешит останавливать, хотя должен бы понимать, что такое рвение до добра не доведет.

Куда спешить?

Мальчик молод, вся жизнь впереди… пусть сперва на ноги встанет.

Меррон и встала. Сама — в первый день лета, вцепившись в резное изголовье кровати, простояла почти минуту и только тогда позволила себе сесть. Через неделю она сумела сделать шаг. Еще через две — добралась до массивного стола. Дверь стала следующей целью… потом лестница. И гостиная, которая представлялась почти непреодолимым пространством. Хуже только путь наверх, в комнату. Но к середине лета Меррон действительно встала на ноги.

Тогда же появились кошмары.

Прежде она видела сны, но не такие яркие. В тех прежних не было места людям, смутно знакомым Меррон, а то и вовсе незнакомым, и смерти. Люди умирали долго, страшно. Меррон слышала их крики, видела кровь, вдыхала запахи дыма, раскаленного железа и паленой плоти. Вонь камней и человеческих внутренностей, которые на камни выпадали.

Иногда ей становилось страшно.

Иногда — нет. Словно она уже и не была собой.

А кем? Меррон не знала.

Хорошо, что сны приходили не каждую ночь, наутро Меррон ощущала себя… пустой. И разодранной. Но теперь она точно знала, что тот, потерянный кусок себя, остался во снах. Меррон хотела спросить дока, но постеснялась. Вдруг эти кошмары — признак сумасшествия?

Она читала, что некоторые люди умирают, а потом возвращаются, но уже не собой, а… кем? И не выйдет ли так, что вернувшаяся Меррон станет опасна? Вдруг ей захочется убить не только во сне?

И увлеченная этой мыслью, Меррон разглядывала вилки, столовые ножи, кочергу, щипцы для камина пытаясь уловить в себе те признаки безумия, которые заставят использовать эти мирные предметы для убийства. Не улавливала.

Постепенно смирилась, решив, что по сравнению со всем, что с ней случалось, сны — наименьшая неприятность. Меж тем выздоровление вновь изменило распорядок дня Меррон. Теперь она помогала доку, благо, в больных он недостатка не испытывал. Как любой иной небольшой и замкнутый в себе городишко, Краухольд жил слухами. И новость о докторе, прибывшем из самого Города, враз облетела жителей.

Что удивительно, Меррон, за время собственной болезни, заучившая симптомы иных, какие только встречались в книгах дока, оказалась беспомощна. Она слушала людей, но… слова оставались словами. Люди — людьми. А болезни существовали на страницах медицинских трактатов.

Это приводило ее в отчаяние.

И заставляло вновь учить. Слушать. Сопоставлять. Смотреть. Выискивать иные, скрытые признаки в оттенках кожи, в ее сухости или же излишней влажности, в опухлости языка либо же налете, мышечной вялости, в звуке дыхания, сердцебиения… в сотнях и сотнях примет.

А док добавлял работы.

Различать травы. И собирать. Цветы, листья, коренья… сушить. Растирать. Смешивать с маслом либо жиром. Скатывать пилюли, которые должны были быть одного размера… делать восковые свечи и настои. Док показывал, как правильно использовать тот или иной инструмент. Не только шить, но и резать, рассекая кожные покровы, мышцы, зажимая кровеносные сосуды, выбирая осколки костей или же складывая эти самые кости. Больше не было свиных туш, но были люди.

…переломы, разрывы, разрезы. Треснувшие ребра и страшные рваные раны, оставленные взбесившейся собакой. Первый мертвец, тот самый, порванный, которому док помог, а потом сказал, что лишь затем, чтобы научить Меррон.

— Водобоязнь заразна, Марти. И неизлечима. Такому человеку проще подарить милосердную смерть.

Умер укушенный ночью, и Меррон все-таки расплакалась, не от жалости к нему, а от внезапного понимания, что таких вот, которым она не сумеет помочь, будет много. Возможно, больше, чем тем, кому помочь сумеет. Но разве это причина, чтобы отступать?

Потом был лесоруб, почти раздавленный деревом. И человек, попавший под телегу… роженица, которой навряд ли исполнилось пятнадцать лет, измученная родами, уже смирившаяся с неизбежным. Док разрезал ей живот и вытащил ребенка, слишком большого для нее.

Ребенок был жив. Он кряхтел и дергал синюшными ручонками, а Меррон не знала, что с ним делать. Док же велел отдать Летиции. У Мартэйнна была иная задача — он помогал зашить роженицу.

У Марти рука легкая.

— Если не будет родильной горячки, то выживет, — сказал доктор мужу, который явился на следующий день, чтобы понять, стоит ли платить за помощь или потратить деньги на поминки. — Но если выживет, рожать ей больше нельзя. Лет пять-шесть, а то шов разойдется.

Муж кивнул, но Меррон внутренним чутьем поняла — не верит. Если та девочка, которая была счастлива уже тем, что жила вопреки всему, вернется домой, то в следующем году умрет при новых родах.

И Меррон бессильна помочь.

А Мартэйнн обживался в Кроухольде. Его узнавали зеленщик и бакалейщик, мясник, молочница и торговки рыбой. Старый алхимик, в лавке которого пахло травами… он и сам постепенно уверялся, что именно это место и является домом. Всегда было.

Просто Мартэйнн об этом не знал.

Единственно, яблони здесь не росли. А жаль…


Малкольм очнулся в подвале и удивился тому, что он делает в месте, столь неподходящем. Гудела голова. Малкольм хотел ее потрогать, но обнаружил, что руки связаны. Ноги, впрочем, тоже.

Лежит он на полу, надо сказать, весьма и весьма грязном. Нарядный мундир промок, как, впрочем, и рубашка. И от холода, неудобства, Малкольма сотрясала дрожь.

Он попытался вспомнить, как попал сюда.

…встреча в городе…

…единомышленники… трактир… разговоры… обычные такие разговоры. Бессилие властей… воля народа… волнения… они были бы на пользу. Слух, что хлеба не хватает… слуха правдивый, потому как Малкольм точно знал — склады почти пусты. Но разве в нем дело?

…жирные сволочи в Совете не желали делиться властью…

…народные избранники ничем не лучше…

…необходимость объединятся… лозунг… речи… народ поддержит, боясь голода… на самом деле народ глуп и готов поддерживать всех, довольствуясь обещаниями красивой жизни… чем сильнее лорды будут давить, тем лучше… им не выстоять против народа.

…газету издавать собирались. И Малкольм принес новую статью. У него хорошо получалось писать. Говорить, впрочем, тоже. Если кому и выступать с трибуны, то именно Малкольму. Остальные должны признать… не признавали… спорили.

Пили.

А потом Малкольм очнулся в подвале.

Он заерзал, пытаясь перевернуться на бок или хотя бы переползти на более сухое место. Унизительно! Кто бы ни затеял это похищение, Малкольм с ним сочтется.

Сначала уговорит — все-таки ораторский дар его истинное благословение — а потом сочтется.

Его возня увенчалась сомнительным успехом: теперь в поле зрения Малкольма попала стена и факел, закрепленный в нише. Кладка старая. Отсыревшая.

Грязная.

Наверняка, здесь и крысы водятся. Крыс Малкольм побаивался.

— Эй, — Малкольм извернулся и сел, все-таки разговаривать лучше сидя. Лежащий человек внушает жалость и подозрение. — Кто бы ты ни был, выходи. Будем разговаривать.

Голос отражался от стен, плодя эхо.

— Ты ведь не убил меня, значит, я тебе нужен. Я готов выслушать твои требования. И готов их обсудить. Два разумных человека всегда найдут выход из сложной ситуации.

Но тот, кто вышел из сумрака, вряд ли мог сойти за разумного, Малкольм даже усомнился, человек ли он.

— Ты мертв, — это первое, что пришло в голову.

Человек кивнул, соглашаясь: да, мертв, но Малкольма это не спасет.

— Да она сама на нож напоролась! Никто не собирался ее трогать…

Сержант приложил палец к губам. И посмотрел так, с укоризной: нельзя врать тому, кто умер. Оттуда ведь видно.

— Это же не я ее… это не я…

Малкольма подняли и повесили на крюк. Оказывается, мертвецы нечеловечески сильны. И боль причинять умеют… Малкольм и не предполагал, что смерть — это так долго.

Он ведь в самом деле не хотел никого убивать…

…тогда за что?


Эта смерть была хорошей. Подарила несколько новых имен и долгий сон, в котором Сержант чувствовал себя почти счастливым. Он остался в подвале на несколько дней, и только появление Юго вытащило из дремоты.

— А у меня двое, — сказал Юго, протягивая хлеб и флягу с яблочным соком.

Спиртного он не признавал. А Сержанту было все равно, что пить.

— И работаю я чище.

Наверное. Останки уже начали пованивать, и запах этот привлекал крыс. Но будучи животными разумными, они ощущали опасность, исходившую от Сержанта, и потому держались в стороне. Ждали, когда этот не-человек уйдет.

— Вынесем его? — Юго сунул в рот мертвеца ромашку. — Чтобы люди видели?

Пожалуй, эта идея Сержанту понравилась, и он кивнул.

— Все-таки ты больший психопат, чем я. И что ты станешь делать, когда твой список закончится?

Сержант не знал. В списке еще хватало имен, но… какая разница, что будет дальше? Главное, сейчас у Сержанта имелась новая цель. Правда, за пределами Города.

Юго понял.

Он — интересное создание. И полезен. Учил Сержанта убивать медленно. Только сказал, что руки неловкие, тренировать надо. Сержант тренирует.

С каждым разом у него все лучше получается.

— Езжай, — сказал Юго, подумав минуту. — Ты слишком приметный. А мне доработать надо…

…его список тоже был большим.

Правда, не таким личным.


Расставание несколько опечалило Юго, хотя следовало признать, что шаг этот разумен. Выходки Сержанта уже привлекли ненужное внимание, породив множество самых разных слухов.

Как и полагается слухам, они имели мало общего с реальным положением дел. Однако изуродованные трупы почтенных и не очень почтенных граждан, которые с завидной регулярностью появлялись в общественных местах, вызывали панику. Паника приводила к увеличению количества патрулей, и нельзя было гарантировать, что среди всех тех идиотов, из которых сии патрули состояли, не отыщется кто-нибудь излишне внимательный.

Да и мало ли какая случайность приключится?

Хотя все равно жаль… весело было.

Особенно в тот раз, когда труп в саду городского управителя оставили, в беседке с белыми розами. Розу Юго в зубы и вставил. Так, смеха ради…

Сержант, правда, смеяться разучился. И разговаривать тоже.

Дичал.

А как одичает вконец, так и поймают, тем более что и сам нарваться бы рад. Вечно рискует, главное, даже там, где по-тихому дело решить можно. Но везет же!

Юго просто диву давался, до чего ж везет!

Хотя и на собственную удачу было бы грех жаловаться.

В Замке не обратили внимания на появление темноглазого темноволосого малыша Лесли, который был так рад угодить Ее Светлости…

…угождать требовалось постоянно: раненое самолюбие женщины отчаянно боролось с гордостью и все чаще побеждало. Капризы. Придирки. Истерики, которые прекращались быстро, но все, кому случалось стать их свидетелем, чувствовали близость новой грозы.

— Вы улыбаетесь, леди? Что именно показалось вам смешным? — холодный тон и детская обида.

Кажется, что смеются над нею.

И над ней действительно смеются. Обсуждают. Жалеют. Злорадствуют. Вспоминают былые обиды и вновь пересказывают набившую оскомину шутку: Его Светлость предпочли тюремные апартаменты обществу дорогой супруги.

Это не пощечина — хуже.

Чего стоит красота, от которой прилюдно отворачиваются?

Да и что осталось от красоты? Беременность уродовала этих женщин, и наблюдений Юго хватило, чтобы понять, насколько это ненормально. Измененная генетика плода тянула из матери ресурсы. Ее Светлость похудели, и многие поговаривали, что до родов она не доживет.

…стоит обратить внимание на цвет глаз. Юго обращал — желтоватый отлив свидетельствовал о неладах с печенью.

…а отеки — верный признак нарушения работы почек.

…шелушащаяся кожа и волосы, которые поутру собирали с атласных подушек в огромном количестве. Носовые кровотечения. Растрескавшиеся губы. И кровящие десны. Неспособность жевать более-менее твердую пищу…

Пожалуй, лишь возможность наблюдать за этими изменениями и примиряла Юго с необходимостью развлекать женщину. Она была достаточно упряма и зла на весь мир, чтобы выжить.

А роды случились раньше срока.

И ребенок — Юго пробрался в комнату, благо кормилицы и няньки после ухода Кормака были слишком заняты выяснением старшинства, чтобы обращать внимание на любопытного мальчишку — выглядел обыкновенно. Младенец. Красный. Слабенький совсем. Кричать и то не способен. Лежит в кружевах и смотрит на Юго рыжими глазами.

Дохерти все же пришел взглянуть на сына. Юго едва успел нырнуть под кроватку, благо, кружевной полог до самого пола свисал. Он слышал шаги. И воцарившуюся вдруг тишину — няньки разом прекратили ссору. Тишина длилась недолго.

В какой-то момент Юго отчетливо понял: если ребенок подаст голос, то умрет.

Смолчал.

Умный младенец. В отличие от нянек.

— Не признал, — свистящий шепот был достаточно громким, чтобы слышали все, кто был в детской.

Признал или нет — какая разница? Главное, что не убил.

— Я за тобой присмотрю, — пообещал Юго и, просунув руку между прутьями кроватки, коснулся стиснутого кулачка.

Дети не виноваты в том, что взрослые никак не поделят мир. Но со взрослыми Юго как-нибудь разберется, хотя бы с теми, которые в списке.

Тан Неик боялся темноты, вероятно, этот страх был рожден престранной эпидемией, которая унесла жизни многих достойных людей. Но как бы там ни было, отныне в спальне тана всю ночь горели свечи.

И пара борзых — собак, в отличие от людей, не подкупишь — лежала у ног хозяина.

А он дремал, сунув руку под подушку.

Арбалет? Кинжал? Или сразу меч?

Люди так предсказуемы в своем страхе.

Юго двигался неторопливо, уверенно, и собаки, которым случалось уже встречать этого человека, сочли, что он вправе находиться в комнате. Если, конечно, не приблизится к дорогому хозяину.

Он не стал приближаться. Напротив, остановился у туалетного столика. Погладил парик, сделанный столь умело, что многие и не знали о его существовании. Коснулся шкатулки с драгоценностями… шпильки, кольца, браслеты… приоткрыл и понюхал флакон с туалетной водой.

Выбор пал на пудру.

Резная пудреница, родом из Саккарема, была украшена крупным изумрудом. Но содержимое ее равнялось по стоимости камню. Легчайший беловатый порошок ложился на кожу идеально ровным слоем. И скрывал что желтизну, что пигментные пятна.

Ее Светлость изводили саккаремскую пудру банками. А вот тан был бережлив. И все равно, заветного порошка осталось на самом дне. Юго добавил еще.

Щепотку.

Ее хватит.

Тан Неик умрет к полудню. Завтра как раз заседание Совета, и тан попытается примирить враждующие партии… смерть их окончательно разделит. Ну и развлечет.

Против всякой логики, Юго вернулся не к себе, а в детскую комнату. Там было пусто. Куда подевались няньки и кормилицы? Впрочем, одна была, улеглась на софу, сунула голову под подушку и спала. Храп ее заглушал слабый писк младенца.

Этак они ребенка уморят.

Дуры.

Прежде Юго не испытывал столь иррациональной злости.

— Вставай, — он ткнул кормилицу в толстый бок, позволяя лезвию проколоть кожу. — Заорешь — убью.

Сразу сообразила. И рот захлопнула.

— Я… я не буду вам мешать! Забирайте!

Она решила, что Юго пришел за младенцем. Неужели в ее голове не хватает мозгов, чтобы понять, чего стоило появление этого ребенка на свет? И во что обойдется им всем его смерть?

— Вставай, — повторил Юго. — Иди и покорми его.

Поднялась, к счастью, страх лишил ее способности думать и глупые мысли о том, чтобы позвать на помощь или самой справиться с Юго, в голову кормилицы не пришли.

Утиным развалистым шагом она подошла к кроватке, взяла младенца, приложила к груди… он ел жадно, словно опасаясь вновь быть брошенным.

— Наелся, — равнодушно отметила кормилица, возвращая ребенка на место. — Все равно не жилец. Хилый больно.

Юго и раньше предполагал, что у некоторых женщин мозги в молоко переходят. Он дал женщине быструю смерть, главным образом потому, что нашел еще одно дело.

— Это долг, — сказал он младенцу, вытряхивая его из мокрых пеленок. — Вырастешь — вернешь.

Кроватку Юго сдвинул поближе к камину. Он надеялся, что мертвая кормилица — то происшествие, которое заставит Кормака обратить внимание на детскую. Глядишь, порядка прибавится.

Не ошибся.

## Глава 13. Переломы: раскол

> В поисках приключений главную роль, как правило, играет совсем не голова…

> Из откровений бывалого путешественника.

Пришлый.

Определенно, пришлый и явился издалека. Выделяется среди рыбаков и одеждой, и говором, и какой-то неестественной уверенностью в собственной правоте. Хотя должен был бы слышать, что происходит с теми, кто нарушает закон.

Но у этих всегда самоуверенности больше, чем здравого смысла. И каждый думает, что уж он-то умнее прочих. Не попадется. Не поддастся. Сумеет озарить светом истины этот темный край.

Пришлый забрался на стол и поглядывал на прочий люд свысока. Плащ расправил, колпак красный на голову водрузил и, будто бы мало этого, ленточку к кафтану прицепил.

Еще немного и заговорит.

Пока же ждет, когда все, кому в трактир заглянуть случилось — а таковых ныне было много — смолкнут и обратят внимание на чужака.

В трактире он появился еще вчера, и Урфин решил задержаться на денек-другой. Когда еще получится этакого героя живьем увидеть? В естественной, так сказать, среде обитания.

Библиотека Ласточкина гнезда способствовала расширению кругозора.

Пришлый откашлялся.

— Собратья!

Голос у него был приятный.

— Я здесь, стою перед вами, безоружный и беззащитный…

…ну да, а кинжал в сапоге? Сунут неумело, выделяется и, сколь Урфин предполагал, приносит больше неудобств, нежели пользы. А вот свинцовые гирьки, вплетенные в длинную бахрому пояса, куда более привычны борцу за всеобщее равенство.

— …ибо пришел я к вам с миром и словом!

Рыбаки гомонили. Переглядывались. Купец, оказавшийся в трактире случайно — видать, решил, что лучше клопы, чем затяжной дождь, под которым он мок последние несколько дней — помрачнел.

Купец шел издалека. И слышал подобные речи, а также видел, чего эти говоруны со здравомыслящими в общем-то людьми творят.

— Словом о равенстве и свободе! — человек воздел руки к потолку, слишком низкому, не рассчитанному на пафосные жесты. И пальцы скребанули по несущей балке.

Но разве такая мелочь могла остановить оратора?

И все-таки скучно.

Эту речь Урфин уже читал. В листовках, в газетах, которые попадались куда реже листовок, в донесениях… скучно. Предсказуемо. Но рыбаки слушают, и по лицам не понять, одобряют ли они это выступление, либо же ждут повода прервать его.

— Милая, — Урфин остановил девушку, которая и вправду была мила. Дочь трактирщика, своя среди своих, она держалась свободно и с достоинством, не суетилась, не лезла в глаза, намекая на продолжение знакомства. — Будь добра, принеси чернильницу и перьев.

— Бумага? — девушка ничуть не удивилась.

— Есть своя. А вот еще от свечи не откажусь.

Речь затянется часа на полтора. Как раз хватит времени, чтобы письмо написать. Девочка, наверное, соскучилась. И переживает.

Приятно все-таки, когда кто-то за тебя переживает.

Серебряная монетка стала неплохим подкреплением просьбы. И чернила с перьями появились тотчас, а свечей целых три подали. И гладкую доску с резной рамкой, что было не лишним, поскольку стол трактирный, испещренный шрамами, царапинами, мало подходил для письма.

Человек же ярко, красочно рассказывал о том, что все люди рождаются равными, и нет разницы между лордом и рыбаком, точнее есть — рыбак приносит пользу. Он работает в поте лица с утра до ночи, а лорд эту работу присваивает.

То же самое они говорили пахарям, овцеводам, пастухам, бортникам, подмастерьям в городах и ученикам, у которых не хватало денег, чтобы стать подмастерьями… и следовало признать, что в словах этих была своя правда. Может, оттого и слушали люди?


Здравствуй, драгоценная моя.

Целую твои руки, умоляя простить за долгое отсутствие. Хотел бы поцеловать не только руки, а скажем одну очаровательную родинку на твоей груди, ту, что на звездочку похожа, ты ее еще так мило стесняешься… и поцелую, как только вернусь.

Моя поездка невыносимо скучна. И если бы не дожди, я бы взял тебя с собой, хотя бы затем, чтобы теперь не мучиться от одиночества. Сейчас сижу в трактире и слушаю пафосный бред залетного умника, которому вздумалось облагодетельствовать человечество. Если бы ты знала, как они мне надоели! Лезут и лезут… знают же, чем грозит им появление на наших землях, но все равно лезут.

Чего ради?

Идейные. И с ними даже разговаривать невозможно, потому что они не слышат ничего, что расходится с их собственными представлениями об устройстве мира. Я уже и не пытаюсь переубеждать — пустая трата сил. Рецепт от этой заразы один, как бы ни печально было это сознавать.

В остальном, конечно, все хорошо. На Мальхольде дал разрешение корчевать лес. Часть оставят себе на общинный дом. С крестьянами тоже сложно. Довольно долго пришлось втолковывать, почему община вообще должна принимать пришлых. Порой меня поражает человеческая слепота. Сами шепчутся о войне, но ничего не делают, чтобы эту войну пережить. Мне приходится уговаривать их делать запасы! А про чужаков и вовсе речи нет. Вдруг да не придут, что потом с домом делать?

Уверил, что придут. И пригрозил поркой. Помогает лучше аргументов.

Оставшийся лес пойдет по реке, на Ташере его используют. А земли засеем рожью. В этих местах она растет лучше. Старосты, правда, пытались убедить меня, что лен — выгоднее, но потом нам удалось прийти к соглашению. Уверяю, никто сильно не пострадал.

Нет, розги в определенных случаях — незаменимый довод.

Проинспектировав Шевич, помнишь, я тебе показывал этот городок на карте? — вынужден признать, что большей дыры не видывал. Здешний градоправитель совершенно заворовался и обнаглел. Обозвал меня изменником и пригрозил, что выдаст Совету.

Я его повесил, а имущество конфисковал в пользу казны.

И упреждая твое негодование, скажу: эта смерть спасет многие жизни тем, что следующий градоправитель десять раз подумает, прежде чем воровать. Стены города разваливаются. Колодцы нуждаются в чистке. Амбары пусты. И если случится осада… хотя какая осада? Ворота от пинка развалятся, а стража разбежится.

Вот я и засел на две недели, пытался хоть что-то исправить.

Пообещал вернуться к лету. Быть может, ты захочешь поехать со мной? Я понимаю, что у тебя тысяча собственных забот, но я действительно очень по тебе скучаю. Да и людям полезно увидеть леди Дохерти… да, я знаю, что ты до сих пор не привыкла к этому титулу, впрочем, как и я сам, но сейчас именно мы представляем семью.

И все равно скучаю.

Получил весточку от дяди. Мюррей готов отдать нам излишки зерна по бросовым ценам. И на следующий год увеличит площади под посев. С северянами тоже получилось договориться, они, пожалуй, единственные понимают, чего ждать.

Хуже всего с центральной частью. Дядина чистка на шаесских плавильнях еще жива в памяти, но Кишар всегда отличался вольнодумством. И по слухам литейщики открыли цех. Если остался хоть кто-то, кто знает, как лить пушки, нам придется туго…


— …восстановить справедливость! — пришлый перешел на крик. — Гнев народа, искалеченного, изломанного, будет страшен! И не найдется того, кто устоит перед этим гневом.

Проклятье, с мысли сбил.

А мысль была не то, чтобы важной, скорее интересной. Урфину хотелось ею поделиться.

— Народ уничтожит всех! И угнетателей. И приспешников… — пришлый медленно повернулся к купцу и уставился на него немигающим взором. — Тех, кто пользуясь безнаказанностью, тянул жилы из рабочих людей…

Купец поднялся, медленно и явно намереваясь ответить.

Рука пришлого скользнула под плащ.

Словом вооружен, значит…

…провокатор хренов.

— Милая, пригляди, будь добра, — Урфин решил, что драка этому месту на пользу не пойдет. И рыбаки — народ действительно полезный. Пусть ловят рыбу. Сушат. И везут в Шевич. Или в любой иной город. Там будет, где хранить до поры, до времени.

Чутье подсказывало, что когда это самое время наступит, то сушеная рыба придется весьма кстати.

— Посмотрите на него! — пришлый был рад появлению добровольной жертвы. — На руки, которые никогда не знали тяжкого труда… на его одежду, которая стоит больше, чем каждый из вас за год зарабатывает. На его сытую харю…

— Заткнись! — купец сжал кулаки, сдерживаясь из последних сил.

И ведь понимает, что нарочно его злят, а устоять не способен.

Знакомо.

Хорошо, что Урфин поумнел и научился себя сдерживать. Он и сейчас спокойно прошел мимо людей, которые сами расступались, пусть бы и по одежде, дорожной, запыленной, он не походил на лорда.

Так, бродяга, которыми полны дороги.

Это если не присматриваться.

— Я бы советовал прислушаться к просьбе, — мягко произнес Урфин, оказавшись перед столом. Пришлый смотрел сверху вниз, с явной издевкой. И почему люди так быстро наглеют?

— А еще слезть со стола. За ним едят, между прочим, а ты сапогами. Нехорошо.

Рыбаки не станут вмешиваться. Слышали, небось, что с такими вот говорливыми происходит, и теперь, почуяв, что это может произойти прямо здесь, в их присутствии, поспешили вернуться к прерванным занятиям. Оно безопасней.

Это разозлило чужака.

И пытаясь удержать за собой иллюзию победы, он спрыгнул на пол.

— Кто ты такой? — а в руке нож сверкает с небольшим, но аккуратным клинком, из тех, которые удобно носить тайно. Использовать тоже… воткнуть, к примеру, в бок случайному прохожему.

— Я — хозяин.

— Трактира?

— Этих земель, — Урфин перехватил руку и вывернул, не щадя, так, чтобы кости затрещали.

Чужака повесили на заднем дворе. Насколько Урфин мог судить, это огорчило лишь трактирщика, которому запрещено было снимать тело неделю: люди должны были видеть, что происходит с теми, кто подстрекает к бунту.


…и солнышко мое, я решил. В сентябре, когда жара спадет, а дожди еще не начнутся, мы отправляемся на выезд. Возьмем Долэг, Гавина… сама подумай, кто тебе еще нужен будет в дороге. Навестим несколько городов, в частности те, в которые я обещал вернуться… если выйдет, попадем на лошадиную ярмарку в Игрейне. Совершенно потрясающее мероприятие.

…целую твою замечательную родинку.

Обещаю, что совсем скоро увидимся.

Урфин.


Усадьба «Четыре дуба» пребывала в том состоянии, которое лучше всяких слов свидетельствовало о полном разорении владельцев. Разбитая дорога. Одичавший сад, норовивший выбраться из плена ржавой ограды. Проломленные, повисшие на одной петле ворота. И мертвый дом, к дверям которого была приколочена бумага. Из нее следовало, что усадьба, вкупе с прилежащим парком, где имеются три фонтана — Сержант сомневался, что хоть один из них работает — а также садом, пасекой и прочими землями изъята решением суда в пользу кредиторов.

Имена сих достопочтенных граждан ничего Сержанту не говорили.

Главное, человека, который прежде обитал в усадьбе, искать следовало в другом месте. Но где?

Сержант обошел дом, убеждаясь, что умирала усадьба долго, вероятно, на протяжении нескольких человеческих жизней. Эти трещины в фундаменте появились давно, и будь хозяева хоть сколько бы внимательны, они бы не позволили трещинам разрастись. И плесень со стены убрали бы, равно как плети плюща, который, впиваясь в камень, камень же разрушал. Заколоченные досками окна. Отсыревшие разбухшие подоконники. И куски обвалившейся черепицы… пожалуй, дом было жаль.

Если бы это место принадлежало Сержанту, он не позволил бы ему мучиться.

Мысль была странной. Нехарактерной. И Сержант от нее отмахнулся.

Забраться в окно — разбитые стекла, разломанные рамы — было просто. Внутри пахло все той же плесенью и сыростью. Свет почти не проникал сквозь оконный проем, и сумрак отчасти скрадывал следы болезни.

Светлые некогда обои потемнели и вздулись, пошли пятнами.

А пол скрипел, по-старчески жалуясь на человеческое равнодушие.

Мебель вывезли. Светлые пятна на стенах выдавали то, что некогда в этой комнате висели картины. А овальное, небось, от зеркала осталось.

Облицовку с камина тоже сняли. И решетку… ручки с дверей. Перила, верно, сделанные из дорогого дерева, а потому ценные. Вряд ли здесь осталось хоть что-то ценное.

Разве что тряпичная кукла в крохотной комнате, которая закрывалась только снаружи. И это было странно. В этой комнате сохранился шкаф, слишком массивный и встроенный в стену. Но дверцы все равно сняли. Кукла сидела в шкафу, в дальнем, темном углу его.

Пряталась?

Она была влажной. И нарисованное лицо почти стерлось, а волосы из пакли растрепались. Едва уловимый знакомый запах вызвал такую тоску, что Сержант куклу отшвырнул, но тут же поднял, вытер и убрал в карман.

Вернулся он тем же путем, которым вошел. И внимательно перечитал бумагу. Из всех имен его интересовало одно — имя поверенного.

Многоуважаемый мэтр Мэтсон жил там же, где и работал — на улице Коробейников, одной из трех улиц, которые имелись в городке. Контора его занимала первый этаж дома и отличалась той солидностью, что появляется сама собой в мероприятиях семейных, переходивших из рук в руки на протяжении десятка-другого поколений.

— Чем могу помочь? — мэтр Мэтсон был обыкновенен ровно настолько, насколько может быть обыкновенен сельский поверенный с правом оказания нотариальных услуг.

Костюм из серой шерсти, рукава которого защищены кожаными нарукавниками. Белая рубаха со съемным воротничком и манжетами. И позолоченная цепочка для часов.

Сержант выложил на стол бумажку.

— Торвуд Хейдервуд? — мэтр Мэтсон прочел имя по буквам. — Вас интересует Торвуд Хейдервуд?

Сержант кивнул.

— Могу ли я узнать причину вашего интереса?

Сержант вытащил из кармана монету.

— Вы тоже являетесь кредитором? И много он вам задолжал.

Пожатие плечами: Сержант не мог бы оценить долг в привычном для мэтра выражении. Тот же хмурился, морщился и вздыхал, словно пытаясь понять, сколь информация, требуемая Сержантом, повредит интересам клиентов мэтра Мэтсона.

Лучше бы он принял правильное решение.

Сержант не хотел бы причинять этому человеку боль. В конце концов, Юго не прав: Сержант не психопат. Он делает то, что считает правильным.

— Надеюсь, вы понимаете, что имущество Торвуда едва-едва покрывает затраты моих клиентов?

Сержант сделал жест рукой, который был истолкован верно.

— То есть, вы не претендуете на усадьбу? — повеселев, переспросил мэтр Мэтсон. — В таком случае… я, конечно, не могу считать информацию всецело достоверной, однако… Торвуд утверждал, что уехал в Саммершир. Он говорил о каком-то наследстве… вроде бы доставшемся от дочери… или от ее тетки? Но я сомневаюсь, что это правда. Слухи! Всем так и говорил, что слухи! Этому человеку нельзя доверять ни медяка!

Сержант изобразил знак вопроса.

— Поймите, я был рад, что он, наконец, убрался отсюда! Отвратительный характер! Он был должен буквально всем! А когда мои клиенты обратились в суд, пришел в ярость! Словно бы они были обязаны и дальше терпеть…

Мэтр говорил громко, наверное, тема была уж очень близка ему.

— Обещания, обещания… пустые обещания и только! А после суда, представляете, посмел заявиться сюда! Угрожать! Мне угрожать!

Подобное поведение никак не укладывалось в голове мэтра, зато вполне увязывалось с тем, что Сержант узнал о Торвуде Хейдервуде.

— Видите ли, я лишаю его семью крова! А что остается делать? Разве он думал о семье, когда садился за игральный стол? Или когда долговые расписки раздавал?

Сержант сочувственно кивнул: встречаются на свете нехорошие люди. Но Сержант работает над тем, чтобы их количество уменьшалось.

Мэтр же старательно перебирал бумаги, пытаясь отыскать в них что-то, известное лишь ему одному, наконец, поиски увенчались успехом. В толстом кулачке появился мятый листок.

— Саммершир… определенно, Саммершир. Имение Элизабет Блеквуд…

…Кленовый лист.

Меррон говорила, что в округе нет ни одного клена, а яблонь множество. Но имение не спешили переименовывать, верно потому что «Кленовый лист» всяко благородней яблоневого.

Сержант покинул контору мэтра Мэтсона, и сам городишко, сонный и ленивый, похожий на все провинциальные городишки разом. Война докатиться и до него. Пощадит? Изуродует, выжжет пожарами деревянные дома, прокоптит каменные стены, оставив стоять напоминанием о том, что некогда здесь жили люди. Украсит площадь виселицами, а полузасыпанный городской ров наполнит мертвецами…

Приступ накрыл уже в пещере, обнаруженной случайно, но весьма удобной для того, кто не желает находиться рядом с людьми. Сержант сполз с седла, ослабил подпругу — расседлать точно не успеет — и кинув поводья на ветку старого ясеня, вдохнул. Руки сводило судорогой. И в виски стучала красная волна.

Нужно было кого-то убить.

Вернуться.

Нельзя.

Надо. Не важно, кого… список — это ведь для совести, а не необходимости ради. Какая разница, кто умрет? Сержанту станет легче.

Содрав куртку и сапоги — во время приступа одежда мешала — он лег на камень, перевернулся на спину, привычно засунув сведенные судорогой руки под тело. Закрыл глаза.

…пелена перед глазами.

…кровь на песке…

…и меч, который кажется неподъемным. Но надо вставать. И Дар подымается. В который раз? Он не помнит. Снова не ощущает ни губ, ни языка, только песок неприятно хрустит на зубах. И то Дар скорее слышит, чем чувствует.

— Тебе мало? — в этом голосе нет насмешки, и удивления тоже, скорее Дохерти интересно. — Отпусти оружие, и мы на сегодня закончим.

Сержант, который держится в тени, кивает. И надо бы послушать… Дару и меч не поднять. Точнее поднять, но и только. Сделать неловкий замах, чудом удержавшись от падения. И пропустить удар.

Дохерти всегда бьет по лицу.

Опять песок. Пелена. И рукоять, скользкая от крови. Но надо подниматься, только тело не желает больше боли. Колени подтягиваются к груди, а меч все-таки выпадает.

— Поучил бы ты его, Сержант. А то ведь так и будет всю жизнь по зубам получать.

Дохерти присаживается рядом, и пальцы касаются затылка. Они вытягивают боль, но пустота страшнее. Дар цепляется за сознание столько, сколько может.

— А ты перестал бы его мучить.

— Ты не прав.

Пустота проникала глубже. Расползалась.

— Такому, чтобы выжить, нужен враг. Но ты все равно поднатаскай. На будущее пригодится.

Рука на затылке тяжелела, пока не сделалась совсем тяжелой, такой, что еще немного и череп сомнет, а потом вдруг тяжесть исчезла, и стало хорошо. Сержант лежал, боясь дышать, шевелиться, сделать хоть что-то, что нарушит этот покой.

Иллюзию чего-то близкого и до боли родного.

Рядом.

В пещере он остался на неделю, но ни приступ, закончившийся толь странно, ни то, что случилось после — Сержант не имел этому названия — не повторялись.


У Тиссы отрастали волосы. Нет, само по себе это было неплохо и даже замечательно, если отвлечься от того, что волосы эти росли как-то уж совсем быстро. Сначала Тисса не обратила внимания: у нее хватало забот и без того, она лишь удивилась тому, что отросшие прядки падают на глаза и стала подкалывать булавками.

А прядки росли-росли… дотянулись до плеч.

До лопаток… поясницы… Это же ненормально! И Ласточкино гнездо согласилось — совершенно ненормально, но ему нравится. И замок спешил меняться, подсовывая на пути Тиссы зеркала. В них она была почти прежней, но немного другой. Самую малость.

Или просто зеркала такие?

В Ласточкином гнезде много странных вещей, и еще больше — обыкновенных или таковыми притворяющихся. Замок надел личину, словно почувствовав, что следом за Урфином и Тиссой появятся другие люди, которые не должны знать о древней магии.

Для них он сделал мост каменным, стоящим на тонких столпах. И лестницу создал, что подымалась от пристани до самых ворот замка. Тиссе на эту лестницу и смотреть-то страшно было — узкие высокие ступени, вырубленные в скале. Разве что безумец решит по ней подняться. Мост, тот солидней — широкий и с перилами, на которых восседали уродливые крылатые твари с собачьими мордами. Твари были исполнены столь мастерски, что выглядели живыми.

И Тисса всякий вечер с опасением подходила к окну, убеждаясь, что твари сидят, а не улетели в поисках добычи… потом привыкла к ним.

Долэг они даже нравились.

Хотя ей нравилось буквально все. В Ласточкином гнезде осталось лишь одно место — Запертая Башня — куда Долэг не сунула свой любопытный нос. И то башня избежала общей участи исключительно в силу отсутствия дверей.

Остальные гости вели себя несколько более сдержанно.

Люди Деграса, возглавляемые вторым сыном барона, прибыли и остались, потому что Ласточкино гнездо — крепость знатная, но и ее кому-то надо защищать. Не тварям же с моста доверить это дело?

Потом людей стало больше… они приезжали, вручали Тиссе грамоты, порой — записку от Урфина, если повезет, то и письмо. Представлялись. Оставались. Не все, конечно, но многие.

И Тисса привыкла.

К людям. К бесконечным караванам — с зерном, солониной, сушеным мясом, рыбой, полотном, конским волосом, льном, конопляными веревками, маслом и прочими весьма важными вещами. К тому, что ее называют хозяйкой. К тому, что ей приходится быть хозяйкой, пусть бы и Седрик Деграс взял на себя командование гарнизоном.

Тисса надеялась, что Урфин не станет возражать…

…вернулся бы он поскорее.

А Седрик — очень ответственный. И его слушают, несмотря на то, что Седрик молод, может, потому, что внешностью он в отца пошел. Огромный, неповоротливый и уже на шрамах. Правда, шрамы эти не в бою получены, а в детстве при падении со стены на кучу щебня. Это Тиссе по секрету рассказала Шарлотта, жена Седрика, еще добавила, что лез он мед красть… и украл, потому и спешил назад — от пчел спасался, только падение спасению состояться не дало.

Шарлотта милая. Она высокая и много улыбается, а смеется громко, заливисто и не боится, что смех такой неприличен. Вот ее брат Тиссе не по вкусу пришелся. Тоже высокий, улыбчивый, но… не такая какая-то улыбка. И Ласточкино гнездо снова с ней соглашалось.

Оно тоже умело чувствовать людей. И помогало хозяйке избегать нежеланных встреч.

Хотя иногда и Замок оказывался бессилен.

Лотар поджидал во дворе, и нынешнего разговора было не избежать. Тисса должна выйти к людям. Передать груз кастеляну. Направить к Седрику солдат и тех, кто желал записаться в солдаты — Тисса заметила пятерых парней весьма деревенского вида, державшихся вместе. Одно копье, полтора меча и старый щит, верно, раскопанный на поле… таких в последние дни все больше.

Урфин писал, что воевать куда проще, чем год за годом на земле трудиться.

Еще были женщины… кого-то отрядить на кухню. И прачки нужны. Служанки. И птичницы. Работницы на скотный двор… мельник тоже помощника просил… ткачихи… Шарлотта говорила что-то о просьбах благородных дам, которых набралось уже полтора десятка.

Значит, горничные, белошвейки, портнихи, куафюр… проклятье. Тисса не приглашала этих женщин в свой дом. И если так, то пусть не плачут о том, что с ними дурно обращаются, а берутся помогать. Тиссе вот отчаянно нужен кто-то, умеющий читать, писать и считать.

Долэг пыталась помочь, но она же маленькая…

— Леди сердиты, — Лотар, не спрашивая дозволения, взял Тиссу под локоть. — Вашему супругу давно следовало бы вернуться. Нельзя оставлять молодую жену в одиночестве. Это преступление.

И как от него вежливо отвязаться?

Тисса обещала Сердрику решить вопрос с баней. Имевшаяся прежде стала слишком мала, а если позволить людям не мыться, как многие того хотят, то очень скоро появятся вши, блохи и прочая мерзость, которой в Тиссином доме не место. А еще на кухне жаловались, что главная печь дает чересчур сильный нагрев и хлеб, подгорая снаружи, внутри не пропекается. В прачечной не хватало щелока… Пожалуй, будь у нее меньше проблем, Тисса бы сдержалась. Но сейчас она вырвала руку и спросила прямо:

— Что вам от меня надо?

Насколько невежливо будет выставить его из дому? Шарлотта обидится…

— Неужели не ясно, — Лотар коснулся щеки, и воспоминание, которое Тисса от себя гнала, парализовало ее волю. — Вы прекрасны. Вы слишком прекрасны, леди, чтобы принадлежать одному человеку. Тем более что он не ценит вашей красоты…

Надо позвать на помощь.

Сейчас день… и люди вокруг… Тисса хозяйка. Нет больше запертой двери.

— Я вижу, как вы одиноки. Это разрывает мне сердце.

И ножа нет.

Конечно, Тисса не собирается никого убивать, но с ножом ей было бы спокойней.

— Верность — это, конечно, замечательное качество, но… неужели ты думаешь, что твой супруг дает себе труд ее хранить? Он слишком давно в отъезде… а у мужчин есть свои потребности. У женщин тоже. Это природа. И если так, то кому повредит маленький адюльтер?

Тисса убежала.

Она должна была осадить наглеца. Пожаловаться Седрику — пусть бы сам разбирался со своим родственником. А Тисса сбежала. И уже ночью, забираясь в пустую кровать, слишком большую для нее одной, плакала от обиды. Почему-то вспоминалась грудь той подавальщицы и то, как Урфин на нее смотрел.

Он же вернулся в конце лета.

Ласточкино гнездо, услышав о приближении, поспешило известить хозяйку. И конечно, Тисса была в самом неподходящем месте — на скотном дворе… она успела сбросить фартук и высокие сапоги — в иных по двору было не пройти, что и стало главной причиной визита — снять косынку, но не переменить платье… забыв о том, что леди не бегают, Тисса опрометью бросилась в замок.

Не успела.

Кавалькада всадников влилась во двор, добавив хаоса привычной уже суматохе. И Тиссу подхватили, подняли в седло, обняли так крепко, что она дышать перестала.

— Здравствуй, ребенок. Я уже и забыл, какая ты красивая…

— А ты колючий, — Тисса с нежностью провела по щеке.

Вот и надо было ей всякие глупости придумывать?

— И грязный, — Урфин поцеловал ее в нос.

— Я тоже… я по тебе скучала.

Леди не обнимают мужа прилюдно. И не вздыхают от счастья, уткнувшись носом в загорелую его шею… дуры какие.

## Глава 14. Сближение

> Устойчивая психика — это когда жизнь, пиная вас, ломает себе ногу.

> Из наблюдений штатного психолога.

У счастья рыжие глаза, веснушки на пятках и громкий голос, особенно, когда счастье недовольно. И голос этот слышу не только я.

Счастье не желает пустышку.

И погремушку.

И козу ему делать не надо — накал страсти в голосе достигает апогея. Но увидев меня, счастье замолкает и тянет ручки, попутно отбрыкиваясь от нянечек.

Счастье очень целеустремленное.

И хмурое: где это я ходила? Так долго? Бросила бедное дитятко… между прочим, приличные матери так не поступают. Счастье пока не разговаривает, полагаю, сугубо из врожденного чувства противоречия — уж очень окружающим охота услышать «мама» или «тетя», или вот «дядя» — но взгляд у него выразительный.

Щурится. Кривит носик. Всхлипывает на публику.

Манипуляторша.

— Насть, а я знаю, что ты притворяешься, — говорю шепотом, на ухо, и счастье не упускает момент вцепиться в кружевной воротник. — Чего капризничаешь?

Счастье выпячивает губенку. Подумаешь, капризничает.

Ему по возрасту положено.

Да и как не покапризничать, когда столько народа вокруг вьется? Я и Луиза, которая любую свободную минуту проводит с Настюхой. Кормилицы в количестве трех — молоко у меня и свое есть, но его мало, а на коровье и козье счастье высыпает. Нянечки. Помощницы нянечек. Донна Доминика. Придворные дамы. Служанки, которым очень хочется взглянуть, хотя бы одним глазком…

…Ллойд — сложно понять, за Настькой он присматривает или за женой.

…Гарт.

Вот уж кто — верный рыцарь двадцати трех лет отроду. Правда, ему больше шестнадцати не дашь. Гарт высокий и светловолосый, в мать. Волосы длинные, на семь косичек разобраны, каждую из которых Настька успела пожевать. Ей косички с бубенчиками интереснее погремушек.

Гарт носит серьгу в ухе и постоянно улыбается, ничуть не стесняясь щербинки между передними зубами. Он пытается отрастить бороду, но та растет плохо и кучерявится, ничуть не добавляя желаемой солидности облику. Впрочем, о какой солидности может говорить человек, который ползает на четвереньках, потому что так Настька его лучше понимает. Или же дразнит ее, показывая язык.

На нем даже узоры мураны выглядят гжелевской росписью.

Гарт приносит мне цветы, украденные в маминой оранжерее, и жалуется, что отец его притесняет.

С Ллойдом у них странные взаимоотношения. Достаточно взгляда, чтобы понять — эти двое любят друг друга. И терпят исключительно в силу любви.

Стоит им встретиться, и Ллойд инстинктивно прячет руки за спину, а Гарт словно подбирается. Проскальзывает в его облике что-то звериное. Настороженное.

Еще немного и зарычит.

Это не ссора. Не конфликт. Однако я нервничаю.

— В нас больше животного, чем в людях, — сказал как-то Ллойд. — Некоторые инстинкты сложно побороть. Гарту нужна своя территория. Вдали от меня ему легче.

Но Гарт, если и понимал, уезжать не спешил.

Он продолжал заглядывать по поводу и без, но всегда с цветами, пока однажды, протягивая растрепанный букет, не произнес:

— Наверное, последний. Извини.

— За что?

В этих знаках внимания не было ничего предосудительного.

— Папа прав. Я полез туда, куда не следовало. Мне просто хотелось сделать тебе приятное. А он разозлился…

— Отчитал?

Гарт мотнул головой, и бубенцы зазвенели.

— Пообещал выпороть…

— Тебе же двадцать три?

— И что? Думаешь, в двадцать три ремнем по заднице уже не больно?

Я попыталась представить себе эту картину и фыркнула.

С Гартом я вновь учусь смеяться. Не потому, что момент требует улыбки, но просто так. И цветы он продолжил таскать. Тайком. Подозреваю, не столько из желания меня порадовать, сколько наперекор Ллойду. Но эти мятые дружеские букеты были мне дороже иных, которые леди Дохерти получала с завидной регулярностью.

У нее были поклонники, порой весьма настойчивые.

И не всегда получалось спрятаться от них в Настиной комнате, где много солнца и того особого волшебства, которое живет лишь в детских. Здесь хватило места легиону фарфоровых кукол, каждая из которых не похожа на другую. И живым деревцам с тонкими листочками, сделанными будто из сусального золота. Деревца источали пряный аромат и, по уверениям Ллойда, замечательно дезинфицировали воздух.

Мягкий ковер.

Резная кровать с кружевным балдахином.

Собственный замок в миниатюре, к которому Настя пока, к моей огромной радости, добраться не способна. Издали любуется башенками и флагами.

Маленькая принцесса.

Избалуют мне ее в конец.

Выплюнув кружево, Настька переключилась на брошь, слишком крупную, чтобы влезла в рот целиком. Но разве мою дочь остановить? Она крутила, вертела, но нашла то положение, которое позволило попробовать янтарь на вкус.

Я не мешала: пусть грызет, так оно тише будет…

— Вы должны позволить написать ваш портрет, — донна Доминика подала стул.

Все-таки от дел меня никто не освобождал. Вернее, дел мне, собственно говоря, никто и не навязывал, но оно само получилось. Не могу же я отказаться от участия в выставке цветов?

Или подвести Комитет помощи молодым матерям…

…не появиться на весеннем балу… я ведь обещала Луизе.

Появления Нашей Светлости ждут. И в моей бальной книге уже не осталось свободных строк. Не потому ли сама мысль об этом бале тягостна для меня?

Я не хочу притворяться веселой.

Но проявлять печаль прилюдно — крайне невежливо с моей стороны.

Эта зима была… странной. Я была счастлива и несчастна одновременно. Хотя счастья больше, оно родилось увесистым таким кусочком солнца, моим личным и невероятным чудом. И глядя на нее, я не понимала, неужели это чудо — часть меня?

Рыжий пушок на голове. Рыжие глазенки. Рыжие веснушки, покрывавшие Натюху от макушки до пят. Крошечные ручонки. И пальчики… и все вместе. Такая хрупкая, что на руки взять страшно.

Но я беру, потому что желание сильнее страха.

От Насти пахнет ребенком. Моим ребенком. Совершенно особый аромат, который я не спутаю ни с одним другим. И когда она рядом, я почти свободна, но…

…о Кайя все равно не получится забыть.

Я думаю о нем, пытаясь представить нашу встречу… и разговор, который состоится… и то, что придется принимать решение не за двоих — за троих.

А я не знаю, смогу ли.

Чем дальше, тем страшнее. Меня мучит ревность. И обида. И злость. И тут же — глухая, звериная какая-то тоска, словно меня и нет самой по себе, отдельно от него. От тоски прячусь в детской, понимая, что это — не выход. А где выход?

Не знаю.

Кольца вот ношу… зачем? Мое — на пальце. Его — на шее. И Настьке нравится играть с ним. В рот, что самое странное, не тянет, так, гладит камень, ворочает… смотрится. Когда-нибудь она спросит о том, где ее отец. Я ведь спрашивала. Долго, нудно, ходила и ныла, хотя и сама не понимала, зачем мне это знание. И как будет ответить?

Наверное, чтобы отогнать эти мысли, я продолжала занимать себя, продолжая учиться. Тысяча и одна мелочь, способная испоганить настроение леди.

Столовые приборы во всем их многообразии… и поведение за столом… как правильно входить в комнату. И покидать ее.

Вставать.

Садиться. Надевать перчатки. Держать зонтик. Подавать руку и разговаривать. Доносить до собеседника мысль не только словами, но и тоном, жестами…

…использовать веер.

Сложно быть женщиной в этом странном мире. Тысяча и одна мелочь для создания совершенной маски, за которой никто не разглядит правды. И удерживать ее неимоверно сложно. Но зато голова занята не теми мыслями, которые вызывают тоску.

А Настюха, оставив брошь в покое, полезла за кольцом.

…и все-таки надо позволить каждой участнице самостоятельно оформить стенд. Но при этом удержать дам, чья буйная фантазия искала точку приложения, в рамках…

Настюхино лопотание — она все-таки решила поговорить с родительницей — настраивало меня на мирный лад. И глухая далекая боль, заноза на сердце, утихала.

В конце концов, у меня есть почти все. И стоит ли желать большего?


В Саммершир он прибыл по первому снегу. Дорога заняла больше времени, чем Сержант предполагал, отчасти потому, что по пути ему случалось делать остановки или же сам этот путь менять в угоду новым обстоятельствам.

На дорогах становилось неспокойно.

Лошадь Сержант оставил в конюшне при трактире и до усадьбы шел пешком. Четыре мили. Приличная дорога. Сумерки и снег, на котором остаются следы, правда, ненадолго. В отличие от «Дубов», «Кленовый лист» был жив. Ворота. Сторожка без сторожа и собаки, которые взвыли было, но тотчас заткнулись, ощутив нечеловечность чужака.

Яблони, те самые, о которых рассказывала Меррон.

Сержант узнал их. Ему так хотелось думать.

Он шел по саду, касаясь влажной холодной коры, знакомясь с деревьями наново. И те молчали, не спеша предупредить хозяев о незваном госте.

Дом был темен.

За исключением, пожалуй, одного окна, но и там отблески света были столь слабы, что Сержант не сразу их заметил.

Комната. Столовая, судя по тому, что удалось разглядеть.

Длинный стол. Камин, в котором огонь горел еле-еле. Тройка сальных свечей в канделябре. Слишком мало, чтобы отогнать темноту. И люди боятся.

Женщины — точно.

Незнакома. Сидит в пол-оборота. Ссутулилась. Склонилась над тарелкой. Неподвижна, точно не женщина — восковая фигура. Изредка отмирает, устремляя взгляд на кого-то, кого Сержант не видит. Но видит ее лицо, дергающееся веко и неестественную улыбку, которую изображают, потому что кто-то хочет, чтобы эта женщина улыбалась.

Девочка рядом с ней вжалась в спинку стула.

У девочки узкое треугольное лицо с плоскими скулами.

И знакомый разрез глаз.

Завыли-таки собаки, и Сержант отступил от окна.

Он вернется в дом перед рассветом. Поднимется по лестнице, не отказав себе в удовольствии коснуться широких отполированных до блеска перил. Заглянет в черное зеркало, но не увидит себя. Оставит влажные следы на ковре.

Задержится у клавесина.

И перед дверью, похожей на многие иные двери.

Откроет. Заглянет, переступив расчерченный тенью порог. Вдохнет застоявшуюся смесь запахов, разделяя их на нити. Дым сигар. И коньяк. Яблочный сидр, который перебродил… пот… человеческий и конский. Рвота.

Сержант подойдет к кровати и убедится, что нашел именно того, кого искал. Скулы и глаза у Меррон от него. А вот губы наверняка от матери достались… и нос тоже. Не южный, плоский, с вывернутыми ноздрями. Другой.

Прижав клинок к горлу, Сержант дождется, когда Торвуд ощутит это прикосновение и откроет глаза. Он поймет, что не надо кричать. Но Сержант все равно приложит палец к губам.

Люди спят.

Не следует их беспокоить.

Впрочем, в трактире сказали, что новый хозяин «Кленового листа» прежних слуг выставил, но рисковать не стоит. Сержант заставит Торвуда встать. В длинной рубахе, в ночном колпаке тот смешон. И домашние тапочки с кроликовой опушкой вызывают улыбку.

Возможно, эти тапочки Сержант оставит себе. На память.

— У меня есть деньги, — скажет Торвуд шепотом. — Я заплачу.

Да, деньги Сержанту предлагали часто. Но зачем ему?

— В подвале… который при кухне.

Подвал — хорошее место. Тихое. А тело и по частям вынести можно. Сержант на подвал согласился. Торвуд успокоился. Шел, с каждым шагом вспоминая, что именно он здесь хозяин.

— На кого ты работаешь? — он осмелел настолько, чтобы обернуться. — Учти, я могу заплатить больше, чем тебе дают…

На кухне перед тяжелой дверью, стояла та самая, незнакомая женщина, которая отчаянно пыталась дверь открыть. Булавкой. Сунула в замок и ковырялась.

Бестолковая.

Услышала. Обернулась. Побледнела.

— Ах ты ж тварь, — сказал Торвуд. — Мало тебя учил?

Много. Левый глаз женщины заплыл. Губы и нос распухли. Но она стала перед дверью, выставив единственное свое оружие — никчемную булавку.

— Не отдам!

— Не отдаст. Слышишь? Она мне не отдаст? Да я в своем праве…

Торвуд не злился — смеялся.

И женщину с пути отбросил играючи, она неловко ударилась боком о край стола, зашипела, ринулась было к двери, но была остановлена.

Сержант покачал головой.

Женщина расплакалась.

— Бабы. Вечно ноют-ноют… — Торвуд вытащил ключ и отпер подвал. — Иди. Забирай.

Кого?

— Ну иди. Девки сейчас в цене. Не гляди, что тощая, зато ученая. Смирная.

Он сам выволок девочку, которая сидела за дверью — Сержант мог бы поклясться, что просто сидела, смиренно ожидая любого исхода. И так же спокойно, как не бывает с живым человеком, она перешла в руки Сержанта.

Девочка была маленькой и хрупкой. Угловатой. И с возрастом эта угловатость не исчезнет. Красивой в обыкновенном понимании красоты, девочке никогда не стать.

— Все законно, — добавил Торвуд, точно полагая, что Сержанта останавливает именно это. — Я могу сделать с нею все, чего захочу.

А глаза зеленые. Не карие.

И Сержант, отдав девочку матери, взглядом указал на выход. Женщина верно все поняла. Исчезла быстро… стражу позовет?

Какая разница.

В подвале оказалось достаточно места. А человек, который собирался продать собственную дочь, до последнего не понимал, за что умирает. Наверное, поэтому и умирал долго. Или Юго прав был и Сержант постепенно набирается опыта?

Главное, что когда он вышел из подвала, его встречала не стража, а та самая женщина.

— Д-думаю, — на ней была шляпка с густой вуалью, которая, впрочем, не способна была скрыть некоторых следов. — Его стоит отнести к реке. Течение бурное. Найдут лиг через двадцать… если найдут. У него много врагов.

Это был хороший совет.

К возвращению Сержанта в подвале царили чистота и порядок. Возвращаться вообще не следовало, потому как женщина сказала:

— Вы не имеете права бросить нас сейчас. Мы просто не переживем зиму!

Она боялась, и его, и голода тоже, и объединенный, страх этот оказался слишком большим, и женщина решилась остановить Сержанта. Он мог бы ее убить, но почему-то послушал. И впервые за много месяцев Сержант ночевал в кровати. Комнату он выбрал сам. Женщина не стала возражать.

Здесь все еще остались вещи Меррон.

И запах тоже.

Ее присутствие ощущалось остро, как никогда прежде, и поэтому зимовка получилась удачной. Приходили трое. Двое — за девочкой, которая была обещана им. Третий — с листовками.

Их смерть не доставила обычного удовольствия.

А Торвуда не искали. Верно, и вправду хватало врагов.

Время замерзло. День сменял ночь. Сержант отмечал эти перемены скорее по привычке, чем из необходимости. Зима тянула жилы. И мышцы ныли, деревенели, как случалось после долгих переходов или тяжелой работы, которой здесь просто не было. Приходилось разминать.

Отвлекало.

Как и зуд, то появлявшийся, сводивший с ума, то вдруг исчезавший, словно его и не было.

Вспоров вены, Сержант убедился, что кровь по-прежнему красная. Темная, до черноты, но все же красная. И следовало признать самому себе, что глупо искать иную причину всех нынешних странностей, кроме той, которая очевидна. Отвлекая себя, он что-то делал, поддерживая в доме жизнь, иногда представлял себе, что это — его собственный дом. И знал, что если захочет, то сможет остаться здесь хозяином.

Женщина — ее имя упорно вылетало из головы — не будет против.

Она держится наособицу, наблюдая за Сержантом издали, но с каждым днем страх ее тает, сменяясь любопытством. Девочка проще. Она с первого дня ходит по пятам. А стоит оглянуться и убегает, прячется за ближайшим углом. Ненадолго.

Однажды Сержант отдал девочке куклу.

Все равно та потеряла запах.

— Спасибо, — ответила девочка, прижав куклу к себе. И не стала убегать. — Ты здесь жил раньше?

Сержант покачал головой.

— Я тоже. Здесь жила моя сестра. И ее тетя. Они обе умерли. Ты знаешь?

Знает.

— Их там похоронили. В склепе, — она махнула рукой на окно, затянутое морозными узорами. — Он меня там запер. Было страшно. Я боюсь мертвецов. А ты?

Сержант пожал плечами. Наверное, нет.

— Тебе нравится моя мама?

Такого вопроса он не ожидал. И понятия не имел, что ответить.

Он не помнил лица этой женщины.

— Нет, — сделала собственный вывод девочка. — А я? Я уже взрослая. А скоро совсем взрослой стану. Хочешь, я выйду за тебя замуж?

Безумная идея. Но у нее темные волосы и треугольное лицо. Узкие глаза… через пару лет… это лучше, чем то, что у него есть сейчас. Поддавшись наваждению, Сержант коснулся ее волос. Жесткие. И если представить, что… запах другой. Все другое. Похожее, на другое.

Накатило так резко, что он едва успел убрать руку.

Дверь.

Закрыть. Спрятаться. Содрать одежду. Лечь, пропуская приступ сквозь себя. Не скулить не получалось. Но больше всего Сержант боялся, что кто-нибудь войдет в комнату. Закрыв глаза, он позвал Меррон, пусть бы и понимал, что туда, где она, не дотянется. Но теплые руки легли на шею, скользнули по плечам, снимая судорогу, и кто-то рядом отчетливо произнес:

— Ну вот что ты с собой вытворяешь?

Ничего.

Наверное.

Это разум играет с Сержантом. Он же подбросил совершенно бредовую идею. Только воплотить ее до весны не выйдет.


Шрам на шраме. Рисунок на продубленной темной коже, и Тисса изучает его наново, хотя ей казалось, что она уже запомнила все, даже крохотные детали этого странного узора.

— Ребенок, — Урфин переворачивается на спину и запускает пятерню в Тиссины волосы. — Я у тебя кое-что спросить хочу… и только, пожалуйста, ответь честно.

Конечно. Как ему соврешь-то?

И зачем?

Но косичку не надо заплетать! Тем более сбоку!

— Скажи… если бы получилось так, что я тебе изменил… ну вот просто получилось… обстоятельства такие… ты бы смогла меня простить?

Наверное, Тисса слишком привыкла к спокойной жизни, и к тому, что мир перестал переворачиваться под ее ногами, что все хорошо и… и вдруг вот.

И значит, Лотар был прав, но…

…но зачем спрашивать?

Смотреть так, выжидающе, словно от ее ответа что-то зависит?

— Я… понимаю, что… — говорить сложно, но Тисса умеет справляться с собой. — У мужчин есть… потребности. И не буду вас… ни в чем винить.

— Так… — Урфин сел. Как-то нехорошо он глядит. Разве Тисса дала неправильный ответ? — Ну-ка посмотри мне в глаза?

Серые. Темные. Недобрые такие… и Тисса чувствует себя виноватой.

— Ребенок, я просто спросил. Я тебе не изменял и не собираюсь, — он сгреб Тиссу в охапку. Она выставила локти, пытаясь сопротивляться, как будто это когда-то помогало. Не помогло и сейчас. Урфин просто не заметил сопротивления. — Кто вложил в твою голову эти нехорошие мысли?

Не будет Тисса отвечать.

Из упрямства.

— Драгоценная моя, — когда Урфин говорил таким шепотом на ухо, Тисса цепенела. — Я все равно выясню, кто тебе жизнь портит. Поэтому лучше сама и честно. А я тебе скажу, почему вопрос задал. Идет?

Никогда не заключайте сделок с драконами!

— У меня есть потребности. Вот например, потребность в тебе… — он ухватил губами мочку уха. — И в твоей родинке… я в нее влюбился и не собираюсь терять из-за какой-то глупости.

Отпускало. Очень медленно, словно таял внутри кусок льда.

Как так бывает, что одна фраза и внутри лед? А чтобы растопить — нужно говорить долго и много, не только говорить.

— А если серьезно, — Урфин гладит спину, как-то так, что становится жарко и неудобно. — То потребности некоторые, конечно, есть. Но я ведь не животное. Я понимаю, что для меня важнее. И мне нужен дом. И нужна ты. А остальное… это так, мелкие неудобства, не более того.

— Прости.

Кожа на шее жесткая, продубленная солнцем и ветром. Даже на вкус солоноватая.

— Не прощу, — Урфин падает на спину, увлекая Тиссу за собой. — Пока не расскажешь, в чем дело.

И не отступит теперь.

Но ему — можно, хотя бы для того, чтобы Тисса перестала бояться и думать всякие глупости. Только в глаза смотреть немного стыдно.

— Все хорошо, радость моя. Все хорошо… сильно испугалась? Не волнуйся, я сам с ним поговорю. Он больше к тебе и близко не подойдет.

Лед в груди совсем растаял.

— А спрашивал я… мне надо понять, есть ли у Кайя шанс. Я знаю, куда он идет и во что вляпывается. И кем станет, представляю. Видел уже. Сам он вернуться не сможет.

Тисса вздохнула.

О том, что произошло в Замке она знала от Урфина. И еще от Шарлотты, которая рассказывала вдохновенно, словно бы историю из книги. Тисса еще не могла поверить, что эта история о людях знакомых, близких.

— Я ведь тоже виноват в том, что случилось, — Урфин рассеяно перебирает пряди. — Тяжело признаваться самому себе, что был идиотом. Занимался всем, чем угодно, кроме того, чем должен был бы. Я только и думаю о возможностях, которые упустил. Представь, передо мной открыты миры. Они как люди — разные. У каждого свой характер и свой талант. Своя структура. Система…

Тисса сползает под бок и устраивается на плече, жестком и в шрамах, которые не понятно где и когда получены.

— А я, вместо того, чтобы перенимать полезный опыт, носился, как щенок по лужайке… драконом был… или вот на дно океана нырял, смотрел, как розовые кораллы растут. Красиво… бесполезно. Здесь тоже. Турнир этот глупый… хотел на тебя впечатление произвести. А в результате столкнул с Гийомом… и покатилось.

Урфин взял руку Тиссы и, раскрыв ладонь, поднес к глазам, словно в переплетениях линий желая увидеть подсказку.

— Если бы не моя глупость, Кайя убрался бы из Города много раньше.

…до убийства. До суда.

До того выстрела, о котором Урфин рассказывал отстраненно и сухо. До мятежа — Тисса ни на секунду не поверила, что его подняла Изольда. До этой свадьбы — в нее Тисса поверила сразу и трусливо обрадовалась, что находится далеко от Замка. Она и прежде боялась леди Лоу. А теперь та… наверное, счастлива, ведь добилась желаемого.

— А теперь мой друг выворачивает себя наизнанку, превращаясь в чудовище. Как все исправить?

Тисса не знала.

— Если есть хоть малейший шанс помочь… — Урфин поцеловал пальцы. — Ты женщина. Ты должна ее понимать. Или хотя бы думать так же. Похоже. Скажи, ты бы приняла меня назад?

Она думала обо всем этом много раз, особенно по ночам, когда оставалась одна. И честно пыталась примерить случившееся на себя, но было слишком больно и…

…и непонятно.

Урфин нашел женщину, которая умерла за Тиссу. И пусть бы она заслуживала казни, но все равно приняла не свою, чужую вину.

Это плохо или хорошо?

А если бы та женщина была не виновна? Если бы ее заставили?

Или вот то, что он собирался чуму выпустить? Погибли бы многие, как виновные, так и нет. И невинных было бы больше… это как?

Кайя Дохерти никого не убивал, но почему-то Тиссе казалось, что если бы он убил, а не сделал то, что сделал, всем было бы легче.

Наверное, это очень эгоистично — желать кому-то смерти, но… но Тисса не знала, как ответить на заданный вопрос. Приняла бы она?

Да. Скорее всего.

Или просто да.

— Только, — у нее хватило духу посмотреть ему в глаза. — Как раньше уже не было бы. Я бы… я боялась бы, что все повторится и я снова тебя потеряю.

Урфин сам хотел знать правду.


А Лотара Урфин не стал вызывать на поединок. Просто избил. Ударил в лицо, и в колено, и потом даже, когда Лотар упал, заставил подняться и снова ударил. Бил долго. Спокойно.

Не убил.

Отступил, позволив Шарлотте поднять брата.

— Пусть выметается, — сказал, вытирая руки куском полотна. — Следующего, кто рискнет обидеть мою жену, я скормлю собакам.

Собак в Ласточкином гнезде не было. Но все поверили.

## Глава 15. Соприкосновения

> Светлое будущее не за горами… Оно вообще хрен знает где.

> Реалистичный взгляд на ситуацию.

Сонный Краухольд и зима не рискнула потревожить. Она прошла краем, сыпанув на посеревший берег снега, припорошив окрестные скалы и крыши домов. Город же быстро избавился от нежеланного подарка, перемолов его сотнями ног, копытами, тележными колесами. Горячее дыхание Краухольда, вырывавшееся из многочисленных труб, висело над городом этаким белесым маревом.

Издали было даже красиво.

Меррон теперь часто выходила на берег, хотя док и твердил, что это небезопасно.

Нельзя простужаться.

И Летиция присоединялась, пеняя упрямого юношу за безголовость. Она лично связала шарф в белую и желтую полоску, а к нему и варежки. И Меррон приняла подарок с осторожной благодарностью.

Но на берег ее тянуло со страшной силой.

Там было тихо.

Немногочисленные лодки лежали вверх днищами, некоторые — укрыты промасленной тканью, другие брошены беспечно, словно людям недосуг заботиться о них. Галька. Песок. Тончайшее кружево льда, которое тает даже под зыбким зимним солнцем. Море. Ветер.

Тишина.

В ней отчетливо слышен зов, которому Меррон не в силах найти объяснение. Чужое одиночество накатывает волнами. До мучительно закушенной губы, до тошноты, и при этом Меррон вполне отдает себе отчет, что с ней-то как раз все хорошо.

Есть дом. Летиция с ее немного навязчивой заботой. Игра в лото по вечерам.

Субботние пироги с рыбой ли, с капустой или же жирной гусиной печенью, которую для вкуса сдабривали черносливом. Воскресные прогулки на рынок — Летиция надевала лучшее свое платье темно-зеленой ткани, извлекала енотовый полушубок и пушистую белую шаль, которую набрасывала поверх капора, скрепляя тяжелой камеей. Эта нарочитая серьезность отвлекала. Мартэйнн начищал ваксой доковы сапоги и собственные ботинки с массивными медными пряжками, протирал пуговицы на шерстяном пальто и позволял Летиции заматывать шарф.

Док брал плетеную корзину.

Покупки были лишь предлогом. Остановки. Долгие разговоры о погоде, подагре и близкой весне, о приметах на рыбу или же новостях из далекого, чужого Города… все такое знакомое. Почти родное.

И непременные посиделки в местной таверне. Яблочный сидр. Горячий глинтвейн или пиво с медом и солеными орешками. Чай из бронзового самовара, который растапливали сосновыми шишками.

Снова дом.

Книги, учеба, работа. И пациенты, которые уже ее собственные, пусть бы и самые простые случаи. Есть те, кому удалось помочь. Их будет больше, потому что Меррон учится. Она знает, чего ради выжила — чтобы помогать.

Тетушка, наверное, была бы довольна… или нет?

Леди ведь не носят мужскую одежду. И не притворяются врачами. Не бродят бестолково по берегу, пытаясь понять, что же происходит. И уж точно не воют на луну от безысходности.

Чем дальше, тем хуже становилось.

К весне Меррон всерьез начала подумывать о том, чтобы удавиться. Или что-нибудь поджечь. Желания были взаимоисключающими, нелогичными, но при этом сильными. И Меррон заставила себя оставаться в доме. В конце концов, дожди, слякоть, так и простудиться недолго, а ей — нельзя.

И тосковать лучше, в книгу уставившись, делом занявшись…

Меррон не знала, замечает ли кто-то происходящее с ней. Наверное, нет. Иногда ей хотелось поделиться, но… вдруг сочтут сумасшедшей? Наверное, будут правы.

А дожди иссякли. И отмытое до белизны небо любовалось своим отражением в зеркале моря. Лодки снова выходили навстречу солнцу, разрезая горизонт акульими парусами.

Теплело.

И приступы тоски внезапно отступили. А кошмары не вернулись. Наверное, следовало бы радоваться, но вместо радости Меррон испытывала разочарование.

Ей, что, не хватает в жизни тоски?

Вчера вон с открытым переломом возилась. Кость нехорошо сломалась, с осколками, собирать пришлось по кускам, и док всерьез предлагал руку резать. Но потом согласился, что попробовать надо. И помогал куски складывать. А того, переломанного, вдвоем держали… и еще не факт, что получится. Если рана загниет, руку придется резать.

Как потом человеку жить?

Вот у него — серьезная беда, а Меррон от дурости и безделья страданиям предается.

Уговорить себя не получалось, но появление дока избавило от необходимости создавать видимость работы. Все равно не лезли в голову симптомы нарушения циркуляции лимфы в организме, и сопутствующие оным нарушениям заболевания.

— Ты не занят?

— Нет, — Меррон отложила книгу, все равно за полчаса и страницы не прочла.

Кажется, что-то о почках и камнях было. Поэтому, если док на выезд зовет, то Меррон с радостью превеликой. С живыми пациентами думалось исключительно о пациентах.

— Я хотел бы с тобой поговорить.

Сердце предательски сжалось. Док же обошел комнату — чистую и уютную заботами Летиции, которая, впрочем, не уставала Меррон хвалить за то, что милый юноша следит за порядком. Остановившись у стола, он предложил.

— Присядь.

Меррон подчинилась. Что бы док ни сказал, чего бы ни попросил, она сделает. Для него — все, что угодно.

— Я собираюсь сделать Летиции предложение, — док не стал присаживаться. — И думаю, что она его примет. Скорее всего, мы поженимся в начале лета…

…а с Меррон что будет?

— Тебя никто не прогонит. Ты останешься моим племянником. Будешь жить здесь. Учиться. Пока… не откроешь свою практику. Я думаю, что уже к осени смогу договориться о том, чтобы тебе выдали разрешение.

Он не то хотел сказать!

— Док, — почему-то собственный голос прозвучал жалобно. И это ощущение, что ее снова бросают… почему Летиция? Она милая, конечно. И не такая уж старая. Она много говорит и пироги делает замечательные, но… почему она? — Вы ее любите?

Детский вопрос. Разве женятся по любви? Меррон знает точный ответ, пусть бы и старательно от него открещивалась.

— Не уверен, что это любовь, но мне с ней хорошо, — док всегда был с ней честен.

— А со мной?

Если бы любовь, Меррон поняла бы, но… просто хорошо… если так, то какая разница?

Док вздохнул.

И смотрит так, как обычно смотрит на безнадежно больных. А Меррон здорова! И не сошла с ума, разве что немного и приступами. Она ведь ничем не хуже Летиции… Все женщины одинаковы и нет смысла менять одну на другую.

— Девочка моя, тебя никто не собирается бросать.

Разве в этом дело? Наверное, в этом. Она не хочет снова остаться одна. Чтобы как в камере… или потом, когда людей много, а никого, кому бы Меррон не безразлична.

— Я тебя люблю, — сказала она.

Наверное. Потому что должна Меррон кого-то любить. Док — лучше многих. И наверное, вообще лучше всех. Только почему-то он не поверил.

— Не любишь. Тебе так хочется думать. Послушай, так случается. Ты лишилась семьи. И попала в нехорошую историю. Едва не умерла. А я тебя вытащил. И ты мне благодарна, но это не любовь.

— А что тогда?

— Привязанность. Вполне естественная для двух людей, которые становятся близки друг другу. Я был с тобой во время болезни. Я учил тебя. Помогал и буду помогать всем, чем смогу. Но, Меррон, деточка, ничего другого я тебе не предложу. Кроме того, у тебя муж имеется.

Неужели?

Не следовало о нем напоминать, потому что… просто не следовало.

— Дар — хороший мальчик. Только сильно искалеченный. И упрямый, как не знаю, что. Он тебя найдет.

Для чего? Меррон ему не нужна. Она точно знает. Если разобраться, то она никому не нужна. И значит, совершенно свободна, вот только свободы больше не хочется.

Док женится на Летиции. У них будет своя семья. И наверное, даже дети. А значит, рано или поздно, но в этом доме не останется места для Меррон.

Она не имеет права мешать чужой семье.

И куда ей деваться?

— Не веришь, — как-то печально заметил док. — Встань, пожалуйста.

Меррон подчинилась.

А док взял и поцеловал ее. И это было… было не так! Неправильно! Настолько неправильно, что почти отвратительно. Если бы кто другой, Меррон… наверное, закричала бы.

Ударила.

Или губы вытерла. Что опять с ней произошло, док ведь… ей нравится. Она так думала. И думает. А тут вдруг.

— Видишь? — кажется, он не был удивлен. — Поразмысли над этим, ладно?

Думать Меррон могла с трудом. Она ходила по комнате, а потом легла, но не на кровать — на пол. И прижавшись к ковру, вслушивалась в себя. Больше не было чужого одиночества.

Только собственное.

Меррон села на пол, чтобы не видеть окно и море. Закрыла глаза.

Она справится.

Как-нибудь.


С Кривой башни было видно, как рассыпается Город. Трещины ползли по нему, как по стеклу после удара камнем. И осколки еще держатся в раме, но достаточно легкого прикосновения, и вся масса рухнет стеклянным острозубым дождем.

Кайя ждал.

Ждать оказалось сложнее, чем он предполагал. Тянуло вмешаться, остановить разрушение, и бороться с этим желанием было почти столь же тяжело, как с тоской. С каждым днем — все хуже.

Город злился и причинял боль.

Боль накапливалась. Разъедала изнутри. И Кайя не мог спать. Он ходил по комнате, натыкаясь на мебель, выбирался на крышу, где становилось немного легче, заставлял себя дышать, унимая алые сполохи.

Слишком много всего.

Не справится.

Должен.

Блок держится. Проседает — уже не в земле, но в кипящем болоте, ниже которого Кайя ощущает тонкую кору базальтовой породы, а под нею — живой огонь. Кора держит. Пламя рвется. И когда прорвется, блока не станет. Кайя тоже.

Страшно. Он не хочет терять себя.

Придется.

Если, конечно, не отступить… искушение велико. Разум требует согласиться на сделку. Так ведь лучше для всех? Кайя будет свободен, от Совета, от женщины, которая все еще его жена… она уйдет из Города. И в конце концов погибнет. Кормак уйдет… Изольда вернется.

Мучительно не слышать ее.

Он зовет, зовет, но этот крик — в пустоту. И система отказывается разговаривать. Ллойд ограничил доступ. Зачем? Что он скрывает?

И страх сменяется ревностью. Она горькая. Судорожная. С лилейно-мертвым ароматом.

Дворец. Балы. Люди. Мужчины. Другие, которые рядом изо дня в день.

Рядом.

Ценная добыча. Или больше, чем добыча?

Если найдется кто-то, кто даст ей то, чего не сумел дать Кайя? Дом. Детей. Защиту.

Стабильность.

Ллойд не допустит… или нет? Он молчит. И опять как раньше, никого рядом, кроме алого прибоя, который выламывает виски.

Изольда любит его, но… любовь — это так мало. Да и Кормак прав — еще немного, и Кайя сойдет с ума. Какой смысл любить сумасшедшего?

А сделка разом разрешит сомнения. Избавит от боли. Подарит шанс теперь, когда Кайя еще в состоянии им воспользоваться. Нельзя?

Почему?

Кормак заглядывает через день. Ждет.

Чувствует слабость. Ловит момент.

Он готов лично отправиться к Изольде… уладить дело ко всеобщему удовлетворению… словно это так просто. Кормак уверен, что просто. Он не привык считаться с мнением женщин, полагая, что их задача — подчиняться. А главное достоинство — покорность.

Его пренебрежение — уже лекарство от сомнений.

Кайя поддерживает разговор. В присутствии Кормака странным образом становится легче. Ненависть — хорошая анестезия. И глядя на лорда-канцлера, Кайя выискивает признаки страха. Запах его ощутим, тот, который мешается с дикими волнами разбуженного города. Но только запах.

В остальном Кормак по-прежнему невозмутим.

Еще ему нравится рассказывать о том, что происходит внизу.

…войска Народного ополчения были разбиты северянами.

Досадно.

Лорд-канцлер умалчивает о дезертирах и тех, кто попал в плен, озвучивая лишь число убитых. И как-то так говорит, что Кайя понимает — бойня была. Идея — это еще не оружие, особенно, если идея чужая, и земля, на которой приходится воевать, чужая. А война — первая.

Первая война, как первая женщина — не забывается.

Но о женщинах лучше не думать, потому что из всех осталось одна, и желание увидеть ее способно пересилить здравый смысл.

Кормак на это надеется.

Он вменяет те смерти в вину Кайя. И Кайя согласен.

И с тем, что работорговцев следует ограничить.

С тем, что последние постановления Совета крайне неразумны и вызовут недовольство, тоже. Нельзя понижать цены на закупку зерна. Нельзя ограничивать мастеров, подмастерьев и учеников в праве на смену места жительства — запретом проблему не решить. Нельзя повышать налоги.

И принудительное рекрутирование — не самая лучшая идея.

— Ладно, я, — сегодня визит Кормак нервничал больше обычного, то и дело касался перстня, поворачивал то одной, то другой стороной, точно прятал лиловый неограненный камень. И выглядел лорд-канцлер плохо. Последний год тяжело сказался на его здоровье. Жаль будет, если он умрет от банального инсульта. — Меня тебе есть за что ненавидеть.

Он давно уже перешел на «ты», и Кайя не возражал. Если разобраться, то кровный враг — тоже близкий человек.

— И Совет. Но люди в чем провинились?

Раньше он вспоминал о людях не так часто.

— Посмотри, — Кормак распахнул окно, впуская душный летний вечер. Шелохнулись листы книги, оставленной на подоконнике. Кайя категорически не мог вспомнить, о чем эта книга.

А за окном метался город. Разбуженный зверь, который меряет шагами клетку, хлещет себя по бокам злостью, распаляясь от каждого удара. Под лапами хрустят иглы человеческих эмоций, ранят.

— Там женщины. Дети. Старики. Те, кого ты клялся защищать.

— Если, — Кайя сложно формулировать собственные мысли. Война с блоком и собой истощила силы. — Если нападут извне. Я исполню долг.

Алые пятна болезни расползлись по всему Городу. Красиво даже. Но ему не с кем разделить эту красоту.

— Ты уничтожаешь не только себя.

— Вы уничтожаете не только себя.

Чего Кормак хочет? Раскаяния? Наверное, когда-нибудь Кайя сможет его испытывать вновь. И сожаление. И прочие ненужные теперь эмоции. Красный прибой нашептывал странные мысли, не те, которые должны быть у протектора.

— Не я дал им оружие. Не я сказал — идите и убивайте, потому что имеете право. Не я разрешил одним владеть другими. Я был настолько наивен, что пытался удержать их… вас.

— Ты еще можешь.

— Чего ради? Не говори, что беспокоишься о людях.

К запаху страха примешивалось еще кое-что… кажется, Дункан пришел не с пустыми руками.

— Ты не видишь их там… — аромат цветущего жасмина на мгновенье заглушил иные запахи. — Имущество — да. Людей — нет. Но зачем мне беспокоиться о твоем имуществе?

— Что ж… я действительно хотел с тобой договориться.

Кормак раздавил лиловый камень, и ткань мира затрещала. Раньше Кайя, возможно, не услышал бы перехода, но сейчас искажение пространства вызвало новый приступ боли.

Маг ступил в комнату.

Высокий. Истощенный до предела, впрочем, он уже давно существовал где-то за пределами человеческого разума. Не мертвый, но и не живой.

— Я рад, что ты пришел, — совершенно искренне сказал Кайя.

От мага исходил легкий запах гниения. И Кайя видел его — зеленоватая дымка, окутывавшая нелепое тело. На уровне груди дымка становилась плотной, вытягивалась жгутом, этакой пуповиной, которая уходила в разрыв.

Дымка расползлась по комнате, и кот, до этого момента спокойно дремавший на разобранной кровати, зашипел. Коснувшись сапог Кайя, дымка поползла вверх, обвила тонкими веточками голени, обернулась змеей вокруг колен, опутала кружевом поясницу, руки…

Ее прикосновение было неприятно, но Кайя потерпит.

— Пей, — на сухой ладони возникла чашка.

Кайя протянул руку, повинуясь желанию дымки и розовым ласковым глазам эмиссара. Чужая воля обволакивала туманом, подсказывая, что надо делать.

— Пей…

В чашке — вода. И воля мага обещает, что один глоток, и Кайя избавится от сомнений, страданий и боли. Все снова станет хорошо. Кайя поднес чашку к губам.

И перевернул: рубашка грязная, пара лишних пятен беды не сделают.

— Ты что, и вправду рассчитывал, что на меня это подействует? — Кайя позволил чашке упасть. — Я не из младшей ветви.

— С-зря, — спокойно ответил маг.

Дымка попыталась вцепиться в тело. Кайя ощущал легкие уколы, кажется, чужая воля пыталась прорасти в нем. И сквозь гул прибоя проникал нежный шепот.

…колыбельная.

— То пойло, которым вы не-живых поите, на меня не подействует.

…закрыть глаза и поддаться. Поспать. Хотя бы немного. И сны будут чудесными… а явь — не хуже.

Эмиссар — не враг.

Он пришел помочь.

— С-сделка, — шепот оплетает. И надо быть осторожным, чтобы не разорвать сеть чужой воли.

— И что ты можешь мне предложить?

— Женс-ш-чину. Твою. Вернуть. С-сюда. Сделать так, чтобы она была с-счастлива. Всегда. Она с-забудет быть несч-ш-частливой. Ни сомнений. Ни упреков. Ты рядом. Ей хорошо. Остальное не имеет с-значения. Только ты рядом.

Кормак молчит. Не уходит. Неужели надеется, что Кайя пойдет на эту сделку?

Превратить Изольду в… кого?

Тень? Существо, напрочь лишенное своей воли и права выбора? Живущее лишь радостью встречи с хозяином?

— Не т-сень. Книжники с-слабы. Т-сень живет мало. Она — долго. И с-шчастливо.

Счастье без права выбора. Безоблачное. Гарантированное.

У них наверняка найдется средство, чтобы и Кайя заглушил голос совести. В конце концов, разве не замечательный выход для обоих?

Вместе и навсегда.

Кайя, раскрыв ладонь, позволил дымке свернуться на ней клубком. От этого клубка вилась прочная нить к магу… достаточно прочная, чтобы выдержать первую волну. Она прокатилась, парализуя волю эмиссара и способность его двигаться. Завоняло.

Загудела, натягиваясь, нить-пуповина. И опасаясь, что та оборвется, Кайя ударил.

Выбрал все, что было, густое, красное, скопившееся за эти полтора года. И когда Город отозвался, то позволил волне пройти через себя, направляя по раскаленному канату. Маг кричал.

Он не горел — плавился, обжигая камни пола черной кислотой. И нить держала, сливала алый прибой вовне. Кайя ощущал на той ее стороне нечто вроде пузыря. Стенки его растягивались, распираемые волной, чуждой Хаоту силой. И не выдержали.

Волна выплеснулась, породив эхо взрыва, им запечатав разлом.

— Что ты… ты его… убил.

Черные пятна въелись в камень. Но гнилью больше не воняло.

— Ты понимаешь, что натворил? — еще немного и Кормак сорвется на крик.

А Кайя было хорошо. Давно он не испытывал такой опустошающей легкости, что в теле, что в мыслях. Замечательно… нынешнее состояние стоило того, чтобы кого-нибудь убить.

— Хаот нас уничтожит.

— Хаот правильно поймет предупреждение. Но будет недоволен. На твоем месте, я бы с ними не связывался больше.

Город на некоторое время поутихнет.

Жаль, что ненадолго — красных пятен слишком много, чтобы эта болезнь прошла без кровопускания.


Кирк по прозвищу Шестипалый думал о смысле жизни.

Думал он давно, поговаривали, что с самого рождения, оттого и сиську сосал лениво — мысли мешали. Взрослея, лень и мысли как-то переплелись, предопределив всю Киркову жизнь. Хотя, конечно, особо и выбора у него не было.

Отец — пекарь.

И дед — пекарь.

И прадед Кирка, тоже Кирк, пекарем был… и многие до него. Видать, с того самого первого Кирка, заложившего угловой камень пекарни. Отец частенько о том рассказывал, пытаясь привить сыну и наследнику любовь к семейному делу. По мере взросления Кирка к рассказу добавлялась порция розог — универсального лекарства от лени, помогавшего многим, но не Шестипалому.

Нет, он, конечно, гордился и родом, и делом… и каждый вечер давал себе слово, что завтра начнет работать так, чтобы отца порадовать, или хотя бы без розог обойтись. Но утро наступало как-то слишком уж быстро. Даже не утро — полночь, потому как следовало растопить печь заранее, поставить опару… замесить тесто… раскатать… порезать на ровные куски — у отца выходили аккуратными, а Кирк, сколько не пытался, только портил все.

Поставить хлеб доходить… загрузить на железные листы… сунуть в печь… следить, чтобы жара хватало, но без избытка… и тут-то Кирк начинал дремать, частенько просыпаясь от запаха паленого, или отцовского крепкого подзатыльника.

Следовала нотация, краткая и злая.

И если хлеб не был окончательно испорчен — а в последнее время отец присматривал и за ним, и за Кирком, сетуя, что при живом-то сыне придется ученика гильдейного брать — его вытаскивали, выгружали на особый стол, укрывали можжевеловыми и еловыми ветками для запаха и, позволив остыть, раскладывали по корзинам. Их вручали Кирку.

Ну разносчик из него был и вправду неплохой. Медленный только.

Да, шел он… задумывался… да и куда спешить?

А потом отец-таки взял ученика… и времени на раздумье стало совсем много. Мать охала, ахала, стыдила. Глупая, ну подумаешь, чужой работает. Кирку что, работы жалко?

Знал бы он, что отец за этого чужого сестру Киркову выдаст — она и рада, дура этакая — а потом и вовсе отпишет пекарню. И помрет счастливым. А чужак после отцовской смерти выставит Кирка на улицу. Мол, хватит, до двадцати пяти годочков Кирка кормили, теперь пусть сам себе работу ищет.

Разве ж это справедливо?

Поиск справедливости, а заодно пара монет, сунутых тайно матерью — могла бы и предупредить — привели Кирка в «Веселую вдову».

Там говорили о свободе. О равенстве. О том, что одни люди должны делиться с другими. И эта мысль показалась Кирку на удивление верной. Конечно! Разве он не поделился с чужаком собственным домом и семейным делом? А как тот Кирку отплатил? Черной неблагодарностью! Выставил за порог!

Наливали всем.

И злость росла… Кирк сам не заметил, как оказался на бочке, рассказывая свою, ну или почти свою историю. Слезно. С надрывом. Его, сироту, обманом лишили имущества.

Выбросили на улицу…

…голого…голодного…на смерть…

И другие, пьяные, злые, внимали Кирковым словам. Он уже и не мог сказать, в чью голову пришла мысль немедля восстановить справедливость. Но кто-то крикнул:

— Бить пекаря!

Крик подхватили. Толпа выплеснулась наружу.

— Бить пекарей… пекарей бить… — призыв летел от дома до дома. И некоторые поспешно закрывали окна внутренними ставнями. Другие распахивали двери, и люди присоединялись к шествию. Вспыхнули факелы. Полетел камень. В пекарню, но не Киркову, соседскую. Тот булочки сладкие делал. И пирожки всякие… вкусные…

Кто-то закричал.

И огонь, сорвавшись с факела, прыгнул на деревянную стену дома. Вскарабкался одичалой виноградной лозою, распустил плети.

Опомнившись, Кирк попытался вырваться из толпы.

К дому. Плевать на чужака, но там же мать… и сестра, хоть бы дура, но родная же.

Не пустили. Закрутили. Поволокли, подгоняемые не только злобой, но и страхом: огонь пробирался по крышам домов, пуская корни. Кто-то крикнул:

— Спасаемся!

И толпа, еще недавно переполненная гневом, завизжала, понеслась бешеной лошадью, мешая и затаптывая себя же. Кирк не удержался на ногах.

Умирать было больно.

Выживших задержали. И осудили именем Народного собрания. Вешали на площади. Однако против ожидания, казнь эта не успокоила народ, но лишь разбередила. Поползли слухи о том, что повесили не истинных виновников погрома, а тех, кто радел за свободу…

…этому суду не было веры.

Ополчение разрасталось.

Добровольческие дружины увеличивались в ответ. И те, и другие выступали от имени народа. Но почему-то при любом удобном случае ввязывались в драку друг с другом.

## Глава 16. Точки пересечения

> Будущее покажет, насколько настоящим было ваше прошлое.

> Размышления о жизни.

Снег сошел не сразу. Сержант ждал весны, потому что с каждым днем ему становилось все теснее в этом, чужом доме. Он не находил себе места, перебираясь из комнаты в комнату, разглядывал вещи, трогал, убеждал себя терпеть. Не замечал женщины, чье любопытство пересилило страх, и девочки, которая, напротив, теперь держалась поодаль.

В последний месяц — месяц волчьих свадеб — прибыли гости. Точнее хозяйка сочла их гостями и привычно поспешила спрятаться, прибрав девочку с собой.

Все-таки следовало запомнить их имена.

Сержант пытался. Не выходило.

К гостям он вышел.

— Живой! — вопль Сига спугнул воронье, которое перебралось поближе к человеческому жилью, надеясь если не на еду, то хотя бы на тепло. — А ты тут… помирает… водички поднести некому… последнюю волю изъявить надо… ага, дождешься от него!

Сиг сполз с коняги и попытался обнять.

Сержант указал на конюшню, затем на поленницу, которую следовало пополнить, и на дом.

— Ну да. Живой. Занудный. И я вижу, что неплохо устроился.

Пожалуй, Сержант был рад их видеть. Сига, занявшегося лошадьми. Така, одетого слишком легко для этакой зимы, но по-прежнему нечувствительного к холоду, впрочем, как к жаре и дождю. Ворчащую Лаашью, которая обернула пару пуховых платков поверх полушубка, но все равно замерзала и кляла зиму.

На кухне она прижалась всем телом к печи и долго вздыхала, выпуская из легких холод.

Обедом занялся Так.

То ли на запах еды, то ли уверившись, что опасности нет, но на кухню выглянула девочка. А за ней, тенью, готовой скрыться при малейших признаках угрозы, и женщина.

— Здрасьте, — сказал Сиг, ощерившись улыбкой.

— Добрый день, — голос у женщины тихий, шелестящий. А взгляд все еще настороженный. Но постояла и ушла. Недалеко.

— Сержант, не говори, что опять женился…

Сержант покачал головой.

И стало как-то тихо. Люди ждали объяснений, а он не мог ничего объяснить, зачем позвал их, потому что сам плохо понимал происходящее. Ему надо было уйти. А эти вдвоем не выживут.

Он коснулся глаз и указал на дом.

— Присмотреть? — Так всегда отличался сообразительностью. — За домом?

Сержант кивнул.

— И за ними тоже?

Снова кивнул.

— А ты?

А у него еще есть пара имен из списка… и одно безумное дело, которое требует наступления весны. Она же, словно решив позлить Сержанта, не торопилась. Ударили морозы, и тяжелые облака принесли снег. Сугробы подымались изо дня в день, и однажды закрыли окна, лишив дом света. Однако тут же зима опомнилась и пошла на убыль.

Но все равно медленно.

И чем дальше, тем хуже становилось. Его тянуло, но куда, Сержант не мог понять. Он выходил во двор, кружил по поместью, не обращая внимания ни на снег, ни на слякоть. Заканчивалось все обычно появлением Така, который говорил, что пора ужинать.

Накрывали в столовой. И женщина отдала Таку чудом уцелевший фарфор, белоснежные скатерти и салфетки, которые закрепляли в кольцах. Места хватало всем, но… Сержантово было не здесь.

А земля очищалась. То тут, то там появлялись черные проталины, которые разрастались день ото дня, и в этом Сержанту виделся признак болезни. Потом пошли дожди, и остатки снега — грязного, слежавшегося — смыло. На проплешинах появилась трава. И в принципе, больше ничто не мешало Сержанту исполнить задуманное, кроме иррационального ощущения, что этот поступок разрушит остатки его жизни. Он пробирался к склепу. Стоял. Смотрел. Уходил.

И бродил по дому, громко хлопая дверями. Люди от него прятались, даже свои. Было немного обидно: Сержант никогда своих не трогал.

— На, — Сиг притащил грифельную доску и кусок мела, — объясни, чего маешься.

Самому бы понять.

Ему надо было уйти. Но куда?

Сержант написал первое, что пришло в голову. Сигу не понравилось.

— Город? Ты ненормальный! Да тебя же ищут до сих пор.

Да. Наверное. Сержант как-то над этим не думал.

— Ладно, тут. Но там твою рожу каждая вторая собака знает. Зачем?

Затем, что Сержант должен найти одного человека, который точно был в Городе, когда все случилось. Но сначала другое. Писать мелом по доске было вполне удобно, тем более что доску Сиг выбрал небольшую, и чехол для нее сделал. Заботливый.

Приятно.

— Ты хочешь вскрыть захоронение?

И для чего озвучивать написанное?

— Сержант, послушай, — Сиг присел рядом. — Тебе плохо, но… легче не станет. Столько времени прошло. Ты же понимаешь, что там увидишь?

Кости. Остатки кожи. Волос. Одежды. Тело должно было разложиться или мумифицироваться, в зависимости от условий.

— Ты и вправду этого хочешь?

Не хочет. Но ему нужно.

Двери склепа были запечатаны, и Так, в полголоса матерясь, вскрывал печати, вытаскивал железные штыри из гранита, и сами двери тянул, тяжелые, на провисших старых петлях.

Женщина тоже пришла, но держалась в стороне.

Лаашья приглядывала и за ней, и за девочкой, с которой как-то очень быстро нашла общий язык. И в жестких волосах девочки уже блестели золотые чешуйки украшений.

Главное, чтобы до костей не дошло.

А нож за поясом… женщина должна уметь себя защитить. У мужчин не всегда получается.

Из двери пахнуло тленом, и Так пробормотал:

— Может… не стоит?

Факел отдал без возражений, и следом полез. Пускай.

Здесь тела не прятали в ниши, но складывали в каменные ящики, прикрывая каждый неподъемной крышкой. И Сержант растерялся, потому что крышки были гладкими, лишенными имен.

— Здесь, — женщина передвигалась бесшумно. Она оказалась за спиной Сержанта, и ему стоило большого труда не оттолкнуть ее, подошедшую слишком близко. — И здесь.

Два ближайших ящика.

Крышки оказались тяжелыми даже для Сержанта. Он не хотел разбивать их — это было бы совершенно неуважительно — но сдвинув с места первую, понял, что один не удержит.

Помогли.

И со второй тоже.

А тело в паутине савана веса будто и вовсе не имело. Сержант перенес его на ближайший закрытый саркофаг. Саван разворачивал осторожно.

Леди Элизабет.

О ней позаботились. Волосы уложены, перевиты золотым шнуром. И платье нарядное… вот только иссохшая кожа натянулась, обнажая проломанную кость. Височная.

И значит, смерть была легкой.

Сержант прикрыл лицо и бережно уложил леди в колыбель саркофага. Он надеялся, что она не рассердится на подобное вмешательство.

Второе тело было завернуто плотно, в несколько слоев ткани, которые ко всему слиплись. Так сунулся было помогать, но Сержант зашипел и его оставили в покое.

Он узнал платье — то самое, красное и дурацкое, совершенно ей не подходящее. Ткань потемнела. И украшения, вряд ли собственные — Сержант не видел, чтобы Меррон что-то носила — слились с нею.

Сетка на волосах.

Короткие. Черные, во всяком случае, когда-то. Красные туфельки.

Но что-то было не так. Он обошел тело. Наклонился, пытаясь понять по запаху, но не ощутил ничего, кроме обыкновенного, трупного.

Все равно не так…

К счастью, никто не решился сунуться под руку, когда Сержант запрыгнул на крышку саркофага. Стянув сапоги, он снял с тела туфли — потом вернет — и лег рядом.

— А я говорил, не надо было его сюда пускать, — тихо, но отчетливо произнес Сиг.

Макушка умершей была на уровне подбородка Сержанта.


Свадьба состоялась в середине лета. Все бы ничего, если бы не внезапно обнаружившаяся троюродная племянница Летиции, которую поручили заботам дорогого Мартэйнна. Племяннице было шестнадцать. Она громко смеялась, строила глазки и норовила прижаться пышной грудью, при том волнительно вздыхая. Меррон старалась быть вежливой.

Жалела, что напиться нельзя.

Позволяла надевать на себя венки и выслушивала долгие рассказы о лентах, платьях и лучшей подруге, которая, конечно, дура полная, но другой ведь не найти…

Племянница гостила неделю, которая далась Меррон тяжело, а потом все-таки уехала, видимо, решив поискать более податливую партию. И все вернулось на круги своя.

Почти.

Меррон больше не было так одиноко. Она все еще выходила к морю, ночью, когда побережье становилось свободно от людей, и тихо разговаривала, убеждая себя, что у каждого свои странности. Кто-то вот сахарных петушков собирает, кто-то цветы из перьев мастерит, а Меррон — разговаривает с морем. Или с ветром. Главное, что когда говоришь, становится легче.

Незаметно отгорело лето. А с осенними дождями в доме появился гость. Незваный. Нежеланный. Но такой, от которого не вышло бы откреститься. Он пришел ночью и долго стучал в дверь. Красный плащ с гербом Кормаков промок, как и кожаная куртка, потертые штаны и сапоги, от которых на чистых полах Летиции остался мокрый след.

Гость вошел в дом и, вытащив серебряную тамгу, сказал:

— Мне нужен доктор Макферсон.

— Это я, — ответил док.

А Меррон подвинула поближе нож, отстраненно подумав, что не зря Летиция решила выкопать розы на зиму. Если ямы расширить, то тело поместится. В принципе, можно и другим путем… Меррон все равно хотела потренироваться работать с пилой.

— Вам, — гонец вручил тубу, запечатанную с двух сторон и обвязанную красной лентой.

И ушел.

Док взломал печати и, пробежавшись взглядом по листу, сказал:

— Нам придется уехать, дорогая. Мое присутствие необходимо в Городе.

Потом повернулся к Меррон и велел:

— Пойдем. Поговорим.

В эту секунду Меррон возненавидела и гонца, и бумагу, и дока за то, что готов подчиниться приказу.

— Лорд-канцлер предлагает мне вернуться в Замок.

Меррон молчала.

— У его дочери какие-то серьезные проблемы со здоровьем… прочие медики оказались неспособны их решить. И я должен поехать.

— Почему?

В Городе множество врачей! Целая гильдия. А док у Меррон один. И Летиция тоже, даже со своей троюродной племянницей если. Они уедут. И что станет с Меррон?

— Деточка, — док ласково погладил по голове. — Лорды не приемлют отказа. И если я останусь здесь, всем станет любопытно, что же такое меня держит. А тебе не стоит привлекать лишнее внимание. Понимаешь?

— Мы можем уехать вместе… куда-нибудь в другой город… в другой протекторат…

— Зачем?

Затем, что Меррон не желает оставаться одна, чтобы снова без семьи. Она только привыкла к ней, а теперь вот…

— Разве тебе здесь плохо? Ты уже взрослая. И самостоятельная на диво. Ты многое умеешь, а чего не умеешь — научишься. Я оставлю книги и… и ты не пропадешь.

Пропадет.

Назло… но это глупо. И надо признать, что док прав. Он вовсе не обязан возиться с Меррон. Он и так сделал больше, чем кто бы то ни было, кроме тети. И Меррон постарается оправдать ожидания.

— Вот и умница.

Сборы заняли не так много времени. Летиция вздыхала, охала, вспоминала, что чего-то не сделала, то ударялась в переживания, то вдруг замолкала, думая о том, как будет на новом месте. А Меррон не могла себя остановить, ходила за ней следом, путалась под ногами и нарывалась на причитания.

Конечно, Мартэйнну не надо переживать.

Летиция договорилась, что за домом присмотрят. Будут приходить дважды в неделю, убираться, готовить, но может быть Мартэйнн найдет время укрыть яблони, если вдруг мороз случится? И виноград обрезать? А по весне обязательно высадить розы, но не раньше, чем земля прогреется.

Эта женщина оставляла свой дом на Меррон. Доверяла, не зная, что Меррон не умеет управляться с домами. И чем ближе был день отъезда, тем страшнее становилось.

В последний вечер Меррон спряталась на чердаке, не желая принимать участия в прощальном ужине, на который были приглашены все соседи и друзья Летиции. Но док нашел.

— Ты на него похожа.

— На кого? — если бы док сразу сказал, что Меррон должна спуститься, она бы спустилась и вела себя прилично. А он не сказал, но присел на старый сундук, в котором хранились детские платьица той самой троюродной племянницы.

— На Дара. Тоже вечно от людей прятался. Сначала, чтобы не сбежал, его на цепь посадили…

Кто?

Меррон попыталась представить Дара на цепи… просто представить Дара.

— Помнишь, я тебе рассказывал кое-что про Фризский поход? В городе… в том, что от города осталось, старый лорд подобрал мальчишку. Ну как подобрал… сначала изувечил до неузнаваемости, потом кинул своим, чтобы выхаживали. Я к тому десятку прибился. Странные были люди, но хорошие.

Он говорил спокойно, но Меррон почему-то становилось страшно.

К чему этот разговор?

— Вообще я не думал, что мальчишка выживет. Двое суток провалялся и ничего, встал… потом сбежать вздумал. И на Дохерти напоролся. Они частенько встречались. Я много нового узнал о переломах. Дохерти мог бы его убить, но предпочел просто калечить. Раз за разом. Он хорошо контролировал свою силу. И умел ломать так, чтобы без необратимых последствий.

Снизу доносились голоса. Гости прибывали, только док не спешил к ним спуститься.

— На Даре быстро заживало. Много быстрее, чем на обычных людях, но я не скажу, что это было достоинством. Но так уж вышло, что мы вместе провели достаточно времени, чтобы начать разговаривать.

О Даре думать тяжело. Не потому, что Меррон в чем-то его обвиняет. Встреча была глупой. И свадьба тоже. И сама она, тогдашняя… и вообще дурацкое, если разобраться, приключение, от которого памятью — крохотный шрам между ребрами.

— Не скажу, что он мне стал доверять, он вообще доверять не умеет, но на вопросы отвечал. И потом уже кое-что рассказывал сам. Тоже ведь не железный.

Живой. Меррон помнит.

У него кожа на шее жесткая, задубевшая, а вот на груди и животе — очень мягкая, нежная даже. С россыпью родимых пятнышек Меррон еще тогда удивлялась этой разнице. Потом поняла — он просто редко выбирается из одежды. И спать предпочитает в рубашке, как будто боится остаться совсем без панциря.

А ей нравилось засовывать руки под рубашку. Греться.

— И поверь, что если уж он тебя выбрал, то это навсегда. Не держи на него зла. Что бы он ни сделал, но от этого ему будет гораздо хуже, чем тебе.

Меррон плохо не от того, что Дара нет… а просто. Безотносительно.

— Когда появится, то… пожалей.

Разве таких, как он жалеют?

Садят на цепь. Калечат. И думают, что они — железные. А про родинки никто не знает.

Меррон вздохнула. Если появится, то… то как-нибудь оно и будет.

— Появится, — док протянул руку. — Рано или поздно, но услышит. Просто у него характер такой, привык верить в самое худшее.

Вечер прошел не так и плохо.


Появление лорда-канцлера заставляло Юго чувствовать себя неуютно. Конечно, если бы Кормаку было достоверно известно о некоторых особенностях личины Юго, он не допустил бы его присутствия в замке. Следовательно, Хаот, как обычно, ограничился информацией минимальной.

Исполнителя искали, но…

…неопределенно.

Однако все равно, Юго предпочитал не попадать на глаза лорду-канцлеру. Благо, в просторных апартаментах Ее Светлости хватало укромных уголков. И сейчас, заслышав шаги — в последнее время в них появилось некое старческое пошаркивание, которое выдавало не примеченную глазом хромоту — Юго нырнул за банкетку.

Тень проводила его взглядом.

Странное существо. Неопасное, пока Юго не пытается причинить вреда хозяйке. Он подозревал, что Тень видела его истинную сущность, но молчала, и не потому, что не умела говорить, скорее уж не видела в том необходимости. Юго ее хозяйку не интересовал.

И вообще ничто не интересовало.

Тень нервничала. Она пыталась сделать так, чтобы дорогой хозяйке стало хорошо, ведь тогда и тень была бы счастлива, но попытки ее были изначально обречены на провал.

Открылась дверь. И шелест юбок подсказал Юго, что лишние люди удалились, оставив лорда-канцлера наедине с дочерью.

— Здравствуй, дорогая. Чудесно выглядишь, — этот человек был опытным лжецом, но Ее Светлость знали правду. Как не знать, когда в комнате столько зеркал. — Как твое самочувствие?

— Спасибо. Отвратительно.

Ее голос изменился вместе с ней: она больше не давала себе труда скрывать брюзгливые ноты, которые то и дело проскакивали в нем.

— Все самое страшное уже позади. Ты поправляешься…

…и вероятно, проживешь еще несколько лет…

— И поправишься уже к балу в Ратуше. Верно, дорогая?

— Нет.

— Да.

Приказ. Но ей уже надоело подчиняться его приказам.

— Послушай, дорогая, сидя здесь, ты ничего не добьешься. Ты должна выйти к людям. Так, чтобы все увидели, что ты жива. И… по-прежнему красива.

Смех у нее — стекло, ломающееся в руке. Юго морщится.

— Я? Красива? Посмотри, в кого я превратилась! Я… я не могу себя видеть!

Но меж тем цепляется за зеркала, словно надеется, что в них осталась она, прежняя.

Она продолжает стареть, пусть бы и ребенок — Юго решил, что сегодня заглянет к нему — больше и не вытягивал из нее силы. Их не осталось. Изношенный организм забыл о красоте выживания ради.

— Тебе сделают хороший парик. Раньше тебе нравились парики.

Кормак наверняка отобрал у нее зеркало. Вероятно, после сегодняшнего визита в комнате зеркал не останется. Пожалуй, Юго заменил бы их портретами.

— А зубы мне тоже сделают?

Не выдержала, вскочила с постели и что-то уронила, судя по звуку — хрупкое и звонкое.

— И мое лицо ты вернешь? Прежнее лицо? А что еще ты пообещаешь, любимый папочка?

— Сядь.

Она не собиралась садиться. Слишком долго точила ее злость, и вот теперь появился тот, кто и вправду виновен в ее бедах.

— Ты ведешь себя, как уличная девка.

— А я и есть девка! Дворцовая. Или неправда, папочка? Ты же как девку меня подкладывал. То под одного, то под другого… честь рода… успех рода… жертвовать во имя рода! Мной жертвовать! Почему всегда жертвовали мной?!

— Кричи громче, не все услышали.

— И что? Пусть слышат! Я умираю! Ты понимаешь, что я — умираю?! Нет? Тебе все равно… тебе даже удобно будет, если я вдруг завтра не проснусь. Тогда ты опять пойдешь к нему и предложишь очередную сделку.

— Уже предлагал.

— Что? — судорожный вздох и кашель. На платке останутся красные капли, и платок, кружевной платок тончайшей работы, найдет свою могилу в жерле камина. Там уже похоронена добрая сотня платков, свидетельствовавших о скорой кончине Ее Светлости.

— А что ты хотела, дорогая? Я не могу рисковать будущим семьи только твоего самолюбия ради.

Это хуже пощечины. Юго прикусил губу, сдерживая смех.

— Но не переживай, ему не нужен развод. Пока…

— Ты и вправду надеешься победить? — она вдруг успокоилась, как бывает, когда человек принимает некое решение, пусть бы и крайне для себя неприятное. — Знаешь, папочка, я всегда тебе верила. Ты говорил, что любишь меня… что я — твоя девочка. Твое солнышко. Твоя единственная опора и надежда… ты всегда говоришь людям именно то, что они хотят слышать.

Ее прервал очередной приступ кашля, длившийся дольше обычного.

— Но ты сам начал в это верить, папочка. Решил, что умнее остальных… может, и прав. Должно же быть в тебе хоть что-то, чем я могла бы гордиться. Только твой ум больше ничего не значит. Кайя тебя убьет. И меня. И всех, кто носит герб Кормаков… а потом убьет остальных. Или сначала остальных, а потом нас?

— У тебя истерика.

— Нет, папочка. Я знаю, о чем говорю. Ты надеешься на договор, но ты сам учил его соблюдать договора до последней буквы. Он его не нарушит. Только… какая разница?

Молчание. И хруст стекла под сапогом.

— Стой, папочка. Не спеши уходить. Мы ведь только начали разговаривать. Откровенно, как и полагается родственникам. И по-родственному скажи, он знает о дочери? Нет? Конечно… кто ему расскажет, кроме тебя? А ты молчишь. Почему?

— Потому что он мне не поверит. А если поверит, то вряд ли обрадуется чужому ублюдку.

— Да неужели?

— У протекторов появляются только сыновья.

Ей нельзя смеяться — смехом она захлебывается. И начинает задыхаться.

— Какая забота… ты не хочешь огорчать его. А может, в другом дело? В том, что девочка старше Йена. На сколько? Две недели? Три? Но старше. И это разрушает твой замечательный план.

— Выпей лучше лекарство. Тебе надо успокоить нервы.

— Власть получает протектор… но нигде не сказано, что он должен быть мужчиной. Конечно, жаль, что у нее не мальчик. Было бы вернее. Веселее. И теперь ты боишься, правда, папочка? Столько усилий и все зря, если девчонка изменится.

— Если.

— Именно. Ты же поэтому так хочешь вернуть Изольду. Она возьмет дочь с собой, и ты устранишь угрозу. Это никак не нарушит договор. Видишь, папочка, я хорошо тебя изучила. И Кайя не хуже. Что будет, если он узнает? Спрячет их, верно? Умрет, а не позволит появиться здесь. Пока мы живы. Думаю, осталось уже недолго. Ну же, папочка, скажи мне, что я твоя умница… скажи, пожалуйста!

На балу она все-таки появилась.

Высокий парик.

И фарфоровая маска. Белые перчатки. И пышные рукава. Леди-кукла восседает на золоченом кресле, свысока наблюдая за танцующими парами.

Второе кресло по обыкновению пустует, и Юго любуется тем, как люди старательно не замечают женщину в бледно-голубом платье. Им страшно оказаться причастными к ее слабости, к ее болезни, к ней самой и той неприязни, которую она вызывает у Их Светлости.

Скучно.

Однако искореженное тело, которое вдруг появилось в самом центре зеленого дворцового лабиринта — и дня после бала не прошло — развеяло скуку. Юго пробрался в мертвецкую и лично удостоверился, что догадка верна.

Тем же вечером он выбрался из Замка, что не составило труда — в последнее время охрана проявляла на редкость слабый интерес ко всему, что происходит вовне — и явился в условленное место.

— Я рад, что ты жив, — сказал Юго вполне искренне и протянул украденный пирог.

Флягу с молоком тоже не забыл.

Сержант кивнул. Он ел аккуратно, тщательно разжевывая каждый кусок. Истощенным, впрочем, не выглядел. И умылся даже, одежду кое-как отчистил.

Доев, Сержант вытащил из сумки доску и кусок мела.

— Макферсон? Это доктор?

Кивок. И дважды подчеркнутая фамилия. Мел крошился в пальцах.

— Его нет. Уехал. Когда? Да давно уже… погоди, если прикинуть, то аккурат тогда и уехал. Я вернулся, его уже давненько не было.

Сержант вскочил.

И с чего это вдруг такие душевные переживания? Список закончился, что ли?

— Если хочешь, я попробую узнать, куда он уехал.

Кивок.

— Только ты сиди тихо, пожалуйста.

Второй кивок, куда менее уверенный.

— Тебе что-нибудь нужно?

Качает головой. И снова в доску тычет. Да Юго понял уже… ну почти.

— Ладно, тогда дай мне неделю…

…в конце концов, у Юго и свои дела имеются. А найти доктора Макферсона, как он подозревал, будет непросто и не потому, что док прятался, скорее уж был одним из множества людей, которые каждый день прибывали в Город и покидали его.

Но ради Сержанта Юго постарается.

Спустя неделю он вынужден будет признать, что старания его были почти бесполезны. Дока помнили, но… кому он был интересен?

— С Макферсоном тесно работал один паренек. Ивар. Может, помнишь?

Сержант знаком показал, что помнит.

— И если кто чего знает про твоего доктора, то он. Ивар в городе, только… он из своих вроде, поэтому полегче, — Юго вложил в руку бумажку с адресом. — Эй, я тебе молочка принес. Свежего, между прочим.

Молочко Сержант принял.

А на рассвете отправился к Ивару, который обитал при старой мертвецкой. Здесь плохо пахло, а близость смерти заставляла нервничать. Самое странное, что появлению Сержанта Ивар не удивился.

— Я уже и надеяться перестал, — сказал он, вытирая руки о фартук. — Погодите, сейчас принесу. Он говорил, что вы обязательно появитесь, но столько времени прошло…

Конверт успел пожелтеть, но сургучная печать осталась нетронутой.

Внутри — листок, пропахший формалином, и одно слово.

Краухольд.

## Глава 17. Ультиматумы

> Большая воля — это не только умение чего-то пожелать и добиться, но умение заставить себя и отказаться от чего-то, когда это нужно.

> Из несостоявшихся мемуаров Магнуса Дохерти.

В том, что беседы с Ллойдом мне не избежать, я знала. И честно говоря, ожидание изрядно нервировало, всякий раз, встречаясь с хозяином Палаццо-дель-Нуво, я замирала, предвкушая ту самую фразу, которую услышала сейчас:

— Не найдется ли у вас несколько свободных минут? А еще лучше — часа-другого? — поинтересовался Ллойд, стирая с камзола Настькину отрыжку.

А я предупреждала, что не следует подбрасывать ребенка, который недавно поел.

Настька же, вцепившись и руками, и зубами в перекладину кроватки, отчаянно боролась с собственной попой и силой тяжести. Последняя, как обычно, побеждала. О своем поражении Настька возвестила оглушающим ревом.

Вот манипуляторша.

Не больно ей. И не обидно даже. Но как упустить замечательный случай? У кроватки целых две няньки, и обе не обращают на деточку внимания, беседой они заняты.

— Прекрати, — прошу я, пытаясь успокоить себя же. — Мое время в вашем распоряжении.

Разговор… ну я ведь уже разговаривала его мысленно и не единожды. Во всех вариациях… и в любом случае, это лучше, чем дальше изматывать душу ожиданием.

С каждой неделей все хуже.

Сны вернулись. Или правильнее сказать, бессонница, исчезнувшая было после родов. Тогда, несмотря на нянек, я выматывалась настолько, что, стоило прилечь, просто отключалась. Теперь вот не понять — сплю или нет, иногда сплю и даже сны вижу, но проснувшись, словно выбираюсь из болота. Лежу, вспоминаю, что же видела, и не могу вспомнить.

Муторно.

Неспокойно.

Привычные дела, которые прежде занимали все время, больше не спасают. А я и объяснить не в состоянии, что же не так. Просто не так. Иначе быть должно, но как — не знаю!

Настька, рыжее счастье, спасение мое, рядом с ней становится легче.

Спасение, убедившись, что страданиям дитяти ноне должного внимания уделено не будет, замолкает и отворачивается, благо, в поле зрения оказывается погремушка — обмотанное кожей кольцо с серебряными колокольчиками. Колокольчики держались крепко, а кольцо было пригодно для погрыза, чем, собственно, Настьке и нравилось.

— Думаю, за час или два управимся, — сказал Ллойд, засовывая испачканный платок в рукав. — Только мне переодеться надо. Вам тоже. Гость будет… специфический.

Гость?

Сердце предательски екнуло. Нет, не стоит думать о несбыточном.

— Мне представляется, что вам будет интересно.

Если Ллойд так говорит, значит, интересно будет. И гадать о личности гостя, ради которого Его Светлость расстались с любимой домашней курткой, бесполезно.

— И да… — он наклонился и коснулся Настькиного конопатого носа. — С тобой пока Гарт побудет. Не возражаешь?

Женщина, у которой рот заткнут грызальным кольцом, в принципе на возражения не способна. А Гарта Настька обожала со всем пылом юной души, полагаю, оттого, что Гарт единственный позволял дергать себя за волосы и уши, совать пальцы в ноздри и вообще всячески поддерживал Настькино стремление познавать мир. Но в отличие от Настьки, я поняла, почему в детской останется именно Гарт. И что за гостя принимает Ллойд.

— Не стоит переживать, — Ллойд с привычной легкостью погасил мой страх. — Сил у него хватит. Да и… сомневаюсь, что инцидент получит продолжение.

Мне бы его спокойствие.

Но леди не имеет права демонстрировать слабость, тем более тому, кто способен использовать эту слабость против нее.

Зал Совета, и без того огромный, из-за обилия солнца и зеркал кажется вовсе безграничным. Он ослепляет, дезориентирует. Колонны-стволы, древовидные капители, тонкие ребра разгрузочных арок. Озерца синего неба в стеклянных рамах. Коридор и десятиметровые статуи почетным караулом. Под каменными взглядами геральдических чудовищ легко ощутить себя полным ничтожеством.

Охраны нет.

Лорду-протектору она не нужна, а гость… он появился здесь на собственный страх и риск.

Идет по коридору, стараясь смотреть прямо перед собой.

…чужак. Я слышу, как мир пытается выплюнуть его.

Пространство слишком большое и открытое, чтобы чувствовать себя спокойно. И чужак нервничает.

…невзрачный. Безопасный с виду, но это обман.

Его провели через самую дальнюю из дверей. И теперь ему предстоит пройти мимо колонн и статуй, мимо теней, которые кажутся куда более опасными, чем есть на самом деле. Пол отзывается на соприкосновение с подошвами его сапогов хрустальным звоном, и звук этот действует на нервы.

…мелкий. Суетливый. Не знает, как себя вести. То спешит, то вдруг едва ли не спотыкается, хватается за эфес бесполезной шпаги и выпускает ее в страхе, что этот жест будет расценен неверно. Он боится. Тех, кто прислал его. И нас тоже.

Останавливается у подножия лестницы.

Десять ступеней.

Постамент.

Сейчас здесь не два кресла, но три. Третье — для Гарта, но сейчас оно накрыто синим плащом с белым паладином. И знаком уважения за моей спиной подзабытое уже знамя.

Я рада видеть паладина, а гостя…

— Аш'шара Митхарди, полномочный посол Хаота, — зал Советов съедает его голос, лишая и этой опоры. Сложно сохранить уверенность в себе, когда собственная речь, громкая, почти на грани крика, тает до шепота. — Приветствую лорда-протектора, мормэра Ллойда Флавина.

— Поднимись, — Ллойд не счел нужным отвечать на приветствие.

Три ступеньки. Пауза. Ллойд молчит, и Митхарди забирается выше.

Он и вправду невзрачен, даже жалок в этом, наспех скроенном мундире с золотыми эполетами, которые раздражают его самого. Митхарди дергает плечом, и шнуры аксельбантов шевелятся, словно змеи. Медали, золотой чешуей укрывающие левую сторону груди, звенят.

Они послали того, кого не жалко.

— Ты маг?

— Нет… Ваша Светлость. Я законник.

— Законник — это хорошо. Мы уважаем закон. И чтим договор. В отличие от Хаота. Чего ты хочешь?

Он смотрит на нас и щурится. За постаментом — окно, и солнце сейчас расположено так, что свет идет сзади. Мне виден Митхарди неплохо, а вот ему, должно быть, глаза слепит.

— Я уполномочен от имени Большого Ковена выразить вам, как старшему протектору…

…не знала, что Ллойд старшим числится.

— …протест…

Митхарди замолчал, ожидая реакции, но ее не последовало. И глубоко вздохнув, он продолжил.

— …вызванный неправомочными и агрессивными действиями протекторов и в частности Кайя Дохерти против Ковена и мирных граждан Хаота.

Удивление я предпочла оставить при себе.

— Протектораты должны восстановить разрушенные директории. Выплатить компенсации семьям погибших и Ковену, а также применить меры высшей социальной защиты к Кайя Дохерти ввиду явной неадекватности последнего.

Что?! Я не ослышалась?

Они требуют смерти Кайя?! Обвиняют в неадекватности? И… и наверное, хорошо, что за эти два года я научилась сдерживать эмоции.

Закончив речь, Аш'шара Митхарди понурился, видимо, прикидывая, сколь долго еще проживет.

— Вы не договорили, — мягко упрекнул Ллойд. — Любой ультиматум основывается на выборе. Что будет, если протектораты откажутся выполнять условия Хаота?

— Хаот обратиться в высший суд.

Судя по тону, в действенность этой угрозы полномочный посол не верил. Он чувствовал себя именно тем, кем и был — расходным материалом, призванным проверить, насколько миролюбиво или, вернее сказать, не миролюбиво, настроены протекторы.

А если они…

…нет, что бы Кайя ни сделал, его не сдадут Хаоту.

— Успокойтесь. Я не собираюсь вас убивать, — Ллойд больше не походил на клерка, но выглядел именно так, как должен выглядеть лорд-протектор. И дело не в одежде, куда более роскошной, нежели обычно, скорее в манере разговора, во взгляде, в сотне мелочей, которым прежде я не придавала значения. — Передайте вашим хозяевам следующее. У протекторов тоже имеется ряд претензий к Хаоту. К примеру, вмешательства во внутренние дела протектората Дохерти привели к дестабилизации обстановке в регионе.

— Данное обвинение беспочвенно.

Скорее уж трудно доказуемо, если речь идет о суде.

— Допустим, — Ллойд не собирался спорить. — Однако ваш маг пересек границу мира…

— …руководствуясь единственно целью остановить опасного преступника, давно объявленного Ковеном в розыск.

Митхарди, поняв, что смерть его откладывается на неопределенный срок, осмелел. Он не перебивал Ллойда, скорее уж пользовался паузами в его речи. И меня не оставляло ощущение, что я участвую в постановке очередного политического спектакля.

— …и принимал участие в похищении леди Дохерти.

Пауза в несколько секунд, которые нужны скорее для того, чтобы подчеркнуть важность именно этого момента. Что ж, Митхарди не столь и беспомощен, как мне показалось вначале.

— Разве леди причинили вред? Эмиссар Шхеани, как и велит Кодекс, лишь оказал сотрудничество местным властям и переместил леди в… безопасное место. Эмиссар не мог допустить, чтобы искомый преступник причинил ей вред.

Глубокий поклон. И я едва заметно киваю, показывая, что оценила такую обо мне заботу.

Сволочи.

— К сожалению, эмиссар не обладал полным объемом информации о том, что происходит в протекторате. И Хаот готов принести леди Дохерти свои глубочайшие извинения.

О да, я их приму, мы обнимемся, расцелуемся и станем дружить домами.

— Остается выяснить детали последнего… инцидента, — Ллойд поймал взгляд посла и тот замер, вытянулся, видимо, ожидая, что вот-вот лишится рассудка. Это же не смерть, Ллойд не нарушит обещания. — Например, с какой целью ваш эмиссар применил «рыбачью сеть» к Кайя Дохерти? Если не ошибаюсь, это заклинание высшего уровня контроля? А чем его пытались напоить? Уж не отваром ли белого камня? Начисто лишает силы воли, верно?

Дышать надо глубже. И улыбаться.

Что бы ни услышала — улыбаться.

Дышать.

Контролировать себя. Это отвлекает.

Они пытались полностью подмять Кайя? Но если требуют сейчас его смерти, у них не получилось. Уже хорошо. Кайя жив, иначе бы мне сказали… или я сама бы почувствовала. Сержант ведь говорил, что расстояние не имеет значения. А я не чувствую. И значит, он жив.

— И это не касаясь сделки, которую ему предложили. Ковен может обратиться в суд. И я не удивлюсь, если у вас найдется свое объяснение этим фактам. Однако, Аш'шара Митхарди, законник и полномочный представитель, передайте Ковену следующее. Мы соблюдаем договор, пока его соблюдает Хаот. Нам, в отличие от суда, не требуется доказательств. Равно как нас мало интересуют объяснения. Извинения, впрочем, тоже. Как только мы сочтем, что ваше вмешательство угрожает безопасности вверенного нам мира, мы используем все, имеющиеся в нашем распоряжении ресурсы, чтобы ликвидировать угрозу. Физически.

Ллойд не угрожал. Он ставил в известность.

— Мы не желаем войны. Но мы готовы воевать. Что же касается требований. Мы не станем восстанавливать директории. Более того, любой представитель Хаота, вне зависимости от положения и позиции, включая посредников из иных миров, будет уничтожен. Равно как торговцы, контрабандисты либо иные лица, замеченные в нарушении запрета на торговлю с Хаотом.

— Это незаконно!

— Это внутреннее дело нашего мира. Что касается Кайя Дохерти, то в пределах своего протектората он волен поступать так, как сочтет нужным. А добравшийся до Хаота всплеск считайте предупреждением. Ковен переступил границу дозволенного. Пожалуй, все. Надеюсь, вы будете достаточно убедительны. Нам бы все же хотелось избежать войны.

Ллойд поднимается, показывая, что аудиенция — вероятно, последняя на несколько десятков лет — окончена. Аш'шара Митхарди, полномочный посол, передаст слова старшего протектора, но…

…война с магами?

— Не стоит волноваться, леди, — за пределами Зала Советов, Ллойд возвращает себе прежнее обличье, невыразительного, скучного даже человека. — Они не пойдут на открытое столкновение. Надеюсь, эта встреча не настолько вас расстроила, чтобы вы отказались от беседы?

Луиза словно невзначай касается ладони. Это жест поддержки и пожелание удачи, и значит разговор все-таки будет именно о том, о чем я думаю.

Она же исчезает, оставляя нас наедине.

— Войны не будет именно потому, что теперь они видят нашу готовность воевать. И после того, что сделал Кайя, не чувствуют себя защищенными.

— Что он сделал?

Этого вопроса ждут. Но даже без ожидания я спросила бы… я должна знать, что с ним.

— Он не просто уничтожил мага, но пустил волну по пуповине, — Ллойд предложил мне руку. Неспешная прогулка. Дружеская беседа. Полусонный мир вокруг. — А поскольку маг обычно привязывает себя к некому источнику силы, то это сродни тому, что бросить факел в пороховой склад. Им досталось, что к лучшему. Хаот — наша давняя головная боль. Он — не является полноценным миром, отсюда его сила, отсюда его беды.

Терраса. Бассейн с прозрачной водой. Толстые листья кувшинок и лотосов. Стебли пронизывают водяную гладь, словно струны, и золотые рыбины, пробираясь среди них, струны задевают. Изредка рыбины поднимаются к поверхности, и тогда синие стрекозы взлетают с казавшихся им надежными зеленых островов.

— Аномалия пространства, которая позволила людям развить аномальные способности. Не спрашивайте меня о том, что есть магия, я не знаю, — Ллойд присаживается на скамью. — Знаю, что Хаот занят поддерживанием существования Хаота. А для этого нужна энергия другого рода, чем наша. Эту энергию они берут из миров. Сначала торговля, потом… Хаот может подарить многое тем, кто согласен назвать себя их другом. Удвоить продолжительность жизни. Избавить от болезней. От врагов тоже. Дать оружие, которое подчинит непокорных. Или не оружие. В Незакатном мире есть небольшое государство, где правит Возлюбленный отец. Его действительно любят все, от младенцев до стариков. Беззаветно. Беспрекословно. Любое желание его — закон для подданных. Об этой любви говорят хрустальные черепа, которые стоят на каждой площади каждого селения… а силу черепов, как и силу народной любви надо поддерживать.

Белый мрамор. Виноград с декоративной алой листвой, словно осень уже наступила. Характерный запах моря, которое близко.

— Хаот умеет продавать нужные вещи, — Ллойд снял с виноградной лозы чернокрылую бабочку. — Но с нашим миром возникли… определенные затруднения.

Бабочка не спешит улетать. Она ползет по ладони Ллойда, забирается на вершину указательного пальца, раскрывает крылья — на черном бархате узор рубиновых пятен.

Я вспоминаю других мотыльков, тех, что прилетели на запах эйлы.

И еще о том, что так и не рассказала, чем же мотыльки отличаются от бабочек.

— Первое их вторжение привело к большой войне. Досталось и Хаоту, и нам. Это было что-то около трех тысяч лет тому. Люди уже забыли. Мы — нет. Эта война эхом прокатилась по многим мирам и завершилась подписанием договора. Мы не вмешиваемся в дела друг друга.

— Что именно им здесь надо?

— Лунный жемчуг. Серый мох арктической зоны. Паучий шелк, из которого ткут мышцы големов. Алмазы. Черный хрусталь. Рога нарвалов. Мозг и печень паладинов. Некоторые люди… Хаот многому найдет применение.

Ресурсы. Не нефть, не газ, не золото, но все равно то, что есть у одних и нужно другим.

— Мы ограничиваем потребление, что весьма Хаоту не по вкусу. Да и цены, знаете ли, иные.

О да, зачем покупать то, что при другом раскладе можно взять если не даром, то уж точно много дешевле.

— С той войны было несколько более-менее серьезных столкновений, которые и заставили Хаот искать иные пути воздействия. Последние лет пятьсот они сидели тихо. Наметилось даже некоторое потепление. Скажем, мы официально разрешили открыть директории. Их легче контролировать, чем контрабандистов. Они воспользовались ситуацией.

Маги и люди сумели договориться.

Бабочка все-таки взлетела с раскрытой ладони Ллойда.

— А ваш муж оказался удобной мишенью. Вам повезло.

Хотелось бы знать, в чем именно.

— Вы живы, — подсказал Ллойд. — Хаоту нужен был контролируемый плацдарм и вменяемый союзник, поэтому вас не тронули. Сейчас, полагаю, они сожалеют об упущенной возможности. Не следует бояться. Теперь ваша смерть в любом варианте приведет к началу войны. Они это понимают.

О да, мне будет много легче умирать, зная, что за меня жестоко отомстят. Два мира сойдутся в неравном бою. Тысячи и сотни тысяч погибших. Выжженные города. Мертвые земли…

…измененные люди.

…маги с каменными глазами сеют чуму. А протекторы отвечают алым пламенем, которое карабкается по нитям, связавшим миры воедино, и уже на той стороне распускается, выжигая все и вся ненавистью.

В таких войнах не бывает победителей.

— Вижу, вы понимаете, леди. Сейчас Хаот отступит, но… как надолго — зависит в том числе и от вас. Миру нужно вернуть стабильность.

Тишину. Как в этом бассейне, где рыбам глубоко плевать на перипетии политики. У рыб есть вода, и тень от тяжелых листов кувшинок. Стрекозы, скользящие над гладью, чем не существа иного, воздушного пространства.

— Мне пора возвращаться? — я наклонилась, коснувшись воды. Прохладная.

И с моря тянет осенью, ветер вплетает седину в зеленые космы деревьев, пробуя на прочность их и старые дома. Еще месяц и каналы укроет желто-красным ковром листьев.

Там, на Севере, осень уже наступила.

Возможно, зарядили дожди, лишая мир красок. Небо привычно провисло под тяжестью туч. А закаты стали красны, зловещи.

— Вам не хочется?

— Не знаю, — я ответила честно настолько, насколько могла.

Все, что было раньше, как будто не со мной.

И я даже не уверена, что это было.

Ушло.

Осталась тоска, с которой я уже как-то сроднилась даже.

— Мне страшно, — если кому-то и можно рассказать о том, что я чувствую, то Ллойду. — Я понимаю, почему он это сделал. И что выхода другого не было. И что если бы отказался, я бы умерла.

Мы бы умерли. Я и Настька. За себя еще не так страшно, а вот сама мысль, что моего рыжего счастья могло бы не быть, оглушает.

— И знаю, что он меня по-прежнему любит. Это навсегда и… другой мне не нужен.

Ллойд позволил мне это понять.

Дворцовая жизнь. Балы. Знакомства. Встречи случайные и не очень. Милые знаки внимания. Разговоры ни о чем. Легкий флирт, который мог бы перейти… во что? Во что угодно. Меня бы не стали удерживать. Но всякий раз останавливало ощущение неправильности происходящего. В какой-то момент я просто осознавала, что находящийся рядом со мной мужчина, сколь бы хорош он ни был, не тот.

Однажды я попыталась представить совместную жизнь с дожем Альермо. Он был молод, красив, богат, не глуп, весел… он клялся, что влюблен в меня, но тут же смеялся, уверяя, что это признание ничего не значит, и весной положено влюбляться. Но как-то серьезно и без обычной дурашливой своей улыбки спросил, могу ли я представить себя его женой.

Смогла. Воображение у меня живое.

Жизнь вдвоем, но для каждого своя. День за днем. Год за годом.

Я привыкну к нему. Научусь ценить. Уважать. Любить? Скорее терпеть, как терпела бы любого другого. В этом дело. Если не Кайя, то не важно, кто рядом. Кто бы ни был — не тот.

— Вы боитесь, что все повторится? — Ллойд умеет поймать момент вопросом.

— И этого тоже. Боюсь, что не справлюсь. С собой. С ним. С нами. Что нас больше нет, и никогда не будет, тех, которые существовали. А другие? Я не уверена, появятся ли они. Я помню, что мы имели, и что потеряли. И вдруг когда-нибудь начну обвинять его? Он сам себя и обвинил, и приговорил уже.

Мне ведь и говорить не понадобится. Кайя сам все увидит.

И честнее будет яду поднести, чем вот так.

А Ллойд ждет. Он знает, что это — еще не все.

— Еще боюсь, что… вы не говорите, но я знаю, он исполнил договор. И там у него другая семья. Другая женщина и другой ребенок. Он не будет ее любить, но…

…но и бросить не бросит, потому что это — подло. А Кайя не способен на подлость. И как тогда быть мне? Я не смогу играть в большую дружную семью.

Или притвориться, что мне все равно.

Скрыть ревность, которая неизбежна. Обиду. Как скоро я превращусь в мелочного истеричного монстра? Даже если леди Лоу вдруг чудом исчезнет, ребенок останется.

Сын.

Ему примерно столько, сколько Настьке. И он наверняка рыжий, в Кайя. Это сходство — само по себе залог любви.

— Он будет ждать, что я приму этого ребенка. А я… я ведь не святая. Я не хочу его видеть! Не хочу знать о его существовании. Это жестоко. Несправедливо, потому что ребенок ни в чем не виноват. Но я бы многое отдала, чтобы вычеркнуть его из своей жизни.

Это мерзко, но честно.

Нет смысла врать себе и притворяться лучше, чем я есть на самом деле. А кто я есть на самом деле? Не знаю. Отражение в воде зыбкое, и кажется, что вот-вот я исчезну.

— Я бы отдала жизнь за него. Без раздумий и колебаний, но…

По воде прошла рябь, и отражение исчезло.

— …но жизнь моя при мне. А остальное не имеет значения. Мне ведь все равно придется вернуться.

Долги надо возвращать. Миру. Людям. Ллойду вот… я ведь понимала, для чего он со мной возится. И не отказываясь от этой помощи, соглашалась с ценой не только ради спасения человечества. Не нужно лукавить, что у меня есть выбор.

Был. Я его сделала.

Давно.

— Имеет, — Ллойд встал и протянул руку. — Пойдемте. Вы видите проблему, это хорошо. И во многом вы правы: как прежде уже не будет. Но будет иначе. Как именно — в ваших руках.

Терраса переходила в другую. С аллеей из апельсиновых деревьев в мраморных кадках, с кустами благословенного мирта и самшита. С мраморными статуями и стеклянными фонарями, которые зажигают после наступления темноты.

— Леди, умереть за того, кто дорог, легко. Смерть вообще снимает всякую ответственность за то, что будет дальше. Видите?

Жасмин. И синие озерца лаванды. Зеленая трава, яркая, словно только-только пробившаяся к солнцу. Оно же разливает лужи света, тянется к людям.

Гарт валяется на траве, держит Настьку на вытянутых руках, и та, довольная, топчется по животу. Оба счастливы.

— Не знаю, станет ли он когда-нибудь серьезным. И не знаю, хочу ли, чтобы становился, — Ллойд оперся на балюстраду. — Но знаю, что сделаю все возможное, чтобы оставить ему стабильный мир.

Он снова замолкает, позволяя мне самой думать.

А я не думаю. Просто любуюсь Настасьей.

— Есть еще кое-что. Кайя Дохерти, вероятно, не знает о существовании дочери.

Что?

Я не ослышалась?

— Я ограничил его доступ в системе. По его же просьбе. Это было правильное решение.

Правильное?

— Даже сходить с ума можно разумно. Его к вам тянет в разы сильнее, чем вас к нему. Это… животный элемент нашей природы. В нас вообще много больше животного, чем в людях. И с каждым днем сдерживающий фактор ослабевает. Ему необходимо ваше присутствие. Это своего рода голод.

Мы вновь шли по дорожке, выложенной разноцветной плиткой.

— И пока Кайя справляется.

Надолго ли его еще хватит?

— Но знай он о вашем интересном положении, или об Анастасии, я затрудняюсь предсказать реакцию. Сомневаюсь, что ему стало бы легче. Более того, существует вероятность, что он потребовал бы вашего возвращения на тех условиях, которые прежде представлялись ему неприемлемыми. Иногда милосердие имеет странную на первый взгляд форму.

Вот только милосердие это сомнительной формы было проявлено отнюдь не из сочувствия к Кайя, а потому, что Ллойд вел свою игру.

— Воевать с собой сложно. А победить себя — сложнее в разы. Даже не победить — удержаться. Леди, до этого дня никто не ставил над собой подобных экспериментов. Ни я, ни система не способны предсказать, чем он закончится. Распад личности начался. Когда он завершится, Кайя перестанет отдавать себе отчет в собственных действиях. Сейчас вы для него фактически мертвы. Он вас не слышит. Не ощущает. Оказавшись на его территории, вы несколько замедлите процесс.

Ллойд по-прежнему спокоен.

— Но давление будет нарастать. И когда достигнет максимума, возможны два варианта: или неконтролируемый выброс. Или возвращение. Если в нем останется хоть что-то человеческое, то он откликнется на ваш зов.

— А если нет?

— Нам придется его ликвидировать.

Аккуратное слово. Вежливое.

— Леди, ситуация во многом уникальна. И я не могу гарантировать вам, что все закончится хорошо.

…но если не попробовать, то все вероятнее всего закончится плохо.

И спрашивать о том, что будет со мной, если Кайя не остановится, бессмысленно.

А с миром? С Хаотом? С войной?

— В случае неудачи, — Ллойд не будет лгать не из вежливости, но потому, что считает: я должна осознавать последствия собственных поступков. — Мы вынуждены будем пойти на… крайние меры. Область покрытия отдельно взятого протектора возрастает при снижении уровня агрессии. А здесь ведущим фактором является плотность популяции. Мы вынуждены будем снизить численность населения. При их медицине это будет несложно.

Тотальный геноцид во имя спасения мира.

И уже Хаот не представляется мне таким уж злом. Какое из двух является меньшим?

— Временное решение, — Ллойд сорвал белую розу и протянул мне. — Отсрочка.

Плотный восковой стебель и загнутые иглы. Опасная красота.

— После той войны с Хаотом впервые встал вопрос о снижении численности протекторов. И было принято решение использовать… ресурс системы. Искусственное оплодотворение в ее условиях — простая операция. Вот только результаты получились неожиданными. Треть эмбрионов погибла. Остальные… лишь некоторые походили на людей хотя бы внешне. Опыт повторялся многократно. С разными образцами. С разными расами. И расчеты системы были верны, но… результат идентичен первому. Клонирование тоже оказалось неэффективно. Тогда же появилась теория, что появление детей возможно исключительно естественном оплодотворении, причем именно у эмпатически связанной пары.

От розы исходил тонкий аромат. Внешние лепестки пожелтели, потрескались, но внутренние еще сохранили изначальную белизну.

— Поэтому появление на свет Кайя Дохерти вызвало некоторые… вопросы. Теорию пересмотрели. Попытались. С одной стороны, мать Кайя явно не была связана с его отцом, с другой — ни у кого из нас нет добрачных детей, хотя наш молодняк ведет довольно-таки свободный образ жизни. И любая женщина знает, что, забеременев, она обеспечит не только себя, но и весь свой род. Кстати, стимуляции тоже не давали результата. Теорию скорректировали.

Полагаю, я часть этого уравнения, иначе чего ради Ллойд тратит время на объяснение столь неприятных по сути вещей.

— Нахождение пары — своего рода заключительный этап взросления. Не только стабилизация психики, но и физиологическое созревание. Привязанность к матери гарантирует, что мы не убьем свое потомство.

Что? В первое мгновенье мне показалось, что я ослышалась.

— Да, леди. Ваш муж не любит сына. Гарт для меня — прежде всего продолжение Луизы. Свет, которого стало больше. А будь на ее месте другая женщина, в лучшем случае я был бы безразличен. В худшем… вы укололи палец и испытали боль, но как человек, вы не разозлитесь на цветок. А вот я вполне способен. Кайя Дохерти прекрасно помнит ту боль, которую пережил. И перенесет ее на сына. Пока он сохраняет рассудок, он будет держаться от ребенка подальше.

Он замолчал, позволив мне обдумать сказанное.

— Никто не просит вас ломать себя и заставлять любить этого ребенка. Просто не дайте вашему мужу его уничтожить. Его примет на воспитание любая семья, не связанная кровными узами. Мы. Или Мюрреи. Кардайлы. Сэкхэмы… кто угодно, леди. Но вы же понимаете, насколько он для нас ценен? Да, ваша дочь фактор-отрицательна. Ей не грозит превращение. Это значит, что спустя пять-семь лет вы родите второго. И у Кайя Дохерти будет больше детей, чем у любого из нас.

Ллойд нервничал, уже не скрывая того, что нервничает. Забрав розу, он принялся обрывать и комкать лепестки. Эта тема и вправду была болезненной для них.

А я… я знала, что Настька останется человеком. И снова обрадовалась — ей не грозит участь Кайя, поводок мураны, созданный кем-то давным-давно умершим. Не придется блуждать в темноте чужих эмоций, слушать, как за запертыми дверями скребутся чудовища.

На ней нет этого, навешенного с рождения, долга перед миром.

— Если же у вас не выйдет, то… кому-то из нас придется повторить то, что сделал ваш муж. Нам нужны дети.

Настолько, чтобы без шантажа, во имя призрачного шанса оградить этот мир от внешней угрозы, себя изуродовать. И кому?

Я поняла.

— Да, леди. Я ведь все-таки старший. И должен защищать молодых… Я говорил с Луизой. Она понимает, что так надо, но вам ли не знать, что понимание не избавит от боли. Возможно, мы не переживем этот опыт, но мы согласны заплатить эту цену.

Мы смотрим друг другу в глаза долго.

Я думаю о нем, о Луизе, о Гарте, который вряд ли простит отцу подобную выходку, потому что слишком любит мать. О Настьке — ее мне не позволят взять с собой, потому что дорога слишком опасна для ребенка. И здесь ей вправду будет спокойней.

Мне за нее будет спокойней.

О себе и Кайя.

О том другом его ребенке, который еще не понимает, насколько нужен миру, и что избранность — это не всегда во благо.

— Я вернусь, но… у меня есть условие, — если играть в глобальные игры, то и ставки должны быть соответствующими. — Вне зависимости от результата…

…надо быть смелее. И наглее. Когда еще такой случай представится?

— …рабство должно быть отменено.

— Где?

— В этом мире, — я выдерживаю взгляд Ллойда. И он кивает. Условие принято.

Но откуда такое ощущение, что меня вновь использовали?

## Глава 18. Тени города

> Никогда не иди туда, куда тебя подталкивают.

> Девиз упрямого барана

После отъезда дока все разладилось, было вроде бы и прежним, но все равно иным. Пустоты стало много. Дом большой. Шесть комнат. И никого, кроме Меррон.

Каждый звук — как удар по нервам.

Порой начинает казаться, что она в доме не одна, и тогда Меррон замирает, вслушиваясь в происходящее вокруг. Она умеет различать шорохи и скрипы, вздохи старого дома, рожденные деревом и ветром. Потрескивает паркет. Ноет дверь, которую потревожил сквозняк, и он же шевелил шторы, выпуская из закоулков разума затерянные, какие-то чужие страхи.

Меррон тянет спрятаться. В шкаф.

Платяной, благо, достаточно велик и ныне пуст. Летиция забрала почти все платья… а в шляпной коробке мыши свили гнездо. Но Меррон не боится мышей.

А кого?

Она не знает. Только по вечерам зажигает свечи, больше, чем надо. Свечи же ныне дорого стоят, особенно, если хорошие. Честно говоря, хорошие свечи на рынке уже не найти, как не найти и воск, бараний жир, бобровую струю и прочие важные ингредиенты.

И Меррон учится справляться со страхами.

Она ведь взрослая… от одиночества просто с ума сходит. Еще сны вернулись, не кошмары, но… лучше бы кошмары, от них не оставалось такого ощущения неудовлетворенности, чтобы одновременно и стыдно, и назад хотелось.

Успокоительные не помогали.

А в книгах, до которых получилось добраться, описываемые симптомы прямо указывали на начальную стадию «истероидного бешенство матки», которое, оставленное без лечения, грозило судорогами, параличом и полным безумием.

Пришлось менять распорядок дня. Теперь Меррон просыпалась рано, заставляя себя покинуть теплую кровать, умывалась холодной водой, делала дыхательную гимнастику — от истерии она не спасала, но помогала восстановить душевное равновесие — одевалась и спускалась в столовую. Завтракала одна и холодная еда была до отвращения безвкусна.

Но Меррон ела, заставляя тщательно разжевывать каждый кусок.

Запивала съеденное двумя пинтами имбирного чая с железной солью — через неделю от одного запаха подташнивать стало — и четверть часа проводила на полу с магнитом на животе.

И перебиралась в кабинет.

Конечно, все авторы сходились на том, что женщине с подобным диагнозом следует избегать любого, самого малого умственного напряжения. Однако Меррон рассудила, что лучше уж от истерии с ума сойдет, чем от безделья.

Как ни странно, но пациенты по-прежнему находили дорогу к домику вдовы Барнс, словно не видя разницы между доком и его племянником. Слушали. Или вот спорили. Или сомневались. Боялись. Грозились… смотрели с надеждой.

Док прав. Ничего сложного.

Все как в прошлом году… и раньше… день за днем. Пациенты. Книги, которые отвлекали от собственного состояния Меррон, отличавшегося отвратительной нестабильностью — сны то уходили, то возвращались. Лаборатория, которая постепенно разрасталась. Летиция Барнс пришла бы в ужас, узнай она, для чего Меррон использует ее дубовые шкафы со стеклянными дверцами.

Или вот столик для игры в лото…

Банки. Склянки. Глиняные горшочки. Кувшинчики со смолой. И пучки трав, тех, что заготавливали еще летом. Их надо бы разобрать.

Растереть корневища сабельника и залить топленым жиром. Недели две постоит и будет мазь от боли в костях. Если медного порошка добавить, то и для переломов сойдет.

Ромашка, багульник, корень фиалки и солодка — для облегчения дыхания. Одуванчик, мать-и-мачеха, душица и алтей — от кашля… Боярышник — сердце укрепит. Полынные настойки — нервы успокоят. Должны. В теории. Не помогают. И вымещая непонятное самой раздражение, Меррон давит мраморной ступкой раковины, растирая в белый порошок. Раковин целый мешок… еще и мел есть. Но злости больше.

В конце концов, одиночество выгоняет из дому.

Ведет в трактир, но переступив порог Меррон понимает, что зря пришла. Дока нет. Летиции нет. И никого нет. Зачем тогда? Но упрямство не позволяет отступить. И Меррон садится за стол. Ей приносят горячее пиво с яйцом и медом, кровяные колбаски, гречкой фаршированные, и сухие крендельки.

Свежая еда вкусна.

Отвлекает… хотя мясное следует исключить из рациона. Меррон прописаны молоко, творог и сырые яйца. Без пива.

Что за жизнь?

— Привет, — вихрастый парень, чье лицо смутно знакомо, без спроса присаживается рядом и выставляет на стол темную бутыль. — Ты Мартэйнн, правильно?

— Да.

У парня хорошее лицо, ясное. И улыбается он радостно, словно бы нынешняя встреча — событие, которого он ждал.

— А я — Терлак. Будешь пить?

— Нет.

Ей и пива хватит, тем более, не понятно, что в бутылке и, главное, какого этому Терлаку нужно.

— Да ладно, Марти. Тут все свои. Это — Одхэн.

Темноволосый парень чахоточного вида.

— И Брюс.

Брюс похож на Терлака, но выше и шире в плечах. И вид не такой благодушный.

— Мой братец, — заканчивает Терлак, разливая пойло по стаканам. Четыре принес.

— Извини, — Меррон свой отодвинула. — Мне нельзя. Здоровье слабое.

Одхэн фыркнул. Терлак засмеялся, показывая, что шутку оценил.

— Еще не привык жить один? — он фамильярно двинул локтем под бок. — Сколько тебе?

Двадцать два.

Много это? Наверное. Но не Терлаку лезть в жизнь Меррон со своими советами. Она спокойно допила пиво, жалея лишь о том, что колбаски остыли. Да и жевать под пристальными взглядами этой троицы было неудобно. Но Меррон не уйдет. Не сейчас. Позже, когда сама решит, что пора уходить.

— Ладно, — Терлак протянул руку, показывая, что готов на мировую. Пожатие было крепким, даже чересчур. — Я понял. Ты не пьешь. Куришь?

— Нет.

— Правильный, значит.

— Да.

Вспомнилась почему-то та сигарета, с травкой. И Сержант, поджидавший в коридоре. Глупый разговор… а потом нелепая свадьба и все остальное.

И то, что до свадьбы было, тоже.

Почему Меррон вообще с ним заговорила? Она никогда и ни с кем не разговаривала на балах. А тут вдруг… наверное, промолчи она, все сложилось бы иначе. Хуже? Лучше?

— Слушай, Марти, — Терлак не собирался отступать. Что ему нужно?

Не дом ли Летиции Барнс? Столовое серебро она увезла с собой. И фарфор тоже. И все более-менее ценное, конечно, если эта ценность была ограничена в габаритах.

Плохо, если дом собираются ограбить: Меррон вряд ли сумеет постоять за себя.

— Ты не злись. Мы — ребята простые. Дальше Краухольда не были…

— Я был, — тихо заметил Одхэн, но остался неуслышанным.

— …поэтому и знакомиться пришли по-простому. Слышали, что дядя твой в Город отбыл…

…об этом, наверное, весь Краухольд слышал.

— …и тут ты… один… сидишь. Скучаешь. Тоскливо, должно быть? А нам втроем интересно.

— Что интересно? — нет, все-таки внушала эта троица подозрения, однако, поразмыслив, Меррон решила, что вряд ли им нужен дом. Слишком многие видели их вместе с Меррон, и случись беда, вспомнят.

— А все интересно. Ты в Городе был? И Замок видел?

Была. Видела. Чтоб ему сквозь скалы провалиться.

— Может даже протектора… правда, говорят, что он здоровый, как Брюс?

— Больше.

Уходить невежливо и… чего ради? Пустого дома, где Меррон никто не ждет? Люди подозрительны, но если дело не в них, а в самой Меррон? Ей сложно верить кому-то.

Но разговор еще не означает веры.

И Меррон не стала возражать, когда Терлак заказал еще пива, а к нему — сушеных рыбешек, соленых до того, что без пива есть их было невозможно.

Разговор пошел почему-то не о Городе, и не о Меррон, как она того опасалась, но совсем о посторонних вещах. О близкой зиме. О ярмарке, которая, конечно, скучна, но в городе других развлечений нет. Разве что трактир вот… Одхэн занудно жаловался на жизнь. Брюс пытался рассказать смешную историю, но путался, забывал слова, и уже от этого становилось смешно.

Или от пива?

Но когда предложили накатить еще, Меррон все же отказалась.

До дома ее проводили.

И на прощанье сунули в карман листок.

— Тут хорошие люди собираются. Говорят о том, о сем, — сказал Терлак, похлопав по карману. — Послезавтра. Приходи. Будет интересно.

Листок Меррон кинула в камин.

Хватит с нее разговоров о том, о сем с хорошими людьми. Ей и без них есть чем время занять.

Терлак объявился через неделю. Возможно, он и раньше заглядывал, но Меррон случилось уехать: вызвали за город и поездка затянулась, хотя с первого взгляда стало понятно, что спасти измученную родами девчонку способно только чудо. И Меррон пыталась это чудо сотворить.

Никогда еще собственные руки не казались настолько неуклюжими.

А люди, окружившие Меррон в надежде, что чудо случится, бесили своей непроходимой глупостью. Они убили девочку. И повитуха, гладкая, ленивая в движениях женщина, которая два дня мучила несчастную, водила кругами по бане, окуривала, шептала заговоры, а когда не помогли, велела поминки готовить.

Живой похоронила.

Наверное, когда-нибудь потом Меррон научится быть равнодушной, и просто делать то, что должна, но произойдет это не скоро. И Меррон с трудом заставляла себя смотреть девчонке в глаза. У той не было сил даже на то, чтобы плакать, когда ее резали, да и вряд ли она в родильной горячке понимала, что происходит. А ребенок умер. И задолго до появления Меррон.

Девочка — на ее руках.

На этот раз чуда не случилось, и Меррон чувствовала себя виноватой. А повитуха, сменив обличье, помогала наряжать покойницу. Ровный голос ее, выводящий строки отходной песни, звучал в ушах Меррон до самого дома. Хотелось кричать. Плакать. Сделать что-нибудь.

Что?

Например, вымыться, растереться жестким полотенцем докрасна. Одеться. Налить смородинового вина из запасов Летиции. Забраться в пустое кресло перед пустым же камином.

Всех не спасти.

В другой раз получится… возможно. Утешение? Или понимание, что другого раза не избежать? Сколько их еще будет, девочек, девушек, женщин? Уморенных своими же.

Когда в дверь постучали, Меррон обрадовалась: кто бы ни пришел, он отвлечет от мрачных мыслей. За дверью ждал не посыльный, не поздний пациент, но Тарлак.

— Вечера доброго, — сказал он. — Отвратно выглядишь. Напиваешься?

— Отдыхаю.

— Пригласишь?

Меррон пожала плечами и открыла дверь. Возможно, это было неразумно с ее стороны, но вдвоем лучше, чем одной. В гостиной Терлак долго осматривался. Ну да… вязаные салфеточки. И вместо картин — вышивки в рамках. Картина тоже есть, исполненная акварелью, неумелая, но очаровательная — подарок племянницы. Статуэтки вот Летиция с собой забрала…

— Тебе ничего не хотелось бы тут поменять? — Терлак принял кружку с вином. Бокалы Меррон так и не купила.

— Нет.

— То есть нравится вся эта… обывательщина?

Что плохого? Тетя тоже любила всякие штучки, у нее как-то получалось с ними ладить, создавать уют. А Меррон не умеет. И остается — беречь созданный кем-то.

— Поездка была неудачной? — Терлак уселся в кресло, закинул ногу за ногу, и сделался до отвращения похож на Малкольма.

…в одном из тех прежних снов Малкольм умер.

— Вроде того.

О чем с ним разговаривать? О светлом будущем? Или переменах в мире? Всеобщем счастье, которое непременно наступит, если убить всех, кто этому счастью мешает. Тетя никому не мешала…

Тогда за что ее?

— Слушай, ты всегда такой неразговорчивый? — Терлак не собирался отставать. — Вроде нормальный парень. Неглупый…

…спасибо на добром слове. В последние годы так вовсе поумнел.

— …а ведешь себя как…

— Как кто?

— Как один из этих, зашоренных, которым ничего не надо! Это им наплевать, что происходит вокруг! Мир меняется! Народ поднимает головы против угнетателей! И скоро вспыхнет пламя революции.

— Прольются реки крови, — вино было кислым и явно перебродило. Будет забавно, если завтра Меррон придется саму себя лечить. День на нужнике избавит от тоски и лишних мыслей, глядишь, истерия тоже прекратится. Чем не новое слово в медицине?

— Конечно. Нельзя построить новое, не разрушив старое! До основания! Чтобы избавиться от болезней нынешнего мира. Но ты не согласен?

— Нет.

— Хорошо, — Терлак допил вино и налил себе еще. — Замечательно. Знаешь почему? Потому что в мире, который мы построим, любой будет иметь право высказать свое мнение, каким бы оно ни было. Наша газета «Голос свободы» выходит раз в две недели. Напиши статью. Обратись ко всем и будешь услышан.

Терлак оставил первый номер «Голоса», напечатанный на сероватой рыхлой бумаге.

Воззвания.

Размышления.

Новости из столицы. Постановления Народного Собрания.

…об ограничении торговли.

…об изъятии излишков зерна, молока и мяса с целью перераспределения.

…о нормировании потребления отдельных групп товаров и карточной системе учета.

…обязательной регистрации…

…о мерах борьбы с расхитителями народной собственности и личностями, чья деятельность подрывает устои общества.

…о повышении налогов…

Отложив газету, Меррон поднялась в свою комнату. Писать? О чем? Она ничего не понимает в торговле, общественных устоях и налогах. В политике тоже.

Да и… неужели в их новом мире не будет больных?

Вспомнилась вдруг та девочка с тающим взглядом. И Меррон все-таки взялась за перо. Она не знала, выйдет ли у нее связно изложить собственные путанные мысли, да и сомневалась, покажет ли результат экзерсисов Терлаку, но молчание было невыносимо.

Легла она под утро.

А проснувшись, села переписывать и править. Сокращать. Изменять.

Спустя неделю Меррон все же решилась отдать статью Терлаку, который взял за обыкновение навещать «друга Марти» раз в несколько дней. И затаив дыхание, она ждала вердикта. А Терлак читал, медленно, точно мстил за собственное ожидание.

— Хорошо пишешь. Эмоционально, — сказал он, возвращая листы на стол. — Только… не обижайся, Марти, но кому это интересно? Повитухи, роженицы… ну да, проблема. Только мелкая. Обывательская.

Он ничего не понял. И значит, у Меррон плохо получилось объяснить.

— Писать надо о том, что интересно людям! О революции!

— Извини, — Меррон испытывала огромное желание швырнуть листы в камин. Неужели она и вправду надеялась издать это? Или что люди прочтут ее статью? Задумаются? Хоть кто-нибудь. И глядишь, в следующий раз доктора позовут тогда, когда женщину еще можно спасти. — О революции у меня вряд ли выйдет.

Пусть пишут другие.

— Послушай, Марти. Ты мне действительно нравишься. Такие нам нужны! Миру нужны! Очнись, наконец! Скоро так полыхнет, что… рано или поздно тебе придется выбрать, на чьей ты стороне.

— На стороне тех, кому будет нужна моя помощь.

Терлак ушел, хлопнув дверью.

Но «Голос свободы» доставляли регулярно, не то знаком особого внимания, не то в числе прочих жителей. Меррон не выбрасывала. Читала. Всё новости.

В последний день осени в Краухольде создали Малое народной собрание, признавать полномочия которого градоправитель отказался, однако как-то стеснительно, словно сомневаясь, что имеет на это право.

Ввели комендантский час.

И всем жителям мужского пола велено было пройти перерегистрацию в Ратуше. Новые бумаги выдавал Терлак, который не преминул сказать:

— Видишь, все меняется.

И выказывая расположение, поставил штамп, разрешающий Мартэйнну отдаляться от Краухольда на тридцать лиг. Для всех прочих расстояние не превышало десяти.

К зиме были созданы ополчение и народная дружина.

А по первому снегу в городские ворота вошла Красная сотня.

Всадников было триста. Их следовало разместить на постой и довольствие. Меррон с опаской ждала, что и в ее пустом доме появятся чужие люди, с присутствием которых она вынуждена будет мириться, однако обошлось.

Единственным неудобством стало предписание оказывать конникам помощь. Бесплатно.

С другой стороны, разве это не ее выбор?

Да и обращались не так уж часто.

Ближе к середине зимы у Меррон появилось стойкое ощущение, что за ней наблюдают.


Карточки ввели к концу лета, когда стало ясно, что хлебные склады, невзирая на запрет торговли зерном, рискуют остаться пустыми. Реки живого золота текли по иным, мощенным монетой руслам. Слишком много нашлось тех, кто решил воспользоваться ситуацией, понимая, что каждый медяк, вложенный в зерно, в скором времени обернется баснословными прибылями.

Цены росли.

Люди беднели.

Нищие тянулись к Городу, словно надеялись, что в его каменной утробе найдется место для них. А Город с готовностью принимал все новых и новых гостей. Иные исчезали бесследно, но оставшихся было слишком много — и цены на рабов упали.

А люди сбивались в стаи, подобные крысиным.

Воевали за территорию. За крохи еды. За милостыню, которую получалось добыть откупом. Гнали чужаков. Охотились.

Росло количество грабежей, изнасилований и убийств, зачастую совершенно бессмысленных, а порой и вовсе не имевших под собой повода иного, нежели косой взгляд.

Крепла ненависть.

Народное ополчение силилось осадить сброд, устраивая еженедельные рейды, вылавливая всех, кто казался хоть сколько бы подозрительным. И на следующий день, после скорого, но справедливого народного суда, случались казни.

Собирали всех. Чужая смерть удивительным образом стирала сословные различия. Лорды и леди становились близки народу как никогда. Люди благородного рождения видели, как вешают сброд и считали это справедливым.

Остальные же мысленно примеряли веревки совсем не на шеи приговоренных.

Это объединяло общество.

К концу лета, когда стало ясно, что голод-таки рискует пробраться в Город — даже не это обеспокоило Совет, но явная близость бунта — вышло постановление о ревизии излишков зерна.

Кормак пытался предотвратить его.

Но он, прежде грозный, мало что значил в измененном мире. Ему еще позволяли выступать, но… разве голос разума дойдет до тех, кто верит в собственную силу? В руках Совета войска. За каждым мормэром стоят рыцари и наемники, готовые уничтожить любого, на кого укажет хозяин. Хозяева делили власть, опираясь на право силы.

Им ли бояться выступлений черни?

Им ли думать о том, куда пойдут люди, лишенные хлеба?

В то, что ревизионные отряды будут действительно собирать излишки, ни Кормак, ни Кайя не верили. Эхо восстаний катилось к Городу, наполняя опустошенную Хаотом чашу гнева.

Того самого, народного, о котором так много говорили.

Восстания подавлялись. Быстро. Жестоко. Кроваво.

Но зерна в хранилищах не прибавлялось. Уходило прежними путями. Тот, кто вкладывался в войну, желал получить прибыль. По хлебным карточкам урезали нормы. И Совет впервые постановил разделить граждан по группам полезности.

Тогда же к Кайя явилась делегация гильдийных старейшин.

Мэтр Ортис, несколько запыхавшийся — подъем на вершину Кривой башни дался ему нелегко. Мэтр Вихро, в темной гриве которого появилась ранняя седина. И мастер Визгард, заменивший мэтра Эртена. В его чертах проглядывает отдаленное семейное сходство, вот только мэтр Эртен лучше умел контролировать эмоции.

Сколько всего намешано.

И презрение. И страх. И неудовольствие от того, что мастер Визгард оказался в месте столь неприятном. И понимание, что вести себя следует с почтением, несмотря на ту брезгливую жалость, которую люди испытывают к сумасшедшим.

В последнее время Кайя научился видеть оттенки эмоций.

Прежде он не замечал, сколь разнообразен тот же страх. Опасение. Тревога с учащенным пульсом. Адреналиновый выброс и почти паника, лишающая рассудка. Инстинктивный ужас. Этот был… осторожным. Пожалуй, подобный страх появляется при осознании того, что опасность существует, но неспособности адекватно ее оценить.

— Мы рады приветствовать Вашу Светлость, — мэтр Ортис пытался отдышаться. По полному лицу его катился пот, который мэтр вытирал мятым платком. — И хотели бы выразить свое почтение.

Мэтр Ортис боится иначе. Он видит грань. И скорее вынужден выбирать между двумя страхами — тем, которым грозит будущее, и Кайя.

Кайя не хочет их видеть.

Снова тяжело. Муторно. Он потерял время и порой не понимает, где находится и зачем. С памятью тоже странно. Исчезают куски. Кайя знает, что теряет важное, и пытаясь сохранить самое важное, рисует.

Лица.

Люди.

События.

Некоторые тут же теряются, например, слоны. Кайя уверен, что слоны имеют значение, но забыл, когда и где их видел. Или вот старейшины… нет, их помнит. Все помнит.

— А также просить вас… возглавить Совет, — завершил мэтр Ортис, протягивая свиток, перевитый алой лентой, украшенный связкой печатей, которые с сухим деревянным звуком ударяют друг о друга, Кайя принял. И положил на каминную полку, где уже лежал пяток прошений, и что-то еще — бумаги приносили часто, Кайя не давал себе труда определять, о чем именно просят.

А коту нравилось играть с печатями.

Да и гербовая бумага приятно шелестела, раздираемая когтями.

Письма он сжигал. Их пришло всего два: от Урфина и дяди, оба — вскрытые. Вряд ли в них было что-то важное… или скорее Кайя боялся, что важное было, такое, делающее бессмысленным всю его затею.

Письма вызывали приступы ревности и обиды.

…сны, в которых он вытаскивал листы из камина и читал приговор.

Два года — это очень много. И все устали.

Его просят понять, простить и дать свободу. Шанс жить нормально. Просыпался с криком. Долго приходил в себя, уговаривая, что сон — лишь сон. Разгребал золу, хотя прекрасно отдавал себе отчет, что писем не восстановить. Система, наверное, могла бы…

…система давала сухие сводки о мятежах, стычках и вероятных сценариях развития военных действий. Она рисовала карты на стене и стрелочками показывала перемещения войск. Примерно. Возможности системы были ограничены.

…о письмах Кайя не спрашивал. Об Изольде система отказывалась говорить.

…так зачем ему очередная грамота со связкой печатей?

— И вы вот так позволите разрушить мир? — мастер Визгард простер руку отработанным жестом. Видимо, ему приходилось выступать на Совете. Или не на Совете, но точно перед публикой, которая с благодарностью слушала эти выступления, придавая мастеру веры в правильность каждого слова.

— Да, — ответил Кайя, присаживаясь в кресло.

Оно осталось одно. Второе он скормил огню, потому как топить иногда забывали, а Кайя без огня грустил. Да и не любил он гостей.

— Вы будете смотреть, как лорды, ошалев от собственной безнаказанности, раздирают страну на части? Позволите им и дальше пить кровь…

…стало ясно, перед какой публикой привык выступать мастер Визгард. И заодно, каким образом обыкновенный мастер, не получивший высшего звания, занял пост старейшины. Гильдия не пожелала раскола, предпочла уступить тем, кто выкрикивал это имя. Их было много.

— Я бы понял, будь вы одним из них, — его не останавливали и мастер Визгард смелел.

Он помнил, как вчера говорил перед толпой, и толпа отзывалась, готовая поддержать его не только словом. И если так, то не за ним ли сила?

Чего бояться?

Пусть Ортис, лис, из тех, чье время уже ушло, дрожит. А мастер Визгард понимает: в новое время нельзя себя вести по-старому, поджимать хвост и гнуть шею перед титулом.

— Но вы… издыхающий лев, который только издали выглядит грозным. Мы зря пришли к вам.

Он покинул комнату с видом человека, который все для себя решил и от решения собственного не отступит ни на шаг. Что ж, пускай.

— Выйди, — велел мэтр Ортис кузнецу, и Вихро послушно удалился. Кайя мог бы сказать, что этот человек запутался, не зная, к кому примкнуть. Его пугали люди Визгарда своей агрессией и тем, что за словами их не видно было умения, но и медлительность Ортиса не привлекала.

Кузнецы примкнут к тому, у кого будет больше шансов на победу.

— Я прошу у Вашей Светлости прощения за слова этого глупого человека. Кликуша и пустобрех с деревянными руками, — это было сказано с искренним презрением. — Но он прав. Лорды потеряли край. Они не желают слушать нас, когда мы просим остановиться. И скоро в Замок придут не просить — требовать. Хлеба. Угля. Жизни. Прольется кровь.

Она уже льется, но пока далеко от Города.

Одни отбирают хлеб у других. Другие идут в леса и убивают первых. Третьи просто оказываются не там, где должны бы… где сила, там насилие.

Где слабость, впрочем, тоже.

В храме множество свечей. В городе не продохнуть от злобы. И скоро Кайя захлебнется ею.

— Город не переживет эту зиму, — тихо закончил мэтр Ортис. — Почему вы от нас отвернулись?

Предопределенность убивает страх.

— А почему вы отвернулись от меня?

У него наверняка приготовлен и ответ, и объяснения, настолько убедительные, чтобы в них поверить. Но к чести мэтра Ортиса, он промолчал.

Кайя молчать не хотелось. Ему теперь редко выпадает случай поговорить.

И слова он стал забывать.

Не только слова… лица… ситуации… всю память сложно перерисовать.

— Вы желали власти, но не желали властью делиться. Вам, конечно, хотелось перемен, но не тех, которые я предложил. Чего вы испугались? Того, что я получу своих мастеров, а они разрушат многовековой уклад? Возможно, так и было бы. Гильдии больше не сохраняют мастерство. Они его убивают. Вы трясетесь над знанием, над своими секретами, тащите их с собой в могилы… кто сменит вас, мэтр Ортис, когда вы уйдете?

Молчит.

И это молчание сродни признанию вины. Вот только Кайя не собирается менять приговор.

— Вам предложили сделку. Места в Совете. Право голоса. И всего-то надо — сложить оружие. Оставить без помощи человека, которому вы принесли присягу. Я ведь не зря ее требовал, мэтр Ортис.

Присяга — лишь слова. На кону были глобальные интересы.

— И что нам делать теперь?

— Делайте оружие, — Кайя закрыл глаза. — Пригодится.


Изольда вернулась к началу зимы.

Кайя услышал ее за рокотом волн, которые теперь били часто, без передышки, вымучивая, обессиливая до того, что Кайя не мог спуститься с крыши.

В эту ночь он и встать не сумел.

Лежал, разглядывал звезды, позволяя Городу разрывать остатки себя на части.

Блок хрустел, шатался больным зубом, проседая глубже, но не разваливаясь на части. И в какой-то момент Кайя потерялся. Он перестал существовать цельно, рассыпавшись на черноту, которой стало слишком много, чтобы мир выдержал. Эта чернота стерла остатки Кайя.

Наверное, он бы и сам сроднился с ней.

Но пошел ледяной дождь. И Кайя слышал, как капли пробивают тугой воздух. Ощущал их прикосновения к векам и губам. Холод камней. И узкий кошачий хребет под ладонью.

Слишком мало, чтобы вернуться.

Кот рокотал.

Звал.

А вторым ориентиром стала искра где-то так далеко… на краю сна.

Она была такой раздражающе яркой, что темнота схлынула, разжимая объятья. И Кайя сел. Набрал дождя в ладони и вытер лицо. Сгреб кота, промокшего и злого.

Сон?

Нет. Искра не исчезла. Манила. Звала.

Принадлежала Кайя. Но ему нельзя ее трогать, иначе случится плохое. Например, она погаснет. И Кайя останется один в темноте. Навсегда.

## Глава 19. Преддверие бури

> В жизни случается всякое — дождись нужного.

> Девиз пофигиста

Ее Светлость, поддавшись уговорам отца, соизволили почтить своим присутствием ежегодный Гильдийный бал. И взяли с собой Юго.

Ее Светлости полагается иметь свиту, но вот беда, Ее Светлость не доверяют больше придворным дамам — те слишком хороши. И жадны до сплетен.

Они завидуют и ждут, когда же Ее Светлость покинут этот мир.

Это больно — умирать, зная, что все, включая собственного отца, ждут твоей смерти, только одни дают себе труд скрывать ожидание, другие — не считают нужным быть вежливыми с той, кто уже ничего не значит. Конечно, Ее Светлость не имеют привычки изливать душу, но Юго не нужны слова, чтобы понять.

Он сидел в карете, между Ее Светлостью и тенью, словно между двумя отражениями одной женщины. Одинаковые маски из нежнейшей ягнячьей кожи, расписанной рябиновыми листьями. Рисунок повторяется на тяжелом бархате платья, и тускло поблескивают граненые гранаты.

Переливаются огнем рубины ожерелья.

И красные капли на платке, который Ее Светлость прижимают к губам, тоже выглядят частью узора.

Осень наступала. Юго слышал, как плачут журавли, расставаясь с этой землей. Зиму Ее Светлость не переживут. Сквозь скрип рессор и далекий, но опасный гул улицы, слышно было натужное хриплое дыхание.

Она и сама знала, что скоро уже.

На другой лавке, старательно не замечая некоторых… неудобств, испытываемых Ее Светлостью, восседал гувернер. Он был высок. Массивен. Солиден. Громко разговаривал, и голос его — Юго точно знал — пугал Йена, как и привычка ударять указкой по ладони.

Нет, никто не осмелился бы ударить Йена Дохерти, но он-то этого не знал.

Слишком маленький.

Но его уже хотели видеть взрослым и нарядили в неудобный костюм, расшитый теми же рябиновыми листьями. Повесили цепь на шею. Велели вести себя должным образом.

Единственной уступкой возрасту — специальное кресло с ремнями, которые не позволяют Йену вывалиться, но и заслоняют окно. А ему интересно посмотреть, что происходит снаружи. Но гувернер не одобряет любопытство.

Ее Светлости все равно.

Она взяла ребенка, чтобы напомнить всем, кем является. Но любить его…

— Почему он не улыбается? — спросила она сухим надтреснутым голосом, когда карета остановилась. — Подданные должны видеть, что он счастлив.

Ради этого спектакля Ее Светлость взяли сына на руки. Он тянется к ожерелью, камни, пожалуй, теплей этой женщины. Вчера они велели написать портрет. И Юго нашлось место на будущем полотне. Его образ уравновешивает композицию, так пояснил художник. Ее Светлость возлежат на кушетке, окруженная цветами и тропическими птицами — специально расставили чучела. В руках ее веер из крыльев чайки, которыми украшена высокая прическа. Взор Ее Светлости обращен к детям, которые беззаботно играют в тени ее величия.

Одобрили. Вероятно, из-за величия.

И другой, официальный, который должны были представить подданным.

Ее Светлость являются матерью наследника.

И войдут в историю именно так, как входят в двери зала: с гордо поднятой головой и нелюбимым ребенком на руках. Она застывает, позволяя собравшимся оценить себя.

Кивком приветствует хозяев, которые не слишком рады тому, что приглашение принято.

Идет к вызолоченному трону. Второму суждено оставаться пустым. Каждый шаг — как удар. Каблуки стучат по митлахской плитке, и Юго, которому доверили нести веер, знает, что с куда большим удовольствием она прошлась бы по костям своих врагов. В их число входит весь мир. И жаль, что леди не увидит, как сбудется ее желание.

Ей помогают взойти на постамент и сесть.

Тень устраивается у ног, и место Юго — там же. Ее Светлость держаться с молчаливым достоинством, глядя поверх толпы. И люди отмирают.

Болезненное дикое веселье, словно каждый из собравшихся в зале осознает, что веселиться осталось недолго. И музыканты играют в разнобой, но разве кто обратит внимание на подобные мелочи?

Хмель.

Вино.

Пир безумцев, которые надеются, что слепота защитит их от внешнего мира. Детская игра: если не видят они, то не увидят их тоже.

А Йена передают гувернеру.

Присутственное время — два часа. И Юго нервничает, он знает, что ребенка не кормили. Ее Светлость не хотела бы, чтобы сына стошнило при подданных. Воды тоже не давали: наследник не должен обмочиться. Его задача — присутствовать. И желательно, всем своим видом выражая радость. Но Йен слишком мал, чтобы притворяться. Он ерзает. Хнычет, не решаясь плакать во весь голос. А Юго только и может, что быть рядом.

Наконец, позволяют уйти.

В карете гувернер запихивает Йена в кресло и отворачивается к стене. А Юго без сожаления втыкает иглу в толстую ляжку, обтянутую шерстяным чулком. Человек отключается мгновенно. Проснется он с головной болью и провалами в памяти, которые, Юго надеялся, не останутся незамеченными.

Йен следит за происходящим внимательно, слишком уж внимательно для годовалого малыша.

— Тише, — просит Юго.

Его слух обостряется. И чутье твердит о близкой опасности. Цокот копыт. Голоса стражи… только треть от той, что Ее Светлость взяли на выезд. Этого мало.

Скрежет ворот…

…гул толпы. Свист хлыста. Хлопки. Чьи-то голоса, прорывающиеся внутрь.

И Юго вытаскивает ребенка, который слишком тяжел и неуклюж, чтобы спастись вдвоем. Карета вязнет. Ругань. Удары. Кажется, бросают камни.

— Только не плачь, — Юго ввинчивается под лавку, между коробами, и тянет малыша за собой. Тот ползет, прижимается доверчиво. Ему страшно.

Он слышит тех людей острее, чем Юго.

Коробки с трудом получается задвинуть на место… удары сыплются со всех сторон. Хрустит дерево. Визжат кони. Люди воют.

Если повезет, то вырвав двери, они удовлетворят свой гнев гувернером и не будут искать Юго… не должны.

Но вот рывок. И карета пробивает толпу. Возница нахлестывает лошадей, спеша убраться в безопасные пока еще лабиринты Замка.

— Вот и все, — Юго гладит рыжие волосы. — Хочешь есть? Конечно, хочешь. Сейчас выползем… запомни, если чувствуешь опасность, как сейчас, прячься. Лучше быть живым трусом, чем мертвым героем.

Вряд ли Йен понял хоть что-то.

Нарядный костюм изрядно изгваздался. Но это же мелочи, если разобраться.

— На вот.

Юго захватил с собой флягу, правда, молоко успело остыть, но лучше уж холодное, чем никак. Немного беспокоит тряска, но малыш справляется.

— Все, больше нельзя, — Юго с сожалением флягу отобрал. — Сейчас приедем, и тебя покормят нормально. А это — так… по-быстрому. Устал?

Йен был теплым и уютным. Лежал тихо, вцепившись в Юго, и постепенно дыхание его выравнивалось. Коснувшись хрупких пальцев, Юго с какой-то непонятной тоской подумал, что так и не нашел подходящую самку… и уже не найдет.

В этом же мире отношения слишком сложны, чтобы в них ввязываться.

Карету встречал лорд-канцлер лично. Как Юго и предполагал, Ее Светлость забрали сына, не посоветовавшись с отцом. И Кормак был зол.

Еще больше разозлился он, увидев весьма умилительную с точки зрения Юго картину.

Двое малышей на полу и спящий гувернер. Вина он выпил полбокала, но… разве кто-то станет слушать оправдания?

— Мы… мы вот… а он спать, — сказал Юго, глядя в глаза Кормаку.

Узнает?

Нет.

— А он плачет. И я не знал, что делать.

Кормак взял внука на руки.

Интересно, он к нему привязан как к генетическому продолжению рода или как к символу победы? Впрочем, какая привязанность ни была бы, но хоть как-то защитит ребенка.

— Ты паж? — этот вопрос был опасен. И взгляд, задержавшийся на Юго дольше обычного. Не следует недооценивать лорда-канцлера, хотя, как многие иные люди, он скорее доверяет рассудку, чем инстинктам.

— Д-да. У Ее Светлости, — Юго шмыгнул носом. — Там было… так страшно. Я думал, что они нас побьют. Совсем.

Внимание человека следовало переключить.

— Идем.

Шел Кормак быстро и не оглядывался. В детской уже, передав Йена на руки няньке, обернулся.

— Теперь ты служишь Его Светлости.

Пожалуй, это можно было счесть повышением. Юго не имел ничего против. Список его закончился, новых распоряжений не поступало, а малышу помощь пригодится.

Впрочем, злость на дочь не помешала Кормаку отправить два вооруженных отряда к Ратуше. Люди в алых плащах не стали возиться с арестами: конница с лету ударила по толпе, смяв задние ряды. И вооруженная пехота довершила дело. Дрогнувших, отступивших затаптывали. Потом, отделяя живых от мертвых, первых отправляли в тюрьму. Показательный суд должен был образумить людей.

Отчаявшись использовать иные методы, Кормак применил силу.

И страх.

Изуродованные тела выставили на Площади. Две сотни человек. Мужчин. Женщин. Стариков. Детей. Всех, кто попал под первый удар или же был слишком упрям, чтобы бежать.

Юго смотрел на них, как и весь Город.

Юго слышал шепот крыс: быстрая смерть лучше медленно. Скоро зима. И голод.

Холод.

Обреченность.

Приговор. И не лучше ли вынести его тем, кто сидит в Замке?

На площади оставляли красные кленовые листья. И алые ленты. И грязные тряпки, пропитанные кровью. А Народное Собрание готовилось судить тех, кто словом и делом посягнул на жизнь Ее Светлости.

Народное Собрание осуждало беззаконные действия.

Кормак потребовал особых полномочий, но лорды испугались. Четверо мормэров пригрозили выступить открыто в случае, если лорд-канцлер вздумает захватить власть силой.

Гильдии вышли из состава Народного собрания, и силы их пополнили добровольческие дружины. Комитет общественного спасения объявил Совету вотум недоверия и потребовал роспуска. Лидеры Комитета заочно были признаны виновными в подстрекательстве к мятежу.

Город выжидал.

Ее Светлость позировали.

Они вычеркнули из памяти ссору с отцом, и те пощечины, которыми были награждены за глупость.


Путь до Краухольда занял пять месяцев.

Сержант спешил. Но мир менялся слишком быстро, чтобы успеть за ним.

Столица увязла в сети патрулей, которых было слишком много, чтобы пройти незамеченным. Но у Сержанта почти получилось.

Три дня пути.

Разъезд. И требование остановиться. Предъявить документы. Бумаги имелись, но ушли в канаву. Кому интересны бумаги, когда нужны добровольцы? Или не совсем добровольцы, но те, кто способен с оружием в руках защищать народную власть.

Сержант отказался.

Ему не хотелось убивать сейчас, однако пришлось. Потом пришлось бежать, потому что разъезд оказался авангардом. Жеребца подстрелили. Сержанта тоже, но он привык, ко всему нынешняя боль ощущалось словно бы издалека, приглушенной, неважной. А вот без жеребца — плохо.

Травили с собаками.

Уходил по болоту. Ушел. Отлеживался на поросшей низким багульником гряде, зализывая раны. Наконечник стрелы, который, как назло, успел зарасти мясом, пришлось вырезать. Вырезал. Ослабел.

Ждал, усмиряя желание немедленно продолжить путь.

Восстанавливался.

Без лошади оказалось сложно. Медленно. Сержант пытался найти, но в деревнях всех лошадей реквизировали. Соваться же в лагеря было опасно. Он хотел пристроиться за обозом, но и там лошадей стерегли, а чужаков предпочитали отстреливать на подходе.

Разумный, в общем-то, подход.

Но обоз двигался в нужном направлении, и Сержант все равно держал его в поле зрения: мало ли какой случай выпадет. Так длилось недели две, пока до реки не добрались.

Переправу держал патруль. И Сержант, издали наблюдая за тем, как троица в красных платках дотошно обыскивает повозки, порадовался, что не примкнул-таки к обозу. Часть повозок осталось на правом берегу. И пяток людей из охраны, которым благоразумно скрутили руки.

Народное ополчение желало получать солдат.

Виселица, сооруженная неподалеку от моста, наглядно демонстрировала опасность прямого противодействия. Трое повешенных… и еще один в кандалах доходит, проникаясь идеями равенства и справедливости.

Даже издали видны вздувшиеся мышцы. Покрасневшая кожа, на которой расползались пузыри свежих ожогов. Неровные частые движения грудной клетки… часа три стоит.

На четвертый чувствительность в мышцах теряется.

Пятый и шестой — уже туман.

Редко кто выдерживал больше двенадцати…

Над наказанным вились мухи.

Переправлялся Сержант вплавь и уже на той стороне, в камышах, наткнулся на утопленника. Видимо, он тоже решил обойти мост, только неудачно. Зато в узле, который покойный заботливо примотал к телу, нашлась одежда, кошель с десятком серебряных талеров, и, главное, водонепроницаемая алхимическая туба с удостоверением личности.

Крэт Торнстон.

Средний рост. Светлые волосы. Светлые глаза.

Ученик.

Живописец.

Конечно, с живописью у Сержанта отношения были сложные, но в остальном такие бумаги лучше, чем вовсе никаких.

Крэта Торнстона, во избежание ненужных инцидентов, Сержант похоронил на берегу.

Дальше шел, держась дороги. Заблудиться не боялся. Напротив, теперь он четко понимал, куда должен идти. Но с лошадью было бы быстрее…

Несколько раз Сержант выходил на пепелище. Одно даже было горячим. Смердело мясом и паленым деревом, деловито копошилось воронье. При приближении человека, птицы поднялись в воздух с оглушительным криком, и на миг почудилось, что сама деревня, выжженная дотла, пытается убраться пути.

Сержант недолюбливал подобные места, хотя и знал, что к следующей весне земля затянет раны крапивой, снытью и диким малинником. Или уцелевшие люди — а мертвецов он насчитал всего десятка полтора — вернутся и отстроят деревню наново.

Знал, но недолюбливал.

На разоренном огороде получилось подобрать пару морковин и круглую, гладкую репу. В принципе, Сержант не голодал: в лесу хватало дичи. Но мясо надоедало.

Встречались на пути и деревни брошенные, не наскоро, но так, что становилось ясно — люди уходили без лишней спешки, деловито вычистив сундуки, забрав перины, подушки, тулупы, не говоря уже о прочих мелочах. В таких не оставалось иной живности, кроме кошек.

Пожалуй, Сержант мог бы отыскать след — уходили подводами или на Север, или на старые заимки, спрятанные в болотах и непролазных дебрях, укрытые карстовыми шубами скал — но для чего ему?

Он ночевал и шел дальше.

Города огибал стороной. Названия многих ни о чем не говорили, но красные флаги, вывешенные над воротами, были хорошим предупреждением.

Впрочем, там, где флаги не вывешивали, вряд ли ждал бы иной прием.

Люди готовились воевать.

И воевали.

Уже у самого Краухольда — осень завершилась внезапно, и третий день кряду шел снег — Сержант наткнулся на останки усадьбы. Ее пытались сжечь, и пламя прогрызло стропила, обрушило крышу и часть стены, но одно крыло, из белого камня, уцелело.

Все укрытие.

Прежде, чем убить, дом разоряли. Обломки мебели. Содранный кусками, зияющими ранами, паркет. И чудом уцелевшая каминная полка, верно, слишком тяжелая, чтобы вынести. Осколки витражей… от воспоминаний получилось отмахнуться. Оплавленные стекла Сержант пересыпал из ладони в ладонь, но вернул на прежнее место.

Смахнув пыль и пепел, Сержант поставил на полку кошку.

И в камине развел огонь.

Он засыпал с ощущением того, что как никогда близок к цели…

…над городской стеной гордо реял красный флаг. И патрули имелись.

Но Сержанта они точно не увидели.

— …и мы будем требовать перераспределения народных благ! — парень в коричневом пиджаке, застегнутом на одну пуговицу, говорил громко. Его слушали.

Сержант тоже остановился.

Не следует выделяться. А среди этих людей, оборванных и злых, он был своим.

— Оглянитесь. Вот дома, которые слишком велики для людей, в них живущих. Зачем двоим или троим десяток комнат?

Дома здесь стояли добротные. Не из камня — из дерева. И нельзя сказать, чтобы роскошные — большинство разменяло не один десяток лет, некоторые и вовсе нуждались в ремонте, но людям, собравшимся послушать парня, эти строения виделись пределом мечтаний.

— А у вас нет крыши над головой.

Его поддержат, потому что каждому, кто ночует у костра, подобное положение дел кажется несправедливым.

— Они живут в неоправданной роскоши. Золото. Серебро. Фарфор. Вещи, не имеющие иного смысла, нежели удовлетворение мещанского представления о красоте. Одежда, которой слишком много… еда…

Снег летел и садился на коричневую ткань нарочито дешевого пиджака. Было холодно, но распаленный собственной речью парень не замечал неудобств. Рядом Сержант заметил еще пятерых. Не то сподвижники, не то охрана. Скорее всего — и то, и другое сразу.

Меррон среди них не было.

— Они балуют своих жен и дочерей, тогда как ваши дети нуждаются в самом необходимом…

Меррон была дальше.

И Сержант оставил говорившим речи.

— …я прошу лишь о поддержке. Дайте мне стать вашим голосом в Городском Совете, и я добьюсь, чтобы вы были услышаны!

Дом на берегу моря. Небольшой. Аккуратный. С красной черепицей на крыше. И трубой, из которой сочилась тонкая струйка дыма. Сад под снегом. Виноградная лоза.

Окна затянуты инеем.

До двери — старый добрый дуб на тяжелых завесах и бронзовое кольцо-молоток — едва ли десяток шагов. Всего-то и надо — подняться на крыльцо в три ступени. И постучать.

Откроют.

А дальше что?

Теплая встреча? Сомнительно.

Он давал клятву защищать, но не исполнил. Не потому, что не сумел — не попробовал даже. Разменял на мир, который трещит по швам.

Предательство? Да.

Оправдываться? Сержант не умеет. И что остается? Или презрение, которое он заслужил. Или жалость, что хуже презрения. Или отвращение.

Тогда какой смысл?

Он стоял у ограды до сумерек, не боясь быть замеченным. Ждал. Дождался.

Узнал сразу, несмотря на темноту и расстояние. На нелепую одежду — зачем ей эта безразмерная шуба из летнего линялого волка? И высокая шапка-колпак, которая съезжает на глаза. Валенки тоже забавные, большие слишком. У нее же ножка узкая, а эти — растоптаны. И Меррон не идет — едет, как на лыжах.

К морю.

Села на перевернутую лодку, подперла подбородок рукой и смотрит.

Она за морем. Сержант — за ней.

Он научился держаться в тени, только Меррон все равно что-то слышала, оборачивалась, застывала настороженная, пытаясь высмотреть его. Не выходило. Разочаровывалась. Вздыхала.

Она носила мужскую одежду, и та ей шла больше женской.

Она взяла себе другое имя.

Спряталась.

Не от Сержанта. Иногда он позволял себе подходить ближе, настолько, чтобы ощутить ее запах. Как-то, в рыночной толпе, получилось коснуться жесткого меха.

Не стоило рисковать.

Увидит — прогонит.

У нее собственная жизнь, где Сержанту нет места. Город. Дом. Люди, которые приходят к Меррон. Ее ценят. О ней говорят, что молодой доктор ничуть не хуже старого, которому пришлось уехать. И надо бы сделать так, чтобы молодой остался. Где еще доктора найти? Потому и подкармливают. Сватают, подбирая невесту из окрестных девиц. И тогда Сержант испытывает приступы необъяснимой злости.

Хорошо, получается себя сдерживать.

Он постепенно приживался в Краухольде, благо, город имел изрядно закоулков, где мог бы укрыться бродяга. Но Сержанту не хотелось выпускать дом из виду, поэтому он, промучившись сомнениями сутки, пробрался-таки на чердак.

Первую ночь провел без сна, ожидая, что вот-вот будет раскрыт. Вторую — дремал вполглаза, прислушиваясь ко всему, что происходит в доме. Затем как-то и привык. Научился быть тенью.

Дом она покидала редко.

Чаще приходили к ней, но если уж покидала, то Сержант мучился, ходил по чердаку, не находя себе места, пока она не возвращалась. Шаги выдавали ее настроение. Все чаще — тяжелое, муторное. И Сержанта тянуло спуститься, успокоить.

Останавливало понимание, что его помощь — это совершенно лишнее.

Не следует желать большего, чем уже имеет.

Раз в неделю он уходил сам. Мылся — море было открыто, а берег безлюден. Стирал одежду, которая высыхала на нем, благо, чувствительность к холоду снизилась до минимума. Искал еду. С каждым разом становилось все сложнее. Краухольд менялся.

Людей становилось больше.

Сюда бежали, надеясь, что невысокие городские стены защитят от неведомой пока напасти. Сюда шли, пытаясь влиться в ряды народного ополчения. Сюда направляли, усиливая позиции…

Но город кое-как справлялся.

Вот только еду давали по карточкам. Или продавали на рынке из-под прилавка. Деньги у Сержанта имелись. Он покупал муку и жир — смешать, добавить кипятка и получится довольно сытно. Хватит, чтобы отогнать голод. Гречишный мед — Меррон. Ему не нравилось, что она начала кашлять.

Для нее же — яйца.

И свежая рыба, когда получалось поймать.

Подарки от благодарных пациентов, переданные через третьи руки. Верила ли? Главное, что принимала.

Эта жизнь даже нравилась Сержанту размеренностью. Жаль, что долго ей не продлиться.

Трижды заглядывал парень с площади, о чем-то говорил с Меррон, но подслушать не получалось. И Сержант едва сдерживал глухую беспричинную ненависть. Он не желал видеть этого человека рядом со своей женщиной. Трижды решался убить. Трижды останавливало то, что эти разговоры явно приходились Меррон не по душе. Она долго не могла успокоиться, расхаживала по комнате, бормоча что-то себе под нос.

А весной в городе торжественно открыли госпиталь.

Тогда же объявили о создании Первой Народной Республики: далекий от Краухольда Город воспрял ото сна и разорвал многовековые оковы. Совет распущен, члены его предстанут перед судом. Власть перешла к Комитету защиты общества, что предвещает скорые перемены.

Порядок будет восстановлен. И справедливость.

Люди ликовали.

Градоправитель добровольно сложил полномочия и, надев красный бант, объявил о первых всенародных выборах. Каждый мужчина в возрасте от двадцати пяти лет, проживающий в Краухольде и владеющий имуществом не менее, чем на десять серебряных талеров, имеет право избирать и быть избранным в Краухольдский Комитет.

О выборах писала и местная газетенка.

На последней странице печатали имена приговоренных. Никого из тех, о ком бы Сержант сожалел, не было. Впрочем, он мало о ком сожалел бы.

…а в госпитале появились первые пациенты. Обожженные. Обмороженные. Или отравившиеся гнилым зерном. Теперь Меррон чаще уходила из дому, и Сержант провожал ее до серого низкого строения, бывшего сарая, в котором ныне стояли деревянные кровати. На кроватях не было ни матрасов, ни белья. А укрывались те, кому случалось в госпиталь попасть, собственным тряпьем.

Топили здесь слабо.

Зато кормили той же запаренной мукой. Это было больше, чем могли позволить себе многие.

Докторов было трое. И Меррон. Она держалась наособицу, предпочитая уделять время немногочисленным пока пациентам. Каждую четвертую ночь она оставалась при госпитале, в крохотной пристройке, куда только и влезал, что топчан да тумба.

Раненых привезли в середине весны: Протекторат отказывался перерождаться в Республику.

Началась война.

Сержант знал этот запах — свернувшейся крови, гноя, плоти, которая разлагается. И привычно смешавшись с толпой, он помогал разгружать подводы. Отмечал раны колотые. Рубленые.

Драные.

По виду — дня три пути… и вереница мертвецов на дороге.

Эти сутки Меррон провела на ногах. Не ела даже. И вымотавшись до предела, не заметила, когда он подошел настолько близко, чтобы коснуться волос. Сержант точно чувствовал, что обрежет: доктора всегда стриглись коротко, спасаясь от вшей, которые в госпиталях заводятся непременно.

Спустя месяц госпиталь расширили, попросту растянув полотнище на сваях. Благо, тепло. И какая разница, где умирать? А мерли много. Каждый день шли подводы к местному кладбищу. Хоронили в глубоких канавах, складывая десятками.

Но раненых меньше не становилось.

Война бродила рядом, но пока не трогала Краухольд. Сержант был ей благодарен. Еще бы выставить прочь сброд, которого собралась в городских стенах. Голодная стая исправно служила голосом народа.

Добивалась справедливости.

И добилась: Комитет народных избранников, который возглавил тот самый парень в коричневом пиджаке, издал-таки эдикт об уплотнении. И обязал «перераспределить жилье сообразно нуждам общества».

К счастью, Меррон это не коснулось. Городу нужны были доктора. Или все-таки дело было в парне, который теперь регулярно заглядывал в госпиталь, точно проверяя, на месте ли Меррон.

Летом в город пришли жара и дизентерия.

Голод обострился.

На улицах стало небезопасно. И в конце концов, удача Меррон изменила.

Эти трое ждали в переулке. Им было все равно, кто пройдет, лишь бы этот кто-то имел при себе пару монет, или вещи, которые можно будет продать, или кусок хлеба… или просто позволил бы выплеснуть злость.

Они не стали предупреждать о нападении, но просто швырнули увесистую палку, метя по ногам. И Меррон упала. Падать она не умела, выставила инстинктивно руки, но растянулась на камнях.

Так быстро Сержанту убивать еще не приходилось.

Гнал страх, что он упустит кого-то из виду.

Что не успеет.

Позволит глупой случайности опять все испортить.

Успел. Она еще подымалась: встав на корточки, пятилась задом. Не оглядывалась. И был шанс уйти. Сержант им воспользовался, но…

— Дар? — она стояла на коленях и яростно терла ладони о жилет.

Поднялась медленно. Ощупала голени, убеждаясь, что кости целы. И только тогда обернулась.

Надо было уйти.

Еще сейчас возможно. Один шаг в темноту и…

Меррон приближалась, прихрамывая на левую ногу. Разум требовал бежать. Сейчас. Пока не сказано то, что будет сказано и убьет последнюю надежду.

— Конечно, кто еще…

Она же отобрала нож и, взяв за руку, скользкую от чужой крови, сказала:

— Хватит воевать, Дар. Пойдем домой.

## Глава 20. Возвращение

> О друзьях, у которых вы только что отобедали, не следует говорить гадости в радиусе полулиги от их дома.

> Правила хорошего тона.

Темная ветка, словно нить или трещина, пересекала окно. Вздрагивал последний лист, не желая поддаваться ветру. А тот шептал об осени и покое. Тисса слушала. Ей было невыносимо грустно.

Хотелось плакать или воблы.

Воблы даже больше, чем плакать, но на приеме градоправителя вряд ли стоит надеяться на подобный деликатес. Если, конечно, попросить, то… но леди Дохерти должна сдерживать свои желания.

На нее смотрят.

Тисса уже привыкла к взглядам, осторожным вопросам, людям, которые сначала держались в отдалении, разглядывая ее сквозь стекла лорнетов и моноклей. К старомодным нарядам и высоким парикам. К показной пышности старых домов.

Они походили друг на друга, не близнецы, но определенно, братья.

Камень. Дерево. Яркие краски, которыми освежали фасады. Непременные статуи у подножия парадной лестницы. И в холле — чучело медведя с серебряным подносом. Вереница слуг, выстраивавшаяся, чтобы встретить почетных гостей.

Обычай дарить каждому монету…

Хозяин и хозяйка. Дети.

Внуки.

Все, кто находился в доме. Тиссе подавали совсем еще младенцев в плетеных корзинах, и корзины, и младенцев украшали цветами, сбрызгивали ароматной водой.

В этот раз Тисса хотя бы знала, что от нее требовалось: улыбаться. Говорить, что дети, не зависимо от возраста, очаровательны, что хозяев она счастлива видеть и от всего сердца благодарит их за гостеприимство. Что, конечно, помнит прошлогодний визит и очень рада, что судьба — обычно судьба в лице Урфина находилась где-то поблизости — вновь привела ее в этот чудесный дом. И она надеется, что не стеснит хозяев… они отвечали о высокой чести, доверии…

…скрывали за неискренними улыбками страх.

Конечно, боялись не Тиссу — Урфина, в ней же видели защиту. Угодить стремились обоим и порой чересчур уж навязчиво. Но леди Дохерти не имеет права показывать, что ее раздражает забота подданных.

Еще в прошлом году Тисса осознала, насколько это утомительно — быть леди Дохерти. И с преогромным удовольствием она вернулась бы в Ласточкино гнездо, перепоручив обязанности…

…и титул.

…и печать, которой пользовалась определенно не по праву.

Обычно подобные мысли ввергали в тоску, но сейчас Тиссе хотелось воблы.

Вяленой. А лучше копченой. Жирной. С хлебом, который, стоило закрыть глаза, Тисса видела перед собой. Черная корка тверда. А мякоть липнет к пальцам. Она ощущала его аромат, чуть кисловатый, будоражащий.

— Леди позволит? — Урфин поцеловал пальцы.

Ему нравилось нарушать приличия.

Три танца кряду… и четвертый тоже. А если не отвлекут, то и пятый. Хозяева чувствуют себя крайне неловко, а старший сын их, которому надлежало уделить высокой гостье внимание, и вовсе растерялся. Он следил за Урфином, то и дело оглядываясь на мать, взглядом умоляя о пощаде.

Та была непреклонна, как все прочие сановные матери, желавшие счастья своим детям.

Вдруг леди Дохерти обратит внимание на учтивого кавалера?

Приблизит к себе… или хотя бы замолвит слово?

В нынешнем неспокойном мире такое слово и жизнь спасти способно. Война ведь близко. Манит отважных сиянием подвигов, звенит золотом рыцарских шпор, но матери знают, что шпоры получить возможно не только, жизнью рискуя. В свите леди безопасно.

Сейчас Тисса видела желания людей, удивляясь тому, до чего они просты и понятны.

Гости, подобные ей и Урфину, всей их свите, которая вновь оказалась немалой, сулят выгоду. Но они же и неудобны. Легко допустить ошибку и навлечь на себя высочайший гнев. Или же привлечь внимание к некоторым… вольностям, которые допускались в городе. Но помилуйте, в каком ином городе дела обстоят иначе?

…и да, память о прошлогодней ревизии жива.

…и шепотом передают имена тех, кто лишился должности, титула, земель, а то и вовсе жизни.

…и трясутся, дрожат, видя себя на их месте. Но все равно воруют.

Разве человек, который денно и нощно трудится во благо народа — почему-то при этих словах веко Урфина начинало дергаться — не может позволить себе маленькие… шалости.

Маленькие Урфин прощал.

За другие — наказывал. Тисса не любила посещать суды, ей было жаль и подсудимых, которые пытались раскаянием получить прощение, и мужа, не способного прощение дать.

Лорд Дохерти не имеет права на слабость.

А к леди идут за милосердием…

— Ты грустишь? — Урфин коснулся волос. Он так и не признался, что с ними сделал. Может, сам не знал? — Что случилось?

— Ничего.

Наверное, просто осень. И та ветка за стеклом. Лист красный, который из последних сил цепляется за дерево. Предчувствие скорой очередной разлуки — с ним Тисса почти сроднилась.

— Хочешь, я тебя украду?

— Хочу.

Здешние сады не отличались столичной изысканностью, напротив, они были вызывающе дики. И старые яблони терпели соседство самшита. Колючий можжевельник не знал садовых ножниц, а розовые кусты были скорее символом положения хозяев дома.

Розы в этом климате росли плохо.

— Теперь они уверятся в нашей распущенности, — в кольце его рук уютно. — Столица всегда славилась вольностью нравов… их это влечет и пугает. Не обращай внимания.

— Все хорошо.

Почти. И Урфина не обмануть, он знает Тиссу лучше, чем она сама. Когда только успел? Сколько вообще они были вместе? Месяца четыре… чуть больше. Та, прошлая осень, и вереница городов, где их разлучали дела. У каждого свои, но… он возвращался на ночь. И еще дорога, когда пусть и среди свиты, но все равно вдвоем.

А потом — зима и Ласточкино гнездо.

Пустые вечера. Письма, которые привозили всегда пачками. Урфин писал их, не зная, когда удастся отправить. Рассказы обо всем и сразу… недолгие возвращения… и снова пропал на все лето.

У него долг.

И первые беженцы. Споры из-за земли. Посевов. Страх одних людей перед другими. И попытка примирить. Расселение. Учет. Подъемные. Зерно. Скот. Инструмент из мастерских Дохерти. Общины. Старосты. Налоги и повинности. Строительство пограничного вала, который начали возводить стихийно, словно опасаясь некой невидимой болезни, которая идет с юга.

Урфин обязан был направить стихию в нужное русло.

Военные лагеря. Добровольцы. Наемники.

Контрабандисты.

И революционеры, призывающие свергнуть гнет лордов. Но их уже не слушают. Слишком много тех, кто говорит не только о правах и вольностях, но о голоде. Там, за валом, вымершие деревни и деревни сожженные. Повстанцы. Каратели. Народные дружины. И просто люди, привыкшие жить войной.

Однажды они пересекут границу.

Или Урфин уйдет за вал, как ушел Магнус.

— Что случилось? — он не собирался отступать. А Тиссе нельзя рассказывать о собственных страхах. Так ведь было всегда: мужчины воевали, женщины — боялись за них. И ждали.

За эти годы Тисса научилась ждать.

— Осень и… мне так странно. Такое вот… не знаю. Глупо, да?

Урфин занят серьезными делами. Он инспектирует городские стены, валы, рвы. Оружейные склады и склады продовольственные. Мастерские и порты, если в городе имеется порт. Тюрьмы. Стражу. Городские кварталы…

А Тисса вновь развлекает хозяев историями из далекого Города. Причем половина этих историй некогда услышаны ею, она не знает, сколько в них правды.

— Я… я бесполезна здесь. И вообще. Присутствую. Улыбаюсь. Говорю какие-то глупости и… этого мало. Я хочу больше.

— И чего же ты хочешь?

Если бы не осень, лист и вобла, Тисса не решилась бы рассказать, потому как не была уверена, что сейчас время для подобных задумок.

Но Урфин умеет слушать.

И не смеется, не спешит говорить, что Тисса со своими фантазиями отвлекает от дел более важных.

— Ты — мое чудо, — хорошо, что Урфин рядом, здесь, сейчас, но когда-нибудь — уже скоро — поездка закончится. Ласточкино гнездо ждет хозяйку… дождется. А Урфин вновь уедет.

На месяц? Два?

Дольше?

Если война, то и навсегда, возможно. Только о таком и думать нельзя.

А о вобле можно…

— Не грусти. Завтра мы все решим. Обещаю.

Вобла снилась ночью. Тисса стояла по колени в ручье, вода была холодной — позже она поняла, что дело не в воде, а в сквозняках и одеяле, которое Урфин опять под себя подгреб — а вобла, пусть и вяленая, ароматная, юркой. Она никак не давалась в руки. И к утру Тисса устала до невозможности.

Но одну рыбешку вытащила-таки.

Красивую. С серебряной чешуей и синими глазами. Как ее было есть?

Про рыбу она думала целое утро, расстраивалась, что та исчезла вместе со сном, и поэтому аппетит пропал. С ним — желание поддерживать светскую беседу.

Напротив, и хозяин, и хозяйка, и сын их, вырядившийся к завтраку, словно на парад, вызывали глухое раздражение. К счастью, Урфин сдержал слово и завтрак этот не продлился долго.

Крытый экипаж доставил Тиссу на окраину города, к серому длинному зданию под плоской крышей. Некогда здание было заброшено, но его привели в порядок, подлатав крышу, навесив новые, блестящие трубы водостоков, заменив окна и двери. Починив крыльцо. Ароматы дерева, воска, краски и камня кружили голову, и Тисса, чтобы не потерять сознание, вцепилась в рукав мужа.

— Как тебе? Я думал разместить здесь общину, но и для приюта подойдет, — Урфин, к счастью, этой ее слабости не заметил.

Скрипучий пол. Выбеленные стены. И красные печные трубы.

Комнаты, пока пустые…

Огромная кухня, больше только замковая…

— Тебе нравится?

— Да.

Она не думала, что все решится так быстро. Она просто видела детей на улицах, грязных, оборванных, выпрашивающих монетку. Тисса спросила у градоправителя, почему он ничего не сделает, а тот ответил, что ему не поручено заниматься еще и сиротами.

А кому поручено — он не знает.

У города есть множество иных забот, куда более важных, и хотя он всецело разделяет беспокойство Ее Светлости — у женщин удивительно мягкое сердце — но не имеет ни сил, ни средств возиться с беспризорниками. Однако клятвенно обещает, что больше маленькие дикари не станут докучать леди.

Наверное, Тисса плохо объяснила, чего именно хочет. Но ведь Урфин все сразу понял.

— Но, драгоценная моя, мы не сможем остаться. Я отдам распоряжения. Выделю деньги, но и только.

Значит, предчувствие не обмануло.

— Я не хотел тебя огорчать, но… — он вытащил шпильку. И вторую тоже. Верный признак того, что Урфин расстроен. Следовательно, уходит и… не следует плакать. Ему не станет легче от Тиссиных слез. — Послезавтра мы возвращаемся.

— И ты уйдешь.

— Да.

— Надолго?

Вздохнул. Надолго…

— Иза возвращается. И мы должны добраться до Города. Это шанс остановить войну. Вообще все это безумие остановить. Я ведь должен, понимаешь?

Понимает. И то, что за валом — опасно.

И что Урфин не отступит. Если надо дойти до Города, то дойдет. А потом обязательно вернется. Надо думать только так и не иначе.

— Мы пойдем по нашим землям. Дядя создал коридор… он контролирует повстанцев. И мятежников. И вообще там много тех, кто поддержит…

…но и тех, кто не захочет возвращения.

Урфин вытащил-таки последнюю шпильку, и ленту развязал. Но испорченной прически не жаль.

— Так нужно, солнышко мое.

Конечно. Тисса понимает.

И ей все равно страшно, чтобы от страха избавиться, она обнимает мужа, стоит долго, наверное, целую вечность, запоминая именно этот момент.

Тот лист, наверное, уже расстался с веткой… но ведь весна когда-нибудь наступит.

— Ребенок, — от его шепота ком в груди тает. — Скажи, что тебе привезти из Города?

Улыбается, потому что не хочет ее пугать.

— Себя.

Тисса отпускает его. Сейчас и вообще. Осматривается. Надо вспомнить, кто она и зачем здесь.

— Если назначить директором леди Гроу, — голос все равно предательски дрожит. — Она… она очень ответственная. И все сделает, как надо.

Леди Гроу высокая. Сухощавая. В черном вдовьем наряде, который она носит последние пятнадцать лет. Леди Гроу управляет имением, фермой и небольшой ткацкой мастерской. Работают там, как доверительно сообщили Тиссе, падшие женщины. Леди Гроу наивно полагает, что их можно перевоспитать. А в свободное от перевоспитания время она разводит флоксы и кошек.

Урфин протянул ленточку и, наклонившись, поцеловал Тиссу в лоб. Пахло от него рыбой.

— Объяснишь ей, чего ты хочешь?

Тисса кивнула.

Объяснит.

Если рот сумеет открыть. Он совершенно неприлично наполнялся слюной, Тисса сглатывала и сглатывала, рискуя захлебнуться.

В карете стало только хуже. Особенно, когда на площадь выехали.

Где-то рядом продавали рыбу.

Вкусную копченую рыбу…

Это же невозможно!

— Останови. Пожалуйста.

— Тебе плохо?

Не плохо. Напротив, почти хорошо…

— Я… — Тисса облизала губы. — Я рыбы хочу. Очень. Можно?

Простое ведь желание. Выполнимое. Куда проще, чем найти подходящее для приюта здание меньше, чем за сутки. А рыбу и вправду продавали, на промасленной бумаге, именно такую, как Тиссе хотелось: копченую, с золотистого цвета чешуей, с белым крохким мясом и жиром, который Тисса, окончательно позабыв о приличиях, слизывала с пальцев. Ела руками.

Стыдно не было.

Ну, самую малость.

Урфин смотрел как-то странно, задумчиво… наверное, не ожидал, что она может себя вести подобным образом. Тисса и сама не ожидала. Остановилась лишь, когда рыбина — вот почему он взял такую маленькую? — закончилась.

Протянув платок, Урфин поинтересовался:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

Замечательно!

Даже тоска отступила.

Кто бы мог подумать, что рыба — это настолько вкусно? Правда, немного грязно… и когда Тисса умудрилась посадить это пятно на подол? Ведь старалась есть аккуратно.

Урфин отобрал бумагу, завернув рыбьи кости, плавники и куски кожи. Сам сел рядом, обнял и тихо сказал:

— Драгоценная моя, извини, но мне надо знать… как бы это выразиться, — он явно собирался спросить что-то неприличное. — Я ведь не ошибусь, сказав, что женские дни у тебя были давно?

Ну… наверное.

— А как давно?

Тисса попыталась вспомнить. Наверное, до того, как они выехали из Ласточкина гнезда… это два месяца уже. Тисса еще радовалась, что они не начинаются, в дороге в эти дни жутко неудобно.

— Ты не понимаешь?

Что она должна понять?

— Ну да. Мне следовало бы подумать, что тебе о таком не рассказывали… — Урфин заложил непослушную прядку за ухо. Ох, теперь и волосы пропахли рыбой. Мыть придется… или нет? Запах ведь приятный. — Ты только не волнуйся, ладно?

Именно сейчас Тисса начала волноваться. И от волнения икать.

— Все будет хорошо.

Что с ней не так?

Помимо икоты и грязного платья.

— Просто у тебя… у нас появится ребенок. Это случается, когда мужчина и женщина живут вместе и…

Он что-то еще говорил, тихое, успокаивающее, точно Тисса нуждалась в успокоении.

Ребенок — это ведь замечательно!

Это лучшее, что могло с ней произойти.

Теперь, когда Урфин уедет, часть его останется с Тиссой. Теперь она его по-настоящему отпустит. И возможно, плакать не станет, если только по пустякам, вроде листа, осени или странных желаний.

И когда он поцеловал ее раскрытую ладонь, Тисса тихо засмеялась. Она не думала, что может быть настолько счастливой.


Мне подарили два месяца осени. Каждый день — как последний. Каждая минута имеет свой собственный вкус — ветра и сладкого дыма, который тянулся от костров. Их разжигали в каменных вазах, одаривая огонь бабочками из золотой фольги.

Прощались с летом.

Я — с дочерью.

Нельзя плакать — к чему пугать ее слезами? Нельзя сходить с ума. Нельзя уйти, как нельзя и остаться. И раз за разом я меняла решения.

Бежать. На край мира. За край. Неважно как, лишь бы вдвоем. Спрятаться и… ждать войны? Смерти Кайя? Я ведь услышу ее. И сумею ли остаться в себе, в памяти и разуме?

Забрать Настю с собой — Ллойд пойдет на уступки, ведь цель оправдывает средства… и я сама в ответе за мою девочку. В Палаццо-дель-Нуво безопасно. Здесь Настю любят и не позволят обидеть.

А я вернусь.

Мне есть ради кого вернуться.

И не стоит думать о том, сколько времени отнимут у нас, ведь есть же еще в запасе. День и снова день. Как бусины на нитке. Жемчужиной — Настькин первый день рожденья с тортом, восковой свечой, грудой подарков в шелковых коробках и вечером для двоих.

Ночь. И Настька обнимает меня, прижимается, сопит в шею…

…утро… полдень…

…время уходит.

И чем ближе расставание, тем страшнее.

Ллойд сам приносит контракт.

— Вам будет легче, — говорит он. — Подозреваю, что на слово вы мне не поверите.

Я никогда не высказывала сомнений вслух, но ему не нужны слова. Или все слишком очевидно? Но Ллойд прав: с контрактом мне легче. Я знаю, что он обязан будет вернуть мне дочь по первому требованию. А в случае моей смерти Настя не останется без дома и опеки.

— Иза, — Ллойд подписывает бумаги медленно, тщательно выводя каждый завиток — подпись у него сложная, — я прекрасно отдаю себе отчет, что вы не сможете быть счастливой без дочери. А от вашего счастья и спокойствия всецело зависит то, как поведет себя Кайя. Я не собирался забирать у вас Анастасию.

Понимаю, но… страх сильнее.

— Возьмите, — мне протягивают браслет, он шире того, который носила я. — Так не принято, но ситуация исключительная.

Ллойд сам одевает браслет мне на руку.

— Сдави вот так, — он кладет пальцы на два золотых пятна. В первое мгновенье ничего не происходит, но потом я слышу странный, но такой знакомый звук. — Это ее сердце. Прямая трансляция.

Сердце стучит быстро. Не слишком ли быстро? Но зеленые линии по шелковой поверхности браслета успокаивают.

— А это, — на столе появляется пудреница, — связь. Нажимаешь вот здесь. Вызов. Или вот…

Раздался протяжный мерзкий звук.

— Вызывают тебя. Открывай. Экран небольшой, но четкость хорошая. Единственно, я не уверен насчет покрытия. Возможны дыры, где связи не будет, но тогда система переведет вызов в режим ожидания и при появлении канала просто сбросит информацию. Зарядка — либо солнце, либо органика, лучше жидкая. Идеально — глюкоза или сахароза, но в принципе оно всеядное. Браслету хватит и твоей энергии.

Не плакать.

Это ведь хорошо. Я смогу поговорить с Настюшей, увидеть ее… слышать, как бьется ее сердечко. Знать, что она в порядке…

— Иза, надеюсь, ты понимаешь, что это, — Ллойд отключил пудреницу, — достаточно серьезное нарушение… протокола. Мы не просто так отказались от возможностей системы. Пожалуйста, не злоупотребляй.

Почему-то я ощутила себя наркоманом, которому вручили мешок героина, попросив не злоупотреблять. И как наркоман, я дала честное слово.

Ллойд не поверил, даже не удосужился сделать вид, что верит.

— И еще. Ты будешь злиться, но все, что я делал, я делал не столько ради мира, сколько ради Гарта, которому этот мир достанется. Ты ведь понимаешь?

Почти два года, чтобы сократить дистанцию до дружеского «ты».

Прощальный вечер. Слезы. Письма. Пожелания.

Последняя ночь вдвоем, когда мне страшно отпустить Настьку, а ей неудобно и Настька брыкается. Потом засовывает в рот свой браслетик… это ее успокаивает. Я же обвиваю вокруг руки золотую цепочку с острокрылой ласточкой. Магнус не будет против.

И вот я возвращаюсь.

Домой.

Карета. Дорога. Почетный эскорт, командовать которым поручено Гарту.

Догорает чужая осень, по южному мягкая с золотом вдоль дорог и вечной зеленью мха на валунах. Дома с плоскими крышами и открытыми дворами, где находилось места колодцам и фруктовым деревьям.

Мы двигались медленно.

Пожалуй, слишком медленно. И если раньше мне страшно было покидать защищенный мирок Палаццо-дель-Нуво, в очередной раз меняя собственную жизнь, то теперь я хотела домой.

Появились сны.

Вернее будет сказать, они были всегда, но там, в Палаццо-дель-Нуво я позволяла себе отрекаться от них, забывать по пробуждении. Это происходило как-то само: утро и ощущение пустоты, чего-то потерянного, зыбкого, как туман на ладони. И рядом, и не поймаешь.

Сейчас сны вновь были яркими.

Замок. Старые стены. Витые узоры каминных решеток.

Балкончики. Балюстрады. Те самые розовые кусты в каменных вазах. Целы ли они? А мой рыцарь, слепленный из всех оттенков пламени? И то кресло перед камином, которое кот и Кайя делили между собой.

Осталось ли хоть что-то?

Двор. Парк. И тот, дичающий сад, где беседка, качели и белые мотыльки.

Город.

Площадь и улочки. Торговцы, их заполонявшие. Старый фонтан с раскормленными карпами. Голуби… пристань.

Корабли.

Паладины.

Магнус. Тисса. Урфин.

Как получилось, что все это перестало быть важным? Как я могла забыть о них?

Я думала. Искала. Не находила ответа. Точнее, он был очевиден, но верить я отказывалась. И день за днем воевала с собой, с воспоминаниями, которых вдруг оказалось слишком много, и все перемешались. Обе жизни, здесь и там, обе реальны. И обе — уже позади.

Сегодня я выбралась из кареты.

Там, дома, мне скорее всего придется путешествовать верхом. И надо тренироваться.

Или хотя бы что-то делать, поскольку безделье рождало тоску.

Мне отчаянно не хватало Настасьи.

И Кайя.

Гнев, старый знакомец, не таил обиды, не то не понял, что я забыла и о нем тоже, не то простил — лошади великодушны. Но шел он мягко, осторожно, время от времени оборачиваясь, уж не для того ли, чтобы увериться — я на месте. И я гладила могучую шею, убеждая, что все хорошо.

Замечательно даже.

— Иза, ты не сердишься? — Гарт все же решился на разговор.

— На кого?

Ромашка сунулась ко мне, выпрашивая яблоко. Кобыла Гарта, крупная, как все кирийцы, отличалась свойственным породе флегматизмом и какой-то нечеловеческой человечностью.

— Ну… на папу. И на меня тоже. Понимаешь, он хотел, как лучше. Он иногда делает то, что считает нужным или там правильным…

…например, прогоняет те сны, которые меня беспокоят. Или воспоминания. Заставляет забыть ненужных людей.

— И что он сделал?

Гнев и Ромашка идут рядом, благо, дорога достаточно широка. И почему-то я думаю о том, что вряд ли когда-нибудь снова увижу Ллойда.

Или Гарта.

— Он тебя немного успокоил. Ты сильно волновалась, а это могло повредить ребенку…

Я помню. Я много плакала. И даже когда слезы заканчивались, то мучилась от кошмаров наяву. Не могу теперь вспомнить, о чем они были.

— …а потом он просто не стал ничего менять. Тебе же было лучше. Ты не думай, он не копался в твоей голове, точнее копался, но не так, как мог бы. Просто сделал некоторые вещи менее значимыми. А другие — наоборот. Ты училась. И не думала о плохом.

— И ты знал?

Конечно, знал. Какой идиотский вопрос. Если бы не знал, не чувствовал бы себя настолько виноватым.

— Это видно, — признался Гарт. — Оно такое… как полог, что ли? Я ему говорил, что так не надо. Неправильно. А он ответил, что надо и правильно. И если я хочу, то могу рассказать, но он тебя все равно не отпустил бы раньше времени. И к чему мучиться зазря? Тебе ведь не было плохо.

Ну да, до этого момента. А сейчас как? Лучше? Хуже? Но сны вернулись. И я не могу выбросить из головы мысли о Замке, Городе и Кайя.

Меня тянет домой. И я не желаю сопротивляться этой тяге.

Наверное, в чем-то Ллойд милосерден, он избавил меня от необходимости бороться с собой, но откуда тогда ощущение, что это милосердие лишило меня чего-то важного?

Нет, научилось я многому, но почему тогда душа саднит?

— Иза, скажи что-нибудь.

Что именно? Что я прощаю? Мое прощение никому не нужно. Ллойд желал, чтобы я была спокойна и счастлива. Я и была.

Отворачиваюсь.

Пологие холмы, верно, летом утопающие в зелени. Виноградники — местный виноград темно-зеленый, пряный и вяжущий, но вино получается легким.

Его ценят.

А виноградники берегут. На поля сгребают листву и ветви — если ударят морозы, то сигнал предупредит о том, что надо спасать виноградники. И запылают костры, даря земле крупицы тепла.

— Ты не была целой, — Гарт не собирался отступать. И пришпорил лошадь. Ромашка пошла плавной рысью, а Гнев потянулся за ней.

— Я не злюсь. Ни на тебя, ни на Ллойда.

Он делает то, что считает нужным. Чтобы защитить молодняк.

Чтобы уберечь сына.

И этот треснувший мир, созданный кем-то, кто давно умер.

У Ллойда свой непростой выбор, и мне ли судить его. Мне ли вообще кого-нибудь судить?

Я просто забыла, что у меня есть семья.

Бывает.

Мы ехали, не глядя друг на друга, думая каждый о своем. В какой-то миг на дороге не осталось мыслей, да и вовсе исчезло все лишнее. Авангард. Свита. Карета, гремевшая где-то сзади. Экипажи сопровождения…

Остановились мы в небольшой деревеньке — белые дома, аккуратные заборы, собаки, куры, козы. Просторный двор трактира, где хватило места почти всем.

Внутри — дымно и немного душно, и Гарт оглядывается, словно раздумывая, подходит ли это место для ночевки. Еще неделя, быть может полторы, и мы расстанемся. Гарт слишком взрослый, чтобы соваться на территорию Дохерти, и на границе я встречу… кого?

Магнуса?

Урфина?

Того, о ком не помнила два чертовых года.

Едим молча. Сосредоточенно.

— Некоторые вещи нельзя вычеркнуть совсем, — Гарт первым решается начать разговор. — Те, которые составляют суть человека. Ты ни при каких обстоятельствах не забудешь о дочери. Ты же не забыла о муже. Просто… чуть меньше боли. Знаешь, это очень тяжело — видеть, как кто-то страдает. Я вначале с ума сходил, стоило остаться в одиночестве. Правда, папа меня ни на шаг не отпускал. Тоже полог строил, только более плотный. Ему хотелось меня защитить, а я все равно слышал. Злость. Ненависть. Обиды… радость тоже, но ее меньше. Светлого вообще немного. И порой кажется, что вокруг ничего нет, кроме темноты.

— И запертых дверей.

Гарт кивнул.

За дверями — чудовища. И люди не всегда держат их на привязи.

Кайя остался один на один с людьми и чудовищами, не знаю, кто страшнее. А я училась хорошим манерам… балы… цветы… рукоделие… визиты и вежливые письма. Церемонии. Торжества чьи-то…

…столько важных дел было, что и не счесть.

— Теперь вот легче. Я научился это… контролировать, — Гарт разламывает лепешку пополам и макает в густую мясную подливу. Ест руками, роняя жирные капли на стол. — Приспособился как-то. А тут ты.

И посмотрел с таким упреком, словно я виновата, что я «тут».

Ну да. Тут. Сижу вот, медитирую над миской с куриным бульоном, пытаясь понять, хочется ли мне есть. Разум говорит, что хочется, потому что полдня в седле — достаточно веская причина для хорошего аппетита. Но в кои-то веки организм не соглашается с доводами разума.

— Ты не так поняла, — Гарт утопил остатки лепешки в соусе и, подвинув тарелку к себе, попытался выудить их. Пальцами. — Просто вот… я видел папу и маму. Они вместе. И счастливы. Им хорошо и… и я думал, что всегда только хорошо бывает. Нет, мама рассказывала, конечно, что не все у них ладилось, но это же когда было? Давно. Я думал, что если есть пара, то уже все. Больше не будет темноты… даже искал. Думал, вдруг вон та девушка — моя?

Совсем юная, темноволосая, явно попавшая в трактир случайно. Ей неудобно здесь, тесно и грязно, запахи смущают, и девушка кривит носик. Отворачивается.

Дорожное платье из дорогой ткани. И зонт в руке — скорее дань моде, нежели необходимость — подчеркивает статус куда ярче, нежели перстни, надетые поверх перчаток.

— Или та…

…селянка. Волосы разобраны на две косы, в косах — ленты разноцветные. И блуза на ней белая, с нарядной вышивкой. Просторная юбка. Украшенный бисером жилет.

Она дочь богатых родителей и, вероятно, сопровождает хмурого бородатого мужика, который поглядывает на прочих посетителей трактира с плохо скрытым подозрением.

Отец? Муж?

— Я видел, как меняются люди. Любовь — это… очень ярко. И красиво. Только у людей она гаснет часто, а у нас — навсегда.

— И тебя не пугало, что твоя жизнь будет зависеть от кого-то?

— Раньше — нет, — Гарт обратил взгляд к тарелке. — Я думал, что всегда сумею защитить того, кто мне дорог… будет дорог.

Но встретил меня, и уверенность разбилась вдребезги.

— Со стороны это… жутко. Очень. Как будто… ты не совсем живая.

Живая. Сердце бьется. Дышу. И если ущипнуть за руку — почувствую боль. Ущипнула. Почувствовала. Я воспринимаю запахи и цвета, вкус остывшего бульона, шершавую поверхность стола.

— Иза, ты же понимаешь, что твой муж тоже умер? Тот, который был раньше? Я знаю, что папа тебе этого не сказал. И то, что осталось… оно вообще не человек. Никак. Я думаю, что оно будет тебя любить, но… иначе, чем люди. Как животное.

— Прекрати.

— Нет, — Гарт мотнул головой. — Ты должна понимать, что тебя ждет. Существо, которое не способно контролировать свои желания. Или силу. Ты представляешь, насколько он силен?

Представляю. Я вдруг вспомнила тот наш с Кайя разговор и искореженный подсвечник.

— Оно будет делать то, что хочет, невзирая на твое сопротивление. Ударить. Сломать тебе что-нибудь. Изнасиловать. Убить ненароком. Не потому, что желает зла, но просто… оно не способно думать.

Теперь я начинала злиться по-настоящему.

Кайя приговорили?

Вот так, заочно, и без права оправдаться?

— Иза, я знаю, что ты не хочешь верить, но… подумай. Хотя бы до завтра, ладно? Я могу тебя увезти. Спрятать. Папа, конечно, взбесится, только решать не ему! Да, он умеет красиво говорить. Уговаривать. У него специализация такая — тонкое воздействие, собеседники не ощущают. Им просто кажется, что папа очень убедительные аргументы приводит. Но здесь его нет. Поэтому подумай сама!

Гарт кричал, и на нас оборачивались. Темноволосая леди в дорожном наряде смотрела на Гарта с неодобрением — приличные люди сдерживают эмоции. Крестьянка — с любопытством. Отец ее — с ужасом.

— Пожалуйста. Я сделаю так, что ты не будешь тосковать сильно. А хочешь, вообще память заблокирую? Я умею. Или заменю образ. Ты будешь привязана, но к человеку. Я найду того, кто тебя оценит. И Настю вернут. Не сразу, но вернут. А если ты захочешь, то будут и другие дети, нормальные.

— А мир?

— Иза, — Гарт потер виски. — Мир стоял тысячи лет. И не думай, что он рухнет. У папы есть запасной план и не один.

Я даже знаю, какой именно. Но это знание Гарт тоже вычеркнет. Он сделает новую меня, способную существовать самостоятельно. И возможно, научит быть счастливой. Полог. Коррекция. Или что еще бывает? Лоботомия без вскрытия черепа.

Гарт подарит нормальную человеческую жизнь…

…и нового мужа, который будет нужен мне так же сильно, как Кайя.

…вместо Кайя.

— Нет, — я допила бульон.

— Из-за мира?

Да при чем тут мир? Гарт прав в том, что мир жил тысячи лет и будет жить дальше. Маги. Протекторы. Люди. Все это — части мира, сколь бы странны они ни были.

Но в этом мире у меня есть дом и есть мужчина, которого я люблю.

— Видишь, — Гарт подал мне руку. — Это безумие.

Пускай, но… Кайя — не животное.

Он всегда был больше человеком, чем другие. И я не верю, что эту его часть можно убить.

— Иза, ты его не вытащишь, — у дверей комнаты Гарт сделал последнюю попытку образумить меня.

— Я попытаюсь.

Этой ночью я смотрела в бездну, а она — в меня. Потом я шагнула в темноту и стала ее частью.

Наутро выпал снег.


Граница проходила по реке, и каменный мост, соединявший оба ее берега, был нейтральной территорией. Реку сковало льдом. И белыми стенами зимних крепостей выросли сугробы.

— Знаешь, — Гарт принес букет цветов, отдавая дань традиции и пытаясь помириться, хотя ссоры между нами не было. — Я испытывал огромное желание поступить так, как папа. Убедить тебя…

Он коснулся моего лба.

— Спасибо, — искренне ответила я.

— За что?

— За то, что не поддался.

## Глава 21. Смута

> Когда народ устает затягивать себе пояс, он затягивает властям шейный платок…

> Из ненаписанных мемуаров Магнуса Дохерти.

Пожалуй, Юго мог бы покинуть город еще в середине осени, когда стало очевидно, что нынешняя зима будет последней для многих.

Но те, кто в Замке, словно ослепли и оглохли разом.

Неужели надеются, что все само пройдет?

Кормак в попытке остановить бурю, стягивает к Городу солдат. Но наемников из них едва ли четверть. Остальные — местные. И полбеды, что воевать толком не умеют, так у каждого второго родня где-то поблизости имеется.

Люди против своих не пойдут.

А вот если за…

…Город пустеет. Уходят, несмотря на запреты и патрули, бросая дома и вещи, отдавая последнее, чтобы выйти на тропу.

Север примет.

Там, за границей вала, есть хлеб, но нет свободы. И выбор прост: рука и закон дома Дохерти против голода и свободы. Принимают всех.

Не все доходят.

На дорогах неспокойно. Дружины лэрдов. Разбойники. Раубиттеры. Вольные люди…

…мятежные крестьяне.

…восставшие рабы, которых больше некому стеречь.

…контрабандисты, воры, убийцы…

…каждый способен добыть себе лучшую долю с оружием в руках. Главное, выбрать по силе.

…в казармах многие шепчутся, что лэрды разворовали страну. И шепот день ото дня громче, он растет по мере того, как урезают пайки. Мяса и прежде-то давали нечасто, а сейчас люди вовсе забыли, как оно выглядит. Хлеб вязкий, несъедобный — муку разбавляют порошком из молотой коры. В кашу идут прогорклый жир и поеденные жуком крупы.

Эта еда — сама по себе отрава.

И люди маются животами.

Канализация забилась. И осенние дожди переполнили стоки, пустив по узким улицам ручьи нечистот. Вонь расползалась, а с нею — болезни. Над кварталом кожевенников, которые перестали убирать отходы, подняли желтый флаг — лихорадка. Ждали помощи. Не дождались.

На третий день квартал занялся с трех сторон.

Горел долго.

Няньки Йена, которых осталось трое, то и дело выглядывали в окна, Юго так не понял, что их влекло: любопытство или страх?

Огонь не гасили, сам поник под дождем, самым долгим за эту осень. И Юго рисовал на запотевшем стекле. Йену нравилось. Нянькам нет. Они запрещали Йену подходить к окнам. К камину. Стульям. И вообще покидать пределы манежа: в детской слишком много красивых вещей, которые Йен способен испортить. Да и себе вдруг повредит… лорд-канцлер разгневается.

Зима наступала, расстилала снежные саваны. Юго знал, что урожай мертвецов в этом году будет небывалый. И ветер уже поет колыбельные тем, у кого не осталось тепла. Он уведет людей с выстывших улиц, заглянет в дома, затягивая окна толстой ледяной корой, украсит пустые очаги кружевом изморози, коснется век и губ, остановит сердце.

Смерть от холода — тоже милосердие.

Другим повезет меньше.

Слух о том, что хлебные склады почти пусты, поземкой пополз по Городу. И люди вышли на улицы. Толпа стекалась к порту, и редкие корабли спешили отойти от берега.

Кормак выступил на площади, поклявшись, что не допустит голода. Он закупит зерно…

…казна пуста.

…он накормит людей, пусть бы придется платить из собственного кармана.

…карман его далеко не бездонен.

…он добьется отмены некоторых законов и роспуска Народного собрания, которое позволило разорять страну.

…Народное собрание объявило об отставке лорда-канцлера. Но у Кормака и Совета силы примерно равны. Поэтому все остается, как было.

…он клянется, что виновные предстанут перед судом. И перенаправляя гнев, называет имена. Мормэры Грир, Кэден, Саммэрлед и Токуил… имен много.

Люди запоминают.

И это — новая война, которая спешит случиться.

Грир и Саммэрлед уходят из Города. У них есть земли, на которых следует навести порядок. И собственные резиденции надежнее каменной ловушки Замка. Толпе не прорваться сквозь рыцарский заслон, но память у нее долгая. А Кормак требует доверия.

Он обещает, что вот-вот к Городу подойдут хлебные обозы. На землях лорда-канцлера, так и не признавшего свою отставку, собрали богатый урожай. И Кормак готов отдать его нуждающимся.

Обозов ждут.

Они становятся надеждой, которая воскрешает в людях веру в чудо. И Юго даже немного жаль, что этой вере не суждено продлиться долго. Их хватило на две недели, до появления в воротах пустой подводы, укрытой синим флагом Дохерти.

Зерно ушло на Север. И Кормак открыл казармы.

Юго наблюдал за происходящим издали. Даже в бинокль он не видел отдельных людей, так, крохотные фигурки на каменном поле.

Массивные склады с плоскими крышами.

Тройное кольцо оцепления.

Серая человеческая масса, которая издали выглядит одним целым, примитивным. Она то подается вперед, пробуя оцепление на прочность, то откатывается, боясь ранить себя же. Это противостояние не могло длиться долго.

Уж больно удобный момент. И люди с алыми бантами добровольческих дружин не замедлили воспользоваться. У них тоже есть оружие. И подобие организации. А главное — за ними пойдут. Или не за ними, но за тем, кто первым пересечет линию, отделяющую мир от краха.

Юго не слышал слов, но мог бы повторить их — эти слова произносили во многих иных мирах, но сами по себе, без страха, голода и боли, слова были бессильны.

Толпа отступила…

Замерла.

Качнулась.

И оцепление дрогнуло. Первые ряды, но этого хватило. Серая масса подалась вперед, оттесняя людей в красных плащах, проглатывая их, растворяя… Юго знал, что кто-то попытается устоять на ногах, опять же не из верности Кормаку, но из понимания, что это — единственный шанс выжить. Кто-то побежит, вызывая рефлекс у двуногих гончих. Кто-то снимет плащ и смешается с толпой.

Склады взломали.

И толпа распалась. Больше не стало единой силы, но лишь люди, живущие одним стремлением — взять столько, сколько выйдет. Унести. Спрятать.

А каждый, кто желает того же — вор. Воров следует убивать.

Кто и зачем поджег склады, выяснить не удалось. Но когда тяжелая конница сумела пройти сквозь толпу, полыхали не только они. Огонь растекался алой рекой, смывая хлипкие деревянные строения.

Шире и шире.

От берега к берегу…

Пожар удалось остановить. А городская тюрьма пополнилась двумя сотнями бунтовщиков. Юго справедливо полагал, что взяли тех, кто подвернулся под руку.

Казнь не стали откладывать. Кормак знал: ничто так не отвлекает от собственных бед, как беды чужие. На площадь выкатили бочки с вином, которое, пусть и разбавленное водой, раздавали даром. Благо, винные подвалы в Замке были полны.

На что Кормак рассчитывал?

Страх. Ненависть, дикая, животная и уже иррациональная. Инстинкт выживания. Вино. И кровь на плахе. Первая же голова, покатившаяся к толпе и утробный нечеловеческий вой. Горе?

Никто не знал. Но этого достаточно, чтобы остановить занесенный топор.

На мгновенье.

Глухой звук. Хруст. И снова кровь… кто-то кричит:

— Невиновных губят!

И тут же, эхом:

— В Замке голодных нет!

Вывод очевиден:

— Бей лордов!

Водоворот толпы. И попытки обреченных бежать. У кого-то получается, у кого-то — нет. Летят камни. Мечи и лошади расчищают дорогу к мосту. Замок — последнее прибежище.

Ворота смыкаются.

А над Городом, над площадью, которую уже к вечеру переименуют в Площадь Возмездия, поднимается бурый флаг — белая простыня, вымоченная в крови.

Замок кипит. Но гнева больше, чем страха, ведь стены высоки и надежны. Здесь нет и не будет голода, жажды. И холод не грозит — в подвалах достаточно запасов, чтобы пережить не одну зиму.

Рыцари же способны управиться с чернью.

Они выше. И сильнее, потому что рождены с голубой кровью в жилах. Юго мог бы сказать, что по цвету голубая кровь ничем не отличается от обыкновенной. Только разве его послушают?

И ответом мятежу — бал.

Пир последней чумы, не иначе. Надо уходить, потому что это больное веселье не продлится долго. И те, кто достаточно умен, чтобы чувствовать опасность, готовятся к побегу. Здесь тоже каждый сам за себя. Только музыка играет громко. И леди, позабыв про стыд, ищут утешения в объятьях кавалеров.

Ее Светлость наблюдают свысока. Портрет почти готов и скоро займет надлежащее место в картинной галерее, заменив другой. Это ли не победа?

И в преддверии триумфа Ее Светлость позволяют себе отказаться от маски. На лицо — толстый слой белил. Румяна. И ярко-голубые тени, которые призваны подчеркнуть цвет глаз. Алые губы. И высокий парик с перьями розового фламинго. Платье цвета шампанского.

Веер трепещет в руке.

Ее Светлость чувствуют себя почти хорошо…

…Кормак знает, что рано или поздно, но толпа прорвется к замку. У него есть путь к отступлению, но Кормак не пойдет один. Он готов бросить дочь, но не внука. И появляется в детской после полуночи. Юго ждет, и Кормак кивком дает понять, что оценил старание.

— Одень его, — приказывает шепотом. Йен, проснувшийся — у малыша на редкость чуткий сон — вздыхает. Ему не нравится одежда, слишком тесная и жесткая, но Йен терпит.

Он сидит тихо, позволяя застегнуть неудобные крючки.

Кормак берет внука на руки.

Им позволяют выйти из детской. В коридоре тесно — два десятка вооруженных людей с алыми бантами на рукавах. Не чернь, но те, кто желают возглавить мятеж. Власть — хорошая приманка. И разве можно устоять перед такой возможностью?

— Я ведь знала, что ты захочешь уйти, папочка, — леди Лоу вновь прекрасна в своем чудесном платье цвета шампанского. Ткань сверкает, словно лед. — И что меня ты бросишь. Я ведь не нужна тебе больше, верно?

— Что ты натворила, идиотка?

Юго мысленно соглашается с термином. Эта женщина или глупа, если надеется купить ценой его жизни собственную, или подошла вплотную к краю. Ей уже нечего терять.

Кормак пятится. Он боится, но не за себя.

— Лорд-канцлер, — человек в алой накидке поверх кирасы выступает вперед. — Именем Народного трибунала вы арестованы!

Не только он, если Юго понимал хоть что-то.

В Замке множество тайных ходов, некоторые ведут в Город, их хватит, чтобы полчища городских крыс оказались внутри стен… а среди рыцарей не так много тех, кто и вправду готов воевать.

— За преступления, совершенные против страны и народа, вы предстанете перед судом.

Сколько ненужного пафоса. И леди Лоу хохочет. По белой пудре ползут дорожки слез.

— Ты должен умереть, папочка… ты его разозлил. Он хочет именно тебя… он успокоится, когда ты умрешь…

Люди с бантами отступают от Ее Светлости, боятся, что сумасшествие заразно?

— …ты умрешь и я тоже. Мы опять будем вместе, как раньше. Правда, папочка?

Йена Кормак опускает на пол. И поддавшись порыву, Юго сбрасывает личину, на мгновенье, которого хватает, чтобы Кормак понял.

— Он тоже Дохерти, — шепчет он. И Юго кивает.

Им позволяют уйти. Только дверь запирают на замок.

— Тихо, — Юго обнимает мальчишку, который мелко дрожит. — Я же с тобой. Я тебя не брошу. Обещаю.

Эту ночь назовут Первой. С нее начнется отсчет нового мира.


Меррон держала за руку крепко, ей все казалось, что если разжать пальцы, или хотя бы ослабить хватку, то Дар уйдет. Возможно, это и неправильно — заставлять его делать то, что ему не хочется, но… она не станет удерживать. И навязываться тоже.

Просто убедится, что он цел.

И вымыться ему надо.

Одежду почистить.

Слишком много в городе патрулей, легко привлечь внимание, которое, как Меррон подозревала, Дару ни к чему. Как вообще он здесь оказался?

И надо бы спросить, но не ответит же. Ее ли это дело?

Нет.

Наверняка из-за того, что происходит в Городе…

…суд.

…и казнь.

…и торжество справедливости, о котором писала сегодняшняя газета.

Судя по дате, справедливость уж два месяца как восторжествовала, но до Краухольда новости пока дойдут…

Ноги болели, особенно левая. Наверняка, ушиб и довольно серьезный, но перелома нет, что уже хорошо. А хромота пройдет. И ладони заживут. Содранная кожа — это пустяк, главное, что пальцы целы.

В мыслях разброд, а на душе неспокойно.

Дара тоже казнят, если узнают, кто он такой. А Меррон с ним, за пособничество и укрывательство.

Дом встретил привычной темнотой и запахом трав, которые Меррон развесила сушиться в гостиной — Летиция вряд ли бы обрадовалась подобным переменам, но писем от нее не было уже почти год. И собственные Меррон уходили словно бы в никуда. Правда, говорили, что на дорогах все еще неспокойно, что Протекторат перерождается в горниле народной революции, и вот-вот уже совсем переродится, тогда и пойдут почтовые дилижансы, а заодно появятся уголь, соль, зерно и мясо, чтобы не по талонам, а столько, сколько хочешь. В это верили неистово, словно бы сама вера приближала заветные счастливые времена. Наверное, даже казнить перестанут. Разве что только тех, кто против воли народа.

Мартэйнн прикусывал язык, избегая и соглашаться, и спорить.

Он был вообще странноватым парнем. Но докторов не хватало, поэтому не трогали.

И еще потому, что Терлак испытывал к Мартэйнну необъяснимую симпатию. Верил, что сумеет поставить на путь истины? Или держал про запас? Враги ведь тоже имеют обыкновение заканчиваться. Как бы там ни было, но дом Летиции Барнс получил статус амбулатории, что позволяло избежать нежеланного соседства.

— Заходи, — Меррон заперла дверь на замок, и засов задвинула, чего не делала давно. Впрочем, соседи у нее хорошие, даже если увидели что-то — не выдадут. Не должны. — Ты здесь один?

Сержант кивнул.

Один — это хорошо. Одного легче спрятать… главное, чтобы никто его не узнал.

Подсвечник потерялся. Меррон помнила, что оставила его на столике. А он потерялся… и свечи тоже. Не те, что выдают для нужд амбулатории, жирные, с тугими фитилями, которые отвратительно горят и света почти не дают. У Меррон были настоящие спермацетовые, целых полторы еще оставалось.

Прятала. А теперь вдруг забыла, куда прятала.

И вообще чувствовала она себя крайне неловко, словно собиралась сделать что-то нехорошее. Но вот свечи нашлись. И подсвечник. И даже зажечь получилось с первого раза.

Ну вот зачем на нее так смотреть?

Меррон сама знает, что выглядит отвратительно — как еще может выглядеть человек, сутки проторчавший в госпитале? И пусть новых раненых не привозили, но и со старыми работы хватило. У двоих гангрена началась, и пришлось ампутацию делать. Меррон теперь научилась с пилой обращаться. Троих опять забрали «по особому распоряжению», и все привычно делали вид, что этих троих вовсе не существовало. Еще один с явными симптомами тифа, который через день-другой добьет… гнойные раны, рваные, резаные, заживающие и не желающие заживать. Люди, которые умирают, несмотря на то, что могли бы жить еще долгие годы.

Кому нужна эта война?

И почему Меррон злится не на тех, кто войну начал, а на Сержанта?

Он безропотно проследовал на кухню — единственное место, за исключением, пожалуй, комнаты Меррон, которое осталось в прежнем виде. Стол из вишни. Разделочная доска, вычищенная перед отъездом до блеска. Медные кастрюли выстроились по ранжиру, слегка запылились, правда, — Меррон редко пользовалась ими. Тяжелый чайник. И шкаф для посуды. Печь и почти новая плита патентованной конструкции, которая и вправду удобнее печи: угля потребляет меньше, да и греется быстрее.

— Раздевайся, — Меррон поставила подсвечник на стол.

Сама сняла куртку и жилет, который носила всегда, несмотря на жару и насмешки. Привычно закатала рукава, отметив, что рубашку вряд ли получится отстирать. И надо бы новую найти, но одежда теперь тоже роскошь.

Вымыть руки. Протереть спиртовым раствором — тоже заканчивается. Скоро из лекарств у Меррон только травы и останутся, если, конечно, останутся. Люди траву уже едят.

А Сержант не шелохнулся.

Смотрит с подозрением, с опаской даже…

…думает, что Меррон будет приставать?

— Я просто хочу убедиться, что тебя не порезали.

Мотнул головой. Это следует понимать, что его не порезали, а Меррон следует найти другой объект для заботы. Ну и ладно. Уже взрослый. Сам разберется.

— Хорошо, — она не знала, что делать дальше. — Тогда бери ведро и пошли, покажу, где ванна. Вымыться не откажешься? Переодеться, правда, если только в мое… рубашки тебе маловаты будут, но я принесу. Вдруг подойдет что-нибудь.

Она говорила, опасаясь, что если замолчит, то станет совсем уж неловко, Меррон же никогда не умела вести себя в неловких ситуациях, вечно какие-то глупости вытворяла.

Еще обидит ненароком…

— Справишься?

Кивок.

— И есть будешь? Конечно, будешь. Мне сегодня масла выдали, правда, оно немного подтаявшее, но все равно вкусно. Честно говоря, я думал, что забыл… забыла, каково масло на вкус. Так странно… раньше казалось, что это — нормально. Утро. И булочки. И масло или варенье…

…надо заткнуться и уйти.

Язык-помело, если не хуже. Ей ведь не пятнадцать. И не двадцать даже. Взрослый человек, а ведет себя… не так, как должна бы. С чувством собственного достоинства. Сдержанно. И вообще иначе.

В кого она такая, неправильная, уродилась?

И зачем надо было в зеркало заглядывать, висело себе и висело. Пыль собирало. А тут вдруг подвернулось. Тощая. Желтокожая. Лысая почти… кошка лишайная. Ну и кому какое дело? Она лучше ужином займется, вернее, судя по времени, завтраком.

Разжечь плиту. Достать кастрюлю… готовить Меррон так и не научилась, хотя сейчас из продуктов в наличии были пшенка, масло и мягкий ноздреватый хлеб, который пах не хлебом, а глиной. И еще к зубам прилипал. Зато в фарфоровый чайник Меррон сыпанула трав — мелисса, душица и мята. Щепотка чабреца и липовый цвет, прошлогодний, но еще ароматный.

Листья смородины. Вишневые веточки.

И полотняный мешочек выпал-таки из рук. Да что с ней творится сегодня?

Это от переутомления. Определенно.

И от страха. Нормально бояться смерти, пусть и не своей, но… Меррон не хочет, чтобы Сержанта забрали «до выяснения». Ей случалось работать с людьми, у которых «выясняли» и сочли «не представляющими угрозы».

Повезло.

А штаны Сержанту пришлись впору, ну почти — коротковаты слегка. Рубашка же оказалась мала, и Дар набросил на плечи полотенце, еще то, от Летиции оставшееся, с бахромой.

Осмотрелся. Присел у плиты. Кивком поблагодарил за завтрак — или все-таки ужин? — указал на место напротив. И к еде не прикоснулся, пока Меррон не села.

Ей же хотелось сбежать и запереться. Лучше всего в шкафу.

Ели. Неторопливо, словно оба опасались, что когда трапеза закончится, нужно будет что-то делать, но оба не знали, что именно. Избегали смотреть друг на друга. А тишина угнетала.

— Меня док научил травы для чая смешивать. И вообще травы смешивать. Он сейчас в Городе. Вы ведь встречались? Нет?

Голос испуганный, детский какой-то.

— Он женился. Это его дом. Точнее, его жены, но теперь выходит, что его тоже. А мне вроде бы как на время… и я вот живу. Здесь. Присматриваю.

Кивок.

— Док сказал, что лучше будет, если все станут думать, что я… в общем, он сказал, что я его племянник. И ученик тоже. Точнее был учеником. А теперь вроде как сам могу лечить.

…только все равно вышло не так, как хотелось Меррон. Ей казалось, что она — талантлива или почти даже гениальна, но этого мало. И у нее не всегда и не все получается. А другие, те, кто учился при гильдии, посматривают на Мартэйнна свысока. Сельский доктор.

Недоучка.

И разрешение его получено, честно говоря, лишь потому, что сейчас любые доктора нужны. Особенно такие, которые не задают ненужных вопросов.

Мытье посуды в холодной воде здорово отвлекает от посторонних мыслей, конечно, если за тобой при этом не наблюдают.

— А… у тебя все хорошо? — Меррон спросила, чтобы не молчать и, обернувшись, едва не выронила тарелку. Зачем так подкрадываться?

И подходить настолько близко?

— Я рада, если все хорошо и… и ты же здесь по делам?

Что-то в нем изменилось. Он прежний, но другой. И все равно прежний. Волосы мокрые, ежиными колючками. Так и тянет потрогать, Меррон руки сунула в подмышки, чтобы искушению не поддаться.

— И давно?

Пожал плечами.

— Насколько давно?

Задумался… что произошло, что он не может говорить? Наверняка, что-то плохое, хуже, чем с Меррон.

Сержант раскрыл ладонь.

— Пять? Пять дней?

Покачал головой.

— Недель? Нет? Месяцев? Ты здесь пять месяцев?

Кивнул, как показалось — виновато.

И тут Меррон поняла. Пять месяцев назад… середина зимы… ощущение, что за ней наблюдают. И что наблюдающий находится рядом. Иногда уходит, но всегда возвращается. Она решила, что это — Терлак или кто-то из его друзей. Пыталась разглядеть, кто именно, а выходит…

— Ты все это время следил за мной?! Ты… ты…

Пощечина получилась звонкой, и Меррон сразу же стало стыдно.

— Извини, пожалуйста… я просто…

…ну вот не хватало еще слез для полного счастья. Надо вдохнуть глубоко и успокоиться.

— Стой. Не уходи. Точнее, если хочешь, то уходи. А если нет… я просто… понимаешь…

Как понять, если она не в состоянии это объяснить. Ничего. Отдышится. Найдет слова. Или хотя бы попробует, чтобы по-честному.

— Док сказал, что ты придешь. Я не ждала. Если чего-то долго ждать, а это не происходит, тогда разочаровываешься. И лучше уж как есть, только… — ох, все равно ерунду говорит. — Это из-за госпиталя. Каждый день кто-то умирает… или вот новых привозят. Искалеченных. Таких, которым нельзя помочь. И они прямо там, на столе… ты пытаешься что-то сделать, а без толку. И я боялась, что однажды вот так тебя привезут. Или не привезут, а ты просто… по дороге… мне рассказывали, сколько их по дороге. И в канаву. Даже не хоронят. А ты… ты все это время рядом был.

Получилось выдохнуть. И кулаки разжать — не хватало опять его ударить, он же не виноват в страхах Меррон. С ней вообще в последнее время неладно.

Но вопрос задать она может.

— Почему?

Сержант взял ее руку, провел большим пальцем по ладони… ну да, немного поцарапанная. Ничего страшного. Заживет.

— Не понимаю…

Понимает. Нельзя не понять, когда твою ладонь прижимают к груди и не отпускают, заставляя слушать обезумевшее сердце. И надо бы что-то ответить. Он ведь ждет ответа, а Меррон не знает, что именно сказать. И поддавшись соблазну, касается колючих волос.

Но все равно сбегает.

Удержать не пытаются.

## Глава 22. Пересуды

> Говорят, что добро побеждает. Узнать бы — с каким счётом?

> Риторический вопрос.

— Не сердись, деточка, — в зеленом камзоле с заплатами на руках Магнус походил на престарелого Робин Гуда. Я пыталась понять, сильно ли он изменился.

Постарел.

И лысина разрослась, а в рыжих волосах изрядно седины. И взгляд усталый, потухший, такой бывает у людей, которые держатся на одном упрямстве. Но Магнус хотя бы не избегал меня. Вот Урфин держался в отдалении, и мне случалось ловить его взгляды, какие-то совсем уж недружелюбные. А если случалось заговорить, то держался он отстраненно, вежливо.

Чужой человек.

И я, наверное, чужая.

Разговор этот состоялся на седьмой день пути, когда я сама поняла, что дальше не могу молчать.

Встреча на границе. Смущение. Какой-то непонятный стыд. Шатры. Лагерь. Прощание с Гартом и пожелание удачи, хотя видно было, что Гарт в удачу не верит. Как бы там ни было, но Гарт уехал, а я вдруг поняла, что нахожусь среди незнакомых людей. Нет, я помнила лица, имена, то, что нас когда-то связывало, вот только память эта была какой-то отстраненной, что ли. Так запоминают исторические даты или названия городов, в которых никогда не бывали.

Лагерь простоял сутки, и первый семейный ужин прошел в торжественном молчании.

— Утром выдвигаемся, — сказал тогда Урфин. — Ехать придется верхом. Дороги здесь не самые удобные.

Всю ночь шел снег. Густой, тяжелый, он засыпал шатры и пленил повозки. И те самые дороги, которые и без того не отличались удобством — я верила Урфину — занесло. Лошади проваливались по грудь, уставали, ранились об острые края наста.

А дни были коротки.

Мы двигались, но… медленно. Слишком медленно.

И на очередном привале — костры, толстые плащи, в которые можно завернуться, как в меховой конверт, горячий чай и каша — я не выдержала. Задала вопрос, уже предвидя ответ.

Порой тошно быть чересчур догадливой.

— Ллойд сказал, что так будет лучше для тебя… ты отвлечешься…

…забудешь о том, что волнует.

— …не будешь так сильно переживать…

…вычеркнешь людей, которые были важны когда-то. Действительно, зачем отвлекаться на их проблемы, если есть столько интересных занятий.

Я вот теперь монограммы вышивать умею.

И осанку держать без корсета.

Почерк выправила. Письма пишу в изысканных выражениях…

— Не во мне ведь дело. И не в нем, — Магнус одарил Урфина задумчивым взглядом и ладонь поскреб, словно чесалась ему. Не для подзатыльника ли?

Я бы отвесила.

И себе второго, потому что нельзя все на Ллойда списывать. Он, конечно, скотина преизрядная, но со своими интересами, ради которых вычистит полмира. Возможно, потом и будет переживать, но потом. Ллойда понять можно. А вот меня… как я сама могла просто взять и забыть?

Даже не забыть, амнезия была бы хоть каким-то оправданием, как могла я перестать считать семью чем-то важным? Я ни разу не задала вопроса о том, что происходит с ними.

Ни писем.

Ни новостей.

Ничего.

Меня всецело устраивала эта тишина. И Урфин имеет полное право злиться. Что ему сказать? Что за меня в очередной раз решили, как мне лучше жить? И в этот раз даже не удосужились поставить о решении в известность?

— Ласточка моя, ну подумай сама, кому было бы легче от того, что ты страдаешь?

Мне было бы. Сейчас. Я бы не чувствовала себя настолько виноватой.

— Ллойд прав. Каждое письмо — это напоминание о том, что тут творится. И ты бы думала, переживала, мучилась. Стала бы себя изводить. А в этом нет ни пользы, ни смысла особого. Да и… — Магнус обнял кружку ладонями. — Нельзя было допустить, чтобы вы оба перегорели.

Перегорают лампочки. Или свечи.

А я — человек.

Тот разговор закончился ничем. А на следующий день случилась буря. Я никогда прежде не попадала в метель. Она пришла поземкой, белыми змеями, которые поползли по снежной корке. В лицо сыпануло колючим снегом. Взвыл ветер.

Накатывало с севера, грозовым фронтом. И сухо щелкали молнии, пугая лошадей.

А я смотрела на черноту, которая расползается по небу.

Мы ведь знакомы, там, во сне. И надо лишь шагнуть навстречу, чтобы стать ее частью.

Буря не причинит вреда. Не мне. Она поет мое имя, и касается ледяными пальцами губ, подносит чашу с лунной кровью… всего лишь глоток, и чудовища будут не страшны.

Или шаг. Буря укроет от них.

— Стой! — Урфин схватил меня за руку. И я осознала, что ушла… куда?

Ветер. Вьюга. Снежная круговерть.

Где все?

Люди. Лошади. Магнус?

Хоть кто-то еще…

— Ложись, — Урфин толкает меня в сугроб и падает рядом, растягивая над нами полотнище плаща. — Куда ты поперлась?

— Меня звали.

Отвечает матом. Зол, но и пускай. Я все равно слышу ветер, который на все лады повторяет имя. Нельзя отзываться, иначе найдет, проберется сквозь толстый мех или ляжет, придавив всем весом.

Но откуда ветер знает, как меня зовут?

Или это не он?

Он — лишь посланник. Тогда нельзя прятаться. Надо ответить и… и подчиниться судьбе.

Так будет лучше.

Ну уж нет. Расшалившееся воображение — еще не повод для суицида.

— Если хочешь — спи, — Урфин отодвигается, но это ненадолго. Его плащ над нами, а моего хватит для двоих, если, конечно, гордость не одержит победу над разумом. — Это надолго… неудачное время. Почему зимой?

Я не знаю ответа на этот вопрос, но закрываю глаза.

Сна нет.

И бури тоже. Человека, который лежит рядом, потому что не имеет возможности сбежать.

Есть темнота и чудовища, среди которых заблудился Кайя.

Теперь я знаю, что он жив, и что ему плохо.

Пытаюсь звать — не откликается.

Темнота не готова расстаться с новой игрушкой. Или просто мы слишком далеко? Я все равно разговариваю, рассказываю о том, что случилось сейчас или раньше, о себе, о Настьке, о… обо всем, что в голову приходит.

— Ты злишься на меня, потому что я про вас забыла? — буря бесится снаружи, а Урфин рядом. И хорошо, что не способен сбежать. Во всяком случае разговор состоится, а каков результат будет — посмотрим.

— Нет. Я знаю, что тебе помогли.

Вздох. Крохи тепла от его дыхания и отчетливый запах чеснока.

— Вот за это я всегда их недолюбливал. Мюррей… Когда отец вызвал Кайя, он меня отправил прочь. Всучил письмо, которое вроде как Мюррею надо отдать. Из рук в руки. Поручение особой важности. А Мюррей, прочитав, меня скрутил. И посадил на цепь. На неделю. Всю эту неделю он приходил. Разговаривал… точнее говорил.

Не вижу его лица, возможно, и к лучшему.

— Я требовал выпустить, а он рассказывал про всякую ерунду… розы там… или вино… или еще что-то. И я успокаивался. Через неделю цепь сняли. Еще через две — выпустили. И год я просто жил. Почетным гостем.

Он все-таки подвинулся ближе, и я поделилась плащом.

Если обняться, будет теплее.

— Что-то там делал… казалось, важное до безумия. А потом пришло письмо от Кайя. Его отец умер. И мне можно вернуться. Тогда-то все и вскрылось. Знаешь, лучше бы цепь. Я никогда не чувствовал себя настолько… мерзко. Главное, что вроде как…

— Для твоей пользы?

— Да, именно. Для моей пользы. Милосердно избавили от мучений.

…угрызений совести. И лишних проблем, потому что за год Урфин нашел бы способ управиться с цепью. Он бы вернулся и погиб. Глупо. Бессмысленно.

А Кайя не справился бы еще и с этой потерей.

И треклятый кризис начался бы раньше.

— Винить было некого. И я вернулся. Только остаться не смог. Я знал Кайя всю жизнь, сколько себя помню, но… он тоже протектор.

…и что, если привязанность к нему не настоящая?

Помню эти свои страхи.

Тогда они были абстрактными, беспочвенными. А почва, оказывается, имелась. Хорошая такая. Плодородная. И урожай на ней грозил подняться богатый весьма.

— Я сам ушел, чтобы понять, кто мы друг другу.

— Понял?

— Да. Когда в Самалле оказался. Тигры. Храм. Деревья до неба… все, как мы представляли. Представляли мы, а увидел я.

Тихо. И ветер уже не воет, поскуливает, умоляя простить и впустить. Разве жалко нам тепла? Надо делиться. С ветром. Бурей. Темнотой.

Чудовища в ней тоже замерзают.

— Урфин, — теперь я вспоминала его правильно, человека, который привел в этот мир.

И еще в город, та самая первая прогулка.

Встреча с паладином.

Щит между мной и толпой…

…турнир.

— Урфин, тогда в чем дело?

— Прости, — легкое прикосновение к щеке, дружеское, которого мне так не хватало. — Ты стала другой. Я не знаю, что они с тобой сделали, но ты теперь как те… из замка. Леди. Ледяная.

Ледяные у него пальцы. Так и отморозить недолго.

— И я боюсь, что… ты причинишь ему боль. Иза, я благодарен тебе за все, что ты сделала для меня… для нас. Прости, если обидел.

Я изменилась?

Наверное. Два года прошло. От зимы до зимы. И еще раз. Это много. Я так старалась стать другой. И выходит, что у меня получилось. Надо ли радоваться?

— Ты… тебе как будто все равно, что происходит вокруг.

— Мне не все равно.

Меня учили притворяться. Леди не должна показывать истинных чувств.

— Ты можешь ему помочь, но… ты не думала, что можешь его и добить? Легче, чем кто бы то ни было. А от тебя нынешней я не знаю, чего ждать.

И я не знаю.

Странно это — переставать верить себе же. Пытаться понять, что из нынешнего — твое, а что — непрошенный подарок Ллойда. Он ведь пытается, как лучше.

А я? Что мне ответить? Урфин ждет. Напряженный. Готовый защищать себя или Кайя.

— Подзатыльника, — я вдруг поняла, что могу не прятаться от этого человека. Он видел те, неправильные мои лица, которые леди не демонстрирует людям, и принял именно их, а не маску. — Жди от меня подзатыльника, если и дальше будешь строить из себя оскорбленное благородство. Поверь, я вполне способна забыть на секунду-другую о хороших манерах.

Он рассмеялся, едва не обрушив полог.

И сгреб меня в охапку, сжал, так, что кости затрещали.

— А у меня дочка будет. Точнее у нас, — поправился Урфин. Его острый подбородок упирался в макушку, и от этого было неудобно — шапка съезжала. — Весной. Или летом. Точно не знаю, но обязательно дочка. Тисса мне не верит. Она говорит, что я ничего в детях не понимаю. И наверное, права, потому что я в них действительно ничего не понимаю. Когда у Шарлотты сын родился, мне его подержать дали, представляешь? Он маленький! И сразу красный был. Оказывается, это нормально. Они все такими рождаются. Ну, красными то есть.

Знаю. Красными. Маленькими. И до ужаса хрупкими. В первый же миг понимаешь, насколько опасен для них окружающий мир, еще секунду назад тебе самой казавшийся надежным.

— Тисса, она… я хочу думать, что все будет хорошо. Но она же такая маленькая. Хрупкая. Она сама совсем ребенок. Мне страшно за нее. Я иногда себя проклинаю. Надо было думать. Выждать год или два. Чтобы чуть постарше…

Наверное, он все же признал меня своей, если рассказывает про этот свой страх.

— А она счастливая такая… просто светится вся. И совсем себя не бережет. Я ей запретил делами заниматься. Ей гулять надо. И отдыхать. Кушать нормально. Творог вот… она отказывалась творог есть!

Ужас какой.

— Почему? Это же полезно. И еще рыба обязательно. Ягоды тоже… клюква вот. Или там черника. Еще голубику привозили. Яблоки. А она совсем меня не слушает. Я Сердрика просил, чтобы он присмотрел за моей девочкой. Чтобы одевалась тепло. И не гуляла по морозу…

…он ворчит, ворочается и вздыхает, перечисляя все опасности, которые грозят безответственной беременной женщине, которая осталась без должного надзора. А я… пожалуй, завидую. И сочувствую.

Урфин не здесь быть должен.

Он нужен Тиссе вместе с этими наставлениями, навязчивой заботой и собственными страхами, которые день ото дня будут крепнуть. Урфин лучше меня знает, насколько опасно быть женщиной в этом мире. И он устал воевать с призраками в одиночку.

— Я имя придумал, — он трогает серебряное кольцо на правой руке. — Шанталь. Есть такой цветок на краю мира…

— Ты скучаешь по ним?

Глупый вопрос. Скучает. Ничуть не меньше, чем я по Настене. Сильнее даже, потому что я знаю, что с Настей все хорошо. А ему приходится верить.

— Очень. Но… Иза, мое место здесь. Мне пора делать то, что я должен делать, а не то, что хочется.

По собственной воле. По выбору.

А не потому, что уговаривает специалист по тонким воздействиям.

— Мои девочки меня дождутся…

Наступила тишина, и снова эта неловкая пауза, в которой роятся недобрые мысли. Война. И буря. Темнота. В ней легко потерять дорогу домой. Или погибнуть. Но разве об этом стоит говорить?

— Настя похожа на Кайя. Рыжая от макушки до пят. И в веснушках. Упрямая, как не знаю кто…

…ей вчера подарили лошадку. Белого пони размером с крупную собаку. Смирного. Послушного.

Замечательного просто.

Настя в восторге.

А я… я хочу быть там, с ней и растреклятым пони.

— Все будет хорошо, — Урфин гладит по щеке и, дотянувшись, целует в лоб. — Все обязательно будет хорошо.

Только ветер знает мое имя. А Кайя отвернулся.


Кайя помнил свое имя.

Имя нельзя забывать, иначе совсем ничего не останется. У него и так немного — кот, медальон и горсть круглых камней, из которых Кайя пытается построить башню. Каждый камень что-то значит, и если сложить их правильно, Кайя поймет, что с ним случилось.

Он заблудился в нигде. И сейчас его нет, но надо вернуться.

Он пытался.

Остаток осени.

И зиму.

Приходили люди и чего-то хотели, они говорили-говорили, мешая сосредоточиться. Люди хуже красных волн, из-за которых Кайя жарко. Он пытается погасить жар, потому что тот способен расплавить камни, и тогда Кайя не сумеет вернуть себя.

А люди да, мешают.

…голодные бунты…

…чернь… баррикады… правительство…

Слова-мозаика, на две Кайя не хватит.

Рыжий кот приходит посидеть, и рядом с ним начинает получаться.

Белый камень. Галька на берегу ручья. Вода ледяная, и зубы начинает ломить, но так даже вкуснее.

Откуда это?

Из памяти. Там же — вороной конь с широкой спиной. Кожаное седло-нашлепка, за которое Кайя хватается обеими руками. Земля далеко и падать больно. Конь шагает, перекатываются мышцы, и седло покачивается влево и вправо. Надо удержаться и руки разжать.

Равновесие.

Черный камень, но это потому что в тени. Тени меняют цвета и правила, порой бывают опасны. На самом деле камень бурый, в кровяных подпалинах. Светловолосый мальчишка зажимает нос, запрокидывает голову, но кровяные дорожки ползут по подбородку, шее, груди.

— …я тебя ненавижу…

Ненависть справедлива. Кайя виноват. Он сделал что-то очень плохое. Отвратительное. Он не помнит, что, но чувство стыда разъедает глаза.

Кайя трет их, не понимая, где находится, там или здесь.

В нигде.

Камни сыплются из рук. Пирамида опять распадается. Надо начинать снова.

…дождь. Вода пробирается сквозь полог леса. Вздрагивают листья, влажно хлюпает под ногами. Откуда это? Было? Наверное. Очень хочется есть. И Кайя жует белый горький гриб, от которого начинается изжога. Он ненавидит грибы. И кору. Но ему легче.

Тот, кто бредет сзади, не ел уже два дня.

И промок.

Устал.

Старая ель расправила зеленые лапы. Плотная хвоя задерживает воду, и под елью почти сухо, но все равно холодно, даже если прижаться друг к другу.

— Сдохну, — говорит кто-то очень близкий. Но Кайя забыл имя. И лицо тоже. Он мучительно пытается вспомнить, но нарушает равновесие.

…мир кувыркается. Земля твердая. Падать больно. Даже, если умеючи, все равно больно. Но лежать нельзя. Встать. Подобрать оружие. Поймать коня, который, ошалев от внезапной свободы, мечется по манежу. В песке глубокие рытвины — следы от копыт.

Успокоить. Забраться в седло.

Взять копье и…

…снова упасть.

— Ты ни на что не годен.

Это правда. Кайя знает. Он подводит всех, пусть и старается стать лучше. Не выходит. Он недостаточно старается. И еще внутри не такой, как должен. Его следует исправить.

Темнота. Чужая воля, которой он сопротивляется, но снова проигрывает. Всегда проигрывает. Падение, на сей раз не на песок — в болото. Оно не снаружи — внутри.

Давят. Давят, заставляя глотать мутную жижу.

Надо смириться. Так будет лучше для всех.

Нигде милосердней. Если Кайя согласится, оно заберет эту память, и другую тоже, всю, которая есть. Зачем она Кайя? Память причиняет боль. Так стоит ли цепляться за эти осколки?

Ради чего?

Кого?

…жарко. И кожа чешется. Чесать нельзя, но Кайя не способен справиться с собой. Он скулит. Ерзает. Руки перехватывают.

— Нельзя. Выпей.

Пить дают мало. Кайя хочет еще, но это тоже нельзя. Он не знает, как долго ему жарко. И кровь стала синей. Ее выпускают из рук, и тогда жар отступает. Уже потом, когда он уходит совсем, Кайя меняется. Он начинает слышать людей, не словами — иначе.

Люди внутри страшные.

Они лгут. Говорят одно, а на самом деле… рассказывать никому нельзя. Почти никому, потому что Кайя не поверят. А тот, кто поверит, сам в опасности. Кайя должен защищать… только имя забыл.

…все имена. И когда забудет свое, его не станет. Так нельзя.

Разве?

В нигде все иначе.

Там хорошо. Сейчас плохо.

Кайя устал. Он больше не хочет, чтобы ему было плохо. Он почти согласен и закрывает глаза, позволяет коту взобраться на грудь. Нигде рядом. На вкус — как черника с сахаром. И молока добавить можно, но лучше, если вприкуску.

Нигде соглашается.

Оно подступает ближе и ближе, шелестит полузабытыми голосами.

Протягивает прозрачные руки, забирает камушки памяти, целыми горстями…

— Нет!

— Почему?

— Мне нельзя.

Нигде смеется.

— Можно, глупый ребенок. Теперь тебе все можно…

— Я должен. Вернуться.

— Ради чего?

Ради кого… есть кто-то, кому Кайя нужен.

— Ложь, — нигде позволяя камням падать. — Ты никому не нужен. Тебя бросили. Ты мой.

— Нет.

— Да. Оглянись.

Пустота. Темнота. Оглушающая. Плотная.

— Если ты не пойдешь со мной, то она заберет тебя. Подумай хорошо, Кайя. У тебя ничего не осталось. Даже памяти.

— Я восстановлю. И вернусь.

Нигде рассмеялось. И ушло, оставив Кайя наедине с темнотой. Он всегда темноты боялся: в ней живут чудовища…

Опять пришли люди. Много. Что-то говорили, размахивали руками, затем прицепили к рукаву красный бант и ушли. Бант Кайя сорвал. Он не любит красное. Этот цвет волн, которые катят от города, грозя затопить башню. От волн начинает болеть голова, и недосложенная пирамида опять рассыпается.

А темнота становится иной.

У темноты имеется имя. И у тех людей, которые — камни в руках Кайя. Имена иногда всплывают, но снова и снова теряются. Кайя их записать хотел, но оказалось, что он не помнит буквы. Вот «а» или еще «н», а другие — потерялись.

Бестолочь. Он ходил, ходил по комнате. И что-то трещало под ногами. Главное, на кота не наступить, он беспокоится. Кто-то еще, кроме кота, но… кто?

Люди остановили. Звали с собой.

И Кайя пошел. Возможно, если он покинет пределы Башни — почему он вообще остался? — то найдет потерявшиеся буквы, а за ними — имена. На людях было много красного, в одежде и внутри тоже. Это плохо. Когда красный съедает другие цвета, не остается чем дышать.

Зал Кайя помнит. Большой.

Раньше стояли лавки. И кресла. На креслах — гербы. В Гербовнике много картинок, и каждую Кайя должен выучить. Только он слишком тупой, чтобы запомнить все. Повторяет вслух описания. А они путаются. Хорошо, что гербов больше нет, а есть просто лавки.

Опять люди.

И Кайя позволяют сесть. Прежде он сидел в другом месте.

Синее полотнище. Белый паладин. Это очень важно. Но откуда кусок? Кайя заставил себя запомнить. Еще ласточка. Конечно, где-то была ласточка из золота, она потом потерялась, и поэтому ему сейчас так странно. Ласточка. Искра.

Огонь.

Все вместе — что-то иное.

То, что защищает от темноты. И то, ради чего он должен вернуться.

Люди говорят. Много. И еще поднимают руки. Наверное, так надо, Кайя следует их примеру.

Хлопают.

Обнимают. От людей на Кайя остаются ошметки красного, которое тяжелое, и Кайя пытается очистить себя. Не получается. Тогда он встает и уходит. Люди пытаются остановить, но Кайя больше не хочет их слушать — все равно не в состоянии понять, чего им надо.

С Замком не то… он выглядел иначе. Кайя останавливается, чтобы разглядеть стены, пестрящие пятнами. В нос шибает запах мочи — кто-то пристроился в углу, и желтая струя бьет на старые шпалеры. Нехорошо.

На ступеньках пьют.

Вино красное. Терпкое. С вином следует аккуратно. Однажды Кайя выпил слишком много, и тоже забыл о чем-то важном. Не как сейчас, а просто на время. Кто-то хватает за руку, и Кайя руку стряхивает. Человек легкий. Летит по лестнице, замирает у подножия.

Умер?

Кайя умеет убивать. Его учили. Определенно. Это важно, почти также важно, как синие полотнища с белым паладином. И кот.

Те, кто пил на лестнице, схватились за оружие.

Они злы?

Конечно. Люди прячутся от Кайя, потому что боятся его, запирают себя в темноте, а он уже не слышит. Раньше тоже не слышал, но иначе. У глухоты тоже есть оттенки. Мучительно, когда столько их вокруг и все хотят убить. Они не знают, что Кайя очень сложно убить. И если все-таки получится, то города не станет. Погибнут многие.

Нигде будет радо и снова позовет его за собой. Нет. Кайя помнит, как считать: лучше эти, чем многие…

…всех не пришлось.

Убежали.

А Кайя отмыл руки вином и поднял меч. Так будет удобней. Чище.

Больше никто не пытался его обидеть. Один раз выстрелили из арбалета, и болт застрял в рубашке. Кайя она мешала — грязная. Рубашку он оставил.

Он помнил галерею! И картины! Конечно… эти люди… когда-то Кайя учил их имена. Много-много имен, целая цепочка, которая протянулась от прихода в мир и до… да, Кайя тоже здесь есть.

Себя он не узнал, и женщину, чей портрет висел напротив, тоже. Но это был другой портрет! Неправильный! Должен быть… у нее черные волосы. И еще завиваются. Кожа белая-белая, и Кайя не хочет причинять ей боль, но резать приходится. Она просила похоронить ее у моря, там, где встретила паладина.

Наверное, того, который с полотна…

…она умерла?

Пожалуй. Живых не хоронят.

Она лежала на нем, подперев кулачком подбородок. И делала так, что боль уходила. Становилось хорошо. Она играла с мураной, и черные плети, из-за которых кожа не остывает, были послушны.

Еще было платье. И ожерелье изо льда на шее… лед тает, если человек живой.

Свадьба… чья? Ее.

Она умерла после свадьбы, а Кайя ничего не смог сделать.

Не складывается!

Золотая цепочка на запястье. И ласточка… ласточки улетают на зиму, но весной возвращаются. Кто это сказал? Кто-то, кто знал о ласточках все… они строят гнезда на отвесных скалах.

Снова паладин.

Остров. Или нет… город. Точно, город. Встреча. А потом вдруг что-то случилось, и все пошло не так. Кайя должен. Ласточка. Искра. Женщина.

Не поймет — не исправит.

Он сдавил голову руками, и неудобный меч выпал.

Лязг. Турнир. Кто-то с кем-то дрался… из-за чего? Кого? Тоже важно.

Кайя нравится держать ее на руках. Легкая. И яркая. Никто не видел, какая она яркая, как… как искра. Если издали, то искра.

Его искра.

Надо узнать ее имя. Кайя обязательно отыщет его среди других, которых много. Но позже. Он устал. И возвращается в башню. Окно разбили… когда и кто? Нехорошо. Коту холодно и он приходит греться к Кайя. Мурлычет, успокаивая. Трогает когтями медальон.

Медальон очень красивый. Кайя не может его снять — у него слишком неуклюжие пальцы — и чтобы рассмотреть, приходится изогнуться. Круг. Паладин, украшенный мелкими камнями. И ласточка с другой стороны. У ласточки острые крылья и сапфировые глаза. Кайя помнит ее наощупь.

Эту и другую тоже.

Ту, которая живая и далеко. Она подарила медальон, чтобы… чтобы защитить. А сама ушла. Из-за Кайя. И не вернется, пока он все не исправит.

Или совсем не вернется?

Нет!

Надо вспоминать. Собрать пирамиду из рассыпавшихся камней. Сложить их. Узнать, что произошло, и тогда…

…Кайя…

Темнота позвала его по имени. И ласково коснулась, уговаривая не бояться. Она тоже не любит отпускать тех, кого считает своим. Надо лишь отозваться, и темнота навсегда его заберет.

Она умеет лгать.

…пожалуйста… ты меня слышишь?

Использует чужой голос. И Кайя с трудом уговаривает себя молчать.

…когда за ним пришли люди, Кайя не стал сопротивляться. Возможно, в другом месте ему будет проще вспомнить. Место было сырым и тесным. Кайя запирали. Думали, что дверь его остановит. Кайя хотел выйти, но передумал. Людям это не понравится. Они отправятся за Кайя и опять разрушат его пирамиду. Лучше здесь.

Не мешают.

Заглядывают редко. Кайя помнит, что есть время, но не как им пользоваться. Всегда двое. Один воду приносит и еще еду. Второй — крупный. С дубиной. От него тянет злостью, и с каждым разом — сильнее. Часто человек пьян. Он уже не ждет за порогом, и к злости добавляется презрение.

Кайя раньше не различал оттенков чужих эмоций.

Ему становится лучше?

Возможно. Он ведь помнит свое имя. А когда вспомнит другое, то вернется совсем.

Еще Кайя научился приказывать крысам. Сначала — чтобы не приближались, потом наоборот: еды стало совсем мало. Крысы слушались. Позволяли себя убивать. Правда, были мелкими и невкусными. Хотелось морковки, непременно вареной. И чтобы молоко.

Тогда Кайя подумал, что, возможно, сумеет приказать и человеку, тому, который с едой. И у него получилось, правда, молоко оказалось прокисшим, а человек сломался. Нехорошо вышло. Кайя пробовал его починить, но внутри человек сложнее крысы.

Жаль.

…Кайя, я знаю, что ты меня слышишь. Пожалуйста, не молчи.

Он должен. Темноте нельзя верить.

Теперь появлялся один охранник, тот, который с дубиной. Еды стало меньше, но больше Кайя не рисковал влезать в чужую голову. От человека шибало страхом и злобой, потом — злобой и перегаром. Как-то он осмелел настолько, что пришел без воды, но с другими людьми.

— Вот, — сказал он, и Кайя обрадовался, что снова понимает речь. — Рыжье.

Да, Кайя был рыжим. Ей нравилось.

Ей все в нем нравилось, она просто не понимала, насколько Кайя неправильный.

— Сымай, — человек указал на медальон.

Слово было не понятно. Его повторили дважды, но Кайя покачал головой. Людям явно было что-то нужно, и терпение их иссякло. Тот, который говорил, перекинул дубину с плеча на плечо — следовало ли считать это признаком агрессии? — и шагнул. Вытянув руку, он попытался взять медальон.

— Нельзя, — Кайя давно не разговаривал, поэтому удивился звуку собственного голоса.

— Слышь эт… может того, а?

— Сымай…

Он все-таки коснулся медальона. Жирными грязными пальцами. Уверенный, что в своем праве, что Кайя этот медальон отдаст. Он и так отдал им все, вот таким, как этот, с пустыми глазами и злостью внутри, которой слишком много, чтобы залить ее вином.

Шея человека хрустнула.

Те, что стояли у двери, подались назад. Они хотели убежать и привести других, чтобы завершить начатое. Но Кайя сумел дотянуться. Люди сложнее крыс. Но и убивать их легче.

Тело Кайя вынес в коридор.

Сел на пол, накрыл медальон ладонью. Металл нагревался, и внутри тоже становилось тепло, почти как раньше, когда он был не один.

…ты не сможешь вечно от меня скрываться.

Он попробует.

Люди, уже другие, появились, когда Кайя почти выбрал нужное имя. Они очень сильно нервничали и ждали чего-то нехорошего.

— Гражданин Дохерти, — главный все-таки решился. Он был невысоким, как и другие — Кайя как-то неудобно выделялся среди них ростом — и серьезным. Одет в черное, но на плече — широкая красная лента. — Завтра вы предстанете перед судом. Вы понимаете, что я говорю?

— Да.

Кайя не желает никого судить.

— Вы обвиняетесь в заговоре против свободы нации и покушении на безопасность государства. Вам будет предоставлена возможность защищать себя. Хотите ли вы это делать сами или же пригласить законника?

Кайя пожал плечами: ему было все равно.

— В таком случае, вам следует привести себя в подобающий вид. Вам принесут воду, мыло и одежду. Можем ли мы ожидать, что вы в дальнейшем воздержитесь от неблагоразумных поступков?

— Каких?

Следует знать точно.

— Не станете никого убивать.

Кайя постарается.

Но люди ему не поверили. И сковали руки толстой цепью. Вторую протянули между ногами, закрепив чугунное ядро. Им казалось, что этого будет достаточно.

## Глава 23. Сила притяжения

> Он из низов: в тайге воспитан гнусом.

> Жизнь замечательных людей: биографические записки.

Меррон уснула первой, беспокойная женщина, которая все никак не могла решить, что с ним делать. И маялась, то прикасаясь невзначай, то отдергивая руку, вздыхая, отворачиваясь, рассказывая обо всем и сразу. Потом вообще сбежала, спряталась на другой стороне стола, и разговор окончательно разладился. Впрочем, какой разговор, если он только кивать и способен, а Меррон устала. Зевала, боролась с зевотой, моргала сонно, часто, но все равно сдалась. Она уснула в одночасье, прямо за столом, вцепившись в его край, словно пытаясь удержаться от падения.

От нее пахло госпиталем, и запах этот прочно въелся в одежду, смуглую кожу и короткие волосы. Не раздражал, скорее… Сержант хотел бы защитить ее и от запаха, и от всего, что она там видела.

Беспокоилась.

За него беспокоилась. И разозлилась, узнав, что был рядом, но тут же испугалась собственных эмоций. Она не понимает, что с ней происходит, и надо бы рассказать, но снова страшно.

Не поверит.

Или решит, что ее вынудили.

Лучше, пусть все остается так, как есть. Разве что с одной поправкой: спать на кухне неудобно и Сержант перенес ее в комнату. Он успел изучить дом, особенно лестницу с раздражающе скрипучей третьей ступенькой, и похрустывающей седьмой.

Ее комната темна — шторы задернуты, ставни задвинуты: ей часто приходится возвращаться на рассвете. Да и опасно в нынешнее время оставлять окна без защиты.

Кровать достаточно широка, чтобы хватило места для двоих.

Разозлится, проснувшись?

Или нет?

Все-таки обняла, обвила шею руками, прижалась щекой к груди и трется по-кошачьи, мурлычет сонно, мягко. Заснуть не получится. Да и не хочется спать. Сержант не знал, как долго продлится это, довольно-таки непривычное для него мирное время.

До момента пробуждения?

Дольше?

Насколько? Пока она не заговорит о том, что случилось в Замке. Или не вспомнит о записке, которую ей наверняка дали прочесть. О тетке — ее Меррон и вправду любила, по собственному выбору и желанию, а не странному физиологическому выверту. О собственной смерти.

О том, чем он занимался…

…и вряд ли обрадуется, узнав правду. Скорее всего, сочтет безумцем и опасным. Возможно, будет права. Но главное, что времени у них немного, так стоит ли тратить его попусту?

И все-таки задремал. Проснулся, когда ее дыхание изменилось.

— Дар? Все-таки по-настоящему ты… хорошо, — она отвернулась и зевнула. — Я испугалась, что… такие сны странные снились. Ты знаешь, что ты ненормально горячий? Ты не простыл?

Нет. При всем желании простуда ему не грозит.

— Точно?

А вот у нее руки холодные и сухие. Ссадины. И кожа покраснела, шелушится от частого мытья. Мыло-то в госпитале дешевое самое, разъедает.

Но все-таки неловко, когда она настолько близко.

И еще потягивается, точно дразнит.

— Ты еще более странный, чем раньше.

Она все-таки уходит. Недалеко — Сержант ориентируется по шагам. Ванная комната. И лестница. Лаборатория, устроенная на месте гостиной.

— Быстрее сойдет, — Меррон сидела на низкой скамеечке и втирала мазь в синяк. — Ничего страшного. Кость цела… вообще по уму вчера надо было обработать, но как-то вот… вылетело из головы.

Ей неудобно оттого, что он рядом и наблюдает. И следовало бы отступить, оставить ее в ее же замкнутом мире, где Сержанту место не предусмотрено, но это — выше его сил.

— Я рада, что ты появился, — а в глаза смотреть избегает, что к лучшему. — На самом деле рада. Нет, ты не обязан тут со мной оставаться и в принципе… ничего не обязан. Но если вдруг захочешь, то места достаточно. И вообще ты в своем праве, мы ведь все еще…

…женаты.

Только Меррон не уверена, сколько в этом правды.

— Тогда, конечно, все получилось глупо донельзя. И я не настаиваю… как решишь, так будет…

Опять растерялась. Почему у женщин все настолько сложно?

Сержант отставил банку с мазью и подал полотенце.

— Только… — Меррон не стала отказываться от помощи. — Я не хочу быть кому-то заменой. Понимаешь?

Нет, но на досуге разберется.

— Дар, а у тебя документы есть?

Были. Те самые, взятые у мертвеца. И Меррон, изучив их, — спрашивать о происхождении и имени воздержалась, что было благоразумно: Сержант не знал, сможет ли ей солгать — вздохнула:

— Старые. Придется идти к Терлаку на поклон, — сказано это было тоном, который не оставлял сомнений, что быть обязанной этому человеку ей никак не хочется. — Сейчас без бумаг опасно… некоторых из госпиталя прямо забирают. Куда увозят… не спрашивай. Я не спрашиваю, потому что не хочу знать. Пока точно не выяснишь, можно себе придумать всякого. А если уже потом, то… в общем, я трусиха.

Сержант покачал головой.

Он мог бы сказать, что увозят этих людей недалеко — за городскую стену, к остаткам старого, полузасыпанного рва. И это тоже разумно: там, где свои живут впроголодь, чужим и вовсе места нет.

— Трусиха. Сижу, боюсь лишний раз из дома выйти, чтобы не было, как тогда… и ерунда. Забудь.

А ладонь к ребрам прижала, словно скрыть хотела что-то.

— Без бумаг не выйдет. За мной ведь присматривают. Терлак, он… страшный. Как Малкольм, хотя ты вряд ли с Малкольмом знаком…

…как сказать, знакомство было недолгим, но довольно плодотворным.

— Хотя нет, Малкольм был напыщенным идиотом, — отвернувшись, Меррон принялась двигать склянки. Она снимала одну за другой, выставляя на стол, протирала полку тряпкой, и возвращала склянки на место, выравнивая по ранжиру. — Он много говорил, красиво, но… Терлак — другой. Он и слушать умеет. Второй сын мясника. Был. А теперь — глава Комитета общественного спасения. Все уговаривает присоединиться. Я отказываюсь. Он не отступает.

Склянки закончились, и Меррон переключила внимание на стол. Некогда тщательно отполированная поверхность его теперь пестрела многими пятнами, которые вряд ли возможно было удалить тряпкой. Но дело было не в уборке.

Нервничает. Из-за Терлака? Сержанта? Всего и сразу?

— Рано или поздно, но мне придется выбирать. Или за ним, или туда, куда тех увозят.

У Сержанта имелись альтернативные варианты.

— Но идти надо. Все равно ведь донесут и… и будет хуже. Решат, что ты шпион. И сразу повесят.

Это, конечно, вряд ли, однако некоторый резон в словах Меррон был. Если и оставаться в Краухольде — а сразу уезжать она вряд ли захочет — то следует действовать по правилам.

Но взять и просто ее отпустить…

Невозможно.

— Врать ему опасно, не уверен, что смогу… всю правду говорить тоже нельзя. Скажу, что ты мне помог. Ночью. Когда эти напали.

Она вдруг вспомнила, что стоит без штанов, в одной рубашке, которая хоть и длинная, но не настолько, чтобы прикрыть коленки, и уж тем более — лиловые отметины на голени.

— Ты же не умеешь рисовать? Ну, мало ли… скажу, что тебе повредили руку. Сухожилие. И пальцы еще не восстановили подвижность. Но ты грамотный. И значит, будешь мне помогать здесь… приходят многие. Я один не справляюсь.

Она пыталась уговорить Сержанта остаться в доме, но все-таки сдалась. И всю дорогу нервничала, в каждом встречном видя врага, но у дома градоправителя, где ныне располагался тот самый Комитет, вдруг успокоилась.

Сержанта внутрь не пустили.

Ждал. Злился. Едва не сорвался. Несколько раз подходил к дверям, но отступал не столько перед охраной — всего двое и оба слишком беспечны, чтобы представлять реальную опасность — сколько из понимания, что это убийство осложнит ситуацию.

Меррон вернулась.

— Все нормально… Терлак рад мне помочь в такой мелочи.

Ложь. И она знает.

Из Краухольда придется уйти раньше, чем Сержант предполагал.

— Сам выписал…

От желтоватых листов исходил отчетливый запах соленого сала, того, которое с чесноком и приправами. В углу виднелось жирное пятно.

Похоже, голодали не везде, что было понятно.

— Он вечером зайдет. В гости.

Меррон, прежде чем бумаги отдать, не удержалась, понюхала.

— Странное время. Все как будто сошли с ума, а я выздоровела не вовремя. Скажи, так везде?

Сержант кивнул — почти. Мир и вправду обезумел, и в этом есть доля его вины.

— Ясно. Ты… только не смотри ему в глаза, хорошо? Он этого не любит. И у тебя сейчас глаза странные. Не такие как раньше.

Запыленное зеркало подтвердило, что Меррон права: с глазами явно было что-то не то. Сержант минуты полторы вглядывался, прежде чем понял: вокруг зрачка появилась рыжая кайма.

Вот только этого ему не хватало!

Впрочем, кровь по-прежнему была нормального красного цвета. Это успокоило.

Спокойствия хватило на то, чтобы выдержать визит Терлака, который вел себя слишком уж по-хозяйски, явно демонстрируя, что именно ему решать, останется Сержант в этом доме или нет. Ублюдку нравилось нервировать Меррон.

— Что ж, — сказал он перед тем, как уйти, — я не предвзят. И не осуждаю тебя, Марти. Надеюсь, твой друг сумеет объяснить тебе, что новый мир открыт для самых разных людей. Всего доброго.

Прозвучало недобро.

Этот человек и вправду не отступит. Он позволяет себе играть, но рано или поздно игра наскучит. Убить? Слишком на виду.

Выждать.

Подготовить лодку. Здешние тропы Сержанту знакомы, и вряд ли за прошедшие годы что-то сильно изменилось в известняковом лабиринте местных пещер.

— Он… он принял тебя… нас за… за тех, которые… которым… вместе. Мужчина с мужчиной и… и что теперь обо мне думать станут? Он же не будет молчать.

Ну вот, опять расстроилась из-за ерунды.

Сержант хотел ее обнять, когда почувствовал, что вот-вот накатит. Нюх обострился. Зрение стало резким, болезненным. Исчезли полутени. Яркие цвета. Яркие запахи. Яркие, громкие звуки, которые даже не в доме — за его пределами. Слишком много.

— Дар? С тобой все хорошо?

Плохо. Очень плохо.

Не должно быть так. Она ведь жива. Рядом. Держит за руку. Ледяные пальцы.

— У тебя сейчас сердце остановится. Ложись немедленно, я…

Стряхнул. Оттолкнул, кажется, слишком сильно. Что-то упало, разбилось. И запахов стало больше. Муть подступила к горлу, и Сержант сцепил зубы. Сглатывал часто.

Добрался до чердака.

Закрылся. Лег.

Спазм шел за спазмом. Но терпимо. Звуки хуже. Мебель двигается. Звенит стекло. Шуршат крысы в подвале. Громыхает гром. Сержант видит разбитую электрическими сполохами линию грозового фронта. Белые засветы молний. И магнитные разрывы в полосах туч.

Так не должно быть…

…но так было.

Стонали ступеньки. Протяжно и мерзко заскрипела дверь.

Нельзя!

Безумная женщина не понимает, что творит.

— Дар?

Садится рядом. Берет за руку. Слушает пульс, который уже почти нормален.

— Ух-ходи.

Не слышит. Гладит волосы, шею, проводит ладонью по спине, и холод успокаивает. Так длится, наверное, вечность.

Потом гроза добирается до Краухольда. Отпускает.

— Дня на три, — сказала Меррон, когда Сержант поднялся. — Тут всегда, если начинается, то надолго… из дому точно не выйдешь.

Почему она не боялась? Не понимала, насколько опасно? Понимала. Сержант слышал ее боль, которую Меррон пыталась скрыть. Она и поднялась, неловко сгибаясь на левый бок, прижимая к нему локоть.

— Ничего страшного. Неудачно встретилась со шкафом. Ушиб и… я сама с ним разберусь, ладно?

Нет. Ребра были целы. Дышала она нормально, а опухоль спадет через пару дней, но от этого не легче. А если в следующий раз будет не шкаф? И не падение? Сломанная шея. Или позвоночник. Угол стола, проломивший висок… хрупкие кости под пергаментной кожей. Он видел, он знает, насколько легко убить человека.

— Что с тобой происходит? Я знаю, что иногда травмы головы так сказываются, но… это же не твой вариант? Нет? И не падучая? Что-то совсем другое, и ты знаешь, что именно…

Догадывается, хотя и сам не рад своей догадке, тем более, что вероятность ошибки велика.

— Но мне не скажешь.

Ветер скулил и пробовал стены на прочность.

Море наверняка серое, свинцовое.

И лучше было бы ему сейчас уйти, держаться поблизости, но не настолько близко, чтобы ее ранить. Только Меррон не намерена отступать так просто.

— Стой. Это же случайность, да?

Да, но такая, которая может повториться в любой момент. Нельзя рисковать.

— Дар, я… я знаю, что ты не хотел сделать мне больно. Откуда, понятия не имею, просто знаю и все тут. И если ты уйдешь, то… то тебе будет плохо.

Возможно, но Сержант потерпит.

— И мне тоже. Не прогоняй меня. Ладно?

Она неловко его обняла, безумная женщина. Единственная, пожалуй, кто способен быть рядом, не испытывая страха или отвращения.

Как от нее отказаться?


Юго не знал, на что рассчитывали Ее Светлость и рассчитывали ли, либо же были движимы исключительно злостью и желанием отомстить. Как бы там ни было, но желание это исполнилось.

Почти.

— Его казнят… меня казнят… — леди Лоу мерила шагами комнату.

Ее апартаменты по-прежнему были куда роскошнее многих иных. Три комнаты. Одна — для леди Лоу и ее тени. Вторая — трем служанкам. Третья, крошечная каморка без окон — Юго и Йену.

Здесь не было кровати, но имелся соломенный матрац, одеяло и подушка, чего было вполне достаточно. Кормили регулярно, на завтрак даже шоколад с булочками подавали. Леди Лоу, которую мутило от запаха шоколада, к завтракам не притрагивалась. А Йен ел охотно. Юго немного опасался, что взрослая пища не подойдет детенышу, однако тот оказался на диво непривередлив.

— Скоро мы уйдем, — Юго нравилось находиться рядом с существом, которое всецело доверяло Юго. Зависело от него.

— Стерегут не столько нас, сколько ее, — Юго раскладывал перед Йеном остатки былых сокровищ.

Разрядившиеся сонные колокольчики — малыш прекрасно засыпал и без их помощи.

Иглы шак'каш.

Коллекция ядов.

И ливадийская смола, способная расплавить камень.

Перочинный нож. Перо сигши, острое, как бритва, куда острее местных бритв.

Из других игрушек остался перстень Кормака, обнаруженный в кармане детской куртки. Кожаный шнурок. Пустая чашка. Впрочем, Йену хватало. Он был на редкость тихим ребенком. И сообразительным. Прятаться научился быстро, а склянка живым шаорсским туманом скрывала и тень малыша. Юго кое-как закрепил склянку на шнурок и запретил снимать.

— Мало ли, как оно обернется, — пояснил он, хотя Йен никогда не требовал объяснений. — Вдруг тебе придется играть в прятки? Не здесь, а в другом месте?

Например, в комнате Ее Светлости, угол которой был огорожен ширмами. За ширмами стояла кровать и туалетный столик. Пудра. Румяна. Палитра красок для век и губ. Кисти и кисточки. Ароматические свечи. Палочки.

На подоконнике — выставка голов. Головы деревянные, с нарисованными лицами, и нужны исключительно как подставки для париков.

К сожалению, в комнате слишком мало места для платьев. И Ее Светлость раздражены.

Они полулежат на шелке и кружевах, заботливо укрытые пуховым одеялом. Плавятся восковые свечи, отсветы их падают на книгу, которую тень держит у лица хозяйки.

— Уйди, — приказывают Ее Светлость.

И тень послушно отступает.

— Покажи его, — Ее Светлость не называют сына по имени. — Пусть приблизится.

Йена приходится вести за руку, и Юго испытывает почти непреодолимое желание убить женщину. Она пугает детеныша. Самка не должна вести себя подобным образом.

Но Юго запрещено ее трогать.

— Он еще не заговорил? — пожелтевшие пальцы сжимают щеки, заставляя Йена открыть рот. — Он умственно отсталый?

— Его просто не учили говорить.

— Научи.

Вялый приказ, о котором она тотчас забудет, взмах рукой, означающий, что разрешено удалиться, но не выйти из комнаты. Ее Светлость проводят время с сыном.

И мэтр Шеннон, полномочный представитель революционного Комитета, который появляется ежедневно в четверть третьего, имеет возможность убедиться, что леди Лоу — заботливая мать. Впрочем, ему наверняка докладывали, что эта забота не распространяется дальше игр на ковре.

Но Йену позволено брать кубики, солдатиков и даже деревянную лошадку с меховым седлом.

Только всякий раз, возвращаясь в каморку, малыш прячется под одеяло. И Юго шепотом рассказывает ему о своем мире. Иногда эта иррациональная привязанность, ставящая под удар собственную безопасность Юго, пугает его. Но вместе с тем имеется в ней некоторое удовольствие.

Возможно, через заботу о чужом потомстве, реализовывались собственные его подавленные инстинкты размножения. Эти инстинкты требовали ждать: установившееся равновесие было слишком зыбким, чтобы продлиться хоть сколь бы то ни было долго.

И возрастающее день ото дня внимание мэтра Шеннона было лучшим тому подтверждением.

Мэтр Шеннон был приставлен следить за порядком. Новый мир грозился быть справедливым для всех, даже для тех, кто априори был признан виновным в его бедах.

Леди предстанет перед судом.

Как ее отец, супруг и многие иные люди, список которых, как Юго предполагал, разрастался по мере расширения полномочий Комитета.

— Леди не следует проявлять упорство, отрицая очевидные факты, — голос у мэтра Шеннона был мягким, ласковым, такой хотелось слушать и прислушиваться к советам. Разве этот человек, полноватый, вечно мерзнущий, несмотря на теплую куртку, поверх которой он набрасывал пуховую шаль, способен пожелать дурного?

Он пытается помочь бедной женщине, попавшей в беду.

Ведь все помнят, как эта женщина помогла народу. Она уже отреклась от отца, человека в высшей степени недостойного, и поможет его осудить. Правда?

Мэтр Шеннон порой садится на ковер и пытается играть с Йеном в жмурки. Но этот ребенок видит людей лучше, нежели глупая самка. Он не спускает с мэтра рыжих глаз и тот прекращает заигрывания.

— Леди расскажет о злоупотреблениях отца, чем значительно облегчит работу судьям…

…суд откладывали.

Новая власть не могла договориться с собой.

Кто-то требовал смерти. Кто-то — высылки и заключения. Кто-то предлагал торговаться с соседями.

Революционный комитет издал эдикт о переименовании Протектората Иверклейд в Первую Республику. И синий флаг с паладином заменило алое революционное знамя.

Комитет превратился в правительство…

…а зима пошла на убыль.

Топить стали хуже. Часто и вовсе забывали разжечь камин, и служанки исчезли, чего леди Лоу словно бы не заметила. Она перестала следить за собой, и теперь по нескольку дней кряду могла не вставать с постели. А когда вставала, то просто бродила по комнате, бормоча под нос обвинения.

В комнате служанок поселилась стража.

Они пили. Играли в карты. Курили, и едкий дым просачивался во все помещения. Стража вынесла серебряные канделябры, картины и даже старое, неподъемное зеркало в позолоченной раме. Фарфоровая посуда сменилась глиняной. Шоколад исчез, а вместо булочек был хлеб, недопеченный и вязкий.

На обед подавали кашу с жиром.

Юго приходилось покидать ребенка, чтобы найти нормальной еды. Ночью выйти было легко — охрана не слишком-то рьяно исполняла свой долг — и будь он один, Юго без особого труда покинул бы замок. А вот с Йеном… малыш слишком тяжел, чтобы его унести, и не настолько хорошо ходит, чтобы идти самому. И Юго ждал. Он спускался к кухням, которые работали — новая власть хотела есть не меньше, чем старая — рассовывал по карманам холодное мясо, вареные яйца и овощи, слушал сплетни.

…о северянах, которые не пожелали признать полномочия Народного Правительства и, наплевав на нормы с приличиями, вздернули отправленное к ним посольство.

…о том, что на Востоке мормэр Саммерлэнд занял оборону, но у него не хватит сил держать ее долго, если, конечно, он не воссоединится с Севером, что вряд ли. Мормэр чересчур горд, чтобы кланяться баронам.

…о пушках, которые везли в Город, но обоз был разграблен.

…о земляном валу, возведенном на границе земель Дохерти. За валом принимают любого, кто отречется от идеалов свободы и республики. Это подло, но… там есть жилье, уголь и хлеб.

…как и на Севере.

…войны не избежать, и рыцарская конница готова выступить против народа. Они медлят, тщетно надеясь, что голод и страдания сломят непокорный дух мятежников. Или опасаются за жизнь правящей семьи. Видят в них заложников…

Говорили много, но важное — шепотом.

Правительство боялось измен. А народ требовал зрелищ. И Площадь Возмездия помогала и тем, и другим. Никто не сомневался, что Ее Светлость также удостоятся прогулки по красной дорожке. Если, конечно, партия умеренных не одержит победу над ярыми народниками.

Но сначала должен был состояться суд.

И мэтр Шеннон, верно, сообразив, что чем дальше этот суд откладывается, тем менее презентабельно выглядит главный его свидетель, сумел-таки добиться начала слушаний.

Ее Светлость тщательно готовили к первому заседанию.

Вернулись служанки, не те, что были при Замке прежде, но толстые раздражительные женщины с грубыми руками. Они служили не Ее Светлости, а народу.

Но помогли вымыться, сняли грязную рубашку, облачили в простое, пожалуй, скромное даже платье. Парик выбрали нарочито роскошный, с перьями и камнями, вернее сказать, стекляшками, камни заменившими.

Вручили веер.

Попытались остановить тень, но мэтр Шеннон вовремя вмешался.

— Не следует волноваться, Ваша Светлость, — он обращался с должным уважением, почти подобострастием, которое вызывало у служанок презрительные гримасы, — просто помните, о чем мы говорили…

— Его казнят?

— Как суд решит.

— Пусть казнят. Пусть всех их казнят… все виноваты.

— Конечно, Ваша Светлость, — мэтр Шеннон подал руку.

Вернулся он спустя час и, протянув конфету Йену, сказал:

— Собирайтесь, детки. Мы поедем в одно замечательное место… Правительство не воюет с детьми. Оно их перевоспитывает.

…сиротский приют матушки Гранжи располагался у городской стены. Устроенный на месте старого алхимического склада, он мало годился для жилья. Запах химикатов, въевшийся в доски. Ни кроватей, ни даже матрасов — солома, брошенная на земляной пол. Вместо нужника — ведро в углу. Во дворе — колодец и корыто для умывания. Длинный стол, за которым собирались дважды в день — матушка Гранжи, сурового вида дама, и две ее дочери разливали жидкую похлебку.

В этом месте все были равны, что устраивало Юго.

Неделя-другая, и то внимание, которое уделяют гражданину Йену, ослабнет. Главное, чтобы малыш продержался. Он вроде крепкий, но…

…уходить пришлось раньше. Тот же инстинкт потребовал немедленно бежать. И Юго, который доверял инстинктам больше, чем разуму, прислушался.

Дыра в стене. Улица.

Переулок.

И нора, одна из тех, что ведут под землю. Внизу пусть сыро, но безопасно.

— Не надо бояться темноты, — сказал Юго. — Слушай ее. Она поможет.

Он не удивился, узнав, что той же ночью приют был разгромлен «защитниками революции». Правительство поспешило осудить их, а расследование как-то быстро завершилось. И трое, повешенные на площади, вряд ли были действительно виноваты. Как по мнению Юго, не больше, чем тот, кто подсказал им адрес нужного приюта.

…на месте трагедии возложили цветы.

А спустя неделю Юго — выбирался он за едой и чтобы проверить точки связи — увидел на стене условный знак. Что ж, кто бы ни появился в Городе, он пришел более, чем вовремя.

## Глава 24. Суды

> Всё — в рамках закона. А рамки у всех разные.

> Профессиональные сложности судьи.

В зале суда было очень душно. И людей собралось много. Кайя помнил это место другим, не таким красным. Он остановился в проходе, пытаясь разделить красноту на реальную и мнимую, точнее существующую сопряженно с человеческой массой.

Кажется, это было связано с памятью.

На стенах — полотнища. Логически размышляя, они существуют объективно.

Мантии на судьях — их больше сотни — тоже.

Высокие шапки.

А вот мгла, которая наполняет помещение, заслоняя лица, вероятно, видна лишь Кайя. Во всяком случае остальным она не доставляла явного неудобства.

И все-таки место изменилось.

Прежде синим было. А балкончики пустовали. Сейчас на них теснились женщины, которые свистели, плевали и зачем-то обнажали грудь. На груди и на щеках их виднелись красные полосы. Наверняка, этот символ имел значение, но у Кайя он не вызывал отклика.

Вот пустая стена заставила остановиться.

Здесь было что-то… особенное. Определенно, важное. Он стоял и смотрел. На стену и… кромка платья, лента кружев, выглядывающая из-под ткани, дразнящая.

Ласточка.

И еще паладин.

Они зимой приходят. Конечно, и Кайя разговаривает с паладином. Один день в году.

Пропустил.

Забыл.

— Вам следует сесть там, — сказали ему, и Кайя разозлился. Он почти вспомнил! Паладины и остров. И еще ночь стояла, зимняя, холодная. Он спешил… стало больно и все сломалось.

Тоже было много красного.

Злой цвет.

Неправильный. И марево, которое сгущается, выводит Кайя из равновесия. Он пытается удержаться на краю, но слишком много вокруг людей. Особенно те женщины, забравшиеся в гнезда балконов, стараются. Они кричат, свистят, плюют, но плевки падают на головы тех, кто сидит на лавках. Впрочем, эти головы надежно защищены шляпами.

И женщин поддерживают.

Кайя садится туда, где сказано.

Время тянется.

Все-таки очень душно. Весна ведь. Снег сошел. Солнце. Мухи кружат, ползают по полотнищам. И гудение их крыльев заглушает голоса толпы.

Громко ударяет молот о бронзовую поставку, и звук его заставляет Кайя морщиться: в камере было спокойней. Но вот воцаряется тишина. Ее требует человек в черной пелерине, наброшенной поверх камзола. Он выходит на середину зала, становится между зрителями и судьями, боком к Кайя.

У него громкий голос. И поставлен хорошо.

Человек смутно знаком, Кайя с ним разговаривал… он мастер. Точно, мастер.

Еще пергамент был и печати.

Человек говорит о долге перед народом. О предательстве. Кто и кого предал? Не понятно. Еще о нарушении закона. Попрании прав. Войне…

…война.

Черный храм. И мурана, которая тянется к лицу, желает ласки. Она проглотила алый цвет… когда?

…закон.

Кайя обвиняют в том, что он нарушил закон?

Невозможно. Кайя Дохерти не в состоянии нарушить закон. У него в голове… темнота. Там было что-то злое, чуждое, но оно исчезло. И вместе с ним исчез сам Кайя. Он есть и как бы его нет. Только осколки, которые не получается собрать.

Человек замолчал. И у Кайя спросили, не хочет ли он ответить на обвинения, выдвинутые Конвентом. Кайя не захотел: некогда.

Ему вспомнить надо.

Времени почти не осталось.

Вернули в камеру, но другую, чистую. И принесли еды, даже молока, только мало. Попросили признаться, Кайя отказался. Он не может признаваться в том, чего не помнит.

Это незаконно.

Ушли. Наверное, расстроились. Свечу вот забрали. А темнота зовет-зовет. Шепчет, пробуя на вкус его имя. Когда-то Кайя думал, что под кроватью прячутся чудовища. Он забирался на кровать с ногами и прятался под одеяло. Сразу становилось душно и жарко, но Кайя не находил в себе сил выбраться из укрытия, лежал, почти задыхаясь.

А потом все изменилось: ему подарили друга.

Как его звали?

Имя — это важно. Кайя не помнит. Он зол на себя. Ходит по камере. Упирается лбом в стену… нет, затылком надо. Колодец. Камень вокруг. И руки связаны. Или выбраться, или умереть. С размаху и затылком о стену. Камень хрустит. Крошится.

Что дальше?

Существо, чей вид вызывает страх.

Чужая воля… темнота. Двери. Чудовища. Его зовут, но откликаться не следует — случится плохое.

…Кайя… пожалуйста…

Нельзя верить темноте. И Кайя молчит, преодолевая себя. Стыдно признаться, но ему нравится слушать темноту, когда она перестает звать, но просто рассказывает.

О всяком.

…о том, что ближе к весне снег тяжелеет. И лапы елей провисают, а сами деревья скрипят, словно старухи, которые жалуются на боли в костях.

Артрит — смешное слово. Незнакомое.

…о том, что олени выходят к водопою, и оленухи нежны, а головы самцов украшают костяные короны. За зиму олени исхудали, и волки, которых в этом году особенно много, тоже.

…о том, что солнечных дней все больше. Хотя откуда темноте об этом знать? Но Кайя верит. И слушает о первом дожде, который плавил старые сугробы.

…и о дороге, лошадях, людях, которые должны быть ему знакомы. Темнота называет имена, но шепотом, расслышать не получается. Разве что, Кайя отзовется. Но ему нельзя. Он сожалеет…

Завтра суд.

Послезавтра.

День за днем.

Если бы мог, Кайя рассказал бы о том, что на суде ему плохо. Слишком много всего, а ласковый шепот темноты тает. Она тоже бросила его, как остальные. Обиделась?

Выступают люди, некоторые знакомы, но другие — нет. Они рассказывают о Кайя вещи, которых он не помнит. И поддерживают обвинителя.

Кайя был судьей. А обвиняли другого… другую. Девушку, которая его боялась и… и надо было ее защитить. От кого?

Но суды — это долго и утомительно. Кайя вздыхает с облегчением, когда ему сообщают, что опрос свидетелей закончен. Осталась заключительная речь обвинителя и собственно приговор. Кажется, людей возмущает его спокойствие. Они просто не слышат красноты, которая клубится вокруг.

И темнота не зовет их по имени. Она вернулась и подобралась совсем близко. Такая ласковая…

— Вы признаете себя виновным? — этот вопрос обращен к нему.

— Нет.

Ответ его не нравится собравшимся. Крики. Визг. Кто-то швыряет в Кайя вязальную спицу.

И суд удаляется на совещание. Это тоже передышка, Кайя не способен сказать, как долго она длиться. Приговор зачитывает человек в просторной красной мантии.

Его Кайя тоже знает…

…этот человек был среди тех, кто его предал.

Когда?

Когда приходили паладины и мир сломался.

— После обстоятельного и зрелого взвешивания всех данных и после рассмотрения общеизвестных фактов, касающихся обвинений, предъявленных ему… — голос разносится по залу, и притихшие зрители ловят каждое слово, — суд по разумному убеждению и по совести вполне удостоверился в том, что названный Кайя Дохерти виновен в том, что поднял против народа войну, поддерживал и продолжал ее…

Война. Кайя не способен поднять войну.

Он сам есть война.

Это врожденное. Но объяснять не хочется.

…сегодня ночью ему рассказывали о лете.

— Он был и является виновным в преступных намерениях и попытках… — судья делает паузу, которая нужна, чтобы отдышаться. — За все эти изменнические действия и преступления настоящий суд приговаривает его, настоящего Кайя Дохерти, как тирана, изменника, убийцу и общественного врага народа к смерти путем отсечения головы от туловища.

Кайя рассмеялся.

Они и вправду вознамерились его убить?

Это очень сложно сделать. У темноты не получилось, хотя она старается…

Она рисует, черным по черному, зачерпывая полные горсти мрака, высыпает его на руки Кайя. И он пытается удержать.

Зовет.

Всегда по имени.

— Пожалуйста… я знаю, что ты меня слышишь. Я знаю…


Дорога длиной в зиму.

Земли Дохерти. И пограничный вал. Из-за выпавшего снега он выглядит высоким, непреодолимым, и обындевевшие колья торчат из белых стен предупреждением: здесь нет места чужакам.

Когда этот мир успел разломиться надвое?

Теперь Урфин держится рядом, и хорошо — мне спокойней.

— Мы принимаем всех, кто приносит клятву дому, — сказал он, когда мы остановились на гребне вала. Граница, отделяющая снег от снега, и серебро реки где-то у самого горизонта. — Сюда идут многие. Семьями. Иногда — родами. Началось еще в прошлом году…

Над валом подымаются дымы, серые нити, на которых держится по-зимнему тяжелое небо. И луна — она показывается рано, едва ли не в полдень, почти касается земли.

Словно яблоко на золотом шнурке.

В Палаццо-дель-Нуво на Зимний праздник ставили дерево из проволоки и лент. На ленты вешали яблоки, пряники и конфеты…

…хлопушки…

…и бумажные коробочки с «тайными дарами», милыми пустяками, которые преподносились анонимно этаким знаком симпатии. Я получила браслет со стеклянными колокольчиками и шкатулку для булавок…

— …ресурсов пока хватает. У нас есть зерно, и мука, и возможность получить еще, поэтому голода не допустим. Но люди все равно боятся. И оказавшись за валом, начинают думать о войне с теми, кто остался по ту сторону. Им кажется, что еды не хватит на всех. Каждого, кто пришел позже, они ненавидят. Это эхо, Иза…

…мы спускаемся и пересекаем заснеженную равнину. Два десятка всадников. Слишком мало, чтобы воевать, но я верю Урфину.

— Войско завязнет. Да и людей потеряем немеряно. Дядя же проведет тропой…

…тропы Магнуса прокладывали другие люди.

Они не пытались заговорить или сделать вид, что рады услужить, скорее смотрели с интересом или же злостью, иррациональное, беспричинной.

Тоже эхо?

Тогда что же происходит в самом Городе?

Когда я озвучила вопрос, Магнус вздохнул:

— Там нечем дышать.

И я поверила.

Мы пробирались окольными тропами. Помню лес, по зиме выглядевший мертвым. Решетку из ветвей, сквозь дыры в которой падал снег. Помню болото — равнину с высокими грядами и синие зеркала озер. Невысокие сосны и голые стволы берез.

Помню плоскогорье, изрезанное реками, которые отказывались покориться морозу. И гранитную равнину гейзеров. Над равниной плыл дым, и земля время от времени вздрагивала, выпуская очередную горячую струю. Стойкий запах серы и грозный рокот.

Птичьи гнезда на земле.

И редкие синие цветы. Так странно видеть их зимой, но… здесь, наверное, зимы не было.

Я еще подумала, что обязательно вернусь сюда с Настеной. Мне так много нужно ей показать.

Еще были далекие города, подходить к которым было опасно.

И тракт, где нас ждала подвода.

Вдали виднелись стены Города, и запах его, тот самый, отравлявший воздух, ощущался на губах. Был первый месяц весны и первый же дождь, который я собирала в ладони, умывая лицо.

…Кайя…

Зову, хотя знаю, что не откликнется.

Он слышит меня. И молчит. Почему?

А перевозчик ждет. Нервничает. Ему хорошо заплатили, полагаю, вовсе не деньгами, а шансом убрать семью на Север. Но сейчас он боится за свою собственную шею, но не смеет поторопить.

На подводе — деревянные ящики. Длинные. Из темных досок, от которых несет формалином и рыбой. Я не сразу понимаю, что перевозили в этих ящиках, а когда доходит, то становится жутко.

Нет. Ни за что.

— Они чистые, — говорит Магнус. — Ласточка моя, так надо.

…Кайя, пожалуйста… я не хочу ехать в гробу…

Здесь нет гробов, но есть мертвецы, которых стало слишком много. Республика спешит наказать виновных в бедах народа. И на площади Возмездия каждый день случаются казни.

Тела вывозят за Город. Не только казненных, но и умерших от болезней или голода. Мертвецов ждут глиняные карьеры, в которых уместятся тысячи человек…

А ящики возвращают.

Зачем они вообще нужны? Почему просто не сгружать на подводы? Или вид мертвецов напоминает живым о бренности бытия?

Ящик достаточно просторен, чтобы вместить меня и Урфина. Крышку закрывают. И сверху ставят другой… третий… темно. И жутко. Я вдруг чувствую себя погребенной заживо.

— Спокойно, Иза, все хорошо, — Урфин не позволяет панике взять верх. — Зато никто не сунется их проверять. Мы без проблем доедем до места.

Скрип колес. Покачивание. Дорога неровная, и телега кренится то влево, то вправо.

Ее и вправду не останавливают. И путешествие длится, длится…

— Спи, — мне предлагают край плаща и плечо вместо подушки.

Я засыпаю, но во сне продолжаю играть в прятки. В темноте легко спрятаться, но я найду тебя, Кайя. Я не позволю тебе остаться там одному.

Из ящика меня вытащили, поставили на ноги, которые изрядно затекли.

— Не смотри, — прошептал Урфин и, понимая, что эта просьба вызывает желание совершенно обратное, набросил на голову плащ. — Не надо это видеть.

Вонь.

…так пахнет на мясном рынке в жаркий день, ближе к полудню, когда и свежее мясо начинает портиться.

Скользко. Урфин крепко держит, не позволяя оступиться. А я не хочу думать, по чем ступаю.

Звуки. Скрежет. Скрип какой-то. Плач и шелест.

— Мы уже почти на месте. Потерпи.

Ступеньки, которые кажутся бесконечными, но мне, наконец, позволено избавиться от плаща. И Урфин подает свечу на серебряном подсвечнике-блюде.

— Что там было? — голос звучит хрипло.

— Мертвецкая, — после секундной паузы ответил он. — Под открытым небом теперь… но среди мертвецов нас не станут искать. Я знаю это место.

Мы спускаемся. И спускаемся. Ниже, ниже… наверное, так до самого центра мира дойдем.

— Старый город. Он горел. И были обвалы. Просто перестраивали, — Урфин говорит тихо, но здесь каждое слово звучит громче, чем наверху. — Здесь много тайных мест.

Коридор. И сводчатый потолок. Кладка древняя, заросшая известняковой корой. Сквозь нее просачивается вода и собирается мутным ручьем. Каждый шаг наш отзывается всхлипом.

Снова лестница. Путь наверх короче прежнего. И мы оказываемся в подвале, заставленном бочками. Я стучу по темному боку, убеждаясь, что бочки пусты.

— Контрабанду хранили, — объясняет Урфин. — Ну или прятали кого.

Имеется кровать, пусть и без матраса и белья, но всё удобства. Теплый плащ заменит и простыню, и одеяло. А Урфин, разломав бочку, складывает в каменном кольце костерок.

Ботинки можно будет просушить.

А связи нет… слишком глубоко под землей? Или покрытия нет? Но я ложусь, сворачиваюсь клубком и включаю запись нашей последней беседы.

Настюхин смех — лучшее лекарство.

Волосы отрастают и завиваются. А веснушки стали ярче…

…ресницы вот рыжие и короткие, как у Кайя.

…почему ты меня не слышишь?

Я снова задремываю — дорога обессиливает — и пропускаю появление Магнуса. С ним еще двое, а где остальные, мне знать не следует. Я и не спрашиваю.

Все равно.

Меня зовут к костру. И Урфин заставляет съесть кашу. Повар из него, честно говоря, отвратительный, и каша выходит клейкая, с твердыми комками, которые приходится долго и тщательно разжевывать. В последнее время я стала на редкость неприхотлива в еде.

— Завтра начинается суд, — молчание нарушил Магнус.

— Над кем?

— Над Кайя.

Я перестаю жевать. Мятеж. Революция. И суд. Над Кайя? И он позволит? Позволит. И приговор примет как данность.

— Иза, они не смогут его убить, — Урфин не позволяет миске выпасть из рук. — Попытаются, конечно, но не смогут.

…потому что он неуязвим?

Уязвим. Я помню. И ту ночь. И звук, который расколол небо. И то, как Кайя упал на меня. И его боль. И алое марево.

Его можно убить.

И если у них получится…

…пожалуйста, откликнись! Не смей и дальше от меня прятаться! Слышишь?

Слышит. Молчит.

Почему?

— Суд — это даже хорошо. Он будет открытым. Пустят всех… по билетам, — почему-то Урфин отводит взгляд. Небось, живо воспоминание совсем о другом судебном процессе.

Он каждый вечер пишет письма. Когда-нибудь, возможно, они дойдут до адресата, но важно не это, а робкая ниточка связи. И надежда на возвращение.

Я тоже хотела. Взяла бумагу. Перо и… поняла, что не представляю, что сказать.

— Мы подберемся ближе. Возможно…

…возможно, Кайя не отзывается, потому что не хочет меня видеть.

Но как бы там ни было, я использую этот шанс.

Встаем затемно.

Переодеваемся. Я не спрашиваю, откуда взялся этот наряд. Шерстяные чулки. Уродливое платье из серой ткани. Чепец, под который волосы убираю тщательно, закалываю булавками.

Урфин натирает мне лицо какой-то мутной жижей, от которой кожа идет пятнами.

— Извини, но женщине лучше не быть привлекательной, — остатки снадобья он втирает в руки.

Заматывает шею алой тряпкой.

Магнус в драном пиджаке поверх камзола смешон и уродлив. Он сбрил бороду, а на голову нацепил парик с длинными брылами. У него получается раствориться в толпе, которая тянется к Замку. Я же не узнаю Город. В нем и вправду нечем дышать. Канализация забита, и сточные воды разливаются по улицам лужами грязи. Смрад стоит невыносимый. И по примеру многих, я подымаю тряпку-шарф, закрывая лицо.

Но все равно, дышу ртом.

На мосту я едва не потерялась. Люди теснят друг друга, спеша пробиться к воротам: кто-то пустил слух, что билетов продано больше, чем есть мест и всех не пустят. И в какой-то миг толпа в едином порыве подается вперед. Кто-то падает. Кто-то кричит, тонко, сдавленно, но крик смолкает быстро.

— Я здесь, — Урфин держится рядом. И не только он. Меня окружают люди из охраны, еще мгновенье тому неотличимые от толпы. — Держись.

Держусь. Иду. Позволяю себя нести. Сквозь ворота. По парадной лестнице, мраморные плиты которой успели разбить. Зачем? Не понимаю.

Внутри тоже многое переменилось. Исчезли картины. И гобелены. Статуи. Шпалеры. Обои. Зеркала. Лепнина и та обвалилась кусками. И я трогаю стену, пытаясь утешить Замок — эти раны заживут.

Мне больно за мой разрушенный дом.

И за треснувший витраж… за стекла, которые выбили из рам. Сорванные шторы… а вот это черное пятно, словно от ожога. Я не боюсь выделиться: многие смотрят, трогают, отковыривают куски на память. Главное — слезы сдержать.

…Кайя, как ты мог такое позволить?

Наше место — на балконе, и не только наше. Здесь десятка два вмещается, люди толкают друг друга, кричат, огрызаются. Ссоры вспыхивают по пустяку.

Это тоже эхо?

Или они изначально такие?

Смеются. Визжат. Плюют. Сморкаются, вытирая сопли о балюстраду.

А зал Совета, измененный согласно новой моде — его нарядили в алых тонах Республики — наполняется зрителями. Скамейки стоят тесно, и узкий проход между ними становится лишь уже, когда появляется стража. Много железа. Оружие.

Кайя.

Его опутали цепями. Ошейник одели. И к скобам прикрепили пару железных штырей. Их держали особо доверенные лица, выбранные, видать, за физическую силу. Они и вправду — редкое явление — были выше и массивней Кайя. И к поручению отнеслись ответственно.

Я закрыла глаза.

Не могу смотреть на это.

Почему он позволяет? Цепи. Ошейник. Люди. Это же все — не преграда. Так почему же он позволяет?!

Урфин сдавил мою ладонь.

— Все хорошо, — шепотом сказала я, не зная, кого из нас успокаиваю. Нужно взять себя в руки. Я ведь училась притворяться. Соседи по балкону кричат и размахивают алым полотнищем. Надо хлопать. Надо славить Республику…

…Кайя, сволочь ты рыжая, чтоб тебя черти побрали, отзовись же! Или хотя бы дай знак, что слышишь. Обернись.

Обернулся. Скользнул по балконам рассеянным взглядом… и ничего.

Нельзя плакать. Слезы привлекут внимание.

Нельзя не быть счастливой.

Нельзя не разделять народного гнева, который вот-вот обрушится на голову виновных…

…время тянется.

…выступление обвинителя.

— Мастер Визгард, внук мэтра Эртена, — подсказывает Магнус, и взгляд его неотрывно следует за человеком в черной мантии. Не ворон, скорее уж вороной масти мартышка, которая скачет по помосту, кривляясь и рассыпая бисер слов.

Кажется, мастеру Визгарду осталось недолго жить.

И я согласна.

Мэтр Эртен подарил мне ожерелье. И медальон, который должен был бы хранить Кайя. Не сохранил. Сейчас не могу отделаться от мысли, что я сама виновата.

Не ждала.

Не верила.

Забыла.

…свидетели. Свидетель.

Женщина в черном платье. Я не узнаю ее, хотя голос кажется смутно знакомым.

— Лоу, — снова приходит на помощь Магнус.

Лоу? Невозможно. Она… она не похожа на себя. Мы сидим далеко, но все равно я вижу, насколько эта женщина отличается от той преисполненной презрения к окружающему миру красавицы, которую я знала. Она и говорит иначе, глядя не на обвинителя, но на пухлого человека, что держится словно бы в стороне от происходящего. Однако, не забывает одобрительно кивать.

Не он ли готовил этот спектакль?

А Кайя, задрав голову, разглядывает потолок. Кажется, ему все равно, что происходит вокруг.

…Кайя…

Зов в пустоту.

В какой-то момент у меня получается поймать его взгляд. И я понимаю, что Кайя Дохерти потерялся. Я тянусь к нему и растворяюсь в темноте.

Сама становлюсь темнотой, но… ничего.

Уже в подвале я позволяю себе швырнуть глиняную миску в стену. Ненавижу!

— Иза, — Магнус собирает черепки. — Тебе больше не стоит там появляться.

— Почему?

Процесс затянется. На неделю? Две?

У них множество свидетелей, которых следует выслушать. Но дело не только в свидетелях. Им надо решиться на убийство. Одно дело — отправлять на площадь Возмездия рыцарей, баронов, танов… их множество. Кайя — один. Удобный заложник при определенном раскладе.

Опасный враг.

Или символ.

— Потому что завтра будет также, как сегодня.

Возможно. Или случится чудо, и Кайя очнется. Хотя бы на секунду выглянет из раковины, и услышит меня. Он ведь должен знать, что я рядом и…

— Слишком многие во дворце тебя видели. Если кто-то узнает… — Урфин придерживается того же мнения, что и Магнус.

— А вас?

— Неравнозначная потеря.

Ну да. Два ферзя и одна королева. Множество пешек не в счет. Их роль — быть расходным материалом.

— Да и… на суде нам тоже делать нечего. В Городе остались наши люди. Если повезет, подойдем ближе.

— А что делать мне?

Ответ известен, но как же я ненавижу ожидание!

…Кайя… ты знаешь, что наступила весна? У нас с тобой никогда не было весны, чтобы на двоих и вместе. Немного лета. Неделя осени. И та зима, которая закончилась слишком быстро. А весны вот не было. Ты не отзываешься? И ладно, просто послушай. На самом деле я никогда раннюю весну не любила, вечная сырость и вечный насморк, постоянно ходила простывшая, чихала. Зато потом вдруг менялось все и сразу. Солнце. Трава зеленая, яркая, летом такой не бывает. Первые бабочки… помнишь, ты говорил, что бабочки мне к лицу? Со мной Урфин и дядя… Урфин пишет очередное письмо Тиссе, каждый день, как ты мне когда-то. Я не взяла с собой те твои письма и теперь безумно жалею. Как ты думаешь, уцелело хоть что-то?

Суд и вправду затянулся надолго.

День за днем.

Неделя за неделей.

Переезд. И снова. Каждые несколько дней — новое место. Магнус никому не верит настолько, чтобы долго оставаться на одной точке. Урфин вовсе исчез.

Зато появился Юго.

А с ним — рыжий мальчишка, слишком похожий на Кайя, чтобы мне не было больно.

## Глава 25. Казнь

> Жизнь прекрасна и удивительна. Так удивительна, что уже сил нет удивляться.

> Из дневника одного ипохондрика.

Сегодня мы остались вдвоем, впервые за два месяца.

Как-то так повелось, что я делала вид, будто не замечаю Йена, а Магнус или Юго поддерживали иллюзию. Но сегодня мы остались вдвоем.

Трактир на краю города.

Комнатушка с крохотным окном, которое выходит на задний двор, и непомерно огромным шкафом. В нем — ложный пол и узкий тайник на случай облавы. Двор зарос крапивой и снытью, из которой получается неплохой суп, особенно если жиром приправить. А жир — роскошь по нынешним временам.

Иногда вместо супа — каша из рубленого ячменя.

Изредка приносят молоко и творог. Магнус пытается накормить им меня, но Йену нужней.

Мы… как бы существуем отдельно друг от друга.

Нет, я понимаю, что Йен ни в чем не виноват. Ему полтора года. Он растерян и напуган. Он похож на Настасью… и на Кайя.

Он держится в стороне, избегая смотреть в глаза. И все равно разглядывает, когда думает, что я не вижу. Подбирается, но не смеет пересекать какую-то одному ему известную черту.

Молчаливый, неестественно послушный ребенок.

И вот мы остались вдвоем.

Йен забрался на подоконник, приник к стеклу, разглядывая крапиву и пару дроздов, что рылись в мусорной куче. Я пыталась убедить себя, что справлюсь.

Это же ребенок. Обыкновенный ребенок.

И никто не просит меня притворяться любящей мамочкой. Просто присмотреть. Накормить. Уложить спать. Ничего сложного. С ним даже играть не надо — Йен сам себя развлечет. Он водит по пыльному стеклу пальцем, отстраняется и смотрит на след. Прикладывает ладонь. И снова удивляется тому, что получилось. Трет пыльную руку о не слишком-то чистые штаны.

Вздыхает.

— Йен, — совесть борется с ревностью. Я умею притворяться, но… похоже, Йен чувствует ложь. Оборачивается. Сжимается.

Кажется, вот-вот нырнет под кровать.

И мне становится стыдно. С кем я воюю? С ребенком? Или с призраками, которых породил собственный разум?

— Не бойся, — я протягиваю руку, Йен прячет свои за спину. — Я тебя не обижу.

Присаживаюсь на кровать.

Я пересекла ту черту, которая нас разделяла и… нет, чудес не бывает. Он чужой.

— Я не на тебя злюсь. На других людей…

…на Кормака, который приходится ему дедом. И скоро отправится на площадь Возмездия.

…на Лоу, постаревшую до срока и, по слухам, безумную. Она разделит участь отца, но я не испытываю к ней сочувствия, но Йен останется без матери.

…я бы не пожелала такого своей дочери.

Для меня они — зло. Для него — близкие люди, пусть бы он пока не умеет рассказать об этом, но когда-нибудь спросит о них.

Что ответить?

И мне ли придется отвечать?

И что ответят моей дочери, если вдруг я не вернусь? Ллойд сочинит для нее подходящую сказку, такую, в которую заставит поверить. Для ее же блага.

— Но тех людей скоро не станет. А ты и я… нам придется еще много времени провести друг с другом. Поэтому, давай попробуем подружиться?

Йен судорожно вздохнул. Я держала ладонь открытой.

— У меня есть дочь. Ее зовут Настя. Анастасия. Она тебе сестрой приходится… — вряд ли он что-то понимает, но слушает внимательно, сосредоточенно. — Она рыжая, как ты. А еще в веснушках.

Волосы Йена светлее. И глаза цвета меда.

Но в остальном — почти близнец, даже щербина между передними зубами имеется в наличии. И эти ямочки на щеках. А еще рыжий пушок на тощей шее.

— Но по характеру Настя — полная твоя противоположность. Она и минуты на месте усидеть не способна. И говорит без умолку, правда, понять не всегда получается. Девочки вообще часто говорят много и непонятно. Привыкай.

Он подвинулся чуть ближе.

— Хочешь на нее посмотреть?

Моя пудреница при мне. Включаю последний трек, разворачиваю экраном к Йену. Он сперва отшатывается, но тут же подается вперед.

Не человек — звереныш.

— Вчера она училась ездить верхом. У нее есть своя лошадка, но, думаю, что когда мы выберемся, то и у тебя появится. Ллойд — хороший человек…

…ложь. Не человек. И вряд ли хороший — подходящее определение.

О нет, Йена он не обидит, вот только… почему бы этому ребенку было не остаться абстрактной величиной? Такой, которая существует где-то по факту. Абстрактными величинами легко оперировать.

Йен осторожно коснулся экрана. Я же, повинуясь порыву, развернула пудреницу и включила в режим записи. Дети не должны отвечать за ошибки взрослых, а Настя имеет право увидеть брата.

— Если хочешь, скажи что-нибудь.

Молчит.

За все два месяца он не произнес ни слова. Только какое мне до этого дело?

Мы просматриваем все треки, которые хранятся в памяти. А под конец Йен смелеет настолько, чтобы сесть рядом. И когда я закрываю пудреницу, не сбегает, но тянет руку, касается волос.

— Темные, да? У тебя не такие?

Кивает.

— Ну вот, так уж получилась… среди рыжих не без брюнетки. Пойдем кушать? Конечно, здесь не сказать, чтобы хорошее меню, но иногда выбирать не приходится.

Сегодня у нас почти праздник: пшенка с маслом и сахар есть. Йен довольно ловко управляется с ложкой, которую тщательно облизывает. И тарелку тоже.

Я не мешаю. Он впервые становится похож на ребенка.

— Поиграем? Правда, с игрушками сложно. Ты наверняка привык к другой жизни, но попробуем что-нибудь придумать?

С придумыванием сложно. Комната почти пуста, а выходить за пределы — неразумно. Прятки и жмурки отпадают по той же причине — мы должны сидеть тихо-тихо. Рисовать нечем и не на чем. Из добычи — старый башмак и треснувшая тарелка, которая прячется под кроватью. Тарелку протираю от пыли и разбиваю на крупные куски.

— Смотри, — куски высыпаю на стол. — Это мозаика. Их можно складывать… вот так.

Некогда тарелку украшал орнамент и глазированное покрытие сохранилось.

— Видишь? Этот кусочек подходит к… вот этому. А сюда подвинем… нет, не получается.

Йен внимательно следит за каждым моим движением. Наконец, решается и трогает осколок.

— Думаешь, подойдет?

Убирает руку.

— Хочешь попробовать сам?

Я отступаю от стола, и Йен переводит взгляд с осколков на меня, снова на осколки. Тянется. Перебирает. Вид предельно сосредоточенный… сходство с Кайя становится невероятным.

— На, — он протягивает мне осколок.

— Спасибо. Куда мы его поставим? Сюда? Действительно, подходит. Какой ты молодец. Продолжим?

Настене эта игра надоела бы быстро. Пожалуй, Настена вообще не сочла бы ее игрой, а вот Йен увлекся. Он складывал осколки тарелки так, словно не было в его жизни занятия более важного. Язык и то от усердия высуну. А когда он вдруг выронил кусок и обернулся к двери, я поняла: что-то случилось. Или вот-вот случится.

— Йен, иди ко мне, пожалуйста…

Стало страшно. Он явно слышал чужих, на своих Йен внимания не обращает. А чужие… каков шанс, что друзья?

Магнуса нет.

Урфина тоже.

Охрана где-то рядом: за домом наблюдают, но… лучше не привлекать внимания.

— Йен, солнышко, иди ко мне. Сейчас мы с тобой спрячемся…

Смахнуть почти собранную мозаику на пол, подхватить Йена на руки — он слишком легкий для полуторогодовалого ребенка, поднять доску, закрыть за собой дверь. Лечь. Потянуть за веревку до щелчка. Я ведь проделывала это, тренировалась. Я знаю, что тайник надежен и в нем хватит места для двоих. Здесь темно, пыльно и душно, но безопасно.

Прижать Йена к себе. Закрыть задвижку. Затаиться.

— Все хорошо, малыш. Все хорошо, — я обнимаю его, а Йен не пытается вывернуться. Он замирает, вцепившись руками в ворот платья, утыкается носом в шею, дышит часто, нервно. — Нас не найдут. Мы хорошо спрятались, и будем лежать тихо-тихо. Правда?

Некоторое время ничего не происходит. Я даже начинаю думать, что зря испугалась, мало ли, что Йену почудилось, но вот раздается протяжный скрип входной двери. И шаги… двое? Трое? Больше. Люди переговариваются в полголоса, и слов не разобрать.

Только бы Йен не заплакал…

…я не видела, чтобы он плакал.

— Они нас не найдут, — шепчу настолько тихо, что и сама не слышу собственного голоса. — Не найдут… закрой глаза.

Глажу. Волосы у него мягкие, как пух… у Настьки такие же. Только от них молоком пахнет, а Йен пропитался запахами Города. Так не должно быть.

Детям не место во взрослых войнах.

А в шкаф заглядывают. И дверцу оставляют открытой — я слышу по звуку, и сама замираю, понимая, что в любой момент наш тайник может быть обнаружен.

Время тянется… так медленно.

Громко стучит сердце. И собственное дыхание слышится слишком уж громким.

Почему эти люди пришли сюда? Случайность или произошло то, чего Магнус опасался? Как надолго они здесь? И если уйдут, то… уходят. Хлопает входная дверь, вызывающе громко, как мне почудилось, словно бы кто-то давал понять — чужаки убрались. Можно покинуть убежище.

Нельзя.

Я не стану рисковать.

— Давай спать? — предлагаю шепотом. — Сейчас мы заснем, а когда проснемся, то тех людей здесь не будет.

Не вижу Йена, но его пыльная клейкая ладошка касается моей щеки. Гладит.

Успокаивает.

И мне становится стыдно. Я не имею права на страх.

— Спасибо. Хочешь, я расскажу тебе сказку? Правда, я не знаю, какие сказки принято рассказывать в вашем мире, но… какая разница, правда? Сказка — она всегда сказка… эта — про колдунью и одного мальчика, в сердце которого попал осколок волшебного зеркала. И сердце стало неживым. Но все закончилось хорошо, в сказках только так и может. Будешь слушать? Конечно, будешь. Далеко-далеко, в одном Городе, который совсем не похож на этот город, жили две семьи.

Йен слушает.

Он засовывает в рот большой палец, и Настька точно также делает, когда пытается себя успокоить.

— В одной семье рос мальчик. Во второй — девочка. Они не были братом и сестрой, но любили друг друга как родные…

…что я делаю?

— …родители их были бедны и жили в каморках двух соседних домов. Каморки находились под самой крышей, а улочка, разделявшая дома, была узкой, а кровли домов вовсе сходились. И между ними тянулся водосточный желоб. Здесь-то и смотрели друг на друга чердачные окошки от каждого дома. Стоило лишь перешагнуть через желоб, и можно было попасть из одного окошка в другое…

…зачем я приручаю этого ребенка?

Притворяюсь ему другом. Играю. Сказки рассказываю. Заставляю себе верить. А потом отдам в «надежные и добрые руки»? Буду врать себе, что так для него лучше?

— Дети ходили друг к другу в гости…

…отправлять подарки ко дню рожденья от имени Анастасии.

…или вовсе постараюсь вычеркнуть из памяти сам факт его существования?

Это не получится. Если бы не видеть, а просто знать, возможно, и удалось бы. А теперь… Йен есть, этого не изменить. Вот он, лежит, прижимается ко мне, сопит. Заснул, кажется. Вот тебе и сказка… или сказочник такой?

Его следовало вывезти из Города. Пожертвовать охраной, все равно от нее пользы нет, и отправить. В Ласточкино гнездо, к границе, неважно куда, лишь бы подальше от этой безумной войны и площади Возмездия. Не пощадят же.

Настей я не стала бы рисковать.

Не знаю, сколько времени мы провели в тайнике, показалось — целую вечность, на самом деле вряд ли больше часа, но Магнус все-таки появился. Он открыл тайник и спросил:

— Вы целы?

Йена вытащили. Помогли выбраться и мне.

— Целы.

Только ноги затекли так, что стоять могу, лишь упершись обеими руками в стену, покачиваюсь, словно пьяная. И стараюсь не смотреть на тени в углу.

Все-таки засада была.

И скоро этих людей хватятся.

— Надо уходить, — Магнус подает руку. — Спасибо.

За что?

И тут до меня доходит. За то, что Йена не бросила? Он и вправду думал, что я на это способна? Избавиться от ребенка чужими руками? Не убийство, но… случись вдруг с Йеном что-нибудь, разве это не было бы мне выгодно? Нет ребенка — нет проблемы. А с совестью мы как-нибудь уживемся.

Совесть здесь в принципе не аргумент.

Проклятье. Я сама себе противна становлюсь от подобных мыслей.

Мы уходим. Темными переулками. Подвалами. Катакомбами. Забытыми переходами, в которых стоит характерный смрад канализации, а стены поросли розоватыми грибами. В очередном убежище сухо и тесно из-за ящиков. Из них сооружают подобие кровати.

Они же идут на костер.

Здесь мало воздуха и огонь горит плохо, но хватает, чтобы подогреть остатки все той же пшенки. Жаль, сахар закончился.

— Йена надо отослать, — он теперь не отходит от меня ни на шаг, то и дело цепляется за юбку, словно боится, что я сбегу. — Здесь слишком опасно.

Почему я должна говорить настолько очевидные вещи?

Почему возвращения не потребовал Ллойд? И Магнус молчал? Он-то видит, что творится в городе.

Или опять мое спокойствие важнее подобных мелочей? И кем у нас Йен на этой шахматной доске? Не король, но и не пешка… фигура без номинала.

Во имя потенциального спокойствия мира, пожертвуют и ею.

— Послезавтра казнь, — Магнус подбрасывает в огонь желтоватые отсыревшие доски, и дым расползается по пещере.

Я знаю, что казни на площади Возмездия проводятся часто. Они — почти жертвоприношение, пусть бы и Храм закрыт именем Республики. В ней нет богов. И нет правителей.

Только народные избранники, которые все-таки решились.

— Только Кайя?

Повторяю себе, что его не получится убить, но… не верю. Он устал бороться. И готов уйти.

— И Кайя тоже.

— Хорошо, — я протягиваю к огню руки, удивляясь тому, что пламя не греет. — Выйти придется рано. Мы должны оказаться как можно ближе к эшафоту.

Магнус не спорит, а Урфин пытается убедить, что в этом нет смысла. Слишком опасно. Урфин будет среди конвоя. Он попытается подобраться ближе. Передать записку.

Не уверена, что Кайя способен читать.

— Лучше это, — я развязала шнурок и сняла кольцо. — Отдай ему.

— И ты останешься здесь?

— Конечно, нет.

…Кайя, когда я до тебя доберусь, то… не знаю, что с тобой сделаю.

На отдых — два часа. Ящики. Плащ вместо простыни и он же за одеяло. Костер почти погас. Тишина, в которой слышно, как где-то далеко, в лабиринте ходов, разбиваются капли о гранитную гладь. Города тоже умеют плакать.

А мне пока нельзя.

И когда Йен забирается на импровизированное ложе, у меня не хватает сил прогнать его. Йен же, устраиваясь под боком, протягивает осколок старой тарелки.

— Спасибо, дорогой.

Остатки узора. Острые края… получится ли у меня когда-нибудь склеить собственную жизнь?

Не знаю. Я постараюсь.

…говорят, завтра уже лето. Летом нельзя умирать, Кайя. Умирать вообще не стоит, разве что и вправду время пришло. А тебе — рано. У тебя дети, между прочим. Двое. Я знаю, что тебе про Настю не сказали, извращенное милосердие, но про Йена ты не можешь не знать. Он — твоя копия. И да, я все еще ревную, но это же не повод, чтобы вот так… с головой расставаться. Очнись, пожалуйста. Ты нам нужен.

Молчание.


Казнили на площади. Кайя сказали, что площадь называется площадью Возмездия. Это тоже было неправильно. У нее было другое имя…

…мост. Возвращение.

Встреча.

Кто-то очень важный… и по первому снегу. Снег шел, определенно. А вот сейчас — растаял. И солнце вовсю припекает. Охране жарко, на них слишком много железа. Идут, сомкнув щиты, плотным строем, железной коробкой. Удачное построение для пехоты, но не в условиях города. В уличных войнах другие правила.

А пахнет кровью. Разной. Кайя ловит нюансы ароматов. Старая, засохшая, въевшаяся в камни. И та, что посвежее, разлагается под солнцем, привлекая рои мух. Молодая, горячая, алого цвета.

Лужи и лужицы.

Дождь вчера шел, и кровь смешалась с грязью. Нельзя же по крови ходить. Она ведь чья-то.

Людей собралось сколько. Женщины. Мужчины. Серые лица и пустые глаза, в них — то самое алое марево, которое вызывает мигрень. Кайя трясет головой, и цепи звенят. Зачем их столько?

Они боятся, что Кайя сбежит.

Ему некуда.

Он подымается на эшафот. Оттуда лучше видно. Интересно даже… они всегда приходили смотреть на казнь, не из любопытства, но потому что так было принято. Кайя помнит этот дом, и длинный балкон, способный вместить многих. Для Кайя ставили кресло. Сейчас же все сидят на лавках. Судьи не расстались с мантиями, и сливаются в одно сплошное алое пятно.

Ветерок шевелит полотнища.

У самого помоста, за оцеплением, сидят женщины. Кайя понимает, что они пришли сюда очень рано, возможно, в полночь или еще вчера, чтобы занять лучшие места. Женщины принесли корзины, а в них — пледы, бутыли с водой или чаем, сухие лепешки и рукоделие.

Вяжут. Тонкие спицы мелькают в руках, женщины разные, но ритм один, и, кажется, что они цепляют спицами алое марево, вывязывая одну огромную шаль, которой вот-вот накроет Город.

Женщины сосредоточены. Они осознают всю важность своей работы. И отвлекаются лишь на новых участников действа. Эти люди знакомы Кайя.

Старик в черном камзоле держится прямо, гордо, взирая на толпу свысока.

Ему свистят. Бросают камни, но те разбиваются о щиты стражи.

Две женщины. Похожи друг на друга, но первая вызывает отвращение явной нечеловечностью своей природы — Кайя видит ее изнутри. Вторая пуста, выгорела. Она идет, опираясь на руку первой. Ступает медленно, осторожно, словно боится упасть. Обе — в одинаковых черных платьях. И обе лишены лиц. Вместо них — маски из пудры и румян. Та, которая еще человек, смотрит перед собой, но почему-то складывается ощущение, что она слепа.

Ее убивают первой.

Все довольно просто.

Несколько ступеней — помост над помостом. И плаха, которую застилают алой тканью. Щелкают спицы, стальные жвалы жуков-вязальщиц.

— Останови, — старик остановился рядом с Кайя. — Ты можешь. Останови.

Зачем?

— Она все равно умирает…

Да, Кайя видит. Женщина внутри пуста и больна. Она плохо понимает, куда ее ведут. И та, вторая, заботливо поддерживает под руку, но стоит палачу коснуться топора, как кидается с воем…

Ее бьют по лицу.

Нехорошо бить женщин.

— Пусть сама умрет. Тебе ведь недолго ждать…

— Чего?

— Свободы.

Кайя свободен. Наверное. Но ему некуда идти. И люди собрались, чтобы посмотреть, как его убивают. У них не получится, тогда люди оставят его в покое.

— Ты не понимаешь… — старик долго смотрит в глаза. — Ты победил, но не понимаешь этого… никого не пожалел ради этой победы. Даже собственного ребенка. И не понимаешь.

Топор с хрустом перерубает шею. И голова женщины катится, катится… кровью опять пахнет. Неприятно. Вторая кричит и бьется на помосте, как рыба, вытащенная из воды. И как рыба задыхается.

Но ее все равно казнят.

— Вот и все. Моя дочь последняя. Еще я и… мой род исчезнет. Но тебя уже нет, Кайя Дохерти.

Кайя.

Да, это его имя.

Кайя Дохерти.

Старик сам подымается на эшафот и, обведя толпу насмешливым взглядом, говорит.

— Вы тоже мертвы. Ваш бог вас убьет.

— У нас нет бога, — отвечает обвинитель.

И старик опускается на колени. Он не боится топора. А Кайя, нагнувшись, поднимает голову. Он всматривается в лицо, которое искажено смертью, и вытирает кровь со щек.

Раньше старик носил парики… и та женщина тоже. Высокие. И золотые. С колокольчиками, птицами… она сказала, что ненавидит Кайя. И это взаимно.

…пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Темнота плачет.

Не надо. Кайя нельзя убить. Зачем тогда печаль?

…ты же слышишь. Отзовись. Пожалуйста…

Нельзя.

Он не хочет сделать больно тому, кто дорог. И значит, надо молчать.

Тела уносят. Подают знак Кайя. Подталкивают копьями в спину, и острия рвут рубашку. Кайя подымается, но темнота не желает отступать. Она вьется, окружает, касается лица, волос, шеи, умоляя вернуться…

И один из стражников вдруг становится между Кайя и плахой.

— Да очнись же…

Кайя знает его! Но прежде, чем успевает задать вопрос, стражник толкает Кайя. И одновременно вкладывает что-то в руку. Твердое. Неудобное. Маленькое.

Кольцо.

Синий камень ярко вспыхивает на солнце, в его гранях — море. И небо тоже. Паладин, который каждый год приходит к Белому камню. И сам камень. Замок. Город во всем своем неспокойном великолепии. Кайя помнит каждую улочку в нем…

…в камне храм. Эта площадь, которая и вправду выглядела иначе.

Помост.

Свита.

Клятва, которую Кайя нарушил.

Память собиралась. Стремительно. Больно. Каждая мелочь. Каждая минута. Каждый вдох и выдох.

Слишком много всего…

…алое марево вползает в бреши, пробитые памятью, наполняет Кайя, до краев, до безумия. Еще немного и он не выдержит… чего ради держать?

Они отняли все.

Предали.

Воевали. Всегда воевали. Травили мир своей ненавистью, беспричинной злобой. Бешеные… и Кайя не лучше. Нужно лишь ударить. Их не станет. А потом и за ним придут. Это милосердно.

Для мира тоже.

Он протянул руку, преодолевая смешную преграду цепей. Лопнули сразу, громко, ударив по нервам. Ну же, почему люди замерли? Боятся? Пускай. Больше страха. Больше злобы.

Больше мерзости.

Кайя выпьет столько, сколько сможет.

А потом…

…Кайя, нет!

…Иза?

Здесь?! Здесь. Рядом. В толпе, которая подалась назад. Боятся? Правильно. Пускай. Страх за страх — хорошая плата. Замерли жвалы-спицы. И побледневшие вязальщицы падали на землю. Попятилась стража. Кто-то завизжал…

— Останови их, — Урфин отбросил щит. — Если толпа побежит, Изольду затопчут.

Как он мог привести ее сюда?

Рисковать?

— Кто пошевелится, — Кайя говорил достаточно громко, чтобы его услышали, — умрет.

Теперь он чувствовал ее… и видел.

Слов не достаточно. И на толпу падает полог его воли. Это оказывается, просто. Люди-марионетки. Хрупкие. Замерли, не в силах шелохнуться. Чуть усилить давление, и они перестанут быть.

И те, которые на балконе. И те, что на земле… и те, что вокруг.

Изольда не пострадает.

Теперь он способен убивать избирательно.

…не надо никого убивать…

…ты вернешься?

Он уничтожит Город. Замок. Протекторат. Людей. Если не согласится, то уничтожит. Ему нечего терять. Наверное.

…я уже вернулась. Не делай этого. Пожалуйста.

…почему?

Они же сами этого хотят, иначе зачем столько ненависти?

Боль причиняют. Без причины. Без жалости.

Кайя устал от боли.

…больше не будет. Я ведь здесь.

До нее — пять шагов по замершему миру.

Каждый — как последний.

И Кайя страшно заглядывать в ее глаза. Но он умеет преодолевать страх. Серые и яркие, он уже и забыл, насколько яркие.

…я пришла за тобой…

## Глава 26. Беглецы и перемены

> Бабочки в моем животе устремились на юг…

> Об особенностях сезонной миграции чешуекрылых.

Из Города мы просто ушли.

Я запомнила площадь: сюрреалистическая картина. Театр потерянных кукол. Люди давно утратили сходство с людьми. Застыли все, и даже я ощущала тяжесть его воли.

Кайя стоял между мной и солнцем.

Ни коня. Ни доспехов. Ни оружия. И все же страшен, страшнее, чем когда бы то ни было, той готовностью додавить. И если секунду назад я сама желала смерти всем этим людям, то сейчас… наверное, из меня никогда не получится первой леди. Мне жаль их.

— Отпусти, — я протянула руку, но Кайя не позволил прикоснуться к себе.

— Нет.

— Здесь Урфин. Дядя. И еще люди… охрана. Они служат тебе. А остальные… они поймут, что были неправы и…

…и раскаются?

Те, кто продавал билетики на места в первых рядах. Или предлагал купить клок одежды с кровью, на память о великом дне. Ставки сделать — с какого раза шею перерубят. Будет ли молить леди о пощаде… перепугается ли Кормак… правда ли, что Кайя Дохерти неуязвим…

— Не надо никого убивать. Пожалуйста.

Не ради них. Ради себя.

Кайя соглашается.

— Хорошо. У нас будет часа два, чтобы уйти. А у них — чтобы подумать…

…и мы уходим.

Кайя больше не заговаривает. Он разглядывает Город, позволяя себе останавливаться. И те, кто встречается на его пути, спешат исчезнуть. Где-то далеко трещат барабаны. Истошно орет рог, взывая к оружию, но никто не спешит откликнуться на призыв.

В Городе нас ничто не держит.

Забрать Йена.

Юго остается. У него, судя по всему, новый список есть, и совесть моя на сей раз молчит.

Лошадей находим на конюшне гарнизона. Кайя выбирает придирчиво. Для меня — вороного мерина с мягкими губами, сам останавливается на пегой кобыле внушительных размеров.

— Не бойся, — я передаю Йена Урфину. — С ним тебе безопасней. Я не настолько хорошо держусь в седле, чтобы рисковать.

Урфин усаживает малыша перед собой, что-то объясняет, пытаясь отвлечь. Но Йен не слушает, он крутится, пытаясь найти меня взглядом. Ему страшно. И мне, честно говоря, тоже.

Кайя… слишком другой.

Кавалькаду возглавляет Магнус. Он нахлестывает лохматого конька, на нем вымещая злость. Дорога гудит под копытами. И Город неохотно нас отпускает. Где-то далеко запоздало рычат пушки, но голоса их уносит ветер. Погони нет. И насколько я понимаю, не будет. Те, кто были на площади, поняли, с чем столкнулись. Они попытаются договориться.

Подозреваю, что не выйдет.

Но Магнус сворачивает с дороги. Он ведет нас лисьими тропами, и лошади получают передышку. К хутору добираемся в сумерках. Это место прячется в лесной чаще, отсыревшей и холодной. Начавшийся дождь затирает следы и топит звуки.

Дом под двускатной крышей стоит на краю болота, и серые меховые простыни подбираются к самым его окнам. Я не сомневаюсь, что среди топей проложены тайные тропы и, при необходимости, хозяева быстро скроются на этой неуютной волглой равнине.

Нас встречают. Забирают лошадей. Приглашают в дом. Подносят горячий сбитень, который как нельзя более кстати. Я только сейчас понимаю, насколько замерзла.

И Кайя хмурится.

— Тебе следует переодеться.

Не только мне: Йен оглушительно чихает и… до этого момента Кайя его не замечал.

Он развернулся резко, едва не сбив меня с ног. Подобрался. И готова поклясться, что волосы на затылке дыбом встали. Верхняя губа задралась, и Кайя зарычал.

— Стой! — я уперлась обеими руками в грудь, понимая, что не смогу его удержать. Одно его движение и я в лучшем случае полечу к стенке.

— Кайя, стой. Урфин, ты тоже.

Он тянется к мечу, но это неправильно. Нельзя злить Кайя. Он сейчас не понимает, что творит.

— Ты слышишь меня? Конечно, слышишь…

…он не животное.

— …это же просто ребенок. И ты знаешь, что детей нельзя трогать.

…не животное.

— Ты и не собираешься, правда? Ты никогда не причинишь вреда ребенку.

Он мог бы, если бы захотел. И мы ничего не успели бы сделать. Он много быстрее. Сильнее.

И не животное.

Я убираю ладонь с груди. Его рубашка промокла насквозь, и на ней остается отпечаток моей руки.

— Тем более, своему сыну?

Отступаю на шаг. И еще один. Кайя не спускает с меня глаз. Больше не рычит.

— Ты не захочешь, чтобы ему было также больно, как было тебе…

Поворачиваюсь спиной.

Йен дрожит. Не от холода — от ужаса. И я не представляю, что еще могу сказать. Поэтому просто наклоняюсь и беру Йена на руки. Меня Кайя точно не тронет. А я не отдам ребенка. Он обнимает меня, прижимается и всхлипывает, часто, судорожно.

— Все хорошо. Я не позволю тебя обидеть. Никому не позволю.

Хлопает дверь.

Кайя отступает. Как надолго? И что будет, когда он вернется?

Ничего.

— Мы справимся, верно? — я вытираю слезы, первые за все время нашего с Йеном знакомства. — Что бы ни случилось, мы справимся, Лисенок.

Йен не сразу соглашается расстаться со мной. Переодеваемся вместе. И ест он, сидя у меня на коленях, но потом все-таки идет на руки к Урфину. У того интересные игрушки: наконечники стрел, блестящие шнурки, монеты и даже нож в красивых ножнах.

А Кайя все еще нет. И я знаю, что он не вернется.

…Кайя…

…я в порядке, но мне лучше остаться вне дома.

Он не в порядке, и мы оба это знаем. Поэтому у слов оттенок льда.

Хорошо, что я знаю, где его найти. И повод есть: ему тоже не помешает ужин.

Под широким навесом сухо. Здесь хватает места и лошадям, и старой собаке, которая дремлет под шелест дождя. Кайя сидит на кипе сена, скрестив ноги, и руки закинул за голову, разглядывает крышу. Под стропилами свили гнездо ласточки. Возятся, выглядывают.

Ласточки — безумно интересно.

Меня Кайя демонстративно не замечает.

Рассчитывает, что обижусь и уйду? Не дождется. Присаживаюсь рядом и протягиваю миску. Картофель. Жареное сало, лук и яйца. Роскошный ужин, если подумать.

— Никогда больше так не делай, — Кайя сдается. — Ты не понимаешь, насколько это опасно.

— Понимаю.

— Нет. Я хотел его…

— …убить.

Он забыл, что я его вижу.

— Да.

— Но ведь не убил, верно? Ты сам себя остановил. И ты это знаешь.

Кайя ест, только… как человек, который понимает, что должен съесть некоторое количество еды, дабы не помереть от голода. Кажется, ему безразлично, что именно в тарелке.

— Спасибо, — он все еще вежливый.

Но не совсем живой. Хорошее определение. Запомнилось.

— Пойдем в дом.

— Нет, — он стягивает рубашку, отжимает и вешает на коновязь. — Мне не следует там находиться. Я не уверен, что сумею держать свои… порывы. Но я рад, что ты пришла. Нам надо поговорить.

Он мог бы позвать меня. Гордость не позволила?

Кайя раскрывает ладонь. Кольцо. Синий камень на золотом ободке. Выглядит тусклым, стекляшкой обыкновенной.

— Я понимаю, кто тебя туда отправил и с какой целью.

А рука черная, чистой кожи не осталось. На груди разве что… и на спине. На шее пара светлых островков. Плети распустились на щеках, поднялись к вискам, пустили побеги по лбу и в волосы.

В них появилась седина.

И сейчас Кайя не стал уворачиваться. Закрыл глаза только, точно ждал, что я могу ударить.

— Что они с тобой сделали?

— Я понимаю и то, что выбора тебе не оставили. И я даже рад этому.

Он гасит боль, но я все равно ее слышу.

Нельзя ждать, что он за пару часов станет прежним. Вообще нельзя ждать, что он станет прежним.

— Я не смогу от тебя отказаться. И уйти не позволю.

— Я не хочу уходить.

Он не слышит.

— Иза, ты знаешь, что я сделал и почему, — он сжимает кольцо, как будто хочет раздавить его. — Если вдруг возникнет аналогичная ситуация, я поступлю точно также. Я не буду рисковать твоей жизнью или здоровьем. Убью. Умру. Предам. Возьму в жены женщину, мужчину, осла… все, что попросят.

Кожа горячая настолько, что обжигает.

— Я хотел бы обещать, что этого не случится, но…

— Солгал бы.

— Да.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Что не лжешь.

Все-таки отстраняется и ждет ответа. И я отвечу:

— Я все это знаю, — он почти сроднился с темнотой, но я не позволю ему спрятаться в ней. — Как знаю и то, что ты мне нужен.

Он умрет, но не позволит тому, что было, повториться.

— И не только мне… — и вот тут я растерялась. Как ему сказать? И надо ли сейчас? Не лучше ли подождать, дать ему отойти хотя бы немного. Вернуться в сознание… Нет. Слишком много вокруг было таинственного молчания во имя высшей цели.

— Ллойд тебе не говорил, но… у меня, то есть у нас, есть дочь. Ее зовут Анастасия. Настя. Или Настена. Настюха. Настенька. Я знаю, что у вас девочки не рождаются. И если ты мне не веришь…

Он верит.

Без подтверждения системы. Генетических карт. Групп крови. Свидетельств. Просто на слово, потому что не способен подумать, что я решусь на обман. И я улавливаю вспышку… радость. А следом боль. Обида. И еще знакомое, терпкое чувство вины.

— Мы живы. Ты. Я и Настя.

…Йен, о котором я боюсь упоминать.

— Кайя, ты… нам нужен. Всем нам.

Но снова, кажется, не слышит. Или я не те слова выбрала?

— Мне нужен. И… у меня был выбор. Я бы не вернулась, если бы не захотела.

— Это тебе так кажется.

Он судорожно выдыхает и говорит:

— Иди в дом. Тебе следует отдохнуть. Завтра — тяжелый день.


Нет, Дар и раньше был странным, но вот чтобы настолько…

Скальпель украл и резал вены, а потом растирал кровь на ладонях и внимательно ее разглядывал. Порезы заживали почти мгновенно, ненормально высокая температура держалась, и кажется, как раз-то и была нормальной, поскольку не наблюдалось ни излишней потливости, ни вялости кожных покровов, ни иных признаков лихорадки.

И лечиться отказывался, причем с таким видом, будто ему что-то крайне неприличное предлагают. Нормально у него все. Только вот глаза цвет меняют, с каждым днем все более желтые. И Дар стал щуриться, зачем-то это скрывая.

Зато приступов больше не случалось. Все вопросы о том, что было, он попросту игнорировал, чем злил до безумия.

Он вообще обладал поразительным талантом злить Меррон!

Дар неотступно следовал за ней, куда бы Меррон ни пошла, но держался в отдалении, словно ему были неприятны даже случайные ее прикосновения. Спросила прямо — не ответил.

Предложила освободить для него комнату, любую, на выбор, если ему так легче — обиделся. Причем виду не подал, а она все равно поняла — обиделся.

На что?

Она же как лучше хочет.

Тогда, поднимаясь по лестнице на чердак, она боролась с собой. Было страшно. И больно — она и вправду крепко к шкафу приложилась, и неудачно так, об угол. От ушиба, обиды слезы сами из глаз покатились. И отдышаться Меррон не могла минуты две. Сидела, растирала сопли со слезами по щекам, ругала себя на чем свет стоит за дурость… а потом вдруг услышала, насколько ему плохо.

Полезла.

Преодолевая себя, полезла. И ведь главное, что не его боялась, знала откуда-то, что Дар ей не причинит вреда, а все равно дрожала. Страх сидел глубоко внутри, около сердца, в какой-то миг показалось, что док не вытащил тот стилет, а просто отломил рукоять.

Ерунда, конечно, но Меррон чувствовала железо в груди.

И еще чужую боль, которая почти как своя.

Там, на чердаке, все опять было просто и понятно. А потом опять запуталось.

Он не уходил и не приближался, только если ночью, и то ждал, когда Меррон уляжется, потом пробирался в комнату — и ведь ступал так, что не услышишь — и ложился рядом. Перекидывал через Меррон руку и засыпал, крепко, спокойно, как будто так и надо.

Ближе к утру его рука оказывалась под рубашкой. Меррон от этого просыпалась. И он тоже.

Вставал, заботливо укрывал ее одеялом, целовал в макушку и уходил.

Подмывало швырнуть вслед чем-нибудь тяжелым. Или скандал устроить, но… Меррон взрослая и уже научилась вести себя соответственно. Например, притворяться, что ничего не замечает.

Но ведь у любого терпения предел есть!

И когда рука добралась-таки до груди, она не выдержала.

— Если ты сейчас остановишься, то спать будешь на полу.

Остановился. Отстранился. Встал и вышел из комнаты.

От обиды у Меррон дыхание перехватило. Полдня не могла себя успокоить. Все из рук валилось. И хорошо, что смена была не ее, иначе точно кого-нибудь убила, сугубо от рассеянности. В амбулаторию тоже не заглядывали, и в другой раз она бы сразу догадалась о причинах такого внезапного безлюдия, но нынешнее душевное состояние требовало действий и активных. Чтобы занять себя хоть чем-то, Меррон проветрила комнату дока, вытерла пыль, в порыве вдохновения и полы помыла.

Тетушка всегда говорила, что уборка благотворно сказывается на женской нервной системе. И оказалась права. Почти. В порыве вдохновения Меррон вышла в сад, который после отъезда Летиции медленно и верно приходил в запустение, нарвала букет из крапивы, ромашек и васильков. Получилось просто замечательно!

Цветы способствуют созданию уюта…

Наверное, Мартэйнн выглядел дико с этим букетом, поскольку сосед на приветствие не ответил, но поспешил скрыться в доме.

Плевать на соседа.

Крапива в тетушкиной вазе смотрелась довольно гармонично.

А вот смотреть с таким раздражением на Меррон не надо.

— Вот, — она вручила Дару огромного розового медведя, набитого опилками. Медведь был честно выигран ею на ярмарке и подарен троюродной племяннице Летиции, которая уверяла, что более красивого зверя в жизни своей не видела, но уезжая, забыла. И к лучшему. Пригодился. — С ним тоже спать можно. И лишнего спрашивать не будет.

В глазах-пуговках медведя читался упрек.

Ничего. Перетерпят.

Дверь своей комнаты Меррон закрыла на задвижку. И в госпиталь вышла на час раньше обычного, только Дар все равно услышал, как собирается и следом потянулся. Злой, как… мишку с собой прихватил.

Он-то в чем виноват? Он хороший, только кривоватый слегка.

Донес до площади, пристроил на лавку. Отвернулся.

— Между прочим, это не твоя игрушка.

Делает вид, что не слышит. Оно и к лучшему. Меррон тоже притворится, что его не замечает. У нее собственных дел полно.

…дел было больше, чем ей бы хотелось.

Опять подводы. И раненые. Привычные запахи. Какофония звуков. Кто-то кричит, кто-то умоляет о помощи. Хватают за руки, думают, что так задержатся в этом мире.

— Потерпите, — Меррон твердит это слово, точно заклинание. — Потерпите, и все будет хорошо.

Ложь.

Будет, только не все и не у всех.

Вот тот парень с распоротым животом уже мертвец. Даже если зашить кишки, все равно погибнет, не от потери крови, так от перитонита. И этот, обожженный, пробитый кусками металла. Он еще в сознании, хотя боль, верно, должен испытывать страшную. Лежит на земле. Его обходят стороной, и это правильно: помогать надо тем, у кого есть шанс. Но Меррон все равно жаль и его, и парня, и еще того, который с раскроенным черепом.

Меррон знает — насколько это страшно: умирать.

Здесь и сейчас ссоры исчезают.

— Дай им воды, пожалуйста, — это все, что Меррон может для них сделать. И Дар кивает: он приглядит.

…на операционном столе старик с расплющенной грудной клеткой, он уже мертв, но доктора склонились над телом, разглядывая повреждения. Сейчас они похожи на воронье, слетевшееся к трупу.

— Пушка сорвалась с лафета, — пояснил доктор Гранвич, единственный, пожалуй, кто снисходил до разговоров с Меррон. — Обратите внимание на характер повреждений…

…грудина смята, ребра раздроблены. Осколки прорвали легкое, и старик захлебнулся собственной кровью. Или умер раньше, от боли?

— Надо будет провести вскрытие, — Гранвич дает знак унести тело.

Освободившееся место пустует недолго.

— Мартэйнн, — доктор Гранвич склоняется над пациентом, хотя его помощь и не нужна. — Мне кажется, вам следует подумать о переезде…

У него узкое лицо и маленькие глаза, которые Гранвич прячет за круглыми стеклышками очков. Он равнодушен. Бесстрастен. Аполитичен.

— О вас спрашивали. И не только у меня. Интересовались, не слишком ли часто умирают ваши пациенты…

…не чаще, чем у других.

— …и не может ли быть в том злого умысла…

…его найдут, если нужно. В другой раз Меррон испугалась бы. Но не сейчас.

— Благодарю вас.

— Умные люди должны помогать себе подобным.

Гранвич протирает стеклышки платком и уходит. Надо бежать, но… сейчас? Нельзя. Нечестно по отношению к тем, у кого есть шанс выжить. Если до сих пор не пришли, то и сегодня, глядишь, не явятся. А ночью Меррон уйдет. Или утром.

Сейчас надо работать.

Рутина. На крови, на боли, но все равно уже рутина, особенно, если на лица не смотреть. Да и они все одинаково искажены. Везет тем, кто вовремя теряет сознание, но таких меньшинство.

Остальных привязывают.

Жалеть нельзя. От жалости слабеют руки, а это — преступление, сродни убийству, если не хуже.

Когда получается покинуть госпиталь, на улице уже темно. И Меррон долго трет ладони куском пемзы, стесывая чужую кровь, пока Сержант не отбирает. Сам вытирает полотенцем, и потом тут же заставляет сесть. Сует миску с остывшим супом, кажется, на косточках сваренном, что сродни чуду.

— Спасибо.

Попадаются даже волокна мяса. И Меррон ест медленно, тщательно пережевывая. Только все равно пора возвращаться домой. И что-то делать… говорить… решать.

Дар идет рядом.

Уже не злится, расстроен только.

— Извини, — Меррон потерла глаза. — Я не хотела тебя обидеть.

В доме сегодня как-то особенно резко пахло травами. Липой особенно.

Липовый чай разжижает кровь и способствует успокоению нервов, конечно, не так, как полынь, но все же. Еще немного мелиссы, мяты и корня валерианы. То, что нужно для здорового сна.

— Будешь?

Будет. И за стол садится. Кружку принимает. Нюхает придирчиво. Опасается, что Меррон его отравит?

— Это чтобы спалось спокойно. Без снов. А то если день такой, как сегодня, то обычно потом снится… всякое. Дар, что с тобой происходит?

Отворачивается.

— Ясно… как знаешь.

Липа горчит, чего не должно бы быть. Или это валериана… но в сон клонит неимоверно. У Меррон даже на то, чтобы помыться, сил нет. Добирается до кровати, стягивает сапоги и засыпает моментально. И сон муторный, тяжелый. Она бежит. Или тонет. Пытается вырваться, но все равно тонет. Захлебывается почти. Но в какой-то момент болото отпускает.

Меррон не удивилась, обнаружив, что спит не одна.

— Нам надо поговорить, — наверное, следовало бы пожелать доброго утро, но нынешнее, как Меррон подозревала, и близко не будет добрым. Дар сразу подобрался. А глаза совсем желтыми стали… знакомое что-то в этом есть, а что — Меррон не припомнит.

— Я не знаю, зачем ты со мной возишься. И вообще не понимаю тебя совершенно. Наверное, мне и не положено, но… не в этом дело. Здесь дальше опасно оставаться.

Она слишком долго игнорировала приглашения Терлака.

И собрания.

И политическую жизнь, где благоразумно было бы придерживаться правильных взглядов.

Она думала, что если не придерживаться никаких, то ее оставят в покое.

— Мной уже интересовались. И значит, скоро явятся. Сюда или в госпиталь — не важно.

Слушает. Не перебивает.

— Я не хочу ждать, когда это произойдет. Думаю, что скоро. У меня есть лодка… точнее, я знаю, где взять лодку. И на лодке уйти больше шансов. Пара лиг вдоль берега, а там как-нибудь… есть люди, которые выведут на безопасную дорогу. Если повезет, то доберусь до Севера. Говорят, что там безопасно…

…только Меррон не представляет, что ей делать на Севере. И вообще в этом мире.

Отправляться в Город и попробовать найти дока?

Или это тоже безумный план?

Хотя какие еще планы сработают в безумном мире?

— Но я о другом. Я не говорю, чтобы ты шел со мной, у тебя наверняка свои дела и планы. Но исчезнуть придется, хотя бы на время. Терлак вцепится просто со злости.

Обнять себя Меррон не позволила: хватит с нее игр.

— Лучше помоги собраться.

Дурные сны и знакомая ломота в висках прямо указывали на перемену погоды. К закату с моря пойдут туманы. Лучшего прикрытия и пожелать нельзя.

Только и Терлак умел читать погоду. К полудню Меррон поняла: за амбулаторией наблюдают. А вечером, когда по лиловым сумеркам поползла белизна, в дверь постучали.

Четверо.

Вошли. Осмотрелись. И старший — Меррон видела его в приемной — велел:

— Пройдемте, гражданин.

Взял за плечо, чтобы не сбежала.

— По какому поводу?

— До выяснения обстоятельств…

…почему-то стало жаль рук. Пальцы на допросах ломали сразу.

А человек вдруг осел на пол. Из головы его торчал топор, тот самый, старый топор, который Меррон все хотела отнести точильщику, чтобы кромку поправил — затупилась. Но череп — не дрова, раскололся сразу.

Второй упал с грохотом. А третий взвыл, но сразу заткнулся — из перерезанной глотки хлынула кровь. Хорошая смерть. Быстрая. Четвертый хотел сбежать. Не вышло. Пинок по коленной чашечке, хруст. И снова кровь на паркет. А Летиция его воском натирала.

…дом сожгут или просто конфискуют?

Дар вытер нож о занавеску и подал сумку. Подхватил вторую, когда только собрать успел?

Надо уходить.

Через окно, через палисадник… розы Меррон так и не высадила. Но какое кому до роз дело? Кромка берега. И творожистый густой туман, который стелется по-над водой.

Лодка на уговоренном месте.

Волна оттягивает ее от берега, и весла проворачиваются в уключинах, касаются воды. Легкий всплеск. Скрип. И тишина. Тех, которые в доме, хватятся. Терлак придет в ярость… погони не избежать.

— Зачем ты встревал?

Ворчание. Злится. И волнуется. За Меррон?

— Пусти меня. Ты местность не знаешь, а я здесь ходила.

Шипит. И просто злится.

— Тут заблудиться проще простого. Особенно в тумане.

В ответ только фырканье.

Ну да, как Меррон только усомнилась в его способностях? Что ж, оставалось надеяться, что болезненная гордость не выведет в открытое море. С другой стороны, лучше море, чем Терлак. К полуночи туман рассеялся, и Меррон увидела берег — гранитную стену, прорезанную черными горловинами пещер.

— Альмовы норы? Ты знаешь про Альмовы норы?

Сержант кивнул.

— Ты раньше бывал здесь?

Бывал.

Только когда и зачем опять не скажет. И надо отстать от него со своими вопросами: Меррон помогли и следует быть благодарной за эту помощь. Остальное — не важно.

Море шепталось и пыталось протиснуться в гранитные берега, подхватило лодку, потянуло и как-то бережно, словно с ним договорились, поставило на плоский камень. От него начинались ступени, сделанные, верно, сотни лет тому, растрескавшиеся, обвалившиеся местами, но все еще пригодные.

И Меррон прикусила губу, запирая очередной вопрос.

Ступени вывели в небольшую пещеру, за которой открывалась другая, и третья… и значит, правду говорили, что человек, не способный прочесть тайные знаки, которые есть в каждой пещере, в жизни не отыщет обратной дороги.

А значит, их с Даром тоже не найдут.

Он шел и шел, быстро, так, что Меррон приходилось бежать. А бегать в темноте — не самая лучшая идея. И камни норовили толкнуть, подставить подножку, задеть острым известняковым клыком, которые во множестве росли на потолке… Меррон терпела.

Должен же был он остановиться!

Остановился, махнул, показывая, что именно эта пещера его вполне устраивает. Сумку бросил. И сам упал.

— Дар? — нельзя паниковать. Это приступ, как тот, который на чердаке случился. И плохо ему было давно, только терпел, тянул и вот дотянул, бестолочь этакая. Мышцы судорогой свело, как каменные стали. И дышит через раз, но рычит, пытается Меррон оттолкнуть.

— Успокойся. Я не собираюсь к тебе приставать. Ни сейчас, ни вообще. Нужен ты мне больно. Я просто расстегну куртку, и тебе дышать легче станет… и мышцы попробую размять. Будет неприятно. Когда отпустит, я уйду. Обещаю. А пока — терпи.

Она точно знала, куда нажать и что сделать, чтобы ему стало легче.

И получалось.

Только когда Меррон хотела уйти, не позволил. Вцепился в руку, прижался щекой и поцеловал еще.

Вот и как его понимать?

## Глава 27. Векторы движения

> Неумение врать ещё не повод говорить правду.

> Жизненный девиз честного человека.

Травинка коснулась кончика носа.

— Вставай, я знаю, что ты не спишь, — Меррон провела травинкой по щеке.

Не спит.

С той самой минуты, когда она поднялась — Меррон всегда сначала поднималась, потом уже открывала глаза и, подслеповато щурясь, долго топталась на одном месте. Вспоминала, что за место и как она сюда попала. Зевала. Хмурилась. Трясла головой, избавляясь от остатков сна. Она была беспечна, и как такую из поля зрения выпустишь?

Но если открыто следить, нервничает.

— Ну вставай же, — она забралась под одеяло и ткнула пальцем в живот. Сержант перевернулся на бок, уступая нагретое место.

К реке ходила. Купалась. Волосы мокрые, и на шее капельки.

— Вода хорошая, — сказала Меррон, отбирая остатки плаща. — Теплая совсем. Парная. Я раньше любила, чтобы на рассвете поплавать… особенно, если по первому туману. У нас на запруде еще кувшинки были. Они только ночью цветут, знаешь?

Знает. И что нос у нее холодный, тоже знает.

Сама вот мерзнет, дрожит, но не признается, бестолковая женщина, с которой Сержант совершенно не умеет общаться. Ни с ней, ни с другими, от него даже обозные девки, которые особой разборчивостью не отличались, стремились отделаться побыстрей, хотя вроде бы никого и никогда не обижал.

— Или вот на рассвете… закрываются и уходят под воду. Бетти мне плавать не разрешала. Во-первых, потому что леди принимают ванну, а не в запрудах плещутся, во-вторых, у кувшинок очень толстые стебли, как сети, легко запутаться и утонуть. Некоторые и тонули. Деревенские про таких говорили, что их водяницы уволокли. Суеверия…

Засунула-таки ледяные ладони под рубашку.

— Ты опять горячий. Как ты себя чувствуешь?

Обыкновенно. Хорошо даже, когда она рядом.

— Сегодня снова, да?

Наверное. Но стоит ли переживать о том, чего нельзя изменить.

Приступы случались с периодичностью в два дня. Но зато проходили легче и быстрей. Тогда, в пещере, Сержант слег почти на сутки, не столько из-за самого приступа, сколько из-за непонятной несвойственной ему прежде слабости.

Меррон была рядом.

И в следующий раз — тогда накатило на равнине. Два холма и поле, усеянное осколками камней. Ни пещеры, ни даже трещины, чтобы укрыться. А ей не объяснить было, что оставаться на открытом месте опасно, что надо уходить, к холмам, к лесу, видневшемуся вдали. Он бы отлежался и нашел.

Осталась.

И оставалась раз за разом. Вопросов не задавала. Сама протягивала скальпель, опалив лезвие над огнем. Ворчала, что он — сумасшедший.

Терпела.

Доверяла, не понимая, что Сержант не стоит доверия.

— Может, поешь все-таки? Хотя бы немного?

Капли на шее Меррон высохли, и нос согрелся. Пора было вставать.

А поесть… в последнее время его мутило от запаха еды. И это было неправильно.

Все было неправильно.

Ему за тридцать. Критический возраст давным-давно пройден. Изменения невозможны. Это же не ветрянка… тем более, что кровь все еще красная, а кожа достаточно мягкая, чтобы скальпель ее вскрыл.

Правда, давить приходится изо всех сил.

До границы недели две пути. Нейтральная зона начнется раньше, сейчас, наверняка, полоса шире обычного, и это хорошо… если получится дойти.

Должен.

Позвать Ллойда… он или поможет, или позаботится о Меррон насколько это возможно.

Накатило у реки. Наклонился, зачерпнул воды — и вправду теплая, как парное молоко, то, которое с пенкой и запахом живого — и не удержался на ногах.

На этот раз шло волнами.

Кажется, не получилось не закричать. Не помнил. Падал, как раньше — в песок, в седую траву, которой осталось жить неделю или две. Людям — и того меньше.

Тоже был берег, узкая полоса. Раскатанное дно и застрявшая подвода. Шелест рогоза. Визг подстреленной лошади. Тяжелая конница грохочет, взбивает грязь на переправе, взрезает стальным клином шеренгу пехоты. Падают стрелы. Отвесно. С неба. Они живут там, в тучах вороной масти, потерянные перья с железной остью. Пробивают щиты. Воду. Впиваются в рыхлую землю, сеют войну.

Хорошо.

Дар закрывает глаза не потому, что страшно — страх давно ушел — но ему надо услышать эту музыку. Никто не верит, что она есть.

Никто не видит алого.

И огненных кошек, которые играют с людьми. Кошки зовут Дара, и он должен пойти за ними. Сегодня или никогда… сегодня.

— Лежать! — Сержант оттаскивает под защиту телеги.

Зачем?

— Сдохнешь по-глупому.

И хорошо бы. Жить по-умному не выходит. Дар пробует вывернуться: кошки ведь рядом. Ему всего-то надо два шага сделать, но не отпускают. Колено Сержанта давит спину, и та вот-вот хрустнет.

Кошки смеются.

— Не дури…

От удара по голове в ушах звенит. И музыка обрывается. Уходят кошки, туда, где конница добивает остатки пехоты, уже безо всякой красоты, деловито, буднично. И над стенами городка поднимается белый флаг.

Не спасет.

Дару не жаль тех, кто прячется за стенами, как и тех, кто стоит перед ними, за чертой осадных башен, штурмовых лестниц и баллист. Все обречены. Каждый по-своему.

На землю из носу льется кровь, но ее слишком мало, чтобы кошки вернулись. Они предпочитают лакать из луж, а не лужиц. Дару нечего им предложить.

Бросают.

Не прощаются до вечера, а именно бросают. Вообще-то Дар ненавидит вечера, особенно такие, по-летнему теплые, с кострами, мошкарой, что слетается к кострам, с черной водой, которая словно зеркало. Но сегодня ненависти нет. Наверное, уже ничего нет.

Жаль, что днем умереть не вышло.

Сержант идет позади. Присматривает. И сопровождает. Сначала туда… потом назад. Док уже расставит склянки, разложит инструмент. Он тоже будет молчать, только губы подожмет, запирая слова. Устал.

Все устали.

А ночь вот хорошая. Звезды. Луна. И дикий шиповник отцветает, сыплет на землю белые лепестки.

— Почему все так? — Дар повернулся к Сержанту.

— Надо же, заговорил-таки. И давно?

Да. Наверное. Дар не помнил, когда осознал, что снова способен разговаривать. Дар вообще не помнил время.

— И чего молчал?

Дар пожал плечами: в словах нет смысла.

Ни в чем, если разобраться, смысла нет.

Дорога. Война. Зимовки. Сержант. Другие. Всех убьют, сейчас или позже, год, два, десять… у войны сотня рук, и в каждой — подарок, все больше железные, вроде тех, которые с неба сыпались. И чего ради бороться, придумывать недостижимые цели? Врать, что однажды доберешься, убьешь того самого, заклятого врага, и все в одночасье переменится…

Следовало быть объективным: у Дара не хватит сил убить Дохерти. А если вдруг хватит, то никому не станет лучше. Напротив, будет красная волна, от границы до границы. Так стоит ли оно того?

Разве что ради кошек.

Но они же бросили.

Старый шатер. Кольцо охраны. Знамя.

Сегодня без зрителей: любое развлечение приедается, а уж то, которое годами длится, так и вовсе не развлечение. Тоска… оказывается, когда ненависть уходит, мир становится безвкусным.

— Ты что задумал? — Сержант почуял неладное.

— Я просто понять хочу, почему все так?

— Как?

— Не знаю.

Плохо…

Мучительно, как будто Дар только что лишился чего-то важного и теперь изнутри распадается. Он видел подобное, когда кости гниют, а мышцы вроде держатся. И человек орет от боли, но даже маковый отвар не способен ее ослабить.

Об этом он думает, принимая удары. Сегодня, как вчера… и завтра. И потом тоже.

Зачем тогда?

До повозки дока Дар добирается сам, и от мака отказывается, а док сует и сует, уговаривает.

Нет, это не док, руки другие, смуглые и с царапинами, вечно она куда-то влезет…

— Выпей, пожалуйста, легче станет.

Нельзя. И не станет.

Он лежит на берегу. У костра. И жарко очень. Сдирает одеяло, пытаясь высвободиться.

— Вода, это только вода, — Меррон помогает напиться. А вода вкусная до безумия. — Тихо, Дар. Я никуда не ухожу. Я здесь. С тобой…

…а там никого не было. Палатка. Или повозка. Запах всегда один и тот же: травяно-химический. Ноющая боль во всем теле. Жажда. И голод.

Регенерация требует энергии. Еды хватает. Но Дар отказывается. Он отворачивается к стене и лежит, пытаясь понять, почему же все именно так, как есть. Приходит док. Потом Сержант. Еще кто-то. Говорят. Уговаривают.

Чего ради?

Постепенно голод отступает. Зато спать хочется почти все время. И Дар спит. Долго… дольше, чем когда бы то ни было. Сны тоже пустые, но в них легче.

Будят. Грубо. Пинком. Плевать.

За шкирку выволакивают из палатки, наверное, все-таки убьют. Хорошо бы. Глаза у Дохерти не рыжие — красные, как уголь, но Дар может смотреть в них, не испытывая больше ни ненависти, ни желания убивать.

— Перегорел, значит. Ну не все ж тебе под волной ходить.

Вот когда в голову лезут, это мерзко. Дохерти не дает себе труд скрывать свое присутствие, напротив, всегда действует грубо, точно подчеркивая этим собственную силу.

— А вот сдохнуть зря решил. Зацепиться не за что?

Перебирает воспоминания, какие-то размытые, словно чужие. В них нет ничего, чего бы Дару было жаль отдать. Отпускает не сразу, но все-таки отпускает.

— Ясно. С людьми ты не ладишь. С лошадью попробуй. Но смори, бросишь — обоих удавлю.

Себя Дару было не жаль, а вот лошадь… он никогда не видел таких красивых, чтобы хрупкая, словно из снега вылепленная. Не поверил даже, что настоящая. Живая. Брала хлеб с руки осторожно, обнюхивала волосы, касалась мягкими губами волос, дышала, согревая собственным теплом.

Вздыхала тихонечко.

И смотрела так, будто знала про Дара то, что никто больше не знает.

Он провел рядом с ней ночь, прижимаясь к горячему боку. И вторую… и уже потом, позже, рассказывал ей обо всем. Не жаловался, просто говорил.

С кем-то надо было.

Не смеялись. И желающих отнять не было. Дар не отдал бы: свое отдавать нельзя.

Снежинка принадлежит ему. И Меррон тоже.

Не отпустит. И не позволит уйти. Это нечестно. Неправильно. Но иначе он просто сдохнет.

— Только попробуй, — Меррон рядом. У нее глаза как вишня. И кожа смуглая, сладкая. — И я не знаю, что с тобой сделаю… у меня, между прочим, планы имеются. А ты тут… собрался.

— Какие? — в горле пересохло, и язык больно задевает нёбо.

— Дар, ты…

Заплакала. Все-таки довел до слез. А что делать, если он не понимает, как правильно обращаться с женщинами? С лошадьми намного проще.

— Ты знаешь, как меня перепугал? Я… я подумала… уже все. Ты сутки целые… и лихорадка… и бредишь. И вообще…

Сутки всего? По собственным ощущениям — гораздо дольше.

— Какие планы?

Он ослабел, но не настолько, чтобы и дальше лежать. Получает сесть и дотянуться до Меррон. Мокрые щеки и ресницы тоже. А пахнет все еще тиной речной. Если ей хочется плакать, то пусть плачет, но рядом.

— Грандиозные.

— Рассказывай.

Он имеет право знать, хотя бы для того, чтобы не ошибиться в очередной раз.

— Я дом хочу. И семью. И детей. Двоих. Или троих. Вообще, как получится, но хочу. А ты умирать собрался… нельзя быть такой свиньей!

Нельзя.

Тем более, если планы имеются…

…и наверное, следовало бы поблагодарить Дохерти за то, что Дар дожил до этого дня.


Утро.

Раннее. За окном — белесый болотный туман. Рассеянный солнечный свет слишком слаб, чтобы хватило для комнаты. В углах — темнота. Она укрывает обшарпанный печной бок с черным квадратом заслонки, и шторку, которая разделяет комнату пополам, прячется под массивным столом, на котором уже стоит кувшин и миска с творогом. В комнате пахнет мятой и чабрецом, сеном, молоком, свежим хлебом, и я некоторое время лежу, наслаждаясь минутой покоя.

Их не так много, чтобы не ценить.

Я не одна.

Теплая ручонка на шее, сладкое сопение в ухо.

Настька…

…нет, моя дочь далеко. Но Йен рядом. Из-под одеяла выбрался, жарко ему, рубашка взмокла, и волосы на затылке слиплись.

Он тоже просыпается и смотрит на меня рыжими глазами, в которых вопрос.

— Все хорошо…

…не очень хорошо, но много лучше, чем могло бы быть.

Йен вздыхает.

— Твой отец… он очень долго болел. И начал поправляться…

…он был со мной, когда болела я. Неотступно. Каждую минуту. Утешал. Успокаивал. Уговаривал жить. Угрожал даже… и не хотел отпускать.

— …и обязательно поправится. Не сразу, но поправится. На самом деле он очень хороший человек.

Что я могу еще сказать?

И Йен не верит. Он помнит, что было вчера.

…Кайя?

…да?

Он отозвался сразу и с какой-то готовностью, словно ждал, когда я позову.

…я просто хотела убедиться, что ты есть.

…я в порядке.

…врешь.

…вру.

Сомнение. И тревога, которая растет с каждой секундой. Я слышу его ясно, четко, лучше, чем когда бы то ни было.

…Иза, ты… я бы хотел поговорить, но… не в доме.

…из-за Йена?

Он перебирает пряди моих волос, сосредоточенный, серьезный.

…мне бы не хотелось повторения вчерашнего. Я не уверен в том, что полностью себя контролирую. Сейчас я отдаю себе отчет, что этот ребенок не несет в себе угрозы, но…

Этот ребенок?

Ллойд предупреждал, только я до сих пор не уверена, что мнению Ллойда стоит доверять.

…сейчас выйду.

…только оденься. Прохладно.

И снова сомнения. Ожидание, нервозное, точно Кайя опасается, что я передумаю.

Ну уж нет.

— Урфин, — он спит поперек порога, с мечом в обнимку, и мне совсем не хочется знать, от кого именно он собрался защищать нас. Но глаза открывает сразу. — Присмотри за Йеном.

— А ты?

— Мы поговорим. Не стоит волноваться.

Все равно волнуется. За меня? За Кайя? За обоих сразу?

А во дворе и вправду прохладно. Сыро. И туман ложится на плечи белой паутиной. На траве — роса, а в траве — одуванчики, желтые веснушки.

…и снова вспоминаю о Насте. Я бы сплела ей венок из одуванчиков, с длинной такой косой. Я помню, как мама мне выплетала такие, а косу одуванчиковую украшала синими васильками и еще ромашками. Я себе такой красавицей казалась…

Кайя сидит на том же месте, что и вчера. Он всю ночь здесь провел? Похоже на то. Сидел. Думал. Не знаю, до чего додумался, но подозреваю, что вряд ли до чего-то хорошего.

— Пойдем, прогуляемся? — меня тянет прикоснуться к нему, но я чувствую, что Кайя этого не хочет.

Боится?

Скорее стесняется. И еще не доверяет себе. А в рыжих прядях запутались капли росы.

Руки прячу за спину, так обоим спокойнее будет.

А Кайя поднимается и, оглядевшись, выбирает направление. К лесу? Почему бы и нет. Он двигается по-прежнему бесшумно, но все-таки как-то неловко, что ли? Словно отвык от собственного тела.

— Немного, — он заговаривает первым. — Я позволил себе игнорировать тренировки. И долгое время вел не совсем тот образ жизни, который…

Запнулся. И замолчал.

Но позволил взять за руку. Ладонь темная совсем. Сам он тоже, что снаружи, что изнутри. Выгорел, если не дотла, то почти.

— Не нужно, сердце мое, — Кайя не позволил мне заглянуть слишком далеко. — Я не хочу причинять тебе боль, даже случайно. Позволь мне самому отойти. Я хотел попросить тебя, чтобы ты…

А кольцо надел все-таки. И синий камень сегодня ожил, яркий, как никогда прежде.

— Скажи, пожалуйста, дяде и Урфину, чтобы без особой необходимости меня не трогали.

— Они не будут.

— Хорошо, — он осторожно сжимает мои пальцы. — Но все равно скажи. И чтобы держались в стороне. Вчера я слышал тебя, но не Урфина. И там, на площади. Они были как другие люди.

Лес оборвался. Не было авангарда из светлых берез и темной еловой стражи, но лишь четкая граница по берегу ручья. Узкая лента воды в глубоком русле. Красный глинистый берег. Кусты бересклета в нарядных серьгах цветов, и далекая песня жаворонка.

Серебро паутины.

— Если мне будет что-то нужно, я спрошу. Возможно, моя манера общения вызовет неприятие, но я не имею намерения кого-то обидеть. Я лишь буду стараться никого не убить.

— Кайя, они взрослые. Поймут.

Опять сомнение. Он больше не верит людям, пожалуй, мне в том числе. И главное, что имеет на это все основания, вот только Кайя стыдно за свое недоверие.

— Еще, пожалуйста, скажи, что, когда я… не совсем в себе, нельзя тянуться к оружию, как бы этого ни хотелось. Вообще не следует шевелиться или заговаривать. Я все равно не услышу никого, кроме тебя, а голос, интонация, что угодно, способны спровоцировать нападение. Также нельзя смотреть в глаза. И… прикасаться к тебе. Вообще подходить слишком близко.

Последние произносится тихо, почти шепотом.

— Извини, но эмоциональная составляющая в любой момент может оказаться сильнее разума.

— Касается Йена или…

— Мужчин. Взрослых.

Киваю, испытывая при этом непонятное облегчение. Со взрослыми мужчинами мы как-нибудь разойдемся. Вот только поговорить Кайя хотел совсем не об этом.

Отпускает мою ладонь, скрещивает руки на груди, но не отворачивается. Смотрит сверху вниз, сердито, словно заранее готовясь воевать.

— Я вчера сказал, что не готов тебя отпустить.

Я не хочу, чтобы меня отпускали. Я вообще не воздушный шарик, который на привязи держат.

— Иза, мне непросто говорить то, что я должен. Я действительно физически не способен расстаться с тобой. Сама мысль об этом… меняет.

Надо полагать, не в лучшую сторону. Эмоциональная составляющая, разум… он опять запутался в себе.

— Ты видела, чем я становлюсь, поэтому тебе придется находиться рядом со мной. Всегда и везде. В таких местах, как это…

…место неплохое. Сыровато только, но это же мелочи.

— …в местах, куда менее подходящих для жизни, чем это. Война — грязное занятие. И ты увидишь то, что в иных обстоятельствах я предпочел бы от тебя скрыть. Многие поступки, которые мне придется совершить, скорее всего вызовут твое непонимание и неодобрение. Я постараюсь объяснять их причины, а также обеспечить тебе комфорт в той степени, в которой он возможен…

Он всю ночь это сочинял? Похоже.

— …однако я не готов и никогда не буду готов дать тебе свободу. Более того, если вдруг ты поймешь, что больше не способна находиться рядом со мной и попытаешься сбежать, я пойду следом и неважно куда. Я сравняю с землей любой замок, который посмеет тебя укрыть. Я уничтожу город, если этот город тебя не выдаст. Я перейду границу и начну настоящую войну. Мне нечего терять.

А шантажировать так и не научился. И вся эта эскапада — от боли, которая говорит громче слов.

— А мне некуда бежать.

Не слышит.

— У меня был выбор, Кайя. Я бы не вернулась, если бы не хотела вернуться. Понимаешь?

Не понимает. Прижимает палец к губам — просьба молчать.

— Но я готов принять твои условия, — последняя фраза заготовленной речи. И я разрываюсь между желанием отвесить ему хорошую оплеуху и обнять.

Главное — без слез, решит, что из-за него, и будет прав.

— Какие условия?

— Любые.

У меня условий нет, но… Кайя нужны правила. Определенность. Сделка — это всегда гарантия.

— Наведи в стране порядок.

Кивок.

— Мне нужна моя… наша дочь. Но я не хочу рисковать ее жизнью, поэтому, пожалуйста, сделай так, чтобы она смогла вернуться. И поскорее.

Кивает и ждет продолжения, а мне больше нечего сказать. Или все-таки есть?

— Йен…

— Ллойд или Мюррей примут его.

Я присаживаюсь на поваленное дерево. Старая осина некогда росла на границе леса и болота, приграничный страж, но ручей подмыл корни, а ветер довершил дело. И осина легла, продавив мох и мягкую рыхлую почву. Ветви ее обглодали, ободрали кору, и на белом древесном теле проросли грибы. Но в яме, прикрытой мертвыми корнями, поднимались побеги с характерными серебристыми листочками, что дрожали даже в безветренную погоду. Было в этом что-то правильное, но…

…осина — хороший символ, вот только думать надо не о символах.

У Йена появится семья.

И дом.

Нормальные игрушки вместо разбитых тарелок. Растреклятый пони, о котором Настька только и говорит. Безопасность. Постоянство мира. И люди, которые действительно будут его любить.

А что можем дать мы?

— Именно. Ты опять очень громко думаешь, — Кайя присаживается рядом. — Так будет лучше для всех.

Не знаю.

Не верю. Ему. Ллойду. Разуму. Логике.

Когда-нибудь Йен начнет задавать вопросы. Кайя остынет и будет мучиться чувством вины за то, что отказался от сына. А я? Смогу ли уговорить себя, что поступила правильно, избавившись от ребенка? Он ведь не исчезнет. И глядя на Настьку, я всякий раз буду вспоминать Йена, осознавая, что предала.

Я ничего не обещала, но все равно предала.

— Сложно все, — Кайя наклонился и зачерпнул черную воду, позволяя ей литься сквозь пальцы. Он разглядывал руку, воду, грязь, оставшуюся на ладони. Синюю стрекозу и прошлогодний лист, застрявший в трещине. Он опять сомневался, а я не могла понять причины этих сомнений.

Сложно. И наверное, единственно верного решения не существует. Есть просто решения, каждое со своими последствиями.

— Кайя… я не думаю, что… отослать его ты всегда успеешь, — древесина влажная и скользкая, на ладони остается ее запах — мертвый, прелый и в то же время мирный. — Я понимаю, что не заменю ему мать, потому что мать в принципе нельзя заменить, да и… обещать, что стану любить, как родного, не буду. Но я не причиню ему вреда.

— А я?

Стрекоза улетает, мы остаемся.

…вчера ты напомнила, каким был мой отец.

…мне просто надо было тебя остановить.

…нет, сердце мое, это правильно. Я не хочу искалечить этого ребенка только потому, что имел неосторожность совершить ошибку.

А что будет потом? Лет через пятнадцать? Или двадцать? Йен вернется на эту землю. И они вынуждены будут встретиться. Кем? Врагами? Чужими людьми? Не людьми вовсе, но взрослыми самцами, которые станут делить территорию?

Двадцать лет — не так и много.

Дети не должны воевать с родителями, как и родители не должны бросать детей.

А есть еще я. И Настя, которая может стать сестрой. Или соперницей, отнявшей родительскую любовь. Мы все можем кем-то стать друг другу, и надо решить, кем именно. Я не знаю, как не ошибиться, но я не хочу, чтобы за наши ошибки отвечала Настя. Да и Йен ни в чем не виноват.

— Ты — не твой отец, Кайя. И не животное. Пожалуйста, дай себе шанс.

И не только себе: нам всем этот шанс нужен.

— Считай, что это условие.

Примет. И честно попытается выполнить. А мне придется следить, чтобы они с Йеном не искалечили друг друга. Если ничего не выйдет, то я хотя бы буду знать, что пыталась.

— Нам пора возвращаться, — Кайя протянул руку, вежливый и ничего не значащий жест. Он снова закрылся. Играет по правилам хорошего воспитания.

Пускай.

— И еще, ты не можешь сопровождать меня в неопределенном статусе. Это повредить твоей репутации. Поэтому в Кверро мы поженимся.

Ну… хотя бы узнала, куда путь держим.

## Глава 28. Иллюзии реальности

> Если вам кажется, что мир сходит с ума, последуйте за ним. Во всяком случае, вы будете соответствовать миру.

> Совет одного психоаналитика.

Вернулся.

Остался.

И все равно не мог поверить, что вернулся и остался. Разум любит играть, и Кайя было страшно оттого, что все вокруг вдруг окажется именно игрой. Ему ведь хотелось сказки.

Чтобы чудо.

Изольда.

Дядя и Урфин.

Снова, как раньше или почти. И больной разум по-своему логичен. Кайя видел безумцев, которые придумывали себе свой собственный мир, где были счастливы. И эти миры были реальны для людей, их создавших. Там оживали мертвые и возвращались потерянные, там появлялся шанс исправить ошибку, и все заканчивалось непременно хорошо.

В безумии, если разобраться, есть своя доля чуда. Оно многогранно и полновесно. В нем небо — синее. Трава — зеленая, и у зеленого тысяча оттенков. В них хрупкость молодых листьев и живая сила травы, что пробивается сквозь окаменевшую землю. Тяжелая лента леса, которая почти растворяется в синеве… а если смотреть на солнце, глаза начинают слезиться.

Кайя смотрит, потому что может.

И трогает траву. Солому. Собачью шкуру с жесткой шерстью, в которой засели прошлогодние колючки и тугие шары клещей, наверняка свежих. Он гладит старые доски, что норовят посадить занозу. И хрупкие шляпки волчьих грибов.

Грибы горькие, с резким запахом. И от старого гвоздя, который Кайя вытащил из коновязи, во рту остается вкус железа и ржавчины.

Он снова слышит: стрекот кузнечиков и скрип половиц в доме. Кряхтение старых петель, на которых провисает дверь… шаги… людей. Звуков много. И разве способен он придумать все это? И запах сена? И лошадей. Хлеба. Молока. То, как белые струйки звенят о подойник, и женщина то и дело разгибается, растирая ладонями спину. Она настоящая? В длинной юбке, подвязанной узлом выше колен, и с коленами, раздутыми болезнью, со старыми стоптанными сапогами и этим подойником, слегка мятым, неновым, но чистым. Или вот черная корову с пятном на лбу. Один рог длиннее другого, а вымя разбухшее, перевитое венами. Корова не торопит хозяйку, привычна.

Возможно, Кайя видел их когда-то давно, в один из прежних дней, о которых думает, что вспомнил.

И женщина, перелив молоко в глиняный кувшин, подала.

— Пейте, пока теплое, — она ушла, не дождавшись благодарности.

Молоко теплое. Сладкое. Сено кололось, как положено сену. Трава была влажной и тугой. А вода в ручье — холодной, черной, она оставила на ладони тяжелые песчинки и длинный звериный волос. Как понять, что именно — настоящее?

И надо ли?

У Изольды отросли волосы. И сама она стала немного иной. Родной, но… строже? Жестче? Или это Кайя решил, что в его фантазии она должна быть именно такой?

Тянуло прикоснуться. Разобрать косу, которая уже почти развалилась, по прядке, по волоску, вспомнить запах ее волос и кожи. Стереть со щеки тень и пульс поймать, чтобы как прежде. Если это его мир, то у Кайя получится.

Но она была такой настоящей…

…и снова рядом.

Кайя не позволит ей уйти, не важно, существует она на самом деле или сугубо в его сломанном разуме, но уйти — не позволит. А ей захочется. Не сейчас, пока она его жалеет, но через месяц… год… два… когда-нибудь жалость иссякнет и что останется?

Чувство долга.

И дочь.

Кайя не знал, что у него есть дочь, и всю ночь думал о ней, не только, но о ней больше всего. Рыжая. С веснушками. Яркая. Живое солнце. И чудо для двоих. Иза вспоминала о ней так, что не подслушать не получалось. Кайя пытался себе сказать, что нехорошо — подслушивать, вот только сил отвернуться не хватало.

Иза тосковала по дочери.

Разве в чудесном мире, созданном исключительно силой воображения, он не сделал бы Изольду счастливой? Это же просто, заменить одного ребенка другим.

Придумать, почему Йена больше нет, а Настя — здесь.

Доказательство?

Отнюдь.

Иза попросила дать шанс. И не получается ли так, что именно его собственный разломанный разум пытался примириться с собой же? Тот, каким он был раньше, не позволял себе пугать детей, и уж тем более не испытывал желания причинить им вред. Он знал, что такое поведение противоестественно и, наверное, действительно не стал бы отказываться от сына.

Сложно все и от этой сложности болит голова. Слишком много всего накатило и сразу. Как он раньше управлялся со всеми этими звуками, запахами, ощущениями? С тем, чем тянет от людей — хаос эмоций, статичный шум, от которого не избавится.

И Кайя отступает, пытаясь привыкнуть к этому шуму.

Наблюдать лучше издали.

Дядя умывается колодезной водой, фыркает и отплевывается. Сонный Урфин меряет шагами двор, думает о чем-то, время от времени останавливается и бросает в сторону коновязи раздраженный взгляд. Он по-прежнему не умеет сдерживать эмоции. И почти не изменился.

Йен выбирается из дому, садится на порог, обняв огромную черную курицу. У птицы красный гребень и шпоры на лапах, которые способны ранить, а Йен еще слишком мал, чтобы не бояться ран. Но курица сидит смирно, лишь моргание третьего века выдает, что птица жива.

Сейчас вид мальчишки не вызывает ничего, кроме недоумения. Неужели этот ребенок — сын Кайя? Система подтвердила, но… почему тогда Кайя не испытывает желания иного, кроме как свернуть ему шею? Он чужак. На его территории. Он мал и слаб, но все равно чужой. А сломанная шея — легко и не больно.

Правильно.

В собственном мире он может позволить себе детоубийство: поймут и простят.

Но Изольда держится рядом, не спуская с мальчишки взгляда. Снова вмешается. Пострадает. И… нельзя убивать детей! Кайя зажмурился, отгоняя наваждение.

Ветер донес запах.

Много запахов, но два выделяются особенно ярко, более того, они переплелись между собой, и один уже неотделим от другого. Иррациональный гнев тает. Иза присаживается рядом с мальчишкой и достает пудреницу. Во всяком случае Кайя сперва принимает этот предмет именно за пудреницу, но почти сразу понимает ошибку.

…Кайя… мне бы хотелось, чтобы вы познакомились. Если ты не против.

Не против, но… он, нынешний, не то, что следует видеть детям. Кайя не хотелось бы испугать еще и дочь. А если она все-таки не испугается, то что ей сказать?

Кайя не представляет.

…трус.

Не упрек, скорее улыбка и нежное прикосновение, которое он ловит. Бабочка в плену ладоней, одно неверное движение и исчезнет. Кайя будет осторожен.

Он посмотрит издали.

…если ты не возражаешь.

В ее душе живет лето и девочка в соломенной шляпке, которая сползает на глаза. Ветер растрепал атласные ленты, и девочка держится за поля шляпки обеими руками.

Она уже большая!

К ним обеим тянет неудержимо, и Кайя делает шаг. И еще один до грани. Дальше нельзя. Как бы ни хотелось — нельзя.

Подсмотренное лето исчезает, остаются настороженность и беспокойство. За кого Иза больше волнуется? А мальчишка больше не смотрит на экран. Вцепился в курицу, прижал так, что вот-вот задушит, и взгляда с Кайя не спускает.

Неправильно, когда дети боятся.

Кайя закрывает глаза, сосредотачиваясь на внутренних ощущениях. Это не чужак. Не конкурент.

Просто ребенок.

Его надо научиться воспринимать именно как ребенка.

И ветер дал хорошую подсказку.

…Иза, ты не могла бы принести мне его вещь? Не важно, какую, можно, кусок тряпки, главное, чтобы с запахом. И свою желательно. Переплети их вместе, чтобы запахи смешались.

Будь мир полностью порожден его разумом, Кайя сделал бы себя более человеком. Наверное. Но животные тем и хороши, что довольно легко поддаются дрессировке.

…прекрати!

…нельзя отрицать очевидное. Я воспринимаю его помехой исключительно на инстинктивном уровне. С точки зрения разума он мне безразличен.

С отцом было то же самое?

Но тогда почему он не убил Кайя, когда имел такую возможность? А возможностей были тысячи. Отца не останавливали. И возможно, были бы рады, если бы Кайя умер. Наверняка, были бы. Он ведь помнит, какое у нее вызывал отвращение, но раньше Кайя не думал, что его смерть — это возможность для Аннет стать матерью. Совет вынужден был бы смириться, впрочем, отец плевать хотел на мнение Совета. Тогда почему он не позволил ей родить? Даже после Фризии? Другие должны были настаивать.

И объективных причин для отказа не имелось.

Что произошло?

Кормак знал наверняка, но он мертв. Тогда кто? Дядя? Система? Кайя выяснит. Ему нужно понять, что делать, чтобы не убить собственного сына. Для начала.

…прекрати себя с ним сравнивать. Ты — не он.

…как человек. Но инстинкты у нас одинаковые.

Иза отрезает две полоски ткани — от своей рубашки, и от детской, заплетает их косичкой и, прежде чем отдать, спрашивает.

…а Настю ты тоже будешь…

…нет. Я ее через тебя вижу. Она как ты, только маленькая.

Два запаха свиты вместе, неотделимы друг от друга, а Иза дотягивается и проводит ладонью по щеке.

— Я никак не могу поверить, что ты здесь. И настоящий. Что не исчезнешь, как только я отвернусь…

Ладонь холодная, а кожа шершавая, обветрилась. Розовые ногти с белыми лунками. И темное куриное перо, прилипшее к плечу. Разве это похоже на выдумку?

Кайя не знает. Но времени решать не остается: пора в дорогу. И сборы — хороший способ отвлечься.

Вчерашняя кобыла мотает головой и пятится. Ей страшно, и животный страх отличается от человеческого иррациональностью и какой-то абсолютностью. Кайя может его убрать, но медлит, подмечая детали. Старый шрам на шее, пятна пота, и поистертая подпруга. Стремена слишком малы для Кайя, а от седла отказался. То, которое есть на хуторе — с высокой передней лукой и неудобно.

Почему именно такое?

Кобыле он протягивает пучок травы. И подталкивает к решению. Это тоже просто, а раньше Кайя не умел. Из-за блока? Блока больше нет, но что осталось?

Воспоминания. Все еще при нем, каждый день его жизни, расписанный по секундам, вдохам, ударам сердца.

Растерянность: Кайя не знает, что со всем этим делать.

Сомнения. Гнев. И… снова сомнения.

Тряпичная косичка, которая хранит два запаха.

Тропа по болоту. Лошади идут шагом. Справа — выгоревшие на весеннем солнце моховые поля. Слева — зеленое покрывало топи, безопасное для неопытного глаза. Осока щетинится по краю, созвездия очеретника рисуют тайные тропы и манят чистотой воды синие озерца-бусины. На самом деле вода в них кислая, малопригодная для питья. А почва, выглядящая такой надежной, через несколько шагов проглотит…

То, что внутри него, недовольно.

Ему не нравится болото и два запаха. Оно предлагает убрать один, чтобы остался только тот, который нужен.

К полудню топь исчезла, и на островке твердой земли устроили привал. Костер раскладывать не стали, что было разумно: нет нужды задерживаться в этом месте. И в любом другом.

До Кверро.

— Можно? — Иза сама подошла и, протянув хлеб и холодное мясо, присела рядом. Сейчас от нее пахло багульником, полынью и анисовой мазью от комаров. И ею самой. — Здесь по-своему красиво. Я никогда раньше не бывала на болотах. Думала, там мрак и ужас, а оно…

Она не знала, о чем еще с ним разговаривать, но не уходила, что уже хорошо. Села, подтянув колени к подбородку, обняла руками. Ей был к лицу этот нелепый мужской наряд, пожалуй, слишком к лицу, чтобы оставаться равнодушным. А коса опять растрепалась. Сам вид Изольды, ее присутствие на расстоянии вытянутой руки успокаивали. И Кайя вернул косичку из ткани в карман. Потом, когда дорога продолжится, он вытянет ее снова. Тот, второй запах, уже не мешает, выступая скорее дополнением к первому, неприятным, но терпимым. Хотя вряд ли следует надеяться, что все будет так просто.

— Я бы рассказала тебе и про болота… я рассказывала обо всем, что видела. А ты молчал.

…и мне начинало казаться, что ты никогда не ответишь.

…я слышал.

Про дорогу. Зиму. Оленей. Весну и еще бабочек. Про старый дом, на крыше которого выросла береза. Про волчьи капканы и остальное… только не понимал, кто говорит.

Или напротив, понимал?

Нет. Ему ведь становилось легче. Разум возвращался. Способность понимать человеческую речь. Разговаривать. Мыслить логически.

— Кайя, ты должен поесть.

Он ест. Медленно. Тщательно разжевывая каждый кусок, пытаясь распознать подделку. Но мясо — пресное и жесткое, а вот хлеб почти свежий. И крошки сыплются на рубашку, собираясь в складках.

На рубашке пятна травы и грязи.

Настоящие?

Ответа нет. Зато есть время, которое вновь уходит. И тропа, болото, моховые кочки с вязью клюквы, красные бусины прошлогодних ягод на тонких стеблях. Подъем и лесная дорога. Ранние сумерки елового леса. И перекрестье колючих лап.

Поляна, окруженная валунами. Старые камни наполовину вросли в землю, образуя правильную окружность, слишком правильную для естественного ее происхождения. Грубые лица, что проступали под наслоениями лишайника, принадлежали прошлому этого мира.

В центре поляны вспыхнул костер. Раньше Кайя любил смотреть на пламя, чувствовал с ним какое-то сродство, и сейчас оно манит близостью, обещанием тепла, покоя. Но подходить нельзя, опасно для людей, у костра собравшихся. Они, как и лошади, боятся Кайя, впрочем, этот страх осознанный и разумный. А обоняние и зрение слабы, и Кайя, сделав круг по поляне, подходит с подветренной стороны. То, что внутри его, умеет двигаться бесшумно. Оно не потревожит ветвей и хрупких еловых веток, которые, ломаясь, выдают присутствие зверя. Оно подскажет тень, где можно укрыться. И наблюдать.

Сейчас Кайя подобрался к мальчишке на шаг ближе, чем утром. Желание убить не возникало. И запах его, голос, сам вид не вызывали ровным счетом никаких эмоций. Пожалуй, это хорошо. И Кайя вернулся прежде, чем его отправились искать. Он садится на сухую траву, прислоняется к камню и притворяется спящим. Ждет.

И ожидания сбываются. Ужин приносит Изольда и, протянув миску, присаживается рядом. Она смотрит, как Кайя ест, и он нарочно ест медленно, чтобы она подольше побыла рядом. Впрочем, горячая каша с мясом вкусна, вот только порция маловата. И Кайя пальцами снимает прилипшие к глиняным стенкам крупицы еды. Немного стыдно, но голод сильнее стыда.

Он так давно голоден…

— Ты так и останешься здесь? — пальцы Изольды скользят по плечу и предплечью, задерживаясь на ладони. Когда-то он уже держал ее руку в своей.

Не удержал. И сейчас она уходит к гаснущему костру, но вскоре возвращается.

— У нас есть одеяло и плащ. Это уже много, — она выбирает место и старательно очищает его от мелких веточек, шишек и камней. — К тому же ты горячий, так что, не замерзну.

Она собирается остаться на ночь с ним?

— Именно. Теперь и ты громко думаешь.

— Нельзя.

— Можно и нужно. Кайя, не знаю, чем ты себя изводил целый день, то ты должен отдохнуть. И лучше, если я буду рядом.

…я же все равно не уйду. Или потом вернусь. Когда ты в последний раз спал хотя бы пару часов?

…не помню.

…давно? Конечно, давно. И один не уснешь. Не хмурься, я же знаю, что будешь сидеть до рассвета, себя накручивать. А ты и так на пределе.

А с предела легко сорваться.

— Ложись. И нечего меня взглядом сверлить. Я тебя все равно не боюсь.

Правда.

— Закрывай глаза, — она касается волос, нежно, почти как прежде. — Место странное, правда? В моем… прошлом мире было что-то похожее. Стоунхэдж. Каменный круг и очень старый, несколько тысяч лет, но этот, наверное, старше. И с лицами. Почему-то я думала, что в мире не было никого до вас. То есть, люди были, но совсем дикие. А это…

Плащ слишком короткий для Кайя, но это — мелочи.

Она ложится рядом, лицо к лицу, ожидая ответа. О прошлом мира говорить безопасно.

…здесь существовали боги. И кое-где остались, насколько знаю. В примитивных культурах. Но в большинстве своем боги ушли.

…а вы остались.

…да.

Разговор не клеится, но ему хорошо от того, что Иза рядом.

…засыпай.

…засну, обещаю. Поговори со мной еще немного, если ты не устала?

…о чем?

…о ком… о чем-нибудь.

Он вовремя исправил оговорку, только врать бесполезно. Кайя уже забыл, каково это — быть рядом с человеком, который слышит больше, чем сказано.

…может, все же попробуешь с ней поговорить? Уже не сегодня, а… завтра? С Ллойдом тебе все равно придется, он спрашивал. Я сказала, что ты пока не в состоянии. Он мне не поверил. Он…

Смятение. И эхо обиды.

…он тебя обидел?

…нет. Я понимаю, что и для чего он делал, но… все равно мерзко. Я потом расскажу, ладно? Кайя, пожалуйста, не давай ему собой манипулировать. Ты не животное. И не сумасшедший.

С этим можно было бы поспорить. Он так и не решил, насколько реален окружающий его мир.

…ты нормален, нормальнее многих из людей. И неполноценным тебя нельзя называть. Не веришь себе — поверь мне. Я не знаю, что именно скажет тебе Ллойд, но у него свои интересы. Ради них не пощадит ни тебя, ни меня.

…Иза, это нормально…

…я догадываюсь, что он скажет. Но отослав Йена, ты не исправишь в прошлом ничего. А будущее изуродуешь. Зачем? Я знаю, чего ты боишься, но… я не позволю тебе причинить Йену вред. Дай себе отойти. Полгода, Кайя. Это же не так много, верно? Просто немного времени для тебя и его. Чтобы не Ллойд решение принял, а ты сам.

…почему ты так переживаешь о нем?

…не столько о нем, сколько о тебе. И о себе. Йен существует. Он твой сын. Отрицать это — значит лгать. А ложь рано или поздно все разрушит. Я не хочу снова тебя потерять.

Его дочь совершенна. Солнце, к которому Кайя, быть может, позволят прикоснуться, потом, когда он станет более стабилен и поймет, реален ли окружающий его мир.

Он закрыл глаза и оказался в темноте.

— Нет, — сказал Кайя.

— Почему? — темнота смеялась. — Ты и вправду поверил? Ты так хочешь верить, глупый мальчик…

— Хочу. И верю.

Если верить, то сбудется. Но темноты так много, и он снова заблудился…

— Кайя, очнись, пожалуйста, — его обнимали, гладили лицо, стряхивая остатки кошмара. — Это сон. Это просто сон… я здесь.

Здесь. Рядом. И от волос все еще пахнет анисовой мазью.

— Все закончилось, солнце мое. Все уже закончилось.

Тогда почему она плачет? Из-за него? Не надо, Кайя не стоит слез. Но все, что он может, обнять ее. Настоящая? Кайя больше не станет думать об этом. Каким бы ни был мир, но другой, без нее, не нужен.

В разговоре Ллойд ни словом не упомянул о Йене.


Две недели пути, и Кверро точкой промежуточного назначения.

Город в городе. Ров. Оборонительный вал. Подъемный мост из потемневшей древесины. Гулко бухают копыта, и я не могу отделаться от ощущения, что они вот-вот проломят настил. Знаю, что вряд ли такое возможно, но когда меня знание спасало?

Стена. Зубцы решетки над головой. И снова иррациональное опасение, что эта решетка вот-вот упадет на голову. Ворота с протяжным звуком закрываются за спиной, отрезая путь к отступлению. Впереди — узкая улица, дома которой срастаются крышами и водостоками, заслоняя небо. Их надстраивают этаж за этажом, нелепые конструкции, что, несмотря на кажущуюся хрупкость, стоят веками. Нижние этажи лишены окон, зачем, если солнца нет?

И воздуха не хватает: факелы съедают почти весь.

— Скоро мы приедем, — сегодня Йен со мной, как вчера, позавчера и всю предыдущую неделю.

Я — рядом с Кайя, настолько близко, насколько возможно. И рада, что сейчас — куда ближе, чем прежде. За мной следуют Магнус и Урфин. И в этом имеется смысл: те, кто будут встречать нас во внутреннем замке, должны увидеть семью. И надежду, что все образуется.

Йен вертит головой, щурится — света слишком мало, а ему хочется разглядеть все. Древних горгулий с потрескавшимися крыльями, на которых лежат трубы водостоков. Сами трубы, закопченные и поросшие известняком. Мостовую и металлические ограды, перерезавшие улицу.

Кайя спокоен, он хорошо умеет притворяться, но я-то знаю правду.

Две недели упрямого движения к цели, молчания и вечеров для двоих. Он никогда ни о чем не просит, но хотя бы не пытается избавиться от меня. Знаю, что из-за сна, который все повторяется и повторяется. Его кошмар — бескрайняя чернота, не то падение, не то полет, длящийся вечность. И в этой пустоте он исчезает. Всякий раз Кайя выныривает из сна молча. У него не остается сил даже на крик. А я не знаю, как его защитить.

Говорит, что не надо. Пройдет со временем.

Не понимает, что я вижу ложь.

Как бы там ни было, но ночью мы ближе, чем днем, и жаль, что летние ночи так коротки.

Но вот Кверро, и дорога выводит к очередной стене. Снова ворота. Решетка. Мост над пропастью, чьи стены выложены гранитными плитами. По ним, словно лозы, спускаются трубы, тонкими ветками, целыми связками, переплетаясь железными стеблями.

— Здесь не так часто случаются дожди, — рассказываю Йену то, что узнала от Магнуса. — И воду приходится беречь. Дождь падает в ущелье, и оттуда уже — в водохранилища.

…затапливают ставшие бесполезными каменоломни. Некогда в Кверро добывали драгоценные камни, но однажды жилы иссякли, а выбитые рабами норы — остались.

— Ее не используют для питья, хватает родников, но вот к полям отводят.

В Кверро знают цену воды и хлеба.

Йен безо всякого страха разглядывает ущелье, над краем которого нависают все те же нелепые, слишком хрупкие с виду домишки. Меня же от одного взгляда на них дрожь пробирает. Я бы точно не смогла здесь жить.

На другой стороне моста нас встречают. Стены одеты в бирюзовые цвета дома Дохерти и желто-черные — Гайяров. Хозяева Кверро горды оказанной честью.

Так нам сказали.

Взвыли волынки, и стрекот барабанов разнесся над площадью. Собрались если не все, то многие. Узнаю Деграса. Рядом с ним сыновья? Похоже на то…

— Дерево и ключи на щите видишь? Это Троды. Сильный северный род, — Гнев идет медленно, позволяя людям рассмотреть нас, а нам — людей. — А змей и город — Кардифы. Вот тот рассеченный на четыре поля щит с лисой — Шарто…

…сейчас я умею читать этот язык. И держаться должным образом.

Улыбаться. Кивать. Выглядеть совершенно счастливой.

Принимать цветы.

И помощь.

Спешиться. Поприветствовать хозяев. Ответить любезностью на любезность. В церемониях нет места спешке или войне.

…ты стала другой.

…хуже?

На моей ладони — солнечный зайчик, который создан лишь для меня.

…просто другой. Иза, я только сейчас понял. У меня нет имени. И рода. Титула. Вообще ничего нет. Сейчас я никто. И я не вправе заставить тебя становиться моей женой. Но я действительно не смогу тебя отпустить.

Можно подумать, я рвусь на свободу с неудержимой силой.

Рвусь. Но не на свободу, а к горячей воде, в которой мне бы позволили отмокнуть час-другой, к мягкой постели — двумя часами здесь не обойдется. От обеда тоже не отказалась бы, такого, что гарантировал бы отсутствие изжоги.

А мне тут снова о политике.

…дядя примет меня обратно и подтвердит правомочность заключенного брака, но это займет время, однако возможно составить гарантийные обязательства…

…Кайя…

Как ему объяснить? Почему единственный человек, который видит меня насквозь, не способен поверить тому, что видит?

…мне все равно, есть у тебя титул или нет. Не важно, к какому роду ты принадлежишь и что имеешь. Я не отступлю.

…почему?

Потому что мне он мне нужен. Не знаю любовь это, физиология, одержимость, связь… какая разница, как оно называется, главное, мне нужен Кайя. Весь. С его принципами, занудством и любовью к правилам. С неуверенностью в себе, с приступами гнева, которые он сдерживает и гасит, думая, что я не слышу эха. С нежеланием терять меня из поля зрения. С солнечными зайчиками и кошмарами — вдвоем мы справимся. Если вдвоем, то справимся.

…ты неправильная.

Наверное, просто недоперевоспитали. Или… горбатого могила исправит?

## Глава 29. Кверро

> Темный Лорд кружил по Большому залу, оттягивая свой конец…

> Цитата из любовного романа, знаменующая скорое падение Царства Тьмы.

…что нужно уставшей женщине для счастья?

Тишина и ванная комната.

Вот именно такая: с теплым полом, со стенами в желто-багряных тонах, со столиком, где теснились склянки с ароматическими маслами, пудрами, присыпками, жидким мылом, уксусной эссенцией для волос, жемчужным порошком, еще чем-то столь же дорогим и редким.

Ванна вытесана из цельного куска мрамора.

Вода идет снизу, из горячего источника, который и согревает замок Кверро. Эта вода расползается по кровеносной системе глиняных труб, которые скрыты в толстых стенах. У нее резковатый серный аромат, но это ведь мелочи.

…Иза, с тобой все хорошо?

Кайя нервничает. Он не готов расставаться со мной. И почетный караул, застывший у дверей моих апартаментов, не видится ему сколь бы то надежной охраной.

Он бы и сам остался у дверей.

Нельзя. Слишком зыбко все. И Кайя не может позволить себе выглядеть смешным или слабым.

…все замечательно, солнце.

Над ванной поднимается пар, и огромное зеркало покрывается туманом. Вода обжигает и расслабляет. Если бы еще в покое оставили, но нет… леди ждут за ужином.

…и вообще у нее свадьба вечером.

Правда, говорили о ней с каким-то робким сочувствием.

Леди должна хорошо выглядеть, а у нее кожа огрубела, обветрилась. Волосы в ужасном состоянии, о руках же и упоминать не стоит. Почему леди не пользовалась перчатками? И вообще следовало бы себя беречь… столько дней верхом, и представить страшно, какие леди перенесла мучения. Ее попытаются привести в порядок… ванна и массаж. Растирания, натирания, окуривание травами… маски и крема…

Как же я от всего этого отвыкла!

И привыкать, вероятно, не стоит. Мне придется следовать за Кайя, а он вряд ли проложит маршрут по косметическим салонам… жаль. Сугубо по причине женского эгоизма, жаль.

Массаж ли подействовал или обертывание теплой целебной грязью, призванной вернуть коже утраченную белизну, но в какой-то момент я провалилась в приятную полудрему.

— …да пусть поспит, бедняжка… — голоса доносились словно бы издали. — Натерпелась…

— Ну, я бы тоже так… понатерпелась, — в этом шепоте раздражение. — Дура ты.

Вздох, не то согласия, не то возражения.

— Все мужики — кобели. Только одни в золотой конуре живут, а другие — как твой… только лаять и могут.

…Кайя, ты лаять умеешь?

…надо?

…нет, я просто…

Пошутила. Только он не способен еще принимать шутки. Да и эта какая-то тоскливая.

— Твой-то не будет перед тобой хвостом вилять, как этот… — шепот становился злее, я почти видела на руках девушки эту злость, темную, вязкую, как деготь. Девушка склонилась надо мной, разглядывала, примеряясь. Подцепив край полотна с засыхающей глиной, она потянула его вверх.

Неприятно. Глина отлипает от кожи, но дело не в ней, а в грязи, что мешается с пылью. Но я терпела, я должна была знать, что она думает.

Потому что она — не одна.

— Из-за этой бедняжечки он от жены избавился. И ребенка следом отправит. Года не пройдет, помяни мое слово…

И от людей я тоже отвыкла.

— …все знают, что ему недолго осталось. А много ли дитю надо? Просквозить разочек и все…

— Надеюсь, эту версию вы не поспешили озвучить Йену? — надо же, я больше не испытываю стеснения, признаваясь, что подслушивала чужой разговор. Скорее уж хочется надавать мерзавке пощечин. — Это было бы крайне неблагоразумно.

Красное лицо. Не от стыда, от злости и страха.

А девица крупная. Яркая. Наверняка, следит за собой в надежде на выгодную партию, только не получается что-то. Наверняка у нее есть любовник, давний и с первого дня обещающий замуж взять, но вот исполнить свое обещание он не торопится. Ей и бросить жалко — столько сил вложено, и годы идут, красота вянет. Отсюда и ревность. Ей кажется, что мне повезло. Она хотела бы быть на моем месте. И точно знает, как поступила бы…

— Я не спрашиваю о том, кто вложил такие опасные мысли в вашу голову, — я научилась смотреть людям в глаза, и говорить так, чтобы меня слушали, как она, со страхом и пониманием, что именно за мной здесь власть. — Я лишь надеюсь, что вы эту голову побережете. А теперь будьте столь любезны, вернитесь к своим обязанностям. Закончив же, передайте, пожалуйста, камеристке Ее Сиятельства, что я крайне вами недовольна.

…теперь я умею быть леди.

…придирчивой.

…капризной.

…холодной и отстраненно вежливой.

Роли расписаны. Будем играть.

И думать.

Этот разговор — досужая сплетня, но такая, которая пересказывается и будет пересказываться, несмотря на все запреты, обрастая все новыми и новыми подробностями. Дело не в том, что когда-нибудь она дойдет до Йена, а в том, что на словах все не остановится.

Мне ли не знать.

Друзья порой услужливей врагов. О да, Йену нет и двух лет, но почему-то мне кажется, что этот факт вряд ли кого-то остановит. И от былой расслабленности не остается следа. Я с трудом дожидаюсь окончания косметических процедур.

Йен в детской комнате, которую ему уступили вместе с худосочной нянькой в строгом вдовьем наряде, черноту которого разбавляет лишь кипенно-белое пятно воротника. У женщины приятное лицо, которое портят лишь губы, брезгливо поджатые, скрывающие недовольство.

Она не слишком рада оказанной ей чести, но исполнит долг со всем прилежанием.

— Ваша Светлость, — при моем появлении дама подымается и приседает в глубоком реверансе. Черные юбки ее ложатся на ковер, сливаясь с ее же тенью, и дама продолжается в двух измерениях. — Мы бесконечно рады вашему вниманию…

Радость в ее голосе весьма сомнительного свойства.

А я осматриваюсь. Комната просторная, с высокими стрельчатыми окнами, которые выходят на небо. Синее-синее, яркое, с солнечным шаром, который дробится в толстых стеклах, с облаками, горными вершинами и витражным кораблем.

В комнате тепло.

На полу — мягкий ковер. За шелковым убранством стен прощупывается войлок. Невысокая мебель сделана именно для детей, а вставшие на дыбы медведи, которыми украшены и ножки стола, и стулья, и все прочие предметы, однозначно указывают, для кого именно создавалась эта комната. В углу — шкаф с армией оловянных солдатиков. Деревянная лошадка на полозьях. Полный рыцарский доспех, пока еще великоватый Йену, выполнен с поразительной дотошностью и мастерством, впрочем, как и щит с гербом Гайяров. Особо поразила меня крепость, сложенная из миниатюрных блоков. Квадратные башни, подъемный мост на тонких цепочках, массив донжона. Лучники на стенах готовы встретить неприятеля.

Конница выстроилась у ворот.

По другую сторону стен, под прикрытием баллист и осадных башен, держатся ровные ряды пехоты. Армия ждет сигнала к атаке. И сомневаюсь, чтобы маленький хозяин добровольно уступил эти сокровища высокородному гостю. Но в комнате достаточно места и игрушек для двоих.

— К нашему огромному сожалению, — дама не смеет сидеть в моем присутствии, но во взгляде ее читается не то, чтобы презрение, скорее некое скрытое необъяснимое превосходство. — Брайан заболел и не может должным образом служить Их Светлости.

Меньше всего Их Светлости нужно, чтобы кто-то ему служил. Йен сидит на ковре, обнимая черного мосластого щенка. И дама морщится, но объясняет.

— Это животное — подарок барона Деграса. Я как раз объясняла Их Светлости, что место собак — на псарне. Их Светлость не желают расставаться с животным.

Вижу. Щенок повизгивает от переполняющих его эмоций, а Йен мрачен. Он прижимает пса к себе, а меня разглядывает с сомнением, которое явно прописывается на его мордашке.

— Я думаю, что Его Светлость в своем праве. Не думаю, что собака доставит какое-то неудобство.

Мне не нравится эта женщина. И отсутствие охраны. Исчезнувший мальчик, родители которого демонстративно проигнорировали возможность познакомить чадо с наследником престола. Подслушанный разговор…

— В Кверро есть доктор?

Я поворачиваюсь к даме, которая позволяет себе выразить некоторое недоумение.

— Не сомневаюсь, что есть, окажите любезность, пригласите его сюда. И можете быть свободны.

Она оскорблена и не скрывает недовольства, но мне все равно. Я ей не верю. Возможно, леди далека от мысли причинить Йену вред, а мои подозрения безосновательны, но рисковать я не хочу.

Дама удаляется, и черная тень, прилипшая к ее юбке, уползает следом. И готова поклясться, что когда за нянькой закрывается дверь, Йен облегченно выдыхает. Но тут же вспоминает обо мне.

— Как ты здесь, Лисенок?

Его вымыли. Постригли. Переодели. Черный костюм с узкими бриджами и бархатной курточкой выглядит дорого и достойно наследника, но вряд ли он удобен. Йен крутит пуговицу, не спуская с меня настороженного взгляда. Решает, я ли это?

Я, только смена декораций влечет и смену нарядов. Нынешнее платье из зеленого бархата с кокетливым кружевным воротничком роскошно. Я не хочу знать, кому оно принадлежало, равно как и туфли, которые немного велики.

— Одежда — это только одежда, она меняется, а люди остаются. Ты кушал?

Кивает.

— Умница. Сейчас придет доктор. Не потому, что ты болен, но… я не хочу, чтобы ты заболел.

Он слишком мал, чтобы играть во взрослые игры, прятаться по подвалам, питаться так, как питались мы, спать по ночам у костра и сутками трястись в седле.

— Доктор не причинит тебе вреда. Он послушает, как ты дышишь, а ты, если тебе что-то болит, покажешь ему, где именно болит. Хорошо?

Я присаживаюсь на ковер.

— Тебе подарили щенка?

Йен кивает и смотрит с вызовом. Неужели думает, что отберу?

— Красивый. Ты уже подумал, как его назовешь?

Щенок выворачивается и галопом несется ко мне. Он дружелюбен и счастлив, как только может быть счастлива собака подросткового возраста. Тяжелая голова. Массивные лапы и худое, змеиное тело, которое, казалось, напрочь лишено позвоночника. Длинный хвост крутит собакой.

— Мой, — подумав, говорит Йен.

— Конечно, твой. Никто его не заберет. Но надо придумать имя. У тебя же есть имя? И у меня. У папы твоего. У дяди… и дедушки. У всех. И ему тоже без имени никак.

…Кайя… мне кажется, что Йену не помешает охрана. Урфин. Или Магнус. Или кто-нибудь из тех, кому ты доверяешь. Лучше, если они будут постоянно при нем.

…что случилось?

Я кратко пересказываю подслушанный разговор и собственные невеселые мысли. Пусть Кайя и не выказывает к сыну особой любви, но и обидеть его не позволит.

— Друг? — Йен делает вторую попытку. И букву «р» он выговаривает чисто.

Друг — хорошее имя, подходящее для собаки.

— Друг, — я чешу Друга за ухом, и он падает, переворачивается на спину, дрыгая лапами. Да, живот мы тоже почешем, вместе с Йеном. — Думаю, спать он будет с тобой…

…хотя бы для того, чтобы залаять, если в комнате кто-то появится.

Например, доктор Макдаффин со своим черным кофром.

И я рада этой неожиданной встрече, в которой мне видится добрая примета. Мне неудобно спрашивать, как доктор очутился здесь, но он сам отвечает, пусть и расплывчато:

— На войне дороги частенько приводят не туда, куда хотелось бы. А доктора нужны всем…

Я держу собаку, а Йен с прежней молчаливой покорностью позволяет себя осмотреть. По-моему, он даже рад избавиться от неудобной куртки, а слуховая трубка, полагаю, из старых запасов дока, и вовсе приводит Йена в молчаливый восторг.

— Мальчик совершенно здоров, — док смотрит куда-то за спину, и я оборачиваюсь.

Кайя?

Не слышала, как он подошел.

…извини, не хотел вас отвлекать.

— Регулярное питание. В рационе обязательно должны присутствовать мясо и свежий творог. Рекомендую также прогулки на свежем воздухе. И рыбий жир.

…мерзость!

При упоминании о жире Кайя просто передергивает, похоже, с этим чудо-средством он знаком не понаслышке. Док же откланивается, как мне показалось, с некоторой поспешностью.

А Йен, выпустив собаку — Друг категорически отказывается быть смирным пациентом — все-таки замечает отца. И прячет подаренную трубку за спину.

Пса же схватить не успевает.

— Это Друг, — представила я собаку. — Его подарили. И он останется, если ты не против.

Кайя не против. Он позволяет псу обнюхать ноги и, наклонившись, касается вздыбленного загривка.

— Друг — это хорошо… Урфин немного занят. Вы не против, если я посижу здесь?

Он остается за порогом.

…дальше — его территория. Пока он не настолько ко мне привык, чтобы позволить нарушать границы.

…а ты?

…мне больше не хочется его убить. Знаешь… я только сейчас понял. Отец никогда не позволял себе заходить в мою комнату. Классы. Библиотека. Манеж. Тренировочные залы. Куда угодно, но не в мою комнату. Странно.

Я представляю, о какой комнате идет речь, той самой, в которой он жил до моего появления. Холодный камень, старая мебель и доспех в углу.

Старое надежное убежище.

…почему странно?

…если я нарушу границы его территории, это будет вызов, который он не может не принять. А я заведомо сильнее, понимаешь? Ему придется подчиниться, но это — насилие. Я не хочу его ломать.

…но твой отец тебя ломать не стеснялся?

…именно.

…его больше нет.

…знаю. Мне надо бы с дядей поговорить, но… я пока не готов.

Щенок, убедившись, что опасности Кайя не представляет, вернулся к хозяину, сунул морду под руку и застыл с дурашливой ухмылкой.

…когда-нибудь ему расскажут, что я убил его мать.

Йен не спускает с отца настороженного взгляда. И даже не на лицо смотрит, на порог, по которому, как догадываюсь, и проходит граница.

…и хорошо бы, если к этому времени он узнает тебя достаточно, чтобы понять, насколько это — неправда. Ты не способен убить женщину.

…боюсь, ты обо мне слишком хорошего мнения. Способен. И приговорить к смерти, и убить. В этом случае, пожалуй, имели место оба варианта, хотя юридически я не переступил за рамки договора. Тебе ничто не угрожает. Мне достаточно было оставить ее без должной поддержки, а затем не вмешиваться в происходящее.

Не та тема, которую мне хотелось бы обсуждать.

…ты хочешь, чтобы я тебя простила? Или сказала, что ты сволочь и я не желаю иметь с тобой дела?

…скорее хочу, чтобы ты знала.

Друга волнует, что собравшиеся в комнате люди неподвижны. Он бегает от Йена ко мне, от меня — к Кайя, от Кайя — к Йену. Его заносит на поворотах, но когда это обстоятельство останавливало жизнерадостную собаку?

…я убил бы ее собственноручно и без сожалений, если бы не опасался причинить вред тебе.

Он присаживается и по-турецки скрещивает ноги, что дает собаке великолепную возможность взобраться на колено. Друг жаждет подняться и выше, в частности, дотянуться до лица, но Кайя останавливает порыв.

…Иза, многие видят в Йене Кормака. Сегодня мне намекнули, что рады будут решить эту проблему.

Значит, страхи мои не на пустом месте.

…в их глазах он еще долго будет помехой или потенциальной угрозой.

Ребенком, просто-напросто ребенком. Он все-таки умеет улыбаться, пусть не мне и не Кайя, но своей собаке. И значит, оттает.

…и ты права относительно охраны. Но я не уверен, насколько она надежна.

…Магнус или Урфин?

…да, кто-то постоянно должен быть рядом. И не только с ним.

…я тоже лишняя?

Знакомый расклад. Отвратительно, что все повторяется.

…нет. Тебя поддерживают, но я не хочу рисковать. Пожалуйста, Иза, я знаю, что охрана тебя тяготит, но иначе я не смогу. Потерпи.

Потерплю.

…Народное правительство прислало гонца с просьбой о встрече. Я согласился. Я хочу послушать, что они скажут. И кое-что сказать им. Потом Урфин отправится в Ласточкино гнездо и заберет Йена с собой. У него дочка родилась…

Ну да, кто бы сомневался с его-то целеустремленностью.

…с Тиссой все хорошо?

…да. Он письма читает…

…а я твои в Замке оставила. Теперь жалею… ну, тогда выбора особого не было, понимаю, и все равно жалею. Пропали, наверное. И рисунки тоже.

Перебираюсь поближе к Кайя, прислоняюсь к его плечу. Мы просто сидим. Молчим. И думаем каждый о своем.

Но впервые мои мысли почти умиротворены.


Первым желанием Урфина было — свернуть посреднику шею. Вторым — задержать и передать Кайя, тот бы нашел способ вскрыть этого невзрачного человека в сером сюртуке. Оба желания Урфин подавил.

Он разглядывал гостя, точно отмеряя ту дозу любопытства, которая не вызвала бы подозрения, но напротив, была бы уместна в нынешней щекотливой ситуации.

Среднего роста. Среднего возраста. Средней внешности, которая слишком легко меняется, чтобы ее запомнить. Пожалуй, лишь темно-розовое, неправильной формы пятно на левой щеке привлекало внимание. Впрочем, Урфин подозревал, что именно с этой целью пятно и было поставлено.

— Я счастлив удовлетворить ваше любопытство, — посредник держался свободно и спокойно, как человек, всецело владеющий ситуацией. — И рад, что вы готовы слушать…

Готов. И слушать будет со всем возможным вниманием, пусть этот человек знает не так и много.

Его задача — установить контакт.

— Вина? Эля? Воды?

— Воздержусь, пожалуй, — посредник сунул большие пальцы под лацканы пиджака. — В моей профессии, знаете ли, весьма важно сохранить ясность мышления, а туземные напитки порой… оказывают странное воздействие на разум. Поэтому все же воздержусь.

— Что ж, тогда я весь во внимание.

Посредник не торопится, оценивает степень искренности, но сейчас Урфин не лжет. Он действительно заинтересован в предложении, которое ему вот-вот поступит.

— Сколь знаю, вы… обладаете некоторыми специфическими талантами, применения которым в этом мире не нашли. И в свое время вы обращались в Хаот, надеясь развить эти таланты.

— Но получил отказ, — пауза подразумевает участие в беседе и поддержание игры.

— К сожалению, в Ковене преобладали радикальные настроения, однако события последнего года заставили многоуважаемых… нанимателей пересмотреть свою позицию.

— И что они предлагают?

— Помощь.

— А взамен?

Посредник сосредоточенно мнет ткань сюртука, выискивая в ней изъян. Ему определенно непривычен крой и костюм неудобен, однако он дает понять, что согласен терпеть неудобства ради высшей цели. Ему заплатили, в том числе и за риск.

— Помощь, — ответ прост и очевиден. — Этот мир пребывает в состоянии глубокого кризиса, который в самом скором времени будет разрешен. Как вы понимаете, есть два варианта исхода. И один был бы крайне нежелателен для Ковена. Второй при благоприятном развитии позволил бы вам достичь куда большего, нежели вы теперь имеете.

Пауза, которая позволить собеседнику или возразить и завершить разговор, или промолчать, тем самым дав предварительное согласие. Урфин молчит.

— Конечно, ваше положение в достаточной мере стабильно, но… вы зависимы от хозяина.

— У меня нет хозяина.

— У всех есть, — спокойно возразил посредник. — Но люди предпочитают использовать иные термины. Друг. Родственник. Начальник. Однако я предпочитаю называть вещи своими именами. Вас приняли в семью Дохерти, но это еще не значит, что признали равным. Хороших работников ценят, награждают и держат при себе.

Снова выбор: молчать или возразить. Потребовать убраться и… оборвать контакт? Нет, Урфин еще не все выслушал.

— В конечном счете, этот поступок им ничего не стоил и стоить не будет, но гарантирует вашу лояльность. С этой же целью вам подобрали и женщину. Семейные узы много значат для тех, кто был лишен собственной семьи, поверьте, правота данного утверждения доказана во многих мирах. Вас привязали.

— А вы хотите отпустить на свободу.

Спокойно. До Тиссы им не добраться. Его девочки в безопасности.

— Мой наниматель даст вам уникальный шанс, — посредник извлек из нагрудного кармана очочки в тонкой проволочной оправе, невзрачные и идеально подходящие к облику. — Вы единственный в этом мире человек с активными аномальными способностями, с огромным потенциалом, который было бы неразумно не использовать… конечно, во благо и поддержку Ковена. Вы знаете специфику мира, причем сразу на нескольких уровнях. Вы обладаете широким кругозором…

…сватают, как невесту. Урфин поежился, представив, в какой постели будет первая брачная ночь проходить. Нет, пожалуй, он пока не был готов потерять невинность столь радикальным способом.

— …и во всех отношениях вы идеальны как наместник.

— Вы предлагаете…

— Ковен, — поправил посредник. — Ковен предлагает вам высшую власть в этом мире.

Действительно, стоит ли мелочиться в подобных делах? Странно, что это предложение не вызвало никакого отклика. Власть — это…

— Реальную власть, прошу заметить. И возможность что-то изменить. Вы ведь, в отличие от многих, осознаете, сколь опасен застой. Этот мир слишком долго пребывал под опекой, он перестал развиваться…

…посредники хороши тем, что умеют разговаривать, подбирая ключи к каждому человеку. Разве Урфин не думал о том, что слышит?

И не хотел перемен?

Менял, как полагал правильным. Получалось плоховато, но… если у него будет высшая власть, не ограниченная законом…

— Естественно, Ковен не скрывает своей заинтересованности в местных ресурсах, однако обмен — это основа любой торговли, будь она на уровне сельской ярмарки или же конклава миров. Тем более что монополизация ресурсов под единым управлением позволит вам не только оценить запасы, но и рационализировать их добычу и восстановление. В планы Ковена не входит истощение мира.

Он не лжет, скорее уж изложенная правда имеет широкий диапазон интерпретаций.

— Это все?

Соглашаться сразу нельзя.

— Отнюдь, — посредник водрузил очочки на нос. Проволочные дужки помялись, и левое стеклышко было выше правого. — Возможно, предложение моего нанимателя покажется вам более привлекательным, если вы дадите труд подумать о ваших детях. Весьма высока вероятность того, что они унаследуют ваш дар, и в нынешней ситуации — вашу невозможность даром воспользоваться. Ковен просил напомнить, что нет ничего более печального, нежели талант, зарытый в землю.

Поднявшись, посредник отвесил поклон.

— Вам ведь необходимо подумать?

— Конечно.

— Что ж, тогда увидимся через несколько дней…

— Погодите, — Урфин позволил ему дойти до двери и коснуться ручки. — Каков будет залог?

Сделки подобного ранга не заключают, опираясь на одно лишь честное слово.

— Ваша дочь.

— Тогда передайте, что я отказываюсь.

Это проверка. Посредники изучают объект. И нынешний, замерший в дверях, разглядывающий Урфина с бесстрастным выражением лица, не исключение. Он не может не знать, что Урфин в жизни не поставит своих девочек под удар.

— Вы ведь ее даже не видели.

И что? У нее светлые волосы, прядку которых Тисса вложила в серебряный медальон. И крохотные ручки — чернильные отпечатки на листе… и глаза наверняка зеленые, как у мамы. Тисса писала, что синие, но это пока. Урфин слышал, что у всех младенцев изначально глаза синие.

А потом позеленеют…

Как же ему хочется вернуться домой.

— Полагаю, жену вы тоже не отдадите?

— Именно.

Она ведь изменилась. Должно быть, исчезли эта ее подростковая угловатость и худоба… и улыбается Тисса теперь немного иначе. Разговаривает. Двигается.

От нее даже пахнет по-другому.

— Остаетесь вы, — посредник водрузил на голову круглую шляпу без полей. — Немного вашей крови и метка, гарантирующая, что вы не передумаете.

Он коснулся уха, намекая, что знает о клейме.

— И позволяющая убрать меня, когда отпадет необходимость?

— Ну что вы, — в глазах посредника мягкий укор. — У Ковена достаточно мертвецов. В случае вашего… неразумного поведения, метка заблокирует ваши способности. Это не такая высокая цена за мир.

Дверь закрылась, и Урфин не сомневался, что человек за ней исчез, не добравшись до первой смены стражи. Посредники, как крысы, умеют находить альтернативные пути.

Метка на крови…

…его способности… будь он магом, скорее дочерью рискнул бы.

Но Кайя это вряд ли понравится.

Кайя, заложив руки за спину, расхаживал по комнате.

Поорал бы, что ли. Сказал бы, что Урфин — идиот, которому мало было неприятностей в жизни, поэтому он ищет новых. Запретил бы даже думать о сделке с Хаотом, пусть и мнимой. Пригрозил бы выслать, запереть… Хоть как-то бы отмер.

— Садись.

Указал на кресло, а сам на ногах остался. Руки скрестил, точно защищается, смотрит сверху вниз, и все еще не способен устоять на месте. Перекатывается с пятки на носок, пальцами по локтю тарабанит.

— Это опасно, — все же заговаривает.

Нельзя ждать, что Кайя вернется за день. Или за неделю. За месяц. Год? Возможно, что и годы…

— Посредник гарантирует, что метка будет именно та, о которой шла речь, — Урфин готовился к этому разговору.

Кайя не торопит.

— Для магов сила — это основа их жизни. Суть ее. Без силы маг… ничто. Он просто перестанет существовать. Хаот сожрет. Но я принадлежу этому миру. И потеряю лишь то, чем никогда толком не обладал. Это настолько безопасно, насколько вообще возможно.

— Я не хочу рисковать тобой, — Кайя разжал руки и присел.

— А я не хочу рисковать своей семьей. И твоей тоже, хотя для меня она тоже своя, если, конечно, ты не настолько изменился, чтобы этого не видеть, — Урфин хотел сказать совсем другое, но опять прорвало. Хотелось схватить этого упрямого барана и тряхнуть хорошенько, чтобы очнулся.

Чтобы стал, как раньше, занудным, дотошным, помешанным на правилах, но своим.

— Они не отступят просто так. Если не я, то кто-то другой и близкий. Они умеют искать подход к людям. И я не желаю гадать, кто и когда ударит в спину.

Кайя позволяет говорить, слушает и… он тоже понимает, что нет иного выхода.

— Сейчас либо мы, либо они. Не веришь мне, свяжись с Ллойдом… системой… с Ушедшим, чтоб тебя, но они тебе скажут то же самое.

Вот орать на него точно не следовало. Или все-таки…

— Свяжусь. Ковен не ограничится одним направлением.

Верно. И поэтому Урфин должен рискнуть.

— Я не хочу, чтобы Хаот добрался до этого мира. Здесь живет моя дочь.

— Ты ее любишь? — Кайя сам себе ответил. — Любишь. Я вижу. Вообще я сейчас больше вижу, чем раньше. Наверное, так надо, но… когда людей много, сложно себя контролировать. Вокруг как будто все орут. Это просто невыносимо! Я привыкну. Я уже привыкаю и… когда Иза рядом, то совсем нормально. Но смешно ходить повсюду с женой.

Не смешно ничуть.

— Ты понимаешь, а остальные решат, что я слаб. И я действительно слаб, потому что боюсь опять не справиться. Иза мне верит. В меня верит. А я…

— А ты в себе сомневаешься.

— Да.

Кайя вцепился обеими руками в волосы.

— Я слышу ее. Я знаю, где она и что делает, но этого недостаточно. Я хочу держать ее в поле зрения. Контролировать каждую секунду ее жизни, каждый шаг, каждый вдох, потому что только так я буду уверен, что с ней все в порядке. Но я знаю, что так — неправильно, что нельзя забирать чужую свободу. И ей будет больно. Что мне делать?

— Для начала — приставить охрану.

Он уже приставил. Да и охрана не спасла в прошлый раз, и Кайя это помнит.

— И поговори с ней.

Бессмысленный совет. Кайя боится собственного страха и в жизни не признается, что вообще имеет право страх испытывать.


Посредник вернулся через три дня.

И метка стала поверх клейма. Не было больно, скорее уж странно.

— Я рад, что мы нашли общий язык, — посредник был по-прежнему деловит. — Дальнейшие инструкции вам передадут.

— Учтите, что скоро я уеду.

— О, наниматель очень на это надеется. В Ласточкином гнезде есть выход на систему, верно?

А у Урфина есть доступ к управляющим элементам.

— Не переживайте. Наниматель заинтересован в том, чтобы вы остались живы.

Это радовало. Урфину не хотелось умирать, не увидев дочь. И вообще умирать, если разобраться, не хотелось.

## Глава 30. Мозаика

> Он любил сидеть на веранде фамильного склепа.

> О странных привычках странных людей.

В Городе было скучно.

Кроваво, голодно и до отвращения скучно.

Юго даже перестал получать удовольствие от работы, что и вовсе было непозволительно. В конце концов, он ведь профессионал, и не ему смотреть на ошибки любителей… режут друг друга — пусть себе режут. Отвлекают народ от насущных проблем топором и плахой. И средство-то действенное, как наркотик, только дозу надо повышать.

Благо, после случившегося на площади Возмездия, городские тюрьмы вновь наполнились теми, кто слишком много видел. Или слышал. Говорил.

Кликуши, бестолковое воронье, слетались на казнь, чтобы собственными глазами увидеть, как исполняется пророчество о близком конце света. Юго не мог бы сказать, где и когда это пророчество появилось, но пришлось оно весьма кстати.

С пророчествами так всегда.

— И наступят кровавые дни! — очередной нищий взобрался на опустевший помост, протянул руки над камнями. Его не слушали, люди знали, насколько опасно останавливаться, обращать на себя внимание. — И брат пойдет войной на брата! И реки станут красны, а земля бесплодна…

…и вот, что странно, Юго видел множество миров, разительно отличных друг от друга, но везде кликуши выглядели одинаково. И говорили почти одними и теми же словами.

Может, их разводят в каком-то безумном бродячем заповеднике? А потом подбрасывают в хаос, для хаоса продолжения?

Мысль показалась забавной.

— И солнце исчезнет с небосвода… наступит великая тьма, которая будет длиться трижды и три дня.

…говорили, что с дверей храма исчезла цепь.

— …если люди раскаются и очистят сердца от скверны…

…а в самом храме нашли девушку в белом платье с ножом в груди.

— …но если же будут упорствовать в заблуждениях…

…случайная жертва? Или первая? Одно другому не мешает. И эта идея кому-то может показаться удачной. Юго подозревал, что очень скоро число Невест увеличится.

Кровь зовет к крови.

Страх — к страху.

— …то быть земле под властью тьмы…

— …во веки веков, — раздался мягкий голос над ухом. — Всегда удивлялся тому, как быстро они заводятся.

Посредник мало изменился с прошлой встречи, разве что теперь он был обряжен в алую суконную куртку с замусоленными обшлагами. И пуговицы не хватало.

— Прям как вши на больной собаке, — добавил он, поправляя платок. — Премного рад тому, что ты жив… и работаешь все так же умело. Последняя сцена с ревнивым любовником и ножом весьма себе драматична.

— Не моих рук дело.

Юго не любил присваивать себе чужие заслуги. Хотя… нежные письма, которые привели любовника Верховного Судьи в такую ярость, писал он. И до последнего сомневался, верно ли уловил эмоции, все-таки чувства — не совсем его профиль.

— Не скромничай, — посредник раскланялся с патрулем. — Ты хорош, несмотря ни на что… и у меня есть предложение.

— От кого?

Ответ очевиден. Хаот. Не получилось поймать в капкан, так решили действовать иначе.

— Маги? И что они могут мне предложить?

Юго возвращается в нору, и посредник не отстает. Уверен в собственной безопасности. О да, посредников не принято трогать… но и не принято, чтобы посредники сдавали исполнителей.

— Возвращение домой. Тебе же здесь неуютно. Жарко. И в принципе, не твое… я слышал про родной твой мир. Там вечная зима. И вьюги. Красиво, должно быть…

— Особенно, когда жрать нечего и заносит.

Переулок. И дверь, которая держится на одной петле. Пустая комната с проломом в стене. За ним — узкий коридор и лестница вниз. Юго идет первым, и посредник, окончательно убедившись, что ему доверяют — прежде Юго не оборачивался к нему спиной — следует.

— Ты когда-нибудь замерзал до полусмерти?

Юго вытаскивает из тайника свечу. Не для себя, он неплохо помнит окружающую обстановку, но для этого, что начал подозревать неладное.

— Куда мы идем?

— В гости. Ты же хочешь откровенной беседы…

Он попытался все же уйти в тень, вот только Юго не позволил. На такого редкого гостя он рад был потратить последнюю иглу.

— Это всего-навсего паралич, — сказал он, подхватывая тело. — Отойдет через часик-другой… как раз дойдем. Поговорим…

Тело волок, пребывая в на редкость приподнятом состоянии духа. Все-таки не так Город и плох… умеет преподносить сюрпризы. Жаль, что Сержанта нет, он бы оценил то, что Юго собирался сделать. Заодно и научился бы кое-чему…

— …что тебя ждет? — посредник говорил, превозмогая боль. Это ему только кажется, что боль почти невыносимая, Юго всего-то руки-ноги переломал — не хотелось, чтобы дорогой гость так быстро исчез. — Ты здесь чужак! И чужаком останешься! У тебя не будет ни дома, ни детей…

— А они мне нужны?

Нужны… Юго все-таки не хватало того мальчишки. Но он уже решил найти себе другого, простого, такого, которого позволят оставить Юго.

— Ты можешь выбрать сторону! Иметь в должниках Хаот…

…то же самое, что задницей пушку затыкать. Вроде и размер подходит, но все равно идея неудачная.

— Ты понимаешь, что тебя отсюда не выпустят? Да они возьмут этот мирок и…

Да, Юго возьмет себе мальчика. И будет его учить тому, что знает сам… с маленькими проще, чем со взрослыми. Сержант, конечно, талантливый, но… староват уже для по-настоящему тонкой работы.

— …и ты сдохнешь вместе со всеми.

— Рассказывай, — предложил Юго, подкрепляя предложение первым надрезом, пробным пока.

— Я мало знаю!

— Что знаешь, то и рассказывай… начни с того, зачем ты меня сдал?

Ножи… иглы… огонь… не так важно, каков инструмент, главное — с фантазией к делу подойти.

— Это ведь ты на заказ навел?

— Нет. Наниматель просил кого-то, кто справится с винтовкой. А Хаот потребовал, чтобы это был именно ты… и… они сильнее. Протекторам не выжить. Тебе не выжить.

Юго обвел комнату взглядом. Пожалуй, вон в том углу поместится кровать, если небольшая. А в противоположном — стол и стул. Он даже представил себе этот стул, и ребенка, на нем сидящего, чистого, аккуратного — в дом нельзя носить грязь — и внимательного.

— Не молчи, — он погладил посредника по голове, прощупывая череп. Толстый. Пилить будет неудобно. — С кем ты здесь контракты заключал… я знаю, что ты не можешь сказать суть, но мне и не нужно. Имена.

К счастью, посредник решил, что выдержит… он и вправду выдержал пару часов. А потом гораздо больше. Все-таки чудесный сегодня день.

Впрочем, кое-что из услышанного озадачило Юго. Информация, несомненно, была достоверной, но… не укладывалась в голове. Он даже испытал некоторое разочарование в собственных способностях: неужели до сих пор настолько ошибается в людях?

И как быть?

Смолчать и нарушить вассальную клятву? Или написать… кому? Выбор не так и велик, но Юго думал. Долго. Минут десять. Еще десять ушло на составление двух писем. Гораздо дольше пришлось искать связного, которому теперь Юго тоже не особо доверял.

Но какой у него выбор?

Оставалось надеяться, что письмо доберется до Кверро в обещанные пять дней. А пока следовало заняться делами насущными, например, уборкой… все же имелись в его работе некоторые недостатки.


Что сказать о свадьбе?

Она была и похожа, и не похожа на предыдущую. Не было ни моря, ни баржи, ни толпы на берегу, ни щитов, заслонивших меня от людей. Белого платья, которое сгинуло в пламени революции очередной невинной жертвой, впрочем, куда менее значимой, чем жертвы иные.

Но был огромный зал. Стяги. Знамена. И заунывный вой волынок. Плащ на плечах, уже не синий — серый, безымянный: Кайя достаточно принципиален, чтобы отказаться от протянутого Магнусом.

Танцы. Акробаты и шуты. Бродячие циркачи и пара менестрелей данью столичной моде.

Вместо короны — венок из дубовых листьев и тонких веток омелы. Золотую цепь заменила выплетенная из клевера, крупные багряные соцветия в ней — чем не драгоценные камни? Стол укрыт небелёным полотном. А единственными букетами — вязанки колючего остролиста, который высаживают у порога дома защитой от сглаза и дурной молвы. Сидеть приходится на мешках, туго набитых зерном и шерстью. А слепая старуха наощупь сшивает наши рукава костяной иглой.

…да не оборвется нить, соединяющая судьбы.

Нить из лосиных жил, крепкая, такая точно не оборвется, и рукава, срезав, отдают огню. Никто не спешит смеяться над нелепостью наряда. А другая старуха, простоволосая и босая, подает чашу из зуба морского змея, морской же водой наполненную до краев.

…слезы, которым нельзя дать пролиться.

Кайя выпивает до дна, и не пролив ни капли. Наверное, это хорошая примета.

Третья старуха, в платье, измазанном сажей, щедрой рукой сыплет на волосы колючие шары репейника. А я вдруг некстати ловлю взгляд Магнуса, преисполненный такого отчаяния, что мне становится страшно. Ему дорого стоила эта война.

Нам всем.

Магнус отворачивается, а я выбираю колючки из жестких волос Кайя, стараясь не дергать, пусть бы и знаю, что ему не будет больно, но все равно мне хочется быть осторожной. И собрать все до одной. Мы не будем ссориться. Он же стоит, опустив голову, и улыбается.

Впервые за все время он улыбается.

Потом нас поздравляют, не стесняясь подходить. И каждый словно бы случайно высыпает под ноги горсть красного песка… сколько песчинок, столько лет для двоих.

Бессчетно.

Здесь вообще как-то быстро забывают о титулах, о правилах, манерах. Шумно. Весело. Безумно самую малость. Под столами рыскают собаки, выпрашивая подачку, и дети. А в открытых очагах жарят кабанов. Поварята с трудом поворачивают натертые до блеска ручки, скрипят цепи, и жир с туш стекает на решетки, на переложенных ароматными травами цыплят, перепелов, кроликов, фаршированных шпиком и копченым салом, розовую горную форель… в Кверро нет голода.

И вино льется рекой.

Я пила мало, Кайя не пил вовсе, и улыбка его исчезла, напротив, чем дальше, тем хуже ему становилось. Его страх передался мне. И когда настало время уходить, я с трудом удержалась, чтобы не вцепиться в край стола.

…не бойся меня, пожалуйста.

…не боюсь. Не тебя.

А чего? Сама не знаю.

На меня смотрят. Свистят. Топают ногами и отпускают хмельные, весьма сомнительного качества комплименты. Это же свадьба и финал у нее соответствующий.

В нашей комнате жарко. Камин натоплен, кровать застлана шкурой черного медведя. У резных ножек ее — пучки стрел и миски с зерном, символы, которые в толковании не нуждаются.

И я жду… боюсь, как девчонка, хотя понимаю, что это — глупо. За глупость и страх стыдно. Сколько эмоций одновременно способна испытывать женщина? Загадка. Много. Их хватает, чтобы несколько скрасить ожидание.

О появлении Кайя кричат все те же волынки, но к счастью, волынщики остаются за дверью. Кричат что-то… за музыкой не слышно, а я, догадываясь о сути, все равно краснею.

— Иза… — он смотрит на меня с такой нежностью, что сердце замирает. — Ложись спать.

Спать?

Кайя присаживается на край кровати.

— Ты очень красивая. Я забыл, насколько ты красивая…

Поэтому спать?!

…ты злишься?

Конечно, я злюсь! Я женщина и у меня свадьба. И муж, которого я черт знает, сколько времени не видела. Рыжий, родной и вообще… раненое самолюбие требует сатисфакции.

Я скучала по нему.

По нам.

…сердце мое, пожалуйста. Я не настолько хорошо себя контролирую, чтобы рисковать.

Чем или кем?

…последний раз, когда я был в постели с женщиной, я в деталях представлял, как ее убиваю. Мне пришлось принимать некоторые… химические препараты.

Вместо души — пепелище. Черно-серое, застывшее. Как он выжил? Не знаю.

И выжил ли?

…они растормаживали физиологические процессы, и разум должны были бы блокировать, но я все видел и понимал, что делаю.

Выворачивал себя наизнанку, и тогда, и потом, вспоминая раз за разом.

Измена? Ревность?

О нет, Кайя себя резал заживо. И эта память — не репейник, я не могу ее выбрать.

…только и мог, что представлять, как ее убиваю.

…и ты боишься, что убьешь меня?

…да. Слишком много войны. Я не стабилен.

Боится он не только этого.

— Отдыхай, я посижу…

…ну да, в кресле у огня, сражаясь с призраками и кошмарами. Так я его и оставлю наедине с собой.

— Ложись в постель. Я сама погашу свечи.

К счастью, Кайя не возражает. Я помогаю раздеться, говорю о чем-то неважном, глупом, кажется, об омеле и остролисте, песке, который попал в туфли. О том, что собаке нужен ошейник, а Йену — игрушки, те, что есть — красивы, но они чужие. Это же имеет значение, верно?

Кайя молчит. Он забирается под одеяло, и ощущение такое, что готов накрыться с головой. От кого прячется, от меня или себя? Свечи гаснут одна за одной, и пламя в камине приседает, расползаясь по углям. Ковер скрадывает мои шаги, а медвежья шкура пробуждает память.

Рыбы вот нет.

…Кайя, что мне сделать, чтобы тебе стало легче?

…просто будь рядом.

Я уже рядом, настолько, насколько возможно. Устраиваюсь на его плече, кладу ладонь на грудь. Пусть кошмар уйдет, хотя бы на сегодня.

Мое пожелание сбывается: темнота отступает. И не только на эту ночь.

А спустя неделю нас с Йеном пытаются убить.

…как мы оказались у той стены?

Из-за Друга. Безалаберный черный щенок, который лаял на всех, но на своих чуть иначе. Он спал с Йеном в одной кровати, и если бы позволили — ел бы из одной тарелки. Вертелся под ногами, словно нарочно подставляя лапы и чересчур длинный хвост, чтобы завизжать трагически, рухнуть на спину и лежать, пока не будут принесены извинения, желательно, съедобные.

Простота собачьей хитрости.

Друга выводили гулять в небольшой закрытый дворик. Три стены и арка, увитая плющом. Старый колодец, к счастью, слишком высокий, чтобы Йен забрался в него. Яблоня, на ветвях которой собирались скворцы, галдели, обсуждая нас, и Друг носился вокруг дерева, пытаясь спугнуть скворцов.

Лаял.

А Йен бегал уже за ним, повизгивая от восторга. Я присаживалась на край колодца, мне нравился этот дворик, его уединенность, тишина, и само ощущение мира, которым я могла поделиться. Магнус устраивался у арки, заслоняя один проход, и оставляя в поле зрения другой.

Охрана держалась незаметно.

Когда игра в догонялки надоедала, Магнус доставал разноцветные шарики и принимался жонглировать. Друг и Йен садились и смотрели. Два детеныша. И одна сволочь, которая решила, что будущее в очередной раз нуждается в корректировке.

Меня там не должно было быть. Меня ждал чай в компании баронессы Гайяр и прочих весьма уважаемых и нужных в нынешних обстоятельствах дам. Как было отказаться? Я и не отказалась. Я просто решила немного опоздать.

Дамы потерпят, а Йен… я поймала его, когда он пробегал мимо. Просто поймала. Не предчувствие, скорее душевный порыв, он засмеялся и попытался вывернуться из объятий.

— Не отпущу…

Помню, что Друг остановился у стены и зарычал.

И Магнус дернулся на рык… а потом меня вдруг опрокинуло в колодец.

Грохот. Камни, которые сыплются сверху. Отчетливый запах пороха.

…Кайя!

Второй взрыв был сильнее первого.

Я только и успела, что увидеть, как трещина ползет по каменной стене и медленно, словно в застывшем времени, старая кладка отделяется от базальтовой подложки.

Прижать Йена к себе, он пытался оттолкнуть меня, кричал от боли, но я сильнее.

Прости, родной, так надо.

Каменная лавина накрыла нас.

Стало темно. Душно. И больно, к счастью, ненадолго.

…изаизаиза…

Стучит в висках. Зовут. Кто и когда? Зачем так громко? Не хочу. Пусть замолчат. Но зов бьется в голове, мешая возвратиться в тишину. Окончательно я очнулась от громкого детского плача. Надрывного. Долгого. До икоты.

— Тише, Настюха…

…Йен.

Со мной Йен. Настя далеко. В безопасности. А Йен здесь, рядом и плачет. Значит, жив. И скоро нас вытащат… я помню взрыв. И падение. Темно. Снизу — камни впились в тело. Сверху давит и жарко, словно свинцовым одеялом накрыли. Значит, мы все еще колодце и… и все будет хорошо.

…Иза…

Это уже не крик — вой, в котором я с трудом узнаю собственное имя.

— Все будет хорошо, — язык не слушается, губы тоже. Голос — что змеиное сипение.

Тело болит, и даже не знаю, в какой его части сильнее.

…Кайя…

Тишина. Осторожная. Недоверчивая. Сколько он уже зовет? Долго, наверное… почему мы все еще здесь?

…Иза, ты как?

…мы в колодце… вытащи нас. Пожалуйста!

Я сейчас сама разрыдаюсь.

…знаю. Скоро. Сердце мое, только не шевелись. Все очень ненадежно. Умоляю, только не шевелись.

…Йен плачет.

Я пытаюсь левой рукой ощупать его. Голова цела. Шея. Плечи. Спина. А вот стоило прикоснуться к ноге, он завыл.

…он, кажется, ногу сломал.

…ничего. Нога — это пустяки. Главное, вы живы. Я вас вытащу, сердце мое. Я вытащу вас. А нога заживет. У нас хорошая регенерация. Ты говори со мной, пожалуйста. Не замолкай, ладно?

Его страх горький. Но я буду говорить, потому что мне тоже страшно. Темно. Тесно. Больно. И я хочу выбраться.

…нельзя. Потерпи.

Понимаю. Терплю. Заставляю себя успокоиться. Повторяю вслух, для Йена, что все будет хорошо, что скоро за нами спустятся и…

…Магнус? Остальные?

…дядя жив. Взрыв был сильный, но он жив и выберется. А вот люди, к сожалению, погибли.

…два взрыва. Кайя… они не Магнуса убить хотели. И не меня. Меня не должно было быть. Я пришла… просто пришла посмотреть.

На то, как щенок и ребенок играют в догонялки. И сидят на траве, наблюдая за фокусами, в надежде, что однажды стеклянный шарик выскользнет из цепких пальцев Магнуса. Они бы его поделили.

За что с ними так?

…Иза, я теперь не связан рамками закона. И могу гораздо больше, чем прежде.

…найди их.

Я пытаюсь гладить рыдающего Йена, шепчу что-то нежное, бессмысленное, уговариваю потерпеть… уже недолго. Минутка и еще одна. Нас ведь вытащат. Его и меня.

Вдвоем.

Время тянется и тянется.

Стены укрепляют раствором. И Йен затихает. Он устал плакать и только икает. Я же, чувствуя, как вздрагивает под рукой это крохотное тельце, молю всех богов, чтобы Йен остался жить.

Помеха? Задача, требующая решения? Нет, это ребенок. Мой ребенок, которого я никому не позволю обидеть.


Взяли их у самой границы. Зачем было идти именно к границе, Меррон не знала, но ей, говоря по правде, было все равно куда. Дар вот определенно имел цель, но упрямо молчал.

Просто шел и шел.

И явно хотел идти быстрее, но сдерживал себя из-за нее.

Вероятно, граница как-то была связана с его приступами, которые случались все чаще, но и о них Дар говорить отказывался. А Меррон боялась спрашивать. Что бы с ним не происходило прежде, это было страшно. Особенно в тот раз у реки, когда он лицом в воду упал и едва не захлебнулся.

Тащить пришлось, а он тяжелый, и бормотал, бормотал что-то… скулить начал.

Пот катился градом.

Глаза и вовсе желтыми сделались, звериными. Он смотрел, но не видел. Зрачки то расползались, заполняя все пространство радужки, то суживались, почти растворялись в желтизне. Сердцебиение ускорилось втрое против нормального, дыхание тоже. А потом из ушей, носа, горла кровь хлынула, темная, черная почти. И Меррон ничего не могла сделать. Сидеть рядом, уговаривать — он слышал ее и затихал ненадолго. Вытирать пот и кровь, которая все никак не останавливалась. Давать воду.

Все закончилось вдруг и сразу. И Меррон от облегчения расплакалась, ну и еще потому, что Дар спокойный такой, как будто бы все нормально. А она женщина! У нее нервы!

И вообще…

Только злиться на него не получалось. Или слишком устала? Сейчас идти приходилось быстро, порой она задыхалась и думала, что еще немного и упадет. Он останавливался, позволяя передохнуть, и снова шел. Зачем? Так надо, чтобы успеть.

Куда успеть?

И для чего? Но нет же, ни слова, точно вновь разучился разговаривать. Невозможный человек! И упертый. Шел-шел. И Меррон за ним, на одном упрямстве. И ведь почти получилось добраться. Уже и река была видна — широкое полотнище воды, чернота леса на том берегу. Сизый дымок, поднимавшийся от камней. Лошади. Палатки. Люди.

Дар приник к земле и, втянул дымный воздух и отпрянул.

— Назад, — приказал шепотом и потянул за собой к зарослям бересклета. А их словно ждали. Меррон не поняла, откуда появились всадники. Секунду назад еще не было, а вот уже рядом, летят, пластаясь на конских спинах, нахлестывают крутые бока. И собак спустили…

Здоровых. Лохматых. Куцехвостых. С обрезанными под корень ушами.

Меррон собак не боялась. До этой минуты.

— Назад, — Дар откинул ее за спину, прижав к высокому осклизлому камню. — Прости.

За что?

Он не справится со всеми… Пригнувшись, Дар зарычал. Утробно так, по-звериному, и псы, захлебывавшиеся лаем, заткнулись.

Остановились.

Попятились, припадая к земле, словно опасаясь, что этот странный человек на них бросится.

Люди тоже предпочли держаться в отдалении. С арбалетами… и луки есть. Им не надо подъезжать ближе, просто возьмут и расстреляют. Обидно-то как. Дошли ведь.

Почти.

А эти не спешили. Стояли. Смотрели. И Дар на них. Сколько это длилось? Минуту? Две?

Меррон разглядывала лошадей. И людей, которые были какими-то… неправильными? Одинаковыми слишком. И неподвижными. Лошади вот переступали с места на место, всхрапывали, косились друг на дружку, а люди сидели, словно и не живые вовсе.

Кроме одного.

Он был без оружия и брони, сидел в седле боком, хотя ничего-то женского в его облике не проглядывалось. Полный, рыхлый какой-то, замотанный в белое полотнище, из складок которого выглядывали мягкие ладошки, усеянные перстнями. Камушки переливались на солнце, завораживали.

— Думаю, нам всем стоит опустить оружие. Карто — крайне чувствительные создания, — сказал толстяк, вытирая с бритой головы пот. — Вам, возможно, они и не причинят вреда, а вот спутница ваша вполне может пострадать. Нам бы этого не хотелось.

Ждали. Точно, ждали. И не Меррон — Дара, другой вопрос — чего им от него нужно?

— Мы просто побеседуем, — толстяк сложил ладошки, и Меррон увидела, что ногти его были выкрашены в алый. — Вы нас выслушаете… и примете решение. Надеюсь, верное.

— А если нет?

— Ну… мы хотя бы попробуем договориться.

Меррон почему-то не поверила, что у них получится. Дар упрямый же. И толстяк ему не нравится, причем антипатия эта возникла сразу и как-то беспричинно.

Она же опять ничего не понимает.

— Прошу вас, — по щелчку пальцев, охранник спрыгивает с лошади, приземляясь на четыре конечности. Подниматься не спешит, напротив, прогибается, перенося тяжесть тела на руки. — Лошади вполне… обыкновенные.

Существо — Меррон все же пришла к выводу, что называть всадников людьми неправильно — скользнуло в сторону. Движения его странным образом сочетали плавность и гротескные, неестественные позы, в которых существо замирало на доли секунды. Оно выворачивало конечности в суставах там, где суставов быть не должно бы!

Меррон затошнило.

И в локоть Дара она вцепилась.

— Не бойтесь, милая дева, карто, конечно, не совсем живые, но сейчас безопасные. Как собаки, только умнее.

От существа, державшегося поблизости, исходил отчетливый трупный запах. И вблизи выглядело оно еще более мерзким: с поплывшей, словно бы начавшей разлагаться кожей, неестественно вывернутой шеей, на которой виднелся грубый поперечный шов, выпуклыми, глазными яблоками, каменными, кажется.

— И нюх великолепный! Всего-то капля крови на язык…

…тварь вывалила язык, длинный и тонкий, словно травинка…

— …и стая отыщет вас, где бы вы ни были. Мой предшественник был столь любезен, получил весьма качественный образец.

Дар сжал ладонь, успокаивая.

Меррон не боится.

Ни толстяка, ни его уродливых созданий, ни собак… ничего, пока Дар рядом.

А верхом ехать все лучше, чем идти.

— Вы не настроены на беседу? — толстяк держался рядом, пожалуй, слишком уж близко. Воняло потом. Благовониями. И той же мертвечиной. — Ах, простите, я недостаточно вежлив, чтобы представиться. Харшал Чирандживи. Эмиссар. Магистр скрытых путей. Вас я знаю, Дар Биссот, последний из рода Биссотов. И Меррон Биссот. Пара. Я правильно выразился?

— Жена.

Дар держал крепко, пусть бы Меррон и не пыталась сбежать.

— Ну, — толстяк подмигнул. — Жен у меня дюжина, но такой, из-за которой я жизнью рисковать стану, нет. Поэтому давайте называть вещи своими именами.

В этот момент Меррон поняла, что не знает, кого сильнее пнуть хочется: толстяка с его намеками или дорогого супруга, который явно знал, о чем речь идет.

Ничего… вот останется наедине и все выскажет.

Накипело!

Остановились у шатра, и Меррон поразилась, что увидела его только сейчас. Как можно было не заметить сооружение из ярко-алого шелка, расписанного золотыми птицами?

— Полог, — бросил Дар, словно это что-то объясняло.

Шатер изнутри еще более огромен, чем снаружи. И стены уже не алые — бирюзовые с серебряным рисунком. Ковры. Подушки. Бронзовые светильники причудливых форм, но не свечи держат — светящиеся шары. Харшал хлопнул в ладоши, и свет стал ярче. Резче.

— Мы привыкли немного к иному спектру, — сказал он, извиняясь за этакое неудобство, — у вас здесь слишком темно.

Дар зажмурился. Ему же больно.

— Или ваше состояние требует чего-то… более естественного? Вы присаживайтесь. Чай? Или быть может, обед? Сегодня у нас жареные перепела в клюквенном соусе, седло барашка с подливой из белых трюфелей и семга на гриле. Зеленая спаржа гарниром.

— Спасибо. Воздержимся.

Он сел на подушки, скрестив ноги, и Меррон дернул, почти приказ, но сейчас не время капризничать. Есть хотелось… вчера вот рыбу получилось поймать. И жарили на раскаленных камнях, не гриль, но тоже неплохо. Только вчера ведь. А сегодня Дар торопился.

Но наверное, действительно в этом месте не следует ни есть, ни пить.

Мало ли чего любезным гостям в еду подсыплют.

— Жаль, у меня нет намерения вас отравить… тем более, это несколько затруднительно, верно?

Пожатие плечами.

— Избытком любопытства вы также не страдаете.

Подали чай, и сладости, и фрукты, и крохотные бутерброды с мясом.

— Что ж, буду говорить я, — толстяк приподнял виноградную гроздь, позволяя Меррон оценить: крупные ягоды с темной кожицей, сквозь которую просвечивает багряное сочное нутро, и косточки видны… сладкий, наверное. И сколько она винограда не пробовала?

Года три уже…

…и ничего, жива пока.

Она опустила взгляд: лучше уж затылком Дара любоваться. Его, в отличие от винограда, и потрогать можно… не сейчас, а в принципе.

Подзатыльником, например.

— Признаюсь, что изначально Ковен планировал использовать вас как источник информации… во всех смыслах. Перетащить вас в нашу лабораторию было бы затруднительно, но и здесь, поверьте, нам хватит ресурсов для… изучения.

Он отщипнул ягоду и, покатав между пальцами, отправил в рот.

— И если мы не сумеем договориться, то, боюсь, я вынужден буду последовать рекомендациям Ковена. Кстати, моих коллег особо интересует вопрос эмпатической связи…

— Ближе к делу.

Дар злится.

— Вы изменились. Или меняетесь. Превращаетесь в полноценную особь. Имаго, я бы сказал. И скоро, сколь понимаю, процесс завершится? Но не так скоро, как вам хотелось бы… вы еще не настолько освоились, чтобы защитить себя. Или пару. Кстати, виноград замечательный… или вы предпочитаете персики?

Он протянул один, и Дар принял. Понюхал. Отдал Меррон.

То есть, персик ей можно?

Меррон очень даже персики любит. Сладкие, с шершавой кожурой и нежной мякотью. Сок вот по подбородку течет. Наверное, смешно со стороны. И плевать… персик-то хорош, вне зависимости от ее манер.

— Но если перейти непосредственно к делу, то… вы направляетесь на встречу с Ллойдом? И мы бы хотели, чтобы эта встреча состоялась.

— Убрать?

— Именно. Видите, как мы замечательно друг друга понимаем. Ваш старший несколько… агрессивно настроен по отношению к Хаоту. И мы полагаем, что его ликвидация поспособствует переходу отношений на новый уровень. Его сын чересчур молод, что до остальных, то… по нашим сведениям, не все желают войны.

Дар не согласится. Он не должен соглашаться.

— Как?

— Маленький подарок… имитирует сильнейший ментальный всплеск. Мюррей делит территорию со взрослым сыном, и много слабее, чем прежде. А вы ведь сейчас крайне нестабильны.

Серебряная цепочка и лиловый камень-клякса на ней. Покачивается, меняет оттенки… нельзя это трогать!

— Несчастный случай? О вмешательстве Хаота не узнают?

— Именно. Протекторов осталось так мало… границы слабы… вам позволят закончить превращение. Возможно, отправят куда-нибудь на задворки мира, но разве это цена? Вы предотвратите войну. Сохраните многие жизни. В частности, этой милой женщины.

Ну вот почему все, кто занимается политикой, норовят убить Меррон?

— Вы ведь не повторите той своей ошибки? Говорят, что разрыв связи ведет к серьезным изменениям психики. Правда?

Дар молчит.

— И что у полноценных протекторов связь в разы сильнее… значит, и последствия куда более чувствительны.

Вот же сволочь жирная.

Подавиться бы ему виноградиной, но вряд ли следует ждать такой удачи.

— Но вот интересно, что будет с вами, если пару изменить? Скажем…

— Я согласен.

Дар надел цепочку, и подвеску спрятал под рубаху.

— Вы же понимаете, что женщина останется у нас? Пусть отдохнет. Выспится… а там видно будет. И еще, амулет сработает на приближение. Мы услышим всплеск.

Им позволили покинуть шатер. И проводили в другой, меньший и не такой роскошный. За тонким пологом осталась охрана, которой хватит, чтобы предотвратить побег.

— Ты… — Меррон замолчала.

Что сказать?

Уходит? Да… снова. И если хватит ума, то утопит амулет в ближайшей канаве.

Должен был бы рассказать о себе и вообще… а должен ли?

Кто они друг другу?

Пара. И если Меррон убьют, ему будет больно, как тогда у реки или еще хуже… Если верить толстяку. Но как ему верить?

— Меррон, — Дар обнял зачем-то. — Я вернусь за тобой. Обязательно. Они тебе не причинят вреда. Я им нужен. Не только сейчас, а вообще… как свой протектор. Ллойд — это чтобы зацепить.

И посадить на поводок до конца жизни. Никто не узнает… этот толстяк будет знать. И те, кто делал амулет, и Меррон тоже. Ей позволили слушать, потому что она — свидетель, которого Дар не уничтожит.

— Не бойся, ничего не бойся…

Постарается. Что ей еще делать-то?

— Дар, а ты… — надо говорить, потому что если замолчит, то и Дар тоже. Отпустит ее. Уйдет. И погибнет. Или еще хуже. — Действительно… протектор?

— Не знаю. Возможно, стану. Или нет. Я тебе потом все объясню. Обещаю.

Главное, чтобы это «потом» наступило.

## Глава 31. Право силы

> На первый взгляд, результат очевиден, но самое интересное состоит в том, что он очевиден и на второй взгляд…

> Об очевидности неочевидного или тайнах политики.

Кайя ненавидел колодцы.

Он отчетливо помнил тот, из которого не мог выбраться. Гладкие стены, скользкие стены, с вечной испариной каменных рос. И пятно света на недостижимой высоте.

Тогда он сбежал, и теперь колодцы ненавидели Кайя.

Этот дразнил хрупкой кромкой, готовой осыпаться при малейшем прикосновении. Кромку пробили куски железа и ветки дерева, щепа вошла в раствор, расшатывая и без того ненадежные камни. Но на дерево Кайя зла не держал — защитило.

Накрыло ветвями, заслоняя от острых металлических шипов, которые прошили все три стены, охрану и Магнуса. Людям хуже всего: Кайя видел тела, развороченные кирасы, пробитые во многих местах, вросшие железными штырями в плоть. Двое умерли на месте. Двое продержались достаточно, чтобы Кайя забрал их боль и память. А Магнус, скорее всего, выживет.

Повезло.

Это Кайя повторял себе, заставляя оставаться в разуме, хотя то, что внутри, требовало убивать. Немедленно. Всех. Тогда виновные точно будут наказаны. Те, кто в замке, те, кто в городе, те, кто в протекторате. Люди. Из-за них все началось снова.

И продолжится.

Люди глупы. Необучаемы. Не поддаются контролю. Представляют опасность. То, что внутри, предлагало единственный реальный вариант устранения угрозы. Кайя не слушал, повторял про везение.

Повезло, что колодец. И что дерево.

И что живы.

Нельзя спешить. Одно неосторожное движение, и каменная лавина хлынет вниз.

Дождаться мастеров. Поставить подпорки. Спустить сети и тощего паренька с непомерно длинными конечностями. Он неторопливо, словно задавшись целью испытать нервы Кайя на прочность, раскатывал сеть, закрепляя ее тонкими штырями, словно ткань булавками. Потом наносил серый раствор, который замешивали тут же, во дворе, стараясь не слишком пялиться на развороченные стены и вспаханную шрапнелью землю. На тела, лежащие в углу. Воздух провонял порохом и медью.

Паренек же полез на дно колодца.

Кайя хотел его остановить.

— Не дури, — Урфин отливал чернотой, лютой, неестественной, которой прежде в нем не замечалось. — Ты слишком здоровый для этой дыры. И я тоже. Чуть не так повернешься…

Договаривать не стал. Очевидно, но… невыносимо ждать.

То, что внутри, соглашается. Шепчет, что и Урфин ненадежен. Он договорился с Хаотом… рассказал, но… всю ли правду? И не надежней будет ли избавиться от него тоже?

Прямо сейчас, пока он близко и не пытается сбежать.

— Гайяр рвет и мечет, но… — Урфин не спускал взгляда с колодца. И разговаривал только затем, чтобы отвлечь. Наверное, следовало быть благодарным, но у Кайя не выходило.

Напротив, Урфин не понимает, насколько близок к краю.

Кайя сам как колодец, который вот-вот переполнится сточными водами. Затопит всех.

— …у него сын. У тебя — дочь. Удачная партия, особенно, если других наследников не будет…

Веревка дрожит от напряжения. Поскрипывает ворот, который опускают медленно. И людям не следует мешать. Кайя сильнее, но он не способен чувствовать землю и камни, веревку, ворот. Ошибиться легко.

— Я не говорю, что он виновен. Вряд ли. Он слишком умен, чтобы замарать руки в… этом. Но иногда достаточно вовремя не услышать…

…например, как с шелестом осыпается песок. И дрожит пеньковая струна под двойным весом.

Выше.

Ближе. И уже недолго осталось.

Все обошлось. Почти. Было бы что-то серьезное, Кайя почуял бы. Он и сейчас слышит, с трудом удерживая себя на краю колодца. То, что внутри, подсказывает: если убрать людей и самому взяться за ворот, то дело пойдет быстрее.

То, что внутри, не желает слышать об осторожности, потому что слышит, как ползет трещина по каменной корке, как, выскользнув из плена сетей, падают мелкие камни, как звонко ударяют о дно, и каждый звук — плетью по нервам.

Еще Урфин со своими разговорами…

— Думаю, через час или два тебе доставят исполнителей. Скорее всего, в виде трупов. С трупами сложно разговаривать.

Порыв ветра запутался в ветвях яблони, сорвал измятую листву, швырнул в колодец…

— Но нам ведь будет недостаточно?

— Нам? — Кайя сумел отвести взгляд от черного провала.

— Ну… у тебя сын, у меня дочь. Я, быть может, тоже на хорошую партию для нее рассчитываю. Он замечательный мальчишка, Кайя. И не заслужил такого. Если ты… если у тебя не получится с ним, то позволь мне. Не отсылай из семьи. Подрастет — ладно, всем уезжать приходится, но сейчас — не отсылай.

Его сыну — полтора года. И он боится Кайя.

Страх инстинктивный.

И правильный.

Кайя иногда думает, что этого ребенка не должно было существовать, но мысли абстрактны. И вид Йена вызывает уже не злость, а скорее любопытство: Кайя не приходилось иметь дела с детьми.

За ним было интересно наблюдать.

И пожалуй, то, что внутри, соглашается: Йен не совсем человек, поэтому убивать его не обязательно.

Их подняли вдвоем. В грязи. Крошке. И запекшейся крови. Кайя было страшно прикасаться, потому что он не знал, не причинит ли боли этим прикосновением.

А люди смотрели. С сочувствием. Со страхом.

С ожиданием. Чего?

Он не знал.

— Я цела, — Изольда повторяла это, как заклятье. — Цела… только упала немного. Немного упала.

Она улыбалась счастливой безумной улыбкой, не понимая, что плачет. И с Йеном не желала расставаться. Ее уговаривали, а она слушала, кивала, но не разжимала руки.

И доктор — с ним тоже повезло настолько, насколько это возможно в нынешнем мире с его примитивной медициной — сдается.

Он прикасается к Изольде осторожно, трепетно, и Кайя благодарен ему за это. Но док — человек и способен не на много.

— Иза, посмотри на меня, — Кайя видел их боль, одну на двоих, и растерянность, и обиду, которая появляется, когда боль несправедлива. — Сейчас я кое-что сделаю. Просто, чтобы помочь. Как на турнире. Помнишь?

— Я цела…

Боль всегда горькая, а эта — особенно.

— Хорошо. Я просто должен убедиться.

Если у него получится. Что Кайя знает о человеческом теле, кроме того, что оно хрупкое до невозможности.

— Я загляну в…

Внутрь?

В разум?

В ту часть сознания, которое еще не разум?

— А ты поможешь Йену? Обещай, что ты поможешь…

— Конечно.

Она действительно цела. Почти. Ушибы. Трещины в ребрах, особенно по левой стороне. Царапины. Но ни разрывов, ни внутреннего кровотечения, которое представляло бы реальную угрозу жизни. Правда, в ближайшие дни ей будет хуже некуда…

Кайя поможет, он заберет боль.

— Не надо, — она выдыхает и разжимает руки. — Я справлюсь. Я… взрослая. Йен. Ты обещал.

С Йеном сложнее. Он еще меньше и легче, чем Кайя себе представлял. Смотрит обреченно. У него не осталось сил бороться, и это неправильно, чтобы вот так.

— Не бойся меня, — пустое слово.

Кости еще слишком хрупкие. Его шею двумя пальцами переломать можно даже обычному человеку. Большая берцовая и малая берцовая немногим крепче.

Перелом обеих и на одном уровне. Смещения нет. Осколков тоже. Это хорошо. Рваная рана на руке выглядит жутко, но крупные сосуды не задеты. Ушиб спины — очень плохо. Но позвонки целы, и спинной мозг не поврежден.

Шишка на лбу. Губа разбита.

— Тугая повязка, успокоительный отвар и отдых. А с молодым человеком мы будем разбираться в моем кабинете, — док говорит это Урфину, и тот, кивнув, подхватывает Изольду на руки.

— Я никуда… — она пытается вывернуться, упрямое существо.

…Иза, не спорь.

…ты не понимаешь. Со мной ничего страшного. Ты сам сказал, что ничего страшного, а Йену больно. Я слышу, как ему больно, и мне от этого плохо. Хуже, чем когда больно мне. Я ведь взрослая. Я потерплю…

Она готова расплакаться.

…я сделаю так, что больно не будет. Док зафиксирует перелом, и мы вернемся. Обещаю, что с Йеном ничего не случится. Ни я, ни кто-либо иной не причинит ему вреда. Но ты отправишься с Урфином и будешь делать то, что он скажет.

То, что внутри, протестует. Оно не доверяет ни Урфину, ни доку, ни вообще кому бы то ни было.

…я… буду вас отвлекать?

Нет.

…да.

Хорошо, что она слишком взвинчена, чтобы распознать ложь. Пусть отдыхает. А Кайя как-нибудь справится. Только вот он не оставался прежде наедине со своим сыном. И с детьми вообще, даже со здоровыми. Он не знает, как с ними разговаривать.

И пока идет по безлюдному замковому коридору, молчит. Йен тоже прекратил плакать. И дышит судорожно, через раз. Не из-за травмы — боится. Чем дальше, тем сильнее. Наверное, следует заговорить, но о чем? Насколько вообще Йен понимает речь?

Или главное, правильно выбрать тон, как с собаками?

— Это доктор. Он к тебе уже приходил. А сейчас ты придешь к нему…

…в два года Кайя тоже руку сломал. За неделю зажило, но почему-то не успокаивает.

— …он сделает так, чтобы кости держались вместе. Тогда они срастутся. А я посижу, чтобы тебе не было больно.

За дверью — большая комната. Белые стены. Темный пол. Огромные окна. В центре — сложная конструкция из линз и противовесов, склонившаяся над хирургическим столом. Он новый и блестит в отраженном свете, кожаные ремни свисают до самого пола, в котором пробиты канавки для стока воды.

Здесь холодно и неуютно. Пахнет нашатырем. Спиртом. И еще чем-то до отвращения медицинским.

Доктор Макдаффин уходит за ширму и возвращается, переодевшись. Поверх свежей рубахи на нем каучуковый фартук, в котором доктор похож на мясника. Нижнюю половину лица закрывает марлевая повязка, а волосы убраны под сетку.

Йена он пугает больше, чем Кайя. Йен вцепляется в рубашку, отворачивается, чтобы не видеть этого человека, стол и блестящий инструмент, разложенный на подносе. А Кайя не представляет, как ему быть. Он сильнее, но почему-то кажется, что использовать силу — нехорошо.

— К сожалению, я не могу рекомендовать ни хлороформ, ни опийную настойку. Ваш сын слишком мал. Я вынужден буду причинить ему боль.

— Я ее заберу.

В этом маленьком теле слишком много боли.

— Может, — док вытирает руки белым полотенцем, — вы сделаете так, чтобы он совсем уснул? Ребенку не следует видеть некоторые вещи.

Например, ножницы, которыми разрезают одежду. Они щелкают так, что Кайя сам напрягается, он помнит прикосновение холодного металла к коже и страх, что широкие хищные лезвия отхватят руку…

…нога распухла.

— Это случается при переломах.

До Города неделя пути галопом и напрямую, но Кайя не уверен, что Храм работает. До границы — пара дней. И даже если Ллойд навстречу выедет…

…перелом срастется быстрее.

К инфекциям у Йена врожденный иммунитет. Воспаление не грозит. Боль Кайя снимает, да и завтра она сама пройдет. И значит, все будет в порядке.

Беспокойство иррационально.

Надо лишь продезинфицировать ссадины, зашить рану, которая снова начала кровить и наложить повязку. Но док не верит на слово, он прощупывает голень, осторожно, бережно даже, опираясь сугубо на чутье. Потом соглашается с диагнозом.

— Если вы и вправду видите то, что говорите, — он осторожно очищает поверхность раны, иглу берет тонкую, нитки — шелковые, — это чудесно. За такой дар любой доктор душу бы отдал…

Пять швов. И шрам останется неприятным воспоминанием.

— Я был бы рад, если бы мой дар ограничился только этим, — Кайя выбирает крупицы щебня и раствора из рыжих волос. Мягкие какие… пуховые. У Насти, интересно, такие же?

А док замешивает в высокой миске гипс, и замачивает бинты, пытаясь объяснить, что так будет лучше, повязка куда надежней обычных повязок.

…Кайя?

…все хорошо, сердце мое. Просто перелом. Ничего страшного.

Не верит. Кайя и сам не верит против всякой логики.

…на нас все быстро заживает, даже в таком возрасте. Через неделю уже на ноги встанет, а через две и думать забудет.

…врешь ведь.

…вру. Я бы мог заблокировать ему память, но… это неправильно. Даже для того, чтобы его защитить неправильно. Но в остальном я правду говорю. Йен поправится.

Вздох-шелест.

Ей было страшно там, на дне колодца, и сейчас Иза пытается убедить себя, что все осталось позади.

…я снова не сумел вас защитить.

…просто найди их.

Касание, крыло бабочки, скользнувшее по щеке, не то утешение, не то просьба.

…мне так спать хочется. Урфин чем-то напоил… сказал, что не повредит, а спать хочется. Я вас жду. Он не уходит, следит. Скажи, что мне не нужна нянька. Меня-то как раз никто не тронет. Это вообще случайность, что я оказалась там.

Счастливая или наоборот?

Не выгляни она во двор, осталась бы цела. А вот Йен…

Разве Кайя сам не думал о том, насколько легче станет жить, если этот ребенок исчезнет. Тогда почему неуютно от одной мысли о том, что его желание могло исполниться?

…спи, сердце мое. Я справлюсь. А Урфин пусть побудет с тобой, хорошо? Тебе он не нужен, но мне так спокойней.

…тогда поговори со мной, если я не отвлекаю.

…ничуть. Он… маленький. Какой-то совсем маленький. Это нормально? Я раньше не видел детей так близко. Еще почему-то он пахнет тобой. Не в том смысле, что твой запах действительно, а… я не знаю, как это называется, оно не физический запах. Но мне не мерещится.

…это хорошо, что не мерещится.

…почему?

Молчит. Уснула? Пускай. Ей надо. И док почти закончил.

— Прошу прощения, если мое любопытство неуместно, — он оттирал испачканные гипсом ладони щеткой, — но не подскажете ли вы, как надолго эта… война? Видите ли, у меня племянник в Краухольде остался. Молодой. Бестолковый слегка. Волнуюсь.

— К зиме я возьму Город.

Если все пойдет так, как Кайя задумал.

— Значит, удачно, что я не доехал. Полагаю, там сейчас не самая лучшая атмосфера. Было бы неплохо, если бы мальчик поел. Что-нибудь легкое, вроде куриного бульона. Но если не сможет — не настаивайте. Иногда стресс крайне негативно отражается на пищеварении. Завтра с утра я загляну. А в остальном… отдых, хорошее питание. Очень хорошее питание… впрочем, думаю, вы сами все понимаете.

Есть Йен отказался. Возможно, Кайя как-то неправильно его кормил или не нашел нужных слов, чтобы объяснить, что еда — это энергия, которая нужна для регенерации, но Йен от бульона отворачивался, тер глаза и норовил лечь.

Иза спала. Дышала ровно, но на лице, шее, груди, руках проступали лиловые пятна гематом, и каждая — упрек и предупреждение.

Гайяр уже прислал записку о том, что заговорщики схвачены. Только Урфин прав: сдадут исполнителей, решив, что с Кайя хватит. Раньше, возможно, и хватило бы, но не сейчас.

Он положил Йена на кровать, прикинув, что между ним и Изольдой останется достаточно места, чтобы они друг другу не мешали. Для Кайя нынешняя ночь грозила стать бессонной.

— Я присмотрю, — шепотом сказал Урфин, предугадывая просьбу. — Иди. Гайяр заждался уже…

…семеро.

Алхимик-подмастерье. Двое учеников. Сын булочника. Темноволосая девица, служившая при доме горничной. Стражник, числившийся у девицы в любовниках. И старый ключник, вероятно, случайная жертва. Его единственного убили ударом в сердце, остальные благоразумно выпили яд.

— Республиканцы, — барон Гайяр, черный медведь Кверро, разглядывал тела с презрительным прищуром. Так человек умный, осознающий собственное превосходство над миром и умом гордящийся, смотрит на тех, кто глупее. — Говорят о мире, а вместо этого…

Он приложил платок к носу.

У Гайяра нос широкий, приплюснутый, украшенный нашлепкой родимого пятна. Барон невысок, кряжист и волосат. Некогда черная грива его с годами поседела, однако он по-прежнему заплетает ее в две косы. А бороду стрижет и смазывает маслом.

Волосатость здесь — признак мужества.

Гайяр не трус.

Но предпочитает не рисковать.

— Я желаю видеть всех, — Кайя присел рядом с девушкой. Холодная, мертва уже несколько часов, но трупное окоченение еще не наступило. Губа распухла, треснула, однако крови нет. И руки ее подозрительно чисты, пахнут лавандовым мылом. Вряд ли она приняла яд добровольно. — Бароны. Таны. Рыцари. Оруженосцы.

Им всем еще кажется, что Кайя прежний. У них будет возможность убедиться в обратном.

Гайяр не стал задавать вопросов. Подобрался. Еще не боится, скорее испытывает разумные опасения. Что ж, у него имеются основания.

— Это займет время.

У Кайя оно есть. И ждать он умеет.

В парадном зале Кверро живет ночь. Вносят свечи, поджигают светильники, но зал слишком велик. Ребра пилястр выступают из темноты. Желтые сполохи рисуют на кладке картины, и сквозняк заставляет свечи кланяться.

Кайя ждет.

Он закрыл глаза. Со стороны, должно быть, кажется, что Кайя спит. Это и вправду похоже на сон, в котором границы реальности плывут.

Зал наполняется людьми.

Время позднее, но нет никого, кого бы подняли с постели.

Запах оружия. Металла и еще гнева, лимонно-желтого, с резким привкусом.

Он позволяет им занять места. По памяти восстанавливая рисунок зала.

Справа — Гайяр.

Слева — Деграс с сыновьями. От них тянет с трудом сдерживаемым возмущением. Все трое злы, и всполохи рыжего порой дотягиваются до свечей. И до Гайяра. Так выглядит сомнение. И в хозяине Кверро, и в собственных догадках, которые наверняка кажутся Деграсу чересчур размытыми. Впрочем, Кайя рад, что хотя бы этот человек не обманул его ожиданий.

Таркоты. Настороженное ожидание. Готовность. К чему?

Но вины нет. И страха тоже…

Людей много, но Кайя готов уделить время каждому.

— Сегодняшнее происшествие едва не стоило жизни моей жене и моему сыну. Возможно, оно будет стоить жизни моему дяде, — он не собирался терять время на вежливые слова. — Мне сказали, что виновные мертвы. Однако я не уверен, что все виновные мертвы.

Ропот.

— Я это исправлю. Прошу вас оставаться на местах. Если вы не причастны, вам нечего бояться.

Гайяр выдерживает прямой взгляд.

Странно, что больше нет запертых дверей. Вернее, двери есть, но приоткрыты, и Кайя способен понять, что находится с той стороны.

…досада. Раздражение людской глупостью, неспособностью довести простейшее дело до закономерного финала. Он не причастен напрямую, и даже косвенно — слишком отчетливо понимает опасность подобных игр, — но предпочел бы, чтобы те, в подвале, ответили за убийство, а не за попытку.

…уверенность.

Он богат. Силен. И пользуется поддержкой многих. Он доказал свою верность дому Дохерти, и бездоказательное обвинение станет причиной раскола, который сейчас недопустим.

Что ж, в чем-то он прав. Но Кайя знает, что с ним делать.

Деграс чист. Его сыновья тоже…

…дальше.

От человека к человеку. И не находится никого, кто смеет отвернуться. А в зал возвращается тишина. Они и дышать-то боятся, что хорошо. Кайя помнит все оттенки страха, и безошибочно выбирает нужный.

— Зачем? — он смотрит в глаза рыцаря, черные из-за расплывшихся зрачков.

— Леди не должно было там быть… леди не…

Его память выворачивается наизнанку. В ней много лишнего, личного, что Кайя отбрасывает с самому ему непонятной брезгливостью, оставляя себе лишь имена.

Список невелик, и Кайя знакомы эти люди. Славные рыцари, которые решили, что будущее следует подкорректировать, пока имеется подобная возможность. И странно то, что не было в их действиях личной выгоды, скорее уж необъяснимая уверенность, что поступок их, несмотря на всю его мерзость, является благим. Если это не глупость, то что?

Кайя убрал руку, позволяя человеку упасть. Все-таки его вмешательство по-прежнему было грубым, смертельным, хотя следовало признать, что слышать он стал лучше.

И не только слышать.

Его воля накрывает зал, и каждый, находящийся в нем, чувствует ту грань, которая отделяет его от смерти. Они больше не способны двигаться, и на ногах стоят лишь потому, что Кайя разрешил.

В его силах остановить их сердце. Или запретить дышать.

Лишить зрения. Слуха.

Самой возможности мыслить.

И Кайя нужно, чтобы все это поняли.

Забирает он лишь тех, кто виновен, позволяя остальным прочувствовать, как медленно уходит чужой разум, а с ним и жизнь. Впрочем, ничего нового он не узнает. То, что внутри, желает довершить начатое, но Кайя не собирается слушать его тоже: он хозяин над своим зверем, а не наоборот.

И Кайя возвращает людям их свободу.

— Убрать, — переступив тело, Кайя возвращается к креслу. — Их место на площади. Не хоронить. Поставить глашатая, который объяснит горожанам, что произошло.

Слушают, внимательно, но с облегчением и какой-то безумной радостью. Чему они рады?

Тому, что остались, живы.

— Остальных, из подвала, тоже касается. Также к смерти приговариваются следующие люди…

…торговец, продавший селитру и серу. Он не мог не знать, для чего они нужны.

…оруженосец, что служил связным.

…камердинер, который помог отыскать исполнителей.

Список не так, чтобы велик, и многие люди, в нем значившиеся, уже мертвы. Однако это не значит, что они избегут наказания.

— Вне зависимости от сословия движимое и недвижимое имущество виновных в измене будет отчуждено в пользу дома Дохерти. Те, кто имел титул, будут лишены его без права восстановления. Их щиты будут сожжены на площади, а имена — вычеркнуты из Родовой книги.

Тишина. Но ей недолго длиться.

— Их наследникам я готов предоставить выбор. Чаша или меч.

У всех четверых есть взрослые сыновья. Но от того не менее тошно.

— Но если выбор не будет сделан до заката, я вырежу весь род. Одна жизнь против многих — решать вам.

Вздох и всхлип.

— Я хочу, чтобы каждый, из находящихся здесь, понял, что любая попытка причинить зло моей семье, отразится, прежде всего на ваших семьях.

— Но по закону… — кто-то решился подать голос, но Кайя не намерен был слушать.

— Я теперь закон.

Молчат. Боятся. Ненавидят. Но страх все же сильней. И Кайя не уверен, правильно ли поступает, но… если спустить, повторят. Деньги. Власть. Идея. Не важно, что, но им плевать на его семью. Пусть же поберегут собственные.

Он сделал то, что должен был сделать. Еще один разговор и можно будет вернуться.

— Барон, мне нужно с вами поговорить.

Провожают их взглядами. Все эти люди сомневаются сейчас, правильный ли сделали выбор, но Кайя надеялся, что страх убережет их от глупостей.

— Вина? — Гайяр почти спокоен и готов играть в гостеприимного хозяина.

— Пожалуй.

Высокий графин. Бокалы. Стекло особого оттенка «небесный пурпур», секрет которого мастера Кверро хранят многие столетия.

— Я позабочусь о том, чтобы… вам не пришлось приводить угрозу в исполнение, — барон наклоняет бокал, позволяя вину подобраться к самому краю. И алое сливается с пурпурным.

— Буду весьма вам признателен. Присаживайтесь.

Одна жизнь от рода — это не такая и высокая цена.

— Я не знал о том, что происходит, — Гайяр присаживается. — Если бы у меня возникли подозрения…

— Они возникли. Но вам было невыгодно их озвучивать. Вы просто отвернулись.

— Это преступление?

Что ж, он хотя бы не пытается отрицать очевидное. А Кайя основательно забыл вкус вина. Терпкое. Бархатистое. И сладкое. Неплохое, но не в этой компании его пить.

— Нет, это не преступление. И убивать вас я не собираюсь. Более того, мне кажется, что между нашими семьями могли бы возникнуть узы куда более прочные, нежели сейчас. Вашему сыну два года?

— Два с половиной.

Барон умеет улыбаться искренне.

Сын. Наследник.

Семеро законных дочерей и полторы дюжины бастардов женского пола. Появись мальчик, барон ввел бы его в род, но рождались девочки. Поразительное невезение. Или генетический сбой, который делает эмбрионов мужского пола нежизнеспособными.

— Я думаю, они с Йеном замечательно поладят.

Гайяр понял и сразу.

Неужели действительно рассчитывал, что Кайя отдаст ему дочь?

Иза бы его убила…

— Вы… возьмете Брайана заложником? — уточнил Гайяр.

— Что вы. Я лишь окажу вашему роду большую честь. Наши дети непременно подружатся. Станут неразлучны…

…и в следующий раз, когда у барона появятся подозрения, он точно будет знать, как поступить правильно.

— Чего вы боитесь, барон? Как только Йену станет лучше, дети отправятся в Ласточкино гнездо. Там безопасно. Ваш сын получит хорошее образование и возможность, которой вы сейчас для него добиваетесь. Рано или поздно Йен станет протектором, а мы не имеем человеческой привычки отрекаться от тех, кого считаем близкими.

Изольда не одобрит.

Но Кайя действительно не имеет намерения причинять вред этому ребенку, ему лишь нужно, чтобы его отец вел себя благоразумно.

— Я… — Гайяр сглотнул, глядя в бокал. — Я и Брайан будем рады служить Вашей Светлости.

— Замечательно.

Вернувшись к себе, Кайя отпустил Урфина.

Надо было вина захватить, чтобы не только для себя. Раньше им было о чем разговаривать и… Урфин не заслужил того, что Кайя собирался сделать. Он тоже стал другим, и Кайя не мог понять, нравится ли ему этот новый либо же нет. Все как-то изменилось.

…Кайя?

…спи, сердце мое. Я нашел их. Всех.

…хорошо.

…хочешь, я уберу боль?

…и будешь рядом?

…конечно.

На кровати хватит места для троих, и Йен не просыпается, когда Кайя перекладывает его на середину, только одеяло спихивает и хмурится.

…видишь, я уже рядом.

Кайя дотягивается до ее волос, и проводит пальцем по руке, осторожно, не желая причинить боль, но лишь давая понять, что действительно рядом.

## Глава 32. Старые правила новой игры

> Свобода, равенство и братство?

> Размечтались!

> О перспективах развития демократии в отдельно взятом Протекторате.

Хорошо болеть, когда ничего не болит, а вот когда болит все тело… волосы, кажется, тоже. Или волосы — особенно сильно? Клянусь, что в первые два дня я ощущала каждый свой растреклятый волосок, и малейшее к ним прикосновение было мучительно. Вообще все мучительно. Просыпаться. Открывать глаза. Вдыхать. Выдыхать. Шевелиться. Даже жевать, хотя меня уверяли, что челюсть не пострадала. И если уж быть честной перед собой, то я в принципе не так сильно и пострадала.

Ну да, ребра треснули.

Пара ушибов. Пара царапин. И граффити из синяков.

На третий день полегчало настолько, что мне позволили сесть. На четвертый я и встать бы смогла, но Кайя воспротивился. На пятый я его ослушалась, и в результате сутки проспала. Обиделась. И весь шестой день прошел в нервном молчании, которое сменилось на такую же невысказанную готовность уступить друг другу. Кайя понимал, насколько неприятна мне моя беспомощность. Я видела его иррациональный страх за меня.

Утром он сам помог мне встать и дойти до окна.

— Ты не сможешь всю оставшуюся жизнь водить меня за руку, — я могла бы стоять вечность, вот так, в кольце его рук и на него же опираясь.

— Я попробую.

Ворчит, упрямый родной человек. И я возвращаюсь в постель, к вышивке и Йену, который вновь печален и задумчив. Сидит на краю кровати и пытается расковырять гипс. Ему приносят игрушки и пытаются утешать, но на игрушки Йен не обращает внимания. Он потерял друга.

Йен спросил о собаке на следующий же день, и Кайя пришлось рассказать правду. Он мучительно подбирал слова, но сумел-таки объяснить, и не стал предлагать другую, точно знал — Йен откажется.

Правильно, друга на друга не заменишь.

Гипс не поддается, и Йен вздыхает.

Смотрит на меня и решается-таки протянуть руку, касается моей ладони, все еще зеленовато-желтой, страшной. Распухла, как у утопленницы, и пальцы сгибаются плохо. Кожа покрыта толстым слоем мази, и запах от меня исходит пренеприятный.

— Ничего страшного. Это пройдет.

Чувствую я себя гораздо лучше, чем выгляжу. Йен кивает и решается спросить:

— Кто?

Кайя знает ответ на этот его вопрос, но вряд ли ребенку можно объяснить, почему некто, ему совершенно незнакомый, вдруг решил, что этот ребенок не имеет права на жизнь.

— Плохие люди. Их больше нет.

Я знаю о том, что произошло той ночью. Кайя действительно не собирался ничего скрывать и больше не был ограничен рамками закона. Хорошо? Плохо?

Погибли многие. Те, кто организовал заговор. Те, кто принял участие. Те, кто помогал, предпочитая не задумываться о том, чему именно помогает.

Этих не жаль.

Те, кто вовсе не был причастен.

Четыре жизни. Трое выбрали яд. Четвертый — меч. Справедливая цена? О ней говорят шепотом.

А я не способна решить. В следующий раз меня может не оказаться рядом. Или напротив, окажусь, но не будет колодца и счастливой случайности, а будет просто взрывная волна и железные осколки, от которых негде укрыться. Есть еще Настя, которая однажды в ненужное время появится в ненужном месте. Или удар направят против нее, убирая другого «опасного» ребенка. Магнус, выживший лишь благодаря своей нечеловеческой выносливости. Урфин — он точно погиб бы. Мой муж, который слишком многое терял, чтобы вынести еще одну потерю. Вот моя семья.

Йен же не собирается отступать, у него есть еще вопросы.

— Зачем?

Самой хотелось бы понять.

Политика. Власть. Идея. В какой именно момент перестает иметь значение, кто перед тобой? Не получится ли так, что однажды я сама перестану видеть границу?

В общем, в ушибленном теле добрые мысли не заводятся.

— Не все люди плохие…

Что я могу еще сказать? Наверное, он понимает, потому что подбирается ближе, ложится на живот, неловко подгибая загипсованную ногу, которая уже не болит, но раздражает — повязка большая, неудобная.

— Астя?

С пудреницей, чересчур большой для его рук, он управляется довольно ловко, пытается показать мне, но… я не хочу испугать дочь своим видом.

Они разговаривают.

Вернее, разговаривает всегда Настя, давно превратившая Йена в Яню, но он не возражает. Слушает. Не пытается перебить, но иногда все же отвечает. За ним интересно наблюдать. Он долго думает, морщит лоб, скребет пятерней гипс, глубоко вдыхает, решаясь открыть рот, и произносит слово. Иногда — два или три. И Настька смеется.

Если закрыть глаза, то можно представить, что она рядом. Например, вон в том кресле, которое будет для нее великовато, но Настена никогда не пугалась перспектив. Она заберется в кресло сугубо из принципа и сядет, выпрямив спину, повторяя чужую, подсмотренную позу. Руки на подлокотниках, подбородок задран выше носа… рыжие кучеряшки рассыпались по плечам.

Принцесса.

И Йен отдаст ей и кресло, и игрушки, к которым равнодушен, и все, что она попросит. Он слишком рыцарь, чтобы воевать с девчонкой. Я идеализирую? Возможно. У больных есть право на фантазии в розовых тонах.

…так и должно быть. Женщинам следует уступать.

…опять громко думала?

…да.

…не мешаю?

…ничуть.

Кайя складывает очередной лист, исписанный мелким почерком, вчетверо и отправляет в камин. Стопка бумаги на полу не становится меньше.

Их приносят каждый день. Жалобы. Прошения. Доносы, которые он просматривает лично, некоторые все же откладывая. Я знаю, что они в лучшем случае отправятся к Урфину, в худшем… Кайя слишком боится нас потерять, чтобы игнорировать малейший намек на угрозу.

Эти люди будут задержаны.

Допрошены.

И… если за ними нет вины, они не пострадают.

Всю нынешнюю неделю Кайя провел при нас. Опасность ушла, но он не способен больше доверять. Людям ли, замку, в котором слишком много скрытых опасностей, самому миру, готовому устроить несчастный случай, стоит лишь отвернуться.

Он пробовал еду, которую нам приносили, обнюхивал одежду, придирчиво перебирал цветы, что доставляли из оранжерей Гайара. Он потребовал убрать со стен гобелены, а с пола — ковер, который слишком близко находился к камину: достаточно искры, чтобы начался пожар. Он заставил снять колесообразный светильник, поскольку сомневался в прочности цепей, его поддерживавших. Исчезли узкие шкафы, чересчур неустойчивые с точки зрения Кайя. И старинные мечи, которые прежде висели в изголовье кровати. Но этого было недостаточно. Кайя мучительно воевал с собой, со своим желанием спрятать меня, которое не мог исполнить, подозреваю, исключительно потому, что во всем этом мире не видел места в достаточной степени надежного.

А сам мир не спешил идти навстречу его желаниям, но напротив, требовал участия в его, мира, неотложных делах. Ведь была война, пусть необъявленная, но затянувшаяся. Граница, прочерченная по валу, уже прозванному Зеленым. Бароны, желавшие немедленно выдвигаться в сторону Города, чтобы смять войска мятежников латным ударом… и мятежники, имевшие собственный взгляд на проблему. Были просто люди, оказавшиеся между двумя фронтами.

Был голод. Беженцы. И лето, что стремилось к закату.

Пушки, оставшиеся в стенах Города.

Уборка зерна.

И призрак чумы на восточном побережье.

Кайя приходилось возвращаться в эту войну, разбираясь во всем и сразу. Не имея сил оставить меня, он не имел возможности отвернуться от всех. И в комнате появляются шелковые ширмы, закрывающие меня от посторонних взглядов, но само мое присутствие раздражает баронов.

Дела государственные женщин не касаются.

Вот только Кайя плевать на их мнение. И всякий раз, когда порог переступает кто-то чужой, Кайя встает перед ширмой.

Вчерашний совет длился пять часов. Гайяр требовал выступить немедленно, поскольку очевидно, что грядущие переговоры не будут иметь исхода иного, нежели объявление войны. Он вообще не понимал, зачем было затевать эти переговоры, но подчинялся желанию Их Светлости.

Деграс, обычно немногословный, предлагал ждать осени.

— Месяц-другой — это немного, до дождей успеем, если с умом. А эти зерно снимут… и друг другу глотки порвут. Уже, небось, рвут, ищут виноватых. Слухами земля полнится…

…дело не в слухах, а в Юго и его списке.

Был ли в нем мэтр Шеннон, скончавшийся от внезапного приступа болотной лихорадки? Не сомневаюсь. Говорят, этот человек отличался лисьим умом и завидной хваткой.

…а мастер Визгард, выступавший народным обвинителем, повесился.

…был зарезан ревнивым любовником Голос Революции, некий Дюран, чье перо связно и ярко диктовало народную волю.

…а глава Комитета защиты общества отправился на площадь Возмездия, по обвинению в измене идеалам республики. Я знала далеко не все, но… им не нужен был Юго, чтобы приговорить кого-то. Справлялись сами.

Что же до баронов, то почему-то они принимали молчание Кайя за неспособность решить, и злились, спешили донести до его понимания собственную правоту, порой забывая о том, где находятся.

Я бы могла сказать, что решение давно уже принято.

Только кто меня спрашивал?

…я.

…ты не спрашивал. Ты решил.

Это не упрек, скорее поддержание беседы. И чтобы беседовать было удобнее, я переворачиваюсь на живот. И Кайя нервничает — мне рекомендовали лежать исключительно на спине, — хмурится, собирается что-то сказать, но молчит.

…говори уже.

Я не могу дотянуться до него рукой, но при этом касаюсь. Странно. И замечательно.

…прибыла делегация от Народного Совета. И я не могу больше откладывать встречу. Но мне нужно, чтобы ты была рядом, иначе я буду думать не о них, а о том, где ты и что с тобой происходит.

Теперь он злится на себя за кажущуюся слабость.

…и я не могу принимать их здесь.

А использовать главный зал Кверро — тоже не самая лучшая идея. Чересчур большое пространство. Множество людей. Бессчетно опасностей, пусть бы и воображаемых. Он это понимает, а я понимаю, что Кайя должен быть собран и спокоен настолько, насколько возможно.

…сколько их всего?

…тридцать два человека. Но реальную власть имеют четверо.

…с ними и будешь разговаривать?

…да. Из наших — Урфин, Гайяр и Деграс. Я думал о гостиной, небольшой комнате…

…из которой уберут все лишнее?

…именно. Иза, я понимаю, как это выглядит, но сейчас меня мало волнует чужое мнение. Я знаю, что ты чувствуешь себя лучше, чем прежде, но…

…выдержу.

Почему-то мне кажется, что эта встреча не продлится долго. Кайя согласился на нее не за тем, чтобы принимать условия и искать вариант, который устроил бы обе стороны, что невозможно. Он хочет сказать и быть услышанным.

Единственное, хотелось бы мне выглядеть иначе.

Кайя откладывает бумаги и перебирается ближе к кровати. Вот теперь я действительно могу его коснуться. Он закрывает глаза и запрокидывает голову, позволяя мне разбирать волосы. Мне все хочется сосчитать, каких больше — рыжих или седых.

Но главное, Кайя рядом.

На расстоянии вытянутой руки. И все равно это слишком далеко.


В гостиной окна забраны решетками, которые появились недавно, и пусть окна выходят на пропасть, но Кайя не желает рисковать.

Кресло ставят в углу комнаты. Тень скроет и его, и Изольду.

Высокие подлокотники и жесткая спинка. Сиденье мягкое, но недостаточно, и в комнату приносят подушки. Кайя прощупывает и обнюхивает каждую, проклиная себя за мнительность, но…

…существуют яды, которые наносятся на ткань. Достаточно непродолжительного контакта с кожей, и жертва погибает. Или те, что выделяются при горении, их добавляют в свечной воск.

…есть порох. Ножи. Стрелы. Пули.

…пожары, наводнения, ураганы.

…ступеньки, внезапно ушедшие из-под ног.

…сквозняки и простуды.

…несчастные случаи, предугадать которые невозможно.

Слишком много всего и надо взять себя в руки. Он справится, но не сегодня.

…все хорошо, солнце. Пожалуй, мне будет интересно.

На Изольде свободное платье из мягкой шерсти. Узкие рукава доходят до кончиков пальцев, глухой ворот скрывает шею. А кокетливая шляпка с вуалью, смотрится почти уместно.

…и попробуй сказать, что я плохо выгляжу.

Она улыбается и перекладывает подушки. Кайя способен забрать ее боль, но Иза против.

…ты выглядишь замечательно.

…ты тоже. Только перестань оглядываться. Солнце, я здесь и никуда не денусь.

Кайя это понимает, но инстинкты отказываются подчиниться разуму.

…расскажи мне о них, пожалуйста.

…отвлекаешь?

…да.

…спасибо. Я не видел этих людей раньше. В Городе многое изменилось и продолжает меняться. Я даже не уверен, что они имеют право говорить со мной от имени их Республики. Вполне может статься, что их уже объявили вне закона.

Ее присутствие — тонкий аромат духов, перекрывающий травяную вонь мази от ушибов. Прохладные пальцы сквозняка, что словно бы невзначай касаются шеи.

Улыбка, которую Кайя видит, не оборачиваясь.

И он почти спокоен.

Но в то же время благодарен Урфину, который становится у кресла Изольды.

Деграс и Гайяр занимают места согласно протоколу. Оба одеты с вызывающей роскошью, призванной подчеркнуть статус. Пэль. Бархат. Тяжелые меха, в которых жарко, но оба потерпят жару. Золото баронских цепей. Драгоценные камни…

…оружие.

Кайя безоружен. Из драгоценностей при нем — кольцо и медальон, который спрятан под рубашкой, но Кайя в порыве внезапной паники касается его, проверяя, на месте ли.

На месте.

…мне кажется, или Гайяр и Деграс друг друга недолюбливают?

…так и есть. Это не вражда, сердце мое, скорее давнее соперничество. Впрочем, Гайяр рассчитывает его прекратить, выдав младшую дочь за Гавина. Насколько я знаю, Деграс отнесся к идее благосклонно.

…а Гавин?

…сделает то, что ему скажут. Этот брак выгоден для обоих семейств. Да и… так принято.

Изольда расстраивается, она до сих пор не привыкла, что большинство браков здесь совершаются исключительно с точки зрения выгоды. И далеко не все впоследствии несчастны.

…Кайя, вот только попробуй поступить подобным образом с Настей.

…никогда. Ты же знаешь.

Знает, но все равно боится, потому что слишком часто приходится кем-то жертвовать во имя высшего блага.

От имени народа говорят четверо. Они все называют себя братьями, хотя кровным родством не соединены, да и самопровозглашенные узы — Кайя видит отчетливо — весьма зыбкие. Эти люди вынуждены держаться в стае. И красные сатиновые куртки с массивными пуговицами из латуни, подчеркивают равенство. Вот только первым место выбирает темноволосый парень угрюмого вида, и лишь затем присаживаются остальные. Они старше. Опытней, но… опасаются спутника?

Определенно.

…это Игэн Безземельный. Его отец был славным рыцарем, хотя и не особо успешным в делах. Земли свои проиграл в кости. Его сыновей взяли родственники, но не ошибусь, сказав, что их нет в живых. Слева от него…

…старик с длинным изможденным лицом, которое кажется еще длиннее из-за острой, какой-то козлиной бороды.

…Лан Добрый, из алхимиков. Весьма неглуп, но не имел нужных связей и состояния, чтобы заплатить гильдийный взнос за право зваться мастером. Но с той поры гильдия поредела.

…не без его участия?

…да. Он выступал свидетелем на нескольких обвинительных процессах, которые закончились площадью Возмездия.

Не следовало поминать это место, ее воспоминания были слишком живы. И прежде, чем Иза справилась с ними, Кайя увидел себя со стороны, отражение в кривом зеркале страха и боли.

…они не могли причинить мне вред, сердце мое. Ни топор. Ни веревка. Ни выстрел из пушки, если эта пушка рождена в нашем мире.

Тихий вздох и просьба:

…рассказывай дальше.

…о тех двоих известно мало. Наемники, присягнувшие на верность Республике от имени гильдии наемников, которой, впрочем, не существует. Здесь — наблюдатели. И молчать не станут, что хорошо.

Пауза длилась неприлично долго, но никто из присутствующих не решался заговорить первым. Кайя это надоело:

— Я слушаю.

Заговорил, против ожидания, не Безземельный, но алхимик. Он поднялся, неловко опираясь на подлокотники кресла, покачиваясь, словно бы это простейшее действие причиняло ему боль.

Ложь.

— От имени Республики и Народного собрания, которое на данный момент является единственной реальной и законно избранной властью, представляющей волю всего народа…

…делает паузу, позволяя себе глубоко вдохнуть. Бароны молчат.

— …мы уполномочены сделать предложение.

На сей раз пауза длиться дольше. А Лан Добрый проводит сухой дланью по бороде, вытаскивает зацепившуюся за пуговицу прядку и притворно вздыхает.

— Республика не желает войны. Мы помним о тех братских узах, что связывают всех жителей… этой благословенной страны. К чему раздоры и кровь, когда мы все желаем одного — мира.

Гайяр злится, впрочем, нельзя сказать, что его вывели из душевного равновесия слова человека, которого он не принимает всерьез. Причина — в ином, покушение, порох, мертвецы, выставленные на площади, и потеря наследника, к которой Гайяр не готов.

Он получил отсрочку, но она закончилась.

— Народ рад вашему возвращению…

— Мне казалось, народ радовался бы и моей смерти.

— Возможно, — Игэн позволил себе вступить в разговор. А смотрит не на Кайя, за спину. — Мой коллега пытается сказать, что мы всецело осознаем: ситуация изменилась.

Не смотрит даже — разглядывает, не давая себе труда скрыть любопытство.

— У вас есть армия. И у нас есть армия. А еще пушки. Пушек — сотни. А вы, несмотря на всю вашу силу, один. Ко всему вы не будете выступать против своего народа…

— Почему?

— Если бы могли, вы бы уже выступили. Там, на площади. Вы ведь имели возможность захватить Город изнутри, но предпочли бежать…

Ему кажется, что он точно знает мотивы Кайя. И просчитал ситуацию во всей ее полноте. Он видел пушки, восхищался мощью, в них заключенной. Возможно, стрелял или видел, как стреляют, глох от грохота, задыхался от порохового дыма, жадно наблюдал за тем, как пудовые ядра впиваются в каменные стены какого-нибудь мятежного замка, слишком маленького, чтобы устоять перед Республикой.

Сотня пушек. И один человек.

Иногда Кайя сожалел, что выглядит чересчур уж похожим на человека.

— Вернуться будет сложнее. Штурмовать городские стены — не самая простая задача. Вам ли не знать… да и сам Город с его узкими улицами, с баррикадами, с гражданами, готовыми умереть во имя свободы… даже если вы дойдете, что сомнительно, то положите остатки вашей армии в бесплодных попытках пробиться к Замку. И скорее всего, вернетесь на площадь Возмездия.

Гайяр зарычал и начал подниматься, ему отчаянно хотелось боя.

— А предложение таково. Совет признает выдвинутые против вас обвинения неправомочными, а также сохраняет за вами титул протектора. Формально мы готовы признать за вами право высшей власти, однако желаем ограничить ее законодательно. Вы в свою очередь признаете Хартию Вольных людей, как основной документ, гарантирующий права и свободы граждан, а также обязуетесь строго ее придерживаться. Равно как и подчиняться закону. Закон для всех един…

…Кайя, он ведь знает, что ты не согласишься?

…знает.

…поэтому ведет себя так?

…да. Объявит, что Республика желала мира и сделала все возможное, чтобы договориться. Он слишком верит в пушки. И слабо представляет, что я такое.

Лан Добрый упал на стул и обеими руками вцепился в бороду. Наемники склонились друг к другу, Кайя мог бы услышать, о чем они шепчутся, но это ему было не интересно.

Кайя поднялся.

— Я не признаю ни Республики, ни Совета. В протекторате я есть высший закон и высшая власть. И любой, кто откажется этой власти подчиниться, является мятежником. Как с мятежником я и буду с ним поступать. У каждого есть время сделать выбор. В первый день осени моя армия выдвинется к Городу и достигнет его не позже, чем через два месяца.

— Вы, кажется, не понимаете…

— Я понимаю, — Кайя разглядывал человека, который все еще был уверен в собственных силах, — что запертые ворота города, крепости или иного поселения, будут являться свидетельством заблуждений, в которых пребывают его жители. Я не стану щадить эти города. Возможно, мне придется уничтожить один или два, или три, или десять, прежде чем остальные осознают, насколько неразумно хранить верность ложным идеалам. Что до некоторых… ограничений, то я действительно не буду выступать против своего народа. Но я не считаю своим народом тех, кто отвернулся от моего дома.

Смешок, но уже нервный. Человеку страшно, однако он не готов признать себе, что боится.

— Вы зря рассчитываете на стены Города и пушки. Для меня они не являются преградой.

— Ложь, иначе вы бы не бежали…

— Я не бежал. Я ушел, — Кайя не без удовольствия ощутил, как страх разрастается, меняет окрас. — Мне гораздо удобнее согнать вас всех к Городу и уничтожить, чем захватить Город, а потом несколько лет отлавливать по лесам.

…сердце мое, закрой, пожалуйста, глаза.

Он надеялся, что Иза подчинилась.

Шея сломалась почти беззвучно.

— Мятежник не может рассчитывать на снисхождение. Взывать к справедливости. К закону. Правилам. Но у вас есть еще время принять верное решение.

Молчание. Нервозное. Натянутое.

…прости, но мне нужно, чтобы меня правильно поняли. Не знаю, станет ли тебе легче, но этот человек убил многих, и смерть их не была настолько быстрой.

Кайя разжимает руку. Тело уберут, из комнаты, из Кверро. И этим троим, что уставились на мертвеца, будет что рассказать по возвращении.

…поэтому ты его выбрал?

…не только. Они все здесь убили многих. Но он сильнее прочих верил в силу пушек, а теперь мертв. Это запомнят.

И все-таки он медлит, прежде, чем обернуться. Ему страшно заглядывать в глаза Изольды, но с этим страхом справиться проще, чем с остальными. Да и в ее глазах нет ни страха, ни отвращения.

## Глава 33. Отключение

> Кроме ногтей и отсутствия штанов больше ничего не вызывало подозрений.

> Из мемуаров тайного агента.

Забравшись на подоконник, я разглядывала узорчатую решетку и думала. Мысли были не то, чтобы невеселые, скорее уж странные.

Кем я становлюсь?

Не Кайя, но именно я сама. Мне ведь не жаль Игэна Безземельного. Не потому, что он заслужил смерть. Не потому, что при возможности расправился бы и с Кайя, и со мной, и со всеми, кто находится в замке. Не потому, что смерть его выгодна теми слухами и сомнениями, которые она породит.

Мне просто не жаль.

Ни абстрактно. Ни по-человечески. Никак вообще.

И переживаю я скорее из-за отсутствия жалости, которая была бы естественна в данной ситуации. Хоть ты истерику устрой, чтобы человеком себя почувствовать… но на слезы не тянет, а швырять чужую посуду — невежливо, да и до посуды этой далеко добираться. Рядом же со мной лишь фетровая шляпка, а ее швырнуть рука не поднимется.

…Кайя…

Он держится рядом, но в стороне, тактично не мешает мне предаваться самокопаниям.

…я сильно изменилась?

…нет.

И молчит. Минуту. Две. Десять. Невыносимо слушать тишину.

…жалости на всех не хватит, сердце мое. Ты ведь не безразлична к тому, что происходит с Йеном. Или с нашей дочерью. Со мной. С дядей, с Урфином… тебя хватает на многих. Но не на всех.

Он садится на пол, рядом, прижимается щекой к моей ладони.

…видишь, ты переживаешь из-за того, что мне плохо. Из-за гипса тоже.

…его рано снимать!

…в самый раз. Пользы от него нет, а мешать — мешает.

Его шрамы на голове не исчезли. Почему-то мне казалось, что если Кайя избавиться от блока, то и от шрамов тоже. Но эти безопасны, в отличие от тех, которые внутри.

На душу гипс не наложишь.

…всего неделя!

…девять дней. Это больше, чем нужно. Йен не совсем человек. Вернее, сейчас он скорее не человек.

…ты тоже таким был?

Он жмурится и запрокидывает голову, позволяя гладить шею. Черного за эти дни стало меньше.

…наверное. В этом возрасте инстинкты сильнее разума, это увеличивает шансы на выживание. Так Ллойд говорит.

…как он?

…с ним… непросто разговаривать. Он спрашивает о том, о чем бы я не хотел говорить, но действительно становится легче. Он считает, что мне следует поделиться с тобой и, наверное, прав, только…

…когда сам поймешь, что тебе это надо. Хорошо?

Когда он вот так на меня смотрит, у меня голова кругом идет. И краснеть начинаю, как девочка.

…ты очень красивая. Иза, нам скоро придется уехать.

А я думала, что есть время до осени. Осень ведь еще не скоро.

…если еще наступит.

Как-то не по вкусу мне нынешнее его настроение. Что за лирика декаданса? И захватив рыжую прядь, дергаю.

— Выкладывай.

…Хаот не желает отступать. К войне они не готовы, но попытка прорыва будет. И скорее всего, недалеко отсюда, чтобы в случае неудачи можно было обвинить меня.

Вот тебе и мирные семейные посиделки.

Когда же это все закончится?

Кайя просто снимает меня с подоконника. В его руках — уютно и надежно, вот только не следует обманывать себя. Хаот… это куда серьезней, чем мятежники и пушки.

— Не бойся, — шепот Кайя прогоняет страх. — Мы ждем их. Мы готовы к встрече. И нам нужно лишь узнать место… они сами скажут. Уже почти сказали.

Он меня баюкает, как ребенка, я себя ребенком и чувствую.

Помню глянцевые каменные глаза мага, в которых я почти утонула. Волю, почти сломавшую Сержанта… собственное желание подчиняться.

…его больше нет. И других не будет. Мы закроем мир, но… нам нужна энергия. Хаот ее предоставит.

…закроете…

…не насовсем. Так уже делали после войны. Система рекомендует пару сотен лет… пара столетий мира — это же много. Нам хватит.

Не только нам, но чего это будет стоить? Я уже усвоила, что у всего здесь есть цена.

…справимся, сердце мое.

Я верю ему.

Что мне еще остается делать, не плакать же в самом-то деле, Кайя обнять. Закрыть глаза и слушать такой знакомый ритм сердца. И утешая себя, думаю, что я буду рядом.

…к сожалению, да. Мы с Ллойдом перебрали все возможные варианты, но я должен буду полностью себя контролировать. А это возможно только в том случае, если ты рядом.

Меня, в отличие от Кайя, данный вариант всецело устраивает.

Он же вздыхает и утыкается носом в макушку.


Гипс Йену все-таки снимают, несмотря на то, что я не слишком верю в столь быстрое срастание костей. Но док твердит, что все замечательно.

Кайя с ним согласен.

А Йен, маленький рыжий лис, просто-таки счастлив избавиться от обузы. Он трогает ногу, покрасневшую шелушащуюся кожу, поворачивает влево и вправо, вытягивает стопу и пальцами шевелит.

На ноги становится сам и первый шаг делает осторожно, словно наново к ноге привыкая.

От ботинок отказывается, шлепает босиком.

…Иза, он не способен простудиться. Подхватить корь, ветрянку, свинку… что там еще?

…много чего. У меня большой список.

…и весь твой список тоже.

Йен держится за мою юбку, но с видом предельно независимым. Во второй руке он несет обломок гипса.

…не ворчи, сердце мое.

…буду.

Хочется мне. И вообще, отбирать у женщины возможность иррациональных переживаний бессердечно. Я лучше буду волноваться о том, что пол холодный, сквозняки гуляют и местные крысы переносят чуму, нежели о грядущей встрече с магами Хаота и призраке апокалипсиса, который маячит где-то вдали. Со сквозняками я хотя бы бороться могу.

…что мне сделать, чтобы тебя успокоить?

…ничего. Это… просто слабость. Я справлюсь.

Кайя целует мою руку, проводит большим пальцем по линии жизни, которая тянется до самого запястья, и значит, я проживу долго.

Мы оба проживем долго.

И черт побери, счастливо, поскольку иначе все эти танцы не имеют смысла.

…все будет именно так, сердце мое. Так и никак иначе.


Письмо принес Урфин и, протянув мне мятый конверт, скрепленный парочкой восковых печатей, сказал:

— Я не вскрывал.

Вот и мне как-то не хотелось.

> «Драгоценная моя хозяйка…»

Почерк размашистый, неровный. Строки ползут, то вверх, то вниз. И крупные буквы, растянувшиеся было, вдруг мельчают, словно жмутся друг к другу в страхе.

> «Не так давно случилось мне встретиться со старым другом, человеком общительным и несдержанным на язык. Кое-что из его рассказа, полагаю, представляет интерес не только для меня…»

Второй лист сложен и запечатан.

> «…но оставляю за тобой право распорядиться информацией по собственному усмотрению. Если супруг твой пребывает в более здравом уме, нежели в нашу последнюю встречу, предоставь это дело ему. В противном случае разбирайся сама. Уверяю, что в силу некоторых обстоятельств мой друг был предельно искренен и рассказ его заслуживает доверия.

> В остальном же в Городе становится скучно.

> Суета. Кровь. Призывы защищать свободу.

> На Оружейном дворе льют пушки. Порох тоже делать наловчились. Вот только закупкой материалов ныне занимаются сомнительного свойства людишки, а мастеров грамотных на Площадь Возмездия спровадили, оттого и сомнения меня, драгоценная моя хозяйка, разбирают в том, что пушки эти способны сделать больше одного выстрела. Но выглядят солидно.

> Поговаривают еще, что нашелся хитрый человек, который велел делать пушки из гипса, а сверху красить бронзовой краской. Что будто бы выглядят они точь-в-точь как настоящие, особенно, если с городских стен рассматривать. И что идея эта многим по душе пришлась.

> Идиоты.

> Нет, я понимаю, что гипсовые пушки куда дешевле бронзовых, но чем они стрелять собираются? Листовками? Или „Голосом Свободы“, тираж которого в последние дни не распродается, поскольку те, кто новости берет из газет, их себе ныне позволить не могут. Те же, кто обладает средствами, больше озабочен сохранностью этих средств.

> К слову, хочу предупредить, что по официальной версии того же „Голоса“, супруг твой был казнен в третий день лета на площади, а тот, кто выдает себя за Кайя Дохерти, есть самозванец и ставленник угнетателей народа. Народ же готов отстаивать свои права с оружием в руках… во всяком случае тот, кому сбежать не удалось. Оружия в руках у него много, вот только вопрос, против кого оно обернется, и правительство это понимает. Распорядились раздавать хлеб бесплатно. Откуда только взяли?

> Но знаю, что замковый ров почистили. И на стенах поставили пушки, вовсе не в Городе отлитые, из прежних запасов. Всерьез готовятся встречать.

> За сим откланиваюсь,

> верный ваш вассал, Юго.

> P.S. Надеюсь, младший рыжий жив и пребывает в полном здравии?»


Я отдала оба письма Кайя. Первое он прочел быстро, а вот второе…

…лист переходит к Урфину.

А я понимаю, что это письмо многое изменит.

…Кайя? Что в нем?

…ничего хорошего. Но и ничего, с чем бы я не справился.

Он не лжет, но и не говорит всей правды. Я слышу его печаль, которую Кайя не пытается скрыть. И меня обнимает, прижимает к себе так, словно боится, что я вдруг исчезну.

— Может, оставишь это мне? — Урфин возвращает послание.

— Нет.

Они не способны смотреть в глаза друг другу.

…я расскажу тебе все, что знаю. Но сначала я сам должен понять. Останешься с Урфином?

…останусь.

…я… ненадолго.

Не сомневаюсь. Надолго Кайя уйти не способен. И то, что происходит, достаточно серьезно, если он все же решается покинуть меня.

Мы остаемся втроем, и Урфин, предваряя вопрос, отвечает:

— Все совершают ошибки, Иза. Просто… некоторые обходятся дорого. А самое мерзкое, что прошлого не исправить. Он бы хотел, я знаю и… и наверное, я много говорю.

— Или мало.

Мы оба знаем, что задавать вопросы бесполезно. И Урфин, присев на ковер, вытаскивает из кармана разноцветные стеклянные шарики.

— Смотри, как я умею. Хочешь, научу? Конечно, у тебя пока руки маленькие, но это со временем пройдет…

В ладошке Йена помещается два шарика, а третий все время выскальзывает, норовя укрыться под кроватью. И Йен лезет за ним, вытаскивая помимо шарика, клочья пыли.

— Скоро мы уедем, — Урфин говорит это мне. — Дня через два или три… Иза, если вдруг со мной что-то случится, ты же не позволишь Тиссе сделать глупость? Я знаю, что Кайя их не бросит, но для нее он — чужой. Просто не поймет, если что-то вдруг не так. А ты поймешь.

Шариков в его карманах множество, они рассыпаются по ковру к огромному неудовольствию Йена. Он пытается собрать стеклянные сокровища в кучу, но шарики скользкие и юркие.

— Ты не думай, что я помирать собираюсь, — Урфин ловко извлекает шарик из уха Йена, чем приводит того в недоумение. Йен засовывает в ухо палец, проверяя, не осталось ли в нем посторонних предметов. Также тщательно изучает второе. — Но война — дело такое, непредсказуемое. Я хочу, чтобы она была счастлива. Лучше, конечно, если со мной.

Еще один шарик прячется в волосах.

— Если же нет, то просто…

Ну да, куда уж проще: объяснить, как быть счастливой без того, кто нужен. У меня вряд ли что-то получится, потому что я сама не понимаю, возможно ли это.

— Постарайся выжить.

Что еще сказать?

Ничего. И мы молчим, глядя, как Йен составляет из разноцветных шариков одному ему понятную картину.


Паук сидел на затылке. Дар чувствовал его — членистые конечности, толщиной в волос, что вошли под кожу, массивное тело в серебряной оплетке и налитый кровью лиловый камень. Он сжимался и разжимался, передразнивая ритм сердца.

— Вы же понимаете, что с моей стороны было бы глупо полагаться исключительно на доверие и ваше благоразумие, — тогда Харшал раскрыл черную коробку и вытащил паука. — Будет немного неприятно, но… вы ведь достаточно терпимы к боли.

Как таковой боли и не было. На ладони паук ожил и пополз, следуя руслу вены, выбирая направление по одному ему известным приметам. Дополз до шеи и прилип. Серебряные лапы долго ерзали по коже, бессильно царапая, но все же сумели проникнуть.

— Неудачно… но подымете воротник повыше. Зато я буду знать, куда вы направляетесь. Да и о том, как вы себя чувствуете.

— И о чем думаю?

— О нет, поверьте, это досужие сплетни.

Сказано искренне, и Дар на подсознательном уровне понимает — его визави, которому очень хочется свернуть шею, не лжет.

— Еще неделя-другая и это, — он дотянулся до существа на затылке, — издохнет.

— Попытайтесь управиться раньше, мы же не хотим недопонимания…

…и вот теперь тварь на затылке пульсировала, усиливая и без того невыносимую головную боль. Накатывать стало с вечера, но Дар терпел. Кажется, временами он терял сознание, и конь, пользуясь возможностью, переходил на шаг, он бы и вовсе остановился, сбросив странного неприятного всадника, но удача пока была на стороне Дара.

Удача — фактор переменчивый.

…накрыло волной. Красной. Яркой, как мамин шарф из газа. Летит с балкона, пластается по ветру змеей. Дар протягивает руку, чтобы поймать. Не дотягивается. Еще немного… самую малость… если вторую руку отпустить… ногами он прочно держится за колонну.

Получается. Ткань скользит по пальцам, обвивает, и Дар с трудом удерживается от желания немедленно ее стряхнуть, до того она холодная и скользкая.

Не шарф — змея.

Но он уже взрослый. Ему скоро одиннадцать и он знает, что делает — комкает шарф и засовывает за пазуху. Мама в последнее время совсем невеселая, Дар принесет шарф, и она обрадуется, хотя бы ненадолго.

Раньше у нее было много шарфов.

И украшения.

И платья… а теперь она почти все время плачет. И папа ходит злой.

Дар спускается по колонне, цепляясь за виноградные плети. Ему даже хочется упасть и сломать руку, или ногу, чтобы как в прошлый раз. Тогда мама целую неделю была рядом. Рассказывала обо всем, что происходит в городе, и читала вслух про приключения хитрого купца, который продал край мира, играла в шахматы… отец ворчал, что так она Дара разбалует. А ему было хорошо.

Он всерьез подумал, что если спрыгнуть с балкона, то…

…отец поймет, в чем дело, и скорее всего под замок посадит. Это справедливо.

И вообще взрослые люди отвечают за свои поступки. А Дар взрослый, через месяц еще взрослее станет, жаль, конечно, что этот день рождения не будет похож на те, которые он помнит. Правда, воспоминания очень смутные, потому что те дни — давно.

А Система не понимала, чем этот день отличается от прочих, а домой отпустить отказывалась. Нерациональная трата ресурсов…

В саду разложили костры, и мамины розы покачивались от жара, но розы — это несерьезно. И праздники тоже. Это эгоистично веселиться, в то время как кто-то где-то страдает. Брат много говорил о долге и обязанностях, о том, что все равны и значит, страдания одного — это страдания многих… и еще что-то. Дар понял лишь, что дня рождения у него не будет.

…у костров сидели люди, которые громко орали песни. Они ели руками, руки вытирали об одежду, кости швыряли в костры, а мочиться ходили к розовым кустам.

Дару люди не нравились.

И он обошел их стороной.

Жарко… и спина чешется, точно комары покусали, особенно под левой лопаткой, просто-таки невыносимо свербит. Дар пытался посмотреть что там, но как ни выворачивался перед старым зеркалом, ничего не увидел. И глаза прежние, блеклые…

…нет, Дар знал, что никогда не станет таким, как брат или отец, потому что уже слишком взрослый, и система сказала про сбой реализации программы. Но спина-то чесалась. Или это от одежды? Неприятная, жесткая. А мамин шарф согрелся… зачем было отбирать у нее наряды?

Дар пробрался во дворец через боковую дверцу, которой пользовались слуги, раньше, давно, сейчас слуг почти и не осталось. Как могут свободные люди унижать себя, прислуживая кому-то?

До родительской спальни добрался без приключений, и замер перед дверью.

Родители ссорились?

Они никогда не ссорились!

— Я сделал то, что должен был сделать давно! — отец в жизни не повышал голоса на маму. На Дара, случалось, орал. И бывало, что не только орал, но вот мама…

— Это наш сын!

— Уже нет. Посмотри. Он безумен. А у меня не хватает сил гасить его. Эли, мне не двадцать и не тридцать. Мне шестьдесят семь. И я сломаюсь, если дойдет до прямого столкновения, а вскоре дойдет, потому что он забыл, кто я ему. И кто ты.

Молчание, от которого опять становится жарко.

И Дар отступает от двери. Он не хочет слушать это…

— Без него я продержусь еще лет двадцать. Возможно, получится распечатать Дара. А если нет, то… Дохерти может позволить себе второго сына. Он упрям, но понимает, что такое долг…

Брат забрался в нишу, где раньше стояла ваза.

Он странный.

И ходит босиком, потому что не способен испытывать холод.

— Тихо, — шепчет брат, прикладывая палец к губам, и Дар кивает. — Он хочет меня убить. Не сам, он слишком слабый, чтобы сам.

Глаза красные почти. И на лице — одна чернота.

— Он мне мешал, мешал, а теперь позвал других… думал, что я не узнаю. А я узнал. Я не стану их ждать. Успею. Что у тебя?

Брат схватил за плечо и сдавил пребольно.

— Тише… — вытащив мамин шарф, он прижал его к лицу. — Они сказали, что если я сделаю все правильно, то ее вернут.

— Кого?

— Ее.

Пальцы просвечивали сквозь тонкую ткань, и нарядный алый цвет становился каким-то грязным.

— Она не умерла…

…Дар понял, о ком идет речь. Ее имя запрещено было произносить вслух. А ее портрет исчез из картинной галереи. Дар не представлял, как выглядела та женщина, которая свела брата с ума, но вполне искренне ее ненавидел.

— …ее забрали, но вернут. Я сделаю, что они хотят, и ее вернут. Только это тайна.

Он положил руку на затылок, притянув Дара к себе.

— Никому не говори, ясно?

Пальцы горячие и точно в голову лезут.

— Откроешь рот, и я тебя убью…

— Отпусти его, — голос отца доносился откуда-то издалека, Дар уже и не знал, где находится. Там жарко и много красного. — Слышишь?

— Слышу.

Отпустили. Оттолкнули. И прижав палец к губам, подмигнули.

— Дар, иди к себе…

— Я только хотел объяснить ему, что мы все делаем неправильно.

— Кто «мы»?

Отец тоже совсем чужой. В ярости или почти в ярости, и от Дара отмахивается. Он не станет слушать.

— Такие, как ты. Или я, — брат наклоняется. — Нельзя притворяться богами. Мы люди. И должны жить, как люди.

— Мы не люди. Ты это знаешь. Дар, иди к себе.

Идет, но недалеко. В стене много ниш и, если прижаться к одной, то все видно.

— Отпусти его, — отец устал.

— Я не могу. Хотел бы, но не могу… это неправильно… я… пойду?

— Куда?

— В Храм…

…и останется там до ночи. Закат будет красным, как мамин шарф, и огненные кошки выйдут на прогулку. Дар услышит волну и испугается, что утонет в ней. Он будет пить ее, горькую, душную, столько, сколько сможет. А потом внутри у него не останется места.

Сгорит что-то.

И Дар придет в себя на подоконнике, не способный противостоять зову ночи…

…и на земле. Теплая, еще дышит паром. И Дар ловит этот ее острый, пряный запах. В носу хлюпает. Кровь? И с ушей шла. Из горла. Хорошо, что Меррон нет, опять бы переживала.

Он вернется.

Ведь обещал, и даже если бы не обещал, все равно вернулся бы. За ней и ублюдками, которые разрушили его дом.

…большой секрет.

…обещали вернуть.

…если сделает то, что хотят.

Встать получилось. Вырвало, правда, но это мелочи… был шанс. У всех. У родителей. У него. Даже у тех ублюдков, которых повесили вдоль дороги. Всего-то на сутки опоздали… на сутки всего. Если бы отец позвал чуть раньше…

Лошади Дар просто велел подойти и, кое-как забравшись в седло, ткнул пятками в бока. Скоро издохнет, но не раньше, чем он пересечет нейтральную полосу. К тому времени он будет достаточно чужим, чтобы Ллойд услышал.

Так и вышло.

На чужой территории нечем дышать. И воля хозяина вызывает одно-единственное желание: отступить. Здесь ему нет места.

Должен.

Будет ждать. Если повезет, то дождется.

Паук на шее пульсировал часто, словно захлебывался.

Приступ. На этот раз — почти агония. Дар не знал, сколько времени прошло. Наверное, много, если он услышал:

…Биссот?

…я… Хаот… опасность… помощь…

У него не получается говорить, и усилие ментальное грозит реальной немотой. Паучьи тонкие лапы тлеют.

…уходи на нейтралку, легче станет.

Сотня метров. Сотня шагов, но каждый дается с трудом, он точно увяз в кисельном плотном воздухе.

…не приближайся. Опасность.

…слышу. Не приближаюсь. Успокойся. Вода с собой есть? Пей маленькими глотками. И не дави. Просто вспомни, что было.

На нейтралке — родник, расколотый камень, словно козье копыто, и вода просачивается сквозь трещину. Пить ее сложно, скорее слизывать приходится, но и вправду становится легче.

С воспоминаниями не выходит, они мешаются друг с другом. Дом. Шарф. Меррон, которая наверняка выскажет все, что думает. И пусть говорит, лишь бы ее вернули. Брат. И красная ночь.

Паук на шее.

Цепочка на груди.

…я понимаю, не пытайся пока контролировать поток. Со временем научишься.

Он не пытается, на это уже не хватит.

…вот, значит, как получилось. В принципе, все сходится. Проворонили тебя. Но я рад, что ветвь жива. А теперь слушай, что надо делать. Сначала паук. Ты его ощущаешь?

…да.

…четко?

Более чем.

…хорошо. Нам нужно время, а оно есть, пока поводок жив. На тебе он долго не протянет, это плохо, но сейчас он мертв настолько, что не увидит разницы между тобой и…

…лошадью. Серебристая тварь, изрядно почерневшая, клещом впилась в шею коня. И животное, утомленное скачкой, покорное, все же нашло силы встать на дыбы.

Дар его успокоил.

Получится. Все должно получиться…

…если лагерь по-прежнему на нейтралке, то Гарт доберется. Молодой. Бегает быстро. За день-два доберется.

Лагерь не станут переносить, его разбили там, где потоки нестабильны. И если уберут, то недалеко. Но вот есть ли у них есть эти день-два.

…есть. Ты ведь только-только добрался.

А Дару казалось, что он здесь давно.

…нарушение восприятия времени — это нормально. Позже пройдет. Маг видит, что ты добрался до реальной границы, и будет ждать моего появления.

Ллойд говорит так, что хочется ему верить.

…я здесь совсем по другому поводу.

Дар не хочет знать, по какому именно. Воды в роднике мало. И горькая. Кажется, его вот-вот опять вырвет.

…терпи. И не сопротивляйся. Чем сильнее ты сопротивляешься, тем хуже будет. Приляг куда-нибудь и попробуй выровнять дыхание. Если получится заснуть — хорошо. Нам всем пригодятся силы.

…я… не должен был… меняться.

…или должен, но раньше. Ты начал. Еще тогда, помнишь?

Лег Дар у родника, щекой на мокрые камни. Почти хорошо. И можно отвлечься на то, чтобы считать вдохи и выдохи.

…но попал под волну и перегорел. А дальше — домыслы. Или поводок тебя блокировал. Или просто время нужно было, чтобы восстановился. Или очень сильный стресс, чтобы запустить механизм. Честно — не знаю, как не знаю, что из тебя получится. Но мы разберемся. Со всем по порядку. А начнем с Хаота…

Он слышал Ллойда четко. Ясно. И точно знал, где тот находится. Недалеко, но на своей территории, на самой границе сети, которая расползалась от Дара. На его груди — призрачный цветок, с нитевидными лепестками. Каждое вытягивается, плывет в воздушных потоках, стелется по земле, выискивая ту самую, нужную жертву.

…красивая игрушка. Подозреваю, что просто снять ее не выйдет. Сработает на взрыв.

Возможно. Цветок исследует Дара, но не он — цель. Лишь носитель. И взрыва не боится.

…лежать! Еще успеешь сгореть по дури. Этот анемон иначе убирать надо…

Эта идея была совершенно безумна. Вот только других вариантов не имелось.

Дар очень надеялся, что Кайя Дохерти не откажет.

И прибудет вовремя. До того, как сдохнет серебряный паук, который пульсировал на лошадиной шее прежним безумным ритмом.

## Глава 34. Точка отсчета

> Действия профессионалов можно предсказать, но мир полон любителей…

> О проблемах стратегического планирования.

Меррон не думала бежать. Ну не то, чтобы совсем уж не думала, скорее осознавала, что несмотря на видимое отсутствие охраны и тонкий шелк шатра — куда ему до каменных стен прежней ее камеры — попытки побега обречены на провал.

Интереса ради она откинула кисейный полог и убедилась, что до отвращения верно оценила обстановку. В трех шагах от входа, на плоском камне расположился сторож. И был он не человеком. Вернее, когда-то, наверное, был, но давно.

Существо повернуло голову к Меррон и уставилось стеклянным немигающим взглядом. Стоило сделать шаг, даже не шаг, крошечный шажок, как его губа задралась, обнажая ровные треугольные зубы.

— Я не буду убегать. Мне просто интересно. Я прежде не встречала таких, как ты.

Меррон села у входа в шатер и демонстративно положила руки на колени.

— У тебя есть имя?

Оно отвернулось.

— Греешься? Тоже солнце любишь?

Глупо надеяться приручить чужую тварь, но Меррон должна была делать хоть что-то.

Дар вернется… когда?

И сумеет ли?

А если все-таки вернется, то каким? Точно не тем, кем прежде был. Меррон и с ним-то не понимала, как себя вести, теперь и вовсе все стало невероятно сложно.

— Хорошо тебе, — сказала она. — Мозгов своих нет, а чужими не больно думать.

Ее стражу нравилось солнце. Он растянулся на камне, не лежал, но скорее нависал, неестественно изогнув спину, опираясь на ладони и какие-то слишком длинные ступни. Полусогнутые ноги не касались поверхности валуна, а локти выступали вперед, едва не смыкаясь над головой.

— Поверьте, думать карто умеют, — Харшал похлопал по бедру, и существо, соскользнув с камня, поспешило к хозяину. Двигалось оно иначе, чем люди, но быстро. — Просто их мысли направлены исключительно на исполнение приказа.

Харшал разглядывал Меррон откровенно, оценивающе, так, что ей тотчас захотелось спрятаться в шатре, но она заставила себя сидеть.

— Вы не боитесь? — поинтересовался маг.

Боится, до икоты просто боится.

— Большинству людей карто внушают если не страх, то глубочайшее отвращение, которое сложно перебороть. Рабы, приставленные ухаживать за ними, весьма часто сбегают. И это несмотря на то, что убежать никому еще не удалось.

— Бегать я не стану.

Существо сидело, глядя на хозяина снизу вверх, с восторгом, обожанием почти.

— Это разумно. Карто, конечно, сдерживают свои инстинкты, но порой… не хотелось, чтобы они вас повредили.

Они? Значит, кроме этого есть и другие? У да, конечно, есть… где-нибудь за шатром прячутся. Или не прячутся, но растворились в этом странном зыбком воздухе, пропитанном сандаловой вонью. Меррон помнит, как шатер возник словно бы из ниоткуда. А твари, поди, поменьше шатра будут, и скрыть их легче.

— Хотите рассмотреть его поближе?

…издевается?

— С удовольствием.

Толстяк щелкнул пальцами, свистнул и указал на Меррон.

— Сообразительны. Исполнительны. Покорны. Пожалуй, единственный существенный их недостаток — недолговечность. Три-четыре года жизни и все… а найти подходящий материал для изготовления качественного карто не так и просто.

— Мне казалось, с трупами проблем нет.

Существо приближалось медленно, позволяя оценить себя, и в плавных его движениях виделась скрытая угроза. Оно остановилось на расстоянии вытянутой руки, настолько близко, что Меррон ощутила знакомый запах формалина, исходивший от кожи. И серы. И трав, но каких именно — разобрать сложно.

— О, милая дева, при чем здесь трупы? — Харшал развел руками, позволяя просторным рукавам своего одеяния соскользнуть. Обнажившиеся предплечья были заключены в проволочные каркасы, опутаны тончайшими трубками, по которым циркулировала желтоватая жидкость. Трубки пробивали кожу и вырастали из нее. — Трупы — не самый лучший материал для подобного рода экспериментов. Обратите внимание, сколь совершенен он…

…на утопленника похож, но все же менее отвратителен, нежели его хозяин.

— …мы придаем слабому и несовершенному телу подвижность. Его приходится разбирать, растягивать суставы, разрывать те никчемные связки, которыми одарила нас природа, заменяя иными, более прочными. Усиливать мышцы. Перекраивать легкие. Заменять кровь на золотую лимфу, что дает жизнь любым сотворенным созданиям. Мы вытаскиваем внутренности, ведь карто не нужны пищевод, желудок, кишечник, неудобная печень, почки… они несовершенны. Мы заменяем их иными структурами, куда более эффективными. Обратите внимание на голову.

Существо потянулось и наклонилось, почти положив голову на колени Меррон, демонстрируя потемневшую пластину, прикрученную к кости четырьмя болтами.

— Мозг — весьма сложный инструмент, но мы умеем изменять его. Карто не способны испытывать страх или сомнения, они не ведают душевных терзаний, не способны затаить обиду, разозлиться… мы лишили их эмоций, зато дали иные возможности. Руку.

Карто вцепился в запястье и дернул так, что Меррон зашипела от боли. Темный коготь вспорол кожу, и на длинный узкий язык упали несколько капель крови. Тварь зажмурилась.

— Он запомнит ваш вкус, и запах, и саму вашу суть, которая в крови прописана, — заметил маг, улыбаясь благодушно. — И если все-таки тебе вздумается бежать, найдет.

Холодные скользкие пальцы разжались.

— С мужскими особями работать не так интересно. А вот женские… женщины куда выносливей мужчин. И полезнее. Ты не представляешь, насколько удивительными возможностями тебя одарила природа. Только женщина способна дать истинную жизнь. Какую… другой вопрос.

…не мертвец, значит… значит, они берут живых людей и делают вот это?

— Вы пытаетесь меня напугать?

Уж лучше умереть, чем превратиться вот в это. Или в нечто подобное.

У Меррон в сапоге есть нож. До сердца не добьет, клинок коротковат, но если вскрыть горло… сонную артерию… пусть пьют и догоняют на том свете.

— Конечно, милая дева, я пытаюсь тебя напугать, — Харшал одернул рукава. А насколько сам он живой? — И если в тебе есть хоть капля разума, ты будешь бояться.

— Зачем?

— Затем, чтобы твой страх удержал твоего друга от глупостей. А если страха будет мало, то… да, ты правильно угадала. Карто делают из живых людей и до самого последнего момента эти люди остаются в сознании. Не потому, что нам нравится издеваться над разумными существами…

…а ему нравится. Лично ему, толстому, но уже совершенно недружелюбному Харшалу-как-его-там, мастеру, эмиссару и чужаку, что разглядывал Меррон с интересом, но не тем, который она выдержала бы.

Как-нибудь, но выдержала бы.

— …но боль привязывает. В какой-то момент она превращается в удовольствие, их же ненависть становится любовью. Не выходи из шатра. Одежду и еду тебе принесут. Будь добра, прояви благоразумие.

Он ушел, а карто остался.

Сидел, уставившись на Меррон, смотрел и улыбался.

Благоразумие, значит…

…бояться.

…и ждать, когда же Харшал решит, что страха недостаточно.

Завтра? Послезавтра? Дня через три-четыре? Или его терпения хватит недели на две?

Дар вернется. Он ведь обещал. И значит, сдержит слово. Надо просто не думать о плохом.

Не получалось.

Ей и вправду принесли еду — жирную кашу из белой мягкой крупы, которая не имела вкуса, сухие лепешки с острой чесночной посыпкой и свежий сок. Меррон заставила себя есть, отчасти потому, что карто, устроившись на ковре, следил за ней и, вероятно, заупрямься, накормил бы силой. Отчасти потому, что упрямиться было глупо. Если с ней захотят что-то сделать, то сделают без ядов и магических зелий.

— Все, я поела. Спасибо большое, — Меррон вспомнила, что тетушка учила быть вежливой с людьми, вне зависимости от их положения. Но карто не был человеком.

Он забрал посуду и исчез, чтобы вернуться со свертком.

— Это я не надену!

Карто заворчал.

— Я не ношу такое!

Покачнулся, точно потерял вдруг равновесие, но вдруг оказался рядом. Настолько рядом, что Меррон затошнило. Поднявшись на ноги, карто подцепил рубашку скрюченным пальцем и дернул.

Он и вправду разумен.

Демонстрирует силу.

Проводит твердым когтем по шее, и намек этот не понять невозможно.

— Я… я все поняла. Отойди. И отвернись, пожалуйста.

Отошел, но не отвернулся.

Одежда… это же ерунда. Замерзнуть она не замерзнет. От голода умереть тоже не дадут. И значит, в какой-то мере жизнь удалась. А что в широченных штанах из тонкой ткани и маечке, которая едва-едва грудь прикрывает, Меррон неуютно, так это мелочи.

Она кое-как завернулась в длинное полотнище густого лилового оттенка.

А туфли без задников, но с закрученными носами, и вовсе хороши. Конечно, в таких только по шатру и гулять, но Меррон дальше и не надо.

— Доволен?

Определенно был доволен, оскалился и язык в ноздрю засунул, небось, одобрение выражая. Но главное, что из шатра убрался вместе со старой одеждой. Хорошо, что нож Меррон переложила под подушки. Карто не заметил? Вряд ли, скорее не придал значения.

Меррон легла и, подтянув ноги к груди, обняла колени.

Не стоит думать о том, что может случиться… а о чем тогда? О чем-нибудь приятном.

О доме, например.

…какой у протектора может быть дом? Не тот, в котором ей было бы уютно. Меррон представляла себе обыкновенный, небольшой, но чтобы сад и яблони, и растреклятые розы, до которых у нее вечно руки не доходили, и чтобы в саду беседка стояла, белая… летом в беседке самое то — чай пить, с медом, орехами и пряниками.

Чушь какая.

Что она о протекторах знает? Ничего. Но вряд ли они станут чаи в беседках распивать. Да и сама она не годится на роль жены. Нужна леди, а Меррон… из нее не получится. Вообще, если разобраться, она давным-давно мертва и похоронена. Не лучше ли для Дара будет не возвращаться? В мире множество женщин. Красивых. Умных. Чтобы манеры и характер, как в тетиной книге написано — чтобы прелесть ума, тонкий склад души и несомненное глубокое уважение к супругу. Еще, кажется, про добродетельность упоминалась вместе с благовоспитанностью. А Меррон вести себя не умеет. И вечно злится без причины.

Она уснула, прикусив ладонь, чтобы не разреветься от жалости к себе…

Сон не принес облегчения. Стало хуже.

И день тянулся неимоверно долго.

Следующий за ним — еще дольше…

…и потом тоже.

Меррон устала отмечать дни, завязывая узелки на шелковой веревке. Каждый новый пугал тем, что вот сегодня Харшал поймет, что за ней не вернутся.

Что тогда?

И нож, который Меррон носила с собой, уже не скрывая — в нынешнем ее наряде было сложно что-то скрыть — подсказывал выход. Больно не будет… будет, но не настолько, чтобы не выдержать. Все лучше, чем нежитью становиться.

Вот только решимости не хватало.

Когда узелков стало много — Меррон не желала считать их, на лагерь напали…

Ее разбудил шорох. Спала Меррон чутко, иррационально надеясь, что, если вдруг за ней придут, то успеет ударить себя ножом.

Шелковый полог пробила стрела с огненным хвостом, она уткнулась в подушку, и подушка вспыхнула. Рассыпались искры, оставляя ожоги на белом ковре. И тонкие плети пламени поползли по стенам шатра.

Снаружи доносились крики, вой, лязг какой-то и вовсе непонятный грохот. Горели повозки и самый дальний из шатров, тот, в котором Харшал больше всего времени проводил. Мелькали тени, лошадей, людей и нелюдей. Стрелы полосовали ночь. Что-то хрустело… ломалось…

…Харшал разозлится.

И примет решение. А значит, нет смысла ждать. Если добраться до лошади… а на лошади — до границы… если хоть немного повезет…

Немного: она добралась до коновязи. Навес пылал. Визжали ошалевшие лошади, на спины которых сыпались искры и горящая солома.

— Ну надо же, какая встреча!

Этот голос Меррон узнала бы из многих.

— А ты изменился…

Обернуться не позволили. Ударили сзади. Больно.

И темно.

Только слышно, как хрипят, силясь вырваться, кони… а потом совсем уже ничего не слышно.


Дядя сразу все понял, наверное, он давно ждал, с той самой встречи в Городе, которая случилась после свадьбы. И теперь испытывал не страх, хотя ему было чего бояться, но несказанное облегчение.

Отпустив сиделку, Кайя прикрыл дверь.

Вот и что ему делать?

— Мне бы следовало воспользоваться случаем и красиво помереть, — Магнус с трудом подтянулся и сел, опираясь на пуховые подушки.

Он стар. Изможден.

И на него не получается злиться. Ненавидеть. Таить злобу.

— Ты достаточно здоров? — Кайя неуютно. Он не хочет быть здесь, и не может отделаться от мысли о том, что снова оставил Изольду.

Если вернуться к ней… отложить разговор на день. Или два. Все равно ничего не изменишь.

Трусость.

— Смотря для чего. Чтобы не помереть — пожалуй. Чтобы жить… спрашивай. Врать не стану. Не потому, что ты узнаешь. Просто не стану. Только сядь. Не могу, когда ты так маячишь.

Кайя подчинился. Табурет сиделки под его весом заскрипел, но выдержал. Что до вопросов, то ему важен один:

— Почему?

Дядя думал минуту или две. Наверняка, он имел готовый ответ, он ведь уже отвечал на вопрос, пусть в собственных мыслях, оправдываясь или отрицая, доказывая, что имел право поступать так, как считал нужным, что не желал зла и…

— Они предложили ее вернуть. Посредник вышел на меня еще в Городе…

Магнус закашлялся. Ему тяжело сидеть: раны не настолько затянулись, чтобы не причинять боли, но ведь не ляжет. Гордость и глупость — почти синонимы.

— Он показал мне запись… сказал, что Хаот усовершенствовал технологию. Полная реконструкция. Полное соответствие. Я не знаю, где они взяли образец, но… это была она. Ты вряд ли ее помнишь, хотя… Изольда на нее похожа. И Аннет. Не замечал?

— Нет.

Руки Магнуса покрыты шрамами, свежими, розовыми, чем-то напоминающими жирных червей, что присосались к коже, и старыми.

— Похожа… у нашей линии устойчивые предпочтения. И тем больнее видеть. Со временем легче не становится. Каждый день как проклятие… когда спишь, еще ничего. А проснулся и сразу понимаешь, что ее нет. Навсегда нет. Безвозвратно.

Пожалуй, Кайя понимал его. Почти. У него оставалась надежда, тонкая, с волос, но все же. А вот чтобы безвозвратно… темнота слишком близко, чтобы о таком думать.

— И как ни странно, но спасение одно — сойти с ума. Я убивал и был почти счастлив. Чем больше крови, тем… легче. А ты позвал меня. Сказал, что я нужен. Нужен! Тебе следовало посадить меня на цепь. И запереть в том подвале. Я все ждал, когда же ты сообразишь, а ты… ты верил мне. В итоге вот что получилось.

— Чего от тебя хотели?

— Чтобы я уехал из Города. Ненадолго. Всего пара недель… благо, предлог подходящий. Пушки, заговор мастеров, призрачная надежда поймать Кормака… а там и задержаться можно. У меня ведь случались срывы. И случай подходящий. Дознание. Нервы. Кровь… на мраморе кровь. Белый пол и лужа, которая начала подсыхать. Сверху пленочка, плотная такая, достаточно плотная, чтобы муху выдержать. Их много быть должно было, но ползла только одна. Я ее вижу каждую ночь. Эту лужу и эту муху. Я знаю, что мне надо смотреть дальше, но не могу.

Возможно, темнота — не самый худший из кошмаров.

— Лужа расползается, сначала медленно, но чем больше она, тем быстрее движется. И в конце концов, весь мир тонет в крови.

— Ты мог рассказать.

А Кайя мог спросить. Но о некоторых вещах спрашивать не принято.

— Наверное, следовало. Но мне казалось, что я сильнее. Я справляюсь. Я почти нормален. Все сумасшедшие так говорят.

Но однажды появился кто-то, кто предложил все починить, не прошлое, но настоящее.

Шанс.

— Не будь олухом, — жестко сказал Магнус. — Не ищи мне оправданий. Я пошел на сделку с Хаотом. Я не знал, что именно они готовят, но подозревал, что вы не справитесь. Не вашего уровня противник. И все равно согласился. Я уехал. Я скрыл информацию, которая все меняла и давала вам хоть какой-то шанс. Я разрушил твою семью.

Да. Наверное.

Но и награду не получил, иначе не лежал бы здесь.

— Они тебя обманули?

— Нет. Не они. Я сам себя обманул. Она и вправду была… почти такой же. Внешность. Голос. Запах. Вот только… подделка. Посредник пытался выяснить, что не так. Он гарантировал полное сходство. А я не мог объяснить. Просто знал — подделка. Ложь. Издевка и…

— Ты ее убил?

— Да.

Но исправлять что-либо было поздно. И выдуманный срыв стал реальным.

Кайя открыл окно и, опершись на широкий подоконник, втянул воздух. Ему нравилось, что он вновь способен различать запахи и цвета, чувствовать кожей ветер, тепло и шершавую занозистую поверхность оконной рамы. Неровности стекла.

Все и сразу.

— Если в тебе осталась хоть капля мозгов, ты воспользуешься случаем, — голос Магнуса мешал сосредоточиться. Там, снаружи, доносились голоса. И звонкие удары молота по наковальне. Меч? Плуг? Подкова? Дым кузниц пахнет иначе, чем тот, что идет от пекарни.

Разве не чудесно, что Кайя дано различать их?

— Меня покромсало так, что никто не удивится…

— Если я захочу тебя убить, я не буду прятаться за обстоятельствами, — Кайя потрогал жесткий лист плюща. Зеленые плети обвивали башню, устремляясь к самой крыше.

— Болван.

— Какой есть.

Он ведь желает смерти. Из-за совести. Из-за сна, который возвращается раз за разом. И потому, что просто устал жить. Магнус воспримет приговор с облегчением.

Милосердие?

Кому оно нужно.

— Это был и мой просчет, — на раскрытую ладонь села птица, серая невзрачная камышовка, она вертела головой, царапала пальцы острыми коготками, трясла крыльями, но не смела улетать. Кайя позвал ее и держит. С птицей просто. Люди — дело другое. Их не удержать силой воли. — Мне нравилось думать, что с тобой все в порядке настолько, насколько это возможно. Ты был мне нужен. Я тебя использовал, не особо представляя, чего тебе это стоит. Ты же слишком меня оберегал и молчал.

А что было бы, если бы Магнус отказался?

Сумел бы он переиграть Кормака? Вытащить Тиссу? Поймать Тень, пока охота за ней имела смысл? Предотвратить самоубийство Макферсона? Сохранить равновесие в Совете?

Остановить снайпера.

И не позволить Хаоту войти в Башню?

Пожалуй, даже система не дала бы однозначного прогноза.

— Не так давно посредник пытался связаться со мной снова, — Магнус болезненно скривился. — Я не стал с ним разговаривать.

Поэтому они вышли на Урфина.

Жаль, что письмо запоздало. Знай Кайя то, что знает сейчас, Урфин не ходил бы под меткой, а у дяди появился шанс разобраться со своей совестью.

— Ты останешься здесь, — Кайя неприятно говорить то, что сказать придется. — О твоей… ошибке знаю я. Урфин.

— Изольда?

Скрыть не получится. Кайя хотел бы, не ради Магнуса, но…

— Ясно.

— Для всех остальных — ты сильно пострадал при взрыве. Настолько сильно, что я опасаюсь за твой разум. Ты не покинешь пределов этой комнаты до тех пор, пока я не позволю. А когда позволю, отправишься туда, куда будет сказано. Твои приказы не будут исполняться. И… дядя, я надеюсь, что ты не попытаешься сбежать.

Развел руками. Это согласие?

— Если что-то будет нужно — проси. Гайяр исполнит любую просьбу.

— Ненавидишь меня?

— Хотел бы, — Кайя может позволить себе честность, это просто, как отпустить несчастную птаху. — Было бы проще. Я… помню ее. И тебя тоже. Как ты нас из лесу забрал. Приехал и забрал, несмотря на то, что отец не терпел вмешательства. Ты единственный мог ему перечить. Или как с лодкой управляться учил. Нырять. И чтобы на глубину. Как Урфину сопли кровавые вытирал после наших с ним занятий… и как со мной нянчился. Как я могу тебя ненавидеть?

— Ты неисправим.

— Наверное. Лучше… — Кайя почти позволил себе отступить. К чему продолжать разговор, который, скорее всего, не имеет смысла. Прошлое мертво во всех его проявлениях, а через пару дней решится, выживет ли будущее. — Лучше расскажи мне, почему мой отец был… таким, как был. Он меня ненавидел, и в то же время у него получилось не убить.

— Нет, — скрюченные пальцы Магнуса коснулись щеки. — В нем никогда не было ненависти к тебе. Во всяком случае, когда Арвин еще отдавал отчет в том, что происходит. Он пытался научить тебя защищаться. Кайя, ты… ты был…

— Не таким.

— Таким. Но мягким, понимаешь? Ты всегда и во всем искал компромисс. Уступал, где только можно было уступить. И где нельзя, тоже, пытаясь найти какое-то равновесие в обстоятельствах. Тем, кого ты любишь, ты готов простить и спустить все.

В этом мире не так много людей, которых Кайя любит.

Дядя его предал.

Изу предал он.

Урфину молчаливо позволил ввязаться в авантюру с почти гарантированно смертельным исходом.

Дочь его никогда не видела, и Кайя не представляет, как завоевать ее любовь. А сын видел совсем не то, что следовало бы показать ребенку, и вряд ли когда-нибудь сможет забыть увиденное.

— Доброта — это хорошо. И умение прощать — тоже. Для человека, но не для правителя. Арвин боялся, что не ты будешь управлять протекторатом. Тобой будут. И не Совет.

Магнус скребет щеку, оставляя красные яркие следы.

— Взять хотя бы Урфина. Ты никогда не умел его остановить, принимая все, что он делал, как должное.

— Надо было по зубам?

А ведь так и получилось в конечном итоге.

— Надо было научиться его сдерживать. Любым способом. Ты почти позволил ему превратиться в чудовище. Он хороший мальчик. И возможно, сам бы справился. А возможно, рано или поздно уверился бы в собственной безнаказанности.

Все верно.

И мерзко до тошноты, до знакомой дерущей боли в горле, которая остается от сорванных связок. До дрожи в коленях и слабости.

…Кайя? Что ты делаешь? Не надо. Пожалуйста.

…я должен.

Это тоже болезнь, от которой пора бы избавиться. Дойти до дна и вернуться назад.

— Ты дал ему свободу. Титул. Деньги. Власть. Ты закрывал глаза на шалости, не замечая, что раз за разом он позволяет себе чуть больше. И чем все закончилось?

Чумой на острове Фарнер.

И если бы Кайя не вынудили соблюдать закон, то…

— Ты знал про блок?

— Нет. Я ушел почти сразу после Фризии.

Верно. Сходится. Тогда кто посоветовал его создать? Кормак? Или отец сам додумался? Естественное развитие безумной идеи. Закон защитит Кайя. И закон защитит от Кайя. Великолепно в теории.

— При мне Арвин просто пытался выбить тебя из равновесия. Разозлить.

Выбивал, это точно.

Дурь. Слабость. Что там еще в списке было? Действительно, без ненависти. Деловито. С точным расчетом, от которого до сих пор вкус крови во рту стоит. Как портовую собаку, которую для травли готовят, избивая до тех пор, пока собака не утратит остатки разума.

Зато и страха в ней не останется.

Ничего, кроме ярости и желания рвать. Разве от этого хоть кому-то стало бы легче?

Лучше бы отец и вправду ненавидел. Было бы честнее.

— Почему он не позволил ей родить ребенка? Почему все вообще получилось так… как получилось.

Кто виноват? Кайя подозревал, что все и никто конкретно, как оно обычно бывает. И все-таки жаль, что у него не было брата, такого, который оправдал бы надежды отца. Глядишь, Кайя оставили бы в покое.

— Да сядь ты, наконец! — не выдержал дядя. — Я могу сказать лишь то, что знаю и думаю. Насколько оно правде соответствует — другой вопрос. Ты знаешь, что у нас с твоим отцом большая разница, что нормально. Твоя бабушка, моя мама, была уже немолода и… Она так и не оправилась после родов, жила, но это была жизнь на грани. Высокая цена за ребенка. И от Арвина с почти рождения стали требовать быть лучшим. Всегда и во всем. У него получалось. Я понимаю, что вряд ли ты поверишь, но у него были и ум, и характер, и воля.

Которых Кайя ко всеобщему огорчению не унаследовал.

— …и болезненное честолюбие. Он каждую минуту доказывал, что достоин места и положения. Дед им гордился. Это я мог себе позволить быть паршивой овцой и тратить время по пустякам. А на нем с рождения висело ярмо долга. Возможно, проживи папа чуть дольше, все бы сладилось иначе. Но он не стал рисковать, ушел сразу за мамой. Арвину же досталась страна.

Наверное, из всего этого получилась бы интересная сказка, о том, как все жили долго и счастливо. В сказках ведь только так.

— Он многое хотел изменить, — Магнус закрыл глаза. Вспоминает? Кайя хотел бы заглянуть в эти воспоминания, увидеть отца другим. Зачем? Он не знал. — Аннет было четырнадцать, когда они встретились. Ее подарили. В то время как раз пошла мода на подобные… подарки. Девушки. Юноши. Из питомника. Здоровые. Красивые. Правильно воспитанные. Никто не знает, где и когда встретит пару. Какой она будет.

Единственно возможной. Это же просто. Как не понять?

— Арвин надеялся на кого-то равного себе. Достойного.

А получил рабыню с правильным воспитанием. Злая шутка? Или все-таки Ллойд прав в том, что сам смысл пары — в дополнении и переменах. Чего же тогда не хватало отцу?

— Арвин оказался просто не готов принять ее. И поступил, как ему казалось, разумно. Он оставил Аннет при себе, но…

— …женился на моей матери.

Добровольно. Без Хаота, договора и угрозы.

— Именно. Неглупая женщина знатного рода с хорошими связями, устойчивым положением в обществе. Подходящая фигура на роль первой леди.

И роль эту мать играла до последней минуты с профессиональным почти артистизмом, не позволяя себе ни на волос отступить от сценария.

— Аннет не возражала. Да и как мог возразить ребенок, который точно знал, где его место? Она радовалась уже тому, что может быть рядом с Арвином. Пожалуй, несмотря ни на что, это было хорошее время для всех.

Но ничто хорошее не длится вечность, это Кайя хорошо усвоил.

— Однажды твоя мать объявила о том, что ждет ребенка. Признаться, новость была… неожиданной. Не обижайся, но я искренне полагал, что их брак — исключительно формальность. И решил, что это — очередной рациональный план, который позволит узаконить ребенка Аннет. Так иногда поступали… дама объявляет себя беременной. Удаляется куда-нибудь в сельскую тишь, вкушать дары природы, а через некоторое время возвращается с ребенком. Но я недооценил Арвина. Не знаю, что им двигало: глупость, расчет или чувство долга. Все сразу? Спрашивал, но ответили, что меня это не касается. Главное, что роды проходили в присутствии твоего отца и шести членов Совета. Это исключало всякую возможность подмены ребенка.

Старый обычай. Знакомый.

— Тогда же было решено, что появление бастарда недопустимо.

И к леди Аннет приставили доктора, который следил за ее состоянием, ежедневно напоминая о том, что следует принять лекарство.

— Верно, — дядя разодрал-таки щеку до крови, словно мало ему было шрамов. — Арвину говорили, что он совершает ошибку. Пытались давить. Но к этому времени его уверенность в себе превратилась… скажем так, Арвин не мог допустить и мысли о том, что просчитался.

— Даже после Фризии?

Магнус не сразу ответил. Разжал скрюченные пальцы, посмотрел на них, вытер о подушку…

— После Фризии меня не стало. Но кое-что знаю от других людей. Арвин пошел на уступки. Протекторам. Системе. Аннет. Себе самому. Он, полагаю, воспользовался предлогом необходимости, чтобы получить то, чего сам хотел. Вот только беременность закончилась неудачно.

Кайя не помнил этого.

Или ему только кажется? Если хорошо покопаться в памяти, то…

…внезапная передышка. Отец словно забыл о самом существовании Кайя.

…а мать вдруг вспомнила. Он должен был сопровождать ее повсюду, а визитов и встреч стало неожиданно много. И все они были какие-то неправильные, словно за словами, которые произносились, скрывался особый тайный смысл.

…учителей перестало волновать, что Кайя не проявляет достаточного усердия.

— Она едва не стоила Аннет жизни. И нет, это не было попыткой убить, скорее… или она слишком долго пила травы. Или нервы сказались — девочка выросла и стала воспринимать мир и свое в нем положение иначе. Или Арвин уже начал меняться… выкидыш на позднем сроке.

…тишина, оглушающая, напряженная, которая вдруг воцарилась в Замке. Кайя слышал ее, скрытую за словами, случайно пойманными взглядами и шелестом юбок.

Черная ткань на зеркалах.

И мать, которая впервые пила и отнюдь не вино. Кайя никогда больше не видел ее такой, веселой, безумной почти и напуганной. Она не отпускала его до поздней ночи, ничего не говорила, просто пила, смотрела и улыбалась.

Теперь понятно: она праздновала победу.

— Арвин больше не желал рисковать. И все стало, как прежде.

Только немного иначе.

## Глава 35. Частности

> Нет двух одинаковых детей — особенно если один из них ваш.

> Первое правило родителя.

Кайя вернулся глубоко за полночь. Йен уже спал, подмяв под себя подушку, вцепившись в углы и изредка дергая освобожденной ногой, словно проверяя, вправду ли сняли гипсовые оковы. Дремал в кресле Урфин. Выражение лица его было такое мечтательное, что мне становилось слегка неудобно, словно еще немного, и я подсмотрю что-то очень личное.

Перебирая стеклянные шарики, которым отыскалось место в шкатулке, я уговаривала себя не волноваться. Получалось не очень.

Кайя отправился к Магнусу и это связано с тем письмом, которое пришло из Города. О чем они разговаривали? Ни о чем хорошем, если этот разговор настолько вывел Кайя из равновесия. Я знаю, что он вернется и все расскажет, но сам, когда справится с тем, что узнал, и поймет, что безопасен.

Время шло. И свечи оплывали. Прозрачные капли расплавленного воска собирались на блюдцах подставок, переполняли их, стекая по узорчатым стеблям подсвечников. И воск застывал беловатой пленкой, оставляя от узоров лишь тени.

Тенями же наполнялась комната.

А Йен опять избавился от одеяла. Идейная борьба. И шарик, выкатившийся из-под подушки — темно-синий с желтыми пятнами — потерянное сокровище, которого утром Йен непременно хватится. Я отправляю шарик к другим.

— Иза? — Урфин открывает глаза.

— Я. Вот, поймала, — демонстрирую добычу, и еще одного беглеца поднимаю с ковра. Чувствую, завтрашний день будет посвящен поиску шариков.

— Ложись спать.

Лягу. Только дождусь Кайя, который где-то совсем рядом.

— Лучше расскажи мне… обо всем. Не о том, что здесь, сама вижу, что ничего хорошего, но… ты ведь пишешь письма?

— Каждый день.

— И как там?

…дома, куда ему хочется вернуться. И я знаю, что скоро Кайя отпустит его. До первого дня осени. Это почти два месяца, ничтожно мало и безумно много.

— Тисса говорит, что Шанталь на меня похожа, — он нахмурился и потер переносицу. — Характером. Она же маленькая совсем, откуда там видно характер? Что упрямая. И ест много. Но это же нормально, что ребенок ест много. Нечего из нее заморыша делать… я ей так и написал. А Долэг подросла и стала совсем несносной. Моя девочка с ней не справляется. Чувствую, приеду — выпорю.

Вздохнул, понимая, что никого не выпорет.

— Она тоже мне написала. Жалуется. Тисса заставляет ее учиться. Ну там шитье. Варенья какие-то, я так и не понял, какие именно и чем они плохи. Я вот варенье люблю, особенно если малиновое. Еще там всякая женская ерунда: чем серебро чистить, чем — кожу. Или вот дерево. Как гостей принимать… а ей скучно. Ей бы за охотниками увязаться. Соколов она учить будет. Понимает их, видишь ли. А тут Тисса мешается. Представляешь, она Тиссу дурой обозвала. Точно выпорю.

Что ж, и в этом мире подростки подростками остаются. Наверное, хорошо, что у Долэг есть свобода и сама возможность капризничать.

— Я свою девочку никому не позволю обижать. Даже сестре. Еще вбила себе в голову, что непременно выйдет замуж за Гавина.

— Он рад?

— Кто ж его разберет. Он хороший парень. Толковый, только… я должен буду взять его с собой. Война меняет.

Оставить Гавина в Ласточкином гнезде не выйдет, это я понимаю. Он взрослый по местным меркам. И место его — рядом с Урфином.

— Деграс до сих пор злится, что я не потащил мальца в Город. Но это еще не позор, а вот если и сейчас откажусь, то… он вовек не отмоется.

— Ему не обязательно ввязываться в бой.

— Не обязательно, — согласился Урфин, подбирая еще один шарик. Сколько он их принес-то?

И мы оба знали: Гавин ввяжется, доказывая, что не трус.

— Он вытянулся. Уже выше тебя будет. Забавный такой. Тощий. Костлявый. И вечно хмурый… я постараюсь его уберечь. И от Долэг тоже, заездит мне парня.

Урфин рассказывал что-то еще, о Ласточкином гнезде, которое слишком большое, чтобы Тисса управлялась с ним сама, особенно теперь. Она же, упрямый бестолковый ребенок, слушать не желает о помощниках. Вернее, желает, но где найти таких помощников, которые бы действительно помогали…

…о дочери, которую ни разу не видел, но все же не сомневается, что узнает ее из тысяч других младенцев, потому что она не может не быть особенной.

…о Гавине с его урожденным упрямством, не позволяющим отступать, когда что-то не получается. Хотя получается у него почти все, но он по-прежнему не уверен в собственных силах. И сторонится собак, даже мелких. Прошлое так просто не отступит.

А еще боится, что кому-то покажется, что Гавин — трус.

И это тоже плохо, потому что легко манипулировать, Урфин пытается объяснить, но не находит нужных слов. Конечно, Гавин сам со временем сам поймет, но до этого момента будет уязвим. Мы оба старались не смотреть на часы, и я уже почти решилась позвать Кайя, когда он все-таки вернулся.

— Магнус будет рад, если ты завтра его навестишь, — сказал Кайя, разглядывая собственные сапоги. Хорошие, только грязные, в разводах, рыжей глине, комья которой останутся на ковре.

Но мне показалось, или Урфин при этих словах выдохнул с явным облегчением?

— В таком случае, обязательно, — он поднял очередной шарик и протянул мне. — Спокойной ночи.

И мы остались вдвоем, Йен, который сполз-таки с подушки, не в счет.

…ты не расскажешь, что случилось?

…не сейчас. Пожалуйста.

…спать?

…да.

Он действительно засыпает почти мгновенно, вот только сон длиться недолго. Кайя вырывается из черноты, закусив губу, чтобы не кричать, в поту, со сбившимся дыханием.

…ты здесь… есть… существуешь.

…я здесь, солнце.

Мне тоже страшно: не хочу снова его потерять. Не уступлю ни человеку, ни темноте, и значит, найду способ. Мы оба держимся друг за друга, маленькие взрослые люди.

— Пойдем к камину, — предлагаю шепотом, зная, что сегодня Кайя не уснет.

И он молча подымается.

Камин почти погас, и серое пятно золы расползлось по черным углям. Кайя наклоняется к самой решетке и что-то шепчет огню, подбрасывая дрова. Я же приношу вино, бокалы и вазу с белой черешней. Здесь она крупная, с маслянистым отливом и почти лишенная вкуса.

— Замерзнешь.

— С тобой — вряд ли, — я разливаю вино, в отличие от черешни терпкое, почти горькое. Кайя пробует из обоих бокалов. Мы просто сидим, смотрим на огонь, преломленный в гранях бокала.

…ложись, если хочешь.

Кайя медлит, но все же вытягивается на ковре, устраивает голову у меня на коленях. Волосы мокрые, на висках и шее — испарина. Сам хмурый, и все же сейчас ему легче, чем было.

Он сам заговаривает. Спокойно, на углях эмоций, рассказывает обо всем.

…у меня ощущение, что я лбом пытаюсь стену проломить. Стоит подняться, и тут же тычок в зубы и назад… ко всему я, наверное, неисправим. Я должен был его убить. Он лучше, чем кто-либо, понимал, что делает. Договор с Хаотом… всего-то уехать на пару недель. Он же не дурак, отдавал себе отчет, какого уровня игра начинается. И что я эту игру не потяну. Он нас…

…бросил.

Что еще мне ответить?

…он виноват и не собирается отрицать вину. Измена не знает смягчающих обстоятельств. С точки зрения закона, логики и разума, мне следует от него избавиться.

Но Кайя не способен убить дядю. А простить не в состоянии.

…я ведь понимаю, почему он это сделал. Более того…

Он ставит пустой бокал на пол и, вытянув руку, касается моего лица.

…я поступил бы точно также. У меня была надежда, а у него… день за днем, год за годом жить, зная, что однажды не справился, что остался один и навсегда…

Я наклоняюсь, разглядывая собственное отражение в рыжих глазах Кайя.

…и вот появляется призрачный шанс все изменить.

Лотерейный билет с гарантированным чудом, всего-то и надо — отвернуться. Не украсть. Не убить. Отойти в сторону и не мешать. Ведь, возможно, не произойдет ничего непоправимого.

…главное, что нельзя только его обвинять. Я тоже хорош. Слишком сильно на него надеялся. Привык, что Магнус всегда рядом. Поможет. Сделает то, чего самому мне делать не хочется.

…у него был выбор.

…и у меня. У всех, наверное. Сейчас мне снова надо решать. Я сказал, что не трону его пока… и наверное, вообще не трону. Он бы хотел.

Ну да, признать измену, раскаяться и с легким сердцем умереть, оставив Кайя разгребать последствия.

Его пальцы скользят по шее, расплетают и так распавшуюся косу.

…я не хочу его убивать. Иррационально. Алогично. Но я не хочу. Я дурак?

…тебе подтвердить или опровергнуть?

…я запретил ему выходить из комнаты. Объявил… недееспособным. Но дальше что?

…это ты мне скажи.

Кайя ведь думал, мучительно, весь день, и вечер, и ночь. Перебрал ведь не одну сотню вариантов, и знает тот, который будет если не идеален, то к идеалу близок.

Ему просто надо выплеснуть эмоции. И отодвинуть кошмар чуть дальше.

…пока он останется здесь. До зимы. Потом… место Хендриксона свободно.

Он говорит и о должности палача, и о Кривой башне. Не то дом, не то тюрьма.

…именно. Я хочу знать, где он находится и что делает. А еще, наверное, с моей стороны эгоистично поступать подобным образом. Смерть — более милосердное наказание для него. Не для меня. Меня, если разобраться, вообще не должно было быть.

Я провожу по колючим коротким ресницам, теплой щеке, кромке губ.

…ты есть.

…статистическая ошибка. Сегодня я пытался понять, как бы все сложилось, если бы я был…

…более похожим на отца?

…да.

Дотягиваюсь до графина и разливаю остатки вина. Еще и черешня, пусть безвкусная, зато выглядит красиво. И делиться ею приятно.

…я бы осадил Урфина до его чумы…

…или позволил бы сделать тенью.

…и Совет не посмел бы возражать против тебя.

…или, куда вероятнее, ты не стал бы затевать с Советом войну, поступил бы так же, как твой отец. Разве что ребенка позволил бы родить. И кем была бы Настя? Незаконнорожденной? С клеймом дубового листочка рядом с именем.

Черешня, вино, темное, как ночь, и безумные предположения.

… кстати, скорее всего я бы приняла роль любовницы. Куда мне деваться-то в чужом мире?

Возможно, я попыталась бы отказаться от высокой чести… или нет? Замуж ведь вышла за человека, которого в глаза не видела, так почему было не согласиться на роль вечной любовницы? Какая мне тогда была разница, руку на сердце положа?

Никакой.

Кайя не нравится то, что я говорю, настолько не нравится, что он садится. Разглядывает меня исподлобья, хмурится. Терпи, дорогой, если фантазировать на тему упущенных возможностей, то по всем фронтам.

…как знать, вдруг бы мне понравилось? А что, обязанностей никаких, одни права, конечно, если не забывать свое место. Но мне, думаю, напоминали бы регулярно.

…я бы…

…не вмешивался. Тебя бы вообще не было, такого, как ты есть. И меня, наверное. Насти. Йена. Урфина. Тиссы. Их девочки. Сержанта. Даже Магнуса, потому что новый ты вряд ли стал бы с ним возиться. Запер бы раньше исходя из логики и разума.

Протягиваю черешню, чтобы закусить мысль. Кайя жует. Вместе с косточкой.

…у другого тебя были бы другие проблемы и другие ошибки. Это твой идеальный отец, а не ты, уничтожил свою семью. Уродовал тебя. Посадил на поводок. А в довершение, он, а не ты, создал Кормака.

…сердишься?

И злость запиваю вином. Кайя отбирает бокал, ставит поближе к камину — огонь тотчас протягивает к стеклу рыжую лапу.

…сержусь. Я не хочу другого тебя. Меня нынешний вполне устраивает.

…а прежний?

…и прежний устраивал. И будущий, полагаю, тоже устроит.

Как ему объяснить, если я сама плохо понимаю, в чем тут дело.

…ты меняешься, но это все равно ты. Раньше. Сейчас. Потом. И даже та твоя часть, про которую ты говоришь, что она — животное, нужна. Без нее ты станешь слишком не собой.

Вот и черешня закончилась.

Огонь тоже прилег, но я вдруг отчетливо понимаю, чего именно хочу. Здесь и сейчас.

Я забираюсь на руки к Кайя, а он обнимает меня. И до рассвета осталось не так уж долго, но все еще есть время просто на то, чтобы побыть вместе.

…когда мы уезжаем?

Уже скоро. Давно должны были, но Кайя тянет время, потому что не уверен, что я выдержу дорогу.

…послезавтра.

Ему не нравится, ему нужны еще несколько дней, а лучше — недель, но мир снова не желает подстраиваться под обстоятельства.

Что с ним, этим миром, поделаешь?

…спи, сердце мое.

Я не хочу засыпать и отчаянно борюсь с истомой. Все-таки вино было крепким… а Кайя — родным, горячим и умиротворяюще правильным… его сердце стучит метрономом.

Лучшая колыбельная.


…кто ходит в гости по утрам…

…совсем по утрам, когда Нашей все-таки Светлости хочется одного — спрятаться под одеялом. И да, я знаю, что Йен давным-давно проснулся и сейчас занят ревизией стеклянных шариков. Кайя, скорее всего, вообще не спал и все равно умудряется выглядеть до отвращения бодрым.

И булочек принес.

С корицей. Молочка. Меда… садист рыжий.

Устроились с Йеном на ковре у самой кровати, разложили цветастый платок, тарелки расставили…

— Будешь? — вкрадчиво поинтересовался Кайя, просовывая под одеяло кусок булки.

Не кусок — кусочек. Крошечку даже с одной изюминкой и коричной посыпкой.

— Буду.

— Тогда присоединяйся. Еще земляника есть. Свежая. И сметана к ней. Или ты без сметаны предпочитаешь? С сахаром?

Землянику под одеялом нахожу по запаху, как и булку. Хочется соврать, что ягода зеленая и кислая, но ведь сладкая же… и землянику обожаю.

…я бы не стал тебя будить, но скоро гости…

…ненавижу гостей поутру.

Но укрытие придется оставить. Долг и все такое… только для начала — завтрак. Голодный человек категорически не способен проявлять дружелюбие по отношению к ближнему своему.

Йен развлекается тем, что засовывает пальцы в горшочек с медом и вытаскивает, изгибается и языком ловит длинную нить, что тянется от пальцев к горшку.

Мед уже на рукавах, щеках, волосах, даже босых пятках подозрительно черного цвета. А на мизинце божья коровка сидит.

…гуляли?

…я подумал, что тебе надо хоть немного поспать. И мы недалеко.

В этом я ни минуты не сомневаюсь.

…как ты?

…уже успокоился. В последнее время я слишком часто и много жалуюсь.

…как по мне, так лучше, чем когда ты молчишь и прячешься.

Кайя отбирает у ребенка остатки меда, несколько секунд рассматривает горшок, а потом повторяет подвиг Йена.

…знаешь, пальцами и вправду вкусней.

Догадываюсь. Как и о том, что меда мне не достанется. Горшок маленький, Кайя крупный.

Зато земляника моя.

Ну с Йеном поделюсь… он просто засовывает руку в миску и вытягивает, а потом собирает прилипшие к ладони ягоды губами. Надо сказать, способ интересный и довольно-таки эффективный.

…даже не смотри.

Кайя фыркает.

…с твоей лапой после этого фокуса мне земляники не останется.

Странное утро. Проблемы остались.

Магнус. Хаот. Война. Пушки, из бронзы ли, из гипса… все это никуда не денется, в отличие от завтрака с булочками и свежей земляникой. Слишком мало в нашей жизни таких вот спокойных минут, чтобы портить их мыслями о плохом.

…знаешь…

Кайя облизывал пальцы, запивая мед молоком.

…вкус действительно другой. Вообще сейчас вкусы другие. Ярче, что ли? И не только вкусы. Я вчера сидел. Думал обо всем. А оно вдруг неважно стало. То есть важно, но не настолько, чтобы только в это упираться. И рассвет еще. Я сотни рассветов видел, не специально, конечно, просто приходилось. Ничего особенного. Ну да, небо там цвет меняет, облака, солнце. Красиво, но… сегодня как-то рисовать захотелось. И еще тебя.

Сонную медведицу, спрятавшуюся в пуховой берлоге из одеяла?

…его вот тоже. Он полкровати, между прочим, занял. А это — моя территория.

…ревнуешь?

…наверное. Я не пил, а такое ощущение, что пьяный. И просто хорошо. Беспричинно. Знаю, что ненадолго, но…

Он делится странным изломанным счастьем, действительно слегка хмельным. В нем есть место золоту облаков с пузырьками шампанского, и белесым звездам, что тают, растворяясь в небесных хлябях. Скоротечному дождю, вершинам горным, отмытым до зеркального блеска. Ветру, что стучит в окно и, пробравшись за границу рамы, играет с пеплом. Пеплу. Ковру. Прохладе.

Темноте коридоров Кверро и влажной черной земли, по которой и вправду удобно ходить босиком. Покрывалу дерна и сухим стеблям, что щекочут пальцы. Кайя забыл, что боится щекотки.

Скворцам крикливым. И колючим кустам шиповника.

Всему и сразу.

Этого счастья не хватит на всех, да и не предназначено для всех, оно — внутрисемейного пользования.

А гостя все же приходится встречать. Барон Гайяр-младший появляется в сопровождении двух телохранителей, двух воспитателей и уже знакомой мне няньки, сменившей ради торжественного случая черное платье на платье темно-синее, с высоким, на редкость неудобным с виду воротником.

Брайан Гайяр был похож на отца, темноволосый, темноглазый и коренастый, одетый с вызывающей роскошью. Даже не одетый — завернутый во многие слои тканей, дорогих, тяжелых и наверняка жестких.

Не знаю, что меня больше впечатлило: высокие сапоги с крохотными серебряными шпорами, перевязь с мечом или роскошная соболья шуба, волочившаяся по полу. А может золотая цепь, толщиной в два моих пальца, украшенная самоцветами? Или высокая парчовая шапка с гербом?

Брайану было жарко, он потел, пыхтел и глядел исподлобья.

— Я… — он выпятил нижнюю губу, всем своим видом демонстрируя, что скажет именно то, чего от него ждут, но исключительно из милосердия к окружающим. — Я рад служить вас… вашей… свет… Не буду!

Брайан топнул ногой.

— Не хочу!

— Простите, — дама присела рядом, поправляя шапку, которая к восторгу Йена съезжала на ухо, грозясь упасть. Сдается, что этот головной убор скоро сменит хозяина. — Брайан не привык служить кому бы то ни было. Он еще не вполне понимает, сколь высокой чести удостоился.

Я киваю, изо всех сил пытаясь удержать серьезное выражение лица, соответствующее торжественности обстановки.

Дама что-то проникновенно шепчет Брайану, но тот не настроен слушать. А Йен не спускает жадного взгляда с несчастной шапки. Та влечет переливами алого и пурпура, желтым пятном герба, черным медведем… восторг, если подумать. И Йен, не способный устоять перед подобным искушением, делает шаг. Останавливается, оглядывается на меня…

…Иза, надеюсь, ты не будешь переживать из-за разбитого носа? Или двух?

…пока не знаю. Буду, наверное, но не сильно. А вот сопровождение…

…уйдут. Я не намерен терпеть всех этих людей здесь.

— …и в знак будущей нерушимой дружбы Брайан желает преподнести Вашей Светлости подарок.

По знаку дамы в комнату вносят резной сундук с блестящими петлями. А из сундука появляется корабль, который торжественно водружают на подставку.

Брайан пунцовеет. Йен замирает перед этаким чудом.

А корабль и вправду великолепен.

…это бриг. Точная копия, я полагаю. Красный дуб, бронза и паутинный шелк… я когда-то мечтал о подобной модели. Там все, как в настоящем! Движется, вращается и вообще… паруса можно поднять. Или опустить. Переставить. И руль видишь? Нет, не колесо, а руль, который сзади! Управляется! Он и плавать способен!

…тебе не купили?

…мне некогда было играть.

Кажется, за чудесный бриг воевать будут трое. Или четверо — я вспомнила о существовании Урфина, которому тоже вряд ли довелось в кораблики поиграть.

Меж тем свита сочла нужным откланяться.

А Йен протянул руку к кораблю, позолоченной носовой фигуре.

— Он мой!

Брайан вцепился в корму брига.

И шапка все-таки не удержалась на голове. Оказывается, Йен мог двигаться очень быстро. И добычу прижал к груди, вид при этом имел совершенно счастливый.

— Отдай!

Йен отступил. И Брайан предстал перед выбором — выпустить бриг или же остаться без шапки.

— Моя! Тоже моя! И все мое! Тут все мое, слышишь?

Кроме шапки, Йен, сунув ее в зубы, нырнул под кровать.

— Замок тоже мой! И все, что в замке! Так папа говорит!

Йен заворчал.

…не вмешивайся. Пусть сами разберутся.

Шуба мешала Брайану двигаться, и он избавился от шубы, вот только для него кровать была чересчур низкой.

— Ты трус! Я… я вызываю тебя на дуэль!

А вот колюще-режущие предметы в свободном доступе мне категорически не нравятся.

…меч тупой. Это признак статуса. Забрать — значит, нанести оскорбление.

Вызов Йен демонстративно проигнорировал и, высунув из-под кровати руку, вцепился в шпору и дернул. Но шпора держалась крепко.

— Я тебя победю! И… и женюсь!

…Кайя, твоему сыну угрожают женитьбой.

…ему угрожают, он пусть и отбивается.

Все-таки сегодня был редкий день, когда хотелось улыбаться. И Кайя, присевший перед кораблем, не осмеливающийся к нему прикоснуться, поскольку теперь он был большим, а корабль — маленьким, был частью его.

— Я женюсь на твоей сестре! — Брайан отбрыкивался, не позволяя Йену добраться до шпор. — И все будет моим!

— Нет.

Йен убрал руки.

— Да! Так папа говорит!

Йен бросился на врага молча, опрокинул на спину и вцепился в горло. Попытался, поскольку Брайан радостно завопил и перевернулся, подминая Йена под себя. А тот ухватил врага за волосы, к счастью, слишком короткие, чтобы можно было выдрать клок.

Хрустнул чей-то нос… и тут же — второй.

И кровь стала поводом для вмешательства миротворческих сил в лице Кайя. Йен повис в правой руке, Брайан — в левой. Они еще дергались, пытаясь пнуть врага, пусть бы и находившегося чересчур далеко.

— А я… я все равно… — одежда Брайана изрядно пострадала. Он шмыгал носом, из которого лилась кровь, но плакать определенно не собирался. — Я все равно женюсь!

— Нет!

— Тихо, — Кайя легонько встряхнул обоих. — Никто ни на ком не женится, пока я не разрешу. Ясно?

Затихли оба, но смотрят с недоверием. Сказанное в равной степени не устраивает ни Их Светлость, ни Их Сиятельство. Йена нервирует возможность, что Кайя все-таки возьмет и разрешит, а Брайан испытывает сомнения обратные: вдруг да все-таки не разрешит.

…я не понимаю! Какое им-то дело?

…Брайан повторяет то, что ему внушали. А Йен… территория — это не только место. Это вещи и люди. Особенно люди.

Лучше бы они из-за шапки подрались…

Но день сегодня все-таки был хороший… мы лечили носы. Избавлялись от ненужной одежды, выясняли, почему владение всем вокруг не дает права швырять тарелку с кашей в стену. Искали несчастную шапку под кроватью… делили ее… снова лечили носы… разбирались, у кого больше стеклянных шариков… ловили недостающие… запускали в пруду корабль.

Урфин объявил себя капитаном, за что и был сброшен в воду. Спустя минуту после ловкой подсечки в пруд отправился и Кайя, едва не прихватив с собой несчастный бриг.

Он выбрался, отплевываясь, отфыркиваясь, в грязи и тине, но совершенно счастливый.

— Безумие, — Урфин растянулся на траве, раскинув руки, позволяя вечернему солнцу высушить одежду. Солнце не справится, но это не имеет значение. — Какое безумие воевать, когда так хорошо…

— Умгу, — сказал Кайя, присаживаясь рядом.

Завтра нам суждено расстаться. И я знала, что буду скучать по Урфину, волноваться за него, детей… переживать разлуку с Йеном, убеждая себя, что она — временная. Бояться будущего…

Но завтра.

Сегодня еще продолжалось. И Кайя, сняв с уха длинную плеть водоросли, сказал:

— Я этот корабль раньше твоего увидел!

— И что?

— И ничего. Вообще у тебя настоящие есть.

— Настоящие — не то. А корабль — детский…

Дети стояли на берегу, недоверчиво косясь друг на друга, а бриг гордо покачивался на середине пруда.

— И кто полезет? — задал Урфин вопрос, волновавший обоих. Они переглянулись и, не сговариваясь, ринулись наперегонки к несчастному судну…

Закат этим вечером был поздний, нарядный, в пурпуре и багрянце.